Лорри Мур

Запертая лестница

ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ ВИКТОРИИ УИЛСОН И МЕЛАНИ ДЖЕКСОН

Жить? Слуги за нас всё сделают.

ВИЛЬЕ ДЕ ЛИЛЬ-АДАН «АКСЕЛЬ»

Судзуки!

МАДАМ БАТТЕРФЛЯЙ

Со всех зрительских мест открывается одинаковый вид на Вселенную.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПЛАНЕТАРИЮ ХЕЙДЕНА

I

Морозы в ту осень ударили поздно и застали врасплох певчих птиц. Когда наконец пришли настоящие снега и ветра, слишком многие пташки уже обманулись и решили остаться на зиму. Вместо того, чтобы лететь на юг, — вместо того, чтобы уже давно улететь на юг, — они сбивались в кучки у человеческих жилищ, распушив перья, пытаясь удержать хоть капельку тепла. Я искала работу. Я училась в университете, и мне нужно было устроиться бебиситтером. Так что я ходила на собеседования, от одних потенциальных работодателей к другим, по красивым, но скованным зимой районам города и видела жутковатые картины — мириады птичек клюют мерзлую землю, и сами они тусклого земляного цвета и явно испуганы. Хотя любая птица даже в лучших обстоятельствах пуглива. Наконец, когда я уже много времени провела в поисках работы, птицы неожиданно исчезли. Я не хотела думать о том, что с ними случилось. Точнее, это просто выражение такое, маска, фальшивый фасад деликатности. На самом деле я думала о них все время. Воображала, как они валяются дохлые, пугающими кучами, где-нибудь в полях за городом или падают с небес по две-три штуки миля за милей вдоль границы нашего штата с Иллинойсом.

Был декабрь, и я искала работу, чтобы начать с января, с нового семестра. Я сдала все экзамены и звонила по объявлениям с доски вакансий для студентов. Вакансий по «уходу за детьми». Я любила детей. Честное слово! Ну, во всяком случае, ничего против них не имела. Среди них попадались интересные. Меня восхищали их упорство и открытость. И еще я умела обращаться с детьми — в смысле, строить смешные рожи младенцам, а детей постарше учить карточным фокусам и разговаривать с ними театрально-саркастическим тоном, завораживая и обезоруживая. Но я не особенно умела приглядывать за детьми подолгу: мне становилось скучно. Возможно, это у меня от матери. Стоило мне поиграть с детьми подольше, и у меня начиналось мозговое голодание. Я жаждала впиться глазами в какую-нибудь из книжек, лежащих у меня в рюкзаке. Я все время надеялась, что ребенок ляжет спать пораньше и проснется попозже.

Я выросла на небольшой ферме на старой Перривилльской дороге, окончила школу в городке Делла-кросс и оттуда приехала в Трою, «Афины Среднего Запада», словно из пещеры вылезла. Как дитя-жрец колумбийского племени, мы это проходили по культурной антропологии — мальчик, из которого растили мистика: он все свое детство проводил во тьме и о внешнем мире знал лишь с чужих слов. Попав наконец на свет, он непрерывно трепетал от непреходящей растерянности и благоговения: ведь никакие слова не передают поразительности подлинного. Так вышло и со мной. Я была совершенно не готова. Не помогли ни копилка с надписью «На университет», стоявшая в гостиной, ни облигации, подаренные бабушкой и дедушкой, ни подержанная многотомная Всемирная энциклопедия с прекрасными разноцветными графиками производства зерна в разных странах и фотографиями родных мест президентов. Ферма моих родителей — плоский зеленый мир без свиней, без лошадей, скучный, с жужжащими мухами, с тишиной, которую ежедневно вспарывали вонь и грохот сельскохозяйственных машин, — исчезла, и я оказалась среди огней большого города, среди городской жизни, книг, фильмов и остроумных друзей. Меня выпустили из пещеры, то есть с Перривилльской дороги. Мой воспаленный мозг впитывал Чосера, Сильвию Плат, Симону де Бовуар. Дважды в неделю молодой преподаватель по имени Тэд в джинсах и галстуке стоял перед целой аудиторией ошарашенных фермерских детей вроде меня и увлекательно рассказывал о манере Генри Джеймса мастурбировать запятой. Меня это сразило наповал. Я в жизни не видела, чтобы галстук носили с джинсами.

Конечно, в пещере у древнего племени вырастал мистик; в моей пещере выросла всего лишь я.

В коридорах студенты спорили о Бахе, Беке, балканизации и бактериологической войне. Приезжие из других штатов задавали мне вопросы типа: «Ты ведь деревенская. Скажи, это правда, что, если съесть печенку медведя, умрешь?» Или: «А это верно, что свиньи не едят бананов?» Я знала лишь, что козы на самом деле не едят консервных банок: им просто нравится лизать клей, которым приклеена этикетка. Но об этом меня никто не спрашивал.

Нам, студентам того семестра, сентябрьские события — выражение «девять одиннадцать» еще не стало расхожим — казались и очень близкими, и бесконечно далекими. Студенты-политологи проводили демонстрации во внутренних дворах университетских корпусов и в торговых центрах — маршировали и скандировали: «Сеешь ветер — пожнешь бурю! Сеешь ветер — пожнешь бурю!» Когда я вообще могла обо всем этом думать, то словно бы смотрела издалека, вытягивая шею, через стекло, как (нам рассказывали на истории искусств) смотрят посетители Лувра на «Мону Лизу». Джоконда! В самом имени что-то змеиное. Хитрая улыбочка плотно сжатых губ, далеких, запертых под стеклом, но детально разобранных в кинофильмах со зловещими прогнозами на будущее. Она была как сентябрь — подобна кошачьей пасти, полной канареек. Мерф, моя соседка по квартире (блондинка с торчащим из ряда зубом, уроженка Дюбука, который называла Дюбаком, она пользовалась черным мылом и черной зубной нитью и не стеснялась высказывать впечатляюще резкие мнения, и однажды шокировала преподавателей литературы, заявив, что ее любимый герой — Дик Хикок из «Хладнокровного убийства»), познакомилась со своим бойфрендом десятого сентября и, проснувшись наутро, позвонила мне от него, полная счастья и ужаса, под орущий телевизор. «Да, знаю, знаю, — я слышала, как она пожимает плечами на том конце провода, — за мою любовь заплачено ужасной ценой, но иначе нельзя было».

Я в шутку повысила голос: «Ты чокнутая шлюха! Люди погибли! А ты только и думаешь что о своем удовольствии!» И у нас началось что-то вроде истерики — мы испуганно, виновато, безнадежно хохотали. Насколько мне известно, женщины после тридцати так никогда не смеются.

«Ну ладно, — вздохнула я наконец, осознав, что теперь, вероятно, буду видеть Мерф гораздо реже. — Надеюсь, вы позволяете себе только шуры, но не муры».

«Не-а, — ответила она. — Муры эти — одно расстройство, только удовольствие от шур портить».

Мне будет ее не хватать.

Кинотеатры закрылись на два дня, и даже наша преподавательница йоги вывесила флаг США и всю неделю сидела перед ним в позе лотоса, с закрытыми глазами, приговаривая: «А теперь давайте глубоко подышим в честь нашей великой страны». (Я лихорадочно озиралась, никак не попадая в ритм дыхания.) Но все равно наши разговоры по большей части сползали — постыдно, непобедимо — на прежние темы: кто на подпевках у Ареты Франклин или в каком из городских ресторанов с хозяевами-корейцами подают лучшую китайскую еду. До приезда в Трою я не пробовала китайской еды. Но теперь в двух кварталах от меня, рядом с сапожной мастерской, располагался ресторан под названием «Кафе Пекин», и я при любом удобном случае ходила туда поесть «Восторг Будды». У кассы лежали коробочки поломанного печенья с предсказаниями — их продавали со скидкой. «Только печенье сломано, судьба — нет», гласила надпись. Я дала обет однажды купить коробочку, чтобы узнать, какие жизненные наставления — туманные, мистические или прагматичные — можно приобрести оптом. А пока что коллекционировала предсказания поштучно, из печенек, которые приносили мне по одной вместе со счетом, — быстро, деловито, когда я еще даже не доела. Может быть, я ела слишком медленно. Я выросла на жареной рыбе с картофелем фри по пятницам и на зеленой стручковой фасоли с маслом. Мать рассказывала, что маргарин многие годы считался иностранной едой и в нашем штате его не продавали — только в соседнем, в Иллинойсе. Там, прямо по ту сторону границы, сразу за билбордом с приветствием от губернатора штата Иллинойс, стояли вдоль шоссе кое-как сколоченные ларьки с вывесками «Паркуйтесь тут, чтобы купить „Паркей“». Фермеры ворчали, что в этих ларьках покупают только евреи. А теперь странные китайские овощи — загадочные в буром соусе, похожие на ядовитые грибы, — притягивали меня, как приключение или странный ритуал, или публичная выходка, и их следовало смаковать. У нас в Деллакроссе вне дома можно было поесть двумя способами: «запросто» или «сидя». «Запросто» означало, что купленное в ресторане ели стоя или брали навынос. Заведения, в которых ели «сидя», считались дорогими. В «семейном ресторане Wie Haus[1]», куда мы ходили поесть «сидя», диванчики были обиты красным дерматином, а стены отделаны в соответствии с местными представлениями о gemütlichkeit[2] — темные деревянные панели и картины в рамах, вопиющий китч, большеглазые пастушки и шуты. На меню для завтрака было написано «Guten Morgen»[3]. Соусы именовались «подливой». В меню ужина фигурировали мясной рулет с сырными зернами и стейк, зажаренный «по вашему слову». По пятницам подавали жареную или вареную рыбу — налима или бельдюгу, называемых также «законниками» (так как, по местному присловью, у них сердца располагаются в задницах). Рыбу ловили в местном озере, и все урны на местах для пикников были увешаны объявлениями: «рыбьи потроха не бросать». По воскресеньям ресторан предлагал посетителям не только салат из маршмеллоу с коктейльными вишнями и «Бабушкино Джелл-О», но и «Вырезку говяжью с аи jus[4]», поскольку во французском языке — впрочем, и в английском, и даже в пищевых красителях — сотрудники ресторана разбирались не ахти. «А-ля карт» означало выбор между супом и салатом; «ужин» — и суп, и салат. Соус из сыра рокфор называли «соус рокфорд». Вина, сервируемые в розлив, — белые, розовые и красные — все обладали обязательным букетом: розы, мыло и графит, отзвук сена, оттенки захолустья. Меню, впрочем, об этом умалчивало, ограничиваясь констатацией цвета. Подавались также светлый эль и темный лагер. На десерт обычно предлагали пирог «Gluckschmerz»[5], пышностью и весом напоминающий небольшой сугроб. После любой трапезы клонило в сон.

Однако теперь, вдали от дома, предоставленная сама себе, соблазненная и просоленная бурым соусом, я чувствовала, что худею и живу. Владельцы ресторана, азиаты, позволяли мне читать за едой и сидеть сколь угодно долго. «Не толопись! Влемя есть!» — любезно говорили они, опрыскивая соседние столы моющим средством. Я ела манго и папайю и выковыривала жесткие волокна из зубов зубочисткой со вкусом корицы. Я получала одно элегантно сложенное печенье — короткий бумажный нерв, запеченный в ухе. Мне приносили чай — в чашке без ручки, выдохшийся, он стоял в ведре в холодильной комнате ресторана, откуда его по мере надобности переливали в чашки и разогревали.

Я вытаскивала бумажку из тисков печенья и сохраняла, чтобы использовать как закладку. Изо всех моих книг торчали хвостиками предсказания. «Ты — хрустящая лапша в салате жизни. Твоя судьба — в твоих собственных руках». Мерф всегда добавляла к этим предсказаниям слова «в постели», и я теперь читала их так же. «Твоя судьба — в твоих собственных руках. В постели». Что ж, это правда. «Не полагайся на кредит, он соблазнит и обманет. В постели». Или не очень хорошо переведенное «Твоя фортуна расцветет, как цветок».

Или хитрое, коварное: «Вас ждут освежающие перемены».

Иногда я в качестве более остроумной шутки добавляла «только не в постели».

«Вы скоро заработаете много денег». Или: «Умной женщине мужем служит богатство».

Только не в постели.

Итак, мне нужна была работа. Я неоднократно сдавала плазму крови за деньги, но в последний раз меня отвергли, сказав, что плазма у меня мутная, поскольку накануне я ела сыр. Мутная плазма! В рок-группу с таким названием я бы пошла бас-гитаристом. Воздержаться от сыра было очень трудно. Даже взбитый плавленый сырок, который мы именовали замазкой (потому что им можно было конопатить щели в окнах и кафеле), манил, обещая утешение. Я ежедневно просматривала объявления о поиске работников. Няни были нужны. Я сдавала курсовые и отвечала на объявления.

Одна за другой беременные женщины сорока с хвостиком лет вешали на крючок мое пальто, усаживали меня в гостиной, выходили вперевалку на кухню, заваривали для меня чай, возвращались вперевалку, держась за поясницу и расплескивая чай на блюдце, и задавали вопросы. «Что вы станете делать, если наш ребеночек начнет плакать и никак не захочет успокоиться?» «Вы сможете работать по вечерам?» «Какие вы знаете полезные в образовательном плане занятия для малышей?» Я понятия не имела. Я никогда не видела столько беременных женщин за такой короткий срок. Их было в общей сложности пять. Их вид тревожил меня. Они совершенно не светились изнутри. Они были красны от повышенного давления и испуганны. «Я положу его в колясочку и пойду с ним на улицу», — отвечала я. Я знала, что моя мать никогда никого так не допрашивала. «Куколка, — сказала она мне однажды, — я готова была тебя где угодно оставить на время, лишь бы там в плане пожарной безопасности все было более-менее нормально».

«Более-менее?» — уточнила я. Мать никогда не звала меня по имени — Тесси. Она звала меня куколкой, Долли, Долли-ла или Тесса-ла.

«Я не собиралась трястись и кудахтать над тобой». Мать — единственная знакомая мне еврейская женщина, которая так относится к воспитанию детей. Впрочем, она — еврейская женщина замужем за фермером-лютеранином по имени Бо. Возможно, именно поэтому она держалась так же спокойно и отстраненно, как матери моих одноклассников. Где-то в детстве я догадалась, что мать еще и практически слепая. Иначе никак нельзя было объяснить очки с толстенными стеклами, которые она к тому же постоянно теряла. Или калейдоскоп лопнувших кровяных сосудиков, алыми петуниями расцветавших на белках глаз, стоило ей с усилием вглядеться во что-нибудь или неосторожно провести по глазам рукой. Этим объяснялась ее странная манера никогда не смотреть на меня в разговоре — она всегда глядела вниз, на пол или на кафельную плитку, словно нерешительно обдумывая, как бы ее лучше продезинфицировать, пока я изливала в словах едва управляемую ярость, надеясь, что они — если не сразу, так хоть позже — вонзятся в мозг матери, как ножи.

— Вы будете в городе во время рождественских каникул? — спрашивали беременные.

Я отхлебывала чай:

— Нет, я уеду домой. Но вернусь в январе.

— Когда именно в январе?

Я предоставляла им рекомендации от своих бывших нанимателей и описание своего опыта. Опыта было не так много — я присматривала только за ребенком Пицких и за ребенком Шульцев, еще дома. Но у меня был дополнительный козырь: когда мы в школе делали проект по размножению человека, я целую неделю таскала с собой мешок муки формой и весом точно как младенец. Я пеленала его и кутала и укладывала спать в безопасные места, на мягкие поверхности, но однажды, когда никто не видел, запихала в рюкзак вместе с кучей острых карандашей, и мешок прорвался. Мои учебники до конца четверти были белесы от муки, и весь класс надо мной подшучивал. Об этом, впрочем, я в резюме писать не стала.

Но написала обо всем остальном. Чтобы подсластить лилию, как выражался иногда мой отец, я надела «карьерный», как гласила этикетка, пиджак. Может быть, нанимательницам понравится мой профессиональный вид. Они и сами были квалифицированными специалистами. Две юристки, одна журналистка, одна врач и одна учительница старших классов. А где же их мужья? «Ну, он работает», — туманно отвечали они все. Все, кроме журналистки, которая ответила: «Хороший вопрос!»

Последний дом был в стиле архитектуры прерий, отделан серой штукатуркой, трубу оплел сухой плющ. Я проходила здесь несколько дней назад — дом стоял на углу, и вокруг было множество птиц. Теперь осталась лишь ровная белизна. Ее пересекал низкий заборчик из штакетника. Я толкнула калитку, и она подалась углом: одна петля разболталась, в ней не хватало гвоздя. Калитку пришлось приподнять, чтобы закрыть за собой на щеколду. Этот привычный, всю жизнь выполняемый маневр доставил мне определенное удовольствие — я аккуратная, я все поправила, я волшебница! — хотя на самом деле должен был предостеречь: о плохо замаскированном распаде, о том, что здесь не чинят как следует, а подлатывают, и важные вещи ускользают от внимания хозяев. Скоро всю калитку придется перевязывать эластичным шнуром — так однажды мой отец на скорую руку починил дверь сарая.

Две ступеньки из грифельного сланца вели в странном разнобое камня вниз, на мощенную плиткой дорожку: ее, как и траву, покрывал легкий снежок. Мои следы были первыми за весь день. Может быть, хозяева редко ходят через парадную дверь. С крыльца до сих пор не убрали горшки с иссохшими хризантемами.

Хрупкие головки цветов обледенели. Тут же стояли прислоненные к стене лопата и грабли, а в угол были запиханы две телефонные книги, все еще обтянутые полиэтиленом.

Дверь открыла хозяйка дома. Она была бледная и компактная — никаких отеков и припухлостей. Кожа, белая, как полотно, обтягивала скулы. Впадины щек напудрены темным, словно пыльцой тигровой лилии. Коротко стриженные волосы крашены в модный ярко-каштановый — цвет крыла божьей коровки. Серьги-гвоздики густо-оранжевые, леггинсы цвета красного дерева, свитер цвета ржавчины, губы бордовые на грани коричневого. Все вместе выглядело как тщательно контролируемый эксперимент по окислению металлов.

— Входите, — сказала она, и я вошла, сначала безмолвно, потом, как всегда, виновато, словно опоздавшая. Хотя на самом деле я пришла вовремя. В этом возрасте я никогда не опаздывала. Лишь год спустя я вдруг словно утратила понятие о времени, и друзьям неизменно приходилось сидеть и ждать меня по полчаса то там, то здесь. Время летело мимо, как струйка запаха — незаметно или нелепо, смешно (когда я могла смеяться), в количествах, не поддающихся ни измерению, ни повиновению.

Но в тот год, когда мне исполнилось двадцать, я была пунктуальна, как жрец. А жрецы пунктуальны? Я, выросшая в пещере, пронизанная священным смятением, считала, что да.

Женщина закрыла за мной тяжелую дубовую дверь, и я потопала сапогами по вязаному коврику из косичек, чтобы стряхнуть снег. Затем начала разуваться.

— О, не разувайтесь, — сказала она. — В этом городе все стали чистюлями, прямо как японцы. Я приветствую грязь!

Она улыбнулась — широко, театрально, слегка безумно. Я забыла, как ее зовут, и надеялась, что она сейчас представится. Если не сейчас, то, возможно, уже никогда.

— Тесси Келтьин, — я выставила руку.

Женщина взяла ее и принялась разглядывать мое лицо.

— Да, — сказала она, медленно, пугающе, с отсутствующим видом изучая сначала один мой глаз, потом второй. Медленно обвела инспекторским взглядом мои нос и рот.

— Я Сара Бринк, — наконец сказала она. Я не привыкла, чтобы меня разглядывали вплотную. Не привыкла, когда смотрю на что-нибудь, чтобы оно в ответ смотрело на меня. Моя мать определенно не занималась такого рода разглядыванием. Вообще у меня было гладкое, круглое глупое лицо, не особо привлекавшее внимание окружающего мира. Мне всегда казалось, что я спрятана, как стерженек в ягоде, скрючена, как потаенный эмбрион, как свернутая бумажка с предсказанием внутри печенья, и у этой укрытости были свои преимущества, свой эгоизм, свои подпитываемые горем мании величия.

— Позвольте, я возьму ваше пальто, — сказала Сара Бринк, и лишь когда она сняла с меня пальто и двинулась по прихожей, чтобы повесить его на вешалку, я поняла, что она худая как спица и вообще не беременна.

Она привела меня в гостиную и сперва остановилась у большого окна во двор. Я шла следом, стараясь делать все то же, что и она. Во дворе остатки огромного дуба, разбитого молнией, большей частью уже распилили и сложили у сарая — на зиму, на дрова. У старого расщепленного пня торчало другое деревце, еще непрочное, молодое, хрупкое, как палочка для размешивания напитков: посаженное, подвязанное, огражденное. Но Сару интересовали не деревья.

— О боже, эти несчастные собаки, — сказала она. Мы стояли и смотрели. На соседнем дворе две собаки были заперты в невидимой электрической ограде. Один пес, немецкая овчарка, понимал, что это такое, а другой, маленький терьер, — нет. Овчарка заводила игру в догонялки, подбегала к ограде и резко останавливалась, и терьер влетал прямо в электрическое поле. И вылетал обратно, оглушенный, с болезненным визгом. Овчарку это забавляло, и она снова затевала ту же игру. Терьеру отчаянно хотелось играть, и он уже успевал забыть про удар током и снова поддавался, снова влетал в опасную зону и с воем отскакивал. — Это уже неделю тянется.

— По мне, похоже на поиски пары, — сказала я, и Сара снова обернулась и начала исследовать меня взглядом. Теперь я поняла, что она выше меня как минимум на два дюйма: я могла смотреть на нее снизу вверх, заглядывая в ноздри, где переплелись волоски, как переплетаются ветви дерева, если смотреть снизу, от корней. Она улыбнулась. От этого щеки у нее стали выпуклыми и темная тень нарисованного румянца показалась призрачной, неправильной. У меня кровь прилила к лицу. Поиски пары? Что я вообще об этом знаю? Мерф, моя соседка, уже провела всю работу, нашла себе парня и, по сути, покинула меня, чтобы спать с ним каждую ночь. Она оставила мне в наследство вибратор-фаллоимитатор — странную жужжащую штуку, которая, если включить ее на полную мощность, крутилась в воздухе, будто палец шутника: «Гипноз, гипноз, хвать тебя за нос!» У кого может быть такой пенис? Разве что у циркача! Может, у Берта Ланкастера в фильме «Трапеция». Я так и держала вибратор на кухонном столе, где бросила его Мерф. Иногда я размешивала им какао. Правда, в прошлом году у меня было одно настоящее свидание. Я подготовилась к нему — поддалась гипнозу в магазине женского белья и купила за сорок пять долларов черный лифчик пуш-ап на косточках, с подушечками, наполненными водой и маслом, очень натуральный на ощупь: автономная грудь, живущая своей жизнью, независимой от носителя. Когда я его надевала, это выглядело так, будто странное черное животное присосалось ко мне и упивается моим молоком. Носить этот лифчик было приятно — будто плаваешь в воздухе. Мне было жарко; я казалась себе священной жертвой и потому воображала, что лифчик повысит мои шансы на успех в жизни. Поскольку, как я однажды пошутила, мой собственный бюст остался в подвале городской библиотеки Деллакросса — я бросила его там, чтобы разгрузить позвоночник.

Все мои приготовления оказались тщетными, как жесты мухи, лихорадочно чистящей лапки одна о другую: несчастный парень откашлялся и объявил, что он гей. Мы лежали у меня на кровати, раздетые не до конца, и черное нижнее белье словно объявляло траур по несостоявшимся отношениям. Спину парня усеяли розовые прыщи: «спиныщи», как он выразился. Я провела пальцем: что-то вроде азбуки Брайля, повесть о животной энергии, не имеющей выхода.

«Я голубой, как лента на шляпе у Дика», — провозгласил он, считая откровенность, или притворную откровенность, лучшим средством убить надежду (признаюсь, что я, если прибегнуть к выражению отца, подсластила свою собственную лилию и позволила надежде перерасти в ожидания).

«У Дика?» — повторила я, глядя в потолок. Я понятия не имела, что это значит. Я кошмарно и бессловесно думала о ленте на шляпе, которую мог бы носить Дик Хикок. После этого признания мы лежали еще примерно час, дрожа и чуть не плача, а потом встали и, совершенно непонятно с чего, решили испечь кекс. Хотели заняться сексом, а вместо этого занялись кексом?

«Ты мне правда, правда очень-очень нравишься», — сказала я, когда кекс был готов. Парень ничего не ответил, и тяжелое, неподатливое молчание вошло в комнату и завибрировало, как звук.

«Здесь что, эхо?» — неловко спросила я.

Он посмотрел на меня с жалостью:

«Ах, если бы. Но нет».

Сказав это, он отправился в ванную и вышел накрашенный всей моей косметикой. Почему-то это навело меня на мысль, что он врет.

«Ты знаешь, — сказала я, испытывая его, но в основном умоляя, — если ты очень-очень сосредоточишься, то сможешь поменять ориентацию. Я совершенно уверена. Просто время от времени расслабляйся, закрывай глаза и делай над собой усилие. Гетеросексуальность… ну… Она требует усилий. — Я сама слышала умоляющие нотки у себя в голосе. — От кого угодно!»

«Возможно, я на такие усилия не способен», — сказал он. Я сварила ему кофе. Он попросил сливки, потом кольдкрем и бумажные полотенца. Потом ушел, прихватив кусок теплого кекса. Больше мы не встречались, если не считать одного раза, когда я, идя на лекцию, заметила его на другой стороне улицы. Он был с бритой головой, в тяжелых фиолетовых ботинках и без плаща, хотя шел дождь. Он перемещался зигзагами, подпрыгивая, словно избегая снайперского огня. С ним была женщина шести с лишним футов росту и с таким кадыком, словно проглотила небольшой кулак. Длинный шарф — его или ее? Я не смогла понять, по временам казалось, что общий на двоих, — торжествующе реял вслед за ними по улице, как хвост воздушного змея.

Наконец Сара снова повернулась к окну:

— Соседи поставили невидимый забор, только что. В ноябре. Я уверена, он вызывает рассеянный склероз или что-нибудь такое.

— Кто они? Соседи в смысле, — спросила я, решив, что нужно проявить антропологический интерес к окружающему району. Еще ни одна из женщин, у которых я побывала, не перезвонила мне. Возможно, они ищут няньку поживей, порасторопней, а я производила впечатление туповатой девушки с замедленной реакцией. Я уже начала бояться, что, если не принять меры, эта кротость войдет в привычку, станет навязчивым действием, тиком, окажется прошита у меня в мозгу и так и будет проявляться всю жизнь, как бы я ни старалась: так завязавший алкоголик по-прежнему ходит шатаясь и разговаривает невнятно, как пьяный.

— Соседи? — Лицо Сары Бринк озарилось искусственной живостью, она сделала большие глаза, голос стал фальшивым и театральным:

— Ну, вот в этом доме, с собаками, живут Кэтрин Уэлбурн, ее муж Стюарт и любовник Стюарта Майкл Бэтт. Таких имен нарочно не выдумаешь.

— Так что, Майкл гей? — уточнила я, выказывая, вероятно, уже чрезмерный интерес.

— Ну да, — сказала Сара. — О его ориентации много говорят. «Майкл гей», — шепчутся соседи. «Майкл гей». Ну да, Майкл гей. Но, конечно, дело-то в том, что Стюарт — гей.

Глаза у нее весело блестели — лихорадочным, самодовольным дешевым блеском мусорного рождественского декора.

Я откашлялась и рискнула спросить, вымученно улыбаясь:

— А что думает обо всем этом Кэтрин?

— Кэтрин, — Сара вздохнула и отошла от окна. — Кэтрин, Кэтрин. Ну, Кэтрин проводит много времени у себя в спальне, слушая записи Эрика Сати. «Борода», бедняжка, всегда узнает последней. Ну ладно.

Она решила сменить тему и перейти к делу.

— Садись, — она резко, спазматически двинула рукой. — Вот в чем дело. Присмотр за ребенком…

И тут же умолкла, словно сказала достаточно.

Я села на небольшой диванчик, обитый чем-то вроде тика, из какого обычно делают наперники. Детоприсмотр. В одно слово, как здравоохранение. Я стану поставщиком услуг детоприсмотра. Я открыла рюкзак и принялась рыться в нем, ища свое резюме. Сара села напротив на другой обитый тиком диванчик, такой яркий, что вот-вот полиняет на подушки. Она задрала ноги вверх и перекрутила их так, что казалось — одна растет из верхней части другой под неправильным углом, коленками назад, будто у кузнечика. Сара кашлянула, и я перестала копаться в рюкзаке и отложила его в сторону.

— Эта зима уже начинает меня доставать, — Сара повернулась ко мне и опять зашлась громким сухим кашлем. Похлопала себя по плоскому животу и снова сказала: — Вот в чем дело. Мы усыновляем.

— Усыновляете?

— Ребенка. Мы усыновляем ребенка через две недели. Поэтому мы и дали объявление, что ищем няньку. Мы хотим заранее найти человека для работы в условленные часы.

Я ничего не знала об усыновлении. В детстве я была знакома только с одной удочеренной девочкой, Бекки Сасслач, она была красивая и балованная и в шестнадцать лет завела роман со взъерошенным смазливым учителем-практикантом, по которому я сама вздыхала. В целом я относилась к усыновлению так же, как ко многим другим вещам: настороженно. Оно казалось мне одновременно жестокой шуткой и подарком судьбы: удачный способ избежать крови и боли, связанных с родами, а с точки зрения ребенка — воплощение мечты, когда родители оказываются никакими не родителями. Твой генотип может победно вскинуть кулак: да!!! На самом деле ты им вовсе не родня! По странному совпадению, недавно я купила в автомате на почте новые марки как раз на эту тему: «Усынови ребенка, построй семью, сотвори мир» — и радостно лепила их на письма, которые посылала домой матери. Я считала, что имею право на такое зловредство. Втихомолку. А если что, можно все отрицать.

— Поздравляю, — пробормотала я. Кажется, так положено говорить?

Лицо Сары озарилось благодарностью, словно до меня ей никто не сказал ни одного приятного слова по этому поводу:

— О, спасибо! У меня столько работы в ресторане, что стоит упомянуть об этом, и все притихают и начинают вести себя как-то странно, будто беспокоятся за меня, такие противные. Говорят: «Да неужели!» — и этак кривят губы. Думают, что я слишком стара.

Я случайно кивнула. В смысле течения беседы я понятия не имела, где мы находимся. Я пыталась, как это бывало со мной часто, нащупать не то чтобы общий язык, но хотя бы тональность, общую с собеседником. Интересно, сколько ей лет.

— Я владелица Le Petit Moulin, — добавила Сара Бринк.

Le Petit Moulin. Я немножко слышала о нем. Это был один из дорогих ресторанов в центре города. Каждая закуска свежеощетинена укропом, каждый суп, каждый десерт украшены каплями соуса, прицельно точными и дорогими, как картины Поллока, филе и бифштексы посыпаны лавандовой пылью из кладовой эльфов. Студенты там не бывали. Студентка могла попасть в такое заведение лишь по случаю помолвки с парнем из студенческого братства или интрижки с заместителем декана, ну или привести туда своих родителей, обывателей из пригорода, приехавших навестить дочку и обеспокоенных, как она тут вообще. Я знала, что в Le Petit Moulin подают блюда, названия которых звучат как имена музыкальных инструментов: тимбали, кнели. Одному Богу известно, что это такое. Однажды я подошла к освещенной витрине ресторана рядом со входом и заглянула в меню. Горечь собственного изгнания подступила к глазам. В этом ресторане наверняка подают картофель моего отца, хотя сам отец не мог бы себе позволить тут поесть. Самый дешевый ужин стоил двадцать два доллара, самый дорогой — сорок пять. Сорок пять долларов! За эти деньги можно купить масляно-водяной лифчик!

Я снова принялась рыться в поисках резюме. Оно оказалось сложенным в несколько раз и мятым, но я все равно вручила его Саре. И заговорила:

— Мой отец снабжал несколько здешних ресторанов. Пару лет назад, кажется.

Сара Бринк заглянула в мое резюме:

— Вы родственница Бо Келтьина? Картофель Келтьина?

Я вздрогнула, услышав, как картофелины моего отца — кеннебеки, норланды, понтиаки, юконские золотые, одни размером со стеклянный шарик, другие с грейпфрут, смотря по тому, когда их копали, не было ли засухи, нашествия колорадских жуков, — подытожены единым словом и названы вслух прямо здесь, в этой гостиной.

— Это мой отец, — сказала я.

— Ну как же, я очень хорошо помню твоего отца. Его «кламатские жемчужины» славились. И «желтые пальчики». И «пурпурные перуанские», и «розовые финны». Он первый начал продавать их в таких маленьких корзиночках, сеточками, как драгоценные камни. И этот его новый сорт, который он назвал «утиные яйца Келтьина». У меня была теория насчет этого сорта.

Я кивнула. Когда отец с матерью возвращались после медового месяца, проведенного в Англии, отец попросту протащил контрабандой через таможню в Чикагском аэропорту «джерси рояль» со множеством глазков. Вернувшись в Деллакросс, он начал выращивать их в горшках и корытах зимой в сарае, а по весне — в открытом грунте и под псевдонимом «утиные яйца» продавал в рестораны.

— Я, бывало, бегала за ними на фермерский рынок к шести утра. В апреле надо будет снова включить их в меню. — Она ушла в свои мысли. Все же мне было приятно услышать хороший отзыв об отце. У нас в городке его не очень уважали как фермера: считали дилетантом, огородником, у него даже не было настоящего хозяйства, только утки (которые по весне жестоко насиловали друг друга, к чему мы так и не привыкли), собака, трактор, веб-сайт (веб-сайт, рехнуться можно!) и две декоративные, сомнительной удойности коровы со звездочками во лбу. (Их звали Бесс и Гесс, или, по версии отца, Молоко и Навоз, и отец не позволял им толочь копытами берега ручья, как позволяли своим коровам здешние фермеры. Однажды я подоила Бесс. Перед этим я коротко подстригла ногти, чтобы не сделать ей больно. От ее волосатого вымени с прожилками цвета лаванды меня чуть не стошнило. «Ну ладно, тебе необязательно больше доить», — сказал отец. Что я за фермерская дочь такая?! Я уперлась лбом в коровий бок, чтобы не упасть, мне стало тепло, меня все еще мутило, и я почувствовала, что люблю Бесс.) Еще у нас одно время была жизнерадостная свинья по имени Хелен. Она приходила, когда ее звали, и улыбалась, как дельфин, когда с ней разговаривали. Однажды она исчезла. Через несколько дней, утром, за яичницей с беконом мой брат спросил: «Это Хелен?» Я уронила вилку и закричала: «Это Хелен? Это Хелен?!» Мать тоже перестала есть и жестко посмотрела на отца: «Бо, это Хелен?» Со следующей свиньей нас не стали знакомить. Звали ее WK3746. Позже мы завели милую, но капризную козочку по имени Люси. Она иногда скакала по двору с нашей собакой Кляксой, свободная, как птичка.

Завсегдатаи магазина «Ферма и хозяйство» критиковали отца за пренебрежение вещами, обязательными для сельского жителя. Его ферма была, по сути, слегка разросшимся огородом — причем только слегка. И амбар свой он покрасил не как все, дешевым, маскирующим кровь ярко-красным суриком, который на фоне зелени полей слишком сильно напоминал матери Рождество, — а белым и голубым, как небо. За это отцу вечно перемывали косточки в магазинах кормов и сельскохозяйственных припасов в округе. (Впрочем, мою мать, как я считала, эти цвета радовали, напоминая о Хануке и Израиле, хоть она и утверждала, что презирает то и другое. Способность матери испытывать счастье была как маленькая суповая косточка, придающая аромат большому котлу супа.) Кроме того, наш дом был слишком вычурным по местным меркам, смесь кремового городского кирпича с чикагским, сложенная в золотой и пыльно-розовый узор, с мансардными окнами, как у зажиточного фермера, не по чину отцу. Зубцы и нижние поверхности балок отец красил коричневым, или оранжевым, или, по временам, мрачно-фиолетовым. Он что, какой-нибудь голубок из Миннесотского балета? Но отец притворялся, что не слышит, и продолжал жить, ведомый собственными целями и собственным чувством юмора. Он своими руками пристроил к дому гостиную — экологически чистым способом, первый в округе. Он сам смешивал штукатурку из глины, набирал на мастерок и облеплял ею перевязанные проволокой тюки соломы, утрамбованные в проемы между балками. Соседей это не впечатлило: «Да чтоб я провалился. Бо слепил мазанку и пристроил к дому, будь он неладен». Подоконники были из известняка, но искусственного, их просто заливали в форму. Отца трудно было сбить с пути. Он обожал старый бело-голубой амбар с помещением для дойки и ржавыми ведрами, которые никогда не выбрасывал, и протекающий поблизости ручей, где все так же охлаждали молоко. В ручье был рыборазводный садок. Еще наши земли включали в себя клочок леса и несколько пахотных полей. На самом деле отец держал обычное пастбищно-выпасное хозяйство на склонах, но местным он казался достойным презрения, крайним чужаком. В глазах окружающих его странности не просто мешали ему стать своим. Они выходили за всякие рамки, перерастая в вопросы о Боге, человеке и мире. Отец старался не пользоваться гибридными семенами. Он даже огурцы с пониженной горечью не сажал. Поэтому салат у него шел в стрелку раньше, чем у соседей. Возможно, это казалось им смешным — наряду со слишком маленьким наделом, неявкой на церковные ужины и сельскохозяйственные ярмарки и эксцентричной супругой непонятной национальности, которая встает слишком поздно для фермерши и не слишком утруждает себя работой по дому. (Мать ставила в торцах клумб зеркала, чтобы цветов хотя бы казалось вдвое больше, чем на самом деле.) Отец был еще хуже, чем «книжным фермером», — он фермерствовал по журнальным статьям. Его уважали даже меньше, чем тех, кто выращивал женьшень. Но все-таки он пытался войти в милость у соседей: например, засевал небольшой участок соей, чтобы обогатить почву и оттянуть вредителей от соседской люцерны, помочь соседям немного. Он занимался севооборотом — не только ради здоровья почвы, но словно играл в войну, стараясь дезинформировать врага: если в этом году посеять пшеницу на бывшем картофельном поле, а картошку — где раньше была соя, на полях реже заводится картофельная совка. Вероятно, совка устает от бесплодных поисков еды и начинает клевать носом. На наших землях почва была шоколадной и бархатной, как вино, а вытравленная антибиотиками грязь на полях соседей громоздилась унылыми серыми комьями. Отец занимался локальным, экологически чистым, органическим, неторопливым земледелием, однако много лет назад он не продался ни одному из кооперативов органического земледелия, которые скупали земли у огородников. Это еще больше укрепило стену между ним и соседями. Его дразнили «тофу-Том», или «Бо, принц тофу», или просто «Бофу», хотя выращивал он картошку.

— Да, его картофель пользуется славой — во всяком случае, в определенных кругах, — поспешила добавить я. — Даже моя мать о нем высокого мнения, а ей трудно угодить. Однажды она сказала, что эта картошка — «небесный дар». Она называла ее pommes de terres de fair.

Я явно слишком много болтаю.

— Это забавно, — сказала Сара.

— Да. Она считала, что его сортам не придумали достойного имени.

— Вероятно, она права. Это интересно.

Я испугалась, что Сара из тех, кто не смеется, а говорит «это очень смешно», не улыбается, а говорит «это очень интересно», не обзывает собеседника идиотом, а говорит «на самом деле все несколько сложнее». В беседе с такими людьми я всегда терялась, особенно с теми, кто любит на слова собеседника загадочно отзываться: «Понимаю». Обычно я просто немела.

— Ты знаешь, отец Жанны д’Арк выращивал картофель, — сказала Сара. — Именно на картофельном поле отца она впервые услышала голоса. Эта картошка вошла в легенду.

— Я могу ее понять. Мне самой доводилось слышать голоса на отцовских полях. Но обычно это всего лишь магнитофон брата, который он возит с собой на тракторе.

Сара кивнула. Мне никак не удавалось ее рассмешить. Может быть, я просто не смешно шучу.

— А твой отец когда-нибудь выращивал ямс? — спросила она.

Ямс! С его крысиными хвостиками и скандальной ролью в современном искусстве, о которой я читала только в прошлом году.

— Нет. — Я боялась, что мое собеседование пошло вразнос. Я добавила безо всякой связи с предыдущим: — Картошку выращивают из глазков других картофелин.

— Да, — Сара вопросительно посмотрела на меня.

— Зимой мы с братом стреляли картошкой из трубок, используя хлопушки. — Меня уже нес неуправляемый поток ассоциаций. — Картофельные пушки. В детстве мы массу времени проводили за этой игрой. Мы брали картошку из погреба и пластмассовые трубки. Выстраивали маленькие армии и разыгрывали битвы.

Теперь очередь неконтролируемых ассоциаций настала для Сары:

— В твоем возрасте я один семестр училась по обмену во Франции и жила во французской семье. Я сказала дочери хозяев, Мари-Жанне, моей однокласснице: «Интересно, что квебекские французы называют картошку „patate“, а французы во Франции — „pommes de terres“». Она ответила: «О, мы тоже говорим „patate“». Но когда я упомянула об этом в разговоре с ее отцом, он сразу посуровел: «Мари-Жанна сказала „patate“? Она ни в коем случае не должна говорить „patate“!»

Я засмеялась, не очень понимая почему, но чувствуя, что почти понимаю. В голове пронеслось далекое воспоминание о том, как в седьмом классе вредный мальчишка прислал мне записку с приказом: «Смейся поменьше».

Сара улыбнулась:

— Твой отец показался мне приятным человеком. А вот твою маму я не помню.

— Она почти никогда не приезжала в Трою.

— Правда?

— Ну, иногда она привозила на базар свои цветы. Львиный зев. И гладиолусы. Местные называли их «гладиолы». Ее это раздражало.

— Да, — улыбнулась Сара. — Мне это тоже не нравится. Мы были в фазе вежливости, когда горячо соглашаешься с любыми словами собеседника.

Я продолжала:

— Она растила цветы, составляла букетики и перехватывала резинками. Продавала что-то вроде по доллару за букетик.

На самом деле моя мать немало гордилась своими цветами и удобряла их мульчей из молотых озерных водорослей. Отец, однако, еще сильнее гордился своим картофелем и ни за что не стал бы удобрять его озерными водорослями. «Слишком много тяжелого металла, — говорил он, — Ведь однажды в озеро упал самолет с хеви-метал-группой». Это он так шутил. Самолет на самом деле упал, но группа, строго говоря, работала в жанре ритм-энд-блюз. Все же насчет воды отец был прав: она мутная из-за разработок гипса к северу от нас, и неизвестно, что еще в ней есть.

Мне было очень странно, что эта женщина Сара знает моего отца.

— А ты приезжала с ними в город? — спросила она.

Я замялась. Я совсем не ожидала, что от меня потребуют воспоминаний о детстве, и раскапывать их, выводить на свет было все равно что выманивать из норы пугливого зверька.

— Нечасто. Кажется, нас с братом прихватывали раза два, и мы носились вокруг и всем мешали. Помню, как-то я сидела под шатким столом, с которого торговали родители, и читала книгу. И, кажется, был еще один раз, когда я просто осталась в машине.

Но это, возможно, было в Милуоки. Я не помнила.

— Они все еще фермерствуют? Я больше не вижу твоего отца на утреннем рынке.

— О, почти нет. Они продали большую часть фермы каким-то меннонитам и стали квазипенсионерами. — Я любила слово «квази». В то время я часто пользовалась им вместо слов «вроде» и «наподобие», оно стало у меня чем-то вроде речевого тика. «Я квазиготова идти», — могла объявить я. Или: «Я сегодня неудачно наквазилась». Мерф называла меня Квазимодо. Или девушкой из Квазиленда. Я торопливо добавила: — Или квази-кем-нибудь-еще.

На самом деле отец был не квазипенсионером, а квазиалкоголиком. Еще не старый, он вел себя как старик — старик в старческом маразме. Для забавы он часто выводил комбайн на сельскую дорогу, специально, чтобы замедлить движение.

«Сегодня я собрал колонну из семнадцати машин», — похвастался он однажды матери.

«Семнадцать — это уже толпа, — ответила она. — Могут и линчевать. Ты бы лучше поостерегся».

— А сколько лет сейчас твоему отцу? — спросила Сара Бринк.

— Сорок пять.

— Сорок пять! Подумать только, мне тоже сорок пять. Это значит, я гожусь тебе в… — Она запнулась, справляясь с удивлением.

— В отцы?

Шутка. Я вовсе не хотела намекнуть на ее недостаточную женственность. Если это не было удачной шуткой, значит, было комплиментом, потому что я не хотела даже в мыслях, даже на секунду уравнять эту утонченную женщину с моей матерью — существом настолько экономным и настолько ничего ни в чем не понимающим, что она однажды отдала мне — во владение! В познание! В ношение! — свои черные эластичные кружевные трусы, севшие после стирки в стиральной машине. Хотя мне было всего десять лет.

Сара Бринк засмеялась — квазизасмеялась, социально сконструированным смехом, набором наперед известных нот, как трель дверного звонка.

— Ну что ж, вот что будет входить в твои обязанности, — сказала она, завершив смех.

По дороге домой я увидела белку, сбитую машиной. Мягкие алые внутренности волной выливались изо рта — облачком текста, как рисуют в комиксах. Ветерок играл мехом хвоста, словно белка все еще живая. Я пыталась припомнить все слова Сары Бринк. До дома предстояло идти целую милю, и я воспроизводила в голове большие куски ее речей, хотя холод был такой, что повергал путника в мозговой транс. «Эта работа имеет для нас огромное значение, хоть мы и нанимаем человека в последний момент. Если мы наймем тебя, ты будешь рядом с нами во всем происходящем, с самого первого дня. Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя частью нашей семьи, потому что, конечно же, ты будешь ее частью». Я пыталась понять, кого напоминает мне Сара Бринк. Точно не кого-то из реальных знакомых. Возможно, персонаж сериала, просмотренного много лет назад. Но не главный персонаж. Определенно не главный. Может быть, соседку главной героини, повернутую на чистоте и порядке, или ее же чокнутую родственницу из Кливленда. Я знала: даже когда у нее появится ребенок, она, как бы ни старалась, будет ему скорей теткой-сообщницей, чем матерью. Впрочем, подумала я, это не самый худший вариант.

Дневной свет, и так жидкий, тускнел с каждой минутой. Смеркалось, хотя было всего три часа дня. Канун Рождества — время ранних закатов. Самые короткие дни в году, то есть по сути самые темные, и идти было одиноко. Я жила в одном из многочисленных старых каркасных домов недалеко от кампуса, в студенческом гетто, граничащем с университетским стадионом. Дом стоял на углу, и квартира на первом этаже, которую я делила с Мерф, выходила окнами на юг, — поднявшись по ступенькам на веранду, нужно было повернуть налево. На почтовом ящике красовалось полное имя Мерф — Элизабет Мерфи Крюгер — и мое, выведенные на каталожной карточке зеленым клеем с блестками. На другой стороне улицы торчал серый бетонный стадион, втрое выше любого соседнего дома. Он бросал мрачную бруталистическую тень на весь квартал. Весной и осенью там постоянно маршировали оркестры, гудя тубами и рокоча барабанами, и у нас дрожали стекла. Солнце проникало к нам, лишь когда стояло прямо над головой — например, в полдень в мае, — или зимним утром, если его лучи отражались от какого-нибудь случайного сугроба после очередной метели, или на склоне дня, уже садясь и мимоходом вспыхивая в окнах кухни, выходящих на задний двор. Когда на полу появлялся щедрый солнечный квадрат, наслаждением было даже стоять в нем. (Интересно, мне уже поздно или еще рано получать удовольствие от такого? То, что не по возрасту, — это точно.) После бури с дождем или во время зимней оттепели можно было, проходя мимо стадиона, услышать рев воды, сбегающей с верхних рядов трибун до самого низа, ряд за рядом — идеально градуированный каскад, но журчание, пойманное и усиленное бетонной чашей стадиона, вырастало до грохота. Иногда прохожие останавливались на тротуаре, указывали на стену стадиона и спрашивали: «Но ведь сейчас нет соревнований? Что это за шум?»

«Это революция», — любила отвечать Мерф. Для нее стадионы были местами расстрела повстанцев, и потому жизнь рядом с таким сооружением вызывала у нее смешанные чувства. Не говоря уже о расстройстве во время футбольных матчей университетской команды, когда припарковаться у тротуара было невозможно и все улицы заполнялись машинами приезжих болельщиков. Их вопли с трибун неслись по городу, как вой ветра, а из-за их красных рубашек казалось, что город наводнили жуки-солдатики. Утром в воскресенье — игры проводились по субботам — на тротуарах у стадиона валялись кучи плакатиков с надписью «Куплю билеты».

Мерф теперь только формально была моей соседкой по квартире, поскольку жила в основном у своего бойфренда, шестикурсника, снимавшего квартиру в кондоминиуме, в миле отсюда. Я все время забывала об этом — то с нетерпением предвкушала, как расскажу ей что-нибудь, то задавалась вопросом, что мы будем готовить на ужин, то ожидала увидеть ее на кухне, погруженную в раздумья, в свитере, наброшенном на спину, с рукавами, завязанными на груди (на ней это смотрелось элегантно, а я бы в таком наряде выглядела как городская сумасшедшая). А потом я приходила домой и в очередной раз понимала, что я здесь одна. Мерф забегала переодеться, оставляла за собой всякий мусор и краткие записки: «Привет, Тесс, я допила все молоко, извини». И я оставалась в двусмысленном положении, вынужденная доплачивать одиночеством за квартиру, которую в одиночку не могла бы себе позволить. Не то чтобы я страдала. Очень часто я вообще не скучала по Мерф. Однако, входя в дом и видя, что ее нет, я порой ощущала краткий укол боли. Впрочем, дважды я испытала точно такой же укол, обнаружив, что она дома.

Ступеньки парадного крыльца, изъеденные сухой гнилью, все еще выдерживали шестерку худеньких жиличек, идущих по одной, но каждый раз, поднимаясь на крыльцо, я опасалась, что этот раз станет последним: несомненно, следующая ступенька подастся под ногой, и меня придется вытаскивать из горы занозистых поломанных досок целой спасательной команде, которую вызовет бдительная соседка сверху, Кей. Владелец дома, мистер Веттерстен, постоянно отсутствовал.

Впрочем, он верил в необходимость хорошего отопления и во время учебного года не скупился на тепло — возможно, опасаясь судебного иска со стороны родителей. Мы могли принимать душ несколько раз в день или в последний момент перед выходом из дома — над батареей волосы просыхали мгновенно. Иногда в квартире стояла такая жара, что ногти от сухости ломались внутри перчаток. Куски ногтей застревали в вязаных кончиках перчаточных пальцев. Сейчас, когда я открыла дверь и ввалилась в квартиру, трубы лязгали и дрожали от маленьких взрывов внутри. Пока еще ни одна из труб не лопнула, однако, если бойлер включался ночью, они тряслись так, что я в тревоге просыпалась. Иногда мне казалось, что я живу в заводском цеху. Кей, которая занимала самую большую квартиру в доме, была женщина средних лет, единственная среди всех жильцов не студентка. Она вечно скандалила с владельцем по какому-нибудь поводу. «Он не знает, с кем связался, так запуская дом, — сказала она мне однажды. — Когда в доме что-нибудь неладно, я ни о чем другом думать не могу. В смысле, мне нечем больше заняться в жизни. Так что делом моей жизни станет этот дом. Веттерстен не знает, с кем связался. Он связался с женщиной, которой нечем больше заняться». Так что решение всех проблем с домом мы свалили на Кей. Она жила здесь уже больше десяти лет. Мерф иногда именовала обитателей дома хламным семейством. Я это понимала в таком смысле — надеялась, молилась, что это следует понимать в таком смысле, — что у нас накопилось очень много хлама.

Я пошла в другой конец гостиной, чтобы сбросить вещи на диван, и доски пола, парадоксально истертые и едва живые, громко заскрипели под ногами. Сейчас они скрипели еще громче обычного, поскольку вся влажность из дома улетучилась. Несмотря на деловитое жалобное потрескивание труб и пола, в комнатах стояло зимнее одиночество. В камине, холодном и сто лет не топленном — суровая мера пожарной безопасности, но какой может быть уют без риска погибнуть в огне?! Рискнуть ли нам? Да, умоляла я когда-то, да!!! — мы устроили полку для хранения компакт-дисков. В углу скучали бас-гитара и усилитель, но я оставила их без внимания. У меня была прозрачная люцитовая бас-гитара, как у Джека Брюса из группы Cream, и я умудрилась выучить песни, которые обычно на басу не играют: несколько вещей Modest Mouse, несколько Violent Femmes и Слейтер-Кинни («Разве это не больница в Нью-Йорке, где лечат рак?» — спросил однажды мой брат), а также старые вещи, Джими Хендрикса («Milestones», «Barbara Ann», «Barbara Allen», «Му Favorite Things» и «Happy Birthday» — я играла их совсем как Джими Хендрикс, только на басу!). Однажды, еще в Деллакроссе, я согласилась дать настоящий концерт. Я вышла в килте и сыграла «Синие колокольчики Шотландии». Килт в сочетании с прозрачной электрогитарой! Но у меня она звучала удивительно похоже на волынку, а поскольку концерт проходил в рамках окружной ярмарки, мне выдали зеленую ленту с надписью «Душевная девица». Я решила, что у всех участников этой дурацкой ярмарки, не исключая меня, вместо головы жопа, и никогда больше там не выступала.

Телефон в коридоре мигал лампочкой автоответчика. Я нажала кнопку воспроизведения, выкрутила громкость на максимум, пошла к себе в спальню и плюхнулась на кровать в полумраке исландского зимнего дня, оставив дверь открытой, чтобы слушать женщин, поочередно сообщающих о своих нуждах и желаниях.

Первой оказалась сестра Мерф. «Привет, это Линн. Я знаю, тебя нет, но позвони мне потом, как придешь». Второй — моя мать. «Алло, Тесси? Это твоя мама». После чего она с грохотом повесила трубку. Она уронила телефон, или это очередной образчик ее неповторимого личного стиля? Следующее сообщение оставила моя куратор, она же проректор по делам студентов-женщин. «Алло, это проректор Андерсон, мне нужно поговорить с Тесси Джейн Келтьин». Я все время забывала, что в нашем приветствии на автоответчике не указано, чей это телефон. Мерф просто провизжала в трубку (тогда нам казалось, что это безумно смешно): «Оставьте сообщение после сигнала, если уж так приспичило! Нас нет дома от слова „совсем“!»

Андерсон говорила деликатно, но непоколебимо, — я убила множество часов своей молодой жизни, пытаясь перенять это умение, хотя лучше бы я их потратила на изучение фарси. «Тесси, не могла бы ты оставить копии своих заполненных бланков регистрации на весенний семестр в моем почтовом ящике в Эллис-холле? Большое спасибо. Согласно процедуре, я обязана на них расписаться, но, как мне кажется, я этого не сделала, хотя не очень понимаю почему. Желаю хорошо провести каникулы». Последнее сообщение начиналось с длинной неуверенной паузы. «Да, алло, это Сара Бринк, сообщение для Тесси Келтьин», — и снова длинная неуверенная пауза. Я села на кровати, чтобы не пропустить, если там окажется что-нибудь еще. «Пусть она перезвонит мне в любое время сегодня вечером. Большое спасибо. 357-76-49».

Первым делом я перезвонила матери. У нее не было совсем никакого автоответчика, так что я дождалась десятого гудка и повесила трубку. Потом перемотала пленку автоответчика и снова прослушала сообщение Сары Бринк. Чего я боялась? Я сама не знала. Но решила дождаться утра и только тогда позвонить ей. Я переоделась в ночную рубашку, сделала поджаренный сэндвич из хлеба с сыром и заварила мятного чаю, унесла все это к себе в спальню и съела в кровати. В окружении крошек, жирных пятен, газет и книги я наконец заснула.

Проснулась в мареве белого света. Я не закрыла жалюзи, а ночью выпал снег; лучи утреннего солнца, отражаясь от сугробов на подоконнике и на низкой соседней крыше, заливали комнату огнем. Я старалась не думать о своей жизни. У меня не было никаких хорошо продуманных долговременных планов. Плохо продуманных, впрочем, тоже не было. Никаких не было, и от этой потерянности по контрасту с четко сформулированными амбициями моих подруг (брак, дети, диплом юриста) мне иногда становилось стыдно. Но порой я мысленно дискутировала сама с собой, отстаивая такую жизнь, ее моральное и интеллектуальное превосходство. Я живу, открытая новому, ко всему готовая, свободная — но от этого не менее одинокая. Я встала, прошлепала босиком по холодному полу и сделала себе кофе в коричневой пластмассовой кофеварке «Мелита» с бумажным полотенцем вместо фильтра, подставив единственную керамическую кружку. На кружке было написано: «Усадьба „Лосиные Тропы“». Мерф однажды ездила туда на выходные со своим новым бойфрендом.

Кофе еще не успел растечься по организму и наделить меня даром речи, когда зазвонил телефон. Но я все равно взяла трубку.

— Алло, это Тесси? — произнес знакомый с недавних пор голос.

— Да, это я. — Я лихорадочно хлебнула кофе. Сколько сейчас времени? Слишком рано для звонков.

— Это Сара Бринк. Я тебя разбудила? Извини. Я слишком рано позвонила, да?

— Нет-нет. — Нельзя, чтобы она сочла меня бесхребетной тунеядкой. Уж лучше врушкой.

— Я не была уверена, на твоем ли автоответчике оставила сообщение. И хотела связаться с тобой как можно скорее, пока ты не устроилась к кому-нибудь еще. — Бедняжка, она и не подозревает, как обстоят дела. — Я поговорила с мужем, и мы решили предложить работу тебе.

Звонила ли она вообще моим рекомендателям? Было ли у нее время позвонить?

— О, большое спасибо, — ответила я.

— Начнешь с десяти долларов в час, с возможностью повышения в будущем.

— Хорошо, — я отхлебнула кофе, стремясь пробудить мозги. Пусть кофе говорит за меня!

— Проблема вот в чем. Работа начинается сегодня.

— Сегодня? — Я глотнула еще кофе.

— Да, прошу меня извинить. Мы едем в Кроненкее встречаться с биологической матерью и хотели бы взять тебя тоже.

— Да, хорошо, я могу поехать.

— Так ты принимаешь наше предложение?

— Ну, наверно, да.

— Правда? Ты понятия не имеешь, как я рада.

— В самом деле? — спросила я. В голове крутилось: «А где же начальный инструктаж нового сотрудника? Где презентация в „Пауэрпойнте“ под заголовком „Вы будете работать в самой замечательной фирме на свете“?» Кофе начал действовать, но совсем не помогал.

— О да, в самом деле. Ты можешь подойти сюда к двенадцати часам?

Встреча с биологической матерью намечалась в два часа дня в ресторане «Перкинс» в Кроненкее. Это был городок в часе езды от нас, с названием наполовину немецким, наполовину индейским. Я всегда полагала, что оно означает «вампум». Мы должны были встретиться с социальной работницей, главой агентства по усыновлению, и биологической матерью, чтобы бодренько оценить друг друга. Я полчаса шла до дома Сары Бринк и двадцать минут ждала, пока она металась по дому, доделывая дела, наскоро звоня в ресторан («Меска, кулис „Конкорд“ это не просто виноградное варенье!»), суматошно ища солнечные очки («Терпеть не могу, когда снег слепит глаза на этих загородных двухполосных дорогах!») и непрерывно извиняясь передо мной. В машине я сидела впереди, рядом с Сарой, потому что ее муж Эдвард, с которым меня, как ни странно, до сих пор не познакомили, не смог отделаться от какого-то совещания и, видимо, сказал Саре, чтобы она ехала без него.

— Супружеская жизнь, — вздохнула Сара. Как будто я имела хоть какое-то понятие о том, что это значит. Однако мне казалось странным, что он не едет, и еще более странным, что я еду вместо него.

Но я все равно кивнула:

— Должно быть, он очень занят. — Я решила исходить из презумпции невиновности, хотя уже начала думать, что Эдвард, может быть, просто, как бы это сказать, козел. Я косилась на Сару, которая ехала без шляпы, в длинном шарфе цвета клюквы, дважды обернутом вокруг шеи. Солнце высвечивало блестящую неестественность ее волос и все белые пушинки, прилипшие к полупальто. Но все равно, особенно в солнечных очках зимой — такое мне редко встречалось, — она выглядела гламурно. Я не особенно умела беседовать со взрослыми, поэтому с Сарой мне было удобно просто молчать. Она скоро включила радио, поймала станцию с классикой, и мы всю дорогу слушали Мусоргского — «Картинки с выставки» и «Ночь на Лысой горе».

— Мне сказали, что биологическая мать очень красива, — произнесла Сара в какой-то момент. Я не знала, что ответить, и промолчала.

Мы ждали во второй по счету кабинке в ресторане «Перкинс». Мы с Сарой уселись по одну сторону стола, оставив диванчик напротив совершенно свободным для тех двоих. Сара заказала кофе для нас обеих, а я разглядывала закатанное в пластик меню «Перкинса» — картошка фри золотой соломкой на пышном кружевном зеленом салате и рядом ломтики помидоров размером с небольшие настенные часы. Что заказать? Меню предлагало «Салат в хлебной миске», омлет «Хартленд» и различные напитки в безлимитном формате, специально для объедал и опивал. Боюсь, я и то и другое сразу. Сара заказала «безлимитный кофейник „Перкинса“» для всего стола, и официантка пошла за ним.

— Смотри, вон они, — вполголоса сказала Сара.

Я подняла взгляд и увидела сильно накрашенную женщину средних лет в ядовито-розовом пуховике, которая держала за руку девушку примерно моих лет, а может, даже и моложе, очень беременную, очень хорошенькую и — я это увидела даже издали, когда она улыбнулась нам, — практически беззубую. Мы встали из-за стола и сделали несколько шагов навстречу. У девушки на запястье был электронный браслет, но она, явно не стесняясь его, энергично вытянула руку для рукопожатия, высунув ее из рукава.

— Привет, — сказала она мне. Интересно, подумала я, за что ее посадили и почему браслет у нее не на щиколотке, а на запястье. Может быть, она сделала что-то очень-очень плохое и у нее сразу два браслета.

— Привет, — я старалась дружелюбно улыбаться и не пялиться на ее живот.

— Вот это мать, вот она, — женщина в розовом пуховике указала девушке на Сару. — Сара Бринк? Эмбер Боуэрс.

— Здравствуйте, очень приятно познакомиться, — Сара горячо схватила руку Эмбер и слишком долго ее трясла. Эмбер все время с надеждой поглядывала на меня, словно ей, так же как и мне, было не по себе в компании этих загадочных немолодых женщин.

— Меня зовут Тесси Келтьин, — поспешно сказала я и еще раз потрясла закованную в браслет руку Эмбер. Изящное запястье и пальцы странно контрастировали с беззубостью и жестким пластиковым браслетом условно освобожденной. — Я буду работать у Сары. Осуществлять присмотр за ребенком.

— А я Летиция Герлих, — сказала женщина из агентства по усыновлению, тряся мою руку, но при этом не выпуская рукава Эмбер, словно та могла сбежать. По лицу Эмбер было видно, что ей доводилось совершать внезапные побеги, хотя ее тело сейчас для этого совсем не подходило.

— Привет, Летиция, — Сара обняла агентшу, как старую подругу, но та словно окаменела на долю секунды. — Пожалуйста, пойдемте сядем за стол. Сейчас принесут кофе.

После этого все происходило очень быстро и неловко — похоже на очень крепкую, но при этом сломанную вещь. Мы повесили пальто; мы заказали еду; мы поели; мы завели светскую беседу о еде и погоде.

— Ой, а вон мой инспектор по надзору, — захихикала Эмбер и просияла, словно была немножко в него влюблена. — Кажется, он нас видит. Вон он сидит, у окна.

Мы все посмотрели на инспектора. Он сидел не сняв синей куртки. Перед ним стоял «бездонный» стакан диетической кока-колы, набитый льдом. Здоровяк в ветровке, переставший за собой следить. Кажется, в мире таких очень много. Мы все молча пялились на него — я думаю, чтобы потянуть время и избежать неудобных вопросов о преступлениях Эмбер.

Летиция обратилась к Саре от лица Эмбер:

— Эмбер очень рада познакомиться с Тесси, как и с вами, Сара.

При этих словах Эмбер посмотрела на меня и закатила глаза, словно мы подруги и вышли в свет в обществе своих матерей, за которых нам все время приходится краснеть. Я заметила, какое необычное у нее лицо — красивое, как и обещали, но нахальное, странно оживленное, будто наэлектризованное, и без зубов она казалась едва грамотной деревенской дурочкой или уродкой с детства. Волосы у нее были блондинистые, рыжеватые, до плеч, прямые и жесткие, как конский хвост.

— Эмбер, конечно, очень хочет знать, какие у вас планы на религиозное воспитание ребенка. Для нее чрезвычайно важно, чтобы ребенка крестили в католичество, правда, Эмбер?

— О да, — подтвердила Эмбер. — Ради этого все и затевалось.

Она оттянула перед эластичного свитера, выпирающего на животе, и отпустила, щелкнув резинкой.

— И, конечно, она надеется, что в свое время вы позаботитесь и о конфирмации.

— Да, это можно. Конечно, это можно, — любезно сказала Сара.

— Вы воспитаны в католичестве? — спросила Эмбер.

— Э… ну… нет, но мои кузины — да, — ответила Сара, словно этим все устраивалось.

Летиция, явно стесняясь щекотливых моментов усыновления, испуганно-бодро сказала:

— Биологический отец ребенка — белый. Я ведь говорила, правда?

Сара ничего не ответила, лицо ее на миг стало непроницаемым. Она взяла со стола одинокий ломтик картошки фри, еще не убранный официанткой, и принялась жевать.

— Он высокий и красивый, совсем как Эмбер, — продолжала Летиция.

Эмбер радостно улыбнулась.

— Мы порвали отношения, — пожала плечами она.

— Но у тебя есть его фотография? Чтобы показать Саре? — Летиция явно пыталась продать нам идею красивого белого мальчика-отца.

— Кажется, у меня сроду не было фоток этого говнюка, — Эмбер помотала головой и ухмыльнулась мне. — Разве что в голове. У меня голова что твоя выставка.

Ее слова странно перекликались с композицией Мусоргского, которую мы только что слушали в машине.

И еще было странно, что изо рта с редкими кривыми зубами — словно обломки белых ракушек выбросило на коралловый риф десен — исходит голос, в котором слышатся ум и чувство юмора. Повисла пауза. Эмбер резко откинулась назад: затекла поясница.

— Так где ваш муж? — спросила она у Сары.

Я посмотрела на Сару, ожидая увидеть застывшее лицо обвиняемого.

— Он, э, он на совещании, у его лаборатории совещание с университетом. У меня свой ресторан в городе, поэтому я более-менее сама решаю, когда у меня совещания. Но муж, он, ну, зависит от других людей. Во всяком случае, сегодня.

— Вы думаете, у вас найдется время для ребенка, с рестораном и всяким таким? — Эмбер не страдала излишней застенчивостью. Будь она излишне застенчивой, мы бы здесь сейчас не сидели.

Но Сара не давала себя смутить. Подобные реплики она слышала уже десятки раз. Однако не успела она ответить, как Летиция ответила за нее:

— Именно поэтому Тесси сегодня здесь. Она поможет. Но Сара всегда будет рядом. Она будет матерью. К тому же большую часть работы она сможет делать из дома. Правда, Сара?

Какую работу Сара может делать из дома? Кричать на Меску по поводу кулиса?

— Конечно, — сказала Сара. — О, чуть не забыла. Эмбер, я привезла тебе подарок.

Она вытащила из сумочки компакт-диск:

— Это подборка моей любимой классической музыки.

Эмбер взяла диск и сунула в сумку, удостоив лишь беглым взглядом. Может быть, она ходит на эти встречи как на работу, чтобы набрать подарков и потом продать на ибэе.

— У меня тоже для вас подарок, — она протянула Саре обернутый фольгой кусочек масла, который только что взяла из миски на столе. — И даже завернутый!

Эмбер коварно улыбнулась. Компакт-диск завернут не был. По ее лицу пробежали волнами жгучая наглость, потом что-то вроде виноватости, потом мимолетная пустота. Они менялись сами, как песни в музыкальном автомате — их не выбирали сознательно.

— Спасибо! — мужественно сказала Сара. Она умела держать удар, надо отдать ей должное. Она развернула фольгу и намазала губы, словно помадой: — Профилактика от трещин.

— На здоровье, — ответила Эмбер.

Когда мы все встали и пошли на парковку, инспектор по надзору последовал за нами. Ветер хлопал американским флагом, висящим рядом с вывеской ресторана. Похоже, начиналась метель. Инспектор по надзору прошел к своей машине и сел, но мотор заводить не стал. Лицо Эмбер просто светилось. Я поняла, что она в него фантастически влюблена. Она забыла обо всех нас, и это чем-то спровоцировало Сару.

— Ну что ж, — сказала Сара, с фальшивой улыбочкой разглядывая Эмбер.

— Да, ну что ж, — сказала Эмбер.

— Ну хорошо, — сказала Летиция.

— Эмбер, можно я дам тебе совет? — спросила Сара, не двигаясь с места, а Летиция тем временем вцепилась в Эмбер еще крепче. Летиция была вне себя от счастья, что заполучила белую биологическую мать с маленьким белым кузовком, и не хотела, чтобы та ушла к конкурирующему агентству по усыновлению. Во всяком случае, так потом сказала Сара.

Облаченный в ветровку инспектор по надзору помахал рукой и укатил.

— Что? — сказала Эмбер Саре и тут же с улыбкой обратилась ко мне: — Он точно пошел за мной.

— В твоем возрасте у меня были всякие бунтарские идеи, — начала Сара излагать свой непрошеный совет. — Я время от времени попадала в беду, но потом поняла: все потому, что я занимаюсь тем, чего делать не умею. Вот посмотри.

Она коснулась указательным пальцем, затянутым в перчатку, электронного браслета Эмбер.

— Тебе восемнадцать лет. Не стоит торговать наркотиками. Ты этого не умеешь. Займись чем-нибудь, что ты умеешь.

Я понимала, что этой суровой, но справедливой речью Сара хотела выразить заботу и сострадание. Но лицо Эмбер покраснело от гнева и тут же застыло.

— Именно это я и пытаюсь делать, — с негодованием ответила она, вырвала руку из хватки Летиции, двинулась к машине, явно принадлежащей Летиции, и уселась на место пассажира.

«Незлым тихим словом», — сказала бы Мерф, будь она здесь.

— Потом поговорим, — кинула Летиция Саре, махнула рукой и побежала за Эмбер. Снежные вихри громко хлопали флагом на вывеске «Перкинса».

— Ну, — сказала Сара, когда мы обе сели в машину. — С какой стороны ни посмотри, это была полная и окончательная катастрофа.

Она завела мотор и продолжала:

— Знаешь что? Я всегда попадаю впросак. Я так часто попадаю впросак, что, когда делаю что-нибудь правильно, этот случай навсегда остается в памяти, и я забываю, что всегда попадаю впросак.

На обратном пути мы в основном молчали. Сара предложила мне жвачку, потом леденцы от кашля.

Я взяла то и другое и поблагодарила. Я косилась на нее: она сидела за рулем без очков, а шарф теперь был намотан на голову, как деревенский платок. Она казалась размытой, далекой, затерянной в своих мыслях, и я пыталась понять, как милая, привлекательная девушка — на пути сюда, мне показалось, я разглядела девушку, которой она когда-то была, лицо спокойное и задумчивое, волосы сверкают на солнце, — как она превратилась в одинокую женщину с каким-то вязаным шмотьем на голове, превратилась вот в это, как это ни назови. Все свое детство я жаждала поскорее стать взрослой, но эта жажда прошла. Я начала замечать неожиданные повороты судьбы. Женщины средних лет казались очень усталыми, словно из них отжали всю надежду и взамен пропитали мертвенным сном, в котором человек продолжает ходить и говорить.

Мобильник Сары заиграл вступление к «Маленькой ночной серенаде». Эти бодрые трели отчасти походили на звуки клавикордов и потому были не полным оскорблением памяти Моцарта. Вероятно, Моцарт значительно реже других композиторов переворачивается в гробу из-за повсеместно вошедшей в быт электроники.

Сара выхватила телефон из сумки и чуточку снизила скорость.

— Извини, — бросила она мне, а в телефон сказала: — Да?

И подумать только, что у нее на бампере наклейка: «Болтаешь по мобиле за рулем? Засунь ее себе в задницу». У нее была и другая наклейка: «Если Господь говорит из горящего куста, давайте сожжем Буша[6] и послушаем Господа». Интересно, что женщину, у которой вся машина облеплена риторическими призывами к насилию, одобрило агентство по усыновлению — уж не знаю, что у них там за отбор. Была и третья наклейка: «Спасибо, меня не от чего спасать» — хотя без мобильных телефонов и христианства она никогда не нашла бы ребенка для усыновления. Четвертая наклейка тоже не особенно радовала: «За каждой успешной женщиной стоит она сама».

Не знаю, почему звуки из телефона доносились так отчетливо — может быть, Сара недослышит и выкручивает громкость на максимум.

— Сара, здравствуйте, это Летиция, — услышала я.

— Здравствуйте, Летиция.

Я решила, что их разговор не предназначен для моих ушей, и стала смотреть в окно на унылый заснеженный пейзаж. Слабенькое низкое солнце, похожее на лимонный леденец, растворялось в белизне. В каждом городке, который мы проезжали, был ресторан «Дейри Квин», и туда стояла очередь, несмотря на мороз. Я снова взглянула на Сару, на кожу ее лица, припудренную, истончающуюся, как блинчик, и покрытую легкими веснушками, тоже как блинчик. Рука с выпирающими костяшками, артритическими от постоянной шинковки зелени, взъерошила подстриженные колючками красновато-коричневые волосы, сдвинув шарф назад. Как это они превозмогают не только гравитацию, но и дополнительную тяжесть шарфа? Почему у меня волосы всегда лежат как прилизанные, уступая различным физическим явлениям, происходящим в атмосфере Земли, и от этого не помогают даже самые разрекламированные гели для укладки?

Я получала высшее образование, но мои жизненные запросы от этого не стали более возвышенными. Вероятно, образование не помогало мне даже анализировать эти запросы — максимум, на что я смела надеяться.

Во мне еще не совсем выдохлось детство. В самой глубине подсознания, как в шкафу, все еще хранились сказки. Должно быть, я считала: если красивая женщина утратила красоту, значит, она сделала что-то плохое, и поделом ей. Как любая молодая девушка, я верила, что отвратительная старость меня никогда не настигнет. Смерть обязательно придет, это я знала, поскольку читала стихи британских поэтов. Но разве я могу иссохнуть, сгорбиться, выцвести, охрометь, исхудать, разжиреть, отупеть? Moi? Я просто не допущу такого.

Сара переложила телефон к другому уху, и мне стало слышно хуже, но потом снова поменяла ухо и сбросила скорость, пропуская колонну грузовиков. Я слышала голос Летиции: «Если с Эмбер не выйдет, дети есть и на международном рынке. У нас много удачных операций в Южной Америке. Парагвай снова открыт для усыновления, и многие другие страны тоже. И между прочим, там не все коричневые. Там сильное немецкое влияние и часто попадаются красивые дети — очень светлые блондины, или голубоглазые, или и то и другое».

— Спасибо за информацию, — отрезала Сара. — Держите меня в курсе насчет Эмбер.

Летиция сказала что-то, чего я не разобрала, Сара торопливо ответила: «Извините, не могу больше говорить, на дороге гололед» — и захлопнула телефон.

— Дети нацистов, — Сара покачала головой. — Они впаривают усыновителям детей нацистов. Расовое превосходство. Невероятно.

Она снова провела пальцами, как граблями, по яркой стерне волос. Я не стала спрашивать, как крохотный младенец может быть нацистом. Почем я знаю, а вдруг да может.

— Голубые глаза! — вскричала Сара. — Человечество прошло огромный путь!

Она снова помотала головой, на этот раз фыркнув, как лошадь, носом от отвращения:

— Когда я училась на кулинара, у нас на курсе был парень, голубоглазый еврей. Он рассказывал, что в местном банке спермы его продукт нарасхват и что он отлично зарабатывает на этом. Сначала его историю передавали как анекдот, а потом она вошла в поговорку: «Нарасхват, как голубоглазый еврей в банке спермы».

— Угу, — тупо сказала я.

— Возможно, ты еще молода и не знаешь, но в конце концов ты оглянешься вокруг и поймешь: нацисты всегда смеются последними.

Мы молча проехали через городки Террнуар[7] и Фон-дю-Марэ[8] — эти названия, меткие и одновременно отдающие страхом, пошли от французов, скупщиков мехов, но потом явились скандинавские фермеры и стали их произносить на свой лад, так что они зазвучали еще нелепее: Турнюар и Фондю-Морасс.

— Ты еще не знаешь, но я выдаю восемьдесят девять процентов всего, что у меня на уме, — сказала Сара. — Остальные одиннадцать процентов сбрасываю в бане.

Она вставила диск в плеер:

— Первая французская сюита Баха. Знаешь ее?

Послышались щелчки и треск, потом зазвучала музыка, величественная и печальная.

— Кажется, да, — неуверенно сказала я. Мои подруги уже начали врать — блефовать, изображая утонченность. Они не сомневались, что через десять секунд притворной утонченности обретут настоящую. Я была менее склонна блефовать и не столь искусна в этом деле. Я добавила: — Впрочем, может быть, и нет.

Потом:

— Погодите, кажется, что-то знакомое.

— О, это совершенно прекрасная вещь, — сказала Сара. — Особенно у этого пианиста.

Исполнитель под сурдинку подпевал легкой мелодии Баха. Позже я соберу записи всех безумных выступлений Гленна Гульда, но тогда, в машине у Сары, я впервые услышала его игру. Композиция звучала как элегантный допрос по запутанной нити, словно хорошо одетый человек в гробу, еще не совсем мертвый, допытывается о чем-то. Она разворачивалась медленно, как тщательно выписанное уравнение, а потом вдруг нет: если икс равен игреку, если мажор равен минору, если смерть равна части жизни, а жизнь — части смерти, то какова сумма бесконечных нот этой единственной фразы? Музыка спрашивала, отвечала, спрашивала вновь, эти эмоциональные вопросы были утонченными версиями неохоты или неприязни.

Я никогда не слышала ничего подобного.

— Твой дом возле стадиона, верно? — спросила Сара.

Мы уже въехали в Трою. Она развернула машину и двинулась по Кампус-авеню к маленькой улочке Брикхерст, на которой я жила. Районы, прилегающие к университету, уже опустели: студенты разъехались на рождественские каникулы. Но дома постоянных жителей города почти все были увешаны гирляндами лампочек, и подсвеченные карнизы словно кричали: «А мы-то здесь! мы здесь!»

— Улица Брикхерст, номер двести один, — сказала я.

— Брикхерст?

Я заподозрила, что Сара приезжая, уже давно живет в городе, но знает его лишь кусками — у нее в голове карта из лоскутов, собранных строго по принципу «только то, без чего нельзя обойтись». Но Сара доехала до моего дома меньше чем за минуту.

Она остановила машину. Похлопала меня по плечу, провела пальцами сверху вниз по рукаву.

— Спасибо. Позвони мне, когда вернешься в город после Рождества.

Мне показалось, что ее лицо фантастически печально.

— Ладно, — ответила я, не зная, что еще сказать. — Идет.

Типичный универсальный ответ жительницы Среднего Запада.

II

В день Рождества я проснулась поздно. И мой младший брат тоже. Накануне ночью он встретил меня на автовокзале Деллакросса на отцовском грузовике, том самом, у которого на задке была надпись: «Кто ест картошку, тот любит дольше». Брат ждал на парковке рядом с грузовиком, пока я сойду с автобуса. Он гордо стоял на виду у всего мира в дешевой коричневой парке и без шапки и явно обрадовался мне, словно жаждал поделиться чем-то заветным, хотя я ничего такого не ждала: он очень редко делился тем, что у него за душой. Он помог мне с чемоданом и электрогитарой (которую я привезла с собой): закинул то и другое в кузов грузовика, воздержавшись от своей обычной реплики о том, что на бас-гитаре играют только мальчики.

Электрогитару изобрели в пятидесяти милях отсюда! Я уже готовилась возразить — хотя непонятно кому, поскольку Роберт точно так же, как и я, вырос на местных легендах про Леса Пола. У меня был и акустический контрабас — дома, в спальне, с пристегнутым к пузу колчаном, полным смычков. Он походил на толстого лучника, забытого в углу, с полным колчаном стрел, собирающих пыль. Роберт окрестил контрабас «старина Боб», сделав его своим тезкой и тезкой нашего отца.

— Хорошо хоть, ты не притащила с собой старину Боба.

Мне часто казалось, что Роберту не хватает прилежания — как в музыке, так и в учебе. Возможно, ему всю жизнь мешало наличие старшей сестры. Он знал, что я втихую сдвинута на своей гитаре. Мы оба, наполовину евреи, инстинктивно понимали, что любить Бога значит ограничивать свою любовь к цацкам. А мы обожали цацки (мои инструменты были застрахованы по уши). Впрочем, это не всегда так: иногда Господь обитает в чем-то материальном, физическом, земном, и тогда владелец и обожатель цацки еще может искать себе оправданий. Но брат не придирался ко мне из-за всего этого; в сущности, оглядываясь назад, на все годы, прожитые вместе, я понимаю, что он всегда был добр ко мне. Только сейчас он слишком сильно газовал, выезжая с парковки. Друзья дали ему кличку Дави-На-Газ; мои родители ее всегда ненавидели.

По дороге домой брат рассказал, как поживает, — правда, его пришлось просить дважды. Временами он начинал заикаться, и тогда вовсе не хотел говорить, — наверняка ему казалось, что сдавленный, искаженный голос недостаточно точно выражает мысли, хотя кто знает, может, это как раз и было точным выражением. Иногда заметно было, что он, пытаясь говорить, прибавляет скорости — она все сглаживала и помогала быстрее добраться до конца. Вот уж действительно «Дави-На-Газ».

Всю дорогу в автобусе я не ела ничего, кроме суши из коробочки, из супермаркета. Полкоробочки еще оставалось у меня в сумке, и от голода я слушала внимательнее. Каждое слово казалось лакомым кусочком. Брат в этом году должен был окончить школу. Он ненавидел учиться. В этом семестре он получил шесть «F»[9] и одну «D»[10]. Судя по лицу, эта история его не огорчала. По его словам, мой отец, не самый образцовый строгий родитель, посмотрел на табель и сказал: «Шесть „F“ и одна „D“! Похоже, ты уделяешь слишком много внимания одному предмету, а другие страдают!» Рассказывая, брат сухо хихикал. Потом мы оба замолчали. Машина медленно ехала в сторону дома. Темные деревья проплывали мимо, растопырив ветки в мягкой каше ночного неба, как лапки жаворонков или колючая брошь на ватной подстилке в коробочке. Мы проехали Первую методистскую церковь — ее украшал залитый светом прожекторов рождественский вертеп из фанерных силуэтов. Из всех персонажей наименее кретинские лица были у дремлющих овец. Стоящее перед церковью табло с наборными буквами возвещало тему рождественской проповеди: «Любите своих врагов. Вы сами их завели». Мы проехали старую ферму Ванмаров, которую хозяева, как всегда, украсили на Рождество чем попало: силуэтами пингвинов, пальм, гусей и полосатых рождественских карамельных тросточек. Все это сияло, как старые друзья после долгой разлуки. И все же я не была глуха к чужой рождественской радости, к пестрым композициям — искусно подобранным или стащенным с бору по сосенке. Причудливое остроумие и суматоха меня все еще заводили.

Я вытащила суши и принялась перекусывать.

— Хочешь? — предложила я Роберту.

— Ни за что.

Мы миновали гостиницу «Сугроб», которая потеряла первые две буквы и превратилась в «Гроб». Стоянка у боулинга была забита — видимо, очередной турнир любителей катать шарики. Мы ехали прямо по главной улице Деллакросса, сквозь строй одноэтажных магазинов и диагонально расчерченных перед ними парковочных мест. Бок о бок теснились «Комиссионный магазин Ларри», «Таксидермия Терри» (бывшая «Чучельная мастерская Чарли») и «Рыболовные припасы Роба». Мы проехали мимо всего этого не останавливаясь.

Я жевала и внимательно, как положено приезжей, которой я себя и ощущала, разглядывала чугунные хитросплетения моста через ручей Вахапа. Мы миновали поворот на городскую свалку, и я обратила внимание на хижину смотрителя, гордо и зрелищно украшенную предметами, выкопанными на собственно свалке. На крыше стоял большой блестящий северный олень с отломанными рогами.

Я отложила суши и спросила:

— Если съесть печень медведя, умрешь?

— Понятия не имею, — расхохотался Роберт. И добавил: — Я знаю, что белкам лучше держаться подальше от трансформаторов под напряжением, а то так шарахнет током, что зубы сплавятся.

И он показал мне эту ужасную штуку, трансформатор, на линии электропередач, которая тянулась вдоль нашей дороги, совсем рядом с посыпанной гравием дорожкой, ведущей к нашему дому.

— Как мама? — спросила я, прежде чем войти в дом. Конечно, свет фар грузовика на дорожке уже сообщил о нашем прибытии.

— Мама немножко эмо. Иными словами, как всегда. — Он снова схватил мою сумку и гитару и потащил их. Мальчики в университете обычно такого не делали. Мои родители вырастили славного деревенского парня — интересно, знают ли об этом они сами. Во всяком случае, они не ставили себе сознательно такой цели. Я пошла вслед за братом, но он знаком велел мне идти первой. Я поднялась по ступенькам крыльца, постучала по внешней алюминиевой двери, защите от ураганов, открыла ее и крикнула: «Привет!» Мать никогда особенно не справляла канун Рождества и порой воспринимала мой приезд на каникулы как приход соседки, которая уже намозолила глаза, но с которой не хотят портить отношения.

— О, — сказала мать. — Привет.

В этом году в доме пахло имбирной выпечкой. Дом в который раз поразил меня теплой запущенностью и элегантной нищетой. Взять, например, эти антикварные стулья с плетеными сиденьями — истертые, ободранные. Их никогда не воспринимали как антиквариат, но лишь как необходимые в быту вещи; им приходилось зарабатывать право на существование тяжким трудом. Наш дом был чем-то вроде каторги для мебели.

Мать расщедрилась на гоголь-моголь с капелькой бренди. Отец уже лег спать, но мы с матерью и Робертом посидели минут двадцать перед камином, где горело экологически чистое полено из прессованной кофейной гущи, а на полке стояло блюдо с печеньем. Мы сидели, пока хватало сил притворяться, что мы не устали. Мать обожала поленья из кофейной гущи, хотя, на мой нюх, они пахли скорее горелой обувью, чем кофе.

— Я бы зажгла менору, — сказала мать, — но боюсь, занавески загорятся, как в прошлом году.

Занавески в прошлом году занялись мигом, и мы выплеснули на них пуншевую чашу гоголь-моголя, чтобы потушить. Яйцо в гоголь-моголе запеклось и въелось в занавески, и весь дом провонял столовским омлетом.

— Ничего, — ответила я. — Я завтра зажгу.

Хотя я, конечно, забуду. В мои праздничные обязанности входило чистить менору, отковыривая прошлогодний воск булавками и вилкой. Так что, возможно, забывчивость — в моих интересах.

— Спасибо, миленькая, — сказала мать, которая никогда не называла меня миленькой. Почти никогда. Включенный телевизор тихо бормотал и вспыхивал разноцветными пятнами. Мать раздраженно щелкнула выключателем.

— Какой-то гринч украл Рождество? Мало в мире проблем, у нас еще и об этом должна голова болеть?

Утром мы с братом проснулись и вышли из спален почти одновременно, с разницей меньше десяти минут. В этом году рождественскую елку — или ханукальный хемлок, как этот предмет до сих пор называла мать, — заказали через интернет уже наряженную и с огоньками. Маклелланы, местные жители, владельцы фермы рождественских елок, недавно закрыли бизнес, и мои родители выбрали природосберегающую пластиковую елку от фирмы «Хаммахер-Шлеммер». Украшения — вроде синих рыб и увитых лентами, утыканных гвоздикой апельсинов — сбились в кучу где-то в глубине кроны. На тонких веточках висели старые длинные непарные серьги. На макушку мать взгромоздила большую мишурную звезду Давида — под залихватским углом, напоминающим о задачах по геометрии. Возможно, в лучах зимнего утра любая ирония выглядит именно так.

Родители сидели на кухне и ели холодные овсяные хлопья с молоком, но для нас предложили приготовить латкес с яблочным соусом, или обычные блинчики, или то и другое. Это угощение входило в ежегодную традицию.

— Я нарубила картошку и лук еще вчера, — сказала мама. Я знала, что сейчас она примется калить сковородку с маслом или большой плоский противень, воздух наполнится склизкой взвесью жареного лука, и запах дешевой столовки пропитает наши волосы и одежду.

— Спасибо; может быть, потом? — произнесла я с вопросительной интонацией. Наше поколение считает ее признаком вежливости, но моих родителей она ставит в тупик. На улице было солнечно. Я радовалась этому праздничному, торжествующему свету; слишком часто рождественские утра моего детства бывали серы, и это вгоняло в уныние. И, очевидно, не только меня: как-то раз мать разослала в качестве рождественской открытки нашу с братом октябрьскую фотографию с подписью: «Дети. В каких-то сухих листьях».

Тонкий слой снега на полях за домом и на дворе меж домом и сараем уже таял на утреннем солнце. Из-под снега пятнами лезла трава охристого цвета. За ним простирался склон — эту часть наших земель отец в прошлом году продал амишам «за приличные деньги — ну, может быть, и не совсем приличные, но, во всяком случае, соблюдающие внешнюю пристойность», а амиши перепродали ее, и сейчас там уже строилось нечто под названием «Хайленд Эстейт». На дворе стояла такая теплынь, что работы продолжались даже сейчас, в декабре. Ковши двух желтых экскаваторов вонзались в небо. Мать сказала, что дома строятся огромные, и никаких деревьев на участке, только безвкусные беседки, башенки и патио, чтобы смотреть на нас с молчаливым укором.

— Они не любят деревья, потому что белки залезают по ним, забираются на чердак и грызут спортивные тренажеры, которые там стоят без дела. А если деревьев не будет? Белки переберутся еще куда-нибудь, а чердаки заселят кроты и моль.

Поневоле станешь ценить амишей, у которых подобного не бывает, но когда они перепродают землю кому-нибудь такому, начинаешь на них несправедливо злиться. Но все же большинство амишей покупало фермы, чтобы и дальше использовать их в качестве таковых, а в гостиных проводить молитвенные собрания. Хотя в Деллакроссе недобро говорили, что амиши своими телегами и копытами лошадей портят асфальт и разбивают дороги, а свои дома объявляют церквами исключительно для того, чтобы уйти от налогов. И еще они плодятся как кролики, а одеваются как летучие мыши.

— Смотришь, как тает снег? — спросила я брата.

— Ну да, ну то есть что это за погода? Говно, а не погода. — Роберт все смотрел в окно, на небо. Там надувались тучи, как воздушные шарики, когда праздник вот-вот начнется.

— Следи за своим языком, — сказала мать.

— Обыкновенный у меня язык, английский, — буркнул он.

— Новый год, новый год… — запела я, — …похоже, не скоро к нам придет…

— Красивый голос, — сказал брат, вроде бы искренне, что меня удивило. Но тут же добавил вполголоса: — Бла-бла-бла, бля.

— Нам сегодня совсем не прекрасно, — снова попыталась я, — ведь глобальное потепленье ужасно!

— Глобальное потепление, — повторил отец. — Опунция продвинулась на север и теперь растет аж у самой реки Хоттомовак. И даже в «Костко» в этом году набрызгали на окна фальшивой изморози.

Я поплотнее запахнула халат. Хорошо, что отец здесь. В прошлые годы он часто бывал занят на рождественские праздники — снабжал дорогие рестораны в Чикаго изысканными овощами, не простой картошкой из погреба, а маленькими фиолетовыми баклажанчиками и луком шалот. Он сам доставлял товар, а для этого нужно было сгонять на грузовике в штат Иллинойс и обратно, по снегу, и отец всегда опаздывал к праздничному ужину. Местное сельское хозяйство, как искусство, всегда в том или ином смысле обслуживало богачей. Я знала, что молочная ферма недалеко от нас держит частную клиентуру — снабжает местных врачей, юристов и священников лучшим сливочным маслом самого высшего сорта. Прочее масло — именуемое деллакросским тавотом — шло всем остальным.

Местные сыроделы тоже находились в странном перевернутом положении. Одна старая сыродельня разорилась, и в ее помещении открылась школа. А одну старую школу переоборудовали под сыродельную фабрику. Но не простую, а кустарное производство. Там вручную впрыскивали в сыры специальных сырных клещей и пользовались вегетарианским сычугом. У такой сыроварни было больше шансов выжить. Еда для яппи — вроде изящной картошки моего отца, расфасованной по цвету в фиолетовые сеточки. Сыроделы давали своим сырам экзотические имена типа «Неистовый» и «Мытый карлик». Чокнутая еда для чокнутых, презрительно говорил брат. В то же время производители обычного сыра пытались с помощью губернатора штата найти нишевый рынок сбыта в Японии.

Утренний свет очистил родителей от земли, придающей им сил. Отец и мать казались прозрачными и даже чуть более хрупкими, чем осенью, когда чернота под ногтями — почва с картофельных рядков, — грязь на обуви и одежде как-то заземляла их. Сейчас казалось, что они вот-вот вознесутся на небо в столбе света. Я с трудом узнавала их, словно они были мерцающими голограммами, лишь слегка одушевленными. Раньше земля согревала их и придавала четкости. Теперь они походили на фигурки, даже не стеклянные, а из прозрачного сахара. Рядом с ними я казалась себе плотной, мясной, полнокровной, ощущала собственное горячее тело даже сидя в купальном халате. Мы все сидели в купальных халатах, и это показалось мне забавным. Вероятно, мы оденемся, чтобы разворачивать подарки. Коробки засахаренного попкорна на кофейном столике. В этом году я собиралась вместо подарков вручить каталожные карточки из плотной бумаги с изображениями вещей, которые собиралась купить, но не успела, а потому куплю позже. Моя небрежность уже стала чем-то типа дежурной шутки. В этом году я всем нарисовала спортивные автомобили, — шутка вышла жестокой, поскольку это означало, что я даже не утруждала себя мыслями о подарках и, вероятно, вообще никому ничего не подарю. У меня даже не хватило стандартных каталожных карточек на брата, и я нарисовала ему на отдельной большой карточке машину побольше — то есть шутливую ложь большего масштаба. Вероятно, это все же лучше, чем в тот злосчастный год, когда мне исполнилось двенадцать: мне уже следовало быть умнее, но я положила в коробочку из-под конфет какашки нашей собаки Кляксы и вручила Роберту, написав на упаковке: «Ням-ням, вкуснятина, счастливого Рождества от Кляксы». «Смотри, что наделала собачка», — сказала я тогда, изучая реакцию брата. У него на лице все время было только тихое удивление.

Мать уже курила.

— Ну что, готовить завтрак? — спросила она снова. Отец, накануне слишком усталый, чтобы со мной поговорить, отозвался:

— Да! Завтрак! Мы с Робертом хотим посидеть с Тесси и расспросить ее про университет!

— Угу, — Роберт потопал вон из кухни. — Я в душ, — бросил он на ходу, заявляя права на единственную в доме ванную комнату.

— Ну-у-у-у… — улыбнулся папа. — И как тебе в университете?

— Ну… ничего, — неразборчиво буркнула я. Но я понимала, что отцу нужно просто услышать что-то положительное, сказанное тоном не слишком восторженным и потому заслуживающим доверия. На плите уже грелась сковорода с маслом. Мать вытащила из холодильника миску картофельной смеси и содрала с нее пищевую пленку. Я начала помогать: черпала горстью из миски смесь и лепила пухленькие куличики. Руки стали склизкими от масла и яичного белка.

— Мальчики? — Брови отца поехали вверх и опустились на место — насмешливо, небрежно, давая понять, что на этот вопрос можно не отвечать. Но мать все равно пригвоздила его взглядом.

— Бо!

Так она произносила его имя, желая предупредить, что он переходит границы. Она утверждала, что наедине зовет его Роберт, поскольку никогда не любила это уменьшительное, но вынуждена как-то отличать отца от сына в контексте семьи.

Я любила отца. Ничто из его поступков не раздражало меня — даже недавнее увлечение алкоголем. Впрочем, он начинал пить только ближе к вечеру. Однако эта безусловная любовь не мешала мне иногда стыдиться его. «Твой отец — фермер? Что же он выращивает?» — спрашивали иногда знакомые в Трое. В Деллакроссе отца, можно сказать, вообще не считали за фермера. «Ничего, — иногда отвечала я. — Он выращивает пустоту. Дадаистская агрикультура». — «А, понятно», — отвечал на это мальчик с Восточного побережья, пьющий пиво из стеклянного сапога, или девушка в узких очках с темной оправой, как у Наны Мускури с обложки старой маминой пластинки.

Сама не знаю, откуда взялся этот мелкий, слегка дрожащий, не то чтобы уродующий стыд. Где-то я подцепила его — может быть, даже в Центральной школе Деллакросса, где отца-фермера, даже с крохотной фермой, никто не стал бы стыдиться. Все знали, что продукцию моего отца рвут с руками. А в среде школьников самые неприличные анекдоты рассказывали про фермеров, растящих женьшень. Но я помню, как однажды в седьмом классе наша классная руководительница спрашивала у всех по очереди, чем занимается его или ее отец. Когда дошла очередь до Эйлин Рейли, та покраснела как свекла и пробормотала: «Я не хочу об этом говорить». Я очень удивилась.

Ее отец, обаятельный красавец, работал продавцом в обувном магазине на главной улице. «Стэн — обувной супермен», по-доброму прозвала его моя мать. Но его дочь впитала чье-то разочарование — его собственное или своей матери — и не хотела говорить о том, как отец зарабатывает на жизнь.

Возможно, именно в тот момент я поняла, что отец — источник стыда или может быть таковым.

— Ну тогда занятия, — продолжал он. — Присядь рядом со стариком-отцом в это чудесное рождественское утро и расскажи ему, какие курсы ты прошла и какие собираешься начать. Как тебе понравился курс по философии?

— Ты знал, что Александр Великий оставил все свои богатства Аристотелю? — воодушевленно спросила я.

— А как же. Именно с тех пор его и называют Великим, — ответил отец. — Это Аристотель его так прозвал. До того он звался «Александр более-менее приемлемый».

— Бо! Ну я прямо не знаю, — мать покачала головой.

Она плеснула масла на противень, и оно зашкворчало. У нас была старомодная плита с противнем, встроенным прямо в нее. Его приходилось чистить тряпками и бумажными полотенцами или выковыривать вилкой для барбекю и драить стальной мочалкой. Тесто для латкес, нагреваясь, исходило паром, и этот запах уже казался мне приятным. Во всяком случае, он маскировал тот факт, что у нас на кухне постоянно припахивало мышами. Мать успела намешать теста и для обычных блинчиков.

— Можешь, конечно, помогать сидя, — сказала мать, — но не забывай: латкес — не гамбургеры. Не надо их лепить такими толстыми.

Я не обратила внимания и продолжала лепить толстые латкес и беседовать с отцом.

— А на следующий семестр?

— Я записалась на еще один обзорный курс по литературе, британской, с 1830 по 1930 год. Введение в суфизм, введение в дегустацию вин, музыковедческий курс, который называется «Саундтреки к военным фильмам», и вводный курс по геологии «Знакомьтесь: камни».

Суфизм отца не напугал.

— Знакомства с камнями?

— Ну, это должно было случиться рано или поздно! — я засмеялась.

— Главное, не позволяй им тебя целовать, — сказал он без улыбки. Такой пестрый набор курсов показывал, что мне не хватает серьезного подхода к учебе. И я еще не упомянула про обязательные часы физкультуры: это требование я выполнила, записавшись на курс, проходящий сразу по двум категориям — физическая активность и гуманитарные предметы. Курс назывался «Бунтующее тело / нейтральный таз». Я не хотела лишний раз провоцировать отца.

Но все же пробормотала, как бы с жалостью к себе:

— Они не целуются. Потому и говорят, что у них каменное сердце.

— Дегустация вин? — отец поднял брови. Судя по голосу, он решил, что деньги, заплаченные за мое образование, уходят зря.

— Мне нужен один курс, не требующий серьезных усилий. Тогда другие пойдут лучше. В прошлом семестре я взяла только серьезные предметы, и было очень тяжело.

— Но ты же несовершеннолетняя.

— Формально, наверно, да. Но это для учебы, так что, наверно, студентам позволено.

— Ты опять попадешь в проректорский список? — спросила мать.

— Возможно.

— Главное, смотри, чтобы проректор был правильного цвета, — сказал отец. — А то вдруг список окажется черный!

— Кроме того, в следующем семестре я буду работать.

— Ты устроилась на работу?

— Ты устроилась на работу?

— Здесь что, эхо? — спросила я.

— Ну так расскажи нам, — сказала мать. — Хватит нахальничать.

— Я еще не начала. Я устроилась бебиситтером. Но ребенка еще нет.

— А, понятно, родители из этих, — развеселился отец.

— Что значит «ребенка еще нет»? — заметно удивилась мать. Отец широко ухмылялся, словно говоря: «Вот это поворот сюжета».

— Будет. Во всяком случае, должен появиться. В январе, — объяснила я.

— Мать беременна?

— Ну, биологическая мать беременна, а женщина, которая меня наняла, собирается усыновить.

Абсолютно все замолчали, даже отец, словно такое положение дел следовало обдумать во всех связанных с ним печальных аспектах.

— Так будет лучше, — добавила я. — Эта девушка… Из нее никогда не получилась бы хорошая мать. А та женщина, которая меня нанимает, она очень классная. Такая милая и хорошенькая, она владелица модного ресторана в городе.

— Вот зачем ты ей понадобилась, — обеспокоенно сказала мать. — У нее не будет времени на ребенка.

Я уже было собралась защищать Сару, но тут отец с неподдельным интересом спросил:

— Какой ресторан?

— Le Petit Moulin.

Мать со знающим видом повернулась к нам от плиты: — Файншмекер[11], и заведение у нее для других файншмекеров.

Отец широко улыбнулся:

— О, я ее помню. Очень милая женщина.

Мать вернулась к плите. Она переворачивала лепешки и бросала в горячее масло, не желая отказаться от скептицизма по поводу всей этой затеи. Отец продолжал:

— Она приходила и проверяла каждую картофелину, словно то были бриллианты. Но иногда все равно брала слегка подгнившие: она знала, что, если отрезать гниль, оставшаяся часть будет вкуснее прочих клубней. Умная женщина.

— Почему она не может сама родить? — Мать никак не желала успокоиться.

— Не знаю, мама. Не могу же я спросить. Я с ней только-только познакомилась.

— А что ее муж?

— А что ее муж?

— Кто он?

Я сама удивлялась, что знаю о нем так мало.

— Кажется, что-то преподает в университете, но я не уверена.

— Хмпф-ф, — сказала мать. — Научные работники.

Дальнейшее она пробормотала себе под нос:

— Они все делают через задницу. А задница всегда покоится в уютном кресле.

— Что ты сказала? — переспросил отец.

— Ничего, — ответила мать. — Когда человек устроился на тепленьком местечке, это не мешает ему иметь собственное мнение, вот и все. Если человек не знает, где зарыта собака, это не мешает ему держать десять кошек.

И добавила:

— Завтрак готов. Придвинься к столу.

У отца с чувством юмора было лучше, чем у матери.

Сейчас он сказал ей, улыбаясь:

— Даже если я плохо слышу, это не значит, что ты не бормочешь!

Но чем он ее покорил давным-давно, так это способностью видеть жизнь как приключение, и мать бодро, любя его даже против собственного желания, обязалась следовать за ним. И на этом пути ее действительно ждали странствия и приключения — переезд сюда, в деревню, на ферму. Но мать охотно шла на всё. Во всяком случае, поначалу.

— Ну что ж, когда-нибудь, может быть, и я открою ресторан, — сказала она, вздыхая, но не мрачно — во всяком случае, с максимальной жизнерадостностью, на какую вообще была способна. Вздох не печальный, а светлый. А затем добавила — типичная для нее фразочка, именно такие пробуждали во мне жгучую ненависть: — Ты знаешь, наступает новый год, и я все больше осознаю, что несколько десятков лет только тем и занималась, что тратила силы ради чужого блага. Так вот, отныне я намерена сосредоточиться исключительно на себе.

— Ну, пока ты не начала, дорогая, передай, пожалуйста, сироп, — сказал отец.

Давно, когда я была ребенком, отец засеял десять акров кукурузой и рожью, а в середине лета запахал рожь, оставив только кукурузу. На наших холмистых землях это выглядело как изящный графический рисунок. «Красивее всего смотрится с воздуха», — сказал отец. Он стал фермером исключительно оттого, что решил: это будет интересно. И потому нанял какого-то типа из Миннеаполиса, чтобы тот сфотографировал наши поля сверху, и мы прилепили фотографию на холодильник магнитиками в форме картофелин. Вид был потрясающий — золото скошенной ржи чередовалось с рядками зеленой кукурузы, и все полосы ныряли и выныривали, проходя по холмам, это было похоже на любовные игры пары дельфинов. Я представляла себе, что на фотографии — брак моих родителей. Мать думала, что выходит замуж за сына президента колледжа, но оказалось, что она вышла за фермера, и даже не профессионала, а любителя. Дилетанта. Но она все равно шла за ним. Оставалась с ним, куда бы их ни заносило. Она была похожа на рыбу, застрявшую на материке: ледник отступил, реки — единственная дорога к морю — пересохли. И ей приходилось выживать в замкнутом, окруженном со всех сторон сушей озере любви. Я знаю — она сама рассказывала, — что рассчитывала на деньги, ведь отец вырос в доме с колоннами, но не понимала, что его семья бедна. Дом принадлежал университету. Даже когда мать и отец приехали в Деллакросс и купили наш старый кирпичный дом с развалюхой-сараем, окруженный роскошным буйством анютиных глазок и бальзаминов на клумбах, мать не понимала, что эти цветы — однолетники, и ждала, что они опять вырастут на будущий год. Когда этого не случилось, матери казалось, что ее обманули и предали. Очередной мираж! Но в конце концов она выучилась растить цветы. И достигла мастерства в этом деле. Но потом ее одолела усталость. Именно тогда она стала устанавливать зеркала в торцах клумб и так сама научилась творить миражи.

После нашего позднего завтрака ветер окреп, и скоро началась гроза: небо пожелтело, тучи с треском раздирала молния. Безлистые деревья казались хрупкими, застигнутыми врасплох. Внезапный ливень живо разделался с лежащим на земле снегом, а поскольку сток воды на деревенских дорогах был сделан из рук вон плохо, они скоро переполнились и стали каналами. Вода стояла в берегах и блестела, ожидая, когда ближе к вечеру ударит мороз и можно будет превратиться в лед. Так и случилось.

Если не считать завтрака, все остальные наши рождественские церемонии были настолько убогими — ни гоменташей, ни пряников, ни кренделей с изюмом и орехами из Расина, — что я подумала: может, не стоило все это и затевать. Возможно, мать, хранительница ритуалов, теперь, когда мы выросли, утратила интерес к этому формально христианскому обычаю, а отец не знал, как перехватить инициативу. Где, спрашивается, индейка с засунутым в задницу сердцем в пергаментном мешочке, который можно выдернуть? С другой стороны, мать преподнесла мне тщательно завернутый подарок — нитку жемчуга — и прослезилась, когда я его разворачивала.

— У каждой женщины должно быть жемчужное ожерелье, — сказала она. — Я свое получила, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас.

Получила от моего отца, я знала. И теперь, раз у меня нет мужчины, хотя мне всего двадцать лет, этот артефакт женственности, этот знак инициации, эту петлю для женской шеи вручит мне мать. Ей, скорее всего, даже в голову не пришло, что, может быть, у меня в жизни не будет ни единого случая надеть жемчуг. Или что в нем я буду выглядеть как распоследняя сторонница республиканской партии. Думаю, мать видела в этих жемчугах нечто вроде пропуска с фермы на волю, билета в большой мир (где бы тот ни находился).

— Спасибо, мама, — я поцеловала ее в щеку, одновременно пудристую и мокрую. И высоко воздела руку с коробочкой жемчугов, словно произнося тост: — За здоровье Иисуса!

Мать посмотрела на меня обеспокоенно, откуда-то очень издалека.

Роберту подарили ручной прибор для мгновенного определения звезд и созвездий.

Над домом пролетела очередная стая туч. Градины барабанили по крыше, сыпались в трубу, похрустывали в камине, словно передразнивая треск огня, и выскакивали на дощатый пол. Будто я разрезала нитку и рассыпала вокруг себя материн жемчуг.

Потом мы сидели и смотрели телевизор. На моей памяти мы единственный раз ходили в церковь на Рождество. Это была норвежская лютеранская церковь в нашем городе. Отец как wasp[12] оглядел витражные окна, застывшие в них цветным льдом сценки и узоры и пробормотал — может быть, припоминая свое более воцерковленное прошлое или подавляя смутную гордость за предков-пуритан:

«Кажется, это оригинальное кошкононгское окно. Или нет, погоди…»

Мать перебила его нежным шепотом:

«Бо, давай смотреть правде в глаза: ты ничего не знаешь про гоев».

А сейчас отец подсел к нам и сказал:

— В последнее время по всей стране совершенно аномальная погода.

— Что это значит? — я немножко испугалась. Я, как ребенок, до сих пор верила, что отец знает все.

— Ну, частые бури в самых неожиданных местах, ураганы… — Он слегка притормозил, чтобы приумерить мрачность собственных слов: — …Зловещие затишья…

— Зловещие затишья? — переспросила я.

— Да, рядом с Кеношей природа сейчас держит такую жуткую паузу, что все жители до смерти перепугались.

— Папа! — И я расхохоталась, чтобы сделать ему приятное.

В четыре часа дня, когда солнце уже почти село, мы с братом вышли погулять. Мы скользили подошвами туфель по свежему льду. Утром было настолько солнечно, что мать вывесила стираное белье на улицу, и теперь легкий ветерок трепал его, натягивая обросшие сосульками бельевые веревки, как такелаж полярного китобойного судна. Сколько раз нам выпадало Рождество, когда можно гулять не в зимней обуви? Не так уж много.

— Как вообще мама и папа? — спросила я.

— Ну… Наверно, ничего, — ответил брат. — Они все еще грызутся, как кошка с собакой, но я научился не обращать внимания. Это все ерунда на самом деле. И лучше пусть они клюют друг друга, чем меня. Бррр!

— Они тебя пилят из-за учебы?

— Угу, — он пнул носком туфли камушек, и тот заскользил, как шайба, по льду. — Я просрал вопрос в контрольной, и меня потащили к директору.

— В смысле?

— Я написал, что Ганди был олень.

— Олень?

— Я его перепутал с Бэмби.

— Что?!

Брат был способный парень, хватал на лету, и ему недоставало терпения. У него была манера выпаливать не думая. Когда он не знал ответа, то ляпал что попало, главное — быстро. Иногда выходила ужасная чушь. Однажды он вместо «астероид» сказал «геморроид», и мне пришлось закрыть лицо руками.

— Ну я не знаю почему. Мне одни слова кажутся похожими на другие. Например, слово «заложник» мне напоминает слово «прилежный». Не знаю почему. Я просто ненавижу это все, понимаешь? Но не беспокойся, я не собираюсь сойти с ума и всех перестрелять или что-нибудь в этом роде. — Мы шли очень медленно, почти не отрывая ног от земли, чтобы не поскользнуться. — У меня отметки плохие, а первого числа — крайний срок подачи документов в университеты. Может, я просто в армию пойду.

— Почему? — Тревога выжала из моего горла какую-то ноту.

— Сейчас мир. Меня не убьют и ничо.

— «И ничего».

— И ничего. А через два года правительство оплатит мне часть учебы в университете, и мать с отцом от меня отстанут.

— Только часть?

— Ну, оказывается, есть разные пакеты льгот, смотря на сколько лет запишешься. К нам в школу приходил вербовщик.

— Вербовщик приходил в школу? Это вообще законно?

Он фыркнул:

— В Центральной школе Деллакросса — да.

— Господи.

— Угу, когда я вообще эту тему задеваю, мама расстраивается. Она угрожает позвонить вербовщику домой, он живет в Бобровой Дамбе, и высказать ему все, что у нее на уме.

— У нее еще остался какой-то ум? Удивительно. Впрочем, это правда. Я верю.

— А что она хочет, чтобы я делал? Пошел в ДШШД?

Деллакросская школа шоферов дизелей была пугающим запасным вариантом для всех, кто плохо учился.

— Я теперь занимаюсь йогой в зачет за физкультуру, — продолжал он.

— Правда?! — Жизнь меняется так быстро, что голова идет кругом. Йога в Центральной школе Деллакросса! Впрочем, теперь там еще и вербовщики бывают.

— Угу. Глубокое дыхание: победа меня надо мной.

— Ого. И что, у тебя есть личный гигиеничный коврик?

— Да.

Тут он посмотрел на меня очень серьезно, взглядом, прося, чтобы я услышала его максимально глубоко, насколько могу:

— И вот я сижу в темном зале и все думаю. И, похоже, деваться некуда, только в армию. Либо туда, либо в школу дизельщиков.

— Но ведь сейчас не совсем мир. В Афганистане воюют.

То, что далекие страны оказались у нас на совести, меня удивляло. Одно дело было шестьдесят лет назад поехать воевать за Францию, о которой мы много знали, но что значит сейчас воевать за Афганистан… в Афганистане… Даже не поймешь, какой предлог поставить. К чести студентов в Университете Трои, они стремились это выяснить, и на курсе «Введение в ислам» на весенний семестр все места мгновенно заполнились. Именно поэтому мне пришлось довольствоваться более узким, менее серьезным, по слухам, «Введением в суфизм». Мы будем читать Руми и Дорис Лессинг.

— Уже не воюют.

— Правда? — Всю сессию я была слишком занята учебой.

— Не знаю, — он снова пнул камешек. — Да, кажется.

— И чем кончилось? Мы победили?

— Не знаю, — он засмеялся. — Да, кажется.

— Ты понимаешь, когда нет войны, солдаты скучают. Особенно если их посылают служить в какие-нибудь жаркие неспокойные места. Им уже хочется, чтобы что-нибудь началось, а иначе зачем вообще они тут. А если ничего не начинается, они начинают палить в небо, а потом друг в друга.

— Откуда ты столько всего знаешь?

— Из фильмов.

— Ха! — И он добавил серьезно, слишком серьезно: — Если я не вернусь, ну ты понимаешь, живым, не позволяй им хоронить меня в каком-нибудь навороченном гробу. Не хочу занимать лишнее место.

— Ага, теперь я понимаю, зачем ты занялся йогой: чтобы тебя можно было засунуть в коробочку из-под кренделей! Мы все поклянемся: «Он сам так хотел!»

— Спасибо, — он улыбнулся.

— Мне непонятно, почему говорят: «Несокрушимая свобода». Разве свободу можно сокрушить?[13]

— А как насчет позволить ей греметь?[14]

— То же самое. Мне кажется, свобода просто должна быть свободной. С какой стати мы должны ей что-то позволять? Как будто она сидит под замком, а потом ее выпускают, и она как набросится на человека!

— Тебе нравится в университете, да?

Высоко в кронах деревьев сидели, как опухоли, беличьи гнезда — летом скрытые, теперь они стали видны. Построенные из плоти деревьев, но все же чужие и завистливые.

— Квазинравится. Ты в этом году охотился?

Брат никогда особенно не любил охоту. Как же он будет в армии?

— Не-а.

— А как же контроль численности животных? — Этот расхожий довод в пользу охоты меня всегда смешил.

— Ну, вообще-то в этом году я участвовал в программе раздачи презервативов оленям.

— Замечательно! — Я пыталась изобразить смех убедительней моего обычного довольного хрюканья, но получилось нечто вроде взрывного фырканья, переходящего в блеяние.

Мы шли дальше по обочине обледеневшей дороги, мимо березовой рощи. Роща издали походила на сигареты в пепельнице матери, едва раскуренные и сразу потушенные в жидкой грязи. Мальчишеская жизнь брата казалась мне одинокой и трудной. Его улыбка по-прежнему обнажала кривой зуб. Все потому, что у родителей хватило денег на ортодонта лишь для одного из нас, и они пошли дочери, ведь для девочки внешность — это очень важно. (Выброшенные деньги! Выброшенные на меня, неулыбчивую девчонку, которую, я была уверена, ни один мужчина никогда не захочет, в смысле по-настоящему.) Мне достались ортодонтические скобки. Брату — тяжелый труд. Объем работ по ферме, который на него взвалили, неизмеримо превосходил все, что ожидалось от меня, и я понимала, что ему живется тяжелее моего, хотя он был симпатичный мальчик, в целом смышленый, с кучей друзей. В детстве он хотел завести собственный бизнес, когда вырастет. Много лет назад он даже разработал бизнес-план гостиничной сети. Поскольку его главным соперником должен был стать концерн «Ямакс Инн», он в духе конкуренции дал своей сети название-антоним: «Аминь аут».

Однако в нем жило то же одиночество, что и во мне, хотя он всегда был любимчиком матери. И что оно ему дало? Любовь моей матери бесполезна.

Мы пролезли через калитку в дальнем конце наших владений и пошли по наполовину замерзшей коровьей тропе, кое-как выровненной старыми корнями и камнями, образующими ступеньки. Мушка пролетела мимо моего уха и исчезла. Я впервые видела муху на Рождество. Я хлопнула рукой по воздуху, пытаясь ее поймать и чувствуя, как нас учили на втором семестре курса по искусствоведению, сюрреализм наложения двух обыденных вещей друг на друга. Таково наше будущее.

Мы прошагали вниз по склону мимо рощи платанов и дубов (детьми мы, бывало, оживляли в душе смутные фобии горожан и, бездумно вопя «Дуб! Труп!» неслись через подлесок, захваченные самодельным ужасом, в котором не было страха) и теперь виляли меж мелколистных вязов, двигаясь к старому рыборазводному садку, на котором в былые зимы катались на коньках. Это был мельничный пруд XIX века, давным-давно утративший желоб. Одно лишь старое мельничное колесо стояло, прислоненное к дереву, покрытое беличьим пометом. Бывало, зимой мы съезжали на санках по снежной тропе до самого садка. Сейчас тут совсем не было снега, только свалявшаяся жесткая трава, земля да сухие стебли дягиля, молочая и монарды, обрастающие ледяной коркой. Брат временами удил рыбу в садке, даже зимой; удил даже в ручье, хотя рыба там осталась только совсем бросовая, и вообще глупо заниматься подледным ловом в ручье. Но летом я всегда любила эту тропу и иногда, если не было мошкары, ходила вместе с братом, сидела рядом на берегу в высокой траве, среди россыпи розовых цветочков эхинацеи, и пересказывала сюжет, например, фильма с Сэмом Пекинпа, который никогда не видела, а только читала о нем статью в «Деллакросской воскресной звезде», перепечатанную откуда-то еще. Кузнечики размером с большой палец сладостно и монотонно пели в кустах. Иногда мы видели бабочек, совершенных и прекрасных, как праздничная заколка — так и хочется надеть. Вокруг нас и над нами зеленые листья влажно вспыхивали в лучах заходящего солнца. В этой зеленой пещерке я пересказала весь сюжет «Соломенных псов».

Но выгоняли нас оттуда насекомые. «Мухи размером с уток-насильников!» — говорили мы. Комары с телами полосатыми, как у тигров, и бородами мохнатыми, как у ирисов, крылья и ноги — неопределенно-тусклые, как волоски на мальчишеском подбородке, еще не знающем бритвы. Суставчатые ноги — как усики орхидеи, крылья — как полозья гномьих саней. Я была одержима их ужасностью, их полетом, все мое отвращение концентрировалось в них; подвешенные в воздухе, как мобили, пикирующие, как истребители, они были сконструированы зловеще; они жаждали цвета; они участвовали в самом печальном сценарии поведения животных, какой только бывает. Однажды я прихлопнула особо крупного комара у Роберта на спине и раздавила пять, уже насосавшихся крови, под рубашкой.

Сейчас мы стояли на берегу холодного ручья, кидая в него камушки и слушая, как они плюхают. Мне хотелось сказать: «А помнишь, как мы тогда…», но слишком часто наши с братом детские воспоминания не совпадали. Я начинала вспоминать какую-нибудь поездку, визит родственника или событие во время этого визита, а Роберт смотрел на меня так, словно я рассказываю о гастролях малоизвестной албанской рок-группы. Поэтому с Робертом я молчала. Когда люди росли вместе, им нетрудно молчать вдвоем. Иногда это легче, чем разговор, но разговаривать им тоже нетрудно.

Мы нашли еще камушков и тоже побросали в воду.

— Камень не может утонуть, — сказал наконец брат. — Он уже утонувший.

— Ты начитался стихов? — улыбнулась я.

— Так, просто подумал.

— Опасное занятие.

— Немножко подумать — надолго хватает.

— Немножко подумать — опасно. Впрочем, много думать тоже опасно. И вообще не думать — опасно. — Я помолчала. — Жизнь это минное поле.

— Ты что, упоротая? — спросил брат.

Я почти пустила блинчик камушком. Он прямо хотел проскакать по воде. Я чувствовала.

— Если бы, — вздохнула я. И бросила камень далеко влево, через старый рыборазводный садок, на теннисную лужайку. На наших землях был настоящий старый теннисный корт, построенный первыми владельцами дома. Его давно заглушили коленчатые, как тростник, сорняки, и он снова почти превратился в дикий луг, но если по нему идти, ноги подворачивались на разломанных кусках асфальта, а на противоположных сторонах до сих пор торчали два облезлых, когда-то побеленных столбика для сетки. На моей памяти здесь никто никогда не играл. Корт казался призраком былого богатства, некогда охранявшего эту землю, по контрасту с признаками былой бедности — дощатыми сортирами и водоразборными рычажными колонками, характерными для окрестных ферм.

Я бросила еще камень. Затем мы повернули обратно к дому. Новый снег бесшумно падал сверху вниз, но налетал порыв ветра, и снежинки взмывали, как в стеклянном снежном шаре, когда его встряхнешь. Роберт, который прошлым летом поработал вожатым в лагере для школьников, запел:

— Я знаю одну песню, что действует на нервы, что действует на нервы, что действует на нервы, я знаю одну песню, что действует на нервы, она звучит вот так: «Я знаю одну песню, что действует на нервы…»

Мы прибыли домой и увидели себя, порозовевших и мокрых, в зеркале в прихожей. Зеркало было облеплено желтыми стикерами, на которых мать записывала разные вещи для памяти, и наши отражения выглядели так, словно мы играем роли цветов в школьной постановке. Мама сделала кугель из лапши, а вместо индейки запекла говяжью грудинку, и мы все уселись есть. Мать принесла из кухни горячую грудинку на блюде, встала у меня за спиной и грохнула блюдо на стол, едва не попав мне по голове. «Отскочь», — скомандовала она при этом, и я дернулась в сторону.

— Что это? — спросил брат.

Я безнадежно уставилась на него.

— Сын еврейской матери — и не узнает говяжью грудинку?! — удивился отец.

— Я узнаю грудинку, но она сказала, что это какой-то отскотч.

То был единственный момент, когда мы всей семьей хорошенько посмеялись. Сама грудинка, приготовленная с кетчупом и заметным избытком порошкового лукового супа — возможно, мать всыпала один пакет, а потом, сбившись со счета, еще один, — оказалась пересолена и была отнюдь не лучшим кулинарным произведением матери. Мы все навалили поверх мяса разных приправ — клюквенного соуса и овощной смеси, которая у нас в семье называлась кукурузной икрой, — и потом весь вечер и всю ночь бегали пить воду.

Когда я снова оказалась дома, в Деллакроссе, мое место во взрослом мире — университете, Трое — и наступающая взрослость испарились, и я превратилась в разнородную коллекцию младших версий себя, которые при этом боролись за главенство. Я то напрашивалась на ссору, то часами дулась, запершись у себя в комнате. Я старалась после полудня уходить на прогулку, — как однажды посоветовала мать, к двум часам надо обязательно выбраться из дома — и иногда прихватывала с собой Кляксу, несмотря на то что однажды мы наткнулись на грузовик мусорщиков, до сих пор объезжающий окрестности. Клякса ненавидела грузовик мусорщиков. Думаю, она считала, что те крадут имущество, принадлежащее если не ей лично, то коллективно всем окрестным собакам. Она бешено лаяла, как бы говоря: «Ах вы сволочи, вот погодите, мы выясним, где вы живете, приедем и украдем весь ваш мусор! Посмотрим, как вам это понравится!» Когда я возвращалась с прогулки, часто еще не было и половины третьего, и я сидела у себя в комнате, не выходя, до самого ужина. Я не помогала матери с ужином, и когда спускалась вниз, то обнаруживала, например, вулканическое извержение из горшка с тушеным мясом — мать по слепоте положила в него питьевую соду вместо крахмала. А однажды оказалось, что она сделала порционные салаты и разложила их в собачьи миски.

— Мама, это собачьи миски, — я указала на украшающий их рисунок, собачьи головы.

Мать скривилась от негодования, но промолчала. Один раз она стала кричать и звать меня. Мне пришлось выйти из комнаты, чтобы узнать, что случилось.

— Все ты со своей выпендрежной едой!

Оказалось, она взяла коробочку из-под суши, которые я ела в автобусе, и поставила на кухонный стол, а потом случайно смахнула на пол. Клякса немедленно слизала васаби и, пораженная ощущением, которое могла воспринять только как болезненный ожог, завыла и заметалась по дому. Набросилась на миску с водой и принялась лакать так яростно, что опрокинула и миску. Я вывела собаку на улицу, где она стала жрать снег — какой ни на есть — и пить из лужи. Успокоилась она только через час. А вот реплика матери о выпендрежной еде запомнилась надолго. Однажды мы с матерью пошли в ресторан, и я заказала каберне совиньон. Мать могла бы возразить, что я несовершеннолетняя, но вместо этого буркнула: «Опять выпендреж».

Я валялась на кровати в своей детской спальне, в окружении розовых стен с белой отделкой — утешительная утроба цвета мятных конфет, — а снаружи наконец пошел настоящий снег. Время от времени прямо в гуще метели блистала молния. На какой я планете? Небо полиловело, и ревущие вспышки света, казалось, поджигали снег, словно мы находились на пыльных лунных равнинах. Деревья цеплялись когтями ветвей за мокрую вату неба. Осажденная непогодой, я оставалась книжной девочкой, университетской заучкой. Я заполняла день книгами, убегая в них, как в кроличью нору. Все двенадцать дней ко мне наверх просачивались рождественские гимны из радиоприемника с первого этажа: «И сила, и слава…» (и я пошла читать Грэма Грина, который входил в программу курса по британской литературе). «Дева родит Сына, Иммануила…» (и я взялась за «Критику чистого разума»). Иногда дни становились совсем пресными и бесплодными, и я обнаруживала, что читаю Горация. Впрочем, в промежутках между книгами я брала электрогитару, надевала наушники и битый час запиливала риффы, экспериментируя с ревербератором. Меня всегда изумляло, сколько всего можно выжать из четырех струн. Я начала с виолончели, когда была еще совсем маленькая, и дальше только деградировала. Старина Боб стоял в углу и — я готова была поклясться — подмигивал. Играть на гитаре неизмеримо легче. Все равно что девчонке пописать — для этого даже стоять не надо. Можно лежать на полу и бренчать по струнам одним пальцем, как Джеймс Джемерсон волшебным когтем. Я могла воображать себя Джейко Пасториусом из Weather Report, особенно в такую погоду. Рапортуем прямо из глаза бури! Или тоже Джейко, но в «Хиджре». Моя хиджра будет здесь! Или Мишель Ндегеоселло — ее низкому голосу я умела подражать, но выходило не очень похоже.

День кончался и начинался снова, как скучный ремейк. Отопление включалось и выключалось.

Я не пыталась увидеться со своими немногочисленными друзьями из числа бывших одноклассников. В моем воображении они рисовались скучными, отупевшими незнакомцами. Осенью я написала записку одной из них, Кристал Банберри, которую мы безо всякой видимой причины прозвали Кристал Беррибан. Ее отец всю жизнь работал на фабрике туалетной бумаги, и когда вышел на пенсию, получил не только право на бесплатную туалетную бумагу до конца жизни, но и диагноз: рак прямой кишки. А потом и колостому. «Демонтаж канализации», как выразилась сама Кристал. Она написала мне, предлагая бесплатную туалетную бумагу, потому что отцу, конечно, бумага была уже не нужна, и семья ее раздавала. И я в ответ послала письмо с соболезнованиями, хотя отец Кристал на самом деле не умер. Годом раньше я побывала на свадьбе одной из своих подруг, Марианны Стерч. Она сама была в платье без бретелек, расшитом блестками, а подружки невесты — в ярких цветастых нарядах, которые подошли бы молочнице из порнофильма: с огромным вырезом и шнуровкой на талии. Что-то вроде обувных шнурков. «Такое могла бы сделать Скарлетт О’Хара из занавески для душа, если бы хотела охмурить водопроводчика», — сказала моя мать, оценив крикливое уродство этих одеяний даже сквозь пелену слепоты. Туфли у нас были из белой лакированной кожи, которую Марианна звала клокированной (я так и не поняла, нарочно или нет). Не только платья, но и вся свадьба, которая проводилась в гостинице «Рамада» в арендованном зале, была ужасно пошлой, так что вчуже становилось неловко. Пробыв там полчаса, я поняла, что никогда в жизни не захочу замуж. Невеста держала в руках подобие жгута из розовых и золотых гладиолусов. На самом деле это были всего три скипетроподобных стебля с желтыми и персиковыми цветами. Они напомнили мне о матери, и у меня все поплыло перед глазами. После этого я уже не находила в себе сил позвонить Марианне — она и ее муж Брэндон Брезна уехали на медовый месяц в Орландо и Канкун. Круиз «все включено», пять дней, четыре ночи, распланированный так, что вздохнуть некогда, — и наши с Марианной пути больше не пересекались, особенно если учесть, что я безвылазно сидела дома, как отшельница.

Все здешние жители казались мне чужими, а то и прямо инопланетянами. Задолго до моего рождения город Деллакросс носил нелепое название Малый Распростертый Орел в честь местного индейского вождя, на которого агенты правительства охотились, как на зверя. Его именем назвали сначала поле для гольфа, потом мотель, а потом и городок. На всем с самого начала лежало какое-то нелепое несерьезное проклятие. Когда отцы города переименовали его в Деллакросс, они решили заодно создать ему новый имидж, чтобы приманить туристов: создать репутацию места, где приземляются пришельцы. Слухи о приземлении летающих тарелок в окрестных полях, о сверкающих металлических штуках в ночном небе и даже об одном-двух похищениях толстых местных домохозяек (или, временами, проезжего водителя-дальнобойщика) помогли создать видимость тайны. Деллакросс сам себя назначил центром посещений Земли инопланетянами. («Господи, очередное хищение», — привычно говорила мать, читая «Деллакросский курьер». Однажды она не выдержала и воскликнула, обращаясь к отцу: «Почему бы не назвать этот город как есть: Жопа Мира, США?» — «Гейл, — упрекнул ее отец. — Возьми себя в руки!») Фонари на главной улице были обвешаны маленькими бумажными головами инопланетян, а в кафе подавали «Венерианское ванильное» мороженое, посыпанное крошкой из батончиков «Марс». Поначалу организаторы надеялись, что люди со всей страны будут приезжать и оставаться в городе подолгу в надежде увидеть пришельцев и летающие тарелки в придорожных парках и загородных полях. Расцвет торговли и громкая известность города продолжались меньше года, а потом пропали, как те самые пришельцы и их космические корабли. Горожане шутили, что городской совет упаковал всё в ракету и отправил обратно на планету, с которой она прибыла, и лишь кое-кого из пришельцев забыли и оставили.

Мои собственные друзья казались мне теми самыми отставшими от своего корабля, инопланетянами. Для меня они были чем-то вроде марсиан. Они хлестали бренди прямо из бутылки, а по выходным пили «Терафлю» вместо коктейлей (впрочем, правду сказать, я и сама до сих пор этим баловалась). Они ходили в футболках с надписями: «Деллакросс: не уверен — не погоняй», поскольку наш город приобрел дурную славу: местные полицейские штрафовали водителей за малейшее нарушение скорости. Предлоги вводили меня в ступор. Почти все местные говорили «на случай» вместо «по случайности». Они говорили: «Я думаю то, что…» «Хочешь поехать со с нами?» Или еще так: «Куда более лучше» и «Щас потом». Например: «Решил, что щас потом сделаю это, а потом думаю: „Да щас“». Гипотетическое сослагательное наклонение прошедшего времени, до того косвенное и тонкое переплетение времени и намерения, что я так и не смогла его до конца понять. Это «щас потом» было для меня вроде теории относительности Эйнштейна. Она тоже вспыхивала в голове кометой и улетала прочь, неуловимая. «Щас потом» существовало на каких-то грамматических задворках пространственно-временного континуума, где говорят на языке, родственном языку индейцев навахо или древнефранцузскому. А еще они, словно путешествуя на машине времени, рассказывали так: «Давеча было поехал я в магазин, и, едва от стоянки было шагнул, как эта было мимо прошла, а я было ей сказал…» И никак иначе! Прошлое представлялось нескончаемой предысторией, преамбулой. Отдельным от всего прологом, никогда не переходящим в саму пьесу. Да кто сейчас так разговаривает? Они смотрели на мою лодыжку, на татуировку — пацифик — и, воздерживаясь от осуждения и заодно от понимания, тянули: «Эт’ что-то». То же самое они говорили и про мою электрогитару. «Эт’ что-о-о-о-то» — проглатывая слог.

И еще они все растолстели, особенно мальчики — считалось, что от кондиционирования воздуха. Больше не было летней жары, когда аппетит пропадает и лишние килограммы плавятся. В закусочных, в домах, даже в кабинах тракторов уже стояли кондиционеры. Теперь я мысленно звала всех своих городских знакомых презрительными словечками, которыми иногда пользовалась мать: «мещане» и «гешефтмахеры», подразумевая сплетников-обывателей, лицемерно желающих тебе добра, и провинциальных «деловых людей», задумавших сделать на тебе деньги. Для меня эти слова обрели омерзительную телесность, подобно древним чудовищам, что, по слухам, до сих пор обитают в глубоких северных озерах, или динозаврам, что якобы еще бродят по равнинам Внутренней Африки. Мир унесся в будущее, а они остались. Мне представлялось, что точно так же, когда ушел ледник, он оставил за собой бессмысленных жителей Деллакросса, позабытых самим временем. Или же они — идиоты из глубокого космоса, которые забыли вернуться на корабль, и он улетел без них. Нарочно! Мне казалось, что в Деллакроссе собрались все нерадивые космические путешественники, отставшие от своих кораблей. У космического захолустья было свое собственное захолустье — Деллакросс.

К этому добавлялось мое собственное тонкое чутье на все причудливое. Когда я была моложе, в городе рассказывали, что по улицам ходят странные чужаки, может быть — пришельцы с иной планеты в поисках полезных ископаемых. Или это были туристы в поисках пришельцев? Или инопланетяне, ищущие своих отставших от корабля поселенцев и забытых предков? Может, на самом деле россказни про пришельцев не были фальшивкой. Может быть, похитители тел, существа с другой планеты и впрямь разгуливают среди нас, здесь, в городе. Мои когдатошние друзья-одноклассники служили вполне убедительным доказательством: зловещие андроиды, которые, может, и вылупились из детенышей человека, но сейчас были всего лишь неадекватными и непривлекательными фальшивками в попытках сойти за настоящих людей. Они еще поболтаются на нашей планете, а потом их отзовут домой, извлекут из них всю информацию и выбросят на свалку. С их лиц зомби, плоских лепешек, в конце концов изгладится даже ущербное выражение, потому что их скучные переживания, хранящиеся на подкожных микрочипах, будут выкачаны куда-нибудь в другое место.

Мы не одни во Вселенной. Но черт возьми, как хочется, чтобы было иначе!

Я была способна на мелкие убийства вроде этого. После возвращения в Деллакросс я только о них и думала. Что в некотором смысле оживило для меня город — так некролог ненадолго воскрешает покойника. Мы тут держим ушки на макушке, повторяли местные расхожую шутку, потому что от обморожения уши отваливаются, а пришивают их кое-как! Но для города, полного выпускников дизельной школы, этим дело не ограничивалось. Для города, который был всего лишь одним из тысяч маковых зернышек, рассыпанных по карте штата. Подгорелых крупинок кукурузной муки на исподней стороне пиццы. Тысяч черных дыр. Поименованных булавочных уколов. Тридцать первого декабря я осталась дома — не пошла с братом, который отправился на угол Перривилльской дороги и линии М, на новогоднюю встречу местных жителей. Я ни единого раза не хотела услышать: «Тесси, привет, ну как там учеба?» или «Так ты книжки читаешь? И чего же ты читаешь?».

Ну как же, я читаю Горация!

Фейерверки год от года все сильней шумели и грохотали. Они теперь начинались задолго до тридцать первого декабря. И их до сих пор не запретили. Свист, потом грохот, потом стук железного дождя — дробинок — о землю. Совсем не такие, как фейерверки моего детства — простые петарды «дамские пальчики», похожие на колбаски. Ими набивали мандарины или сушеные козлиные пузыри, висящие на елке, а потом срывали, поджигали и швыряли на тот конец поля, будто играя в снежки. (Этим занимались вместе с друзьями, чтобы уничтожить врагов. А кто же был врагами? Друзья. Кто же еще захочет посмотреть, как ты подпрыгиваешь, когда у тебя под ногами взрывается мандарин?) Чем теплей и бесснежней были зимы, тем сложней становились фейерверки. Они эволюционировали: от скромных гранат, которые разве что волдырь на пальце могли оставить, до «вишневых бомб», рассыпающихся темно-красными осколками, и М-80, устройств оружейного класса, используемых в основном для обучения солдат. В прошлом году искры от одного фейерверка подожгли болото. Это зимой-то.

В промежутках между взрывами дети и взрослые барабанили по железным кастрюлям и орали. Эти люди сейчас катались бы на снегоходах, если бы только был снег. Если бы озеро замерзло, они бы выгнали на него свои пикапы и всю ночь ходили из одного бара в другой, оставив машины на льду. Они бы удили рыбу подо льдом прямо у своих хибар — «У меня там лунка!» — и радостно бормотали, когда у них клюет. Но сейчас им оставался только грохот, от которого случаются перебои в сердце. Грохот пушек, поставленный на службу веселью. Только не моему. О, где же Айра Гершвин, когда нужно сочинить настоящую песню, песню протестующих деревенских жителей, а не просто ныть под пианино в баре? Я боялась, что когда-нибудь на Новый год кто-нибудь воспользуется случаем и втихую выстрелит из настоящего ружья. Без предупреждения. Я только надеялась, что это окажусь не я. Эту мрачную зимнюю шутку я оставила при себе. Ну и с братом поделилась. Но все равно.

Первого января ближе к вечеру нам домой позвонила Сара Бринк. Трубку взяла мать, послушала, сказала: «Да, она здесь» — и позвала к телефону меня.

— Тесси, здравствуй, — сказала Сара Бринк, словно бы запыхавшись. — Я просто хотела узнать, не собираешься ли ты случайно вернуться чуть раньше.

Я посмотрела в окно, на лиловеющую патину снега. В соседней комнате отец и брат толковали о снегоуборочных машинах.

— Это, например, когда? — уточнила я.

— Ну, скажем… — Она умолкла — не чтобы обдумать ответ, а чтобы набраться духу — и стала отвечать растягивая слова, как будто пела национальный гимн. — Я не хотела бы показаться назойливой. Но, например, к третьему числу?

— Января?!

И тут она засмеялась, и я засмеялась, и мы вроде как хохотали друг на другом и каждая над собой, а это очень сбивает с толку, когда не видишь лица собеседника.

III

Я уехала на следующий же день, второго. На пути сюда автобус был битком набит, «толкучка как в улье», по выражению брата. Но сейчас, посреди каникул, автобус был пуст, чист и мрачен. В Трою я приехала в сумерках. Серый снег лежал отдельными пятнами, похожими на комья пуха из сушильной машины. Отопление в нашем доме не отключили — иначе трубы полопаются, — но привернули до стылых пятидесяти пяти градусов[15]. Домовладелец не скупился на тепло, пока студенты были на месте, но сейчас, зная, что их нет, решил сэкономить. Не топить же для одной Кей. Пока меня не было, доски пола перенастроились и освоили новые скрипы. Когда я вошла в собственную гостиную, мне показалось, что я в чьем-то чужом доме. По стеклам окон ползла снизу вверх изморозь (с внутренней стороны), а на кухонном столе все так же валялся издревле завещанный мне вибратор Мерф, он же погружной блендер. (Мерф купила его в магазине, который назывался «Нежность женской руки». Когда она ходила его выбирать, я пошла вместе с ней — она очень просила. «Ну кончай, пойдем», — говорила она.

Я пыталась смотреть на вопрос непредвзято, сохранять объективность, но мой объектив упорно захлопывал крышку. «„Нежность женской руки“? — спросила я по дороге. — Но ведь нам нужна сильная мужская рука, разве не так?» Магазин оказался небольшим храмом во славу пениса. Фаллические устройства всевозможных моделей и направленности были выставлены, как туфли в обувном, — не хватало лишь специальных инструментов для определения размера и особых кресел для примерки. За прилавком стояли две крупные жизнерадостные женщины. Они вставляли батарейки в устройства и выражали готовность обернуть покупку в простую коричневую бумагу и доставить, если нужно. Они улыбались нам и просили обязательно сообщить, не могут ли они быть чем-либо полезны. Все это меня сперва насмешило, но потом вогнало в тоску. Впрочем, позже я долго обдумывала возможность вернуться туда в одиночку и заказать одну из более симпатичных, менее моторизованных моделей — розовую, мягкую на ощупь — для доставки по почте.)

Раз дома оказалось так холодно, я пошла греться в кафе. Во время семестра я ходила заниматься то в «Старбакс» с его чисто оруэлловской линейкой размеров — «высокий» это самый маленький из стаканов! — то в кафе возле юридического факультета, где «высокий» стакан был средним по размеру и где кроме кофе предлагали еще и чай — он был насыпан в стеклянные банки, похожий на разноцветные конфетти, красивый, как саше. Впрочем, однажды, когда я заказала такой чай, бариста крикнул кому-то в подсобку: «Эй, Сэм! Лемонграсс — это который с личинками?» После этого я брала в основном кофе — сначала эспрессо в крохотных кукольных чашечках, впервые увиденных мною в Трое, а потом латте в стеклянных кружках, чтобы греть руки. Иногда здесь продавали еще и печенье — обычно с шоколадной пуговкой или овсяное с изюминой. Именно так, в единственном числе. Говорили, это потому, что в каждом печенье была ровно одна пуговка шоколада или одна изюмина. Иногда я заходила в кафе по соседству, «Буррито Беби Б.», предположительно названное так в честь дочери владельца, хотя на самом деле это была аббревиатура: «Буррито едят большие идиоты, б…»; во всяком случае, так утверждала Мерф. Еще в двух кварталах отсюда было кафе, где подавали пиццу и молочные коктейли, с вывеской в окне: «Ничего не бойся. Никогда не бросай начатое. Заходи». И индийский ресторан-буфет, где за доллар можно было есть сколько угодно. Но если посетитель ел слишком много и засиживался, владельцы кафе начинали показывать слайды с фотографиями из своей родной деревни, и становилось ужасно стыдно.

Оказывается, уезжая на каникулы, я забыла на кухне бананы, и они совсем почернели. Несмотря на то, что я завернула их в пластиковую пленку, и несмотря на холод в квартире (к моему приходу из кафе она уже немножко прогрелась, батарея исходила паром, как паровоз; может, домовладелец пронюхал, что я вернулась?), над раковиной порхали плодовые мушки. Откуда-то явилась и мучная моль, как крохотные ангелы. Откуда? Может, я забыла выбросить коробку из-под кукурузных хлопьев? Мучная моль в отсутствие муки. Я махала руками, как безумная, пытаясь ее ловить. Мексиканская клубника в холодильнике обросла бородой не хуже, чем у Санта-Клауса. Перуанские груши обзавелись чепчиками из плесени. Плавленый сыр превратился в тускло-зеленую глину. По контрасту с редкими буколическими снежинками визита в родные места этот дом казался грязным, сюрреалистическим стеклянным снежным шаром студенческой жизни, который сильно встряхнули. И я повыключала везде свет. Мерф оставила свет в своей комнате, в том числе неоновую вывеску: «Мысли нестандартно!», которую она с намеком, с вызовом повесила над кроватью. Я выдернула шнур из розетки. Потом надела термобелье и свитшотку и пошла спать, надеясь, что новое утро откроет новизну нового года; пока что он казался слишком знакомо нарисованным на застарелой трясине моего сердца.

Телефон зазвонил рано. Сара говорила бодро, по-деловому:

— Я заеду за тобой в такси в одиннадцать. Мы летим в Пэкер-сити.

— Мы летим? — Я еще не проснулась толком. Само общение с Сарой сделает меня совершенно другим человеком.

— Ты не возражаешь? Собери небольшую сумку, на одну ночевку. Мы завтра вернемся. Нам только что позвонили и сказали, что там есть ребенок, и мы встречаемся с биологической матерью.

Еще одна биологическая мать. Сколько же можно? Впрочем, какая разница, пока Сара мне платит?

— Ладно, идет, — ответила я. Я никогда в жизни не летала на самолете. Я и на такси еще никогда не ездила, но не рискнула сказать об этом Саре.

У меня не было сумки на одну ночевку. Был только рюкзак, и я положила в него пижаму, смену белья и чистую рубашку. Все остальное буду носить два дня подряд. Я бросила в рюкзак еще и книгу, «Поэзия дзен», подаренную в прошлом году приятелем, который перевелся в небольшой буддистский колледж в штате Калифорния. «Так ты теперь заделаешься штатным дзен-буддистом», — сказали мы с Мерф, и он подарил нам книгу, чтобы отвлечь и перевоспитать нас.

В ней были стихи вроде: «Мир — лишь полоса // Пены за кормой лодки // Скрывшейся из глаз».

Ну ладно… Пускай себе буддисты удаляются от мира и борются с унынием. Как бы там ни было, я считаю, что уйти с вечеринки совсем, отправиться домой раньше времени и погрузиться во что-то вроде сна наяву — не лучший выход. Я была на стороне душевнобольной ведьмы Сильвии Плат, чьи слова не стремились ни к просветлению, ни к утешению, вообще ни к чему — стремились только изваять крик. Как можно точнее. Из кромешной тьмы.

О, если бы только она вышла за Лэнгстона, а не за Теда!

Я написала на желтенькой бумажке-стикере, словно передразнивая вечную манеру матери составлять списки, свои любимые строки: «Я тебе не более мать, // Чем облако, дистиллирующее зеркало, чтоб отразить свое // Медленное растворение в руках ветра»[16]. И приклеила — ну да, ну да — на раму зеркала.

«Мы стоим безучастно, как стены».

Материнство, как радиация или радиоволны, радикально пронизывало все вокруг.

Я увидела за окном такси и вышла. Когда я спустилась с крыльца, таксист выскочил и открыл багажник для моего рюкзака.

— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь. Сколько ему лет? Тридцать? Что он изучал? Французскую литературу? У всех таксистов нашего города, кажется, дипломы юристов, или кандидатская степень, или недописанная диссертация о древнегреческой керамике или имперском духе живых изгородей Версаля. Слегка сварливое оживление на лице водителя укрепило меня в мысли, что он все-таки юрист. Они в городе изобиловали — тем, кто оставался тут после окончания учебы, не нужно было сдавать экзамен на право заниматься юридической практикой, поэтому Троя давным-давно переполнилась юристами. Многие теперь сидели за баранкой городских автобусов, фургонов курьерских служб и машин такси.

Я залезла на заднее сиденье — там лучилась улыбкой Сара. Она была уже не в полупальто, а в длинной дубленке. Возможно, полученной в подарок на Рождество.

— Очередное приключение на пути к материнству! — воскликнула она.

— Да. — Я решила, что нечто подобное могла бы сказать Мерф о неосторожной, краткой романтической связи. И снова поймала себя на том, что задаюсь вопросом, где бы мог быть Сарин муж.

Словно прочитав мои мысли, она сказала:

— Эдвард постарается встретить нас на месте. Он возвращается с конференции в Лос-Анджелесе через О’Хэар, и если самолет не опоздает, мы пересечемся в аэропорту Грин-Бэй. Там возьмем машину напрокат и обратно поедем все вместе на машине.

— Я его наконец увижу, — глупо сказала я.

— Да, конечно, — ответила Сара. — Но можешь прибегнуть к популярному способу: просто имитировать.

Она хохотнула — коротко, двусмысленно.

Шофер явно уже успел ее возненавидеть, но когда на счетчике оказалось ровно двадцать долларов и она дала ему двадцатку, а потом долго рылась по карманам в поисках чего-нибудь помельче «на чай» и виновато выудила четвертак, водитель вернул монетку ей:

— Мадам, вы нуждаетесь в этих деньгах больше, чем я.

Она резко отвернулась. Он дернул рычаг открывания багажника, не выходя из машины, и мы сами вытащили свой багаж и побежали в здание аэропорта.

— Я всегда много даю на чай, честное слово! — сказала она. — Все знают, какие я даю хорошие чаевые!

Я кивнула. Я ей верила, хотя лично мне она еще не заплатила ни цента. Я вспомнила присказку своего бережливого отца: «Я люблю быть щедрым, но только при крайней необходимости».

— Перевелись джентльмены на Среднем Западе, — сказала Сара. — Нужно ехать на Юг. И даже там теперь уже смотря на кого нарвешься.

Мы подошли к стойке регистрации на рейс, и у нас проверили документы. Сара предъявила водительские права, но так, чтобы я не видела, — словно ей не нравилась ее собственная фотография. И быстро сунула права обратно в карман на молнии, каких в ее сумке цвета жженой умбры было видимо-невидимо.

— В этом портмоне огромное количество отделений, я никак не могу запомнить, куда что положила. Все равно что тест на интеллект.

Кроме Сары, я знала только одного человека, называющего дамскую сумочку «портмоне»: это моя мать.

— Но она просто волшебная, — продолжала Сара. — В ней столько места. В нее можно постоянно добавлять все что угодно и при этом обнаруживать огромное количество неожиданных вещей! Все равно что бесконечный поток клоунов, вылезающих из «фольксвагена»! Но все же, будь на моем месте моя мать, что она сделала бы? Она бы надписала каждую молнию!

Сара сама казалась мне «фольксвагеном», из которого лезут бесконечные клоуны.

— У вас есть мать? — спросила я. — В смысле, ваша мать жива?

— Да.

— Потрясно, — сказала я. Я знала, что такая реакция характерна для людей моего поколения. У нас все бывает «потрясно» либо «сосёт». Мы использовали слово «потрясно», как британцы — «блестяще»: в любом контексте. Возможно, у нас, как и у них, это слово работало антидепрессантом: гипертрофированный восторг для защиты от горькой правды.

— Мои родители построили настоящие отношения, — сказала она.

— Ну конечно, они ведь были женаты.

— Пожениться может кто угодно. А у них были настоящие отношения.

— Вашим родителям нравился ваш ресторан?

— Я его открыла уже после смерти отца. Но он никогда не любил есть в ресторанах. Однажды я повела его в «Бенихану» в Нью-Джерси, но при виде стола-жаровни, который все время шкворчит, отец занервничал. Думаю, вспомнил о войне и бомбардировке Токио. После этого он больше не ходил со мной в рестораны. Он говорил: «Приходи к нам! Твоя мать испекла прекрасный кугель!» Богатый, пожилой человек — и боялся шкворчания гриля.

— Он был богатый?

— Ну, вроде. Твой отец богат? — она подняла брови и выпучила глаза. Мы явно говорили о чем-то другом, не о том, о чем говорили. Во всяком случае, я на это надеялась.

— Все думают, что мы богаты, но на самом деле нет, — сказала я. Вообще-то я не знала точно. Я повторила расхожую мудрость: — Фермеры не бывают богатыми. У них есть земля, но нет денег.

Вообще-то у отца и земли не так уж много. Однажды мы с ним стояли на крыльце, он широко развел руки и воскликнул: «Дети, однажды все это будет ваше». И ударился костяшками обеих рук о столбики, поддерживающие крышу. Даже крыльцо у нас не так чтобы очень большое.

— Фермеры оказываются богатыми, когда умирают, — добавила я.

— Возможно. Я никогда не думаю о покойнике, что он богат. Мне кажется, мертвые беднее всех на свете.

— Выход на посадку номер два, на втором этаже, — сказала женщина за стойкой и протянула нам посадочные талоны. У нас была только ручная кладь, и мы сразу пошли наверх. Правда, Сара, увидев, что на эскалаторе, едущем вниз, никого нет, решила попробовать подняться по нему.

— Смотри на меня, — сказала она. — Вот как надо заниматься предполетным фитнесом.

И быстро побежала вверх по едущим вниз ступенькам, словно по тренажеру в спортзале. На середине она обернулась и дурашливо помахала мне, как Люсиль Болл.

— Мадам, вы не на том эскалаторе, — окликнул ее человек, едущий на другом эскалаторе наверх. А потом, поскольку Сара никак не могла добежать до верха, мимо нее проехал еще кто-то и крикнул:

— Вы в курсе, что ваш эскалатор едет вниз?

Никто не понял, что она делает, и потому никто не улыбнулся.

— Фитнес! — провозгласила Сара. Я видела, что она привыкла к собственным вспышкам эксцентричности и не сопротивляется им. Кажется, я до сих пор не встречала человека, неважно каких лет, чтобы он вот так позволял себе все что угодно. Я сама поехала наверх, наблюдая за Сарой. Она скакала в задирающейся сзади дубленке, все еще с вещами в руках, а потом сиганула наподобие газели через несколько ступеней сразу, чтобы наконец сойти с движущегося эскалатора. Прыгни она на долю секунды раньше или позже, могла бы запросто покалечиться. Хорошо еще, что никто из охраны аэропорта нас не заметил.

— Неплохо для старушки, а? — Сара переводила дух, порозовевшее лицо расплылось в ухмылке. Я изобразила какую-то улыбку — понятия не имею, на что похожую, — и мы быстро прошли к старательно отгороженной очереди на досмотр, где мясистый мужчина с одутловатым лицом забрал у нас кусачки для ногтей, а у Сары еще и пинцет для бровей.

— Уже и за собой не поухаживаешь! — сказала мне Сара. Я угодливо хихикнула. Ее словно окутывало облако тревоги, которое от смеха — ее, моего или чьего угодно, — кажется, рассеивалось.

А у меня свело шею от напряжения. Я не могла понять, то ли вообще боюсь летать, то ли меня выбили из колеи обстоятельства именно этой внезапной поездки. Самолет был маленький, всего на полсотни пассажиров, — вряд ли заманчивая мишень для террористов-угонщиков. В иллюминатор я видела серые детали крыла, они соединялись вроде бы хаотично и вместе с тем затейливо, как перья в крыле гуся. Ручки дверей аварийных выходов — белесые от времени, кривые, мятые. Может, это к счастью? За окном стоял голубой зимний день, хвоя сверкала на солнце, воздух был прозрачен, как звук колокола; свет премиум-класса, какой бывает иногда в полдень в январе, не насыщенный, но бледный и очищающий, как лимонное вино. В иллюминатор я видела, как десятки самолетов согласованно движутся по небольшой сетке взлетных полос. Пчелиный танец почти-столкновений, чуть-не-катастроф. О, где же, о, где же нектар? Нету, лишь деловитый танец, прибыльная суета улья. Так выражался Роберт, и был прав.

И вдруг мы пошли на взлет, помчались по полосе и взмыли вверх, как на американских горках. Самолет, вихляющийся, как чайка. Словно я на ярмарке штата и только что купила недешевый билет на аттракцион. Я чувствовала, как мои потроха подлетают кверху, а самолет все кренился то в одну, то в другую сторону, ища равновесие. Я ненадолго представила себе рабочих «боинга», или где там строят эти кукурузники (потом оказалось, что в Бразилии!), бродячими владельцами передвижного парка аттракционов, щербатыми и татуированными. Земля быстро уносилась прочь. Если весь мир исчезнет, как след от лодки, что скрылась из глаз, — так ли это плохо? Двадцать пять минут фермерских угодий меж Троей и аэропортом Грин-Бэй выглядели как запятнанная снегом шахматная доска цветов хаки, блеклого оливкового, серовато-золотого и орехово-коричневого, немножко похоже на кофе разных степеней обжарки, от сырых зеленых до почти черных, что в «Старбаксе» выставляют возле кассы: я иногда ловила себя на том, что стою и пялюсь на них, будто это стеклянные банки с фисташками, или «Эм энд Эмс», или шариками жвачки, какие можно купить в автомате, если есть нужная мелочь.

Нужная мелочь. Я задумалась об этом выражении и о том, что оно значит для Сары. Ее желание иметь ребенка. Чаевые, недоплаченные таксисту. Я пока не видела, чтобы она обзавелась нужной мелочью.

Во время болтанки плохо прикрепленные вещи могут передвинуться, сообщили нам по громкой связи. Это будет хорошо или плохо? А как насчет хорошо прикрепленных вещей? Может, им тоже разрешат передвинуться? А вдруг из-за недостатка кислорода в кабине мои мысли теперь так и будут передвигаться по кривой, по спирали, отчаянными словесными загогулинами, до конца жизни? Под нами всё ехали назад квадраты зеленых и коричневых тонов, до каких никогда не дошел Ротко. Земля, испятнанная грязью и снегом, время от времени прерывалась блестящим отпечатком сапога — озером. Внизу лежал охристый слой, который, когда солнце вырывалось из-за облаков, казался пергаментным абажуром.

— Так вот, я собиралась тебе рассказать об этой родившей матери, — сказала Сара — тихо, чтобы нас никто не услышал, хотя моторы так ревели, что мне приходилось переспрашивать. «Родившая мать». Один из фальшиво-дружелюбных терминов, порожденных самой индустрией усыновления. Пока Сара говорила, я разглядывала сложную конструкцию крыла. На чем-то ведь нужно сконцентрировать взгляд. Оказывается, эта родившая мать сотрудничала с католическими социальными службами, которые искали желающих взять ее маленькую дочку. Но прошло много времени, и подобранная католической службой пара внезапно дала задний ход (они молились, и их Господь им запретил; «Их Господь, — подчеркнула Сара, — ничей больше. Нынче все приватизировано, даже Создатель»), и родившая мать перешла к другому агентству, и новое агентство связалось с Летицией Герлих, с которой мы обедали в «Перкинсе». Они договорились разделить комиссию за усыновление.

А как же Эмбер?

Эмбер, похоже, в пьесе больше не участвовала, поскольку нарушила условия своего условно-досрочного освобождения, и еще ей не приглянулся никто из потенциальных усыновителей. Она подумывала оставить ребенка себе.

— А мне Эмбер вроде как понравилась, — сказала я. Это была ошибка.

Лицо Сары застыло, как отполированный камень:

— Эмбер была наркоманка. Она сидела на кокаине и метамфетаминах. На том и на другом сразу.

Эмбер уже относилась к прошедшему времени. Мы покрывали ее неодушевленное лицо белой простыней слова «была». Из-под простыни торчали только босые ступни, на одной — яркий браслет для надзора, и, может быть, одинокий палец шевелится, как бы машет на прощание. Мне Эмбер вроде как нравилась. Когда-то.

Новую биологическую мать, живущую в Грин-Бэе, звали Бонни. Ей, как выяснилось, под тридцать. Взрослая! Ребенку существенно больше года, может быть два, и он уже кукует в патронатной семье, на передержке.

— Когда мы с ними познакомимся, то узнаем почему, хотя я уже догадываюсь.

Я молчала. Самолет заходил на посадку, и у меня закладывало уши. Голос Сары доносился словно из-под воды.

— Девочка чернокожая. Частично. И никому не нужна. Люди скорее поедут в Китай! Аж в самый Китай готовы ехать скорее, чем взять ребенка из своего родного штата.

Когда я была ребенком, единственные известные мне чернокожие дети обитали именно в Грин-Бэе.

Я видела их, когда мы ездили туда за покупками: дети профессиональных футболистов, которые жили в огромных пригородных домах и, судя по рассказам взрослых, переезжали каждые три года, когда отец получал травму или его продавали в другую команду. «Я своих детей прямо предупреждаю: не стоит и водиться с этими, они все равно уедут», — откровенно говорили продавщицы в магазинах. Вот так передается расизм среди людей, которые клянутся, что не имеют ровно никаких расовых предрассудков.

— Я уверена: именно это не в порядке с ребенком. Цвет кожи, — сказала Сара.

Интересно, подумала я, не играет ли биологический отец ребенка за команду «Грин-Бэй Пэкерс». Вот это было бы круто. Со мной в общежитии жила девочка по имени Полли. Поскольку отец у нее был черный, а мама белая, мы называли ее Поллиткорректность. Она каждый раз смеялась.

Самолет грохнулся на посадочную полосу, и я с силой сглотнула, чтобы прочистить заложенные уши и успокоить желудок. Я нашла в рюкзаке жевательную резинку. Я почти не завтракала, к тому же меня подташнивает, а значит, наверняка у меня плохо пахнет изо рта.

Мы вышли в здание аэропорта и стали искать Эдварда, но его не было. Сара спросила про рейс из Чикаго.

Оказалось, что он прилетел пятнадцать минут назад и все пассажиры уже вышли.

— Может, он возле багажного конвейера, — сказала Сара, и я поплелась за ней. Мы обошли кругом весь багажный конвейер, потом забрели к стойке «Херц», и Сара заполнила бумаги на прокат машины. После этого мы стали ждать у мужского туалета. Но Эдвард не шел. Я подумала, что на мужском туалете тоже должна быть большая желтая вывеска: «Хер-с».

Сара привалилась к стене под табличкой, на которой не было написано «Хер-с» — табличкой мужского туалета. Сарины глаза подернулись туманом. Она их закрыла, открыла снова, потрясла головой и вздохнула.

— Вот как раз на этот случай Господь изобрел позу эмбриона, — сказала она.

Я уже начинала ею восхищаться. Во всяком случае, уже не так ее боялась.

Она снова взвалила сумку на плечо и поплотнее запахнула дубленку:

— Ладно, пойдем.

В руках она держала ключ от машины и дорожную карту. Она вся сникла, но я видела, как она приводит лицо в порядок, возвращая на место одну черту за другой: так поднимают и возвращают по местам легкую мебель на веранде, раскиданную ветром. Я задумалась о том, что из себя представляет Сарин брак. Она часто вынуждена импровизировать, это уж точно. В наше время женщин призывают не довольствоваться второсортными вариантами, твердят, что они заслуживают лучшего. Но вот вариантов-то сейчас как раз и не много. В этом отношении женщины чем-то похожи на бедняков. Все, что им твердят, не имеет абсолютно никакого смысла, учитывая скудость наличных ресурсов.

Мы нашли свой прокатный автомобиль, «форд-эскорт» цвета глины, в дальнем конце стоянки. Я залезла внутрь и удивилась чистоте салона. Пожалуй, я никогда не ездила в такой чистой машине, в таком идеальном порядке. Сара протянула мне карту.

— Побудешь штурманом, не возражаешь? — спросила она, или вроде как спросила.

— Ничуть. — Я развернула карту, зная, что ей больше не суждено сложиться правильно — во всяком случае, не в моих руках. Я умела обращаться с картами, но не в этом смысле.

Я смотрела через лобовое стекло вперед, на оживленную сетку улиц небольшого рабочего города с кучей мостов, и город в ответ смотрел на меня. Торчащая на горизонте огромная спортивная арена со сверкающей белой крышей, гигантская чаша стадиона — все это занимало много места на небе. Я очень старательно прокладывала курс. Я вспомнила, как однажды на трансляции конкурса «Мисс Америка» один член жюри спросил «Мисс Висконсин», где находится залив Свиней, а она не знала и неуверенно спросила в ответ: «Грин-Бэй?» Пожарные гидранты здесь были выкрашены в цвет лайма, и было очень странно видеть зимой зеленое, все равно что. Еще здесь ездили зеленые троллейбусы, словно город нарочно построен для развлечения туристов, приезжающих посмотреть на Веселого Зеленого Великана. Я уверена, что некоторые действительно приезжают, но находят лишь статую Винса Ломбарди, который для жителей Грин-Бэя все равно что папа римский для католиков. Да еще куча фабрик, и все сбрасывают отходы производства в реку.

— Интересно, не распространен ли здесь выше обычного рак, — вслух подумала Сара. — Или врожденные дефекты…

— Я знаю, что здесь широко распространен футбол, — сказала я. На горизонте все еще виднелась светлая крыша спортивной арены и новые высокие трибуны стадиона, стоящие кольцом, как сторожевые башни замка. Сара крутила радио, пока не поймала волну, где передавали соул, и мы услышали трещотки гремучей змеи — начало песни «Я слыхал по телеграфу джунглей». Сара притопывала левой ногой в такт музыке, и мне показалось, что она еще и трясет плечами, подтанцовывая. Нас обогнала машина с наклейкой на бампере: «медведи — уроды». — Это про футбол или про настоящих медведей?

— Про футбол, — сказала я.

Контора юриста располагалась в жутковатом старом отеле в центре города. Мы кружили по стоянке в поисках свободного места.

— Когда мне надо припарковаться, я часто переключаюсь в режим предсказания будущего, — сказала Сара. — Например: «У меня такое предчувствие, что я найду свободное место вон за тем углом». Или в режим адвоката, это когда я спорю со знаками: почему это я не имею права здесь парковаться? Чем моя машина не служебная? Я сотрудник не хуже любого другого, и инвалид не хуже кого еще, а что до ограничений времени, ну так на Восточном побережье, откуда я родом, уже давно четыре часа дня. И все такое. Иногда я настраиваюсь на волну и улавливаю намерения того, кто ввел это правило, и поступаю в соответствии с намерениями, а не с самим правилом.

На стоянке осталось только одно свободное место — рядом с черным седаном, который припарковался неаккуратно, оставив кучу свободного места справа от себя и совсем не оставив слева. Мы все равно подъехали слева и увидели, что водитель на месте. Он сидел ссутулившись и надвинув кепку с логотипом футбольной команды «Пэкерс» по самые брови — должно быть, ожидая кого-то. Он опустил окно и крикнул:

— Эй, дамочка, найдите себе другое место.

— С какой стати? — пробормотала Сара, заглушила мотор, открыла окно с моей стороны и завопила: — Если вы не возражаете подвинуться на несколько дюймов вправо, мы влезем. Других свободных мест нету.

— Я первый приехал, — негодующе крикнул он.

— Какая разница?!

— Дамочка, вы меня зажали своей машиной. Мне будет очень неприятно, если она помнется и поцарапается.

Сара вышла из машины и хлопнула дверью:

— Да, мистер, а мне будет очень неприятно увидеть, что у вас проколоты все четыре шины.

Я очень осторожно вылезла, и мы быстро двинулись к подъезду.

— Насколько мне известно, прокатная страховка все покрывает, — сказала она очень уверенно. — Или кредитная карточка. Однажды я убила человека, и моя карточка «Американ Экспресс» все покрыла!

Я улыбнулась. Плохо освещенный вестибюль был отделан в выцветших алых и бордовых тонах. Лифт — латунный внутри, потускневший от времени, — скрипел и дребезжал, медленно поднимаясь на третий этаж. Когда двери с грохотом распахнулись, я побыстрее выскочила, боясь, что эта древняя клеть передумает и со страшным лязгом рванет на полной скорости в подвал.

— Кабинет три-дэ, — прочитала Сара на визитной карточке некой «Роберты Маршалл, поверенной в делах». Скоро мы вошли в большую залитую солнцем комнату, отделанную зеленым и розовым. Обои были оливкового цвета, с огромными лилиями и розами, которые клубились, надувались и лопались, или спаривались, или зондировали друг друга и выпадали в осадок, и так по всем четырем стенам.

— Мы к Роберте Маршалл, — сказала Сара ресепшионистке, крупной женщине, у которой волосы были выкрашены в цвет тусклого золота и с помощью геля уложены в жесткий шлем.

— Ваше имя? — спросила она.

— О, извините. Сара Бринк.

Ресепшионистка набрала на телефоне три цифры, поднесла к уху трубку и стала ждать. Она двигала головой вперед-назад, слегка закатывала глаза, смотрела на часы, потом посмотрела на меня с краткой, сдавленной улыбкой, потом на свой маникюр, который, кажется, не мешало бы обновить.

— К вам Сара Бринк, — сказала она в трубку. — Вместе с… простите, я не уловила ваше имя.

Но когда я начала произносить «Тесси Келтьин», она как раз повторяла в трубку имя Сары, так что звук моего имени потонул в звуке ее.

— Сара Бринк. Да, Бринк. — Секретарша хлопнула трубку на рычаг и вздохнула. — Она вас сейчас примет.

Мы сели ждать. Трудно было сказать, где мы и какой сейчас год. Мы могли быть где угодно и когда угодно. Роберта Маршалл вырвалась в приемную, распахнув дверь своего кабинета, но тут же закрыла ее за собой — плотно, охраняя тайну. Роберта оказалась миниатюрной брюнеткой с широкой улыбкой, от которой у нее уже давно появились мимические морщины и «гусиные лапки». Несмотря на дневное время, на Роберте был приталенный полубархатный жакет с фигурными лацканами, скроенными так, чтобы льстить фигуре и придавать ей изгибы. Вероятно, Роберта надеялась, что в этом жакете выглядит богатой. Я уже начала становиться женщиной, которая моментально оценивает других. То есть типичной.

Мы все встали, пожали Роберте руки и снова сели.

Роберта посмотрела на меня и разъехалась в улыбке, большой, как трещина.

— Сара говорила, что вы приедете, — одобрительно сказала она. — А Эдварда нет?

Она огляделась по сторонам, нахмурившись.

— В другой раз, — сказала Сара, но все же сохранила на лице остатки счастливой надежды. Роберта Маршалл открыла конверт из коричневой бумаги.

— Вот наша девочка, — она вытащила из конверта поляроидные снимки. — Практически еще младенец. Она сидит в патронатной семье под эгидой католических социальных служб и ждет афроамериканскую пару.

Об этом Сара мне уже рассказала.

— Они нашли одних усыновителей, но те передумали: сказали, что помолились своему Богу и он им отсоветовал усыновлять. И они отказались от ребенка.

А потом биологическая мать, она белая, наконец рассталась с католическими социальными службами и обратилась к нам.

— Ну что ж, все к лучшему, — сказала Сара, обратив взгляд, все еще полный радостной уверенности, на фотографии в руках у Роберты.

— Не знаю, что это за Бог у них такой и чем он так сильно отличается от Бога всех остальных людей, — Роберта закатила глаза: было видно, что нерешительность ее раздражает. — Однажды я устраивала международное усыновление, и пара провела две недели в гостинице в Сантъяго и улетела обратно, потому что «не смогла привязаться к ребенку». Так что да, все к лучшему. Все к лучшему.

Она почему-то не выпускала фото из рук.

— Биологический отец — афроамериканец или, по крайней мере, частично афроамериканец, но, кажется, он уехал из города. Мы разместили все объявления, как положено, прежде чем лишить его прав.

— Какие объявления?

— Те, в которых его призывают явиться, а не то… Но такое часто бывает. Даже если отец нарисовался, мы обычно встречаемся с ним в «Макдоналдсе», покупаем ему гамбургер и объясняем, что отказаться от прав — лучше для него же самого. Даже если он в тюрьме, мы едем туда и беседуем с ним, хотя в таком случае это труднее. Человек, который сидит в тюрьме не желает ни от чего отказываться. Он и так уже многого лишился. — Она помолчала, словно решив, что это звучит бессердечно. — Никто никого не принуждает. Мы сочувствуем этим людям и убеждаем их разумными доводами. Все абсолютно законно. Обычно это молодые ребята. Они приезжают из Милуоки или Чикаго работать на консервной фабрике. Как-нибудь в пятницу вечером пропускают по паре пива, и, ну вы понимаете.

Она продолжала:

— Родившая мать — белая, я уже говорила? Она не слишком долго общалась с отцом ребенка. Виктором. Мы оперируем только именами, без фамилий. Но родившая мать не питает романтических иллюзий насчет материнства. Она хочет поставить свою жизнь на твердые рельсы, пойти снова учиться. У нее мало что есть в жизни.

Она сунула мне фотографии. Я неуверенно потянулась за ними, но она тут же отдернула руку.

— Прошу прощения, — сказала она и коснулась виска, словно ссылаясь на головную боль. И обратилась к Саре: — Вам, я имела в виду отдать их вам. Извините.

Сара не стала возмущаться. Не хотела портить отношения. Она взяла фотографии — осторожно, будто самого ребенка.

— Вы только посмотрите, — радостно сказала она. — Какое прелестное дитя.

— Она, конечно, потемнеет, — торопливо вставила Роберта Маршалл.

— Ну конечно. Но ведь это совсем не проблема! — Сара изобразила благодушное негодование.

— Ну, я не имела в виду, что это проблема. Я просто считаю, что люди должны об этом знать. У меня у самой сын смешанной расы. И я воспитываю в нем полнейшую слепоту к цвету кожи. Это прекрасно. Он знает назубок историю своего усыновления. Как у мамы не работал животик. Он полностью это принял.

Похоже, в индустрии усыновления полно «неработающих животиков».

— Когда ему было десять лет, он смотрел по телевизору выступление Грегори Хайнса и сказал: «Мама, смотри, этот человек, который танцует, его усыновили». Я так умилилась!

Я не увидела в этих словах причины для умиления. Они звучали странно. Словно из них выпирала острым углом нелепая ложь. Возможно, как говорят у нас в Деллакроссе — бывшей столице инопланетных посещений и бывшем средоточии надежд, — Роберте следовало бы вытащить голову из задницы. Я покосилась на Сару: та сидела поджав губы и только кивала. Мне всегда казалось, что она откровенно терпеть не может дураков, но жизнь упорно старается ее к этому приучить. Позже я многократно услышу от нее: «Слепота к цвету кожи — типично белая идея», но сейчас она только спросила:

— Когда сделаны эти снимки?

Роберта вытянула шею, чтобы еще раз посмотреть на них:

— Родившая мать сделала их позавчера, насколько я знаю.

— Она здорова? Девочка?

— Здорова. Небольшая аллергия на молочную смесь, но эту проблему решили. Сейчас, насколько мне известно, она уже ест обычную пищу. Надо посмотреть, что скажет патронатная семья. Я должна предупредить вас, дом патронатной семьи из католических социальных служб это далеко не отель «Пфистер».

— А что еще известно о биологических родителях?

— Ну, с родившей матерью вы познакомитесь сегодня. Только имена, никаких фамилий. Она должна расспросить вас, чтобы понять, подходящие ли вы родители — подходящая ли вы мать, — по ее мнению. Биологический отец, ну… мы мало что знаем. Кроме того, тут есть аспект конфиденциальности. Она с ним не слишком близко знакома. Я думаю, это был лишь краткосрочный роман, ну, в каком-то смысле. Возможно, это было… Нет, я беру свои слова обратно. Не думаю, что это было изнасилование на свидании.

Комнату накрыло сухой тишиной, словно снегом. Наконец кто-то неловко зашевелился, будто скалывая лед. Сара.

— А мы сможем познакомиться с девочкой? — спросила она.

Роберта ухмыльнулась:

— Вы приехали в такую даль. Конечно! Но сначала вы должны познакомиться с Бонни. Родившей матерью. — Роберта понизила голос: — Она вас просто кое о чем спросит. Ее волнует вопрос религии. Ребенок уже крещен, но Бонни хочет получить с вас обещание, что будет и конфирмация.

Тут Роберта опустила голову и пробормотала, сильно свистя и шипя на «с», «ш» и «щ»:

— Конечно, такое обещание не обладает исковой силой.

И, уже нормальным голосом, приняв, как я это про себя назвала, «адвокатскую позу». Как будто ей к спине привязали палку от метлы:

— У вас ведь не будет с этим проблем, правда?

— Не думаю, — ответила Сара. — Я ходила в унитарианскую церковь, и там часто проводят церемонии, которые…

Слово «унитарианская» Роберте не понравилось. Она прервала зловеще-многозначительным тоном:

— Мы имеем дело с родившей матерью, которая по субботам катается на коньках с монахинями. У вас не будет никаких проблем с тем, чтобы ребенок прошел конфирмацию и получил первое причастие в католической церкви.

— Гм, нет, не будет, — Сара уловила подсказку.

— Отлично, — Роберта встала. — Теперь пора знакомиться с Бонни.

Она приоткрыла дверь своего кабинета и просигналила кому-то внутри.

— Мы готовы, — тихо сказала она и распахнула дверь.

Бонни оказалась совсем не красивой[17]. Она была одета строго — в бежевый трикотажный костюм, колготки и коричневые туфли на плоской подошве. Думаю, чтобы выглядеть как квалифицированный специалист, которым она не является, но надеется когда-нибудь стать. Явный избыточный вес — возможно, еще не сошел после беременности. Волосы густые и светлые, цвета желтой стручковой фасоли, а у корней более темные, как латунный дверной молоток. Она старше меня. Может, ей все тридцать. В очках, за ними видны брови, подбритые в тоненькую линию, а выше и ниже торчат пеньки сбритых волос. По бокам брови удлинены карандашом, и это выглядит примерно так же нелепо, как если бы она приклеила сами карандаши на лоб. Мне всегда говорили, что ни в коем случае нельзя выщипывать волоски над бровью, только под, и никогда, ни за что не сбривать их, но только теперь, при виде Бонни, стоящей передо мной во всем безобразии своей ошибки, я поняла, что это оправданно. Я встала чтобы с ней поздороваться. Она выглядела одутловатой и сонной, как от лекарств. Я представила себе, как она возвращается к учебе и как мешает ей иронически неподходящее имя. Как и биологическому отцу, Виктору. Интересно, воспринимает ли она сама свое имя как издевательство. С другой стороны, если абсолютно все остальное в ее жизни — источник огорчения, с чего бы ее волновала риторическая насмешка, заключенная в собственном имени?

Она пошла нам навстречу — медленно, под волокнистое шуршание колготок, — и села на диван рядом со мной, так что я тоже снова села. Негнущаяся спина и лицо-маска скрывали запах беконного жира и жвачки. Мятой пахло все сильнее, и я подумала, не спрятан ли у нее комок жвачки за щекой, чтобы замаскировать испуганное дыхание. Вблизи странные артефакты — ее брови — казались скорее продуктом легкого помешательства, чем просто ошибкой.

Я улыбнулась ей, думая, что она видит меня боковым зрением. Так и оказалось. Она повернулась ко мне и кивнула, но потом снова сосредоточилась на Саре, сидящей напротив.

— Вы уже познакомились с моей дочерью? — спросила она у Сары.

Каждое слово этого вопроса было неловким. Повисла тяжкая пауза, и Роберта вскочила:

— Пойду попрошу Сюзанну принести нам кофе.

Она встала и пошла искать Сюзанну, которая почему-то покинула свой пост и ушла в кабинет к Роберте, словно поменявшись с ней местами. Как будто на самом деле неважно, кто из них кто. Но, конечно, в этом и состоит работа агентства по усыновлению: помочь женщинам поменяться местами.

— Нет, я только фотографии видела, — ответила Сара. — Она очень красивая.

— Да. — Глаза Бонни вдруг наполнились слезами. — Она очень красивая.

— Она как маленькая прелестная ирландская роза. — Это Роберта как раз вернулась с двумя мисками на подносе: в одной горка мини-упаковок со сливками, в другой желтые пакетики искусственного подсластителя, про который мне рассказывали, что его случайно изобрели ученые-химики, разрабатывая яд для насекомых. Смерть и десерт, сладость и обреченность живут бок о бок; я уже начинала понимать, что это часто бывает.

Такой сахар, конечно, коварен. Смерть, с другой стороны, недвусмысленна. Я знала нескольких ребят, которые за деньги участвовали в фармацевтических экспериментах и тайно искажали данные, например втихую объедаясь пончиками или нанюхиваясь клея. Но у них все равно брали анализы крови или исследовали их сон, и полученные результаты попадали в науку.

— Я на самом деле не верю в отношения с человеком иной расы, — сказала Бонни с неподвижно-мертвенным лицом, глядя на Сару.

— Все эти «мулаты с трагической судьбой»? — уточнила Сара с легким, невесомым сарказмом, залетевшим из какого-то совершенно другого разговора. — Все это «но подумайте же о детях»?

— Что? — Бонни скривилась, будто от боли. Она собиралась вручить человечеству дар и взамен ожидала уважения, хотела быть главной в этой комнате, но уже становилось ясно, что, скорее всего, не выйдет.

Роберта пригвоздила Сару сердитым взглядом.

— Прошу прощения, — сказала Сара уже более мягким тоном. — У меня во рту пломбы, и иногда они, как радиоприемник, ловят чужие разговоры по мобильной связи.

Она ухмыльнулась.

— Правда? — растерянно спросила Бонни.

— Правда, такое и со мной бывает, — встряла я. — Честное скаутское. Это ужасно странно.

Сара поняла, что Бонни окончательно потерялась, и попыталась к ней пробиться:

— Но, Бонни, я хотела спросить: ведь ваш ребенок наполовину афроамериканец?

Сара выпрямила и снова скрестила ноги. Ее слегка передернуло, когда Роберта сказала про «прелестную ирландскую розу». Я видела, что Сару раздирает внутренний конфликт: она не хочет показаться склочной, но в то же время хочет выяснить, с каким именно видом расизма мы имеем дело в этой комнате.

— Скорее на четверть, кажется. Я не знаю. Он… отец моей дочери… однажды спросил, как я отнесусь к тому, что у моего ребенка один из родителей наполовину чернокожий.

Такой разговор как-то не укладывался в сценарий «изнасилование на свидании». Да и в сценарий «краткосрочный роман» тоже. Вообще ни в какой не укладывался. Но, возможно, мне предстоит еще многое узнать о сценариях. Где же Сюзанна с кофе?

— А может, он был итальянец, — сказала Бонни.

Никто не засмеялся, что было просто замечательно. Никто не засмеялся вслух.

Наконец явилась Сюзанна с кофейником и чашками, и как раз когда она принялась разливать кофе и передавать чашки по кругу, приоткрылась входная дверь.

— Это здесь?.. — сказал мужской голос. — А, уже вижу, что здесь.

Дверь открылась пошире, и вошел мужчина изысканной внешности: лысеющий со лба, с длинными волнистыми волосами на затылке, так что голова казалась одетой в развевающийся плащ. И аккуратно подстриженные усы цвета перца с солью.

— Эдвард! — подскочила Сара.

— Прости, я опоздал. — Он перевел взгляд с жены на собственный, картонный, стакан с кофе и отхлебнул из него, словно это было не только вкусно, но и очень важно. Я видела, что Эдвард демонстрирует нам себя, свой орлиный профиль, свою объективизированную красоту, чтобы с минуту не отвлекаться на восхищение нами, а вместо этого впитывать наше восхищение им. Он резко отвел взгляд от Сары — установил соединение и сразу разорвал, — но было видно, что у него привычка почти незаметно оскорблять и подавлять.

Но Сара не рассердилась, а наоборот — за все наше недолгое знакомство я никогда не видела ее такой счастливой. У нее в лице что-то смягчилось и расслабилось, и все оно озарилось юным светом. Несмотря ни на что, она была влюблена в своего мужа.

Я мало видела влюбленных, и мне, девушке со Среднего Запада, трудно было представить, что можно любить такого зацикленного на себе и, ну, такого старого человека. Ему могло быть все пятьдесят или даже пятьдесят четыре. Но Сара подошла к нему, сжала его лицо в ладонях и смачно поцеловала в губы. Он похлопал ее по спине, словно успокаивая. Глубокий взгляд, чарующая улыбка — там и тогда я ничего этого не видела. Это любовь, предположила я, и рано или поздно я ее узнаю. Однажды она выберет меня, и я прочувствую все ее колдовство, надолго или ненадолго, раза два, может — три, а потом, скорее всего, она оставит меня навсегда.

— Я взял такси в аэропорту, и таксист проехал полдороги до Пуласки, прежде чем понял свою ошибку, — объяснил Эдвард.

— Мы произносим «Пласки», — быстро поправила Роберта.

— А обратно поехали через какой-то город под названием Аллоуэз — как это правильно произносить?

У большинства здешних первопоселенцев, французских скупщиков пушнины, были, судя по всему, сложные отношения с природой: все придуманные ими географические названия звучат очень мрачно. Врата Смерти, Водяная Могила, Чертово Озеро, если перевести с французского — на самом деле прелестные местечки, подходящие, чтобы провести отпуск. Озеро Затерянное в округе Делтон, «пэрдью» по-французски, местные звали «озеро Пердю». Название «Allouez»[18] на этом фоне звучало положительно гостеприимно, хотя и с оттенком сарказма.

— Олвейс, — сказала Роберта, словно это было вовсе и не французское слово.

— Эдвард Торнвуд, — он сунул ей ладонь.

— Эдвард. Эдвард. Да. Эдвард. А я Роберта. — Она явно пыталась намекнуть, что мы должны звать друг друга только по именам. Вдруг то, что Эдвард назвал свою фамилию, ставит под угрозу все усыновление? Вдруг родившая мать запомнит ее, передумает, выследит Эдварда и заберет ребенка обратно? Я старалась жить с оглядкой. Точнее, в конце концов поняла по опыту, что надо стараться жить с оглядкой, чтобы потом не жалеть.

Я не видела для Бонни возможности избежать будущих сожалений в такой ситуации. Раскаяние — опернозрелищное, бездонно-океанское, — кажется, простиралось вокруг нее на много миль во все стороны. Какой бы путь она ни выбрала, сожаление запятнает ей ноги, исцарапает руки, прольется на нее ливнем, беспросветное, нескончаемое, пожизненное. Оно уже начало.

Сара снова представила Эдварда всем присутствующим, тоже просто «Эдвардом» — возможно, желая стереть память о неосторожно произнесенной фамилии, и он устремил лучистый взгляд и добрые слова — «как я рад с вами познакомиться… я знаю, что вам сейчас нелегко…» — на меня. Это заметно угнетающе подействовало на Бонни, и она еще сильнее приуныла и стушевалась. Эдвард явно решил, что это я родила ребенка, которого будут усыновлять, и очаровать надо меня. Бонни желала быть центром нашей встречи, если не всего сегодняшнего дня. Нуждалась в этом. Неужто ей не суждено побыть звездой хоть недолго, неужто мы не воздадим ей должное, учитывая, что она отдает своего ребенка?

— Эдвард, родившая мать — Бонни, вот она, — сказала Сара.

— Ох, извините, — он кивнул в сторону Бонни, но явно не смог вложить в этот кивок столько жара, сколько перед тем уделил мне. Меня уже второй раз принимают за биологическую мать; не сулит ли это чего-нибудь нехорошего в моей собственной судьбе?

— Не хотите ли еще кофе? — Сюзанна приподняла кофейник и махнула им в сторону Эдварда.

— Нет, спасибо, — ответил он. И мы продолжили светскую беседу, из которой узнали, что Эдвард — ученый-исследователь, уже не связанный ни с каким университетом. Он изучал рак глаза.

— Как это получилось, что вы заинтересовались глазами? — жизнерадостно спросила Роберта.

Эдвард, сидя на канапе рядом с Сарой, ответил невинно и бодро:

— Ну… Все началось с того, что я заинтересовался грудями.

— Как это чрезвычайно необычно, — заметила Роберта.

Я развеселилась и хохотнула — большая ошибка. Бонни только молча смотрела на Эдварда.

— Но существует один вид рака глаза, у мышей, развитие которого заметно подавляется одним химическим соединением, оно встречается в винограде и, собственно говоря, в красном вине. Оно называется ресвератрол. Я им заинтересовался. Конечно, ни одна крупная фармацевтическая компания не хочет им заниматься, поскольку это природный продукт и его нельзя запатентовать, а все гранты для исследователей находятся в руках большой фармы…

— Но вам удалось найти заинтересованных инвесторов, — Роберта пришла ему на помощь. Все эти биологические матери хотят отдать ребенка богачам, богачам, богачам. Чтобы у детей было все, чего лишены сами матери. И у детей все это будет. Детки миленькие, они хорошо устроятся. Я решила, что больше всех в усыновлении нуждается сама Бонни.

— О да, кое-кто проявил интерес, — быстро добавил Эдвард. Он не хуже Сары улавливал подсказки адвокатши. — Жаль, что я изобрел не робота-убийцу или что-нибудь еще такое же гламурное.

Мы промолчали, и он продолжал:

— К сожалению, искусственный интеллект — очень уж искусственный. Таково мое мнение.

Сара неловко вмешалась:

— Вот представьте, я по профессии повар, он химик, мы с ним — я на кухне, он в лаборатории, — как у себя дома, и все равно нам так и не удалось сварганить собственного ребенка.

Вот опять: приемное дитя как само собой разумеющийся вариант. Сара нервничала, заискивала — и в итоге перешла невидимую черту, чужую личную границу, границу чужой чувствительности, границу своей честности, хотя этого я тогда еще не знала. Эдвард резко взглянул на нее. Но Сара продолжала:

— У нас с ним даже цветы не растут. Даже сорняки. Инвазивные виды. У меня в саду даже барвинок ведет себя как робкая фиалка.

Барвинок как робкая фиалка? Что бы это значило? Эти слова выражали что-то печальное, но в каком-то смысле неизбежное, как выход на пенсию стареющей балерины.

Бонни заерзала, и даже пустота у нее на лице слегка подвинулась, уступая место еще более абсолютной пустоте.

— Бонни, у тебя есть какие-нибудь вопросы?

До этого Бонни хотела всеобщего внимания, но сейчас, когда оно в самом деле устремилось на нее, она испугалась. К лицу прилила кровь. Может быть, в природе и правда существует соединение, предотвращающее рак глаза, рак слезных протоков, хотя я в этом сомневалась. Я видела, что глаза у Бонни тоже начинают краснеть, и скоро они наполнились блестящей водой, как бы солнечным светом в отсутствие солнца. Она медленно потянулась руками к волосам.

Она медленно осознавала в полной мере, заново, что именно собирается сделать.

— Я сейчас всего лишь санитарка в больнице. — Она не произнесла слово «горшки», но это было и не нужно. — Я бы хотела снова пойти учиться.

— Мы можем с этим помочь, — сказала Сара.

— Э… вообще-то в нашем штате это незаконно, — сказала Роберта. — Но определенные небольшие подарки закон не запрещает.

— Я хотела сказать, мы можем помочь… в других аспектах. Советами и тому подобным. — Сара выглядела жалко и вместе с тем мужественно. Мужества у нее не отнимешь.

— Я просто хочу для своей девочки всего самого лучшего, — твердо сказала Бонни. — Вы же вырастите ее католичкой?

— Конечно, — соврала Сара и щедро подалась вперед, чтобы погладить Бонни по руке. Я сидела к Бонни ближе и потому обняла ее. Не знаю, что на меня такое нашло. Но мне показалось, что мы — единая команда. Отряд спасателей — и одновременно истребителей, и я тоже в этом отряде и должна выполнить свою часть задания. Бонни на миг зарылась лицом мне в плечо, но тут же овладела собой и выпрямилась. Сара ошеломленно смотрела на нас.

— Ну что, Бонни, пора нам с тобой пойти ко мне в кабинет и все обсудить? — спросила Роберта.

— Да, — сказала Бонни. Они ушли в кабинет и закрыли за собой дверь. Мы трое остались стоять в обществе Сюзанны, которая заметила: «Я много тяжелых сцен видела в этой приемной» — и тут же зарылась в папки с бумагами.

— Если бы эти обои умели говорить… — Эдвард пытливо разглядывал их. — А может, они уже умеют.

— Эти — нет, — Сюзанна взглянула на обои. — Только кусаться.

Мы снова сели и принялись листать журналы. «Выбор при усыновлении», «Приемный ребенок». «Иллюстрированный спортивный журнал». Чтобы и для отцов что-нибудь было. Я стала читать статью в «Тайм» про беби-бумеров, их привычки работы в одиночестве, их стареющих кошек и собак.

Через десять минут появились Роберта и Бонни.

— У меня прекрасные новости! — воскликнула Роберта. — Бонни решила, что вы сможете быть хорошими родителями ее ребенку!

Церемония утверждения усыновителей походила на игру в шарады. Все было обдумано заранее, еще до того, как мы сюда приехали. И как любая игра в шарады, она выглядела фальшиво радостной, необходимой и малоубедительной.

— Замечательно! — Сара бросилась к Бонни и обняла ее. Это слегка выбило Бонни из равновесия, и она схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть. Эдвард тоже подошел и обнял Бонни — она только замерла, будто окаменела. Но тут же повернулась ко мне — вероятно, успела привыкнуть к идее обнимашек или к идее меня, поскольку шагнула вперед и снова кинулась мне на грудь, увлажняя молчаливыми слезами мое плечо.

Слегка вздрогнула спиной, только один раз, и снова встала прямо.

— Ну что ж, я полагаю, мы будем держать связь, — с надеждой сказала она. Лицо у нее было убитое, и на нем читалось крушение всяческих надежд. Ее минуты в огнях рампы подходили к концу, огни уже начали гаснуть, а сама Бонни — отступать назад, в глубь сцены.

— Каждый год открытка на Рождество, — сказала Сара. — Каждое Рождество я буду посылать вам открытку со всеми новостями.

— И фотографиями, — сказала Бонни суровым низким голосом, каким не говорила раньше. — Мне нужны ее фотографии.

— Конечно, — сказала Сара. — Я буду посылать фото.

Она обняла Бонни еще раз напоследок и шепнула ей на ухо — достаточно громко, чтобы слышали мы все:

— Будьте счастливы.

— Да, — безо всякого выражения ответила Бонни. В последний раз повернулась ко мне, и я тоже обняла ее. И она шепнула мне на ухо: — Ты будь счастлива.

А потом словно бы начала исчезать, таять, как призрак. За окнами, в зимних сумерках, слышался скрежет снегоочистителя, но снег на самом деле шел под крышей, в этой комнате. Здесь бушевала метель и вся валилась на Бонни, падала ей на голову и копилась сугробами на плечах. Конечно, большой внушительный дирижабль, ее фигура — все это был блеф, и он только что сдулся у нас на глазах, превратился в ничто. Во что-то далекое, плоское, прилепленное к стене. Я хотела забрать Бонни с собой, взять за руку и увести с нами. Куда она пойдет? Какой у нее может быть дом? Как-то внезапно встреча кончилась. Мы трое должны были завтра приехать с Робертой в дом патронатной семьи и познакомиться с девочкой. Я помахала Бонни, как королева на параде. Я надеялась, что она воспримет это как знак дружбы, но она даже не шевельнулась в ответ.

Оглушенное трио — Сара, Эдвард и я — вышло наружу, в этот город… чего? В полярную пустыню закрывающихся фабрик, профессионального футбола, беспокойного католицизма. На дневном холоде наши выдохи ненадолго повисали в воздухе облачками. На моем, как на облачке мыслей в комиксе, было написано: «Как я здесь оказалась?!» Это был не богословский вопрос. Это был вопрос транспорта и неврологии.

— Пойдем поищем, где подают жареную рыбу, — сказала Сара и радостно взяла Эдварда под руку.

— Извольте, — ответил Эдвард, как южный джентльмен в затасканном старом фильме.

Мы влезли всей кучей в «форд-эскорт» — его больше не подпирала сбоку черная машина, и на нем осталась только одна небольшая серебряная царапина — и долго ездили кругами по городу, отчасти бесцельно. Мы проехали стадион, и Сара сказала: «Так вот, значит, где собираются все эти католики, чтобы молиться за победу „Пэкеров“». В конце концов мы оказались в вечернем клубе под названием «Ломбардино», где над баром висел лозунг: «лучше пережить эльфа, чем перепить гнома». На салфетках, сервировочных ковриках и даже на чашках был нарисован Винс Ломбарди. К моему удивлению, мне пришлось объяснять Саре и Эдварду, что такое вообще вечерний клуб.

— Мы с Востока, — сказал Эдвард. — Там их нету.

— Нету?! — Я не могла себе представить такого.

— Ну то есть там есть мясные рестораны, но это не то же самое. Мы очень любим вечерние клубы, даже не зная точного определения. Мы вроде как понимаем, но всегда хочется услышать точное объяснение от кого-нибудь, кто вырос в этих местах, — сказала Сара. Всегда. В этих местах. Так вот, значит, во что они играют. В туристов.

— Ну, вечерний клуб это просто, ну, в нем подают вот такую морковку и редиску в стакане со льдом, вот так, — начала я убогое объяснение. Слова не шли, было только ощущение очевидного. Все равно что описывать собственную руку. — И всегда стейки, а по пятницам рыбу и какую-нибудь жареную картошку. И виски с лимонным соком, или «Кровавую Мэри», или «Мэри с фингалом», и ужин, но клуба как такового на самом деле нет. В смысле, нет никакого членства или чего-нибудь вроде этого.

— Что такое «Мэри с фингалом»? — спросили Эдвард и Сара почти хором.

— Это «Кровавая Мэри», из которой торчит фингал.

— Фингал?

— Такая рыба. Она мертвая. И маленькая. Сначала только ее голова торчит из стакана, между кубиков льда, но можете мне поверить, она там вся целиком.

Эдвард и Сара сидели напротив меня за столом и ухмылялись так, словно я самый умилительный на свете ребенок. У меня кровь прилила к щекам — я почуяла насмешку. На миг мне захотелось зарезаться.

— На кухне, видимо, сейчас все быстренько бланшируют в кипятке, а потом обжигают паяльной лампой, — сказала Сара.

— Сара считает, что в наше время уже никто ничего не готовит по-настоящему, только подогревают зажигалкой.

— Иногда так и есть, — пожала плечами Сара.

— Мы дома часто выжигали сорняки паяльной лампой, — сказала я. — Но это экологически чистая борьба с сорняками, а не кулинария.

— Нет. Не кулинария, — Сара снова кратко улыбнулась, будто я была чрезвычайно умилительным ребенком, но уже неподходящей в ее глазах кандидатурой на должность няни.

Эдвард поднял свой бокал и взмахнул в сторону Сары:

— С днем рождения!

— Спасибо.

— У вас сегодня день рождения? — спросила я.

— Ну да, но в таком водовороте событий какая разница?

Мне захотелось спросить, сколько ей лет, но я вспомнила, что уже знаю. Вместо этого я сказала:

— Так вы Козерог!

— Да, — устало ответила она.

— Как Иисус!

Дочь еврейки, я все еще видела в Иисусе не столько мессию, сколько знаменитость.

— И как Ричард Никсон, — она вздохнула, но потом все же улыбнулась. — Козероги скучноваты, но надежны. И еще они упорно работают и высоко метят.

Она отпила из бокала в честь своего дня рождения.

— Они целеустремленно трудятся и хранят верность, а потом люди восстают на них и убивают.

— А завтра у нас годовщина свадьбы, — сказал Эдвард.

— Верно. Но мы ее никогда не отмечаем.

— Ну, все-таки отмечаем, хоть она и наступает немножко на пятки твоему дню рождения.

— Правда?

— Точно, — Эдвард улыбнулся. — Разве ты не помнишь? Каждый год в этот день ты надеваешь траурную повязку, а потом я иду тебя искать и нахожу на какой-нибудь колокольне с пакетом чипсов, диетической колой и винтовкой.

Сара посмотрела на меня. Они давали представление. Они разыгрывали свой брак передо мной — зрительницей.

— Когда у человека день рождения и годовщина свадьбы бок о бок, это большой стресс. Давит на психику. — Она подняла бокал, сигнализируя, что пьет за наше здоровье. — Что означает этот лозунг про эльфа и гнома?

Похоже, меня назначили официальным переводчиком.

— Понятия не имею.

Может быть, они внезапно, хладнокровно меня уволят.

Принесли счет, и Эдвард полез за бумажником, но не нашел его.

— Должно быть, оставил в машине, — сказал он. Сара уже доставала кредитную карточку.

— Тебе надо бы завести кошелек на поясе.

— Слишком похоже на калоприемник, — сказал Эдвард. Оба вроде бы развеселились, и одну безумную минуту мне казалось, что они идеально подходят друг другу. Больше у меня никогда не возникало такого чувства.

— Я заплачу за себя? — неловко спросила я.

— Ни в коем случае. — Сара подписала счет не поднимая глаз.

Наутро меня в моем отдельном номере — он назывался «Президентский» — разбудил телефонный звонок Сары.

— Мы едем знакомиться с ребенком. Ты хочешь поехать «со с нами», как говорите вы, настоящие уроженцы Среднего Запада?

Что это — формальная вежливость или формальная грубость? Может, надо отказаться, не встревать в такой интимный момент, как первое знакомство с ребенком? Или за отказ меня уволят, так как я продемонстрирую, что ребенок меня на самом деле не интересует? Я ведь приехала вместе с ними в такую даль — наверно, надо соглашаться. Принимая решение, я пребывала в сдержанном ужасе, так как понятия не имела, что происходит. Почему я всегда так медленно все понимаю? Например, в магазине, когда продавец спрашивает: «Вам что-нибудь подсказать?», я каждый раз представляю себе подсказку на уроке в школе и совершенно теряюсь.

— Да, — сказала я сейчас. Солнечный свет обрамлял плотные шторы на окне. Я раздвинула их, потянув за пластмассовый стержень, и утро прожгло себе путь в комнату — ясное и пылающее над заснеженной стоянкой машин. Стало видно, что на потолке номера — Роршах, шах и мат пятен от протечек сверху, а в стенах — дырки от пуль. Президентский номер! Что ж, надо думать, и в президентов иногда стреляют. Обои отставали треугольниками вдоль швов, словно плечо платья, спущенное, чтобы показать тело наштукатуренной шлюхи. На стене был приделан фальшивый термостат, который ничего не регулировал. Термостат в никуда.

— Ты сможешь встретиться с нами в вестибюле через полчаса? — недоверчиво спросила Сара.

— Конечно.

Я пошла к кофеварке, стоящей у меня в номере, и попыталась понять, как она работает.

Увидев Сару и Эдварда в вестибюле, я тут же поняла свою ошибку. Они смотрели на часы, держались за руки, снова смотрели на часы. На меня взглянули лишь мельком, для проформы, и когда я влезла в машину и села на заднее сиденье, как надутая мрачная дочь-подросток, стало ясно, что на этой семейной вылазке мне делать нечего. Эдвард начал закуривать сигарету, но Сара смахнула ее прочь.

— Боишься «пассивного курения»? Научные данные на этот счет расходятся.

Сара взглянула на него, но промолчала. Я на неудобном заднем сиденье вспомнила заголовок статьи из студенческой газеты.

— Знаете, что говорят про пассивное курение? — Я еще была девчонкой, только училась шутить в компании, а потому часто заимствовала шутки.

— Что? — спросила Сара.

— Оно придает пассивного гламура.

Эдвард повернулся назад, чтобы посмотреть на меня. Сказанная мною глупость была ему приятна, и он решил разглядеть меня поближе — понять, кто я сегодня.

— Ты хорошо позавтракала? — спросил он.

— Да, — соврала я.

— Иногда человеку больше ничего и не нужно. — Он снова отвернулся вперед, и я еще некоторое время разглядывала его волосы-плащ, странное теплое крыло.

Мы подъехали к дому патронатной семьи. Он стоял в рабочем районе. Фамилия семьи была Маккоуэн, и у них на гараже красовалась большая буква «М» из ярко-зеленого пластика.

— Ты готова заскочить? — спросил Эдвард у Сары.

— Еще и как, — ответила она.

Эдвард снова развернулся ко мне:

— Сара считает эти слова квинтэссенцией материнского словаря: «заскочить», «подскочить». Все куда-то скачут, а матери — дирижеры этого скакания.

— Именно, — сказала Сара.

— Я согласна в каком-то смысле, — сказала я, но в моих словах прозвучало скорее сомнение, чем согласие, которое я пыталась выразить. Сара заглушила мотор, быстро оглядела себя в зеркале заднего вида, проверив зубы — не пестрят ли на них обугленные крупицы завтрака, подобно черным точкам на игральных костях. Затем она открыла дверцу машины. Площадка перед домом была расчищена, и мы все выскочили. Мы захлопнули свои дверцы по очереди, и получился залп, словно подъехала полицейская машина, из нее высыпали полицейские и схватились за пушки. Сара, стремительная и деловая, первой оказалась у крыльца и позвонила. Мы с Эдвардом еще только тащились за ней, как полицейские-новобранцы. Она уже открыла штормовую дверь и подпирала ее плечом. Она уже развязывала шарф. Когда белая дверь Маккоуэнов открылась, Сара сняла шапку с помпонами на завязках. Быстро, совершенно излишне поправила волосы.

— Здравствуйте, я Сара Бринк? Мы приехали повидать девочку?

Дверь открыла женщина, крупная блондинка. Казалось, она слегка хромает, словно один тазобедренный сустав плохо гнется, хотя, стоя в дверях, она этого никак особенно не демонстрировала, разве что перенесла вес тела с одной ноги на другую.

— Нас не предупредили, что кто-то должен приехать, — сурово сказала она.

— Роберта Маршалл сказала, что организовала встречу? — произнесла Сара, как раз когда мы наконец ее догнали.

— Это кто такая?

— Она сотрудник «Опции адопции»?

— Нет, у нас патронат от католических социальных служб, и нам никто вообще про это не звонил.

— О боже. — Сара посмотрела на Эдварда, на глаза у нее уже навернулись слезы. Меня охватило странное чувство: мне показалось, что я участвую в похищении чужого ребенка и должна то ли срочно делать ноги, чтобы успеть добежать до канадской границы, то ли вломиться в дом и кого-то схватить. Я не позавтракала, и мой ум нуждался в успокоении.

Все стояли, дышали, и никто не понимал, что делать. Женщина в дверях пристально разглядывала нас. Интересно, как мы выглядели в ее глазах. Чрезмерно образованные, хорошо сохранившиеся либеральные типы из Трои с дочерью студенческого возраста. Или противоестественный союз трех человек. Тоже из Трои. Для всего остального штата Троя была источником всяческих извращений, претенциозности и порока. Я сама частенько так о ней думала.

Женщина в дверях, миссис Маккоуэн, вздохнула, словно признавая поражение:

— Не знаю, почему их называют организациями. Это хаос, а не организация.

Она расширила щель между дверью и косяком:

— Ну, раз уж вы здесь, можете с тем же успехом зайти и посмотреть на Мэри.

— Мэри? — Сара ни разу не спросила, как зовут девочку — явно уже сама выбрала имя, и «Мэри» было не оно.

— Девочку. Вы ведь ее хотите повидать, верно?

— О, конечно. Это мой муж Эдвард, — торопливо представила его Сара, — и наш друг Тесси.

Я кивнула миссис Маккоуэн, а она слегка прищурилась на меня, явно ломая голову, кто это еще такая, черт возьми.

Мы вошли в гостиную. Там были желтые стены, зеленый ковер и диван в коричневую шотландскую клетку. Телевизор во всю мочь вещал что-то утреннее. На полу валялись яркие пластмассовые кубики и недорогие мягкие игрушки, пушистые, свежие — гусеница и шмель. В дверном проеме, ведущем в глубь дома, застыла девочка-подросток — она стояла и смотрела на нас, и молчала. Малютка Мэри была в бледно-зеленом комбинезончике-ползунках, отрезанных снизу. Она давно выросла из такой одежды. Она была уже не младенцем и выглядела на полных два года, но стояла в пластмассовых ходунках, поставленных перед телевизором, и смотрела на экран. Похоже, какое-то дурацкое ток-шоу: «Значит, вы ушли от него, потому что он не желал принимать золофт?» — спрашивала женщина с тщательно уложенными волосами другую женщину.

Даже не детская программа. Миссис Маккоуэн подошла к телевизору и выключила его.

— Мэри, смотри, к тебе гости!

Девочка развернулась внутри ходунков и одарила нас улыбкой во весь рот. Зубки у нее были как крохотные белые ракушки. Волосики — черные, шелковистые, кожа по цвету нечто среднее между золотистым и кофе с молоком, глазки черные, блестящие; она была похожа на смышленого индийского торговца коврами. Она протянула ручки кверху, чтобы ее подняли. Ходунки для нее были чем-то вроде передвижного офиса. И сейчас она хотела из него выйти.

— Здравствуй, детка, — Сара взяла Мэри на руки, но та застряла ногами в полотняных дырках ходунков, и все сооружение поднялось в воздух вслед за ней. Небольшая катастрофа. Саре не удалось выпутать девочку из ходунков, и Мэри заплакала.

— О боже, эта штука не снимается, — сказала Сара. Я подошла помочь, и Эдвард, к его чести, тоже и мы стянули ходунки с Мэри, но она уже ревела, зовя миссис Маккоуэн, и извивалась у Сары в руках, пытаясь вырваться.

— Ох, Мэри, поди сюда, дитя, — сказала миссис Маккоуэн, взяла девочку у Сары и успокоила. Сухо посмотрела на Сару: — Вы умеете обращаться с детьми?

— Она уже слишком большая для этой штуки, — ответила Сара, стараясь держаться уверенно.

— Не присядете ли? — предложила миссис Маккоуэн, и мы быстро сели. Девочка-подросток осталась стоять в тени. Сара оказалась рядом с миссис Маккоуэн, которая держала на коленях уже успокоенную Мэри. Эдвард сел в кресло рядом с телевизором. Я заметила, что он не умеет определять нужную дистанцию до собеседника и это вредит его шарму. Он всегда находился то слишком близко, то слишком далеко. Я как-то читала, что правильное расстояние — восемнадцать дюймов. Но Эдвард, похоже, все время оказывался где-то не там — не только в переносном смысле, но и в прямом. Сейчас он был далек и в основном неподвижен.

— Хочешь поздороваться с гостями? — спросила миссис Маккоуэн у Мэри. — Хочешь на ручки к своей новой маме?

— Мама? — повторила Мэри и извернулась, чтобы поглядеть на девушку, все еще таящуюся в тени. От такого внезапного внимания девушка исчезла совсем. И тут стало ясно, что именно она воспитывает ребенка. Миссис Маккоуэн забирает пособие, а девушке, у которой, возможно, и жизни-то другой нет, кроме этого фальшивого материнства, скоро разобьют сердце способом, нетипичным для подростка.

— Мама? — снова воскликнула Мэри, глядя в темный дверной проем, ведущий на кухню. Я поняла: девушка тайно учит Мэри звать ее мамой.

— Эй, детка… — заискивающе начала Сара, и девочка посмотрела на нее.

Так началось их медленное сближение. Обе были игривы и ласковы. Сара пододвинулась поближе и стала бегать рукой, перебирая пальцами, как паук лапками, по ручке девочки. Девочка улыбнулась, втянула голову в плечи и сказала: «Сейка», выражая одновременно желание и нежелание, чтобы ей щекотали шею, и Сара стала одновременно щекотать и не щекотать ее, правильно угадывая пропорцию. И скоро Мэри уже сидела на коленях у Сары, играла с ее часами и трогала опаловые серьги, а Сара издавала глупые звуки и говорила высоким, возбужденным и заискивающим голосом, который как-то сам собой выходит у взрослых в присутствии детей, потому что смотрите, видите, это работает!

Таившаяся в тенях девушка, похоже, отступила назад, в совсем темную тень или, может быть, в шкаф для посуды. Это явно развязало язык миссис Маккоуэн, и она заговорила на типичный среднезападный манер, противоположный обычной манере разговора даже в городах вроде Трои, где вполне дружелюбные слова «Здравствуйте, чем могу помочь?» произносились едко и сердито. А здесь, как и в тех местах, где я росла, очень рискованные вещи говорились невинным тоном. Тон — самое важное. Подарочная упаковка — самое важное. Доведи до совершенства упаковку, и можешь класть внутрь что угодно. Хоть петарды. Хоть собачье дерьмо.

— Так что, — спросила миссис Маккоуэн, — вы уже познакомились с родившей матерью?

— Да, — ответила Сара.

— И вы уверены, что хотите взять ребенка этой женщины?

Эдвард закашлялся:

— Простите, здесь есть туалетная комната, которой я мог бы воспользоваться?

— Почему вы так говорите про родившую мать? — спросила Сара.

— Ну не знаю, но она явно умом не блещет, — ответила миссис Маккоуэн Саре. А Эдварду сказала: — Туалет в коридоре, за углом.

Эдвард встал, двинулся за угол и исчез из виду.

— Она хочет снова пойти учиться, — сказала Сара.

— Усися, — повторила Мэри.

— Да-а-а, учи-и-иться, — заворковала Сара.

— Да, учиться, — вздохнула миссис Маккоуэн. — Она вечно об этом болтает.

— Вы ее часто видите?

— Да, католические социальные службы требуют, чтобы она приходила раз в месяц повидаться с ребенком. Так она может привязаться к нему. Католические социальные службы не хотят обвинений в том, что не дают женщинам такой возможности. И возможности передумать. Впрочем, этого мы точно не дождемся. — Она помолчала. — Вы верите ее рассказам про изнасилование?

— Какое изнасилование?

— Линетта! — крикнула миссис Маккоуэн, и от ее громкого голоса Мэри разрыдалась. — Ты можешь взять Мэри и покормить? Уже время к обеду.

Девочка-подросток возникла из теней и подошла к Мэри, которая при виде ее расплылась в мокрой улыбке.

— Линетта, это Сара и… с ней люди, — сказала миссис Маккоуэн, неопределенно махнув рукой на меня и Эдварда, который уже успел быстренько пописать и вернулся.

— Здравствуйте, — сказала Линетта, забрала девочку у Сары, привычно посадила на обтянутое синей джинсой бедро и унесла из комнаты. И всё на том.

— Она не говорила вам, что ее изнасиловали? — спросила миссис Маккоуэн. Теперь, когда девочки уже не было в комнате, в голосе хозяйки дома зазвучал определенный нажим.

— Нет, — ответила Сара.

— Хм-м, — сказала миссис Маккоуэн.

— Может, этого не было.

— Может, и не было.

— Может, она просто нашла удобное объяснение.

— Может. Правда, не пойму, какая ей от этого польза, — сказала миссис Маккоуэн и больше ничего не говорила. Вскоре она встала, подошла к двери и открыла ее.

Мы ушли и стали искать, где бы пообедать.

— Ну-ка посмотрим, куда бы нам пойти? Еще рано, толпы не будет, — Сара включила радио в машине. Оно было настроено на волну соула, а сейчас передавало рэп с аккомпанементом в виде чрезмерно страстного женского стона. «Суй, двигай, трахай, живо, резко, выше, ниже, глубже…» — всевозможные наклонения и сопряжения. Эдвард презрительно выключил радио. Но Сара тут же снова включила.

— Эти люди ничего хорошего, кроме секса, от жизни не видели. Хотя бы послушай.

Я догадывалась, что Сара готовится обрести новое понимание общества. Оно будет искусственным и поверхностным, как у туриста. Материнство в стиле сафари. Но разве может быть иначе? Бывает и хуже. Вероятно, у большинства — как раз хуже.

Мы нашли окантованную металлом закусочную и уселись у прилавка бок о бок. Расстегнули и скинули с плеч пальто, и теперь они свисали с табуретов, придавленные нашими задницами. Прилавок только что протерли каким-то дезинфицирующим средством с хвойным запахом, и как раз там, где мы сидели, стоял винтажный красный автомат для разлива кока-колы, похожий на подвесной лодочный мотор. Я сидела между Сарой и Эдвардом, как ребенок между родителями. Кажется, им это нравилось, а вот у меня отбивало всякий аппетит. Я не могла есть, как будто это было самое неуместное, неподходящее и даже отвратительное занятие в нашей ситуации. Один раз я повернулась слишком быстро и смахнула рукавом на пол часть жареной картошки. В детстве, когда родители заставляли меня есть, а я не хотела, у меня были две универсальные отговорки: «оно слишком масляное» и «оно упало на пол». (Позднее я стану так же говорить про людей: «Она слишком масляная» или «Он побывал на полу — что тут еще можно сказать?») А сейчас я стала совсем ферклемпт[19] из-за собственного равнодушия к еде. Я уплывала от самой себя. Если я не поем, у меня будет пахнуть изо рта затхлым и кислым, так что я старалась. Я заказала молочный коктейль и высосала его. Эдвард и Сара время от времени тянулись через меня, чтобы коснуться друг друга — положить руку на бедро, предплечье или плечо — и снова спрятаться в свои раздельные, разделяющие пространства. Мы все молчали, хотя я не очень понимала почему.

Мы вернулись в гостиницу и разошлись по номерам. Я заметила вот что: когда люди постарше устают, они кажутся намного старше, а вот когда молодые устают, они просто выглядят усталыми. Сара и Эдвард как будто слегка постарели; ранний обед совсем не восстановил их силы, и некая тайная забота заставляла их поджимать губы и вообще придавала убитый вид. Они сказали, что ждут звонка, и когда им позвонят, они дадут мне знать.

— Хорошо. — Я уползла к себе и залегла в постель, не раздеваясь. У меня с собой была только одна книга, дзен-стихи, и я уже решила, что их туманность утомительна и служит отличным сырьем для пародий. Я решила вместо этого исследовать официальную иудео-христианскую божественную комедию, открыла верхний ящик тумбочки и вытащила оттуда «Гедеонову Библию». Я начала с самого начала, с первого дня Творения, когда Господь создал небо и землю и придал им форму. До этого никакой формы не было. Только аморфные комья. Потом Бог сказал: «Да будет свет», чтобы сменой дня и ночи придать действию некоторую динамику. Однако этот свет порождался не солнцем, луной и звездами, потому что их создали позже, на четвертый день. Так что они выходят чем-то вроде менеджеров среднего звена, кладовщиков, сторожей, только с пышными названиями. Такое бывает с бюрократией, даже если она космического масштаба. И все же, подумала я, люди сложили столько песен об этих запоздалых звездах, луне и солнце! Особенно если сравнить с песнями о форме. Нет ни одной хорошей песни о форме! Иногда неделя поначалу не задается, но по ходу дела становится лучше. И все же странно, что в день первый был вечер и было утро, хотя солнце появилось только на четвертый день. Может быть, Бог обзавелся хорошим редактором только на день, скажем, сорок седьмой, но к этому времени уже начались всякие странные штуки. Может быть, до тех самых пор Он был совершенно один, полностью предоставлен самому себе, творил всякое и тут же забывал, что именно успел сотворить. Люди умирали, потом возвращались с того света, рождали детей, а потом уже не могли, так что вместо них рожали служанки. Потом я заснула — я заранее знала, что после молочного коктейля вместо обеда меня сморит сон, если только я не буду этому сопротивляться.

Меня разбудил тихий стук в дверь.

— Тесси? Это Сара. Мы едем в больницу на профилактическое обследование ребенка. Ты хочешь с нами?

— Да, я еду, — ответила я и поспешила к двери, чтобы ее открыть, но она оказалась закрыта на цепочку, и я с дурной со сна головой смотрела, словно из-за решетки, на узкий вертикальный ломтик Сары.

Дневной сон меня не освежил. Сара была в дубленке, но все равно я видела, что она пожимает плечами.

— Агентство переводит нашу девочку из одной патронатной семьи в другую и записало ее в клинику на обследование.

Кроме дубленки, Сара надела еще и шапку ручной вязки, с ушами и помпонами. Неужели такие снова в моде? Да и были ли они в моде когда-нибудь?

Мне пришлось захлопнуть дверь перед носом у Сары, чтобы снять цепочку и снова открыть, на этот раз широко.

— Сейчас, только обуюсь, — сказала я.

— Предполагалось, что это президентский номер, — сказал она, заглядывая в комнату и видя дыры в стенах.

— Ну что делать, даже в президентов иногда стреляют, — ответила я.

— Я сама собиралась это сказать, — она улыбнулась. — Но не хотела тебя пугать.

Я не знала, интересно ли это — то, что нам двоим одновременно пришла в голову одна и та же мысль, мрачная шутка, и так ли это вообще. Может, это просто риторическая экстрасенсорная перцепция: «Руководство по этикету для телепатов». Но даже если это правда, если мы обе собирались сказать одно и то же, означает ли это некую тесную, интимную общность? Или это лишь случайное, очевидное наблюдение, которым поделились между собой два малознакомых человека? Происходящее между двоими я еще не умела уверенно читать на более глубоком уровне. Мне казалось, это какой-то улетучивающийся текст, самый алфавит которого постоянно меняется. «Отшелушивающий нарратив», как, вероятно, выразились бы мои преподаватели. «Паратекст возможного».

— Извини, что тут все так обтерхано, — сказала она.

— Ничего.

— У нас в номере покрывало еще ужаснее твоего, — призналась она. — Может быть, в этой гостинице живут охотники, когда у них сезон. Наш номер называется «Пэкерс», он весь зеленый и золотой, и на обоях нарисованы футбольные мячи. Я все время думала, что это грецкие орехи. Мячи, в смысле. Эдвард был вынужден мне объяснить.

— Ха! Ну хотя бы напор воды тут нормальный.

— Ну да… Ну что ж, мы будем тебя ждать в машине перед входом. — Сара повернулась, чтобы уйти. Не скрывает ли она некоторого раздражения в голосе? Ну конечно! Я в очередной раз поняла, что на самом деле не надо было с ними ехать. Но я забыла об этом и спросонья сказала «да».

В машине они поддерживали светский разговор о детском автомобильном креслице, которое только что купили в «Сирсе». Оно стояло рядом со мной на заднем сиденье, еще завернутое в пластик.

— Оно на вид очень безопасное, — беспечно сказала я.

— Сейчас их стали делать лучше, — ответила Сара. — Они надежнее запираются. Раньше детям ничего не стоило из них выбраться.

В вестибюле больницы женщина из новой, временной патронатной семьи держала на руках девочку Мэри, которая на этот раз была в шляпке и голубом теплом комбинезончике, вероятно казенном и по идее предназначенном для мальчиков.

— Здравствуйте, я Джулия, — сказала женщина. — Я патронатный родитель от «Опции адопции». Я только что забрала Мэри из патронатной семьи католических социальных служб — они устроили небольшую сцену на пороге.

Она чуть-чуть отвела руку от Мэри и вильнула в сторону Сары, как тюлень ластой.

— В самом деле? — Сара пожала предложенную ладонь. — Я Сара.

— Да, я знаю. А вы, значит, Эдвард, а вы Тесси.

Она кивнула нам по очереди, не выпуская Мэри из рук.

— Сцену? — спросил Эдвард, стараясь быть бдительным.

— Ну, родившая мать приняла решение — перешла от одного агентства к другому, — но эта патронатная семья немного расстроилась. Не хотела отпускать ребенка, и момент передачи, к сожалению, вышел несколько драматичным.

— Правда? — Сара явно обеспокоилась. — Что случилось?

— Я избавлю вас от подробностей, — Джулия вздохнула и тронула пальцем носик девочки, отчего та заулыбалась. Джулия снова обратилась к Саре: — Вы видели их дочь-подростка, Линетту?

— Да.

— Довольно об этом, — сказала Джулия. — Хотите подержать своего ребенка?

— Посмотрим, пойдет ли она ко мне. — Сара протянула руки к девочке: — Детка, иди ко мне.

Девочка спокойно перешла к ней на руки, и довольная Сара усадила ее себе на выпяченное бедро.

Проходившая мимо пожилая чернокожая женщина внимательно смотрела на всех нас, но особенно на Сару с Мэри.

— Это ваш ребенок? — с сомнением спросила она у Сары.

— Да. — Сара ошарашенно улыбалась, будто ее только что играючи треснули по голове.

Пожилая женщина остановилась и посмотрела на Мэри, потом на Сару:

— Какое красивое дитя, я такого в жизни не видела.

С этими словами она двинулась дальше.

Эдвард сказал, обращаясь к Джулии:

— Эту женщину наняла «Опция адопции».

— Не думаю, — засмеялась Джулия.

— Вы не думаете, что агентство обеспокоено дефицитом белых младенцев и старается дополнительно рекламировать черных?

— Эдвард, — упрекнула мужа Сара, но при этом сияла улыбкой. Теперь улыбалась и Мэри.

Дефицит.

Мэри и впрямь была прелестна. Я только сейчас это заметила. Может быть, глоток прохладного воздуха освежил ее личико, или ей шел голубой цвет — кто знает. Она была прелестной малюткой. Улыбка проказливая, но милая, а в темных глазках, выглядывающих из-под полей фланелевой шляпки, светились присутствие духа и незаурядный ум. Она явно смышленая, и видно, что, несмотря на все превратности своей пока еще недлинной жизни, росла в любви. Все же и голубой комбинезончик пришелся ей к лицу. Этот цвет выглядел на ней совершенно по-иному. Девочки всего мира отобрали бы его у мальчиков, присвоили бы, если бы увидели его сейчас, вот таким — ангельским аквамарином. Я очень редко заказываю одежду по каталогу (пользуясь материнской «Мастеркард»), но один раз я заказала все вещи, которые демонстрировали чернокожие модели. Цвета тканей — оранжевые, зеленые, бирюзовые, слоновой кости — так хорошо смотрелись на них! Но когда вещи приехали и я надела их на себя, результат оказался ужасен. На их фоне моя собственная кожа с розовыми и голубыми пятнами стала сиреневатой. Я выглядела как что-то дохлое, засунутое внутрь чего-то живого. Поэтому слово «дефицит», звучащее как помесь слов «дети» и «пестицид», означающее, может быть, средство для аборта или спальный вагон поезда, сошедшего с рельсов, первым делом привело мне на ум этот искусственный цвет, мертвенно-сиреневый оттенок.

— Младенец Мэри? — спросила женщина из регистратуры с огромной папкой в руках, и Джулия указала на Сару:

— Это мы.

Регистраторша улыбнулась Мэри, ущипнула ее за щечку и весело сказала:

— Кажется, кто-то кушал много тыквы и морковки!

Так в моей жизни начался долгий период, когда мне казалось, что я страдаю слуховыми галлюцинациями.

— Она частично афроамериканка, — сказала Джулия.

— О! Ну что ж. У меня тут медицинская карта родившей матери, и вы имеете право в нее заглянуть. Фамилия, конечно, зачеркнута — для сохранения конфиденциальности.

— Да. Эдвард? Ты хочешь остаться тут и изучить медкарту? Ты у нас научный работник. А мы с Джулией пойдем внутрь с ребенком.

— Конечно, — сказал он.

Так меня оставили в вестибюле с Эдвардом. Наконец-то я не потащилась за Сарой, зато осталась с Эдвардом и толстенной медицинской картой родившей матери. Я села рядом на оранжевый дерматиновый диванчик. Эдвард похлопал по медкарте:

— Ну что, посмотрим, что этот документ может нам поведать?

Он смотрел сквозь меня; какая-то другая мысль вытеснила меня, и скоро он вообще отвел взгляд.

— Идет, — сказала я. Эдвард устремил все внимание на папку. Он общался со мной отрывисто-дружелюбно, как человек, привыкший иметь помощников.

Мне казалось, что смотреть на эти описания интимных, телесных вещей — вопиющее вторжение в личную тайну, но на всех страницах фамилия Бонни была закрашена корректирующей жидкостью. Иногда и имя вместе с фамилией. Из наследственных болезней в семье были заболевания сердца, биполярное расстройство (дядя Бонни покончил самоубийством), гнойное воспаление сальных желез и искривление позвоночника. Что до самой Бонни, карта содержала множество страниц, посвященных гриппам, псориазам, депрессии, тревожным расстройствам, опоясывающему лишаю, герпесу, гипертонии и в заключение — беременности, закончившейся кесаревым сечением. В самом начале беременности Бонни попивала — позволяла себе одну-две полдюжины пива время от времени. Эдвард долго смотрел на эту страницу.

— Католики никак не могут, чтобы не исповедоваться, — сказал он, не поднимая взгляда, и перевернул лист. Я пыталась совместить всю эту длинную медицинскую историю с виденной мною большой, неповоротливой, страннобровой Бонни. На одной из страниц — эхограмме, которую рентгенолог прикрепил к очередному отчету, — кто-то не заметил и потому не вымарал фамилию пациентки: Бонни Дженклин Кроу.

— Ай-яй-яй, — Эдвард тоже заметил оплошность, но не указал на нее мне; впрочем, это и не нужно было. Теперь мы оба будем знать фамилию Бонни и никогда не сможем забыть. — Давай не скажем Саре. Она немножко зацикливается на некоторых вещах.

— О, ну ладно, — сказала я. И таким образом вошла с ним в небольшой сговор. Я уже сама не знала, на что соглашаюсь, произнося эти слова. Впрочем, казалось, что это не имеет значения.

Эдвард решил закрыть медкарту:

— У всех свои недостатки. В любой семье найдутся один-два родственника, которые заболели какой-нибудь дрянью, или воткнули кому-нибудь вилку в глаз, или взорвали динамитом вполне нормальный сарай.

Меня это поразило.

— Конечно, — сказала я.

Он встал и сунул карту под мышку, словно уже успел пожалеть, что поделился ею со мной. Затем он двинулся через вестибюль, чтобы попить. Я смотрела, как он стоит, ссутулившись над кулером для воды. Длинноватые волосы упали вперед, на лицо. Эдвард так и не снял пальто, но распахнул полы, и они теперь болтались, как сломанные тряпичные крылья. Он отвернулся от кулера, одной рукой откинул назад волосы, пришел и снова сел на оранжевый диванчик, но уже подальше от меня. Улыбнулся — бегло, для проформы — и снова уставился в пространство, задумчиво опершись локтем на подлокотник дивана, а ладонью прикрывая рот. Мы стали ждать возвращения Сары.

В какой-то момент Эдвард обратился ко мне:

— Покупать младенцев не следует, конечно. Мы как общество с этим согласны. И матери не должны их продавать. Но пока мы твердим себе это, посредники становятся все богаче, а родившие матери продолжают выносить горшки, щеголяя новыми наручными часами.

Он помолчал.

— Им разрешено принимать только мелкие подарки, типа часов. Никаких по-настоящему ценных вещей, вроде автомобилей. Закон «ничего дороже часов» считается прогрессивным, поскольку младенцев не следует продавать или обменивать на автомобили. Поэтому их меняют на наручные часы.

— Все очень запутанно с моральной точки зрения, — рискнула я.

— Это уж точно.

Вышла улыбающаяся Сара, держа на руках девочку Мэри, которая теперь цеплялась за нее и сопела носом, глотая слезы. Следом шла Джулия.

— Им пришлось взять у нее кровь из ножки, для анализа на СПИД. Она уже слишком большая, чтобы не чувствовать боли.

— И слишком маленькая, чтобы болеть СПИДом. Разве что мать им больна. Но почему тогда не взять кровь у матери? — Эдвард неожиданно вдохновенно возмутился всяческими нарушениями прав и свобод человека, заключенными в этих процедурах.

— Нельзя. Закон штата запрещает, — пожала плечами Джулия.

Законов оказалось очень много. Нельзя было выносить медицинские документы из больницы, так что Эдвард вернул медкарту Бонни в регистратуру. Нельзя было просто взять и уехать с ребенком. Следовало поехать вместе с Джулией в «Опцию адопции», чтобы подписать бумаги. На парковке Джулия сказала:

— Погодите, мне нужно кое-что взять из машины.

Пока она бегала к своей машине, Сара тихо спросила Эдварда:

— Нашел в медкарте что-нибудь такое, что нас должно беспокоить?

— Не то чтобы, — ответил он.

— Не то чтобы?

— Нет, — с нажимом повторил он. — Она по сути ничем не отличается от карты любого другого человека.

— По сути ничем не отличается?

— Не придирайся к наречиям, — сказал Эдвард. — Не отличается. Честно.

— Ты только что наступил мне на ногу.

— Что?

— Ты только что врезался в меня и наступил мне на ногу.

— Извини. Я уверен, что наше соглашение по аренде машины это покрывает.

— Угу, — вздохнула Сара. — Помнишь, дорогой, как мы кого-то убили и наша карта «Американ Экспресс» все покрыла?

Та же самая шутка! Но Эдвард не улыбался. Какая-то тень прошла между ними. Сепиевое облачко затуманило взгляд Сары. Вдалеке звенела колокольцами сбруи лошадь, запряженная в сани: этот город устроит из зимы праздник, хоть убей.

— Семья, которая убывает вместе, пребывает вместе, — пробормотала Сара, обращаясь ко мне. Во всяком случае, мне так послышалось. Хотя тон был отнюдь не шутливый. Она ненадолго убрала одну руку от Мэри, чтобы ободряюще пожать мою. Или многообещающе пожать. Или с сожалением. Или с радостной надеждой. Или в знак некоего секретного пакта, содержащего все это понемножку.

Вернулась Джулия, неся белый пластиковый мешок, и засунула его на заднее сиденье вместе со мной, Сарой и малюткой Мэри. Сама Джулия села впереди с Эдвардом и поехала вместе с нами, так как формально в данный момент именно она была законным родителем и опекуном.

Эдвард возился с регуляторами отопления.

— Вот если бы машины умели и температуру за бортом контролировать — вот это был бы настоящий климат-контроль, — приговаривал он.

— Эй, детка, — бормотала Сара. — Эй, детка, детка.

Она повернулась ко мне и произнесла театральным шепотом:

— Ты знаешь, в моем возрасте организм вырабатывает меньше эстрогена, и уже не можешь ни с кем цивильно разговаривать. Но тут появляется ребенок, и ты только погляди.

Цивильно, но не цивилизованно.

— Вся сварливость уходит, — добавила она.

На время, как страшноватая кукла в фильме ужасов, где чревовещатель сходит с ума, подумала я.

— Я бы хотела оставить девочке имя Мэри…

— Мали! — повторила та, просияв при звуке своего имени. Оно единственное в ее окружении не менялось. Теперь вокруг опять новые люди, и ей опять придется учить новые имена.

— Но я собираюсь добавить к нему имя Эмма. Я всегда любила имя Эмма.

У Сары стало лицо как у повара, берущего бразды правления в собственной кухне.

— Мэри-Эмма? — переспросила Джулия с переднего сиденья. Голос был профессионально нейтральный, но это явно требовало большого труда.

— Да, Мэри-Эмма, — мечтательно произнесла Сара. — И еще Берта, в честь моей бабушки. Мэри-Эмма-Берта Торнвуд-Бринк. Боюсь, она окажется из этих детей с длиннющими именами.

Я таких знала по первому курсу: имена длинные, как железнодорожные составы, многослойные, как доска объявлений, отражающие родительскую нерешительность, обязательства, гордость за свой род, неуместную креативность и разнообразные политические симпатии. У Мерф имя по документам было такое длинное, что в нем даже двоюродному дедушке нашлось место. Сара сейчас растирала ручку Мэри-Эммы. Та задремала в машине — у нее сегодня выдался длинный день.

— Да, наверняка найдутся люди, которые скажут, что надо было назвать ее Майя, Леонтина или Зора — что-нибудь такое, в честь исторического наследия чернокожих женщин. И, конечно, я буду ей рассказывать обо всем этом. Но я просто обожаю имя Эмма.

— Главное, чтобы не Кондолиза, и я буду счастлив, — сказал Эдвард.

— Мэри-Эмма, — произнесла Джулия, глядя прямо вперед через лобовое стекло и никак не комментируя. Спускались темно-синие сумерки, хотя было всего четыре часа дня.

— Здесь направо, — сказала она Эдварду.

— Спасибо, — он одарил Джулию улыбкой, которая, казалось, молила о единении.

Сара заметила это с заднего сиденья и вместе с тем не заметила. Она долго молчала, лишь легонько гладила ручку спящей Мэри-Эммы, обладательницы прелестного личика, будто оберегая ее. И наконец сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Интересно, есть ли в телефонной книге люди с фамилией Гитлер.

Мы вернулись в контору «Опции адопции», где ждали стопки бумаг для подписания. Роберта сердечно приветствовала нас, восхитилась ребенком, потом отвела Джулию в сторонку, но недалеко:

— Как все прошло с Маккоуэнами?

— К сожалению, они устроили сцену в дверях.

— Я этого боялась. Они оставили несколько гневных сообщений на автоответчике. Но у них нет никаких родительских прав. Не знаю, что они себе воображают.

— Она ведь так долго у них жила, вот они к ней и привязались, наверно, — ответила Джулия, все еще держа в руках белый пластиковый мешок. Она протянула его мне: — Это вещи Мэри. Мэри-Эммы. Извините. Она провела Рождество у Маккоуэнов, и они купили ей кое-что. А вообще вся ее одежда принадлежит ведомству патронатных семей. Кроме того, что на ней надето.

— Мы купили ей всякого разного в «Сирсе». Здесь подписывать? — спросила Сара одновременно у Сюзанны и Роберты.

— Здесь, — Эдвард показал где, и они продолжили читать и подписывать. А потом случилось самое странное: они стали выписывать чеки. Два отдельных чека.

— Мы с Эдвардом делим расходы на усыновление, — сказала Сара. Она царапала цифры на клочке бумаги, вычисляя. — Мы любим, чтобы все было поровну.

Она помолчала, затем пробормотала:

— Правда, обычно выходит не поровну, а по полам. Никто не засмеялся.

— Ну что ж, — сказала она.

— Гонорар за юридические услуги включен в общую сумму, но мы пришлем по почте отдельную расписку. — Роберта тоже удивилась двум разным чековым книжкам. — И оплата услуг патронатной семьи.

Сара диктовала Эдварду:

— Девять тысяч сто двадцать семь долларов пятьдесят центов.

Она говорила тихо, но эффект был такой, словно эти слова прокричали с крыши.

— А Бонни ничего не получила? — спросил Эдвард.

— Можете подарить ей наручные часы, — ответила Роберта. — Но не деньги. Это в нашем штате незаконно.

Сара положила руку на предплечье Эдварда:

— Мы купим ей очень хорошие наручные часы.

Я заглянула в мешок для мусора. Просто удивительно, что даже у такой крохотной малютки могут быть вещи.

С другой стороны, удивительно, что вещей так мало. Мне казалось очень печальным, что человеческое существо идет по жизни, накапливая всякий ненужный мусор, и столь же печальным, что у ребенка больше ничего на свете нет. Наверняка сама она об этом не знает и ей все равно. В мешке были мягкая игрушка — желтая гусеница, зеленое одеяльце, пластмассовые кубики с буквами, картонный пазл с азбукой из зверей и еще одна мягкая игрушка, обезьянка в джинсовом брючном костюмчике.

— Поздравляю, — сказала Роберта. — Теперь у вас прелестный ребенок.

— И никаких наркотиков, — добавила Сюзанна, как-то счастливо шипя. — Это замечательно.

На пути домой в Трою в прокатной машине Сара бдела сзади рядом с Мэри-Эммой, крепко спящей в автомобильном креслице, которое Сара с Эдвардом купили в «Сирсе» вместе с детскими вещами днем, пока я отдыхала.

— Ну что ж, мы это свершили, — сказал Эдвард. — Будущее станет немного другим. Теперь и наша лошадка участвует в забеге.

Мы долго молчали. Шины шуршали в серой каше дороги. Вести машину в январе всегда лучше во время оттепели, но когда оттепель кончается, дорога подмерзает и становится еще опаснее. Подтаявший и снова замерзший снег превращается в комья, похожие на подгнившую цветную капусту с черными пятнами. Лучше бы он и не таял вовсе.

— Однажды я была на бегах, — задумчиво сказала Сара. — Мне было одиннадцать лет, и меня привел дядя. У него с собой была всяческая статистика про лошадей, пачка бумаги толщиной с телефонную книгу. Он размышлял над цифрами, пытаясь решить, на кого поставить. А я сказала: «Дядя Джо, смотри, эту лошадь зовут Ларедо, и у меня собаку тоже зовут Ларедо!»

И дядя только посмотрел на меня, убрал свои бумаги и сказал: «Ладно, давай на нее и поставим». И мы на нее поставили.

— И она пришла первой? — спросила я с переднего сиденья. Эдвард, похоже, уже слышал эту историю. Он продолжал вести машину по скучной зимней дороге. Как называется штука, которая вычисляет разницу в высоте тона между головным и хвостовым концами реверберации? В прошлом году у меня был курс физики с небольшим разделом про сонары.

— И она пришла первой? — снова пропищала я среди пронзительного молчания, но никто не ответил. Эдвард, как ученый, привык устремляться в безгласную темноту в машине с климат-контролем. Пошел снег. Огромные снежинки лениво завихрялись, как балерины, спархивающие вниз по винтовой лестнице. Классический снегопад, хоть в кино снимай, хоть пакуй и продавай. Однако ехать на машине среди такого было страшновато. Но все же снег гипнотизировал, и скоро меня одолела великая усталость, и через некоторое время мне почудилось, что Эдвард что-то сказал, а Сара очень тихо ответила: «Ну что ж, ведь любой секс — разновидность изнасилования. Можно так утверждать». А потом добавила: «Прошу тебя, держи руль обеими руками в такую погоду».

Я посмотрела в окно и увидела проплывающий мимо белый кабриолет с наклейкой на бампере: «не винись, веселись!» За рулем сгорбилась, сердито хмурясь, маленькая седая старушка.

— Ты меня слышал? — спросила Сара, и Эдвард чуть повернулся в ее сторону: немолодое лицо искажала немая подростковая ненависть. Он продолжал вести машину, едва-едва придерживая руль в самой нижней точке правой рукой, а левую вызывающе и нелепо засунул в карман. По просьбе Сары я включила радио, и оно наполнило машину тихим бормотанием.

«Сколько команд, у которых на домашнем поле стадион крытый, выиграли суперкубок? — говорили по радио. — А теперь послушаем „Фестиваль до-мажор“ Луиджи Боккерини!»

Мы проехали стоящую на болотах деревню под названием Нирвана. На въезде стоял знак: «Вы в Нирване!». На выезде я не заметила знака «Вы покинули Нирвану», но это определенно подразумевалось. Эдвард пропустил поворот, и нам пришлось развернуться и снова проехать через деревню. «Вы в Нирване!» — оповестил нас еще один знак, и я представила себе, что мы в фильме ужасов и никогда не сможем покинуть эту деревню, а лишь будем въезжать в нее снова и снова, так что приветствие окажется дьявольской насмешкой.

Видимо, в конце концов я заснула, а когда проснулась, у меня ныла шея. Мотор не работал, машина стояла перед домом Эдварда и Сары.

— С новым ребенком надо войти через парадную дверь, — говорила Сара Эдварду. — Есть поверье, что вносить ребенка через черный ход — не к добру. К тому же это неполиткорректно.

— Вокруг ни души, — ответил Эдвард. Я посмотрела на часы: полночь. Я чувствовала себя как лунатик, ходящий во сне, и понимала: единственное, для чего я сейчас нужна, это принести все что можно из машины в дом. В конце концов оказалось, что я тащу мусорный мешок с дешевыми игрушками Мэри-Эммы, а также магазинный пакет с продуктами, купленными в дорогу: крекеры «Риц», батончики «Нутри-грэйн», заплавленные в полиэтилен шесть бутылок воды со вкусовыми добавками; они не объявили о своем присутствии, и потому их даже не открыли. Автомобильное креслице Мэри-Эммы было новомодное, двойное: внутренняя часть вытаскивалась вместе с ребенком.

Эдвард легко справился с этим неухватистым грузом, и Мэри-Эмма лишь едва пошевелилась, пока Сара терзала сумку в поисках ключей. Мы пролезли в калитку — Эдвард завозился со сломанной петлей, — осторожно спустились на две ступеньки вниз, на дорожку, а потом опять поднялись по ступенькам, уже на крыльцо. В январской ночи все было по-лунному неподвижным и по-лунному завораживающим. Отсюда можно увидеть Землю!

Войдя в дом, Сара направилась в столовую, включив по дороге две небольшие лампы. Эдвард поставил креслице со спящей Мэри-Эммой на стол: ее ручки и ножки в рукавах и штанинах комбинезона расслабленно свисали, подбородок вжался в воротник. У нее выдался большой день, хотя она сама, наверно, об этом не знала.

— Ну что ж, — сказала Сара, глядя на ребенка.

— Да, ну что ж, — сказал Эдвард.

Сара еще не успела снять все ту же вязаную шапку с ушами и помпонами на завязках. Сейчас она взяла правый помпон и запулила вокруг собственной головы, как в тетерболе. Завязка и помпон глухо стукнулись о голову.

— И что теперь? — спросила Сара.

Мы все могли разразиться истерическим хохотом и, вероятно, разразились бы, если бы на столе посреди комнаты не спал ребенок — рядом с двумя подсвечниками, сахарницей «Стэнгл» и какими-то солонками и перечницами. Я поняла, что удочерение очень похоже на рождение: все восклицают: «А вот и она!» А ты смотришь и видишь что-то морщинистое, как моченое яблоко, маленькое и розовое, как молочный поросенок, и не чувствуешь ничего, и не подозреваешь, что это последний в твоей жизни момент, когда ты ничего не чувствуешь. Ребенок уничтожает твою жизнь и потому становится самым лучшим, что в ней есть. Впрочем, победоносно и триумфально сидеть на развалинах, возможно, не так уж и трудно.

— Теперь мне надо отвезти Тесси домой, вот что, — сказал Эдвард.

— И оставить меня тут совсем одну? — сказала Сара с наигранным ужасом. Она все еще не сняла свою дурацкую шапку. — Да ты шутишь.

Она вцепилась ему в рукав.

— Это ты шутишь, — сказал Эдвард.

— Да, это так. Я шучу, — подтвердила Сара.

«Вроде как», — мысленно продолжила я, и Сара тут же озвучила это сама:

— Вроде как.

Она улыбнулась. Между ней и Эдвардом проскочила искра взаимного отвращения.

Затем Эдвард отвез меня домой.

— Спасибо, что ты была с нами в таком трудном деле, — сказал он.

— На здоровье. — Что тут можно ответить?

— Увидимся через пару дней. Я уверен, что Сара тебе очень скоро позвонит.

— Ладно, идет, — пропела я в темноту машины. «Идет» — вечный слегка испуганный ответ девушки со Среднего Запада. Он вроде бы означает, что вы с собеседником договорились, и по идее должен быть эквивалентен более бодрому «Отлично, так и сделаем», только не содержит в себе никаких обещаний — просто утвердительно-описательный звук. Он позволяет сбежать — открыть дверь и вырваться наружу. В очередной раз.

IV

Занятия начинались только через неделю. Но все равно чувствовалось, что семестр уже набирает ход, словно ему накручивают ручку, как пулемету Гатлинга, и он только и ждет момента, чтобы разразиться очередью. Весенний семестр! Это название было одновременно точным и ошибочным. Поскольку занятия официально еще не начались, я проспала до полудня, а когда проснулась, устроила себе жалкий завтрак «Пахлава для бедных»: полила медом большую лепешку из пшеничных хлопьев и сверху посыпала дробленым арахисом. Кухня оставалась все такой же запущенной. В холодильнике очередная порция клубники, вроде бы только что купленная, снова иссохла и обросла на сей раз серовато-бирюзовым слоем, цвета медной крыши. Хлеб тоже покрывала порошкообразная синяя плесень — она отлично сгодилась бы на тени для век девице из кордебалета, возможно — такой, которая нуждается еще и в пенициллине. На рабочем столе обнаружилась еще одна горбушка, многонедельной давности, в полиэтиленовом пакете; казалось, что там внутри змея — спираль из плесени с рыжими и черными пятнами. Музей современного искусства для девушек, которые никогда ничего не выкидывают.

Владелец дома опять начал более-менее нормально топить. Это было счастье. По почте пришел чек от Сары на триста долларов — сумма показалась мне одновременно слишком маленькой и слишком большой, но я на самом деле не утруждала себя подсчетом часов и причитающейся мне платы. Я пошла в банк, положила чек на счет и сразу сняла сотню двадцатками, чтобы потратить на новые книги и еду. В квартире меня окружали совершенно безумные женские журналы, в основном оставшиеся от Мерф. Я читала их жадно, в состоянии мозгового коллапса, какое обычно охватывает человека в парикмахерских и зимой. «Четыре женские привычки, которые кажутся мужчинам сексуальными». Мне никогда не удавалось найти все четыре — они редко перечислялись под номерами или хотя бы располагались так, чтобы бросаться в глаза. Открыв журнал, приходилось рыться между рекламами (в этом и заключался коварный замысел редакции), чтобы отыскать привычки хотя бы по одной, и даже когда я их находила, они вечно оказывались слегка замаскированными. Явно ни один человек в редакции не знал, что именно кажется мужчинам сексуальным, но авторы текстов надеялись создать впечатление, что знают. А может, знакомые мужчины авторов все до единого геи, а потому авторы знают, что тем нравится, но не рискуют сообщить об этом читателям.

Сюрпризы, похоже, были постоянной темой.

И всякое относящееся к еде.

Что до одежды, изображенной на страницах журналов, она приводила меня в состояние скуки и растерянности. Мне казалось не круто тратить столько денег, чтобы оказаться похожей на эксперимент кондитера, Круто было бы нечто совершенно иное: убийственно выглядящее и не подлежащее воспроизведению в журналах, Насколько я могла судить, самый лучший «лук» включал в себя не просто что-нибудь новое, но вызывающую бижутерию и зловещие кожаные аксессуары, обличающие присутствие чего-то древнего в глубине твоей души и душ окружающих. Вероятно, мне этого никогда не достичь. Я не могла без явных указаний, у меня не было ни чутья, ни вкуса, во всяком случае на новое. Я решила, что при необходимости справлюсь со второй половиной задачи — обличением, — но лишь наедине с собой. Значит, я была уже втайне частично крута, поскольку обличением (молчаливым и яростным) занималась все время.

Несколько дней я плыла по течению. Я включала компьютер и бесцельно бродила по интернету. Я щелкала, что подворачивалось под руку, и вскоре передо мной оказывались стоковые фото гоночных машин или голая грудь Деми Мур до операции. На экран выскакивали миллиарды реклам растительных снадобий и антивирусов. Я проходила квизы по фильмам, получившим «Оскар». Я гуглила старых друзей из начальной школы. И ничего не находила. Я погуглила Линетту Маккоуэн. Пусто. Я погуглила Бонни Дженклин Кроу, чье полное имя и фамилию теперь знала (противозаконно). Опять пусто. Я вернулась на страницу с голой грудью Деми Мур до операции и стала думать о недожизни, полной сожалений.

Тем вечером я впервые в жизни не смогла заснуть. Я боялась, что именно такой будет смерть: не сон, а бессонница. Вовек не спать[20], как я узнала из курса по британской драматургии. До этого я никогда не боялась бессонницы — ведь она, как и тюремный срок, означает только, что у тебя больше времени на чтение, разве не так? Я всегда засыпала без проблем. Но сейчас лежала и ворочалась, металась, как квартет Бартока.

Моя душа пугливо блуждала в ночи, и это было в самом деле похоже на тюрьму: когда небо начало светлеть, я отказывалась ему верить, а мою голову переполняла ужасная жужжащая усталость.

Однажды я проснулась в полной уверенности, что действительно умерла ночью. Я чувствовала, что во время — вроде бы — сна ощутила на себе не только краткость жизни, но и ее скорость! А также ее шум, ее бессмысленность и ее конечность. Как мы носимся со своими жизнями! Со своими телами! А они на самом деле всего лишь… картофелины! С плоскими картофельными глазками и ломкими бледно-розовыми отростками. Я лежала в кровати, охваченная мирной формой депрессии. В другом городе, менее враждебном к религии, такой настрой — до молитвы, до Бога, до обращения — могли бы счесть этапом духовной эволюции. Но для жителей Трои Бог был лишь мысленным мусором: нечто среднее между билбордом, шарлатаном, гамбургером и королем волшебной страны. Я всегда считала, что Бог — часть системы, с помощью которой разумные, хотя и чрезмерно доверчивые, люди отрицают смерть и таким образом делают жизнь хоть как-то выносимой. Разве это может быть плохо? Какой смысл это критиковать? Зачем презирать костыли хромого? И тщеславно воображать, что сам-то ходишь без посторонней помощи? Кроме того, религия дает возможность ругаться по-настоящему. До появления христианства что говорили люди, когда нужно было крепкое словечко? «Клянусь Юпитером»? Но в Трое приходилось жить безо всяких талисманов. Здесь шла неореформация. Стены моей зимней комнаты, казалось, обиты серебристым стеганым атласом, как внутренние стенки гроба. Я начинала думать, что никакой мудрости на свете нет. Есть лишь ее отсутствие.

Наконец позвонила Сара:

— Тесси, как ты поживаешь? Прошло столько дней!

— Дней и ночей, — глупо ответила я.

— Да уж. Эмми, бедняжка, рыдала две ночи подряд. Просыпалась в три часа ночи и плакала, и плакала без конца, бедненькая. Смотрела в темноту своей новой комнаты и не могла понять, где она. Я брала ее на руки и укачивала, и тогда она засыпала. Но теперь, мне кажется, она все поняла и освоилась. Я хотела спросить, ты свободна сегодня после обеда? Мне пора навестить свой сумасшедший ресторан и посмотреть, как там идут дела.

— Так теперь ее зовут Эмми? — Это показалось мне странным.

Сара помолчала.

— Ну, мы сразу стали звать ее инициалами — «Эм Э», и не успели оглянуться, как она превратилась в Эмми. Мне кажется, это имя ей идет.

— А она все еще отзывается на Мэри? — спросила я по причине отсутствия здравого смысла.

— Ну это уж я не знаю, — ответила Сара.

Пешая прогулка к дому моих нанимателей оказалась приятной. У меня уже давно не было случая пройтись в бодром темпе. Выйдя из квартиры, я увидела чашу стадиона; похожую на замерзшую приливную волну. Холод выбил из головы сонливость, а заодно и многодневные мучительные галлюцинации глубокого экзистенциального видения. Небо частично очистилось, и облака нелепо плыли по нему, надутые, как воздушные шары для праздника, что вот-вот начнется. Ниже на горизонте виднелись другие облака, похожие на старый сугроб, который нагребли снегоочистительные машины в тупиковый конец улицы. Я, как любой ребенок, выросший в деревне, позволяла погоде — хорошей или плохой — служить описанием всей жизни: ее издевки, ее волшебства, ее противоречий, ее мрачной хватки. Почему бы нет? Человек беспомощен перед чем угодно.

Калитку перед домом, ту, за которой сразу были ступеньки, ведущие вниз, так до сих пор и не починили. Я пролезла в нее и поднялась на крыльцо. Нажала кнопку звонка, но никто не ответил, и я постучала костяшками пальцев по стеклу толстой деревянной двери. Открыла Сара, одетая в стиле мадам Кюри — своем любимом, как я вскоре поняла: белый жакет типа лабораторного халата и черные колготки. Матовая красная губная помада наводила на мысль, что эта мадам Кюри — кинематографическая версия: жесткая алая элегантность в высохших руслах трещинок на губах. Сара не хотела походить на остальных шеф-поваров города: они одевались как провинциальные хиппи, с обилием шарфов и цветастых ситцевых рубашек. Ресторанное дело — это наука, а не деревенские танцульки, говорила мне Сара. Возможно, тут она ошибалась.

— Ну-ка поди сюда, попробуй вот это, — она повела меня на кухню. Я увидела, что бытовая техника у нее великанских размеров, из нержавеющей стали; в Деллакроссе такая встречалась разве что в подсобке магазина кормов или супермаркета. Я знала, что холодный серый металл плиты и холодильника — это предположительно шикарно, но мне больше нравилась авокадово-зеленая бытовая техника в родительском доме (о ней еще не сложили песню). На сверкающей плите стояла сковородка из металла посветлее, вроде белого золота. В ней лежали какие-то серебристые листья. Сара вытащила один лист пальцами и предложила мне. Я сунула его в рот, и там он поначалу вроде бы слегка подтаял, а потом уже больше не таял, а лежал, жесткий, как дерево. На вкус он оказался чем-то средним между кондитерской и лесом.

— Что это? — спросила я, продолжая жевать.

— Карамелизованный шалфей, — она с надеждой смотрела на меня.

— Ошеломительно, — сказала я, имея в виду сразу все смыслы этого слова.

Сара просияла:

— С земли на небо есть прямая дорога, и это — карамель. Добавить щепотку морской соли, собранной вручную в Нормандии, — и вуаля!

Так вот, значит, чем занимаются американцы в Нормандии — теперь, когда ее уже освободили от фашистов: вручную собирают морскую соль. Посмотри в глаза союзным войскам, высадившимся в Нормандии, и скажи им об этом!

— Очень вкусно. Я первая, кто это пробует?

— Да, — ответила она. — Надеюсь, ты не возражаешь.

— Возражаю?

— Ой, забыла, еще вот, — она открыла махровой прихваткой дверцу духовки и вытащила две книжки с картинками. — Это из библиотеки. Я их прогрела, чтобы убить микробов. Я всегда так делаю с библиотечными книгами. Мне говорили, что микробов можно убить и в микроволновке, но я не до конца этому верю.

Я посмотрела на заглавия: «Чечевичка» и «Дорогу утятам!».

— Я обожаю эти книги… В детстве они были у меня самыми любимыми. Свой первый ресторан, он был в Бостоне, я назвала «Дорогу утятам». — Она пожала плечами и горестно добавила: — Он не имел успеха.

— Может, надо было назвать его «Чечевичка», — предположила я.

Она улыбнулась:

— На самом деле я так и поступила. В следующий раз.

— О, — я слегка удивилась. — А «Черника для Сэл»?

— Не спрашивай.

— Ну, или просто «Макклоски».

— Этого до сих пор удавалось избежать. Но едва-едва.

— Ну, по крайней мере, вы не дошли до «Кота в колпаке».

— Эмми спит, — перебила меня Сара, понизив голос. — Детская на третьем этаже, это бывший чердак, но ты должна услышать, когда Эмми заплачет. Акустика тут такая, что звук разносится по лестничным пролетам, а также по шахте для сброса белья в стирку. Если Эмми не разбудил звонок в дверь, она проснется через час, я уверена. Она уже слишком большая, чтобы спать по утрам, но она плохо спала ночью, и я не стала ее будить.

Я постаралась не принимать на свой счет легкий упрек, прозвучавший в словах «если Эмми не разбудил звонок в дверь».

— Может быть, мне надо купить такую табличку на дверь: «Жильцы этого дома работают по ночам и спят днем», — улыбаясь, сказала она. — И еще я собираюсь дать тебе ключ. Не стесняйся, просто отпирай дверь и заходи. Собственно, вот.

Она быстрым шагом пересекла комнату, открыла ящик комода, полный всяких мелочей — удлинителей, пассатижей, батареек, гарантийных талонов на бытовую технику, — выудила оттуда ключ и протянула мне.

— Это тебе поможет преодолеть парадную дверь, дорогуша, — произнесла она каким-то театральным голосом. Возможно, то была цитата из какого-нибудь фильма, которого я в жизни не видела. Слова сопровождались подмигиванием — наверно, чтобы я лучше поняла. Хотя на самом деле оно нисколько не помогло.

Сара надела не дубленку и не полупальто, а длинный жакет из шерстяной ткани, пушистого плотного твида с черно-белым рисунком, напоминающим «снег» на экране телевизора, когда нет передач. Она закинула на себя, как лассо, кашемировый шарф и несколько раз обернула вокруг шеи.

— Вперед, на завод! — сказала она. — Боюсь, там без меня все развалилось. Две битвы на тарелках и один небольшой пожар — и это только вчера вечером.

Она мрачно улыбнулась. Чары карамелизованного шалфея и дороги на небеса уже развеялись.

— Что такое битва на тарелках?

— О, это примерно как приступы гнева у древних ирландцев и шотландцев. Когда один повар бросает на пол тарелки другого повара. Ты знаешь, мой отец был еврей, так что я наполовину еврейка…

— Я тоже! — брызнула энтузиазмом я, словно мы с ней оказались изгнанниками из дальних пределов острова Цейлон. Я никогда в жизни не встречала других полуевреев, и эта встреча почему-то привела меня в восторг: я чувствовала себя странным, но безвредным гибридом, и мне казалось, что это просто потрясающая новость — оказывается, на свете есть и другие люди, игра природы… как бы это сказать… выхолощенные точно так же, как я.

— В самом деле. — Сару это, похоже, не впечатлило. Может быть, она знает тысячу полуевреев. — Может, поэтому ты мне сразу и понравилась.

Она улыбнулась — такой улыбкой, которую включают и сразу выключают:

— Но у меня есть ощущение, что евреи так себя не ведут. Не устраивают битв на тарелках. Они выше подобных вещей. И потому добиваются успеха.

Она почесала шею:

— Но моя мать была христианка, и меня тоже воспитали в христианстве. И вот результат. Всю жизнь меня окружают лузеры. «Приидите ко мне, все неудачники и проигравшие» — так говорил Иисус Христос. И они пришли. Хуже всего — протестанты, которые ведут себя как католики. А лучше всего — католики, ведущие себя как протестанты.

Эти слова меня ошарашили.

— Вообще-то Иисус говорил: «Пустите детей и не запрещайте им приходить ко мне», — поправила я. И удивилась собственным чувствам. Удивилась, услышав собственные слова. Лишь долю секунды назад я так радовалась своей еврейской крови. Откуда же взялось это христианское занудство? Может быть, из меня еще не выветрилось Рождество.

— Ну что бы там ни было, ко мне лично дети так и не пришли.

Она помолчала, овладевая собой. Воздух как-то бодро ощетинился.

— Кроме девочки, которая сейчас спит наверху, — напомнила я и постаралась изобразить вымученную, но полную надежды улыбку.

— Да, именно так. Я оставила инструкции на кухонном столе. И будь внимательна с детскими воротцами на лестнице! Я не хочу, чтобы Эмми скатилась вниз. Или чтобы ты скатилась наверх!

Она помолчала. «Мы стоим безучастно, как стены».

— Детские ворота! Бебигейт![21] Вот это был бы скандал. Ты еще молодая и наверняка не знаешь, как это вышло, что суффикс «-гейт» стали использовать для обозначения скандала.

— Уотергейт, — сказала я, хоть и неуверенно.

— Надо же, правильно! Хотя это случилось еще до твоего рождения.

— Как и много других интересных вещей.

— Да. Ну что ж. А! Кроме битвы на тарелках, у нас вчера вечером было и хорошее: зимний суп минестроне из винтажного сорта фасоли, с пальчиковой картошкой твоего отца. Колоссальный успех.

Я приятно улыбнулась, но не могла себе представить эти картофелины в супе. Сара будто прочитала мои мысли:

— Мы их порезали. Прямо поперек костяшек. Кулинария — жестокая штука.

— Все были в восторге. О, пока я не забыла. В шкафчике рядом с раковиной — ипекакуана. Я, правда, даже не знаю, как ее используют — она применяется в случаях, когда кто-нибудь проглотил яд. Одна женщина с нашей улицы меня спросила: «Вы усыновляете?» И я ответила: «Да, что мне понадобится?» И она сказала: «Ипекакуана».

И я спросила: «И все?», а она ответила: «Это все, что я знаю». Так что теперь это все, что я знаю. — Тут Сара озорно взглянула на меня. Взгляд ее был подобен комнате сложной конфигурации, в которой можно долго блуждать, исследуя — при наличии свободного времени. — Если что-нибудь случится, делай что хочешь, но не звони мне. Я оставила номер на случай чрезвычайных ситуаций. Вот он: девять один один.

Она улыбнулась.

— Я сразу наберу парамедиков, — я улыбнулась в ответ.

— Вот и молодец. Извини, мне надо бежать. Вот прямо сейчас они жгут цветочные композиции для стола и коптят над ними рыбу.

Она выбежала в заднюю дверь.

Я слышала, как машина завелась и уехала. Но вдруг вернулась — шум мотора, шаги по ступеням наверх, дверь распахивается, словно взрывом.

— Я кое-что забыла, — с этими словами Сара прошла на кухню, открыла ящик, схватила кухонный нож и бодро сунула его в сумочку. — Холодное оружие или рабочий инструмент повара? Кто знает? В любом случае сейчас, зимой, разъезжая с лопатой в багажнике, я уже чувствую себя серийным убийцей.

И она опять упорхнула.

Инструкции, набранные и распечатанные на компьютере, были вложены в книгу под названием «Ваш младенец и ребенок». Я понесла то и другое в гостиную, села на окрашивающий подушки диванчик и начала с книги. Я просмотрела главу «Младенцы постарше», обращая внимание на заголовки жирным шрифтом: «Берегитесь чересчур легких колясок» и «Не старайтесь, чтобы ребенок все время был чистый». А я думала, наоборот. «Представьте себе, что ваш ребенок — чернорабочий. Человеческая кожа отмывается лучше всех остальных материалов в доме». Я решила, что этот совет противоречит здравому смыслу и вообще звучит совершенно безумно, как если бы там было написано: «Бейте ребенка по шее красными перчатками производства Бельгии». Инструкции, составленные Сарой, рядом с книгой выглядели абсолютно здравыми. «Тесси, когда Эмми проснется, ты об этом узнаешь: она сначала скулит, потом начинает кричать во весь голос. Познакомься с ней заново. Пеленальный столик прямо у нее в комнате (той, из которой будет доноситься крик). Все принадлежности для переодевания — рядом на полке. На кухне есть детские поильники-непроливайки для молока и сока. Эмми можно есть все, что она захочет — то есть все, что тебе удастся найти». Точнее, здравыми за исключением одной части, где говорилось: «Я пришлю для нее ризотто „Федексом“, но кроме этого, принесу ей вечером что-нибудь из ресторана».

Ризотто «Федексом»? Я заглянула в кухонный шкафчик. Кроме банки с шариками мацы, напоминающими что-то из курса школьной биологии, там стояли баночки с органическим детским питанием — пюре из гороха, моркови, бананов. Мне хотелось есть — голодная студентка! — но я решила, что постараюсь не открывать банку прямо сразу. Может, потом. Я знала, что детское банановое пюре похоже по консистенции на пудинг и очень вкусное. Мне рассказывали про одну женщину в Деллакроссе, которая устраивала званый ужин и забыла приготовить десерт. От безвыходности она подала гостям на десерт банановое детское питание, разложенное в креманки для парфе.

Я смотрела на баночки с бананами. Раз Мэри-Эмме пришлют ризотто «Федексом», то, может… Я не устояла. Кроме того, она уже большая для детского питания. Она может есть просто бананы — вон их целая гроздь на кухонном столе. Я открутила крышку и сожрала содержимое, вычерпывая его ложкой, а баночку вымыла и положила в контейнер для вторсырья, которым служил пластиковый пакет, подвешенный на ручку задней двери. Одни вещи в этом доме объявляли о себе недвусмысленно, а другие приходилось вычислять.

Сверху донеслось поскуливание, потом крик в полный голос. Сара не показала мне, где что, — придется искать лестницу самостоятельно. Лестниц оказалось две, бок о бок; они сходились на полдороге в площадку с окном, сливались воедино и скоро вместе прибывали туда, где путь преграждали пластмассовые детские воротца, закрепленные на присосках. Я перебралась через них, изобразив ногами прыжок «ножницы», и двинулась дальше в направлении плача. Мимо ванной комнаты, стены которой были выкрашены в коричневый цвет оберточной бумаги; на раковине стояли разнообразные лекарства в разномастных флаконах, полученные по рецепту, — словно кто-то коллекционировал бусины, желая нанизать ожерелье. Мимо спальни, где стояла кровать в миссионерском стиле — видимо, не выполнившая свою миссию — и вишневый комод, возможно, выполнивший. На комоде стояла шкатулка для украшений с тонкими, как слои в слоеном тесте, ящичками, похожая на пчелиный улей.

Обещанная детская, судя по всему, была еще на этаж выше, и я не сразу нашла туда дорогу. Плач доносился с западного конца дома, я стала открывать двери в поисках лестницы, но это все время оказывались встроенные шкафы. На миг воцарилась тишина, а затем послышался настоящий рев.

Меня просто бесило, что приходится искать, как добраться до детской. Я блуждала по комнатам, уже в состоянии легкой паники, из-за чего не могла их как следует разглядеть, хотя, на мой беглый, мечущийся взгляд, они казались оформленными в элегантных пастельных тонах и одновременно перегруженными. В восточном конце коридора, слева, мелькнула открытая дверь. Я бросилась туда и обнаружила еще одни закрепленные на стене детские воротца. Но сама деревянная дверь была распахнута, и я перелезла и через эти воротца тоже и оказалась на ступеньках, покрытых толстым тускло-золотым ковром цвета ушной серы. В оконце на другой лестничной площадке виднелись, подобно картине в раме, тощие зимние ветки деревьев и телефонные провода. Лестница все поворачивала и поворачивала, и наконец я оказалась в детской, прямо под балками крыши. Скошенные стены и потолок были выкрашены в бледно-желтый пшеничный, цвет вина шабли. На окнах в обоих торцах комнаты висели прозрачные белые занавески, а за ними — плотные шторы, не пускающие в детскую дневной свет. В стенной розетке слева от пеленального столика и комода торчал двойной ночник пронзительно оранжевого цвета. Белая кроватка с Винни-Пухами на мягких бортиках и постельном белье занимала дальний угол, и Эмми стояла в ней, держась за оградку. За несколько дней, что я ее не видела, шелковистые черные волосики выпали, и на их месте уже пробивались туго закрученные светло-каштановые локоны — зачаток будущего «афро», собственно говоря. Они были очень похожи на парик. При виде меня девочка от удивления моментально перестала плакать.

— Привет, Мэри-Эмма, — сказала я, возвращая ей хотя бы частично прежнее имя. Она посмотрела на меня и снова заревела. Но когда я взяла ее из кроватки, она охотно пошла ко мне на руки, вцепилась в меня и успокоилась. Она была теплая и мягкая, и пахла детской присыпкой и мочой. Я отнесла ее на пеленальный столик, положила, и она осталась лежать. Я стащила с нее штанишки, разрисованные воздушными шариками, и одноразовый памперс, сделанный из какой-то странной многослойной бумаги. Я такого никогда не видела. Он отлеплялся от розово-коричневой попки, как пергамент от индюшачьих потрохов. В комнате было темно от плотных штор, воздух влажный от увлажнителя. Я пошарила на полке над пеленальным столиком, ища гигиенические детские салфетки, и случайно смахнула их на пол.

— Ай-яй-яй! — сказала Эмми. Она уже знала, какие звуки сигнализируют о непорядке и что надо в таком случае говорить.

— Ничего, — ответила я. Влажные салфетки были в подогревателе и потому так загрохотали при падении. К счастью, ни одна не вывалилась наружу, а лампочка подогревателя продолжала гореть, из чего я заключила, что все осталось цело. Подогреватель для влажных салфеток! Я знала, что мою собственную мать сама идея привела бы в ужас. Мне во младенчестве наверняка доставались холодные салфетки зимы, ледяные комья неподогретых ватных шариков или, если сильно повезет, обтирание полотенцем, намоченным в едва теплой воде. Мои опрелости мать наверняка лечила кубиками льда из собственного стакана с коктейлем. Но все же мне не было себя жалко. Мне было жалко Мэри-Эмму за все, что ей выпало, — каждый день просыпаешься и обнаруживаешь, что у тебя в жизни в очередной раз все поменялось. Впрочем, может быть, это и есть детство. Но я в своем детстве такого не помнила. И, может быть, она вырастет, зная, что вокруг — сплошные неумехи, и вполне возможно, что и я сыграю в этом свою роль. Она будет расти в любви, но с ощущением, что любящие ее — безмозглые растяпы. Прямая противоположность моего собственного детства. И потому она разуверится в людях, разуверится в любви и в ее ценности. То есть в конце концов окажется во многом похожей на меня. Так что, может быть, неважно, что случается с тобой в детстве: все равно вырастаешь такой же.

Я переодела Мэри-Эмму, для сухости присыпав пахнущим хвоей рисовым крахмалом с какими-то травяными добавками, и понесла вниз, неловко переступая через детские воротца. Я поймала себя на том, что приговариваю «Ух ты!» и «В ямку — бух!». Мэри-Эмма только смотрела на меня с нейтральным интересом. Я уже забыла, что такой взгляд бывает, и никогда не встречала его у взрослых. Но он самый лучший. Фантастически заинтересованный: научный, не судящий, ангелический. Мы остановились на лестничной площадке, решая, по какой из двух лестниц спуститься.

— По какой? — спросила я у Мэри-Эммы. — По этой? Или по этой?

Ах, вот опять: взрослые ничего толком не знают. И Мэри-Эмма вытянула ручку и показала на ту лестницу, что вела в сторону кухни. Она уже ориентируется в доме или, по крайней мере, изображает уверенность, показывая, кто тут главный. Я, похоже, совсем не главная — мне отведена роль служанки, которая счастлива услуживать. Чем меньше ребенок, тем в большей степени ты ему слуга. Это я знала. Дети постарше — уступчивее, не столь требовательны, не ведут себя как короли.

Мы пришли на кухню, и я усадила Мэри-Эмму на рабочий стол, а сама, растяпа, отвернулась на секунду чтобы открыть дверцу шкафчика. Девочка извернулась, и я успела поймать ее в броске, как раз когда она соскальзывала с полированного гранита на пол.

У нее на личике было странное выражение: она будто улыбалась и плакала одновременно. Ее глаза говорили: «Может, кому-то такое нравится, ну а мне — нет». Я усадила ее в надежное место — себе на бедро, чувствуя, как бицепсы крепнут, а выставленное бедро полным ходом движется к перенапряжению суставной сумки и хромоте.

— Давай-ка мы тебя покормим. Одобряешь?

Я начала просматривать кухонные шкафчики. А вдруг я сожрала самую лучшую, самую сладкую детскую еду?

— Молёзе ёга, — Мэри-Эмма указала на морозилку.

— Да, там мороз, — ответила я, продолжая сканировать полки. Я заглянула в холодильник. Там стояли бутылки воды с Фиджи. Я видела их в первый раз, но не в последний. Не может быть, что эта вода и впрямь оттуда. Я решила, что ею торгуют, чтобы развести простаков, наподобие бутылок с альпийским воздухом, какие продают в передвижных парках аттракционов.

Мэри-Эмма принялась лягать меня. Ее пятка вонзалась мне в бедро, как мягкая шпора. Н-но, глупая лошадка!

— Молёзе ёга! — девочка снова ткнула пальцем в сторону морозилки.

Я открыла дверцу. Там были лотки для ледяных кубиков, охлажденная бутылка водки, пластиковая папка для бумаг, фунт молотого кофе и среди всего этого — то, что требовала Мэри-Эмма: эскимо из замороженного фруктового йогурта.

— А, вот оно что, — я вытащила эскимо наружу. Посадила девочку на пол, сама села рядом. Мы ели эскимо из черничного йогурта и были счастливы.

— Ням-ням, как вкусно, — сказала я.

— Кусьня, — повторила Мэри-Эмма. Рот у нее был обмазан нежным, сиреневым, подтаявшим, придавая сходство с неумело накрашенной дрэг-квин.

Какое все-таки чудо — еда! Я не знала, сколько замороженного йогурта можно Мэри-Эмме, и на всякий случай — вдруг я дала ей слишком много — запихала обертки поглубже в мусорное ведро.

Когда Сара вернулась, Мэри-Эмма побежала к ней и обхватила ручками ее ногу. Сара принялась растирать девочке головку. Я отрапортовалась. На самом деле я и правда много всего записала на бумаге, в частности — когда Мэри-Эмма проснулась, когда поела, сколько времени играла.

— Она очень любит замороженный йогурт, — сказала я. — Надеюсь, это ничего. Я дала ей… э… пару штук.

— О да, все в порядке. Только бы его не сняли с производства! Когда я была маленькая, «Данон» выпускал вкуснейший йогурт с черносливом в таких коричневых стаканчиках из вощеной бумаги. Ну а теперь его больше не делают. Вообще. Хотя в прошлом году я была в Париже и там его нашла.

Я кивнула, пытаясь представить себе эту особую печаль — йогурт моего детства исчез и ныне встречается только во Франции. Очень необычная печаль. Чисто индивидуальная. Настолько не вызывающая сочувствия, настолько фальшивящая и блестящая, что уже выходит за рамки поэзии, попадая в сферу рассмотрения науки.

Я старалась не думать о своем единственном в жизни походе в магазин здоровой пищи Whole Foods, больше года назад. Меня тогда просто парализовало при виде всей этой особенной еды для особенных людей, которые особенно бормотали про себя, словно бы говоря:

«Прочь с дороги! Мне нужна соевая индейка!»

Я в полной мере ощутила свою усталость лишь упав в постель. Но сначала пришлось идти домой в сумерках зимнего дня. Солнцеворот уже прошел, дни начали удлиняться, но солнце все еще почти не поднималось над горизонтом, а вроде бы скользило бочком, бледное и пугливое, как больное, и темнота наступала рано; уже к четырем часам местные жители решали, что день, считай, кончен. Низкие сугробы по обеим сторонам дороги отрастили усы и покрылись черными точками.

В квартире шипели батареи, и окна заросли инеем до самых средников, потому что пар поднимался вверх, наталкивался на окно и замерзал. У себя в комнате я стащила ботинки, и носки снялись вместе с ними. Пальцы на ногах болели и выглядели шишковатыми, как китайский имбирь. Кто знал, что общение с ребенком так чудовищно утомляет? На тумбочке у кровати стоял мятный чай, оставшийся с утра — холодный, как лед, и коричневый, как микстура. Я отхлебнула чуть-чуть, и размокший пакетик упал мне на губы. Я прополоскала рот и выпила остальное. Достала прозрачную бас-гитару из плексигласа, как ответ вселенскому льду, надела наушники и заиграла. Немножко «Металлики», немножко Modest Mouse, никакую басовую партию из «Ангела для Монтгомери», потом колыбельную. Придет серенький волчок и укусит за бочок. Я снова легла на пол и попыталась петь как Ндегеоселло. Вышла вихляющая мелодия, похожая на любовные страдания жабы. У меня в голове органист колотил по клавишам в ожидаемом ритме. Во всяком случае, в ожидаемом мною ритме. Я умела подпевать, чем большинство бас-гитаристов, занятых попытками втиснуться между мелодией и ритмом — не описание ли это всей нашей жизни? — обычно не заморачиваются. Правда, мне однажды сказали, что при этом я выгляжу очень странно — «не лицо, а гроб с музыкой», — и потому я редко пела на людях. Какая девушка захочет быть некрасивой? Но все же тишина квартиры начинала давить, а пение помогало, хотя лишь до определенной степени.

Я уснула не раздеваясь, упав в совершенно случайной позе на кровать, будто налетевший ураган подхватил меня и тут же, заскучав, уронил.

Назавтра я опять пришла в резиденцию Торнвуд-Бринк и повела Мэри-Эмму кататься на коньках. Я запихала ее в комбинезончик, засунула в прогулочную коляску и повезла по ледяным ухабам в парк неподалеку. Там был мелкий заливчик-лагуна соседнего озера, низинка, заполненная водой, где муниципалитет разрешал кататься. Зима стояла не очень холодная, и грузовик, выехавший на лед самого озера, провалился. Поэтому на озере кататься не разрешали, за исключением загончика для конькобежцев. Но на льду залива было можно, и многие катались.

На катке я взяла напрокат коньки нам обеим — Сара оставила двадцатку на кухонном столе для этой цели, — и мы ступили на изрезанный коньками, неровно застывший лед. Я поддерживала Мэри-Эмму, зажав ее между своих ног, и катала туда-сюда. Для нее катание было совершенно внове, и она хохотала, будто над шуткой. Коньки у нее были с двойными лезвиями, и когда я ее отпускала, она прокатывалась чуточку по инерции, а потом принималась отрывисто перебирать ногами, наивно пытаясь бежать по льду, и бежала, пока не натыкалась на очередной желтоватый бугорок. Тогда она падала — комбинезончик смягчал удары — и лежала, разглядывая трещины во льду. Там виднелись волнистые водоросли и круглые листья кувшинок — они застыли в мутноватой толще, словно в пресс-папье с ботаническим уклоном.

— Ыба! — закричала она. Я подъехала к ней. Она тыкала варежкой в лед, приняв флору за фауну.

— Ну, типа, — сказала я. Мэри-Эмма была счастлива, светило солнце, и она снова встала и побежала неровной походкой. Она как-то сразу включилась в этот вид спорта, он, казалось, давался ей от природы, — и тут я вспомнила, что ее биологическая мать по субботам каталась на коньках с монахинями. Ну конечно. Эмми унаследовала способности. Вот, значит, чего теперь никогда не испытает Бонни: никто не выйдет с ней на лед просто из любви к конькам, а только из христианского милосердия. Ей некого будет учить кататься. На миг мне показалось, что это ужасная потеря, сродни утрате рук или ног. Я смотрела на Мэри-Эмму, которая снова ринулась через каток и опять плюхнулась на животик. И осталась лежать, зачарованно разглядывая лед.

— Ну и вот, второй повар капитально продолбал mignar-dises[22], — начала рассказывать Сара, когда мы добрались домой. — Но этого следовало ожидать. Привет, детка!

Сара подхватила Мэри-Эмму на руки. На Саре был все тот же белый поварской халат, но теперь уже заляпанный бурым жиром. На кисти порез, на предплечье два ожога.

— Все, чем я занимаюсь в этом ресторане, кажется каким-то ущербным. Я обнаруживаю, что почти невозможно быть матерью и при этом делать что-то ценное вне дома. Но ключевое слово — «почти». Я живу в насыщенной кислородом самой середке этого слова. — Она слегка просветлела лицом: — Знаешь, бывают такие наклейки на бамперы: «Всякая мать — работающая мать»? Так вот, это полная херня. Богачи промывают мозги беднякам. И оскорбляют матерей, которые работают по-настоящему, на работе. Я завела привычку сдирать эти наклейки, когда они мне попадаются!

— Тосса, — Мэри-Эмма радостно указала на меня.

— Вы перекусили? — спросила Сара нас обеих высоким чирикающим голоском.

— Мы купили на катке сидр со взбитыми сливками.

— Сидр со взбитыми сливками?! — Сара пришла в ужас.

— Ой, а не надо было?

— Просто я никогда не слышала, чтобы в сидр добавляли взбитые сливки, — объяснила Сара. — Я профессионал в гастрономии, но… сидр со взбитыми сливками? Боже! Как можно такое вытворять с сидром!

— В здешних местах часто так делают, — я пожала плечами. Сколько себя помню, мы прыскали взбитые сливки на горячий сидр; неужели это на самом деле извращение? Если честно, я бы не удивилась.

— Ну, вероятно, молочные продукты идут ко всему. Я собираюсь выставить в витрине Le Petit Moulin все свои десертные сыры. Заманить клиентов в двери и подать… салат в фужере! — Теперь это была Сара легкомысленная, склонная к шуткам. — Помидоры сорта черри.

Я почти всегда, во всяком случае когда у меня выдавался хороший день, начинала острить вместе с ней.

— Или джин по крайней мере. — Я нечаянно произнесла имя, которое в этом доме, кажется, никто кроме меня не произносил. — Это повредит карьере!

Сара улыбнулась и стала подбрасывать Мэри-Эмму, приговаривая в такт:

— Верю, верю, верю, верю!

Что опять-таки рифмовалось с именем, которое Сара так старательно пыталась забыть. Мэри.

— Тосса! — снова вскричала Мэри-Эмма и потянулась ко мне.

Сара смутно встревожилась:

— Как называются твои духи? От тебя очень хорошо пахнет.

Она поставила девочку на пол, и та со всех ног побежала ко мне, потом обратно к Саре, вроде игры — туда-сюда.

— Духи?

Я вспотела, когда каталась на коньках, а сейчас еще не успела снять куртку; возможно, Сара не совсем правильно определила запах, если вообще какой-то запах был. Я не привыкла, чтобы посторонние обращали внимание на функции моего тела, и когда это случалось, мне хотелось убежать и спрятаться.

— От тебя очень приятно пахнет. Что это?

Сара с надеждой смотрела на меня, вопросительно приподняв брови. Она провела пальцами по волосам. Они словно поблекли — яркий окрас сменился тусклым, как настой торфа. Когда Сара взъерошила их, я заметила, что они редеют: пробор зигзагом, вокруг что-то вроде зачеса — пряди замысловато уложены крест-накрест, а из-под них просвечивает кожа. Подступающие годы слизали волосы с краю, и когда Сара откинула их назад, то несколько секунд, пока они не вернулись на место, был виден голый лоб — блестящий и круглый, как яблоко.

— Не знаю, — сказала я. — Чеснок?

Я знала, что люди часто врут насчет своих духов — говорят, что это запах от мыла, словно стараться хорошо пахнуть — стыдно. Вообще-то я после душа иногда наносила капельку ароматического масла, которое подарила мне Мерф на день рождения. Узкий флакон под названием «Арабская принцесса». Но в текущей политической ситуации лучше это не рекламировать, а то меня сочтут сторонницей Усамы бен Ладена, хотя я была практически уверена, что Мерф купила это масло в продуктовом кооперативе.

— Ну, если выяснишь, скажи.

— Кажется, это из кооператива, — сказала я.

— Правда? Ну ладно, я разнюхаю. — Сара взяла на руки Мэри-Эмму и зарылась носом в ее шейку. — Как вы покатались?

— Хорошо.

— Холёсё! — повторила Мэри-Эмма.

— Смотри, какая она стала болтушка! — Сара чмокнула девочку в лобик. — Ну да, ей ведь уже два года.

— Холёсё! — снова крикнула Мэри-Эмма и потянулась обратно ко мне, выворачиваясь из рук Сары.

— О, ты хочешь к Тесси, а? — Сара отпустила девочку и передала ее мне, пряча уязвленное материнское самолюбие за натянутой, как струна в пианино, улыбкой. — Обязательно скажи, как называются эти духи, если вспомнишь.

Она вздохнула.

— А то меня арестуют в кооперативе за праздношатание в общественных местах.

Что-то было неладно: может, об этом говорили губы Сары, сжатые в ниточку, в струну, которая душила меня, как гаррота. У меня перехватило горло. Прошла целая минута тишины.

— Ну что ж, — наконец сказала Сара. — Пора тебя отпустить.

Она забрала у меня Мэри-Эмму, которая тут же начала ерзать и хныкать.

Прямо перед началом занятий ударили морозы. Всю неделю ртуть в термометре не поднималась выше —1°[23]. Холод врывался в комнату, стоило открыть ящик со столовыми приборами на кухне; ножи и вилки превратились в сосульки. Наш домовладелец топил щедро, по обыкновению, но это не помогало. Холод заползал в дом по стержню, соединяющему внутреннюю ручку двери с наружной, так что даже внутренняя ручка отмораживала пальцы. Холодный воздух просачивался в щели электрических розеток. Достаешь одежду из стенного шкафа, а она оказывается ледяной. Белье в стиралке, расположенной в подвале дома, нужно было высушивать полностью, иначе оно подергивалось инеем. Оставленный на ночь на тумбочке стакан воды к утру покрывался льдом. Если вообще удавалось выглянуть в окно, смотреть приходилось сквозь лес острых сосулек, похожих на зубы акулы. Казалось, что живешь в холодном мертвом рту очень злого снеговика. Кей, наша соседка сверху, которой нечем было заполнить свою жизнь, решила в качестве эксперимента выплеснуть с задней веранды второго этажа кипяток. Она известила нас подсунутой под дверь запиской, что проделает это в одиннадцать часов утра в понедельник, и мы, все остальные жильцы дома, собрались и смотрели, как вода безмолвно вырвалась в воздух и тихо, медленно осыпалась в виде пара и снежной каши. Нам рассказывали, что вода замерзнет прямо на лету и превратится в ледяную картечь, но этого не случилось — может быть, из-за соли, или что там еще добавляют в воду для смягчения. Дул пронизывающий ветер, такой злой, что казалось, он уже перешел всякие границы холода и стал раскаленным. Дыхание жгло ноздри. На каждом углу чихали, хрипели и не заводились машины. От холода в сочетании с сухостью нагретого воздуха в доме ногти на руке, которой я перебирала струны гитары (они были длиннее, чем на другой руке), стали хрупкими и отламывались до мяса, и обломки вонзались в обнажившуюся нежную, розовую, как ветчина, плоть. Поэтому пальцы все время кровоточили, и приходилось перевязывать их перед выходом из дома.

Затем потеплело ровно настолько, чтобы началась метель, а за ней другая, будто на прерию напала икота. Ветер выл в трубе и под стрехой, сбивая с крыш куски льда. А потом, когда воздух наконец остановился, город замер, скованный сугробами, которые налезали краями на стены домов, как одеяло, наброшенное на перевозбужденного пса для успокоения. В воздухе висело холодное отчаяние, от которого хорошо прятаться в книги.

Преподаватель, который читал нам «Введение в суфизм», назвал себя османистом. При этом слове мне представился какой-то осанистый обманщик, звенящий монистами. Лектор был привлекательно взъерошен, с рукой на перевязи. Он оказался ирландцем, и в его речи слышались воздушное «р» и стаккатные интонации «графства Остатняякорка» — так Мерф любила именовать родину своих предков.

— Тем, кто сомневается, могу ли я преподавать этот курс, — объявил он, — я вот что скажу: я знаю по этой теме больше, чем любой другой сотрудник нашей кафедры. А тем, кто сомневается, могу ли я преподавать под воздействием болеутоляющих, которые принимаю в связи с травмой руки, я вот что скажу: я умею читать лекции в упоротом состоянии лучше, чем любой другой сотрудник нашей кафедры.

Рядом со мной сидел высокий красивый смуглый мальчик. Он улыбнулся мне, а потом написал записку, совсем как в школе.

«Что я делаю на этом курсе? Я бразилец. А ты?»

Я не знала, кто я в данном конкретном контексте. Я написала на обороте его записки:

«Я квазиеврейка. Что я здесь делаю?»

«Не знаю», — написал он в ответ.

Я написала одними заглавными буквами:

«КАКОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ СПОСОБ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ? ЕСЛИ ВОТКНУТЬ РУЧКУ В ШЕЮ, ЭТО БУДЕТ быстро?» И передала бумажку опять ему.

Он прочитал, расплылся в улыбке и постарался подавить смех, отчего слегка хрюкнул. Преподаватель в это время что-то говорил; он покосился на нас и снова отвел взгляд. Мой сосед написал одними заглавными буквами:

«ТЕБЕ ОПРЕДЕЛЕННО НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ НА ЭТОМ КУРСЕ».

«Я не совсем точно знаю, что такое суфизм», — я снова пододвинула бумажку к нему.

«Я НЕ СОВСЕМ ТОЧНО ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ЗИМА», — написал он, снова одними заглавными буквами.

«Добро пожаловать в наши края, — нацарапала я. — Обычно у нас не так тепло».

Это я переиначила старую местную шутку. «Обычно у нас не так холодно», — говорили мы когда-то приезжим, если зимой выдавалась оттепель.

«Что?!!!» — с большой живостью написал он.

«У меня такое ощущение, что мистицизм не является частью этого курса», — написала я.

«НЕ ЯВЛЯЕТСЯ».

«Может, ты квазимистик?» — написала я.

«Я песси-мистик, — написал он в ответ. — И ОПТИ-МИСТИК. ТО И ДРУГОЕ СРАЗУ».

После занятий я пошла домой, надела наушники и стала бренчать на электрической бас-гитаре, вжимая пальцы в стальные струны — нарабатывая мозоли. Я любила песню «Ты мигай, звезда ночная», которую именовала «Моцарт». Я играла и пела вслух, снова и снова, одну и ту же строку — «Кто ты, что ты, я не знаю». Я знала, что для соседей, не слышащих аккомпанемента, — в частности, Кей-которой-нечем-заполнить-свою-жизнь — мое пение звучит как безумный вой призывающего любовь и притом тяжело раненного уличного кота. Кей мне прямо так и заявила. Я отдавала должное классике, но при этом издавала совершенно предсмертные вопли. Решив, что уже довольно и я выплеснула все, что могла, я нашла пачку «Мальборо», которую давным-давно оставила Мерф, и выкурила одну сигарету перед зеркалом в ванной, выдувая дым наверх и при этом медленно поворачивая голову то вправо, то влево. В тусклом свете я выглядела не так уж плохо.

Однажды мы с Сарой поехали в окружной суд за копиями условного разрешения на удочерение. Через полгода их подпишут, и Мэри-Эмма официально станет дочерью Сары. И Эдварда. А до тех пор они будут ее патронатной семьей. По дороге мы прошли мимо скамейки в коридоре, где сидели рядком мальчики и ждали слушаний своих разнообразных дел. Кое-кто — явно не старше девяти. И все — чернокожие. Мы шли мимо них с Мэри-Эммой на руках, и они смотрели на нее, а она на них, и обе стороны были зачарованы и растеряны. В конторе судьи нас уже ждали клерк и конверт. Сара с улыбкой забрала конверт.

— Это ваша старшая дочь? — спросил клерк.

— Двадцать лет — ужасно милый возраст, — сказала мне Сара в машине по дороге домой.

Однажды они с Эдвардом попросили меня остаться на ночь, как будто я настоящая нянька, и я согласилась. Они собирались устроить себе свидание и должны были вернуться поздно, поэтому самым цивилизованным решением было мне остаться у них ночевать. Такое стремление к цивилизованности казалось несколько запоздалым примерно для всех.

— Без проблем, — сказала я.

Когда я пришла в субботу, чтобы отпустить Сару с Эдвардом на вечернее свидание, Сара сказала:

— Не бойся укачивать Эмму голой, кожа к коже. Щека к груди, живот к животу. Я так делаю все время. Это успокаивает приемных детей, которых не кормили грудью и им не хватало телесного контакта.

— Ладно, — ответила я.

— Хорошо, что ты не кормишь грудью на самом деле, — сказал Эдвард Саре. — Ты бы наверняка попробовала изготовить сыр.

Сара закатила глаза:

— Он упорно думает, что я попыталась бы изготовить какой-нибудь навороченный сыр ручной выделки!

Они ушли, а мы с Мэри-Эммой стали смотреть разнообразные видео для ее возраста — детские песенки и мультики про поезда. Она уже лучилась радостной улыбкой каждый раз, когда на экране появлялось предупреждение ФБР про авторское право. Я испекла печенье. Я изображала разных животных. Я искупала Мэри-Эмму, и пока была в ванной, попробовала Сарин тоник от морщин на собственных потрескавшихся от мороза щеках, а остаток втерла в потускневшую сухую кожу на коленках Мэри-Эммы. Еще в ванной были баночки крема из улиток, водящихся в Андах, и из японского саке. Мы зачерпывали крем пальцем и размазывали комочки по собственным рукам.

И когда Мэри-Эмме пришло время спать, я села в кресло-качалку у нее в комнате, задрала свитер, сняла лифчик и стала баюкать ее в объятиях, хоть она и была для этого уже слишком большая. И мы обе прямо так и заснули. Когда я проснулась, в дверях стоял человек. Эдвард. Я сонно одернула свитер.

— Мы вернулись, — тихо сказал он.

— Мне идти домой?

— Ни в коем случае. Располагайся в гостевой спальне на втором этаже и будь как дома. Спокойной ночи.

Я положила Мэри-Эмму в кроватку, сползла по лестнице на один этаж и улеглась спать в нижнем белье. В тамошних дверях опять возник Эдвард.

— Ну что, все прошло хорошо? — спросил он, улыбаясь.

— Да, — ответила я из-под одеяла.

— Ну хорошо.

Последовала долгая пауза, в которой медленно таяла улыбка — его.

— Ну что ж, спокойной ночи, — наконец сказал он. «Суди не по словам, а по делам» — такое присловье было у моей матери. «К нашему берегу не привалит хорошего дерева».

— Спокойной ночи.

Когда он ушел, я встала и поплотнее закрыла дверь.

Утром Мэри-Эмма носилась между нашими комнатами, выпевая обильные свежеобретенные слова:

— Ты вставай, вставай, па-папа, ты вставай, вставай, ма-мама, ты вставай, вставай, Та-тесса!

Сара напекла оладий, и мы поливали сиропом абсолютно всё, даже кофе. Несколько затерянных минут мы казались настоящей семьей, смеющейся и жующей. И я чувствовала себя ее частью. Мы все были вместе.

Но у семейной жизни, как у погоды, бывают циклоны и антициклоны. Среди затишья вдруг налетает торнадо. И если подобраться поближе, увидишь, как летят, вращаясь, пятиосная фура и тело женщины.

— Спасибо, что дала нам возможность сходить на свидание, — сказала Сара мне вслед. Лицо у нее было усталое, осунувшееся. Будто на каждое новое слово или фразу, которые выучивала Мэри-Эмма, столько же слов отнималось у Сары.

По утрам в будни, когда я шла на работу пешком, морозный воздух превращал мои щеки в охлажденное мясо. В очередном Сарином меню, брошенном на кухонном столе, я однажды видела название блюда «Говяжьи щеки»; возможно, их именно так и делают! Пока я ждала возможности перейти улицу, у меня из носа обильно текло. Но когда я шагала по снегу такому холодному, что он скрипел под сапогами, как пенопласт, одиночные прозрачные капли, как елочные шары, скапливались у самого выхода из ноздрей и болтались на грани срыва, пока я не промакивала их серой бумажной гвоздикой — мятым носовым платком давно испустившим дух у меня в кармане. Более того от промакивания платок продолжал распадаться и вскоре превратился в комок ледяной трухи. И еще у меня носки были слишком тонкие, и ноги постоянно коченели даже в хороших сапогах. Почему это здесь, в Трое, девушки из деревни всегда носят тонкие хлопчатобумажные носки (из магазина «Всё-за-доллар»), а девушки из пригородов — толстые носки (из «Джей Крю» или «Эл Эл Бин»)? Может, у нас нога больше и толстые носки не умещаются в сапог? А может, мы не воспринимаем погоду как что-то отдельное от нас, хотя следовало бы? Может быть, мы принимаем ее как часть себя, не боимся ее, носим в себе всю ее суровость и бури, словно бы капитулировали перед ней. Наш внешний лоск лишь поверхностен, робок и слаб — тщета! — и составляет часть нашей капитуляции. Наша внутренняя капитуляция, которую мы спланировали сами, чтобы упростить свою жизнь, соответствует внешней, и мы постоянно ошарашены. Отсюда носки. И многое другое тоже.

Когда я пришла на кухню, Эдвард сидел там в одиночестве за кухонным столом. Руки он спрятал в зеленые рукава свитера, соединив их наподобие муфты, как делают девочки, пытаясь согреться, но волосы — смесь застарелого дорожного снега и дыма — придавали ему сходство с невозмутимым мудрым старцем. Этот контраст — волосы мудреца и девчачья манера прятать руки в рукава — бросался в глаза, и если над ним задуматься, вероятно, можно было бы сделать определенные выводы о характере Эдварда. Но тогда я не ставила себе задачи оценить его характер, и он просто показался мне странноватым и смешным, всего понемножку. На висках волосы отступали и редели; это всегда заметнее сразу после стрижки, а я видела, что он недавно подстригся. Мужчины лысеют! Однажды я посмотрела документальный фильм о жизни десяти мальчиков начиная с возраста семи лет, и от эпизода к эпизоду головы главных героев неуклонно обнажались. Создатели фильма стремились отразить перипетии маскулинности и классовые проблемы, а запечатлели одно долгое отступление волос, подобное отступлению ледников.

— О, здравствуй, — сказал он. — У твоих духов прелестный, теплый запах!

В тепле дома я быстро согрелась вся, кроме пальцев ног.

— Вы сегодня не в лаборатории? — спросила я, не слушая ответа — я пыталась понять, не издает ли Мэри-Эмма наверху каких-нибудь звуков. Мне почудилось вяканье, повторяющееся с некоторым интервалом, но это, возможно, просто у датчика задымления села батарейка.

— Я ждал тебя, — сказал он.

— Меня?

— Ждал твоего прихода, чтобы уйти.

Он вытащил руки из рукавов.

— Я опоздала?

— Нет, не то чтобы, — ответил он с загадочным лицом: строгим и равнодушным, но в то же время его словно что-то забавляло. Может, так и должен выглядеть волк-одиночка от науки! Я знала, что его работой заинтересовалась клиника «Майо». — Сара «на заводе», как мы с ней любим говорить. Вернется в шесть. Она сказала, хотя сегодня холодно, ты можешь одеть Эмми потеплей и вывезти ее на прогулку в тележке. Красная тележка, стоит на крыльце, ты увидишь. Может быть, на льду с ней будет удобнее, чем с коляской.

— Да, я видела тележку, когда входила.

— Хорошо, — он вперил в меня пристальный взгляд. Пришлось разглядывать его в ответ. Нос, хрящеватый и клювообразный в профиль, анфас оказался широким и походил на картошку. Эдвард пытался своим взглядом проделать что-то с моим, но я не могла понять, что именно. Мне казалось, он так стар, что наши взгляды не могут ничего делать вместе. Мало того, что годы обгрызли прическу Эдварда, оставив два длинных языка голой кожи по бокам от серебристого полуострова, но, кажется, он еще и корни подкрасил, причем, возможно, коричневой ваксой для ботинок, которую я видела на раковине в ванной комнате наверху. Он всегда носил коричневую обувь. Прическа у Эдварда, как и у Сары, была произведением природы и искусства; словно его лицо выбросило на голову прибоем, на песке остался след, а потом на тот же пляж пришел мальчик-художник и немножко поработал кистью.

— Сара считает, что детей нужно проветривать, — сказал он наконец. — Еще она считает, что на них надо надевать шапочку. Даже если они орут в голос, протестуя. Она считает, что это обязательно, поскольку в шапочках они очень миленькие, а нам нужны миленькие фотографии в большом количестве. Судя по всему.

Он вздохнул.

— И потому мы силой натягиваем на них шапочки.

— Чтобы быть красивой, надо страдать, как говорят супермодели.

— Совершенно верно!

Вяканье, похожее на сигнал датчика, слышалось все громче.

— Это Мэри-Эмма? — спросила я.

— Да, это она. Оставляю ее на тебя.

Я пошла наверх к Мэри-Эмме. У меня за спиной захлопнулась задняя дверь, завелась машина, выехала с площадки, и звук затих вдали.

Я, конечно, не знала, как долго Мэри-Эмма плакала.

Но лицо у нее было распухшее, а щеки ярко-красные, словно от жара. В воздухе висела теплая вонь от памперса; надо переодеть.

— Привет, детка! — прочирикала я, и девочка вскинула руки, просясь, чтобы ее вынули из огромной кроватки.

— Тесса, — сказала она, будто напоминая самой себе, как меня зовут. Она была липучая и одновременно милая. История ее жизни, начатая заново в этом доме, возможно, будет историей побед. Я вытащила Мэри-Эмму из кроватки и взяла на руки, и подумала: она так прелестна и невинна, и неважно, из какой страшной сказки ее взяли.

Я тянула тележку, и она подскакивала на ухабах, к великой радости Мэри-Эммы. «По кочкам, по кочкам, в ямку — бух!» — приговаривала я. Тележка кренилась и выпрямлялась или застревала в ледяной колее, я дергала, Мэри-Эмму в новом дутом розовом комбинезончике отбрасывало на спинку, и ее это ужасно веселило. Она хихикала и утрировала падение — сама наклонялась в разные стороны. На носу время от времени появлялась прозрачная капля, и Мэри-Эмма слизывала ее. Если мы проводили на морозе слишком много времени, кожа на лице у нее обветривалась и краснела, как редиска. Несмотря на темный оттенок, который с каждым днем проявлялся все отчетливей. Я подмечала такие детали. Когда было очень уж холодно, я старалась прятаться в помещение. На главной улице квартала был супермаркет с безбарьерным доступом для инвалидов, — я везла ее туда и пускала бегать вверх по пандусам, открывать автоматические двери и играть в прятки в проходах. Еще иногда я завозила ее в магазин матрасов, якобы посмотреть товар, но на самом деле — чтобы она бегала по магазину и скакала с одной кровати на другую, пока я обсуждаю с продавцом твердость матрасов и качество пружин. Иногда прыжки Мэри-Эммы его заметно беспокоили.

— Вы не возражаете? — с надеждой спрашивала я. — Нет-нет, — отвечал он, явно страдая, и мы оба краем глаза следили, как Мэри-Эмма радостно визжит, подпрыгивает и плюхается на живот.

Приближался март, а с ним промежуточные выборы внутри Демократической партии — по сути, они же и окончательные, так как республиканцев в городском совете не бывало, почитай, со дня основания города. По этой причине муниципалитет чрезвычайно старательно чистил улицы от снега. Жители Деллакросса обычно рассчитывали на то, что в порядке подготовки к осенним выборам летом им починят дороги — «Фила Потта в коронеры!» (Диккенс бессмертен!) — поскольку там республиканцы еще могли на что-то надеяться. Но здесь, в прогрессивной Трое, массовое соблазнение избирателей приходилось начинать заблаговременно, и действующий мэр усердно чистил снег. Снегоуборочные машины, казалось, перли отовсюду, выпятив плуги, словно окаменелые рыбьи губы. Скрежет металла по льду, а потом прямо по асфальту вносил устойчивую железную мелодию в низкий рокот моторов. Не забыли в муниципалитете и о весенней почве и траве, предусмотрительно закупив одну машину, которая не посыпала дороги солью, а поливала сиропом сахарной свеклы; она оставляла за собой след, будто здесь проползла какая-то несчастная тварь с больными почками.

Я водила Мэри-Эмму гулять в сторону Уэнделл-стрит, единственной в округе улицы с настоящими ресторанами, магазинами и прочими заведениями, общим числом штук девять. В совсем маленькой деревушке Уэнделл-стрит сошла бы за главную улицу. Я знала, что там тротуары чистят лучше. Оказавшись на Уэнделл, мы пробирались по льду, превращенному в соленую кашу, к местному отделению публичной библиотеки. Я показывала Мэри-Эмме детский отдел, и, презрев склонность Сары к запеканию книг, мы садились за стол поближе к батарее и читали. Улица бывала почти безлюдна; редкие прохожие сначала улыбались мне, потом переводили взгляд на Мэри-Эмму, а потом снова на меня, и не то чтобы менялись в лице, но и не оставались прежними. При виде нас — неизвестно, но легко предположить, чем связанных, — сначала наблюдение, а потом мысль заползали к ним в голову, и их лица леденели.

Но однажды машина, едущая по противоположной стороне улицы и полная, кажется, подростков — я не могла бы сказать, сколько им лет, — притормозила, разглядывая нас через полосу. Я продолжала идти в сторону библиотеки, но, обернувшись, увидела, что машина заехала в переулок, развернулась и теперь движется сюда по полосе, ближайшей к нашему тротуару. Нагнав нас, она притормозила. Парень с ярко-оранжевым ирокезом, большим серебряным кольцом в брови и несколькими серебряными заклепками, вроде шариков на торте, в хрящеватой околице уха, одетый в плотную черную кожаную куртку — казалось, он напялил дорогое кресло, — высунулся из окна машины. Сзади сидели еще два парня — если бы молчаливость могла убивать! — а за рулем девушка с каштановыми волосами, совершенно обычная на вид. Я думала, что парень с ирокезом хочет просто полыбиться на меня. Или попросит, чтобы я показала сиськи, или крикнет, что хочет их пососать, или, может быть, предложит что-нибудь проделать языком, тоже украшенным заклепкой, — полизать, вылизать, облизать всю начиная с пальцев ног, или потребует, чтобы я его обработала своими сладенькими губками, или сообщит, что у меня толстая жопа, но ему такие нравятся, или что худая, но ему такие нравятся, и предложит поместить указанную жопу к нему и его друзьям в эту прекрасную машину, чтобы дать ему возможность проделать все эти прекрасные вещи. Но вместо всего он уставился на Мэри-Эмму и заорал:

— Ниггер!

Я впервые в жизни так глубоко прочувствовала выражение «не верить своим ушам».

— Май-кылл! — воскликнула девушка за рулем. Мальчишки на заднем сиденье похихикали, и машина отъехала от тротуара. Задняя шина, крутясь, выстрелила пулеметной очередью снега — Мэри-Эмма сначала засмеялась, а потом, когда ей в лицо ударили каменно-твердые комья, заплакала. Я не представляла, что такое возможно в этом городе. В Деллакроссе еще куда ни шло, хотя там я ни разу не слышала этого слова. Но здесь?! Здесь, где все так горды собой. Где все так прогрессивны и образцовы. Где все шагают в ногу и дружно равняют взгляды налево. Где все такие… белые. Единственный цвет, виденный ими в жизни, — местный, и они принимают его ради камуфляжа и ради удобства. Я знала, что половина местных, живи они в Солт-Лейк-Сити, легко заделались бы мормонами. Вместо этого они — полные сознания своей правоты, довольные собой и окружением, неотличимые один от другого — все как один состояли в Американском союзе защиты гражданских свобод и Союзе защиты свободы от религии.

— Сволочи, — услышала я собственный голос. Я взяла Мэри-Эмму на руки — просто чтобы прижать к себе. Тележка немного откатилась и уперлась в столбик парковочного счетчика. Мэри-Эмму окутывал толстый скользкий надутый комбинезон, и держать ее было трудно. Но я отнесла ее в кофейню, возле которой мы оказались, усадила на диванчик рядом с газовым камином и расстегнула комбинезон, чтобы согреть ее у огня. Дрова в камине были ненастоящие, бегающий по ним синий огонек — холодный, как вода. Не очаг, а декоративный фонтан какой-то. Волосы Мэри-Эммы намокли и прилипли к голове. Ну что ж, возьму ей горячего какао.

— Сволёси, — повторила она, и мы обе расхохотались.

— Только это слово нельзя говорить, — предупредила я.

— О боже! — вскричала Сара. — О боже, о боже! Нет, это предел всего, предел всему!

Когда я рассказала о случившемся, она забегала по кухне. Я не стала повторять термин, который употребил Май-кылл, а прибегла к выражению «слово на букву „н“». Я держала на коленях Мэри-Эмму, а она играла с моими волосами — приподнимала пряди, отпускала, и они падали мне на лицо. Я сдувала их, они шевелились, и Мэри-Эмма смеялась.

— Боже мой! — продолжала Сара. — Кто знал, что в этом городе такое возможно?! По всему округу на всяких празднествах постоянно попадаются смешанные семьи. Я думала, этот город идеально подходит… ну, может, не идеально, но я решила, что для Эмми такое место будет самым подходящим. Я думала, мы не повредим ей, привезя сюда, а теперь понимаю всю степень своей наивности.

Она снова принялась уже знакомым мне жестом расчесывать волосы пальцами, на этот раз — обеих рук сразу.

— Может быть, если ты черный, такого места на самом деле и нет, — сказала я, думая про мальчика с курса по суфизму. Сара только воззрилась на меня:

— Я организую группу поддержки. Не смейся.

Я и не смеялась.

— Я собираюсь использовать сам механизм этого города против него. Этого проклятого самодовольного городишка, который…

— Который сам себе моет ноги и сам эту воду пьет! — закончила я, вспомнив присказку жителей Деллакросса о Трое. То была метафора и вместе с тем не метафора. Именно так думали о Трое в глубинке штата: считали ее сборищем самодовольных, либеральных, сортирующих мусор, граждански сознательных, дрочащих на самих себя обезьян. Позеров, стремящихся к довольству собой — а это в Деллакроссе означало «стремящихся превознестись над другими». Насквозь фальшивых. Это и было подлинным преступлением. Недостаток подлинности, что бы эти слова ни означали. И еще примерно раз в год очередная девушка из глубинки приезжала в Трою на выходные, перебарщивала со спиртным, и ее находили изнасилованной и убитой в какой-нибудь квартире или в городском парке.

Сара смотрела на меня со внезапной сосредоточенностью, словно обыскивая. Я была уже знакома с этим выражением и часто ощущала то же самое — пронизанную ужасом, но по-детски пристальную пытливость: «Почему на нашей планете стало больше пришельцев? Или это мы пришельцы, а земляне, страшно сказать, скоро вернутся?»

— Да, — медленно произнесла она и продолжала, уже набирая скорость, будто стряхивая оцепенение: — Ну, надо полагать, все мелкие городки в каком-то смысле зачарованы созерцанием собственного пупа. Но не во всех продают тофу, на котором написано: «При производстве не пострадало ни одно животное»! Я собираюсь организовать группу взаимной поддержки, приглашать сюда цветные семьи, и мы будем обсуждать всякие вопросы, объединять свои сильные стороны, делиться историями, планировать коллективные акции и все такое. Ты сможешь присматривать за детьми?

— Какими детьми? — Я знала, что у владельца марокканского ресторана на Уэнделл-стрит есть дети. В прошлом году, в октябре, кто-то прострелил его вывеску настоящими пулями, а потом содрал и приколотил обратно вверх ногами.

— Гипотетическими детьми. Предполагаемыми детьми. Воображаемыми детьми. Вот такими, — она улыбнулась.

— Конечно, — ответила я.

— Тессы волёсики ввелх, вниз, — сказала Мэри-Эмма, продолжая играть моими волосами, словно шелковой тесьмой.

Так и начались еженедельные встречи. Каждую среду вечером я сидела наверху с детьми: Мэри-Эммой, двумя четырехлетками — Исайей и Эли, пятилетней Алтеей и восьмилетней Тикой. Тика иногда помогала мне с малышами, а иногда просто сидела в углу и читала «Гарри Поттера». Приходили и другие семьи: эфиопская женщина-врач с сыновьями, семиклассником Кларенсом и четвероклассником Казом. Были еще Адилия, Кваме и многие другие. В основном «цветные», как это называли все взрослые, собравшиеся на первом этаже, — всех оттенков спектра от светлого до темного, хотя, как я заметила, большинство родителей — белые. В основном двурасовые, многорасовые семьи, с которыми Сара и Эдвард успели познакомиться в Трое, и, несомненно, их должно было со временем стать больше. Я наверху строила вместе с детьми крепости из лего, придумывала небольшие игры в прятки, устраивала возню или пела. У детей были тоненькие, забавные голоски, и они, как положено детям, придумывали собственные слова. «Бубубу-нанана, не поймаешь ты меня», — дразнили они один другого. Только однажды Сара вызвала меня вниз для срочной помощи с десертом: мы грели в микроволновке персиковое детское пюре и выкладывали его ложками, горячее, поверх мороженого.

— В Деллакроссе мы все время такое едим, — сказала я, чуточку погрешив против фактов.

— Правда? — воскликнула Сара.

— Да. Ну, вроде. Это вкуснее, чем старый пирог с изюмом и кремом — «пудинг с палочками», как мы его называли.

— С палочками?

— Моя мать всегда покупала дешевый изюм с хвостиками, — объяснила я, продолжая капать горячим жидким пюре на шарики мороженого, сделанные с помощью специального инструмента для фигурного вырезания дыни. Голые, они походили на шарики для пинг-понга.

Все, кроме детей, восхищались вкуснейшим десертом.

— Можете съесть только мороженое, — сказала я детям наверху.

Взрослые делились рассказами про дискриминацию в государственных школах, статистику молодежных банд и странные реплики знакомых. Голоса проникали через два потолочных перекрытия, дети не слушали и не интересовались, но я, если напрягала слух, могла расслышать.

— …Я пришла в школу на родительское собрание и увидела, как учительница трясет Каза и бьет его головой об стену…

— …Исторически укоренившийся в обществе расизм умеет незаметно убеждать в том, что это — единственно возможный порядок. Если не замечать абсурдности зла, оно вынуждает…

— И даже взрослые гладят ее по голове, словно это шерсть какого-нибудь диковинного млекопитающего… и, конечно, словно ее всем разрешено гладить, как козу в зоопарке…

— В южной части города есть женщина, которая умеет обращаться с волосами…

— Конечно, дети делают домашние задания настолько хорошо, насколько хорошо у них дома! Поэтому цветные дети всегда отстают в учебе…

— Среди афроамериканцев влияние сверстников самое сильное, а среди детей азиатского происхождения — самое слабое. То есть у родителей в американо-азиатских семьях есть авторитет, какого нет у родите лей в афроамериканских…

— Учителя все белые. И все женщины. Поэтому труднее всего приходится цветным мальчикам, и если они не занимаются спортом, их втягивают в банды…

— Наверно, мы это и так уже давно знаем, но все равно…

— Это все ужасно несправедливо.

— Где репарации рабам или, например, индейцам? Тем хоть вернули часть денег, но почти не вернули земель.

— Я думаю, казино не считаются.

— О, еще как считаются.

— Знаете, у нас на кафедре есть люди, которые сидят на кучах унаследованных денег и при этом недовольны, если черному платят на пять тысяч больше. «Дело не в деньгах, дело в принципе», — говорят они, и тут даже не знаешь, с чего начать.

— Знаете что, евреи получили репарации от нацистов, но кому на самом деле достались эти деньги? Еврейским внукам из богатых семей, которые вовсе не нуждаются. А в Огайо и в Бразилии внуки нацистов по сути нищенствуют…

— Стоп, о чем мы говорим? Почему мы переключились на эту тему?

— Что?

— Кто-нибудь хочет еще вина?

— Сейчас уже не помешало бы капельку джина…

— Ну знаете, даже если индейцам разрешили построить у себя пару казино…

— Мы это уже обсудили…

— Но ни в Африке, ни здесь ни один человек ни от кого не получил репараций…

— Это правда?

— Соня Вейднер над этим работает… верно, Соня?

— Ну, евреи над этим работают.

— Правда?

— А мне-то откуда знать, черт побери?

Невербальные звуки были как ветер — набегали волнами и затихали. Взрывы из носовых пазух — то, что сходит за смех зимой. Потом низкий рокот вздохов отчаяния. Бульканье разливаемого вина. Невнятная речь, когда человек жует закуски и одновременно пытается говорить.

— Слепоту к расовым различиям придумали белые, — это Сара.

— Разве мы смеем считать себя социальным экспериментом?

— Разве мы смеем не считать себя социальным экспериментом?

— Разве мы смеем использовать своих детей, чтобы быть довольными собой?

— Разве мы смеем этого не делать?

— Я в отчаянии.

— Отчаяние — это когда человек путает малый мирок с большим миром, а большой мир — с маленьким мирком.

— Да-да, я только этим и занимаюсь.

Послышалось курлыканье то ли стая собак, то ли гуси возвращаются с зимовки, то ли вода шумит в батареях.

— Давайте смотреть правде в глаза: мы все живем в собственном маленьком мирке в каком-то смысле… во всех смыслах.

Посмотрите, как банки нынче выдают займы. Сколько ни показывай людям «Эту замечательную жизнь», до них так ничего и не доходит!

Мнения выражались с таким жаром и такой уверенностью, что все вместе звучало как оркестр, состоящий исключительно из ударных инструментов: литавр, тарелок и басовых нот рояля. Даже барабан со струнами на этом фоне показался бы нерешительным заикой.

— Ты все со своим социокультурным разнообразием в науке! Социокультурное разнообразие — не что иное как отвлекающий маневр.

— Только не в Амазонии. Это клей. Он связывает все части воедино.

— В Амазонии! Мы-то не там живем, а здесь. Послушай, вся эта модная повестка дня, например феминизм, позитивная дискриминация, это только для красоты. Без перестройки классовой системы социокультурное разнообразие — просто пшик.

— А, понятно! Коммунист! Революционер, отвергающий элементарную позитивную дискриминацию при отборе в университет, потому что она не годится для свержения правящего класса. Прелестно. Позвольте, я на следующей неделе приеду на вашу роскошную дачу и все вам объясню…

— Еще одна ложная дихотомия. Эдвард, ты согласен? С тем, что Мо выстраивает ложную дихотомию? Одно другому не мешает: социокультурное разнообразие и социализм, позитивная дискриминация и классовое равенство. Конечно, одно из них легче реализовать и это ничего не стоит.

— Еще как стоит! В смысле социокультурного разнообразия и ресурсов это обходится очень дорого!

— Это не аргумент, а тонна дерьма!

Я однажды видела тонну дерьма. Дон Эденхаус привез на грузовике полный кузов навоза и вывалил у нашего сарая — для компоста, чтобы получился перегной.

— Ты из тех правых, которые рядятся в маскарадный костюм социалиста, чтобы просочиться в среду левых и отравить им мозги своим критиканством, но я тебя не слушаю…

Я провозгласила особым театральным тоном, обращаясь к своим подопечным:

— Леди и джентльмены! Позвольте представить вам постановку «Пора заткнуться»! В главной роли — я!

— И я! — захохотала девочка Тика.

— И я! — повторила за нами Мэри-Эмма, и мы забегали по комнате, шатаясь от смеха и зажимая рты ладонями.

В нашей уединенной детской, высоко под крышей, за воротами на лестнице, не было раздоров. Иногда дети спорили из-за деталек лего. Мэри-Эмма была слишком мала для игры в лего и совала детальки в рот. Лего наверняка притащил кто-нибудь из родителей, движимый самыми лучшими побуждениями. Мэри-Эмма поначалу была в восторге от присутствия других детей и великодушно делилась игрушками, но потом расстроилась и разозлилась из-за говорящего мягкого Элмо. И еще один раз кто-то обозвал кого-то дундуком, но это слово было настолько непонятно и незнакомо всем, включая обзывателя, что никто не обиделся. В основном дети играли мирно, хотя мы с Мэри-Эммой не привыкли к такому количеству энергии в замкнутом объеме комнаты. Иногда дети задавали вопросы.

— Ты ходишь в университет? — спросил Кларенс.

— Да.

— Тебе там нравится?

— Да.

— Правда нравится? — воскликнула Тика.

— Ну, иногда выпадает не очень удачный день.

— Я хочу пойти туда, где все дни будут удачные.

— Я тоже.

— Я тоже!

— Я тоже! — И мы все расхохотались над таким абсурдным желанием. Оно было как странное, насмешливое эхо разговоров на первом этаже.

Я спела детям про старуху, которая проглотила муху. Никто из них не слышал этой песенки раньше — возможно, теперь она считается слишком мрачной и неподходящей для детей, особенно бессердечный финал «И померла», но они сидели как завороженные, в том числе Мэри-Эмма, которая сразу начала повторять слова. Мне приходилось извлекать у нее изо рта детальки лего, а поскольку она как раз начинала приучаться к горшку, два раза мы срочно убегали в туалет — так ее возбудила новая компания. Я только надеялась, что дети не слышат разговоров внизу.

— Весь этот город понятия не имеет, что делать с людьми иной расы, поэтому везде под поверхностью кроется расизм.

— Даже в этом доме. Не обижайтесь, но исключений нет.

— Я понимаю.

— Много лет назад я слышал историю про белую семью, усыновившую мальчика-афроамериканца. Когда ему исполнилось тринадцать лет, они установили в доме сигнализацию, чтобы мальчик чувствовал себя в безопасности, если родители ушли в гости. Система вызывала полицию при каждой мелочи, даже если в окне что-то зашевелилось. И понятно, чем это кончилось. Однажды родители пошли в гости, полиция ворвалась в дом, увидела чернокожего мальчика и застрелила его.

— Он умер?

— Не сразу.

Иногда тишина воцарялась наверху и внизу одновременно, словно в этот момент во всей галактике никто не знал, что сказать.

«Это ты научила детей песне про поедание живых животных?» — так начиналось послание Сары на моем автоответчике. Поначалу я решила, что мне делают выговор, но Сара тут же сменила курс. «Ну что бы там ни было, детям ужасно понравилась и песня, и ты. Спасибо. В следующую среду будет хорошо, если ты придешь пораньше. Скажем, в четыре или пять, если можешь. Дай мне знать. Спасибо!»

Геология, суфизм, дегустация вина, британская литература, саундтреки к военным фильмам. Прошел слух, что нас, несколько человек, должны выгнать с курса дегустации, поскольку мы несовершеннолетние и какой-то компьютер — не тот, который поначалу обрабатывал наши данные, — это заметил. Может, и к лучшему.

Я так и не научилась различать нотки дуба. Я освоила цитрусовость, шоколадность и маслянистость. Фиалковые ноты мне тоже не давались. Может, это все ерунда? Тяжкая работа семестра происходила, кажется, где-то в стороне от меня. Но я старалась. Я училась по ночам — ныряла в голубизну компьютерного экрана, которая плескалась, как вода в бассейне где-нибудь в Калифорнии. Поплавав немного, я устало выныривала с добычей если не в голове, то по крайней мере в волосах. По моему компьютерному рабочему столу было видно, что я усердно тружусь. Я начинала, открывала файл, потом открывала второй, не удалив первый; мой «рабочий стол» походил на аквариум, где сто рыбок с квадратными плавниками сдохли и застыли как попало, вмороженные в лед. Лекции, за исключением суфизма в трактовке дона из Донегала, пролетали и забывались. Из курса «Нейтральный таз» я узнавала про торс на весу, внутреннее пространство и хоровой ом. Но на курсе суфизма нам рассказывали, что Руми любил и разлука с любимым человеком пропитывала все его стремления, а вот с Дорис Лессинг такого не происходило. На геологии мы изучали действие холода и тепла — в глубине души я начинала понимать, что все мои курсы, в сущности, об этом. На курсе саундтреков к военным фильмам нам выдали список фильмов — про каждую войну от древних времен до наших дней, от «Гладиатора» до «Падения „Черного ястреба“», и мы должны были посмотреть как можно больше и обратить внимание на музыку.

После отъезда Мерф я отодвинула стол от окна: оттуда вечно дуло, и я горбилась, обхватив себя руками, чтобы согреться. Экран компьютера стал мне единственным окном. Лишь через него я буду смотреть в мир. Я погуглила своего отца, чтобы узнать, что говорят о его продукции, проверить его веб-сайт и посмотреть, что там написано по поводу грядущего урожая.

Я погуглила Сару и Le Petit Moulin и узнала, что она однажды готовила ужин для президента Клинтона в Белом доме. Возможно, ужин не удался, и потому она ни разу не упомянула об этом в разговоре со мной. Решила не метать икру перед свиньями? Или бисер перед марсианами? Может, Сара в буквальном смысле подложила президенту свинью? Оказалось, она в самом деле приготовила свинину — местного выкорма, органическую, обернутую в лепешку-тортилью, которая сейчас казалась мне похожей на памперс. Я сочла тортилью неудачной идеей. Еще на ужине подавали шербет из кефира и грецких орехов. Может, был еще и салат — месклан с заправкой из лимонного сока и лука-шалота (я сочиняла названия на ходу: карпаччо из киви! Фенхельная фантазия! Кускус в соусе фру-фру!) — и, конечно, другие блюда. Но в интернете упоминались только свинина и шербет. Я погуглила сама себя — экран лэптопа стал для меня не только окном в мир, но и зеркалом. Хотела посмотреть, как я поживаю. Точнее, не я, а обнаруженная мною другая Тесси Келтьин — бабушка внуков и волонтерка Скорой помощи, проживающая в Пестико. Свет мой, зеркальце, скажи. Я гуглила ее раз в неделю, проверяя, как она там. Один раз она праздновала сорок лет совместной жизни с мужем, Гасом. Другой раз она участвовала в конкурсе на лучший пирог и заняла второе место, разделив его с кем-то еще. А однажды я погуглила ее в очередной раз, и на экране появился некролог. После этого я некоторое время ее не гуглила.

Я в очередной раз пришла в резиденцию Торнвуд-Бринк, и меня снова приветствовал Эдвард, сидящий за кухонным столом. Он ведь, кажется, должен в это время наблюдать блиц-свидания дрозофил?

Он улыбнулся так тепло и чарующе, что я оглянулась — не стоит ли у меня за спиной кто-нибудь еще. Там никого не было.

— Я хотел тебя предупредить, что сегодня приходит чистогей.

— Что-что?

— Извини. Он гей. И приходит наводить чистоту. Поэтому я называю его чистогеем. Сара на меня за это каждый раз орет. Он ходит к нам убираться. Его зовут Ной. Хотя он часто просит называть его Ноэль. Эмми раньше боялась пылесоса, но теперь обожает его. Иногда Ной разрешает ей толкать пылесос по комнатам. Это все можно.

— Ладно, хорошо, — сказала я. — Она сейчас спит?

— Да. — Он снова улыбнулся мне с грубоватой теплотой и умной искоркой в глазах. Я снова обернулась, чтобы посмотреть, не стоит ли кто у меня за спиной. Затем Эдвард ушел.

Когда Ной шумно ввалился через черный ход с ведрами, щетками и бутылками моющего средства, я представилась.

— Зови меня Ноэль, — ответил он. — Когда я был маленький, меня дразнили: «Ной, Ной, унитаз помой». Хотя теперь я подумываю, не написать ли это на фургоне. Вдруг будет полезно для бизнеса. Не знаю.

— Сколько вы уже тут работаете? — спросила я.

— Слишком долго, — вздохнул он. — Хотя я обожаю Сару. Она потрясающая.

— А месье?

Ной вздохнул и облокотился на швабру:

— Геи не любят мужчин-натуралов.

— Правда? — Я почему-то не поверила.

— А за что их любить?

— Не за что, — я пожала плечами.

— Малютка Эмми — просто куколка, правда? Я так рад за Сару. Надеюсь, они поставят для девочки качели на заднем дворе.

— Было бы хорошо.

— У меня сегодня день рождения, — добавил он.

— Поздравляю! А сколько вам исполнилось? — Выглядел он где-то на тридцать.

— Шестьдесят. Серьезное дело.

— На вид вам столько не дашь, ну совсем.

Впрочем, я уже заметила под крашеными черными волосами кожистую шею и глаза, воспаленные от старости, а может, от едких паров чистящих средств.

— Вообще-то мой день рождения не сегодня.

— О.

Я читала Льюиса Кэрролла, но, похоже, недостаточно.

— Я просто пробую эту новость на людях. Мой день рождения в самом деле скоро.

Испытание. Возможно, он и меня испытывал. Все же я решила, что мы можем подружиться. От него веяло фильмом «Вверх и вниз по лестнице». Мы с Ноем будем представителями народа, обитающего под лестницей. Или прислуга — это которая на чердаке? Мы — из племени черного хода.

— Ну все равно, вы не выглядите на шестьдесят.

Он замахал на меня руками:

— О! Не говори так! Мне от этого становится еще неприятнее — мне кажется, что ты врешь. Смотри-ка! Эмми!

Я обернулась и увидела ее — полусонную, встрепанную, с диатезом на щеках. Она перебралась через ограду кроватки и спустилась вниз по лестнице, сквозь все ворота.

— Тасса! — вскричала она, подбежала и обняла мои ноги.

На лекциях по суфизму я все так же сидела рядом с бразильцем.

«ЧТО ОН ТАКОЕ НЕСЕТ? Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ!» — написал он мне.

— Он на самом деле очень умный, — шепнула я в ответ. — Он рассказывает о четырех стадиях тариката и связанных с ними ритуалах. Много всякого про благочестие, отказ от того-сего и стремление к Раю.

Он подался ко мне и шепнул:

— Я вижу, ты не торопишься примкнуть к тем, кто жалуется. Это хорошая черта. Но готовность примкнуть к тем, кто жалуется, — тоже хорошая черта.

Когда мы выходили из аудитории, он спросил:

— Ты знаешь, что это время называется днями дрозда, igiomi della merla?

— Никогда не слышала. Что это?

Он задержал на мне внимательный взгляд.

— Это праздник в честь белого дрозда, который укрылся в дымовой трубе и стал черным от сажи. Это праздник в честь сажи.

— Интересно. — Я стала думать о Мэри-Эмме и о других возможных мифах про белого дрозда.

— Это бразильский обычай, — сказал он.

Я кивнула. В голове крутились отказ от отказа и стремление к стремлению.

Я начала одеваться для него, в основном полагаясь на новое серо-коричневое платье-свитер, купленное в бутике в центре города на свежезаработанные деньги. Продавщицы там гламурно пресмыкались перед покупателями, а цвета одежды назывались как-нибудь вроде «платина» или «пемза». Доселе незнакомые мне тонкие оттенки нейтральных цветов: «палевый», «пармезан», «перекати-поле», «перламутровый», «пергамент», «пороховая синь». Были и цвета поярче. Их названия звучали как считалочка, под которую прыгают со скакалкой. Паприка, пино, папайя! Пальма, пиния, перу! Перидот. Персиковый. Персидская зелень. Пламя. Пурпур. Первоцвет. Полярный лед. Последний вздох Жако. Пироп. Пшеничный. Пюсовый. Мое новое платье было «устричного» цвета, который, на мой взгляд, мало чем отличался от «инжирно-серого». Я звала это платье «палочным», потому что оно было как раз такого цвета, какого бывают палочки. Я росла вдали от моря и ничего не знала об устрицах. Платье было того же оттенка, что грязная картофелина сорта «рассет», пока ее не окатили водой из шланга. Вроде бы оно мне шло: глаза казались темнее, а волосы шелковистее. Но, может быть, этот цвет мне нравился только потому, что отличался от всей остальной моей одежды: у меня в гардеробе преобладали желтовато-зеленые вещи, гармонирующие с цветом зубов. Вскоре, после неудачной, но не совсем катастрофической, стирки, я переименовала платье в «свалочное». Неужели он не знает, что это у меня не настоящая грудь? Во всяком случае, не совсем настоящая? Или парни даже не хотят знать таких вещей? Девушки ходят, нацепив эти мягкие выросты, а парни при виде их только восторженно ухают, как Гомер Симпсон. Может быть, когда Бог сказал: «Да будет свет», согласно подлинной, правильной Библии, которую человечество еще не нашло, Он также сказал: «Да будет восторженное уханье». Спасибо Тебе, Господи.

Когда лекция кончалась, мы с бразильцем выходили из аудитории вместе. Он шел рядом со мной, высокий, длинноногий, длиннорукий, а я шла рядом с ним, подлаживаясь под его шаг и чувствуя, что мне вручили ценнейший подарок. Как-то раз мы дошли до самой кофейни, и я спросила, не хочет ли он выпить со мной кофе, и он сказал: «Нет».

— Ну да, возить уголь в Ньюкасл и все такое, — я засмущалась и засуетилась. — С чего бы бразильцу пить кофе в Штатах. Сама не знаю, как я могла сморозить такое.

Я повернулась, чтобы уйти.

— Я бы выпил кока-колы, — сказал он.

— Окей, — ответила я. — У них там только пепси. Сойдет?

— Окей, — ответил он. Когда он улыбался, становилось ясно, что у некоторых людей в черепе целая электростанция: она подает наружу тепло и электричество через зубы и глаза.

— Научи меня говорить что-нибудь по-португальски, — сказала я. Мы сидели с напитками за столиком в глубине кофейни, рядом со столом, на котором разложены журналы и рекламные листовки.

Слова, которым он меня учил, — строки из песенок, Ahora voy a dormire, bambino, // Porque llevo el pijama: si! no! si! no! — я повторяла и репетировала дома и даже учила им Мэри-Эмму. Это мог быть какой угодно язык, хоть этрусский — настолько я в них не разбиралась. Negro, bianco, //Me gusta naranja! Лишь намного позже я узнала, что на самом деле это испанский с некоторой примесью итальянского. Эти фразы не содержали ни одного португальского слова, единственным исключением была песенка «С днем рожденья».

Так началось мое длительное заблуждение в мире романских языков. (В школе я учила немецкий. Нашу учительницу звали фрау Цинкрауб; на листках из-под контрольных я рисовала «панцеры», на которых сверху стоял зигующий Гитлер. Я пыталась учить латынь, но говорить на этом языке in situ мне было не с кем, а тогда какой смысл? Я придумывала всякую ерунду, например, что «эргономичный» означает «следовательский»[24].) Романские языки не давались мне как вообще, так и в частности: нет ничего более загадочного, сильнее порождающего непонимание, чем телесный язык мальчишеской любви. Невольная судорога на его лице казалась мне знаком неземного блаженства. Простую мужскую тягу — пробурить тоннель, всверливаться, всаживать — я принимала за нежное желание окутаться чужим сладостным служением, полностью сдаться ему хотя бы на миг. Настойчивые машинальные движения тела туда-сюда казались мне символом вечного романтического возвращения возлюбленного к любимой. Поцелуи были не звериной алчбой пожрать и поглотить, но стремлением сердца взлететь к губам и высказать свое неповторимое влечение и глубокую вечную нежность единственным доступным путем. Финальные содрогания, столь же невольные, как предсмертные судороги, я мнила выражением безнадежной влюбленности. Почему — сама не знаю. Я не считала себя сентиментальной. Я считала себя духовно зоркой.

Ай-яй-яй, как сказала бы Мэри-Эмма.

— Ты девственница? — спросил он тогда.

— Да, — ответила я. Я была счастлива, что он не мог отличить, что это не написано у меня крупными буквами на лице и что я не сообщаю об этом каждым своим жестом. Шутки ради я вскинула голову необузданным жестом шлюхи и промурлыкала: — Да, я невинна.

И рухнула. Так расползается вареная луковица — всеми слоями сразу, — если вонзить в нее зубы.

Позже я пришла к выводу, что эротические связи — как приступ болезни, как временный психоз, даже своего рода буйное помешательство, или, во всяком случае, сосуществуют с этими состояниями. Я заметила, что преступники и сумасшедшие обладают пульсирующей, вибрирующей притягательностью, неким животным магнетизмом, и их обязательно кто-нибудь преданно любит. Иначе как бы они вообще выживали? Кто-то должен прятать их от властей! Потому люди вне закона, как правило, сексуально привлекательны — им без этого нельзя.

Если бы только я могла встречаться с человеком, который одновременно безумен и преступен! Если бы только я могла встречаться с преступным безумцем! Я бы получала вдвое больше удовольствия и вошла бы в чистейший, высочайший, пьянящий эротический и наркотический транс! И если бы я выжила и могла рассказать — возможно, я бы раньше пришла в чувство. Я почти все время, с самого начала, находилась в туманном состоянии — смеси экстаза и раскаяния. «Я тебя люблю», — говорила я, а он ничего не отвечал. Но мне не хватало стыдливости, чтобы искать спасения или замолчать. «Я тебя люблю», — повторяла я. А потом добавляла: «Здесь что, эхо?»

— Да, — отвечал он, улыбаясь. Зубы у него были цвета сливок. Десны — бледные, лососево-розовые, как зимний помидор. Шею он обматывал черно-белым шарфом — рисунок напоминал о Ближнем Востоке, хотя почем я знала, может, это была скатерть с традиционным узором индейцев навахо.

— Да, я так и думала.

Я нежно отводила пряди волос с собственного лица.

Я рассказала Мерф, что втюрилась в южноамериканца, и она как-то позвонила от своего бойфренда, когда меня не было дома, и пропела в автоответчик: «Пэдро Пэдро бо бэдро, банана фанна фо фэдро, фи фай мо мэдро…»

Его звали Рейнальдо. Когда началась оттепель, я стала приводить Мэри-Эмму — привозить в тележке марки «Радио-Самолет» или в коляске — к нему домой во время прогулок. Чтобы прийти с гостинцем — пончиком, дэнишем или горячим кофе мокка, — я по дороге заворачивала на рынок в районе, куда заходили за покупками настоящие чернокожие (а не просто ходили слухи о них). Некоторые покупатели смотрели на меня, потом на Мэри-Эмму, потом снова на меня и улыбались. Они будто говорили: «Добро пожаловать!» Кое-кто здоровался с Мэри-Эммой. Лишь несколько раз я столкнулась с неприязненным отношением со стороны женщин. Две черные женщины и одна белая злобно глядели на меня: я была шлюха. Чернокожие не сомневались, что я вторглась на их территорию, посягнула на их мужчин и в результате родила; и, кроме того, что я знаю о воспитании афроамериканского ребенка в этом мире? (Ничего.) Для белой женщины я была проституткой, готовой лечь с кем угодно. Все это они выразили взглядами, так что я не могла развеять их заблуждение словами, но снова и снова понимала, что такое — зайти в магазин за пончиком и столкнуться с расовой неприязнью.

Но как правило, чернокожие встречали нас теплом и улыбками. Что бы там ни было, а прелестной малышкой восторгались все.

— Здравствуй, миленькая! — говорили они. И Мэри-Эмма улыбалась в ответ или прятала личико в собственное плечо.

Однажды мне показалось, что за нами едет машина Сары, но, обернувшись, я ничего такого не увидела.

Мы с Рейнальдо не целовались и не касались друг друга в присутствии Мэри-Эммы, но часто бывало так, что я утром просыпалась у него в постели, бежала на работу и приходила к нему уже с девочкой, сгорая желанием увидеть его снова, немедленно. Идти было не то чтобы далеко и не то чтобы близко — двадцать пять минут неспешным шагом, — и когда мы приходили, он всегда очень по-доброму обходился с нами обеими. Он радовался пончикам. Ему нравился именно этот кофе мокка. Он брал курс фотографии, а потому часто фотографировал нас новой цифровой камерой, только что купленной. Мы говорили «сыр» на трех языках, а потом «бууулочка с изююмом». Часто Рейнальдо подкрадывался, когда мы этого не ожидали, и щелкал нас сбоку. Замораживал в кадре, если можно так выразиться. Цифровые фотоаппараты еще были новинкой и казались волшебством, потому что снимки можно было просмотреть прямо сразу и сказать, какой тебе нравится. Рейнальдо заваривал мне крепкий бразильский утренний чай, чтобы хватило на целый день, и наливал Мэри-Эмме сока. Она лазила по квартире и забиралась всюду, но у Рейнальдо был настоящий ксилофон, и он давал ей поиграть — мягкими молоточками, обернутыми ватой, и жесткими деревянными, от которых звук был звончее, и все это приводило Мэри-Эмму в восторг. Она колотила изо всех сил и после каждой ноты изумленно глядела на меня. «Давай я тебе покажу», — говорил Рейнальдо, брал по два молоточка в каждую руку и начинал играть на двухэтажной, как я ее про себя называла, клавиатуре, так что молоточки отскакивали. Мэри-Эмма, кажется, полюбила Рейнальдо: может, потому, что он был внимателен к ней и восторгался ею, а может, потому, что он тоже был коричневый (слепота маленьких детей к цвету кожи — это миф; Мэри-Эмма прекрасно видела и разницу, и сходство, наблюдая их с почти одинаковым интересом; для нее не существовало никакой «дилеммы дифференциации», как иногда звали это наши аллитерирующие преподаватели; не существовало и «греха сходства»). Но еще она обожала его из-за ксилофона. Он играл единственную известную ему американскую песню, народную, про широкое море, которое пролегло между девушкой и ее любимым, про тоску и печаль. Песня кончалась словами «…как утренние росы». Он замолкал, а потом тихо спрашивал:

— Но ведь должно быть «Как утренние розы»?

— Куда вы ходили? — спросила Сара.

— В смысле?

Тон какой-то необычный — раньше она так со мной не разговаривала. Я подумала, что, может быть, это ее ресторанный голос. Не такой резкий, каким она говорила про кулис и кнели. Но, может быть, на уровне резкости, соответствующем говяжьим щекам и клецкам из пастернака.

— Я ехала домой и увидела вас на Мейпл-авеню. Вы явно возвращались откуда-то издалека. И Эдвард мне сказал, что видел, как вы двигались в другую сторону на полной скорости — ты неслась вперед, бог знает куда, и толкала перед собой коляску Эмми.

— Прошу прощения. Мне больше не водить Эмми на прогулки?

Я впервые чувствовала, что меня в чем-то обвиняют. Возможно, меня впервые в чем-то обвиняли. Впрочем, я раньше никогда ни за что особо и не отвечала и потому никогда не бывала в ситуации, когда мои действия рассматривают и находят неудовлетворительными. Ну, однажды, в девятом классе, я пробовалась на чирлидершу. Но разве это вообще считается? Когда нужно было взлететь в воздух, одна коленка кверху, одна рука на бедре — это называлось олений прыжок, — я свалилась мешком, и проба тут же закончилась.

Голос Сары смягчился:

— Нет, конечно, води.

И тут же будто начисто забыла об этой теме — просто бросила ее, и та укатилась, звеня и подпрыгивая, — и потому я тоже больше ничего тогда про это не сказала.

На новые заработки — Сара уже подняла мне почасовую ставку — я купила подержанный мопед «Судзуки-125». Я держала его на крыльце и ездила на занятия и к Рейнальдо. Еще я купила лампу для чтения в кровати, заказала по каталогу. В нем была картинка: мужчина мирно спит, а его жена с внешностью фотомодели читает рядом в мягком, но сфокусированном свете. На самом деле свет был такой резкий, что мужчине пришлось бы надеть черные очки. Или купить небольшую палатку, вроде тех, которые служат домиками для щенков, и натягивать ее на своей стороне кровати. Лампа светила ярко, как полуденное солнце, и когда я ночью читала что-нибудь нужное по учебе, Рейнальдо не мог спать. Очередная хорошенькая картинка любви, которую я не поставила под вопрос, а купила не глядя. Я перестала включать лампу и начала отставать от графика прочтения обязательной литературы.

Уже казалось, что город сбрасывает черно-белое покрывало зимы, открывая пеструю пижаму сумасшедшего. Малиновки еще не прилетели, кардиналы насвистывали брачные песни. Редкие уцелевшие сугробы стали грязными от дождя. Лишь единожды поздний снегопад укутал город бесшумным одеялом, мертвой тишиной. Зима ненадолго напомнила о себе, прежде чем уйти навсегда. Просто небольшой amuse-bouche, mignardise, deja vu, je reviens (французский я забросила уже давно). Au printemps![25] От испарений исчезающего снега ночная темнота была грязно-желтой. Отсветы фонарей играли на оставшихся сугробах, несколько дней все казалось придавленным и мутным, как молоко.

Но скоро природа возобновила путь от крокусов к нарциссам, а от них — к пионам. Цветам, которые по замыслу должны были впечатлять лишь насекомых, но по случайности чаровали меня, и не только меня. Начали оживать сады. Каждый третий день светило горячее лимонное солнце, и газоны зеленели от дождя и талой воды. Парни из студенческих братств переоделись в шорты, а во дворах все было сине от пролесок. Но все же в тенистых северных углах иногда попадались маленькие сугробики, покрытые черными оспинами, такие плотные и слежавшиеся, что никак не могли растаять. Словно снег прошел некий биохимический процесс и изменился, стал новым веществом, как марсианский кремнезем, который на самом деле — остатки какой-то бывшей воды.

Волнистые толстые листья тюльпанов рвались прочь из клумб и выпадали наружу под углом вместе с тугими бутонами, похожими на пули. (Только самые большие тюльпаны стоят прямо, сказала я Рейнальдо, когда мы целовались; ночью он придавливал меня, и я возносилась в такие высокие и звездные небеса, что боялась, не сокращает ли это мою жизнь. Я помнила, что астронавты, по слухам, живут не особенно долго.) Ранние тюльпаны застыли посреди шоу из листьев, лепестки — как неподвижные молитвы, зажатые в кулаке лепрекона. День святого Патрика пришел и прошел, а я не выпила ни одной кружки зеленого пива. Мои дни и без того были заняты и забиты до отказа, а без Мерф, которая совсем пропала — остался лишь восковой запах ее нечистой щетки для волос, что до сих пор валялась в ванной вместе с черной зубной нитью и кучей других мелочей, — какой смысл в зеленом пиве?

Благодаря прогулкам с Мэри-Эммой я замечала буйство садов и мягкость воздуха. Расцвели и поникли гиацинты, толстые растительные шмели, противоречащие законам физики, — «Мама, смотри, я летаю!» — гравитация быстро показала им тщету подобных устремлений. Желтые нарциссы высыпали кучками под деревьями, и холмы в парках порозовели от весенних флоксов. Там, где в июне будут сорняки и клочковатые кусты, сейчас цвели форзиция и звездчатые фиолетовые васильки. Я ходила проулками, чтобы заглянуть в чужие сады, и если не обращать внимания на разноразмерные мусорные контейнеры, проулок был совсем как проселочная дорога в Ирландии, во всяком случае — судя по виденным мною изображениям проселочных дорог в графстве Керри. Я созерцала сюрреалистические подвески сердцецвета и водосбора, крохотные причудливые фонарики в самых негостеприимных местах, поближе к нагретому бетону. Они будто тянулись к небу и к земле одновременно. Когда никто не видел, я срывала цветок для Мэри-Эммы. Их, как львиный зев, можно было превратить в маленькую говорящую марионетку. У каждого цветка была изящная и хрупкая «нижняя челюсть» на упругой подвеске; если сжимать и отпускать, он как будто открывал и закрывал рот. Я могла разыгрывать небольшие сатирические сценки с участием своей матери в грузовике на фермерском рынке. Для этого даже не нужно сидеть в настоящем грузовике.

— Мэри-Эмма, смотри!

И она смотрела. Какое счастье — всюду таскать с собой маленькую девочку. Почему моя собственная мать этого не знала? Может быть, в наших жилах навеки застыл избыток зимы.

При виде енота, прячущегося в придорожную канаву, Мэри-Эмма показывала пальчиком и кричала:

— Смотри! Мультики!

Бородатые ирисы, карликовые ирисы и первые комары появились одновременно, все украшенные переливчатым полосатым серо-фиолетовым плюмажем, Где же бородатые карлики, чтобы придать клумбам семантическую полноту? Впрочем, в некоторых дворах стояли керамические бородатые гномики, как в Германии.

Крепнущий свет играл на новеньких листьях, и густой грудной запах сирени накатывал волнами на разные тропы, по которым мы бродили. Влажный аромат жимолости висел над мусорными контейнерами. Я даже познакомилась с троицей, живущей по соседству, — с приходом весны они наконец вылезли на свет и оказались очень красивыми. Женщина — я вспомнила, что ее зовут Кэтрин, — улыбнулась Мэри-Эмме. Но Мэри-Эмма не улыбнулась в ответ, а спряталась за моей ногой.

— Она никогда со мной не здоровается, — заметила женщина, Кэтрин. Двое мужчин ушли вперед. — Надеюсь, это не потому, что я белая!

Я смотрела на эту безумную любительницу Сати. Я хотела сказать, но не сказала: «Вообще-то среди ее знакомых полно белых, в том числе ее собственные родители!»

Так что я промолчала и только смотрела вслед Кэтрин, спешащей догнать своих мужчин.

В резиденции Торнвуд-Бринк на клумбах цвело нечто невиданное: высокие голые стебли, увенчанные пурпурными шарами, собранными из пучков-соцветий. Они напоминали зонды, или стражей, или газовые шары, или волшебные палочки. Красивые нахальные ботанические бандиты. Они назывались «скорода» и были на самом деле проростками лука-мутанта. Луковицы как у обычного репчатого лука, но неуязвимы для белок. Эти цветы предназначались для создания отдельных ярких пятен, но Сара щедро засадила ими весь периметр дома. Получилась броская, густая, как сад, ограда, словно лес телевизионных антенн.

— Гляди-ка! — воскликнула Сара — она стояла у открытой парадной двери и тащила из почтового ящика листок с печатным текстом. — Ботаники-наци вернулись! Оказывается, у меня в саду растут крушина и бородавник, и мне велят живо от них избавиться! Понимаешь, с ботаниками-наци беда в том, что они только начинают с растений…

В соседнем саду бесились, играя, собаки. В небе закладывали виражи гуси, возвращаясь с зимовки, и их трубящий альтовый лай звучал как жалобный скрип телеги.

— В прошлом году они меня доставали с ворсом газона! Они заявляли, что я кошу траву не в ту сторону, у меня травинки наклоняются не туда и я порчу вид всего квартала! Я косила вот так, — она склонилась всем телом, показывая направление, — а надо было вот так, — и она отклонилась в другую сторону. Негодование наполняло ее жесты упругой энергией танцора. С приходом весеннего тепла она уже не могла прятать худобу под толстыми свитерами.

Из всех фотографий Мэри-Эммы, сделанных Рейнальдо, мне больше всего нравилась та, на которой девочка смотрела вверх, в объектив, с радостью и надеждой. Я заказала напечатать этот снимок, потом отправилась в «Уолгринс» с самой Мэри-Эммой на буксире и купила блестящую красную рамочку «Сделано в Китае». Чернокожая кассирша мимоходом взглянула на меня, потом на Мэри-Эмму и сказала:

— Заплетайте ей косички. Черные девочки последний раз носили афро году в семьдесят втором.

И сунула мне чек, пряча глаза. Я унесла покупку к Саре, вытащила фотографию из рюкзака, вставила в рамку и водрузила на обеденный стол в качестве подарка. Голос Сары доносился из кухни — она висела на телефоне, утрясая формулировки меню текущей недели.

— В чехольчиках из бекона? Ни в коем случае. Это звучит как… Ну не мне вам объяснять, как это звучит. И ревизуйте курицу: к ней прицеплено слишком много прилагательных. Как будто мы юлим.

— Кто там? — шепнула я Мэри-Эмме, указывая на стену между нами и кухней, в сторону Сариного голоса.

— Мама, — заулыбалась она.

— А это кто? — я ткнула пальцем в фотографию на столе.

— Эмми! — радостно воскликнула девочка.

— Правильно! — И мы затанцевали вокруг комнаты. В открытые окна было слышно, как тявкают собаки, играя в догонялки. Я крутанулась в последний раз, остановилась и увидела Сару: она молча стояла тут же, в столовой. Как ни странно, я еще и чуяла ее: она пахла моими духами.

— Кто это снял? — она указала на фотографию.

Я растерялась, словно меня ударила механическая рука, никем не управляемая.

— Друг. Я думала, вам понравится.

Острый жар колол и щипал мне глаза. Я только хотела сделать приятный сюрприз, но на меня вдруг навалилась усталость. Я снова поглядела на фото, стараясь увидеть его глазами Сары, и заметила, что Мэри-Эмма на снимке сидит на молельном коврике Рейнальдо. Только бы Сара приняла его за коврик для йоги.

— Какой друг? — спросила она строго и встревоженно.

— Один мой друг, — глупо ответила я. Но тут Сара, кажется, отвлеклась. По улице мимо дома ехала машина; ехала очень медленно, хотя газовала изо всех сил. Басы стереоколонок испускали низкий грохот, выдавая рэп, вибрирующий и громкий. Играли местный хит, записанный в Трое, с такими словами: «Топай, топай! Черножопый! Начнешь возникать — будешь срок мотать!»

— Уж не знаю, кто это, — сказала Сара, — но они все время тут ездят. На этой неделе уже четвертый раз, а за сегодня — второй. Это случайно не твой друг?

— Нет. Мой друг — бразилец.

Как будто это все объясняло: невинность фотографии. невинность вообще всего. «Дева знает свою любовь, как небосвод — луга». То есть знает очень приблизительно и малой травки с высоты не различает. Голова у меня была забита посредственными стихами, далеко не все из них — моего собственного сочинения.

— Вот он опять! — и Сара бросилась к окну на улицу — видимо, в попытке разглядеть водителя, машину, крутящиеся колпаки колес, номер.

И снова повернулась ко мне:

— Ты раньше замечала, что эта машина ездит мимо?

— Я не знаю, какая это машина.

— Не важно какая, главное, что у нее грохочут басы и она притормаживает, когда едет мимо нас.

На самом деле я заметила. Рэп и машину. Ее приближение было слышно издалека. Машина выворачивает из-за угла, музыка грохочет, как бойлер, раскочегаривающийся в подвале под ногами. Я была привычна к басовым нотам и почти не замечала их. Меня гораздо сильнее впечатлило и встревожило другое: иногда звонил телефон, я брала трубку, говорила согласно инструкциям Сары: «Резиденция Торнвуд-Бринк» — и слышала на том конце долгое молчание, а потом короткие гудки. У меня из головы не шла мысль о Бонни, о том, как она одна дома, так и не поставила свою жизнь на твердые рельсы — даже и близко нет, — а вместо этого скрючилась на диване в позе плода, обуреваемая запоздалым раскаянием, и слезы струятся по щекам. Не с нашим счастьем.

Но я видела, что Сару тревожит не Бонни, а загадочный, пропавший биологический отец. Она явно вообразила, что это он ездит мимо, каким-то образом выяснив новый адрес Мэри-Эммы. Он не подписал никаких официальных бумаг. И пускай агентство сделало все нужное, напечатало объявления в местных газетах, провело розыски отца — не слишком старательно, для проформы, для галочки, — легко вообразить молодого парня в баре, на работе, под ручку с кузиной на пути из церкви домой в воскресенье: он внезапно узнает, что у него был ребенок и что этого ребенка отдали на усыновление, и вдруг загорается желанием получить его обратно. Наверняка Сара, как и я, представляла себе отца ребенка игроком из команды «Грин-Бэй Пэкерс»? Мелкая знаменитость, хорош собой, беспечен, не желает связывать себя отношениями, а тем более ребенком. Ей следовало вообразить его хотя бы блудным сыном кого-нибудь из стареющих хавбеков.

— Я, кажется, не обращала внимания.

— Замечательно! А на это ты обращала внимание? — багровея, она гневно указала на снимок. — На фотографа? На него ты обращала внимание? Кто этот человек, который фотографирует Эмми?

Я не ответила, поскольку утратила дар речи.

Машина, грохочущая рэпом, снова поползла мимо.

— Вот она опять! — Сара бросилась к окну. Я смотрела, как она беззвучно шевелит губами, запоминая, а потом бежит на кухню и пишет номер на желтенькой бумажке.

— Я записала номер и положила у телефона. Если увидишь эту машину еще раз, скажи мне.

— Хорошо.

— Просто я… — она снова принялась мучительно продираться пальцами через волосы, продолжая говорить, бормотать, будто сама с собой. — Вся моя жизнь — один сплошной фильм ужасов с медленно едущими машинами…

Я не поняла, что она имеет в виду. Похороны?

— Слушай, извини, пожалуйста. Я тебя расстроила, — она коснулась моего плеча, вроде бы по-доброму, но с меня еще не сошло оцепенение, и я не могла бы сказать точно. — Спасибо за фотографию. Я понимаю, ты хотела сделать приятное. Это замечательный снимок. Девочка просто прелесть. Но больше никаких фото. Ты меня поняла?

— Да, — машинально ответила я.

— Не то чтобы я не доверяла твоему другу. Я не доверяю его адресной книге.

— Кажется, у него нет адресной книги, — глупо сказала я.

Сара вонзилась в меня взглядом:

— Я сейчас скажу тебе кое-что, чего не говорила раньше. Я так и не позвонила тогда, чтобы проверить твои рекомендации. Я наняла тебя, потому что ты показалась мне ангелом. От тебя исходила аура. Я не позвонила ни по одному телефону из тех, что ты указала в резюме. Точнее, по одному позвонила, но там никого не оказалось дома. Мне все равно, что они сказали бы. Я поступила самонадеянно. На сто процентов доверилась собственному чутью.

Я не знала, что сказать. Я, как все люди на свете, считала себя хорошим человеком. Разве я могла заявить, что ей следовало позвонить моим рекомендателям? Разве я могла сказать: «Как вы могли вручить своего ребенка непроверенной личности?»

— Я вижу, что ты любишь Эмми, и знаю, что она любит тебя. Она зовет тебя, когда просыпается после тихого часа. Иногда тебя — прежде всех остальных. Пусть я несправедлива к твоему другу, но я не хочу, чтобы он фотографировал Эмми. Когда ходишь с ней гулять, ходи куда-нибудь в другое место, не к нему, не с ним. — Она положила руку мне на плечо и улыбнулась: — Любовь — это лихорадка. Только оправившись от нее, узнаешь, повезло тебе… или нет.

Я молчала. Она тоже.

Потом она добавила странное:

— Я за тебя беспокоюсь, как беспокоилась бы за кого угодно.

Я вошла в состояние, которая моя мать называла режимом поддакивания. И схватилась за стандартный ответ уроженки Среднего Запада:

— Ладно. Идет.

* * *

Я начала прокладывать тайные тропы к Рейнальдо. Необязательно ходить по главным улицам. Проулками, по задворкам, мимо цветущих кустов, мусорных ящиков и контейнеров для вторсырья, таща Мэри-Эмму в навороченной американской колясочке по ухабам и выбоинам, я могла добраться к нему невидимкой. Мы нежничали и болтали, он готовил перечный соус или утренний карри, который я тогда считала бразильским блюдом, и мы ели. Мэри-Эмма играла. Рейнальдо по-прежнему снимал ее — для заданий по курсу фотографии, — но больше не давал снимки мне, только показывал. И снимал он в основном со спины, когда Мэри-Эмма разглядывала что-нибудь, вертя в руках, — пепельницу, будильник. Узнать ребенка по такой фотографии невозможно. Рейнальдо играл с Мэри-Эммой в футбол, учил ее словам и песням. Когда мы уходили, он всегда говорил «чао», и Мэри-Эмма стала, подражая ему, махать на прощание: «Сяо, Энайдо!»

На пути домой Эмми часто задремывала в колясочке. Я сразу относила ее наверх, в чердачную детскую, где она немедленно просыпалась. Я слышала Сару на телефоне: «…Залеченные фиги, томленая вепрятина с сушеными вишнями „Попробовать и умереть“, угу, телячьи железы с каштанами… Прямо какой то пир у шерифа Ноттингемского! Я что имею в виду, сейчас весна. Где в этом меню весна? Где молодой картофель, где спаржа, где улитки папоротника, где дикий лук, где легкая уксусная заправка, где ру? Как насчет того лимонного шербета с посыпкой из рубленого базилика?»

В рассеянности и еще потому, что Мэри-Эмма сейчас все равно не заснула бы, я сочинила песенку со словами «где улитки, где заправки», в такт которой полагалось хлопать в ладоши. Когда Сара слезла с телефона, мы с Мэри-Эммой спустились вниз и исполнили эту песню для нее. Мы рисковали — Сара могла подумать, что я над ней насмехаюсь, но не подумала. Во всяком случае, я на это надеялась.

— Мама, холёсяя песня? — спросила Мэри-Эмма. У Сары, кажется, песня вызвала смешанные чувства, и в ее смехе слышался слегка истерический надлом веселья и смущения одновременно.

— Хорошая, наверно, — ответила она, и Мэри-Эмма подбежала, обхватила ее ногу обеими ручками, прижалась щекой к бедру. Сара погладила девочку по голове.

— Этот ресторан сводит меня с ума, — рассеянно сказала она. — Меня только что обвинили в изнасиловании лесной природы. Из-за улиток папоротника. А из-за телятины один официант бегал по кухне и тоненько мычал: «Ма-а-ама, ма-а-ама!»

— Мама! — радостно повторила Мэри-Эмма, и Сара улыбнулась.

— Это в каком-то смысле смешно, — я пожала плечами. — Хотя и грустно.

— Мы обновляем меню всего-навсего раз в неделю, почему это каждый раз стоит таких трудов? А прогулы! Один только помощник шеф-повара… Я уж не говорю про официантов. Я буду сохранять все сообщения голосовой почты, в которых сотрудники объясняют, почему не придут сегодня на работу. Сделаю компакт-диск и врублю на полной громкости на новогоднем корпоративе. «Я сегодня не приду, я харкаю кровью…»

— Мама, — проворковала Мэри-Эмма — возможно, желая сделать так, чтобы нога матери из каменной стала обыкновенной.

Сара продолжала гладить Мэри-Эмму по голове, но при этом крутила собственной головой.

— Когда я вот так кручу шеей, там что-то пугающе хрустит, — она вроде улыбалась, а вроде и нет.

— Со мной тоже такое бывает.

— Ах, — сказала Сара, закрыв глаза. — Год от года мы слишком часто подаем оленину с физалисом. Она выглядит как грязная каша, которая зимой падает с колес.

* * *

Однажды я привела Мэри-Эмму с прогулки, и дома оказался Эдвард. Он был один и смеялся с кем-то по телефону. Повесив трубку, он остался в хорошем настроении.

— Папа, — безрадостно сказала Мэри-Эмма, но все же потянулась к нему, и он подхватил ее на руки.

— Ну что, как прошел день? — спросил он скорее меня, чем ее.

— Хорошо, — ответила я.

— Холёсё, — повторила Мэри-Эмма и начала самостоятельно расстегивать курточку. Я подошла помочь — Мэри-Эмма все еще сидела на руках у Эдварда. Нам с ним пришлось маневрировать синхронно.

— Как вообще дела, хорошо? — тепло спросил меня Эдвард.

— Ну вроде бы.

— Много забот?

Я не понимала, откуда вдруг взялся этот интерес к моим делам. Может, я кажусь угрюмой и подавленной? Невосприимчива к его шарму?

— Ну, трудно сказать. Учеба, конечно. — Чтобы он не подумал, что я жалуюсь на чрезмерную нагрузку от работы в дополнение к учебе, я поспешила добавить: — И еще мой брат надумал идти в армию.

— А.

— Я очень надеюсь, что он передумает. — Это была правда. — Ну и, наверно, это меня заботит.

Вообще-то нет, но должно было бы. Почему же не заботит?

— Там из него сделают мужчину. Научат жизни. Все, что не убивает человека, делает его сильнее.

Последние слова прозвучали очень банально — доморощенный Ницше кухонного масштаба.

— Да, но что, если его именно убьют?

И между нами проскочила бледная искра понимания. Какое-то прошлое, какое-то будущее, подробности которого я еще не могла знать, но все они с грохотом вламывались в комнату и сталкивались, покрывая наши щеки смертельной бледностью. Лишь голос Мэри-Эммы — «Папа! Молёзе ёга!» — вернул нас к теплым крошкам сегодняшнего дня.

— Ницшеанская философия не опускается до таких мелочей, — сказал Эдвард, направляясь к холодильнику. Он вдруг снова превратился в ученого. — И тебе не следует. Философы любят повеселиться, а вот прибирать после их веселья приходится кому-нибудь другому. Но я тебе скажу кое-что начистоту. Не будь сторожем брату своему. Не стоит переживать за братьев. Уж поверь на слово человеку, у которого есть сестра. Переживай за себя. А братья? Они за тебя переживать не будут.

Учеба то наводила тоску, то захватывала. Я делала конспекты, как требовали преподаватели. В библиотеке я писала на полях книг: «природа равняется беспорядку». Я писала: «предопределение или свобода воли». Я писала: «модернизм как аргумент против современности». Я бесконечно слушала музыку из фильма «Список Шиндлера». Потом — из фильма «Мост через реку Квай». Но по большей части я сидела у себя в комнате наедине с Руми. Мерф по прежнему блистала отсутствием, хоть однажды и прислала мне имейл с описанием длинной ссоры между ней и бойфрендом, а затем поцелуев и прочих покаянных актов, снова склеивающих пару. Пришел и еще один имейл, от брата. «Дорогая сестра. Возможно, ты единственная способна меня отговорить, но только если захочешь. Мне сдается, что во всем свете только я один реально хочу чего-то в связи с моей собственной жизнью. Я хочу совершить что-нибудь настоящее. Мне все равно, в какой точке земного шара я в результате окажусь, лишь бы не в округе Делтон».

Вслед за этим он прислал другой имейл, который начинался словами: «Пожалуйста, прочитай этот имейл, а предыдущий игнорируй», и я проигнорировала первый, но как-то не собралась прочитать второй, поскольку ни в одном послании брата до сих пор не углядела ничего особенно опасно безрассудного.

Весна согрела воздух. Свет сыпался с неба, как сахарный песок из сахарницы. Если я ночевала дома, а не у Рейнальдо, он звонил мне ночью.

— Ты спишь? — неизменно спрашивал он.

— Нет.

— А по голосу похоже, что спишь. Ну-ка, быстро: сколько пальцев я показываю?

Он неизменно смешил меня.

Ной, Ной, унитаз помой. При виде меня Ноэль выключил пылесос.

— Наконец-то мой день рождения. По правде. Ради такого случая я положил в пылесос саше пачули.

— Ну что ж, поздравляю, — сказала я, и мы с Мэри-Эммой — я держала ее на руках — спели деньрожденную песенку по-португальски. Заключительные слова — «Muitas felicidades, muitos anos de vida!» — мы допели выразительно и с большим жаром, потому что концовка мелодии напоминала мне In-A-Gadda-Da-Vida. За спиной послышались аплодисменты. Я обернулась.

Там оказались Сара и Эдвард. Улыбался только Эдвард.

— Очень мило, — сказала Сара, глядя на меня. На ней был золотой свитер с рельефом — тугими шишечками наподобие морских узлов, — и худые руки в рукавах напоминали кукурузные початки. Она не сняла поварской колпак из плотной хлопчатобумажной ткани. — Что это за язык?

— Португальский, — ответила я. — Кажется.

— Португальский, — кивнула Сара.

— У меня сегодня день рождения, — влез Ной, пытаясь меня выручить.

— Правда? Ну с днем рождения, милая моя Ноэль! — она поцеловала его в щеку, обняла за плечи и не стала убирать руку. Было видно, что он работает у нее уже много лет.

Ной указал на Сару, обращаясь ко мне:

— Я ее обожаю!

— Да, миленький, но ты снова оставил банку диет-колы в морозилке, и она опять взорвалась.

Сара упрямо не желала улыбаться. Во всяком случае, широко улыбаться.

Я развернулась и двинулась с Эдвардом и Мэри-Эммой назад, на кухню. Эдвард качал головой:

— Вечно у него одно и то же с диет-колой.

Я пошла к микроволновке — разогреть маффин для Мэри-Эммы, но вдруг Эдвард остановил меня касанием руки:

— Смотри. Там мотылек.

Эдвард нажал «пуск», не загрузив микроволновку, — желая посмотреть, что будет с мотыльком. Такой садизм под маской любознательности — нездоровая страсть к экспериментам, характерная для некоторых врачей, для скучающих мальчишек, для маньяков. Вот и у Эдварда она была. Мотылек не пострадал. Он не забился в конвульсиях и не самовозгорелся, как мог бы спрогнозировать бессердечный искатель знаний. Как спрогнозировала я сама. Может, во мне тоже погиб безумный ученый? Мотылек вообще ничего не делал — только сидел, прилипнув всем телом к стенке микроволновки изнутри. Вероятно, несчастная тварь испустила дух уже давно. Я убрала ее останки бумажным полотенцем и разогрела полдник Мэри-Эммы.

— Ну я же должен был посмотреть, — сказал Эдвард.

Мысли о Бонни тревожили меня. По ночам она мне снилась. Она все время приближалась, желая что-то сказать, но никак не говорила. Она плавала в воздухе. Она разбухала и росла. Она врывалась из смежных комнат. Сначала не было никаких дверей, а потом внезапно дверь появлялась и поглощала ее. Бонни всегда являлась с пустыми руками. Она все толстела. Одета она была в бледно-серое — цвет пластика офисной техники, всяких там ксероксов и принтеров. Она молчала. Мне ни разу не удалось вытянуть из нее хоть слово.

В резиденции Торнвуд-Бринк часто звонил телефон, я подходила, на том конце долго молчали и вешали трубку. Потом звонки вроде бы на время прекратились.

Опасаясь, не покончила ли Бонни самоубийством, я снова погуглила «Бонни Дженклин Кроу», ожидая, как обычно, нулевого результата. Вместо этого я обнаружила заметку в газете, выходящей в штате Джорджия. Там говорилось, что некая Бонни Дж. Кроу найдена убитой в своей квартире в Атланте. Подозреваемых не было. Признаков ограбления — тоже. Велось следствие. У меня оборвалось сердце. Ну конечно! Именно такое могло случиться с бедной обреченной Бонни. Я боялась, что она покончит с собой, но стать жертвой убийства — гораздо больше на нее похоже.

Но откуда она взяла деньги на переезд в Атланту? Может, толкнула новые золотые часики, за которые отдала ребенка и отреклась, если не от всяческого счастья, то, во всяком случае, от всего связанного с Мэри? Я пошла на иБэй и обнаружила, что там выставлены на продажу золотые часы — неким пользователем боннигринбэй. Сколько на свете людей по имени Бонни Кроу? Сколько юзеров под ником боннигринбэй? Пора с этим завязывать. Я раскопала слишком много. Того, что я узнала, не будет на экзамене. Надо возвращаться к учебе. У меня дома безостановочно играли саундтреки фильмов «Самый длинный день» и «Спасти рядового Райана».

Субботними вечерами я ходила к Рейнальдо одна. Я больше не надевала лифчик на водяных подушечках — иссяк запал, ну или еще что-нибудь запало, как шутила Мерф. Рейнальдо вроде бы не смущало мое «козье вымя», как мы в деревне выражались о маломолочных коровах. Казалось даже, что он в меня влюблен. Во всяком случае, он был очень внимателен ко мне и однажды даже заявил, что ему больше нравятся девушки с маленькой грудью. («И ты поверила», — жестоко сказал один из моих последующих бойфрендов.) Если серое платье оказывалось в стирке, мне приходилось составлять наряд из разнородных черных вещей, какие обнаруживались в гардеробе. Все они были немножко разных оттенков черного цвета: иссиня-черные, зеленовато-черные и даже, как ни странно, красновато-черные. Все выцветшие, заношенные до лоска или застиранные, в результате каждая приобрела собственный неповторимый цвет и не сочеталась ни с какой другой черной вещью. Я добавляла растянутый свитер с серебряной нитью и длинные серьги — шарики кварца, они блестели в темноте на фоне моих волос, как третий и четвертый глаза. Я красила губы, и рот казался окровавленным. Я красила ресницы, и к утру тушь собиралась в уголках глаз, как сажа. Я надевала зеленую армейскую куртку, которая очень неожиданно смотрелась с пушистым шарфом цвета слоновой кости, накрученным поверх воротника, наподобие шкирки чау-чау. Словно собираясь на маскарад в костюме террористки, я надевала ожерелье с египетским скарабеем, неудобное синее кольцо, изготовленное где-то в трущобах Карачи, и душилась «Арабской принцессой». Воплощенная неполиткорректность. Я рассчитывала на внезапность атаки. И это, похоже, работало. Часто мы вообще не говорили ни слова. Руки у него были мягкие и сильные. Пенис — маленький и шелковистый, как гриб вешенка в травяной подстилке пасхальной корзинки. Он старательно выхлебывал меня губами, словно каждая часть моего тела становилась устрицей, его личной, и тогда я чувствовала, что люблю его. Иногда он отстранялся и, счастливый, смотрел на меня сверху вниз. «У тебя длинный нос, такой приятный на ощупь, как у лошади, — говорил он, — и глаза тоже лошадиные — темные, нежные». Я начинала думать обо всех виденных мною в жизни лошадях и о том, что им, кажется, очень трудно направить глаза в одну точку и как-то скоординировать. Глаза красивые, но испуганные и растерянные, а поскольку сидят по разным сторонам головы, как у рыбы, один иногда скептически вскидывается и вперяется в меня. Я совершенно не ощущала себя лошадью — я знала, что инстинкт гонит их бежать и бежать, без остановки. А я в основном старалась стоять неподвижно, как куст коралла, чтобы не привлекать внимания акул. Но я уже выбралась на сушу и каким-то образом успела превратиться в лошадь.

Наш секс был нежной, но энергичной импровизацией, как бывает, когда молодые люди не стесняются своего тела — его вида, его желаний. Поцелуи настойчивые, но осторожные, лучезарные и пьянящие без вина. Он зависал в воздухе — трепещущий, напряженный, устремленный в полет, — а я брыкалась, складывалась пополам, выгибала спину, танцовщица в костюме морского льва. После Рейнальдо иногда говорил: «Это достойно занесения в альбом!» В его постели я спала крепко и долго. Если мне нужно было в резиденцию Торнвуд-Бринк прямо от него, я иногда шла пешком, а иногда ехала на мопеде. Сара сразу сбегала, хаотично объясняя:

— Я не хочу, чтобы моя «Мельница» стала этаким бутик-ресторанчиком, где все в белых халатах и такие серьезные, что твои техники в лаборатории. Впрочем, кто бы говорил, — она указала на себя, сегодня она оделась а-ля Мария Кюри. — Я сама выгляжу как ассистент зубного врача.

Такой снобизм я замечала даже у самых сердобольных демократов. И не могла бы утверждать, что у меня самой к нему иммунитет. Зачем вообще человеку образование, если не для того, чтобы набраться парадоксов? Во всяком случае, мне так казалось.

— Ну то есть Эдвард работает в лаборатории, но при этом не ходит в белом халате. Хотя, может, и следовало бы… А все-таки, если по-честному, в любой кухне нужен хоть какой-то уровень дисциплины. Я тебе оставила записку насчет Эмми. Она чуточку простужена. Капли тайленола и инструкции — на кухонном столе. Пока!

Она купила прицеп к велосипеду, вместо тележки, чтобы катать Мэри-Эмму. Я раскатывала с прицепом по парку, и Мэри-Эмма пела громко или под сурдинку, убаюкивая саму себя. На ухабах ее голос вибрировал. Я ехала мимо пруда, где немногочисленные чернокожие и латиноамериканские мальчишки городка удили рыбу на ужин, и думала о нелепом неравенстве между людьми. О том, что Мэри-Эмма теперь живет как маленькая афроамериканская принцесса, а эти бедные мальчики на пруду — жертвы нового общества, живущего под девизом «отойди и не гляди». Вот куда нас завел отказ от религии. Без нее мы далеко не уехали. И потому я часто восхищалась набожностью Рейнальдо. Впрочем, мальчишкам явно нравилось удить рыбу. Но я видела, что они пока ничего не поймали. И все же на дворе стояла весна, и они были молоды, и этого у них не смог бы отнять даже менеджер хедж-фонда.

* * *

В среду днем, когда я бывала с Мэри-Эммой, начинал орать полуденный свисток и собаки в соседнем дворе заходились хоровым безумным лаем, словно приветствуя самого крупного пса, альфа-самца. В среду вечером, словно отвечая эхом на свисток, дом наполнялся гостями и их разговорами. Острые осколки летели по воздуху вверх, как пыль из ковра, поднятая выбивалкой.

— Понятие «пострасовый» придумали белые.

Ну вот, опять. Вся эта компания начинала звучать как заповедник либералов, обнесенный умозрительным забором.

— Очень много что придумали белые.

— Это все равно что постфеминизм или постмодернизм. К слову «пост» прибегают те, кому надоел разговор.

— А поднятые вопросы остаются нерешенными, потому что они не решаемы. Это не такой разговор. Это просто болтовня о насущном. А если поставить перед ним «пост» — что это значит? Это значит, что ты говоришь: «Заткнись, нам надоело, мы устали и пошли спать».

— Кто отвергает религию, тот отвергает черную культуру.

— Здешняя черная культура — это всего лишь культура американского Юга, перемещенная на Север, вот и всё.

— Нет, совсем не всё.

— Черные сохранили здесь американский Юг — его кухню, его словечки, его акценты — лучше, чем переехавшие сюда белые южане.

— Это почему же?

— Э… Разве не очевидно?

— Потому что белые южане живут среди белых северян? А черные согнаны в кучу в сегрегированных районах?

— Я здесь говорю от имени народов потаватоми, онеида, чиппева, виннебаго, хо-чанк. Я пришел, чтобы сказать вам: мы не могли интегрироваться как следует, потому что нам не давали настоящей работы, особенно рядом с вами, в ваших домах и на вашей земле. Нас посылали только на строительство мостов и высотных зданий. Ваше отношение к нам с самого начала даже нельзя назвать эксплуатацией. Это целенаправленное уничтожение.

— Дэйв, сядь. Ты белый чуть менее чем полностью.

— Разве не по этому поводу сказано: горшок над котлом смеялся, а оба черны?

— Я думаю, когда горшок смеется, он просто старается выразить дружелюбие к котлу. Кроме того, эта пословица демонстрирует привычку котла обвинять горшок в лицемерии.

— Мы не можем исправить историю. Надо работать с тем, что у нас есть сейчас.

— Сейчас у нас есть белые бабка и дед моего сына, которые только недавно удосужились добавить его в завещание ко всем прочим внукам. И теперь хотят, чтобы ими за это восхищались. Господи, ему десять лет. Им понадобилось десять лет!

— Сейчас у нас есть самодовольные типы, которые заявляют: «Мне все равно, какого цвета у человека кожа — хоть черного, хоть зеленого, хоть фиолетового». Как будто люди с черной кожей — это какая-то выдуманная нелепица, вроде зеленых и фиолетовых.

— Сейчас, когда мы приходим с Кваме в ресторан и он идет впереди меня, я вижу, как пугается распорядительница. Она его боится — тринадцатилетнего чернокожего парня, который пришел в ресторан. Я белая, поэтому они не знают, что я его мать и иду прямо за ним. Они не знают, что я их вижу. Но я вижу то, что Кваме испытывает постоянно. При виде свитшотки и капюшона хостесса хватается за пейджер, а потом сдавленным голосом говорит: «Что вы хотели?» Не «Поужинать желаете?» и не «Добрый вечер».

— У меня в багажнике машина времени.

— О, я знаю. И еще все родственники обожают их, когда они маленькие, но стоит им подрасти, смотри в оба: перед ними оказывается чернокожий парень или афроамериканская девушка, живая и дерзкая. Черный подросток с высоким уровнем сексуальности им до такой степени не ко двору!

— Знаешь, что я тебе скажу? Белые подростки тоже не подарок.

Смех.

— Но что это: расизм или неопытность в общении с другой расой?

— Ну вот, мы опять об этом.

— Девочкам тоже нелегко приходится.

— Я же сказал про девочек.

— Независимо от цвета.

— А уж об исламе я вообще молчу.

— А почему, собственно, нам так ненавистны черные мусульмане? Уже который десяток лет в Чикаго возникают трения при постройке каждой несчастной мечети, и вместе с тем мы из кожи вон лезли ради беложопых боснийских мусульман?

— «Беложопых боснийских мусульман»?!

— Дорогой, заткнись. Сиди и пей.

— Соревноваться, кто больше пострадал, — дурацкое занятие. Кто изобрел выражение «культура оскорбленности»?

— Те, кого ни разу не оскорбляли. Те, кто с удовольствием смотрит, как соревнуются перенесенными оскорблениями другие. Стоит только вскрикнуть от боли, и тебе тут же велят заткнуться. Что значит «соревноваться, кто больше пострадал»? В соревнованиях предполагается приз! Кроме того, любой подлинно страдающий знает кого-нибудь, кому приходится еще хуже. Страдание относительно. Знали бы вы, как я страдал, когда мою тещу относили на кладбище!

— Кто изобрел выражение «Господь терпел и нам велел»?

— Вот вам соревнование в страдании: войну придумали, чтобы уравновесить убыль от родов. Число убитых на войне мужчин примерно равнялось числу умерших родами женщин. Но сейчас механизм разболтался… И теперь это выглядит так, как будто старики специально хотят перебить всех молодых парней, чтобы захапать себе самых красивых телочек.

— Так вот зачем, значит, изобрели войну. Чтобы избавиться от конкурентов. Мать-природа заложила в нас слишком острое стремление конкурировать.

— А кто разрабатывал проект?

— Отец-природа.

— А!

— Папа При, как его ласково прозвали друзья.

— Папа При?

— Угу.

— Вот вам соревнование в страдании: в нашем округе умерли и Черный Ястреб, и Отис Рединг. Но в честь Черного Ястреба назвали бар и гольф-клуб.

— Его травили, как крысу. Он заслужил памятник.

— А есть ему памятник?

— А Отису есть?

— Ему, кажется, поставили гранитную скамью.

— Гранитную скамью? Думаю, он бы предпочел бар и гольф-клуб.

— Дурацкая игра.

— Какое отношение это имеет к нашей актуальной теме?

— С каких это пор для нас актуальна актуальность?

— Да, а еще нацменьшинства активно вербуют в армию.

Все проблемы начинаются со школы. Интеграцию и развозку детей на автобусах в другие районы не могут организовать как следует, и получается дурацкая игра.

Опять этот тип со своей дурацкой игрой. Или, может, его брат.

— Смотрите, что творится в школах этого города. Единственная школа, где черные дети не обречены на провал, — это «магнит», куда набирают не по территориальному признаку. Там только пятая часть всех учеников — белые. Вот это я понимаю, равноправие! А когда черных детей распределяют в белую школу, там их сразу отправляют в подвал, обучаться рабочим профессиям. И к предпоследнему классу они уже бросают школу, в то время как белые родители захапывают все ресурсы для своих привилегированных одаренных чадушек! Они хотят, чтобы школа выделила деньги на музыкальные инструменты. Не просто хотят, а требуют! Их дети играют на скрипке, а нашим бьют в бубен! Раскошельтесь-ка на черных учителей, вот что я вам скажу.

— И еще школьная администрация прячет реальные цифры. В статистику недоучившихся попадают только те, кто бросил школу в последнем классе. А кто ушел раньше, тех не считают, чтобы не портили картину. Они — без вести пропавшие.

— Значит, вся эта отчетность — просто сказка?

— Страшная сказка.

— Со страшным концом.

— О, я даже, наверно, знаю, чей это конец.

— Хватит!

— Странное дело — даже подчищенные показатели все равно неприемлемы в социальном и расовом аспектах.

Бормотание, взрывы смеха, непостижимые затишья и грохот внезапных вроде бы пауз, в которых откуда-то очень издалека начинает приближаться, как в «Болеро» Равеля, какая-нибудь новая монотонная мелодия. — Так что ты пытаешься сказать? Что нас не спасет ничего, кроме революции?

— Ну, может быть.

— Бог не выдаст, свинья не съест.

Я вспомнила Хелен. Она всегда ела очень аккуратно.

И еще любила, чтобы после еды ее отмывали из шланга прохладной водой.

— Такой подход нам ничем не поможет.

— Дорогая, возможно, тебе так кажется, но другим он, по-видимому, помогает. Кто-то же должен быть идеалистом.

— Такой идеализм — это цинизм, самый наглый и демонстративный.

— Неужели все должно быть осуществимым здесь и сейчас?

— Все должно быть хотя бы чуточку менее идиотским. Одна из девочек смешанной расы, Алтея, подошла ко мне, чтобы рассказать анекдот. Ее лицо светилось от счастья:

— Зачем черных сажают в тюрьму?

— Не знаю; зачем?

— Чтобы они НЕГРАМИли магазины! — восторженно завизжала она.

— Кто тебя этому научил? — спросила я, и она указала на одну из белых девочек, которая сейчас сидела в другом конце комнаты. То, что анекдот рассказали мне, так рассмешило обеих девочек, что они согнулись пополам от хохота. Я не выдержала и тоже засмеялась.

Мы с Рейнальдо ходили смотреть фильмы, которые показывали на кампусе — те, что я считала пригодными для романтических свиданий. Рейнальдо беспокойно ерзал длинными ногами и шутил над предсказуемостью сюжета.

— О, я так и знал. Я знал, что так будет. Как же еще.

— Откуда ты знал? — шептала я в душной темноте кинозала.

— Мне позвонили на мобильный и сказали.

Я давилась смехом. Через несколько минут Рейнальдо мог добавить — с акцентом, который у него то появлялся, то исчезал:

— Мой мобильник утверждает, что она сейчас повернется и пойдет прочь, но потом быстро оглянется.

Конечно, он оказывался прав. Я смеялась. Мы возвращались к нему домой и пили чай.

— Когда я впервые в жизни начал пользоваться мобильником, мне было очень стыдно идти и говорить. Говорить ни с кем. Как будто я сумасшедший. Но Бог, создавая этот огромный мир, поместил в него все, что теперь существует. Он добавил все, что нам понадобится, чтобы в будущем изобрести мобильные телефоны.

— Поцелуй меня, — говорила я.

Мы могли сходить на демонстрацию за права палестинцев, потом вернуться домой, зажечь маленькие чайные свечки и пойти в постель. В свете свечей комната плясала, как в видоискателе ручной видеокамеры. Рейнальдо целовался так, словно занимался этим уже лет двадцать. Я старалась научиться всему, что знал он.

Ночью он оборачивался вокруг меня руками и ногами, и мы спали так, переплетясь, пока одному из нас не приходило время чуточку пошевелиться во сне. И все же мы никогда не разлеплялись окончательно.

— Ты веришь, что бывают духовные заблуждения? — шепнул он в темноту как-то ночью.

— Да.

— Ты веришь, что целая страна может впасть в духовное заблуждение?

— Да.

— Ты веришь, что целая страна может быть духовным заблуждением?

— Да.

И хотя он по-прежнему не сказал мне ни одного слова любви ни на одном из языков, которыми владел, я не умела понимать намеки. Даже если намек начертан на небе несколькими самолетами сразу. До меня ничего не доходило. Даже небесные письмена, ну, не дают стопроцентной уверенности: что, если они покрывают не все небо; что, если их размазал легкий ветерок? Кто может с уверенностью сказать, что именно они гласили? даже небесное знамение меня не убедило бы!!! Годами позже я пыталась понять, почему считала свои чувства к этому человеку — любовью. Хотя это была всего лишь неприкрытая, пронзительная, бдительная страсть. Но все же я называла ее любовью. Я была влюблена. Я учила португальский и арабский ради любви, но все напрасно. По ночам в спальне, где темноту освещали только маленькие красные глазки стереопроигрывателя, телефона и лазерного принтера, Рейнальдо, вздыхая, рассказывал, как у него из всех друзей осталась только я, как он переехал сюда совсем недавно, в январе, когда его бизнес в Нью-Йорке разорился — он занимался доставкой грузов в Нью-Джерси, в Квинс, ездил на белом фургончике с надписью: «Возим всё от мала до велика». После 11 сентября он уже не мог вовремя доставлять грузы через мосты и туннели: из-за цвета кожи его постоянно тормозили и обыскивали. Постепенно он растерял всех клиентов: никому не хочется получать товар с опозданием. К декабрю он продал фургон белому и вырученными деньгами оплатил через сайт учебу в нашем университете.

— Я решил вернуться на школьную скамью и немножко поучиться.

Мне очень понравилось это «немножко».

— Но почему именно сюда?

— Хороший вопрос! — ответил он. Оказалось, наш город рекомендовал ему кто-то из нью-йоркских друзей. Кроме того, здесь не было мостов, чтобы наводить ужас на публику.

— Да, у нас тут нет терроризма. Здесь нужно бояться другого. Зерновой моли!

— Ты фермерская дочка.

— А у тебя не было проблем с гринкартой, когда ты завел свой бизнес?

— С гринкартой?

Ни я, ни он не знали в точности, как это устроено.

— Иммиграционный статус и все такое.

— О нет. Никаких проблем в этом смысле. Ты думаешь, как Мухаммед Атта попал в страну? Все просто. Аста ла виста, бэйби.

— Сомневаюсь, что Мухаммед Атта пользовался выражением «Аста ла виста».

— Определенно пользовался, — совершенно серьезно заявил Рейнальдо.

Он переворачивал меня и принимался массировать, пальцы у него становились стальными и вонзались в меня, как щипцы и лопаточка в разделываемого омара. Мои мышцы — спины, шеи, ног — расползались в стороны, и даже кости ступней, кажется, раскрывались, как костяшки веера. Когда я начинала массировать его в ответ, он говорил:

— Ну-ка, почеши мне спину своими длинными гитарными ногтями.

Я повиновалась.

— Где чешется? — спрашивала я.

— Э… да, вон там.

— Не надо мне этого «вон там». Говори, выше, ниже, правее или левее.

— Вас понял, — ответил он, и тут же: — Да, вот тут, прямо тут, чуточку в сторону…

— Послушай, не надо «вон там и в сторону».

— Я же сказал «прямо».

— Это не указание направления. Я мысли не читаю. Я понимаю, что бывает блуждающий зуд. Но лучше…

— …Возбуждающий блуд?

— Да, возбуждающий блуд.

— Увы, но как он приятен!

Почти все было превыше слов, на вершинах наслаждения и боли, от которых вываливался язык и лежал растоптанный на полу.

С другой стороны, я для Рейнальдо, кажется, была всего лишь средством отвлечься. Отзанимавшись со мной любовью, он переворачивался на спину, потягивался и провозглашал, что ему удалось отлично расслабиться.

— Расслабиться? Всего лишь расслабиться — и только?

— О нет, — он поворачивался и смотрел на меня. — Еще я видел фейерверки, и мимо пролетел Иисус в развевающемся плаще, и все такое.

— Замечательно, — я мирилась с его шутками. Я пользовалась любым свободным временем, любым удобным моментом, любым предлогом, чтобы вскочить на «Судзуки» и прилететь к Рейнальдо. Я больше не ездила в шлеме, из-за всего, хотя иногда заматывалась муслиновым шарфом, чтобы волосы не забивались в рот, и прямо так входила к нему в квартиру. Он решил, что материя называется «муслим», а не «муслин». Он возлагал руки мне на голову, будто благословляя. «У тебя мог бы быть от меня ребенок», — шептал он, и я кивала, согласно хмыкала и говорила «Окей». Но на месте ребенка я представляла себе Мэри-Эмму. Это она была бы у меня от него, и мы оба любили бы ее — ее смех, ее улыбку, ее кожу цвета вареной сгущенки. Иногда это сбывалось — мы все втроем куда-нибудь ходили и были как настоящая семья. Если бы он любил меня или хотя бы сказал, что любит, я бы умерла от счастья. Но этого так и не случилось. Поэтому я не умерла от счастья. Такое можно написать на могильном камне: она не от СЧАСТЬЯ УМЕРЛА.

Сарина группа все так же собиралась в среду вечером, и реплики все так же долетали на чердак, в детскую. В шахте для сброса белья звук распространялся даже лучше, чем в лестничном пролете. А может, слова сами карабкались по лестнице, даже не останавливаясь на площадках. Голоса были то оперными, то водевильными, то шипящими, то нудными. Порой то, что казалось пением, оказывалось издевкой. Порой то, что звучало как издевка, было просьбой положить добавки. Иногда реплики, казалось, страдали морской болезнью, или были затерты до дыр, или забиты глушилкой, как радиостанция.

— Системе здравоохранения, школам, социальному обеспечению нужны деньги, чтобы проводить тестирование. Ситуацию нужно развернуть на 180 градусов: брать у богатых и давать бедным.

— Вся эта так называемая слепота к цвету кожи. Все эти люди, которые утверждают, что не замечают, кто какого цвета. Эти родители, которые приходят за детьми в садик и изо всех сил притворяются, что не видят кожу Джареда. Мне так и хочется сказать: «Дорогуша, если вы страдаете слепотой, это серьезное неудобство. Вам нужна тросточка. Кстати, вы, наверно, заметили, что она белая. А может, раз уж вы страдаете слепотой, не заметили».

— Выражение «расовый козырь», «пойти с расового козыря», откуда оно взялось?

— Дело О. Дж. Симпсона.

— Нет, кажется, оно было до этого.

— «Расовый козырь» — что это вообще значит? Еще одна белая идея.

— Эй, я же сказал, у нас, белых, постоянно бывают удачные идеи.

— А чернокожие не могут обвинять белых в том, что они пользуются расовым козырем, потому что у белых вечно все козыри на руках.

— В сущности, у них вся колода состоит из козырей.

— И с раздачи им приходят одни лишь козыри.

— Ты знаешь Альту?

— Она страшно фальшивый поэт. О, какой ужас, я кощунствую!

— Мне кажется, почитав ее стихи, я уже слишком много знаю о ее теле.

— Она так фальшива, что это даже не ее тело.

— Поэт, у которого есть двойник.

— Я бы не отказалась от двойника — он мог бы вместо меня ходить за продуктами.

— А на тебя тоже так смотрят в магазине, когда ты приходишь с ребенком? Взглядами, в которых читается: «Вижу, ты путалась с цветными. Чек мы от тебя не примем, плати наличными».

— Кажется, я знаю, о чем ты.

— О подозрительности.

— И о подозрительности религии тоже. Я считаю, что это избирательный расизм, направленный против черных.

— А уж об исламе я вообще молчу! — все тот же человек, что и на прошлых встречах молчал об исламе.

— Какой смысл развозить детей автобусами в другие районы? Черных детей из бедных семей привозят в богатые белые школы, а там все равно сегрегируют, запихивают в подвал и обучают рабочим профессиям.

— Вы были тут на прошлой неделе? Или еще раньше, когда мы там это обсуждали.

— Когда я впервые привела Каза на тестирование, чтобы понять, куда ему поступать — в приготовительный класс или сразу в первый. Я сидела за дверью и слушала, как эта фифа дает ему какие-то безумные задачи. «Нога относится к ботинку, как пробел к муфте». Ему было пять лет! Откуда пятилетнему ребенку знать, что такое муфта?

— Когда-нибудь он это узнает!

— Хватит! Я что хочу сказать, это совершенно нелепая, замшелая задача! Он, кажется, ответил что-то первое попавшееся, типа «кролик». А она потом подошла ко мне с этаким встревоженным видом и сказала, что он отстает в развитии и его придется поместить в программу для детей с особыми нуждами. Ему было пять лет!

— Таких детей отслеживают рано, ради финансирования. Им нужно набрать определенное количество, чтобы оправдать ставку педагога. И страдают от этого черные дети.

— Внутренняя сегрегация даже в интегрированных школах чудовищна.

— И у них нет никакой конкретной повестки дня, кроме этого?

— Хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Я перевидала немало горшков. Некоторые плесневели в сараях. Некоторые были разбитые. Некоторые — удивительно красивые. И все пустые. Я не припомню ни одного горшка, в котором что-нибудь лежало бы.

— Это определенно позволяет прочувствовать, что такое быть афроамериканцем в нашем мире.

— Ну, и да и нет.

— Спасибо.

— Извините, я опять про волосы. Тут раньше упоминали, что кто-то есть, какая-то женщина, которая умеет работать с волосами чернокожих? Мне нужен адрес. Меня шпыняют за то, что Эмми ходит с афро.

— Да, нужно заплести косички.

— Эльва на Южной Вязовой умеет, она очень приятная и любит детей. На Рождество она ходит по ночлежкам для бездомных и стрижет бесплатно — всех подряд, белых и черных.

— Это Сара Воан поет?

— А кто ж.

— Вы только послушайте, как она скэтит.

— А ты еще утверждаешь, что никакой черной культуры не существует.

— Утверждаю.

— Ты хоть раз слышал, чтобы Джулия Эндрюс скатила?

— Я считаю, что и никакой гей-культуры, белой культуры, женской культуры и так далее не существует. Это просто…

— Мечтать не вредно, детка.

— Ты вообще хоть раз слышал Джулию Эндрюс?

— Эй, у кого голубые серьги, той не нужны голубые глаза.

Я совсем не понимала большую часть того, что они говорили. Но иногда задним числом удавалось понять что-то из контекста. Отдельные фразы, как слой песка, нарастали в глубине памяти, плавились и сливались в прозрачные стеклышки. Я знала, что такое скот. А теперь я узнала, что такое скэт[26].

— Воан берет «Осенние листья» и превращает их в «Поминки по Финнегану».

— Это твой аргумент?

— Да. В каком-то смысле ирландский — за пивом. Я пью пиво.

— Когда мы въезжали во Францию, пограничник очень растерялся. «Но послушайте, — сказал он, словно открывал нам глаза на что-то такое, чего мы сами до сих пор не замечали. — Вы белая, а ваш сын черный — разве такое может быть?» Будто это невозможно с научной точки зрения или будто мы сами понятия не имели, какого цвета у нас кожа. Мне пришлось сказать по-английски, очень сердито: «Так выглядит американская семья!»

— Остальной мир не понимает, до какой степени неуправляемо разнообразна эта страна.

— И это разнообразие еще больше обостряется из-за капитализма.

— И из-за Карла Роува[27]. Я однажды была в ресторане и увидела, что за несколько столиков от меня сидит Карл Роув. И битых пять минут думала: «Я ведь могу взять этот нож для разрезания мяса и изменить ход истории. Прямо сейчас».

— И?

— Ну вы же видите. Я предпочла сохранить свободу. Кто-нибудь хочет тимбаль?

— А они с мясом?

— Ой, ну хватит уже про мясо. Представляете, она реально пошла и вступила в общество защиты животных.

— Пока нет.

— Нет? Это хорошо. Помяните мое слово: через десять лет они получат Нобелевскую премию мира. В прошлом году я отводил на это пятнадцать лет, но, похоже, климат меняется очень быстро в их пользу. Обоснование будет такое: гуманное обращение с животными неминуемо способствует более гуманному обращению с людьми.

— Не люблю я этих защитников прав животных.

— Угу, я тоже. Они сразу же принимаются уподоблять животных чернокожим. Они говорят: «Точно так же когда-то обращались с чернокожими». Ты отвечаешь: «Но чернокожие — люди». А они тебе: «Да, теперь мы об этом знаем, но тогда считали по-другому». А ты: «Нет, уже тогда многие об этом говорили. А вот сейчас, насколько мне известно, никто не утверждает, что корова — личность».

— Да ты видист!

— Некоторые австрийцы утверждают, что шимпанзе — тоже люди.

— Я вообще молчу про исследования приматов. Столько желающих определить чернокожих в одну кучу с обезьянами. Вообще со зверьми.

— Так даже с евреями поступали.

— Ну, австрийцы…

— Что значит «даже»?

— Ничего. Я имею в виду, даже с курами. Я слышал, как защитники животных уподобляют нынешнее обращение с курами тогдашнему обращению с евреями.

— Ну а как еще их заставить спокойно сидеть по гнездам и считать деньги? Только отрезать ноги, иначе никак.

— У тебя слишком черный юмор.

— Нельзя говорить «черный юмор», это расизм.

— А вы замечали, когда человек говорит: «Я не расист», то сразу понимаешь, что он именно он и есть?

— Это есть такие совершенно незамутненные мужчины, они заявляют: «Я не сексист», и так и хочется сказать: «Милый, да кто же ты еще?»

— Хорошо бы люди разобрались с терминологией и начали говорить «родившие родители», а не «биологические». Мы все биологические.

— И это часть общей проблемы.

— Еще я не люблю, когда говорят «усыновить» в применении к животным. В приютах для животных это слово употребляют все время, но оно приводит в замешательство усыновленных детей.

— Я однажды слышал, как Исаак Башевис Зингер говорил о курином холокосте.

— А есть еще этот, Питер Сингер.

— Ты уверен, что не имеешь в виду Пита Сигера?

— Я про специалиста по этике, что призывает усыплять младенцев с врожденными уродствами, но не ест мяса.

— А, этот. Он настоящая лошадиная задница.

Я видела много лошадиных задниц. К ним привешен сноп хвоста, который, как самостоятельное живое существо, смахивает мух.

— Слишком много Зингеров.

— И таким образом мы плавно вернулись к Саре Воан. Да, я съем тимбаль.

Я видала горшки. Я видала конские задницы. А вот тимбалей не видела никогда.

— Слишком много Сар.

— Сар много не бывает!

— Слишком много тимбалей. Пожалуйста, съешь еще одну.

— Есть такое рассуждение. Якобы люди так жестоки друг к другу, что, пока мы с этим не разберемся, мы никогда не сможем прилично обращаться с животными.

— А еще, как я уже говорил, есть и такое: гуманное обращение с животными заставит нас лучше относиться к людям. Мы скажем: «Погодите-ка. Такое мы даже с животными не творим. Почему же мы так обращаемся с людьми?»

— Иногда не важно, с чего начать.

— Что, теперь специалисты по этике и такое утверждают?

— Про них ничего не скажу. Моя специальность — теория молочного животноводства.

— Они заявляют: если животное не имеет возможности реализовать в полном объеме присущую ему животную природу, это значит, что с ним обращаются хищнически и чем так жить, ему лучше не жить совсем. Казалось бы, в таком случае они должны считать смерть животного актом милосердия. Но проблема не в смерти животных. Проблема в их жизни.

— Я бы сказал, что проблема именно в смерти, то есть в ее способе. Как именно забивать животных?

И тут мне почудился голос Сары:

— Забой кур в планетарных масштабах, чтобы накормить человечество. Неужели Холокост нас ничему не научил? Почему нельзя согнать их всех в кучу и уморить газом?

Снова общий смех.

— Это покажет, что в курах есть что-то от евреев. Или в евреях что-то от кур?

— Именно поэтому теперь у нас есть Израиль, детка. Мы больше не куры.

— Это не аргумент, а фигня. Даже люди не имеют возможности реализовать свою природу в полном объеме. Ты считаешь, бездомный, который спит в машине с выбитыми стеклами, реализует свою человеческую природу? Но мы тем не менее порхаем мимо как ни в чем не бывало. Поэтому все наши благие намерения яйца выеденного не стоят.

Я видела выеденные яйца. Наши куры иногда расклевывали те, что сами только что снесли.

— Я знаю только одно: ты поливаешь цветок в горшке! Господи, на цветок тебе воды не жалко. А на ребенка-калеку — жалко?

— Кому-нибудь налить воды? Как твое вино, ничего?

— Уже совсем ничего! Мне срочно нужно еще бокал!

— Я думал, мы пришли разговаривать про семьи смешанной расы.

— Соня постоянно отклоняется от темы.

Я однажды видела комическую пьеску, в которой хозяин усыпил гостя хлороформом, чтобы не слышать от него больше ни единого слова.

— Все обусловлено генетикой! Похоже, что ни возьми, за это отвечает какой-нибудь ген. Печально, но правда. Впрочем, может быть, и не так уж печально.

— А может быть, и не такая уж правда.

— Я знаю только, что наш сын от природы спортсмен. Он приемный… естественно. Ни у кого из нашей семьи, с обеих сторон, такой наследственности нет. Когда у него соревнования, мы всегда ходим смотреть. Он выглядит как греческий бог, а мы на трибуне — как лоточники.

Я слышала голос Эдварда. От своего окружения — ученые, научные сотрудники, университетские преподаватели — он перенял манеру речи. Он часто использовал слова «если вам будет угодно». Очень часто. «Назовем это рекомбинантной регидратацией, если вам будет угодно». На него мгновенно пикировала Сара: «Эдвард, можно дружеский намек? Хватит угодливости».

Долгая пауза.

— Я лучше засыплю себе глаза песком.

Некоторое веселье собравшихся. Большую часть я так и не научилась узнавать по голосам.

— Просто шутка.

— Какой еще плавильный котел? Далеко не все, что попадает в этот котел, переплавляется. Сравним два синдрома: «ЧЗР» — «черный за рулем» и «ЕЗР» — «еврей за рулем». Как вы думаете, носителя какого из них чаще останавливают и обыскивают?

— Я мало читал по этому вопросу.

— Может быть, ты вообще мало читал.

— Тому, кто прочитал всего Пруста и «Человека без свойств», простительно незнакомство с некоторыми другими книгами.

— Не сомневаюсь.

— Знаете, есть такая тонирующая пленка на окна машины, чтобы ребенок не обжегся солнечными лучами? Как вы думаете, нам такая нужна была? Конечно! Но он утверждал, что нет! Да, Эдвард, ты со мной спорил!

— Потому что ваша девочка не белая?

— Вот какая у меня охранная система: я сам. Черный мужчина в доме. Это кого угодно отпугнет.

Мягкие шаги на покрытых ковром ступеньках лестницы. Я подняла голову — я сидела на полу с Мэри-Эммой. В дверном проеме возникла женщина: темнокожая, высокая, стройная, волосы заплетены в аккуратные дреды, и голова похожа на горшок, из которого рвутся лианы. Одета стильно, сочетание ярких и темных цветов выгодно подчеркивает фигуру. Никто из детей не воскликнул «мама!», не бросился к ней. Никто не признал ее. Всего два ребенка вообще заметили ее приход. У нее за спиной возник Эдвард, коснулся ее руки, и она обернулась. Оба отодвинулись от двери, стали удаляться, исчезли.

К концу вечера, когда родители пришли разбирать детей, некоторые спрашивали, как прошел вечер, и дети отвечали «потрясно» или «паршиво». Середины не было — либо полный восторг, либо катастрофа. Мне страшно нравилось смотреть, как чернокожие женщины хватают своих мальчиков и прижимают к себе. Мне страшно нравилось смотреть, как белые отцы высоко поднимают и сажают на плечи своих чернокожих дочерей. Только Мэри-Эмма едва заметно улыбалась и молчала, глядя, как дети по одному покидают ее комнату. Снизу слышался голос Сары — она осталась на кухне наедине с Эдвардом.

— Ты разгрузил верхнюю полку посудомоечной машины, а нижнюю бросил как есть, и чистая посуда вся перемешалась с грязной. И теперь тебе нужен секс?

Может, у меня слуховые галлюцинации? Что это — заря нового мощного социального движения, идущего от корней, или маленькое, глубоко сидящее безумие? Если в лесу упали два предмета с одинаковым звуком, который из них — дерево?

Я взяла Мэри-Эмму на руки. Чистой влажной салфеткой вытерла ей ротик от следов шоколада.

— Пойди обними маму, — сказала я, поставила девочку на пол и отправила бегом на кухню, чтобы отвлекла родителей от ссоры.

А сама крикнула «Спокойной ночи» и выскользнула в дверь. Из вежливости я ушла быстро, отправилась жить собственной жизнью. Я не на «Судзуки» приехала сегодня, но все равно замотала волосы шарфом, словно для поездки. Я была шарму та, в хиджабе, повязанном кое-как, не под подбородком, а — уступка, компромисс — сзади, на шее. Как у Грейс Келли в «Деревенской девушке». Или это в «Окне во двор»? Я шла и шла, а потом, как в навязчивом сне, где летаешь, но лишь едва-едва приподнимаясь над землей, перешла на легкий бег. По дороге я отломила в соседском саду ветку цветущей яблони-китайки и во влажной апрельской ночи полетела, бодрая, разгоряченная, по прямой к Рейнальдо. Когда окажусь у него, поставлю ветку с цветами в воду.

Но рядом с его домом я почуяла неладное. У него в окнах не было света. Я поднялась по лестнице и постучала в дверь. Беспокойство циркулировало в теле. Обнаружив, что дверь не заперта, я медленно повернула ручку и вошла. Рейнальдо сидел в опустевшей темной квартире, на полу посреди комнаты, освещенный экраном лэптопа. Это зрелище напомнило мне, как мы с братом по весне оборачивали старые обложки пластинок матери фольгой, чтобы поймать солнечные лучи и согнать с лица зимнюю бледность. Никакой обстановки в квартире не осталось. Ничего: ни кровати, ни ксилофона, ни стола. На стене висел единственный плакат с белыми буквами на черном фоне: «Глубокое безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь…»[28] Я знала, что это цитата — с первой страницы «Белого клыка», читанного мною в седьмом классе. Я прежде не видела здесь этого плаката, хотя, может быть, он просто бросился мне в глаза, потому что теперь кроме него и Рейнальдо с лэптопом в квартире ничего не было. Рейнальдо захлопнул крышку лэптопа и посмотрел на меня или, во всяком случае, в мою сторону. Он сидел на молитвенном коврике, обращенном к востоку. Когда-то давно, в самом начале, я решила, что это коврик для йоги, как у моего брата. Я скинула обувь у двери, как Рейнальдо иногда просил меня, но не расслабилась: сердце колотилось уже где-то у горла. Мне подумалось, что от такой вибрации, пожалуй, пломбы в зубах расшатаются.

— Привет, — сказал он без улыбки и будто издалека, с той стороны огромной холодной пустоты. Он взял фонарик, который висел у него на брелоке для ключей, и осветил мне путь, а потом положил фонарик на пол — другого света у нас не было. Посмотрел в лицо и отвел взгляд. На полу рядом с ним стояла чашка чаю; он взял ее и отпил, не сводя глаз со стены. Я уже видела у кого-то точно такое же выражение лица и такое же движение. У кого? (У Эдварда. В самый первый день нашего знакомства.) Мне еще предстояло узнать, что такое выражение лица у мужчины возвещает начало конца любви. Оно показывает, что мужчина больше не старается. Его старанию пришел конец, оно скончалось. Надменная Апатия. Эти слова могли бы служить сценическим псевдонимом стриптизерки. Чувство священного, погружение, вторжение, уничтожение заурядного — все это предшествует романтической любви, а потом появляется Надменная Апатия, стриптизерка, что крадет у тебя возлюбленного.

— Что происходит? — спросила я. Ветку яблони не во что было поставить и не на что положить, и я все так же держала ее в руке. Цветы слегка обвисли, и было видно, что они уже начали умирать — этот аспект цветов я досконально изучила по произведениям живописи.

— Я переезжаю в Лондон, — сказал он. — Ксилофон я отправил тебе. Его должны привезти через несколько дней. У тебя дома Мэри-Эмма сможет на нем играть. Ну и ты, конечно, тоже.

Может, цитата из Джека Лондона — подсказка для разгадки шифра? Или сам шифр? Все стало очень странным. То, что раньше было между нами, растворялось, как кубик льда в стакане: чем меньше становится, тем быстрее исчезает. Вот как кончится мир. Меня об этом предупреждали.

— Я не состою в подпольной организации, — сказал он.

— У меня и в мыслях не было. — Хотя теперь было. Он согласился на какое-то задание. Наверно, именно в этом дело. Какой-нибудь мулла-манипулятор захватил над ним власть. Ходили слухи о том, что подобная вербовка втихомолку происходит абсолютно везде, хотя передавались эти слухи шепотом, причем иногда — как анекдоты. — Но почему Лондон?

— Англичане обладают критическим мышлением, при этом держат лицо и не склонны к жалобам. Американцы пропустили эту стадию развития, перешли от туповатого стоицизма напрямую к невротическому скулежу.

— Это не ответ, а фигня.

— Я работаю в исламском благотворительном обществе, которое помогает детям Афганистана. Больше ничего. Но они думают, что я состою в подпольной организации. Я не подпольщик. Если тебя кто-нибудь спросит, если тебя будут допрашивать после моего отъезда, скажи, что я не состою ни в какой организации.

В этом разговоре не было места вопросу: «А как же наши отношения?» Пространство разговора внезапно заполнили другие люди. Возможно, мы наконец достигли той степени близости, которая уничтожает близость.

— Ты бразилец. В какой организации ты можешь состоять? В секте приверженцев полной эпиляции?

Однажды я нашла у него дома в стопке газет каталог женского белья. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что адрес на почтовой этикетке — мой собственный. Несомненно, Рейнальдо прихватил журнал без моего ведома в один из редких случаев, когда заходил ко мне. Может быть, хотел посмотреть на грудастых моделей. Теперь, когда он, нате вам, уезжает в Лондон, всевозможные моменты, о которых я так долго отказывалась думать, вернулись, налетели стаей, словно пыльный ветер, что хлещет по глазам, выжимая слезу.

— Я не бразилец.

— Не бразилец? — Ну конечно, он никакой не бразилец. Как я раньше не догадалась? Где босса-новы? Почему он не знает ни единой строчки «Девушки из Ипанемы»?

— На этот счет я сказал неправду.

— Почему? А откуда ты?

Может быть, окажется, что он знает слова «Кашмирской любовной песни», моей любимой, которую исполняет Родольфо Валентино. Мои руки и впрямь бледны! Хоть он и не любил их под сенью Шалимара. Сердце колотилось изнутри в грудь, как пальцы по крышке стола.

— Из Хобокена в штате Нью-Джерси.

— Из Хобокена? Как Фрэнк Синатра?

Он едва заметно хихикнул, но глаза продолжали смотреть жестко, педантично.

— Даже самую первую революцию в Америке совершили люди из Нью-Джерси.

— Болезни и азартные игры. С самого начала. Мы что, на курсе американской истории?

Я взглянула в его знакомое, прекрасное лицо. Он покидал меня так же загадочно, как появился в моей жизни. Агония. Уход это как приход, только наоборот. Все в рифму.

— Ты невинна. Хотя ты не сохранила чистоту. Но все же я считаю, что ты невинна. Особенно для еврейки. Это хорошо.

— Для еврейки?

— Да.

Он говорил непререкаемо, как судья, выносящий приговор. Такой тон был ему несвойствен, и он видел, что я это поняла, и вроде бы едва заметно улыбнулся мне, выходя из роли. Эта улыбка должна была проскользнуть ко мне между строк жестко предопределенного сценария прощания.

— Это значит, что ты мне больше ничего не расскажешь, так? — Я принялась теребить подол футболки, скручивая ее в петлю. В жизни, как в кино, иногда можно ошибиться и принять робота за живого человека. — Что случилось с твоей речью? Ты не проглатываешь окончания. Как это может быть, что ты из Нью-Джерси?

— Когда узнаешь, кто ты на самом деле, перестанешь быть невинной. И другим людям будет печально на это смотреть. Все, что ты узнаешь, отразится у тебя на лице и изменит его. Но это опечалит лишь других, не тебя. Ты будешь думать, что приобрела некую мудрость, весьма ошибочно, но ошибка будет иметь определенную власть над тобой, так что ты, как ни прискорбно, будешь ею дорожить и взращивать ее.

— Может, для начала я выясню, кто ты на самом деле? — Я служила мини-баром — а не минбаром — в этой комнате, временном пристанище. Здесь угощали по принципу «приноси напитки с собой», и я сама принесла то, от чего захмелела. — Ты хаджи, воин джихада, борец за веру.

— В джихаде, в борьбе за веру, нет ничего преступного. Преступное есть только в преступлении.

— Спасибо за исламофашистскую лекцию, о воин за веру.

— Как сказал Мухаммад, мы не знаем Бога так, как должны были бы.

— А кто в этом виноват? Точно не я и не ты! Может, Бог сам недостаточно старался с нами познакомиться. Может, ему следовало быть более общительным.

Мне вдруг показалось, что я старый индейский вождь, при жизни которого мир бесповоротно изменился. Молодежь никогда не узнает, как в прежнее время воины, даже самые сильные, клонились в седле от усталости под конец долгого странствия. Но если Рейнальдо способен ощутить зыбкость собственного пути, может быть, мы сможем предаваться отчаянию вместе. Несмотря ни на что, я не считала его неисправимо религиозным. Он отказывался есть сардельки, но это можно понять. Когда они горячие, то плюются кипящим жиром, а холодные похожи на саму смерть…

— Я не знал, что ты способна на такое кощунство, — сказал он. Не улыбка ли это?

— Ну что ж, иногда творение превосходит творца. Ты же знаешь. Компьютер может обыграть чемпиона по шахматам. Бывает, что сын умнее отца. — Про Франкенштейна лучше не упоминать. — Может быть, Библия с ее тщеславным, ноющим богом пытается объяснить нам, что тварный мир божественнее Творца. Гляди-ка! Меня за эти слова не поразило громом!

— Иногда приходится подождать.

— Чего, удара грома?

— Его тоже. Вообще всего.

— Замечательно. — И я добавила: — А не может ли борьба за веру быть подобрее, поделикатнее?

— Мы обязаны повиноваться Богу.

— Ну так пусть он изъясняется четче. А то ничего не разобрать.

— Он сделал вестниками нас.

— Как мило, что у него есть персонал и отделения в разных городах.

— Мы — Его овцы…

— Я не такой персонал имела в виду…

— …И вместе с тем — Его волки.

— Это как-то очень сложно.

— Человечество — источник всяческих страданий.

— И источник всяческого Бога. — Я начала зарываться. — Но как я уже сказала, создание часто превосходит величием создателя.

Что это — гордыня или теория разумного замысла?

Он молчал, улыбаясь не-улыбкой. Я начала клониться и падать в его сторону, словно бурю чувств, бушующую во мне, можно было неким волшебством претворить в полезную привязанность. Может, если я попытаюсь его поцеловать… Но он отстранился. И тогда я медленно встала, отступила — осторожно, по шажку. Он заговорил. Моя ветка яблони упала на пол рядом с ним.

— В мире миллиард мусульман, — сказал он.

— Это ты к чему? Чтобы я нашла себе другого такого же?

Он пригвоздил меня взглядом, исполненным силы. Это он умел — колоссальную сосредоточенность в лице и в глазах:

— Такая возможность не исключена.

Глаза на миг блеснули жалостью к нам обоим.

— Из камня крови не выжать, — печально сказал он, вероятно подразумевая любовь. Он облюбовал это выражение и уже не раз прибегал к нему в разговоре со мной.

— Еще как можно выжать, — я не оставляла стараний.

— Можно?

— Ну да. Можно.

— Как же это?

— Надо отправиться в карьер, где добывают камень.

— В карьер?

— Ну да, в карьер, туда вечно подбрасывают трупы.

Он засмеялся.

— А что, Коран не запрещает смеяться над черным юмором? — Поиздеваюсь над ним немножко, кто мне запретит?

— Нет, — ответил он.

— В каждой книге множество пробелов…

— Молчания…

— А значит, кто его знает, что там на самом деле написано между строк? Все эти многозначительные паузы!

Но тут он понял, что над ним смеются, лицо застыло бескровным камнем, и стало ясно, что он уже полностью и окончательно собрал вещи и ушел. Найти живого его теперь было все равно что искать живого шахтера в шахте под обвалом. Я могу бурить, копать, светить фонариком в разные коридоры, но шансы увидеть его снова, во всяком случае прежним, скажем так, не в мою пользу.

— Ты постоянно увиливаешь от сложных моментов в разговоре!

— Надеюсь, что так!

— Ты мне солгал, — сказала я наконец.

— Лгать неверным значит просто разговаривать с ними на их языке.

Это прозвучало как афоризм с бумажки, вынутой из печенья, — такими я закладывала все свои учебники.

— Я всегда была тебе верна.

— В твоей системе понятий это так.

— Теперь ты начнешь рассуждать о загнившей Америке? Ты что, не понимаешь? Я с тобой согласна!

Он промолчал.

— Надеюсь, ты не учишься пилотировать самолет!

Он помотал головой:

— Нет.

Я продолжала отступать, и с подоконника блеснули две белые таблетки и рулон туалетной бумаги.

— Что это? — я указала на таблетки. Сердце переключилось с частых щелчков (будто игральную карту сунули в спицы крутящегося велосипедного колеса) на беспорядочные громкие удары, словно кроссовка крутится в барабане сушильной машины.

— Это на случай чрезвычайной ситуации. И для поддержания гигиены, разумеется. Ты про таблетки? Они сделаны из бразильского картофеля — сразу две интересующие тебя темы.

— Неужели.

— Картофель и Бразилия.

— Я поняла. — Страх и скорбь вспыхнули одновременно, как две полосы огня, гасящие друг друга. У меня не осталось решительно никаких конструктивных чувств. — Как бы тебе ни хотелось устроить конец света, не выйдет. Прямо сейчас семена всего на свете хранятся в контейнерах в вечной мерзлоте Норвегии.

— Кто их найдет?

— Люди найдут.

— Я не сомневаюсь, что ты права.

— Правда? — на другом подоконнике я заметила небольшую упаковку тампонов. — А это у тебя зачем?

— На случай чрезвычайной ситуации. Если события будут развиваться по наименее благоприятному варианту. Ими останавливают кровь в ранах.

— Неужели.

— Когда тебе велят назвать моих друзей, ты должна будешь сказать, что никого из них не знаешь. Потому что ты никого из них не знаешь.

— Я никого из них не знаю.

Почему он не знакомил меня со своими друзьями?

— Подобное политическое и духовное уныние… — я лихорадочно припоминала услышанное в очередную среду. — Оно проистекает от того, что малый мирок принимают за большой мир, а большой — за малый.

Он улыбнулся, но из сострадания не стал смеяться:

— Ты сама не знаешь, что говоришь.

— Может быть. А может быть, и нет. — Эти слова прозвучали по-детски. Из чего не следует, что они были ошибочными. — Может быть, тебя вербует подсадная утка, провокатор. Что, если ты — жертва заговора?

— А что, если я сам — подсадная утка? Что, если я сам организатор заговора?

— Послушай! Вожди джихада презирают чужаков. Они считают сумасшедшими всех, кто сотрудничает с ними по идейным соображениям, кто приезжает для этого из других стран. Используют их и смеются над ними.

— Кто сказал?

— Уроженец Донегала. Тебя в тот день не было на лекции.

— Что?

— Он знает арабский и собирает инфу, подслушивая чужую болтовню. Не помню, кто мне об этом сказал.

— «Собирает инфу»! Что ты несешь!

Я молча смотрела на него, ощущая, что все кончено: что я больше никогда его не увижу.

— В джихаде нет ничего преступного, — повторил он. — В войне нет ничего преступного. Только в преступлениях есть преступное.

Казалось, со мной говорит Гертруда Стайн, укрытая паранджой. Я продолжала пятиться и пальцем босой ноги наткнулась на что-то острое — может быть, строитель когда-то оставил в половице крохотный гвоздик. Я подняла ногу, балансируя на другой, словно на занятиях йогой. Палец кровоточил. Я сжала его, и на пол закапала темная кровь, хотя в ране вроде бы ничего не застряло. Однако оттого, что я задрала ногу, кровь, кажется, пошла сильнее. Я вспомнила про рулон туалетной бумаги на подоконнике, дохромала туда, оторвала кусок и обмотала палец.

— Сильно поранилась? — спросил он, почти как прежний милый ласковый мальчик. Я знала, что глубоко внутри он до сих пор такой, но эта его часть уже не играет роли.

— Нет. Все в порядке. Не больно.

— Они думают, что я состою в организации, но я не состою, клянусь. Надеюсь, что ты всегда будешь этому верить.

— Клянешься Аллахом… О да, я верю.

Я обулась.

Это напоминало классическую сцену в фильме, когда один из влюбленных — в поезде, другой — на перроне, поезд трогается, и оставшийся на перроне идет за ним, ускоряет шаг, переходит на трусцу, потом отчаянно бежит следом, потом сдается, и поезд бесповоротно улетает вдаль. Только в этом случае всеми сразу была я: и тем, кто на перроне, и тем, кто в поезде. И поездом тоже.

— Во имя Аллаха.

Во имя ла ла ла ла ла ла ла. Я выбежала на улицу, плача. Я бежала, бежала, не оборачиваясь, и никто не побежал за мной. Я миновала бирюзово-белый домик, в котором размещался союз студентов-мусульман, недалеко от дома Рейнальдо. Я знала, что там на заднем дворе соорудили импровизированную мечеть. Рейнальдо сам участвовал в малярных работах. Сейчас, ночью, ни в мечети, ни рядом с ней никого не было, а вот днем там иногда бывало пугающе людно. Нигде не должно быть людно, подумала я. Не должно быть толпы и суеты. Все должно происходить медленно, при минимальном стечении народа. Я бежала тем же путем, каким ходила всегда, но улицу разрыли — ремонтировали канализацию, и по центру проезжей части высилась муниципальная баррикада с крупной надписью на щите: «Путь закрыт». Ниже на том же щите неизвестный автор граффити вывел черной краской из баллончика: «Я тебя люблю». В небе висели лучистые капли яда, как те сто пауков, которые, как говорят, успевают нападать человеку в рот за всю жизнь, в те моменты, когда он спит, отвесив челюсть. Я бежала на север, на север, на север — пожалуй, так можно добежать до самой Канады. И там я окоченею от усталости и горя, поднятые руки и пальцы одеревенеют, и я, волшебно превращенная скорбью, стану кленовым деревом. И мои слезы кто-то уварит, добывая сироп для блинчиков.

С раной на ноге вышло интересно: оказалось, что, если на ней твердо стоять, а не нянчить ее, от давления кровь унимается и рана заживает. Сойдет за мораль для эпохи нью-эйджа. Попав домой, я разделась догола, пустила воду в ванну и залезла туда. Сидя по пояс в поднимающейся воде, я дала полную волю рыданиям, рвущимся изнутри. Туалетная бумага, намотанная на палец, размокла и расплылась по всей ванне млечными волокнами и струйками. Когда я погрузилась в воду с головой — чтобы больше не быть, чтобы очиститься, чтобы изменить состояние сознания, в котором находилась, как его ни называй, — обрывки бумаги подплыли и прилипли к волосам. Больше не в силах удерживать дыхание, я высунулась из воды и обнаружила, что от тепла и влажности палец на ноге снова начал кровить. Ярко-алые завитки вызывающе закручивались в воде, будто сама жизнь с усилием вырвалась на волю. Хотя на самом деле это был привет от смерти. Я вылезла из ванны, завернулась в полотенце и продолжала крутиться, крутилась и крутилась, полотенце упало, капли с мокрых волос орошали комнату, а я все кружилась, впадая в состояние не жизни, не смерти, а какого-то головокружительного вознесения, которое, я была уверена, не имело ничего общего с суфизмом и не знаменовало взлета моей души из блистательных глубин в поднебесье дивной бури; скорее всего, просто комбинация физической усталости с низким кровяным давлением. Ребенком я часто это испытывала — ощущение легкой отстраненности от собственного тела, полезное напоминание о том, что ты такое на самом деле.

V

Часы скакнули вперед, и свет теперь слетал с неба рано и доживал до вечера. Я спала некрепко, и ночи были длинны и полны речей с упреками от людей, как будто находящихся в комнате. Но когда я просыпалась, рядом никого не было. Воздух в квартире был туманный и влажный. Я все чаще замечала, что прерия не умеет удержать весну. Ей словно не хватает веток, за которые можно держаться, холмов, в которые можно упереться, — не за что зацепиться, по сути, и на вакантное место тут же пролезает влажная летняя жара. Выговоры от невидимых соседей сменились ощущением, что меня кусают невидимые насекомые. Все, что я ела, слипалось в животе в тяжелый шар наподобие глины. Во сне у меня останавливался пульс и снова начинался — торопливый, растерянный, и я пробуждалась от снов, в которых бежала проулками, голая, от чужого гнева и упиралась в тупик. Я вставала с постели, и одна нога оказывалось пугающе бесчувственной, как кусок мяса — затекла во сне, и ногти на ней будто расшатались, готовясь расстаться с пальцами. И все это от несчастной любви.

Я уже много месяцев не подметала и не мыла полы. Если случалось что-то пролить, я вытирала лужу бумажным полотенцем и надеялась, что в результате постепенно пол во всей квартире станет чистым. Мне казалось, что так убирать квартиру — по кускам — все равно что писать каждый день по стихотворению, пока наконец не выскажешь все, что стоит высказать о человечестве. Но так на самом деле не работает даже в поэзии: углы заросли грязью, а отдельные половицы приобрели скользкий адский лоск. Иногда, если кончались бумажные полотенца, я брала влажную салфетку из упаковки, которую всегда носила в рюкзаке для Мэри-Эммы. Я начинала с рабочего стола на кухне и двигалась сверху вниз в бредовой уверенности, что одной салфетки хватит на всю комнату. Такое обсессивно-компульсивное хозяйствование стало моим уделом.

Ни одна душа не спросила меня о Рейнальдо, и лишь тогда я поняла, какой скрытой, тайной была наша связь. Мимолетная, исчезнувшая. Как «Бригадун», только в хиджабах. Мои собственные чувства казались мне позором. Похоже, я не оставила следа в доме Рейнальдо, если не считать крови на полу, и за мной не пришли. Я ощущала себя унылой, как рыба, — на самом деле всего лишь строчка из песни, которая крутилась у меня в голове. «Траве все равно, ветру плевать, прерия, когда-то морское дно, начинает меня забывать». Глагольные рифмы в унылых песнях для бас-гитары — это святое.

На самом деле я ощущала вот что: меня срубили, как дерево. Это чувство было мне внове, и я начала понимать, что отныне все новые для меня чувства, видимо, не сулят ничего хорошего. В моей жизни останутся только неприятные сюрпризы. А чувства, может быть, примут ощутимую физическую форму, как унылые рыбьи губы — рот, распяленный в удушливой немоте, или еще чего похуже. Я встряхивала волосами и колотила по струнам, как Джейко Пасториус, щурясь, чтобы порожки на грифе расплывались. Может быть, однажды я тоже выковыряю порожки пилочкой для ногтей и залью бороздки эпоксидкой.

Иногда я слишком рано просыпалась, чувствовала, как дергается под одеялом нога, и спросонья не понимала, что это моя. Я ощущала только движение прохладной простыни, и казалось, что со мной в постели кто-то еще, но я быстро поворачивалась на бок и видела, что здесь никого нет, только я. По ночам, прежде чем заснуть, я опускалась до того, что сверлила взглядом телефон. «Это ты?» — «Да». — «Ты засыпаешь?» — «Не то чтобы». — «Сколько пальцев я показываю?»

На самом деле никто не задал мне ни единого вопроса. Никто не сказал ни единого слова. Кроме Сары.

— Ты читала в газетах про этого студента, который исчез? В его квартире нашли кровь, но никто не знает, чья она.

— Неужели.

— Это случайно не он фотографировал Эмми? Или, может, какой-нибудь его друг?

— Насколько мне известно, нет.

— Ты понимаешь, в этом-то и проблема: «Насколько мне известно». Эти слова оставляют простор для сомнений.

Она бросила на меня быстрый косой взгляд. Я только смотрела на нее, ничего особо не видя. Наверно, я заметно свихнулась от горя, потому что Сара подошла, поправила рукав моего свитера и погладила меня по руке.

— Прости. Я сама не знаю, чего к тебе прицепилась.

— Ничего, — ответила я. На самом деле это было квазиничего.

Сара продолжала составлять тематические меню. Вечер инвазивных видов: клецки из чесночницы, речные дрейссены на пару, суп из дикой моркови и дикого пастернака, салат из цикория, чесночницы, чистяка, водяного кресса и лопуха. Салфетки из человеческих волос! Впрочем, это я выдумала и подсказала Саре, чтобы ее развеселить, но она сказала: «Хм. Объедение». И еще был вечер вымирающих видов: дикий рис с мясом дикого бизона; американский угорь на гриле и цыпленок породы шантеклер с короткими и толстыми корнеплодами пастернака. Сара утверждала, что поедание вымирающих видов оправдано с точки зрения экологии: если животное окажется вкусным и блюдо из него станет популярным, люди постараются сохранить этот вид. Но я не очень внимательно слушала. Общая идея заключалась в том, что пища всегда выживает. Уж не знаю.

— Я ушла на завод! — кричала обычно Сара наверх, стоя у подножия лестницы. Я видела краешек ее белого пиджака.

— Чао, мама! — кричала Мэри-Эмма вниз. Она освоила огромное количество новых слов.

— Я пать, — сказала она, когда захотела в постель. Она обожала старые фильмы с Эстер Уильямс, которые я приносила из университетской библиотеки, но от них либо перевозбуждалась, либо уставала.

— Хорошо, пойдем.

— Я умлеть!

— Ну, когда-нибудь. Но это будет еще не скоро.

— Я умлеть плыгать! — Она с разбега прыгнула на новый футон, купленный Сарой в качестве переходной ступени от детской кроватки ко взрослой.

Два раза кто-то звонил мне домой, я подходила и слышала лишь какофонию: обрывки речи, электронный визг, шум воды. «Алло!» — кричала я в трубку. Но ответом были только пугающие подводные стенания. Опознаватель звонков на нашем аппарате из «Радио-хаты» сообщал лишь, что звонят с мобильного телефона. Я набирала *69, но и это ничего не дало. Позже я представляла себе (ужасно нелепо, но вполне возможно), что это мобильник Рейнальдо. Мой номер у него по-прежнему в списке быстрого дозвона, он случайно нажал кнопку, и я оказалась вместе с ним в ванной комнате. Неизвестной ванной комнате в неизвестном городе. А вода шумит, потому что он спустил за собой в унитазе. А может, он где-нибудь на другом краю света в горячей точке, пытается взорвать что-нибудь с помощью телефона, но секретный код вместо взрыва набрал номер и вызвал романтическую интерференцию: меня.

Я начала скучать по Мерф. Мне ее не хватало. Просто хотелось, чтобы она была рядом каждый день. Я думала, что, если она каким-то образом снова появится в моей жизни, все станет лучше.

И, как ни удивительно, это произошло. Словно у меня был волшебный грошик и я загадала на нем желание: она вернулась — именно тогда, когда я нуждалась в ней больше всего. Явись она чуть раньше, я бы скорее расстроилась, так как до недавнего времени пользовалась ее вещами — всякими шарлатанскими штучками типа ионизатора волос, которым я надеялась снять с шевелюры статическое электричество и придать ей блеск, и туманообразователя — мастера напустить туману, как я его называла, — который распылял на лицо минеральную воду в виде очень тонкой пыли. Но сейчас я так пала духом, что забросила всяческие приспособления — пускай волосы так наэлектризованы, что липнут к зубам, плевать. Пускай мое лицо хоть выкрошится и рассыплется песком.

А потом я однажды пришла домой — а там Мерф, сидит на диване. Она явилась в тот же день, что и ксилофон; сама и вкатила его с крыльца.

— Крутая штука, — она указала на него.

— Здорово! — воскликнула я, уронила учебники и бросилась ей на шею, до того обрадовалась.

— Да, — она улыбнулась.

— Что да? Ты здорова?

— Угу.

— Как корова?

— Как целое стадо. — Вид у нее был усталый. — Я чувствую себя так, как будто с фронта пришла.

— С переднего края?

— Нет.

— А что, ты больше любишь, когда сзади? — Если я правильно помнила, ритуальное похабство было обязательным для суфистов-мувалла, то есть юродивых.

— Я ветеран гендерных войн.

— Угу, я тоже. Только, я боюсь, эта война так и осталась необъявленной.

— Чертов конгресс, опять мышей не ловит. У нас даже парада не будет.

— У нас есть марширующие оркестры, — я махнула рукой в сторону стадиона.

— Это не парад.

— Ну, квазипарад.

Она тоже рассталась со своим бойфрендом.

— Он ко мне совершенно охладел, — плакала она. — Как будто в холодильник меня засунул, а перед тем даже поленился разделать на отбивные!

И мы сидели в квартире вдвоем, курили и сочиняли песни, изливая в них свое горе.

— Он разыграл меня, как гитару с помойки! Если будет звонить, брось трубку.

Но он так и не позвонил.

— А ты знаешь, что компьютерная томография показала: когда у женщины оргазм, большие куски ее мозга на снимке становятся вообще не видны? — сказала я.

— Ну что ж, это соответствует моим наблюдениям по данной теме.

— И моим.

Я доставала бас-гитару, но ремешок вечно соскальзывал с плеча.

— Погоди, дай застегнусь как следует, — каждый раз говорила я, и Мерф начинала похабно ржать. Она была чемпионом мира по выявлению двусмысленностей и подчеркиванию их громким гоготом.

Мы исполнили по очереди все мои свежие композиции. В жизни любовь парня оказалась не бог весть чем, но нам нравилось приписывать парням магические свойства в словах песен.

«Большой дурак был Лео, едрить его налево, Пит из прерий едва пролазил в двери, Джейк из Броквилла не смыслил ни уха ни рыла…»

Эти скорбные песни были нашим ответом на загадочные личины любви. У нас даже и песня была такая: «Загадочные личины любви». И другая, медленная и печальная, под названием «Отчего кондуктор не жмет на тормоза», но Мерф сочла ее слишком похожей на кантри; даже когда я переименовала ее в «Кондуктор не хочет жать на тормоза», Мерф по-прежнему утверждала, что песня съезжает с темы, особенно куплет про церковь, которую перестроили в многоквартирный дом. Хотя мне он как раз нравился больше всего.

— Понимаешь, это как заасфальтировать рай и сделать там стоянку для машин, — протестовала я.

— Не похоже, поверь мне. Совсем не похоже.

Мерф умела говорить без жалости и без злобы. Она предпочитала песню «Каждый встречный — это ты у тебя во сне». Эта песня была навеяна тем, что кто-то когда-то рассказал мне про сны, но одновременно была воодушевляющим гимном, поднимающим на борьбу против неверного возлюбленного-нарцисса. О да, детка, бессильная месть, пой, птичка, пой! Нет ничего лучше слов, которые можно толковать двояко. Кого волнует, нажал ли кондуктор на тормоза и остановился ли поезд? Я на бас-гитаре задавала ритм, и Мерф самозабвенно, с болью и наслаждением, бросалась на ксилофон. Сигарета, брошенная рядом на блюдце, курилась дымком, словно крошечный костер двух крошечных пленниц-скво. Кто же знал, что Мерф умеет играть?

— Это просто игрушка, — сказала она. — Любой сыграет.

— Неправда, — я не поверила и впечатлилась. Руки Мерф летали по клавиатуре волновыми движениями белки, переплетая синус и косинус. Вдруг она останавливалась и тыкала в мою сторону правым молоточком, указывая, что настало время для моего соло. И я выдавала соло на полную катушку. Во всяком случае, старалась. Мерф любила наши совместные композиции больше, чем творения, созданные мною в одиночку, такие как «Собачьи какашки для брата под видом конфет». Лучше всего нам удавались забойные композиции, например «Летний вечер, колбасный фарш», — эту песню мы написали вместе, соединив самые прекрасные слова в человеческом языке с самыми отвратительными и таким образом подытожив свое мнение о любви. «Летний вечер» — творение Божье. «Колбасный фарш» — само омерзительное человеческое тело. Когда я задавала ритм на бас-гитаре и у меня получалось, Мерф могла перехватить соло на ксилофоне, и оно звучало потрясающе. Ну, может, не так уж потрясающе. Глуповато, но мило. «Рожа как гроб с музыкой!» — кричала она. Видимо, я так тонко чувствовала музыку, что это отражалось на лице. В перерывах между веселыми напевами, охваченные благотворной усталостью, мы ловили себя на исполнении даже баллад в ритме вальса:

Ты отправился ввысь и оставил меня,

Я бы следом помчалась, но, знать, не судьба.

Вверх по лестнице, вверх мимо тигров и львов,

Но мешают ворота, мешает засов.

По ступеням крутым я взбегу поскорей,

Но тяжелый замок на воротах.

Ах, любовью одной не осилить цепей,

Мои крылья слабы для полета.

Как же ты там один? Скинь ключи мне, молю!

Я жду, я дождусь, потому что люблю\

Лишь открой мне ворота, молю!

Ах, откройте ворота, молю!

— Я тоже хочу кое-что сочинить, — сказала Мерф как-то вечером. Потому, что уже стемнело, и потому, что мы выпили по два пива на брата, она схватила мою гитару и начала неловко перебирать струны, напевая только что родившийся мотив, голый, как стриптизерка. Мы сочиняли строчки по очереди — одну она, одну я и так далее.

Что ты наделал в моей душе?

Иногда я притворяюсь, что сдох ты уже,

Но твой взгляд…

Манит меня, гад…

Я никогда не сходила с ума,

По тому, кто был бы безумней, чем я сама.

Безумие приносит боль —

А я почти что была тобой.

Теперь все кончилось, кончилось,

Мое будущее скукожилось,

Почему, блин, так листва зелена.

Почему у небес эта синева,

Им не понять, никогда не понять,

Я схожу с ума по тому,

Кто безумней, чем я сама.

Мерф хотела срифмовать «разделись… оделись… прелесть… не целясь…».

— Как это произносится? — уточнила она. — обели́́ск или обéлиск?

Я не знала. Почему я этого не знала?

— Наверно, смотря какой.

Можно сказать, что мы валились под стол от хохота, но эти слова не передают и малой доли колоссального утешения, которое приносила нам музыка. Вскоре я доставала электрическую бас-гитару уже каждый вечер, и мы исполняли все песни, какие знали, в простом ключе — соль-минор или ми-минор, с риффами, которые были все равно что карабкаться раз за разом на одни и те же три ступеньки. Мы стали сочинять песни без припевов — одна сплошная, проклятая, безжалостная жалоба, куплет за куплетом, словно перекидной нож, который ходит по кругу в ссоре и не находит приюта, где бы остановиться, не находит отдыха.

Строка за строкой мы пытались складывать осмысленные слова в точные рифмы. Мы рифмовали «эволюция — поллюция», «кубический — неебический», «урагана — кургана». Получалось очень сердито, но без особого смысла. Мы сочиняли по очереди, и стихи звучали как рифмы сталкеров, мрачно опьяненных любовью, крохи надежды как пыль у нас под ногтями, и ночи сменяются днями, и все тщетно, потому что моя страсть безответна, у меня есть только ты, детка, и я цепляюсь за надежду, как за ветку, а на небе звезда, но нам с тобой не туда, вот я стою в плаще и жду тебя, а ты вообще, неужели тебе плевать, что такой любви, как моя, вовек не сыскать, и я буду вечно ждать, пока меня полюбишь ты опять. Мы дошли до стадии, когда оставалось только радоваться, что у песни нет припева.

Как-то ночью мы оделись бомжихами, раздобыли магазинную тележку, наполнили ее пивом и отправились к железной дороге, в полосу отчуждения, только для того, чтобы повыть там по-волчьи. Суфизм на поздней стадии развития, ближе к концу.

— Когда мы выпустим свой диск, знаешь что? — сказала Мерф, когда мы плелись домой. — Мы вложим по бритвенному лезвию в каждую упаковку.

— И по маленькой бутылочке джина, знаешь, такой, — добавила я. — И по пистолету.

— Ты замечательная, — Мерф обняла меня.

— Ну не знаю, у меня такое ощущение, что мне суждено быть исключительно сестрой любому парню на свете, — промямлила я. — Думаю, то, что я читала «Правила. Как выйти замуж за мужчину своей мечты» в китайском переводе, тоже не помогло.

Мерф улыбнулась, но ее следующие слова меня напугали. Она нежно взяла мое лицо в ладони и сказала: — Да ты посмотри на себя! Ты вообще ничья не сестра.

Снаружи на клумбах желтые ирисы разворачивались под солнцем, вывесив языки, рифленые, как косточки нектарина. Воздух полнился тиканьем, гулом, словно все живое собиралось вот-вот взорваться.

— Не могу понять, где Эмми подцепила эту песню, — многозначительно сказала Сара. Мы сидели на кухне. У Сары на голове была поварская шапочка, не обычная с плоским верхом, а что-то вроде полотняного чепца без полей.

— Песню?

— Про Лео, едрить его налево.

— А, да. Это я сочинила.

— Ну ничего, — сказала Сара, словно я нуждалась в прощении. Я допускала, что так оно и есть.

— Я с ней разучиваю и народные песни, — робко добавила я.

— Да, «Мы с тобою ложим шпалы». Это она тоже поет. Но тут меня беспокоят два момента: во-первых, просторечная грамматика, а во-вторых, воспевание рабского труда.

Я гадала, не ослышалась ли. Шутки Сары иногда плохо поддавались опознанию, они не были явными и обладали не слишком четким ритмом, и порой казалось, что я не сижу в одной комнате с ней, а стою на улице и заглядываю издали в окно. Я непроизвольно выпалила:

— Вы серьезно?

— В каком-то смысле, — она посмотрела прямо сквозь меня. — Сама не знаю.

И ушла наверх, словно желая это обдумать. А вернувшись, добавила:

— Дети только осваивают язык, и лучше в общении с ними употреблять правильные формы глаголов. Поэтому внимательней относись к выбору песен. Это серьезная проблема, когда растишь цветного ребенка. Такая мелочь, как неправильная грамматика, может помешать ему в жизни. Потом, в будущем.

— Да, — механически откликнулась я.

— Мы — первопроходцы. Мы делаем нечто важное, нечто беспрецедентное и невыносимо трудное.

И она опять ушла, а я отвернулась, пряча собственные слезы за дверью, потому что устала и не могла в точности понять, к чему клонит Сара.

— Тесса? — послышался обеспокоенный голосок Мэри-Эммы.

Я откопала все шотландские напевы и мрачные ирландские застольные песни, какие знала. Если кто-то звал кого-то и все такое прочее. Гулял я молоденький, украл для милки пряничка. В этих песнях было много непонятных старинных слов, но еще в них то и дело попадалось «Бонни». Когда я до него доходила, боюсь, у меня делалось заметно испуганное лицо — Мэри-Эмма только молча смотрела, чуя неладное. Я не могла понять, напоминает ли это слово ей о чем-нибудь. Впрочем, она, как обычно, хотела сама выучить все песни. «Бонни о, о Бонни-ой, Нонни-Бонни удалой». Звонил телефон, и я застывала как вкопанная. Если Сара была дома, она брала трубку, и я быстро успокаивалась, слушая разговор. «Суп из кесадильи? Нет, мы такое не подаем, это только наши конкуренты… Ну конечно, это их секретный рецепт. Они вынуждены держать его в секрете. Стоит посетителям узнать, что туда кладут, и они в жизни больше его не закажут». Но иногда она спрашивала: «Кто это?», а потом бросала трубку.

Мэри-Эмма не только перебралась из высокого детского стульчика на обычный стул с подложенной подушкой, но и спала вот уже месяц «как большая» — на футоне. Поэтому, укладывая ее днем, я часто ложилась рядом — читала ей, пела и порой сама задремывала. Иногда нас будил Ной, пробираясь с жужжащим пылесосом по дому. В кармане фартука у него светился iPod, а наушники блокировали все шумы. Я впервые в жизни увидела iPod. Когда пылесос не гудел, можно было расслышать тоненький комариный звук из наушников и голос Ноя — он сбивчиво, самозабвенно подпевал, не слыша из-за наушников самого себя, а потому казалось, что он глухой. Но все-таки я научилась узнавать одну песню, которую он слушал снова и снова. Бонни Рейтт, «Не могу тебя заставить полюбить меня опять». Вот была бы на свете песня под названием «Я могу тебя заставить полюбить меня опять», я бы ее давно уже наизусть выучила.

Ной увидел меня, заулыбался, выключил пылесос и выдернул наушники из ушей. Я заметила, что на глазах у него слезы.

— Тяжело слушать эту песню, — сказал он.

— Да, она очень грустная, — согласилась я.

— Мой бывший бойфренд под нее продал себя на аукционе «Раб любви» на благотворительном вечере в пользу борьбы со СПИДом.

— Вот моему бы так! И вы больше не встречались? — Я уже вообще ничего не понимала в этой жизни и только притворялась, что стараюсь понять.

— В каком-то смысле да.

— Вы расстались?

— Ну, он как раз в ту ночь заразился СПИДом. И умер — всего лишь прошлым летом.

— Господи, какой ужас. Сочувствую.

— Спасибо.

— Мне кажется, Бонни Рейтт задолжала вам новую песню.

— Кто-то мне точно задолжал.

Пасхальный понедельник. В университете нет занятий — можно подумать, что мы в Канаде. Я разъезжала, жужжа, на своем скутере. Газоны ярко зеленели, но небо оставалось пушисто-жемчужным. У соседей лаяли собаки. Я привезла Мэри-Эмме в качестве запоздалого пасхального подарка двух рыбок в контейнерах от ресторанной доставки. Я собиралась переселить их в глубокую прозрачную стеклянную миску — у Сары, кажется, миллион таких.

В резиденции Торнвуд-Бринк осел слой обычного пасхального мусора: трехфутовый шоколадный заяц, игрушечная деревянная железная дорога. Настоящие яйца, которые Сара сварила в разноцветных чаях, придав им затейливый пестрый узор, лежали вместе в одной веревочной корзине.

— Вижу, вы кладете все яйца в одну корзину, — заметила я. Остроумно, как мне казалось, но Сара не услышала.

— Эмми спит, — сказала она. — Ее даже этот твой «Судзуки» не разбудил.

— Ой, простите, пожалуйста.

Кажется, я начала привыкать к Сариной манере делать выговоры обиняком. Я поставила рыбок на стол.

— Они миленькие, — сказала Сара. — Обещаю не обдумывать, чем бы их получше приправить.

Она стояла у рабочего стола на кухне и толкла в ступке луковицы зимних белых нарциссов.

— Я решила, что должна тебе кое о чем рассказать, — Сара на миг оторвалась от работы. — О том, что происходит.

Даже замерев неподвижно, она казалась замотанной и напряженной.

— Знаешь что, лучше поговорим за бокалом СБ.

Я уже знала, что СБ расшифровывается как «совиньон блан». Месяц назад я бы подумала, что Сара имеет в виду Совет безопасности ООН. Или винтажную гибсоновскую гитару СБ. Или свои собственные инициалы.

— У меня стоит бутылка в холодильнике. Уже давно. Надеюсь, она промерзла до мозга своих маленьких косточек. Ням.

Сара оставила в покое луковицы нарциссов.

— Пойдем в гостиную.

Она взяла вино, штопор и два бокала, и мы уселись на диванчиках с подушками, обтянутыми тиком, — тех самых, где мы сидели, когда я пришла сюда впервые, наниматься на работу.

— Не говори Эдварду, что мы пили белое, а не красное. Ты несовершеннолетняя?

— Я совершенно зимняя, — я улыбнулась и пригубила вино, и Сара только махнула рукой:

— Ну, если выпьешь больше одного бокала, не садись потом за руль.

— Одного за глаза хватит. Мне и с одним хорошо. Она отхлебнула вино и покатала во рту, у передних зубов:

— Люблю вино с нотками дуба.

— Дубовое и немножко… хреновое. — Я так и не научилась ничему серьезному применительно к винам, но, похоже, хватало глотка, чтобы развязать мне язык. Сара была слишком озабочена и не улыбнулась.

Казалось, она стоит на грани чего-то, на самом краю. Все же имена даются людям не просто так[29].

— Сейчас кое-что происходит, и я решила, что тебе следует об этом знать.

Я уже видела у людей такое выражение лица: бравада, пронизанная обреченностью, как мраморная говядина пронизана ручейками жира.

Меня охватило нехорошее предчувствие. Я отхлебнула СБ.

— Но сначала нужно узнать печальную предысторию. Которую я тебе сейчас расскажу. Но ты должна понять: это произошло много лет назад, в другой жизни, мы тогда были другими людьми.

Она как-то осела назад, на подушки, а я, наоборот, подалась вперед со своих.

— Вы с Эдвардом? — уточнила я и отпила еще вина. Оно было прохладное и травяное на вкус. Я уже не понимала, кто имеется в виду, когда говорят «мы». Это началось в университете. В Деллакроссе я всегда знала, кого подразумевают собеседники. Еще я совсем не понимала, что имеют в виду люди, говоря о событиях, произошедших «в другой жизни». Это выражение казалось мне научной фантастикой из области эмоций, какую в маленьком городке терпеть не стали бы. «Что значит в другой жизни? Не пудри мне мозги! Какая у тебя может быть другая жизнь, я тебя знаю с тех пор, когда ты еще пешком под стол ходил!»

— Эдвард и я, — ответила она. — Мы тогда жили на Востоке, в Массачусетсе. Нас звали Сьюзан и Джон, и у нас был сын.

Была ли я потрясена? Я даже этого уже понять не могла. Похоже, кого ни возьми — он окажется совершенно другим человеком.

— Неожиданно? — она подняла брови, ожидая от меня какой-нибудь реакции.

— Вы серьезно? — выбрала я. Похоже, этими словами можно ограничиться до конца жизни, и они каждый раз будут осмысленной реакцией на происходящее, требуя полноценного ответа и таким образом поддерживая разговор.

— Сьюзан и Джон, — она потрясла головой.

— Это ваши вторые имена?

Она помолчала:

— В каком-то смысле да.

Она уже собиралась продолжать, когда у двери заднего хода завозился Ноэль. Только он так всаживал ключ в замок и потом елозил им в скважине, побрякивая ведрами и швабрами.

— Возможно, придется перенести этот разговор, — Сара наклонилась и поставила бокал.

— Хорошо, — я продолжала отпивать вино. В гостиную вошел Ноэль, обутый в расписные кроссовки. Он нес букет желтых нарциссов для Сары. Я знала, что он нарвал их в саду у предыдущего клиента.

— О, спасибо! — воскликнула Сара. — Хочешь вина?

— Да! — улыбнулся он. — Оно хорошо пойдет с диетической колой.

И нервно засмеялся.

Он редко срывал цветы в саду у Сары для клиента, к которому шел после нее. Впрочем, однажды он срезал несколько веток гортензии, оставив большую дыру-пролысину, и Сара велела в следующий раз резать с самого низа куста. По мнению Сары, беднякам было позволено многое такое, что не дозволялось богачам. Это вместо революции. На круг выходит гораздо меньше крови. Она так и заявила на сборище в одну из сред.

— Потом поговорим, — сказала она мне. Я отнесла свой бокал на кухню, оставила в раковине и пошла наверх посмотреть, как там Мэри-Эмма.

Я заглянула к ней, и оказалось, что сна у нее ни в одном глазу.

— Как поживаешь?

— У тебя коичневые глазки, — сказала она. — У меня коичневые глазки.

— Верно.

— Я хосю голубые, как у папы.

— Нет, не хочешь. У тебя замечательные глаза. Они и должны быть карие. Как у меня.

— Ладно, — ответила Мэри-Эмма. Она вошла в возраст, когда каждый день приносил новое: она просыпалась, и обнаруживалось, что она стала на дюйм выше, или начала говорить полными фразами, или оказалась в плену странных и мрачных идей.

— Хочешь пойти в парк? — спросила я.

— ДА!!! — радостно закричала она.

— Но сперва я тебе кое-что покажу. Я принесла тебе рыбок, подарок на Пасху.

Мы спустились вниз и посмотрели на рыбок. Они все еще томились в контейнерах из ресторана, и я нашла в кухонном шкафу прозрачную стеклянную миску для теста и перелила их туда. Рыбки плавали по кругу, развевая хвостиками и тычась губами в стекло.

— Как мы их назовем?

— Джуси! — воскликнула Мэри-Эмма.

— Джуси?

— Да, вот эта рыбка — Джуси. А вот эта, вот эта… Стив!

— Стив?

— Да. Они братья.

Она пялилась на рыбок, пока глазки не начали косить от усталости.

В парке Мэри-Эмма забралась на качели, и я подталкивала ее, чтобы она взлетала все выше и выше. Потом она слезла с качелей и побежала на горку. Небезопасное развлечение. Я слегка запнулась, но не стала ничего запрещать. Горка была крутая. По предыдущим визитам я знала, что дети на ней сильно разгоняются, обжигая попу о скользкий, раскаленный солнцем металл, а потом вылетают с нижней пологой части лицом вперед. Так и случилось с Мэри-Эммой, но это ее ничуть не обескуражило. Они с другой девочкой затеяли игру: по очереди лихо скатывались с горки и внизу принимали нелепые позы, стараясь друг друга рассмешить. Время от времени одна из них притворялась, что потеряла сознание или убилась совсем, а другая старалась воскресить ее. Возвращение к жизни знаменовалось хихиканьем, а достигалось щекоткой или насыпанием песка на голый живот или в волосы. Иногда мне казалось, что дети, в отличие от взрослых, считают: смерть бывает разной по степени окончательности и пересекается с жизнью множеством неофициальных способов. Это только взрослые думают, что смерть загоняет всех в свинцовое однообразие. Отчего ей не быть такой же пестрой, как жизнь? Или хотя бы не приукрашать и не маскировать это самое однообразие?

Под конец прогулки ко мне подошла мать второй девочки.

— Моя Мэдди просто влюбилась в вашу дочку, — она вскинула сумку на плечо, собираясь уходить.

— Да, они явно понравились друг другу. — Пусть думает, что я — слишком молодая мать.

— Как ее зовут?

— Мэри-Эмма.

Женщина заметно стеснялась, но не сбавляла напор (я уже знала, что это опасное сочетание).

— Может быть, как-нибудь устроим, чтобы они встретились и поиграли вместе? У Мэдди нет ни одной чернокожей подружки. Мне кажется, ей было бы полезно. — Женщина улыбнулась.

Я была так поражена, что потеряла дар речи. Но лишь на миг. Внезапно все подслушанные среды сгустились и провещали моими устами:

— Мне очень жаль, но у Мэри-Эммы уже более чем достаточно белых друзей.

Я не задержалась посмотреть, какое лицо станет у женщины, или смягчить его мысленными добрыми пожеланиями. Я встала, подхватила Мэри-Эмму и поустойчивей усадила себе на бедро. И двинулась домой, толкая перед собой пустую коляску. Мэри-Эмма не брыкалась, требуя, чтобы ее отпустили на свободу и позволили бежать вперед. Она устала.

Меня взбесила сама мысль о том, что Мэри-Эмму можно использовать вот так, в качестве наемного клоуна, забавы для белых детей, источника новых ощущений. Но я дала выход ярости, широко шагая и с силой толкая коляску через трещины тротуара. Дома, на кухне, мы покормили рыбок крошками хлеба. Рыбки отщипывали от них, но, возможно, это была не самая полезная еда, особенно для Джуси — он умер через несколько дней. А вот Стив оказался живучим.

Как обычно, вскоре после полудня я покормила Мэри-Эмму обедом, надела ей чистый подгузник и уложила на тихий час. Я запела «Спустись, колесница», хотя эта песня про смерть и про то, что за гробом нас ждет радостная встреча с друзьями и любимыми. Что, если всё это породит у ребенка навязчивые мысли? А вдруг там с грамматикой что-нибудь не то? Мэри-Эмма слушала широко распахнув глаза.

— Спой еще, — потребовала она, когда я исполнила все куплеты, которые знала.

— Нет, теперь ты будешь спать, и тебе приснится что-нибудь очень-очень хорошее. — Я подумала, что нужно прихватить ее грязные одежки и отнести в стиральную комнату в подвале. Обычно я кидала их в шахту для белья, но сейчас мне было совершенно нечем заняться, и я решила быть полезной — может быть, забросить грязные вещи Мэри-Эммы в стиральную машину и запустить цикл. Сары не было дома, она куда-то ушла.

Но, спустившись в подвал (отделанный, с ковролином на полу, иногда в дождь мы с Мэри-Эммой там играли), я заметила, что в стиральной комнате горит свет. Я все равно пошла туда и увидела совершенно незнакомую молодую женщину. Она была красива типичной для рыжих красотой — бледная, крапчатая, как поганка, и такая же манящая, возможно — ядовитая, одновременно прозаичная и экзотичная. Она возилась с утюгом: послюнив палец, касалась горячей поверхности, но та пока не шипела в ответ.

— Ой, здравствуйте! Я не хотела вас напугать. Меня зовут Тесси.

— Да. Я Лиза.

Теперь я разглядела, чем именно она занимается. Она гладила новые пакетики, свежезаполненные чаем — купажом, составленным лично Сарой.

— Я приглядываю за Мэри-Эммой.

— А я помогаю со стиркой и всяким таким. — Она увидела одежду у меня в руках. — Давайте сюда. Я стираю вещички Мэри-Эммы отдельно с «Дрефтом».

— А, ну хорошо. Вы увидите, там следы наших…

И тут я заметила прямо за спиной у Лизы, в тени под укороченной дверью, ведущей в какой-нибудь винный погреб или кладовую, дорогие мужские коричневые туфли и отвороты брюк. Новаторский подход к исследованию вин. Мне казалось, я вижу туфли ведьмы, раздавленной домиком Дороти в стране Оз. Дверь коротка, и ведьмины ноги торчат из-под нее. Впрочем, эти башмачки принесут тебя куда угодно, только не домой.

— …Следы наших походов в парк. Травы и грязи.

— Ничего страшного, — ответила она.

— Отлично, идет. — Я повернулась и ушла.

— Я познакомилась с Лизой, — сказала я, когда Сара ближе к вечеру вернулась через черный ход. — Которая занимается стиркой.

— А, отлично, — радостно сказала Сара и поставила сумку продуктов на кухонный рабочий стол. — Значит, теперь ты уже со всеми знакома. Кроме того типа, который приходит стричь траву и сгребать снег.

— А разве этим не Ноэль занимается?

— Ной? Нет.

— И не Эдвард.

— Ага, не-а, не Эдвард. — Сара, не поднимая глаз, вытаскивала из сумки продукты. Брокколини и свежие яйца.

— Мэри-Эмма спит наверху, так что я, наверно, поеду.

— А, да, хорошо. Ты случайно не сможешь прийти в пятницу?

Я помчалась домой на «Судзуки». Мне предстоял заключительный экзамен по саундтрекам к военным фильмам. Я день и ночь крутила адажио для струнных из фильма «Взвод», но до сих пор не видела «Лучшие годы нашей жизни», обязательный материал курса. Теперь я наконец его посмотрела, лежа на диване и укрывшись одеялом. Я влюбилась в героя, у которого вместо рук крюки. Теперь такие уже не используются. Все пластмассовое, цифровое, замаскированное. Времена пиратов прошли. С протезами-крюками было бы удобно играть на бас-гитаре, или дома доставать вещи с верхних полок, или чистить ногти на ногах. А если он, твой мужчина, твой муж, потерявший руки на фронте, при размышлениях почесывает голову крюком, любая его мысль обязана быть умной и заслуживать внимания. Любовь должна быть полезной. Любовь должна что-то давать человеку.

В пятницу Сара снова попыталась открыть мне свою тайну. Тайну Сьюзан. Сусаннин секрет. Она снова усадила меня с бокалом совиньон блан, когда Мэри-Эмма легла спать.

Начала Сара с волос, чем слегка усыпила мою бдительность.

— Меня по-прежнему критикуют за волосы Эмми.

— Не одобряют ее афро, — со знанием дела сказала я.

— Ага, тебе уже доложили. Да. Люди считают, что волосы, даже маленькому ребенку, следует отращивать и заплетать в косички. Похоже, они видят в ней Рапунцель и думают, что волосы понадобятся ей для побега. От меня, ведьмы, которая завладела ею и хочет остричь.

— Да ну, такое никому в голову не придет.

— Мы попали в яму, вырытую собственными руками, — она подлила еще вина. — Это вино очень колючее.

— Колючее. Да. — Надо будет запомнить это слово. Для экзамена.

И Сара начала… или возобновила… свой рассказ.

Они ехали в машине по скоростному шоссе. Джон, Сьюзан и новый загадочный персонаж — их сын Гэбриел, четырехлетка, названный в честь ангела Гавриила, но упрямый, на заднем сиденье. Он хотел мороженого, причем немедленно, и, добиваясь цели, выл.

— Тихо, малыш, — сказал с водительского места Джон, слегка повышая голос. Но Гэбриел подался вперед из креслица, стукнул Джона кулачком, забрал в горсть волнистую прядь волос и дернул. Джон вскрикнул от боли.

— Гэбриел, прекрати, — сказала Сьюзан (кто бы она ни была). — Аварию устроишь.

Она попала в ловушку между двумя мужскими энергиями — одной взрослой, одной растущей, неоформленной, как пламя. Впрочем, и взрослая, похоже, пылала — бегучим искристым огнем короткого замыкания. Самцам в пределах вида нужно позволить выяснить отношения, сказал кто-то однажды. Кто? Кто это был?

— Нет! — завопил Гэбриел, и Джон повернулся с водительского места и хлопнул мальчика по ноге.

— Джон, — тихо, грозно сказала Сьюзан. Сам Гэбриел не отреагировал. Не заплакал. Он только снял ботинок, потянулся вперед и стукнул Джона по голове.

— Эй, а ну прекрати! Я за рулем! Сьюзан, останови его!

Почему она не могла его остановить? Мимо них в снежной каше грохотали грузовики.

— Перестань, Гэбриел. — Сьюзан извернулась назад, пытаясь успокоить мальчика и забрать ботинок, но мальчик нацелился на папу. Он снова потянулся вперед и треснул отца по голове. Он был трудный ребенок. Он бывал милым. Но в нем было и дикое начало. Оторвавшийся электропровод, еще более опасный вблизи.

— Ай, черт! Все, с меня хватит! — Джон крутанул руль, и машина вылетела на обочину шоссе. Джон включил аварийный сигнал и с хрустом проехал по гравию обочины, направляясь к площадке для отдыха, она же площадка обозрения, чуть впереди. За спиной гневно гудели машины. Он переключил передачу на стоянку, развернулся и отстегнул привязные ремни детского креслица. — Не умеешь вести себя в машине — значит, не будешь в ней ездить. Вылезай сейчас же!

— Джон, мы на шоссе!

— Вон там стол для пикников. Он может там подождать. Хватит с нас! Наши родители не стали бы такого терпеть!

Гимн, исполняемый дружным хором растерянных представителей старшего поколения.

— Наши родители много чего не стали бы терпеть.

— И, возможно, были правы. Вылезай! — заорал он на Гэбриела, который, кажется, лишь немножко удивился. И вдруг послушался. Повернул ручку двери, быстро вылез, захлопнул дверь, сколько хватило силенок. И зашагал туда, где стояли столы для пикников, — как есть, в одном ботинке. На площадке никого не было, столы покрывал тот же грязный весенний снег, что превращался в кашу на дороге.

— Господи, смотри, что случилось. Я выйду вместе с ним. — Сьюзан потянулась назад, забрать сумку с заднего сиденья. Машина едва заметно покатилась вперед.

— Он в кои-то веки послушался! Просто не верится!

— Джон, он в одном ботинке. Немедленно сверни на площадку. — Она шарила позади в поисках сумки и, наверно, второго ботинка. Куда он делся?

— Совершенно очевидно, что я не могу здесь остановиться. Мне надо либо полностью съехать с обочины, либо…

За спиной, как гневные слоны, трубили грузовики.

— Остановись. Здесь. Немедленно.

— Я пы-та-юсь! — Однако, тронув машину вперед, он проскочил мимо поворота на площадку, и оставалось либо съехать в глубокий кювет, либо влиться в поток на шоссе. Позади загудели, и из-за стресса, из-за гудящих машин Джон почувствовал, что должен встроиться в поток. Он рванулся вперед, избегая кювета, взглянул в зеркало заднего вида и выскочил на шоссе.

— Что ты делаешь? — хрипло взвизгнула Сьюзан.

— Я должен был либо встроиться, либо повернуть там.

— Притормози и остановись! Я выйду!

— Совершенно очевидно, что здесь этого нельзя делать. Это приведет к аварии. Подожди. Потерпи немного, — он прибавил газу. Видимо, ему казалось, что скорость поможет: чем быстрей они поедут, тем быстрей исправят положение. — Нам придется проявить изобретательность! Впрочем, мне рассказывали про человека, который проделал нечто в этом роде.

— В каком роде?! Выпусти меня! — она отстегнула собственный ремень безопасности и развернулась назад всем телом. В горле зарождался скулящий звук.

— Не дергайся. Устроим нашему Гэбриелу тайм-аут. Пусть посидит на скамейке запасных. — Похоже, Джон тоже начал нервничать. Он опять поглядел в зеркало заднего вида. Что значит «на скамейке запасных»? Там выдают запасных детей? — Ему нужно усвоить урок, и, может быть, именно это пойдет на пользу. Мы съедем с шоссе на следующем выходе, вернемся назад и заберем его.

Путешествие героя. Сделаем из него мужчину. Лицо Джона уже каменело от горя, стиснутое сожалением.

— Доверься мне. Мы немножко сымпровизируем. Гэбриел в зеркале заднего вида уменьшался и уменьшался, потом шоссе свернуло и Сьюзан больше его не видела.

Тут на кухне что-то грохнуло, подобно выстрелу, — Ной опять забыл кока-колу в морозилке, — и мы обе подскочили. Из подвала пришла Лиза с корзиной стираного белья. Я встречала ее только единожды, но теперь казалось — она повсюду.

— Спорим, это опять чертова кока-кола Ноя, — Сара открыла морозилку, заляпанную ледяными коричневыми пятнами.

Она вздохнула.

— Лиза, выпьешь с нами капельку?

— О да, — ответила та и принялась перечислять вслух, что из белья еще осталось в стиральной машине и что в сушильной, что развешено и что сложено, что все еще мятое и что отглажено. Меня томили дурные предчувствия.

— Тесси, мы с тобой позже поговорим, — Сара принялась выписывать Лизе чек.

— Ладно, идет, — и я быстро сбежала. На крыльце я разминулась с курьером из «Федекса». Экстренная доставка — может быть, ризотто!

Я поехала домой на «Судзуки», залезла в кровать и попыталась взяться за обязательное чтение по курсу литературы: «Собака на сене! — воскликнула я, поскольку знала, что она втайне желает его… Я глубоко проникла в тайну мадам — сама не знаю как: путем интуиции или неизвестно откуда явившегося прозрения…»[30]

Я натянула простыню на голову.

— Ты в порядке? — крикнула Мерф из-за компьютера.

— Нет, — ответила я, но в нашей квартире такие заявления никого не впечатляли.

Вообще-то после этого была еще одна среда. Обычная искрометная беседа разгоралась как-то вяло. Собравшиеся походили на оркестр перед концертом, который настраивал инструменты и вдруг, передумав играть, начал понемногу расходиться. Солировал новый женский голос, отрывисто, словно аукционер на торгах:

— Все чернокожие, которых ты знаешь, учились в Йеле.

— Угу, все белые, которых она знает, тоже учились в Йеле.

— А вы заметили, что самый белый человек на свете — Дик Гефардт? У него даже бровей нет! Он совершенно прозрачный!

— Недостаточно контрастен для президента!

— Президента должно быть видно, но не слышно?

— Слышим звон, да не знаем, где он?

— Мы что, перешли на глухоту?

— Что-что?

— Анекдоты про глухих. Я их просто обожаю.

— А уж об исламе я вообще молчу!

Опять этот тип со своим исламом. Он что, нарочно провоцирует? А может, он шпион? Очень трудно прислушиваться к разговору двумя этажами ниже, когда твои подопечные дети пристают к тебе с просьбой спеть. Они требовали, чтобы я исполнила переделку песни о любви из сериала про динозавра Барни, которая казалась им диковинной и ужасно смешила.

— Нам всем следует пойти работать в суповые кухни. — Я и так уже работаю в суповой кухне. Я воспитываю афроамериканского ребенка в двадцать первом веке.

— Вот что еще мы все должны сделать: поставить ветрогенераторы во дворах, солнечные панели на крыше…

— И носить деревянные башмаки!

— Я верю в новое поколение.

— А я нет! Они вообще не соображают, что кругом творится.

— А вы заметили, как двурасовые дети тяготеют друг к другу? Они начинают образовывать свою собственную группу.

— Они говорят про себя «смешанной расы», а не «двурасовые».

— У этих детей считается престижнее иметь черную мать. У многих из них матери белые, и теперь эти дети начали сбиваться в свою собственную группу. Мне сказала Джясмын.

— Мы все время читаем молодежи лекции о том, как устроен мир. Мы забываем: в некоторых смыслах они знают больше нас.

— Да, нет, верно. Эти студенты сочетают в себе лучшие качества обоих миров. Они серьезные, взрослые, принципиальные, умудренные жизнью и добрые — совсем не такие, какими были мы. И умилительны — через десять лет они уже не будут такими умилительными.

— Я знаю, о чем ты! Они такие аппетитные. Так бы и съела. Так и хочется впиться губами. Впрочем, вил кой и ножом тоже можно.

— Опасно, оказывается, жить в университетском городе.

— Кто-нибудь хочет пива или все пьют вино?

— Меня беспокоит новое направление «принцесс на горошине», невесть откуда взявшееся. Точнее, его породили обеспеченные детские писатели, живущие на родительское наследство. «Приключения в Спаржевом переулке» и тому подобное. Взрослые все чаще уподобляются детям: живут исключительно в своем воображении. Они читают «Гарри Поттера», пока по всей стране разоряются газеты. Они практически ничего не знают о реальности.

— Да, ты об этом уже упоминал.

— Прошу прощения. Возможно, мне следует расширить круг собеседников.

— Если в лесу упало дерево, но его никто не слышал, взаправду ли оно упало? Я знаю, что на самом деле это говорится не так, но…

— Если в лесу упало дерево и под ним никого не оказалось, считай — повезло. Так должна звучать эта пословица.

— Что-что?

— Что, опять анекдоты про глухих?

— А?

Конечно, именно по причине глухоты (уж не знаю чьей) я и слышала эти разговоры. Сидя двумя этажами выше, я часто не разбирала слов, но звуки все равно доходили — меняя тональность, меняя ритм. Акустика в доме была причудлива. Иногда реплики слышались очень громко, врываясь через продухи вентиляции, лестничные пролеты, шахту для белья, а иногда затухали по дороге. В чем тут дело — только ли в устройстве человеческого рта, или в устройстве человеческого мозга тоже? Двинемся дальше в лес: если там два предмета упали с одинаковым звуком, который из них — дерево?

— Самое отвратительное — то, как интеграция школ направлена на образование белых, а не черных: ее используют, чтобы дать белым детям представление о межрасовых отношениях, а не черным об алгебре.

— Единственный чернокожий директор школы в нашем городе запретил ношение головных уборов.

— Скоро запретит и оголяющие задницу штаны. Скроенные будто на паховую грыжу. Правильно ли это? Надеюсь, что так.

— Когда белые усыновляют черного ребенка, их социальное положение чуточку страдает, не правда ли?

— В смысле отношения окружающих и в смысле новых проблем, с которыми сталкиваешься?

— В смысле всего, о чем мы говорили с самого начала. У каждого из нас найдется что порассказать.

В восемь часов родители потянулись наверх за детьми. Зубы шершавые от Зинфанделя, губы в цыпках от него же. Дети в основном сразу мчались к родителям, но некоторые, сидя с пазлом в углу, даже головы не поднимали. Я снова с удовольствием смотрела, как чернокожие матери, приходя, хватают в охапку сыновей и прижимают к груди со словами: «Привет, малыш». Черных отцов по средам было немного, но и они проявляли любовь физически, притягивая сыновей к себе и обнимая. Кое-кто из родителей пытался дать мне на чай. Было неудобно, но язык не поворачивался выговорить слова отказа. Выходя, одна девочка, Адиля, сказала своей сестре: «Чтобы чувствовать, что ты живешь, тебе нужно мучить других, верно ведь?» Ее отец обратился ко мне со словами: «Эти существа, которых мы считаем детьми, на самом деле иногда взрослые карлики».

Я махала вслед, словно вдовая тетушка, провожающая родню на вокзале. Я наклонилась к Мэри-Эмме и прижала ее голову к своей груди. Я пожелала ей спокойной ночи.

Я поехала домой и вбила в «Гугл» слово на букву «н». Открылась бездонная яма с нечистотами.

Для следующего раздела своей чудовищной повести Саре следовало бы переключиться на красное вино. Не только из-за цвета, но и ради его теплоты, придающей сил. Но она разлила по бокалам зеленоватый СБ — по ее словам, не просто колючий, но еще и суглинистый.

— Мне очень неприятно, скажу прямо — чудовищно больно рассказывать тебе все это, но на то есть причина. Вот увидишь. Дело не в том, что мы выдаем себя за других. Впрочем, то, что мы сменили имена, может навести на эту мысль.

— Да. — Ну еще бы. — Но, как говорится, что значит имя?

У Шекспира всегда найдется что-нибудь применительно к любой ситуации.

Она поставила бокал, обхватила руками лоб и растопырила пальцы, проделывая борозды в волосах:

— Я не помню, на чем остановилась.

В каком месте она нырнет? Бывает, плавая в озере, устремляешься к пятну света, но оно оказывается сгустком ядовито-яркой ряски.

— Вы были в машине, — напомнила я. А потом мне захотелось зажать уши руками, но я этого не сделала.

— Да. Конечно, это был кошмар, — Сара слегка встряхнула левым запястьем и взглянула на часы, словно читала журнал. — Я так торопилась, вынимая их из шкатулки, что зацепила серьгу.

И она показала мне металлический узелок на браслете часов. Сюрреализм, обитающий в этом доме, приближался к полтергейсту.

— Мы были в машине, — согласилась она со мной, вдруг встала и забегала по комнате, продолжая рассказ.

Сьюзан схватила мужа за руку.

— Джон! Ему всего четыре года! Что ты делаешь? Джон набирал скорость, а время начало замедляться. Он выдернул руку:

— Не мешай мне вести машину! Аварию устроишь! — Он уже съехал с шоссе и двигался по сложной петлистой траектории, которая должна была вернуть его на шоссе, только в противоположном направлении. — Смотри, он все еще там, я его вижу.

Сьюзан выросла в семье, где одни мужчины всегда были жестоки к другим, и казалось, что так устроен мир. Она никогда не понимала, какова роль женщины в этих мужских обрядах инициации, которые были, по сути, изощренной пыткой. Дрессировка посредством боли. «Самцам в пределах вида нужно позволить выяснить отношения». А вот девочек сразу начинали воспитывать. Дрессировка посредством дрессировки — в этом случае глубинная перестройка личности не требовалась.

И все равно. Зачем она полезла назад за сумкой? Она потеряла целую минуту. Кого волнует сумка или даже ботинок?

— Он уже не у стола для пикников. Он стоит на обочине, стоит и плачет! Машины такие страшные, так шумят!

— Я помашу ему, чтобы он знал, что мы едем.

Джон искал решение в скорости. Он нажал на газ. Пролетая мимо площадки в противоположную сторону, он дал гудок. Гэбриел, видя, как родители проносятся мимо, неуверенно шагнул на проезжую часть, но тут же отступил. Может, он хотел добраться до разделительной полосы и подать им сигнал? Вероятно, да, хотя события происходили так медленно, время разматывалось так неохотно, что все было как в тумане.

Мгновения замедлились, каждое разворачивалось осторожно, отдельно, и это был дар, который можно использовать, если поймешь как. Этот дар времени, эта возможность открывала путь к спасению. Если бы только удалось двинуться к нему. Но умение двинуться в нужную сторону — механизм естественного отбора. Те, кто выживет, передадут умение замедлять время своим потомкам. Но Сьюзан была за стеклом и не могла замедлить время, не могла выбрать нужный путь даже к своему ребенку. Может, ей следует выброситься из машины? И потому она тратила каждый из моментов не на действия, а на интерпретации.

Пытается ли Гэбриел просто помахать родителям? Или хочет до них добраться? Неужели он хочет снова оказаться с ними после всего, что было? Дети умеют прощать — это один из щедрых, как солнце, Божьих даров.

Сьюзан снова полностью развернулась на переднем сиденье — на месте смертника, как его называют, хотя смерть грозила не ей, — и заорала:

— Поворачивай! Поворачивай! Поворачивай!

Всему свое время на земле.

— Не могу!

— Через разделительную полосу! Вернись к нему! Скорее туда! Джон, нам надо успеть до того, как он выбежит на дорогу!

— Мы сейчас туда приедем! — Наверно, такое повиновение правилам и покорность дорожному потоку свойственны научным работникам. И уж точно им свойственна страсть к экспериментам.

— Развернись немедленно! — она перехватила руль. Машина, подскакивая, вильнула через разделительную полосу. Вдалеке завыла полицейская сирена. Словно дуэтом с ней, у Сьюзан в ухе начался тонкий писк, слышный только ей одной, — задыхающийся визг, бестелесный, беззвучный, словно ветер выл в пустотах головы. И когда время замедлилось — достаточно, чтобы успеть подумать, чтобы начать действовать, — она стала вглядываться вперед, ища глазами, и увидела, что водитель одной машины притормозил, пропуская бегущего мальчика, но другой, не видя его, жадно бросился влево, на обгон, и на глазах у всех Гэбриел обернулся летящим золотым ангелом, своим тезкой.

— Я не очень поняла, что случилось, — беспрестанно повторяя эти слова, Сьюзан открыла дверь все еще движущейся машины. Они снова подъехали к площадке, расположенной справа от дороги, пустой и не сулящей ни отдыха, ни обозрения. Гэбриел в это время лежал намного левее, по ту сторону потока движения, на грязной разделительной полосе. Несколько машин притормозили, и Сьюзан выбралась из своей, не дожидаясь остановки. Упала, снова поднялась на ноги. Поток начал замедляться — водители глазели на происходящее. Сьюзан побежала через проезжую часть, виляя меж машин, и наконец добралась до сына. Он лежал открыв глаза, скривив рот. Она укрыла его своим пальто и подоткнула снизу, со всех сторон, будто пеленая. Время все еще тянулось медленно, но извлечь пользу из этого не представлялось возможным даже в теории.

Назначили дату суда. Состоялось слушание. Им светил тюремный срок — несоразмерно мизерный, как казалось обоим. Они признавали себя виновными, соглашаясь с каждым обвинением, все более тяжким. Судья клонил голову набок и растирал лицо руками: он видал и хуже. Его работа была проклятием, и он привык к гораздо худшему. И потому вынес совершенно поразивший их приговор — условный. Суд счел, что они уже достаточно наказаны понесенной потерей.

Они сменили имена и переехали на тысячу миль западнее.

— У нас был слишком хороший защитник, — сказала Сьюзан.

Слава богу, пока она все это рассказывала, Мэри-Эмма спала наверху, смотрела сны. Из людей, желающих быть другими, желающих быть лучше всех, полных решимости стать лучше многих, ее родители и впрямь стали другими — много хуже.

— Та женщина, которая сидела и ничего не делала, позволяя мужчине совершить такую ошибку, той женщины уже нет, — сказала Сара.

— Она умерла, — согласилась я.

— Это Гэбриел умер.

Мне казалось, что уши у меня опалены огнем. В мозгу нелепо билась басовая партия композиции Питера Гэбриела.

— Но и Сьюзан тоже, — сказала я.

— Сьюзан, — повторила Сара словно во сне. — Для этой Сьюзан какую смерть ни придумай, все будет мало.

Из-за тучи на миг вырвалось солнце, омыло ее очистительным светом, но тут же спряталось, словно передумав, и Сьюзан снова осталась во мраке.

Мне хотелось убежать домой и до конца жизни смотреть кино. Фильм ужасов про чудовищ — крупней, голодней этих, и не таких жалких, как эти.

— Осужденные, но не наказанные, мы не могли смотреть людям в глаза. Окружающим, соседям, знакомым. Мы даже приличную поминальную службу не устроили. Я до сих пор не понимаю, как нам удалось остаться вместе. — Она снова забегала по комнате. — С другой стороны, как мы могли развестись? Мы были единственной опорой друг для друга. Только мы понимали, что именно должны сделать во искупление.

— Конечно, — пробормотала я. Хотя это еще вопрос, насколько вместе они остались.

— Как ни странно, в отсутствие наказания легче продолжать жить, легче забыть свои потери и преступления. Считается, что дело обстоит наоборот, но это неверно. Если бы нас покарали официально, мы были бы наказаны вдвойне, и это придало бы завершенность, постоянство тому, что иначе выцветает со временем, утрачивает четкость, забывается.

Выцветает. Могут ли события пойти вспять, направить тяжеловесную поступь в другую сторону, туда, откуда случайно пришли? Может ли вообще ребенок утратить четкость, забыться?

— Все вечно говорят о забвении как о проклятии. Но у памяти есть свои пределы. Поверь мне, забыть — это благо.

— Да. — Впрочем, все забытое мною позже снова вспоминалось, так что, наверно, это не считается.

— Иногда, мысленно переигрывая все, что произошло, в поисках пути к прощению, я распределяю роли по-другому и сажаю за руль Сьюзан. Однако итог выходит тот же самый. Иногда.

Я не знала, имеет ли это какое-то значение. Я не знала, что сказать. Мне казалось, что у меня на глазах лев пожирает дрессировщицу.

— Это был несчастный случай, — сказала я.

— Юридический термин — преступная халатность. Один из возможных терминов.

Я быстро провела в голове инвентаризацию: гордыня, слабость, неохотное подчинение сильному. Парализующая удавка бессознательного, амнезия для удобства, темные изгибы характера, тайны в прошлом? Неконтролируемое словоизвержение в горе? Шутки на смертном одре? Кажется, все это у нас было на экзамене в прошлом семестре?

Мой бокал показывал дно. Ни колючего, ни глинистого — утешиться больше нечем.

Сара продолжала говорить:

— Я всегда была против того, чтобы женщины в замужестве меняли имя, но когда поменяла свое, вдруг поняла, какое это облегчение. Я представила себе, как легко становилось женщинам испокон веку, когда они выходили замуж и погружались в новую жизнь, становились на новый путь, обретали новую личность, вместо того чтобы цепляться за старую, словно это что-то материальное, целостное, а не сырое, недоделанное, открытое любому насилию, как на самом деле бывает всегда.

Я бы ни за что не стала брать фамилию мужа. Я чувствовала это в самой глубине души, хотя подозревала, что женщины, меняющие фамилию после брака, понимают что-то недоступное мне. А я? Я бы мужчину даже за руль не пустила.

— И конечно, после этого мы не смогли снова зачать ребенка. Я была слишком стара.

— В самом деле? — откликнулась я. Ничто из этого меня не касалось. Какое мне дело до волокон и семян чужой плодовитости, вычерпанной утробы арбуза на пикнике, куда меня не звали? Что мне до этого? Я вернулась в прошлое и лежала завернутая в пальто вместе с Гэбриелом, Питером Гэбриелом, ангелом Гавриилом, святым Петром и его вратами.

Сара подлила еще СБ — себе, а потом мне, и я жадно глотнула.

— Я должна была тебе все это рассказать, потому что агентство по усыновлению выяснило все. И теперь наше удочерение Мэри-Эммы — под вопросом. Наверно, так и должно быть. Это моя вина. Мы скрыли информацию.

Что?! Кто эти люди — Сьюзан и Джон, Сара и Эдвард? Они не способны ничего удержать.

От вина у меня вспотела шея.

— Вы хотите отдать Мэри-Эмму? — Это прозвучало слишком эмоционально.

— Таково наше долгожданное официальное наказание. Когда говорят, что расплатиться — жизни не хватит, имеется в виду, что будешь платить всю жизнь или что расплачиваешься собственной жизнью?

— Не знаю, — я с силой сцепила руки.

— Ну что ж, я скоро узнаю и тогда расскажу.

Потрясенная, разгневанная, я больше не верила своим ушам. С губ полетели брызги колючего, глинистого вина:

— Вы откопали ее и привезли сюда. Она вас любит! Вы меня извините, но на вас теперь лежит еще большая ответственность, чем…

Чем что? Чем раньше? Чем на других? Чем на мне? Может быть, таким образом я пыталась сказать: «Алё, а мне что делать? Понятия не имею, но я выбираю это действие, эти слова».

— Вы должны бороться! Ради нее!

— Эдвард, похоже, не хочет. — У Сары был очень усталый вид — такой усталой я не видела ее даже в самые тяжелые месяцы. — Понимаешь, это зависит не только от нас. Даже если мы проиграем или решим вообще не бороться, возможно, это к лучшему. Люди всё узнают. Ее будущие одноклассники. Может быть, нам следует ее отпустить. Даже если бы у нас в прошлом не было именно этого эпизода, может быть, ей лучше не быть с нами. Ты понимаешь, такое усыновление — сложная вещь. Если меня хоть чему-нибудь научили наши среды, то вот чему: одной любви недостаточно.

Весь этот средовый трындёж научил ее, что одной любви недостаточно?! Вот откуда она черпает информацию?! И вот что из нее усвоила?! Куда делась та женщина, которая хотела убить Карла Роува? Ведь это была она! Мне хотелось схватить ее и трясти.

— Меня недостаточно, — добавила она. Этой окаменелой неподвижностью она боролась с отчаянием. Где я видела такое раньше? Бонни.

Я молчала. Ведь у нее есть я, я могу помочь. Разве не для этого меня сюда позвали? Неужели я тоже не справилась? «У вас есть я», — хотела пискнуть я, но промолчала.

— Эдвард полностью устранился. Уж не знаю, какими словами это подчеркнуть. Эмми заслуживает лучших родителей. В идеале она должна расти в черной семье. Хотя бы с одним чернокожим родителем.

В идеале.

— Но она смешанной расы! Кроме того, черных усыновителей для нее не нашлось.

Мои слова, похоже, встряхнули Сару:

— Ну да, я знаю, но какое-то время с тех пор прошло. Может быть, обнаружились новые усыновители. Надо смотреть на положительную сторону. У нее должны быть родители лучше нас — люди, способные показать ей путь. Мы с Эдвардом так себе канарейки, плохо пригодные именно для этой шахты. Мы — канарейки, которые спрашивают друг друга: «Уж не несут ли нас туда, куда я думаю?» Об этом можно написать целую печальную детскую книгу. Двух беспокойно чирикающих канареек несут в шахту!

— А переживания двухлетней девочки вас не волнуют?

Сара заговорила со все нарастающей силой:

— Ты знаешь, может быть, я не гожусь в матери. На прошлой неделе я страшно зашивалась и сказала ей: «Если ты не пойдешь смотреть телевизор немедленно, то не будет тебе никакого телевизора до конца недели».

Я попыталась улыбнуться, может быть — горестно:

— Неужели это такое преступление?

Сара застыла:

— Может быть, женщины бьются в заколдованном круге: мы работаем больше, чтобы платить нянькам, чтобы иметь возможность работать еще больше, чтобы заработать на оплату дополнительных нянек.

Я изо всех сил старалась не обидеться.

— Я была на волосок от того, чтобы взять все ее эскимо из замороженного йогурта и вскипятить в микроволновке. В наказание. Мне кажется, если мать хочет уничтожить лакомство ребенка, это признак, что дела плохи.

— Но вы же не стали этого делать. — Я бросилась в омут с головой.

— Не стала? — испытующе спросила она.

Одно дело — броситься в омут с головой, совсем другое — когда тебя затягивает на глубину. Сердце колотилось изнутри о ребра, как заключенный о прутья камеры. Я точно где-то вычитала это сравнение, а теперь на деле узнала, что оно значит. Когда человек тонет на большой глубине, отдельные части его тела взрываются.

— Нет, — ответила я.

— Нет, — согласилась она. — Не стала. Она просто потрясающая малышка. Правда. Я люблю ее до смерти.

Я промолчала. Сара побледнела, услышав собственные слова.

— Я тоже. — Я была полна решимости ее спасти.

— Я знаю. О, что я тебе расскажу. Когда она только появилась у нас, соседи приходили с маленькими подарочками, и каждый раз смотрели на нее, улыбались и говорили: «Этой девочке очень повезло». Они считали — ей повезло оказаться у нас. Но однажды я пошла с ней гулять, и самая злобная расистка в нашем районе подошла к нам, улыбнулась Эмми и сказала мне: «Вам очень повезло». Права была она.

— Может быть, повезло всем, — неловко сказала я и добавила: — То есть тем, кому в самом деле повезло.

— А может быть, в конечном итоге не повезло никому. Она не заслуживает ненадежного отца, карающего с наслаждением. Отца, который воспринимает идею равенства рас как разрешение трахать женщин всех цветов радуги. — Разговор опять начал принимать пугающий для меня оборот. — Нет! Забудь, что я сказала! Это вино во мне говорит! Но… ты же знаешь, что Эдвард любит флиртовать.

Я промолчала. Ей бы стоило быть поосторожнее, а то все люди в ее жизни сбегут, как из горящего дома.

— Он не умеет верить в отношения. Он даже поддерживать светское знакомство не умеет. Вообще не умеет с людьми. По совести, ему даже в общественном транспорте не стоит ездить. Ни на каких видах транспорта! — она глотнула еще вина.

— Он часто пользуется велосипедом, — глупо сказала я.

Она улыбнулась — перекошенно, прикусив губу.

— Когда видишь свой брак как фарс, — продолжала она, — беда в том, что все двери, которыми хлопают изо всей силы, находятся у тебя в сердце. И это не единственная беда.

— Вас спасет ассоциация анонимных фарсоголиков. — Во мне говорило уже не только колючее, глинистое вино, но и колючая, глинистая Мерф. Я соврала: — Такая по правде есть, я слышала.

— Правда?

— Правда, — снова соврала я. Похоже, я сошла с ума.

Ее голос жег, как протрава:

— Брак, заключенный на небесах. Где их берут? Вот это я хотела бы знать.

Я поставила бокал на кофейный столик и стала заламывать руки, как делала ребенком.

— Кажется, чтобы такое найти, нужно и впрямь попасть на небеса.

— Да, — задумчиво сказала Сара. — Наверно, их оттуда не экспортируют. Или они портятся при перевозке.

— Ну да, надо ехать на место. Туда, где их делают. Чтобы туда попасть, нужно преодолеть кучу лестниц. Огромное количество ступеней. Лестниц и ступеней. И на пути все время поджидают препятствия.

— Я вчера поехала снять денег с банкомата, не вылезая из машины. И случайно увезла с собой капсулу, в которой деньги пересылают по пневмопочте. Может быть, чего Эмми на самом деле не заслуживает — это слишком занятой матери.

Кажется, мне опять заявили о моей бесполезности. Ведь это меня наняли, чтобы нейтрализовать или хотя бы уменьшить ущерб от Сариной занятости. Но я не справилась. Я чувствовала, как меня саму нейтрализуют и уменьшают.

Сара подалась вперед и коснулась ладонью моей щеки. Этот жест напомнил мне Мерф. С какой стати люди так поступают?

— Конечно, у нее есть ты. Это было для нее хорошо.

Она опустила руку и отвела взгляд. И заговорила — вроде бы в пустоту:

— Ну да, я не назвала ее Майей, или Кадырой, или Тиваллой. Я назвала ее Эмми. Неужели это преступление? — Я понимала, что Сара постоянно ощущает себя мишенью чьей-то критики. И так было с самого начала. — Ты знаешь, что сказала мне соседка из дома напротив? Она сказала: «Я постоянно вижу ребенка с бебиситтером, а с вами — никогда». Потому что я день и ночь работаю как каторжная.

Где убедительные, доходчивые слова, когда они так нужны? Я чувствовала, что сдаваться нельзя. Но было как всегда в кошмарах, когда спишь и даже во сне думаешь: «Что здесь происходит? Что мне делать?» В приятных снах, по-моему, всегда знаешь, что нужно делать, и это столь же странно.

Она продолжала:

— Женщины раздирают свою жизнь в клочья, пытаясь исцелиться после неудачных союзов с мужчинами. Все это исцеление совершенно непривлекательно. Попросту скучно.

И добавила:

— Все, что не повергает в отчаянье чернокожего ребенка, — благо. К несчастью, я не вхожу в эту категорию. Официально не вхожу.

— Идеала не существует. Теперь вы ее настоящая мать, — храбро сказала я.

— Ты не понимаешь! — резко ответила она, раскрасневшись от гнева на мою непонятливость. — Мы сами наваляли, и нас подловили.

— Наваляли?

Она вздохнула:

— На ресторанном языке так называется, когда кусок продукта падает на пол и повар подбирает его и снова кладет в котел. Обман, это означает обман. Даже если мы оспорим решение агентства и каким-то чудом выиграем, наша история будет обнародована. Эмми станет изгоем!

— Нет, этого не может быть.

— Да! — произнесла она так, словно я ее бесила своей тупостью. — Обо всех нас будут говорить! И Эмми, когда вырастет, нас возненавидит.

Возможно, я уподобилась той девушке, дочери Маккоуэнов, которую мы все видели в первой патронатной семье Эмми. Возможно, я цепляюсь за нечто такое, что мне не принадлежит и что я не должна любить. Может быть, я берегла, как драгоценность, любовь, которая не была моей и которую я не имела права беречь. Мои ладони терзали друг друга, как когда-то в детстве. Мать орала на меня за это. А когда я была поменьше, она просто била меня по рукам.

Сара утащила бокалы. Я последовала за ней на кухню.

Мне казалось, что люди в этом доме — не исключая меня — живут в мрачной, жестокой сказке, каждый в своей. Ни у кого из нас нет сказки, общей с другими. Мы все — гротескные, зацикленные на себе персонажи, но каждый — в отдельном сюжете, и любое общение между нами кажется странным, оживленным и бессмысленным, как в пьесе Теннесси Уильямса, где произносятся взрывные, ничего не значащие, безумные речи, пленяющие слушателей. Словно одна только Мэри-Эмма неуязвима, нормальна, не подвержена этому. Хотя, конечно же, она и уязвима, и подвержена, и у нее свои монологи, и сейчас, и в будущем — как же иначе?

Сара открыла холодильник, отчего снова оказалась в пятне света.

— Вся эта история наполняет меня ужасными мыслями. Наверно, мне следовало бы более философски подходить к жизни. Вот французы это умеют! Они бы все видели правильно, под комическим углом. — Она помолчала. — Но, конечно, французов смешат истории, которые заканчиваются словами: «А потом младенец свалился с лестницы».

Она вытащила контейнер, закрытый герметичной крышкой. То самое пюре, для которого она много дней назад при мне толкла луковицы. Она больше не хотела хранить его у себя.

— Сделай одолжение, — она протянула мне контейнер. — Не ешь это. Просто отнеси домой и поставь в самую глубину холодильника. Я его потом у тебя заберу, но сейчас ему лучше тут не болтаться. Особенно когда дети приходят по средам.

— А что это? — спросила я. Сред больше не будет, я нутром чуяла.

— Это… ну… такая ядовитая паста, которая… ну… выводит пятна. Главное, не принять ее за тапенад из корнеплодов.

— А что в ней такое?

— В ней… ничего. Но с едой ее мешать нельзя.

Тут я и поняла: это — то самое пюре из зимних нарциссов, которое Сара недавно готовила у меня на глазах, измельчая луковицы сырорезкой и дробя в ступке.

— А что, оно действует? Правда выводит пятна? — спросила я. Кротость вернулась и затуманила мне зрение, как паранджа.

— По слухам, — ответила Сара таинственно, уклончиво. — Может быть, когда-нибудь я попрошу Лизу вывести им пару пятен. Предположительно оно действует, если хранить его влажным в прохладном месте и втирать в материю щеткой. Пожалуйста, возьми его домой, только на время. Потом я его у тебя заберу. Вот, держи.

Она сунула мне запечатанный пластмассовый контейнер. Я взяла его. Положила в рюкзак. И припомнила истории о том, как переселенцы из Европы увозили с собой хлебную закваску, завязав в мокрый платок. Распрощаться со Старым Светом и все начать заново в Новом, культивируя и растя захваченное с собой. А может, этой пастой можно кого-нибудь убить на месте. Или вывести бородавки. Я не знала, на что она годится, но все равно взяла с собой — домой, где, может быть, я с ее помощью выращу целую новую жизнь, или почищу от пятен ковер, или ничего не сделаю.

Я ежедневно исследовала человечество — как в рамках учебной программы, так и за ее пределами — и благодаря этому начала понимать, что трагедия — роскошь. Трагедия — изобретение зажиточного общества. Она полна скорби и насыщена истиной, но не выполняет никакой функции с точки зрения морали. Истории о том, как судьба ломает человека, выражают и подчеркивают определенный дух, присущий обществу. Ослабление души, история падения и проигранной борьбы — опоздания на поезд, неполученные письма, вспышки гордости, убийство собственных отпрысков с последующей их подачей в виде жаркого — завораживающая, щекочущая нервы забава для слушателей, удобно устроенных, за столами, полными любви и денег. Там, где жизнь скуднее, где столы пустоваты, комический триумф бедняка — полезная полуправда, полуложь. Там нужнее шутки. «А потом младенец свалился с лестницы». Это и впрямь может быть смешно! Особенно в таком месте, в такое время, где случаются вещи похуже. Нельзя сказать, что страдание — лотерея, но оно, без сомнения, относительно. Чтобы верно понять страдание и увидеть его в правильной перспективе, нужны весы, большие, как у мясника. А чтобы облегчить страдания слушателя, его надо рассмешить. Хотя истории не всегда смешны. И потому иногда подводят. «Что-то не очень смешно». Или еще хуже: «Вообще не смешно».

Я поставила контейнер в холодильник и забыла про него. Как с тем васаби на Рождество — я была беспечна. Контейнеры из-под ресторанной еды копились в холодильнике и в раковине, пока наша с Мерф жизнь крутилась вокруг весенних дождей, теплой погоды, романтического самозабвения и писания бессмысленных курсовых, а домашнее хозяйство все сильнее приходило в упадок. Я в панике пыталась родить курсовые, которые можно было бы сдать по нескольким предметам сразу: например, «Отшелушивающий нарратив Бронте с точки зрения суфизма» или «Шираз — место встречи: пино нуар с точки зрения суфизма». Похоже, у меня была куча точек зрения, и все — суфийские. «Суфийский гимн „Грязной дюжины“». «Суфисты на Западном фронте без перемен». «Суфизм миссис Минивер». Я выучила музыкальную тему свиста из фильма «Мост через реку Квай», но безо всякой пользы — меня ни разу не попросили ее насвистеть. В раковине сгрудились тарелки, покрытые подсыхающими объедками, а под ними стоял слой грязной воды и никак не желал уходить. В недопитых стаканах кофе на полках книжного шкафа плавали мухи. Мои курсовые вернулись после проверки — на полях повсюду красовались вопросительные знаки.

В свободное от учебы время Мерф ходила в интернет, постепенно впадая в одержимость астрологией, желая видеть свой облик в очертаньях звезд или вовлечь планеты в игру людскую на земле — во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление, — она говорила что-нибудь вроде: «Люди солнечных знаков зодиака стоят в одиночестве на залитой солнцем вершине горы. Они обладают теплотой и притягивают деньги. Им следует окружать себя деревом натуральных цветов». Планеты со свистом пролетали в ее разговорах. Звезды обладали природой огня, или воды, или земли, или воздуха и хранили в себе советы и секреты, которые посрамили бы целый ящик печенек с предсказаниями. Когда я спрашивала: «Да как может положение звезд и планет как-то влиять на нашу земную жизнь?», она только смотрела на меня оскорбленно и многозначительно говорила: «Да как оно может на нее не влиять?!»

Мы с Мерф были очень загружены учебой, и совместное музицирование постепенно сошло на нет. Я носилась в библиотеку на «Судзуки». Моя куратор оставила сообщение на телефоне, и мне пришлось бросить курс дегустации вина, поскольку наконец выплыло, что я несовершеннолетняя. Компьютер совершил эту ошибку в отношении двух десятков студентов. Моим родителям должны были частично возместить стоимость курса. Через дорогу, на стадионе, футбольные команды проводили весенние тренировочные матчи. На стадионах собиралась толпа фанатов в желто-зеленом и болела за них, хотя эти игры в зачет не шли. Я проводила время своей жизни самыми разными способами. Я смотрела «Тонкую красную линию». Я смотрела «Апокалипсис сегодня».

Проблемы в резиденции Торнвуд-Бринк, насколько я могла судить в меру своего ограниченного опыта, сохраняли остроту, и временное удаление снадобья из толченых нарциссов их не решило.

— Я бросила один курс, так что теперь у меня больше свободного времени, — сказала я Саре, уходя однажды после обеда. Я думала, она обрадуется, что я смогу больше ей помогать. Но, заглянув ей в лицо, я уже не знала, как истолковать его выражение.

Она, видимо, поняла это и сказала:

— Ну, посмотрим, как получится. Я понимаю, что обходилась с тобой несправедливо в смысле нагрузки и оплаты. Но я постараюсь это компенсировать.

Премия. Я слышала о таком. Они всегда чем-то чреваты. Я помнила многообещающее пожатие руки — много месяцев назад, в январе, на больничной парковке. А потом вспомнила кое-что еще, и кое-какие слова Сары для меня прояснились: она тогда сказала не «убывает вместе», а «убивает вместе».

Но какой прок от этой реплики? Ведь я уже не могу использовать ее в реферате по «Макбету», который писала в прошлом семестре!

Подспудный яд в голосе: этому трудно научиться. Но его можно позаимствовать. Его можно набраться от тех, с кем поведешься. О него можно оцарапаться, как об кору.

Однажды я была дома одна с Мэри-Эммой, и зазвонил телефон. Я подняла трубку. Молчание.

— Бонни! — строго сказала я. — Это вы?

Мне столько всего нужно было ей рассказать. Ей столько всего следует узнать, причем немедленно!

— Бонни?

И тут в трубке послышался знакомый голос. Я каким-то образом догадалась, что он принадлежит женщине с потрясающими дредами. Голос, который постоянно шутил про глухих.

— Извините, я ошиблась номером, — сказала она.

А потом, как-то в понедельник, когда мы с Сарой обе были дома, телефон снова зазвонил. Я взяла трубку наверху и услышала: «Это Сюзанна, секретарь Роберты из „Опции адопции“…» Но Сара внизу тоже взяла трубку, так что я повесила свою и вернулась к Мэри-Эмме. Стив плавал в стеклянной миске, которую мы переставили на высокую полку в комнате Мэри-Эммы. Мы с ней слушали «Мне и горы не преграда» Дайаны Росс, подпевали и подтанцовывали. Я имитировала охи, ахи и речитатив с придыханием в исполнении самой Росс, и Мэри-Эмму тоже этому научила. В раннем детстве это была единственная известная мне песня в исполнении чернокожей певицы — точнее, единственная известная моей матери, поскольку этой песне научила меня она. Я воздевала к небесам и разводила в стороны тощие руки: «Если я нужна, позвони». Я подносила к лицу руку с двумя выставленными пальцами, изображая телефонную трубку: «Где бы ни был ты, только позови». Руки снова расставлены, улыбаюсь и киваю. Мэри-Эмма повторяла за мной. Внизу снова и снова звонил телефон. «Хоть в какой дали». До меня донесся голос Сары:

— Нет. Да. Это правда.

Я продолжала плясать вместе с ничего не подозревающей, веселой Мэри-Эммой.

«Где бы ни был ты, только позови, мигом прилечу на всю жизнь».

Внизу раздался протяжный стон, странно гармонирующий с музыкой.

«Мне поверь, на меня положись…»

Я прибавила громкость.

— Ни ветер, — пропела я, почти прокричала, и Мэри-Эмма прокричала в ответ:

— ни ветер!

— Ни дождь, — пропела я.

— ни дождь! — повторила она. Я, как всегда в этом месте песни, подхватила ее и усадила себе на бедро перед зеркалом, и мы продолжали, глядя на свое отражение:

— Ни снег, ни жара не остановят меня, ведь я люблю тебя!

Тут снизу послышался краткий мучительный вопль, не имеющий ничего общего с нашей песней. Но я продолжала петь и танцевать — в песне тоже были раскатистые выкрики, — прибавив еще громкости, чтобы совсем заглушить происходящее внизу. Так я занимала Мэри-Эмму почти полчаса. Она вторила всем раскатистым стонам и мечтательным восклицаниям и повторяла по команде пропетые мною фразы. «Есть в жизни у тебя одна гарантия, у тебя всегда буду я».

Мы практически перешли на крик.

— У ТЕБЯ ВСЕГДА БУДУ я!

— И если заскучаешь по моей любви, только позови…

— только позови!

— Просто вспомни…

— просто вспомни!

— Те слова, что я сказала.

— ТЕ СЛОВА, что я сказала!

— Когда тебя на волю отпускала!

— на волю отпускала!

И тут, когда музыка на миг умолкла, позвонили в парадную дверь. Прямо перед припевом. В детскую вбежала Сара. Я привернула громкость. Сара надушилась моими духами, тем самым запахом, и оттого, что она бежала наверх, духи разогрелись и пахли еще сильнее. «Арабская принцесса».

— Мама! — пропела Мэри-Эмма.

Сара схватила девочку, прижала к груди, лихорадочно растирая спинку, а Мэри-Эмма начала играть с ее волосами: оттягивала прядки вертикально вверх и смотрела, упадут они на место или нет.

— Тесси, быстро, — панически прошипела Сара. — Открой дверь вместо меня.

— Конечно. Э… какие будут указания?

— Тяни время, — приказала она.

Я поплелась вниз, по дороге пытаясь придать походке беспечность.

За дверью обнаружилась женщина, которая то ли напоминала кого-то знакомого, то ли сама была мне знакома. Или и то, и другое.

Это и впрямь было и то, и другое. Я сообразила не сразу, но почти сразу. Гостья натянуто улыбнулась:

— Здравствуй, Тесси. Ты меня, наверно, не помнишь. Роберта Маршалл.

Из агентства по усыновлению. Я ее отлично помнила. Ну хоть не сама Бонни — это могло оказаться для меня слишком.

— Да, помню, здравствуйте.

Я пожала ей руку, ощущая прилив бойкой наглости, словно я не Бонни и не робкая дочка Маккоуэнов, но Эмбер Боуэрс в семейном ресторане «Перкинс» в Кроненкее. Я не знала, что сулит приход Роберты, но понимала, что ничего хорошего. Она была все равно что полиция, только одета в бежевое и песочное. Полицейский с серьгами в ушах. Как ни странно, я чувствовала, что обязана защищать этот дом. Наверно, я слишком долго тут проработала и незаметно для себя прикипела к самым его стенам и дверям.

Роберта незнакома с Эмбер, так что не беда, если я ею ненадолго притворюсь. Зубы у меня получше — спасибо Бесс и Гесс! — но если не улыбаться, Роберта их ни за что не разглядит. Мало ли, что я там прячу — клыки, окаменелости или кусочки еды, которыми удобно плеваться. Такой секрет придаст мне хабального апломба.

— Как поживает маленькая Мэри? Процветает? — Роберта смотрела мне прямо в глаза. О, будь у меня шляпа с полями, чтобы натянуть их пониже! Если бы я выбирала более залихватские аксессуары — если бы вообще озаботилась подбором аксессуаров, — то могла бы дать Роберте достойный отпор.

Почему-то лишь сейчас я заметила, что абсолютно каждый человек называет Мэри-Эмму чуточку по-своему, как будто она вообще никто.

— Хорошо, — односложно ответила я, словно в беседе со шпионом. По-прежнему стоя в дверях, я перенесла вес тела на одно бедро и оперлась рукой о косяк. И воззрилась на Роберту, не приглашая ее в дом. Я не умела лыбиться — во всяком случае, насколько мне было известно. Преднамеренно ухмыляться. Жвачки у меня тоже не оказалось, и жевать было нечего. Но я могла слегка шевелить челюстями, словно извлекая застрявшие остатки еды. Так я и поступила. А потом поджала губы, так что лицо стало неприветливое, почти грубое. Я впервые в жизни так себя вела, и это оказалось не лишено приятности.

Роберта явилась с определенной целью и определенным намерением, что помогало ей стоять на своем. — Сара дома? — осведомилась она, желая отмести в сторону всякий сброд, то есть меня.

— Дайте подумать, — сказала я. Мне в самом деле нужно было подумать — сообразить, что говорить дальше. Я не была уверена, каких именно действий ждет от меня Сара. Роберта начинала терять терпение. В глазах у нее загорелся холодный огонек.

— Сейчас схожу посмотрю, — добавила я.

Наверху Сара уже стояла на лестничной площадке. Она двигалась несколько заторможенно, но успела переодеть Мэри-Эмму в розовую вельветовую курточку и перетянула копну курчавых волос розовой бархатной ленточкой. Мэри-Эмма уронила головку ей на плечо, словно утомленная таким праздничным нарядом. Время подходило к ее дневному сну.

— Там внизу Роберта Маршалл, — сказала я.

— Господи, не могу поверить, что она явилась так быстро. Даже не могу поверить, что она явилась сегодня.

У Сары был такой ошарашенный вид, словно ее внезапно парализовало. Но, набрав воздуху, она двинулась мимо меня с Мэри-Эммой на руках, чтобы подойти к двери и поздороваться с Робертой.

Сара тоже не стала приглашать ее в дом — я наблюдала, стоя на лестничной площадке у открытого черного мусорного мешка с мягкими игрушками, деревянной железной дорогой и стопкой детских одеялец.

Я поняла, что действовала верно. Сара даже не открыла внешнюю дверь, только встала, слегка прислонившись к распахнутой внутренней.

— Здравствуйте, Сара. И вам привет, барышня Мэри, — прочирикала Роберта с крыльца через сетку двери.

Мэри-Эмма молча взглянула на нее и снова зарылась лицом в рукав Сары.

— Что ж, невелика потеря, — Роберта пожала плечами, словно сбрасывая со счетов собственную шутку.

— Вы не дали мне знать, что придете именно сегодня, — сказала Сара.

— Извините. Я думала, что вы поняли. С юридической точки зрения ваш патронат окончен, и если усыновление не завершено, очередь переходит к следующей паре. А это значит…

— Что это значит?

— Я как раз собиралась сказать, что это значит. Это значит, что Мэри передадут в регулярную патронатную семью из числа используемых нами. На время, конечно.

— Почему мы не можем быть этой патронатной семьей? — Лицо Сары исказилось горем.

— Потому что вы ею не являетесь. Наше агентство пользуется услугами определенных патронатных семей. Вы скрыли от нас информацию, мы это уже обсуждали, и я не хочу больше вдаваться в эту тему.

— Но мы же были ее патронатными родителями все это время. Насколько я понимаю, на данный момент мы все еще ее патронатная семья.

— Это техническая деталь. Я уже объясняла, что ее передали вам на патронат, пока шло усыновление. Поскольку вы не можете его завершить, мы обязаны по-иному распорядиться ее дальнейшей судьбой.

— Вы отберете ее сию минуту, потому что это техническая деталь?

— Боюсь, что таков закон, в каком-то смысле.

— Я думаю, мне нужно все это обсудить с мужем.

— У вас было достаточно времени.

— Ну да, но нам нужно больше. Переходный период. Как минимум. Просто чтобы привыкнуть к перемене. Свыкнуться с этим решением.

— Закон не обеспечивает подобной зоны комфорта. Мне очень жаль. Я вам сочувствую.

С этими словами Роберта медленно открыла внешнюю сетчатую дверь и, изогнувшись телом, перенесла его через порог.

— Привет, Мэри! Хочешь покататься на машине? — она склонилась, заглядывая Мэри-Эмме в глаза, и широко расплылась в фальшиво-радостной улыбке.

— Что вы делаете? — Сара подалась назад, в глубь дома.

Роберта потянулась руками к Мэри-Эмме. Сейчас начнется скандал. Сара отодвинула ребенка.

— Не трогайте ее! — крикнула Сара, и Мэри-Эмма заскулила.

— Вы можете это сделать менее травмирующим для ребенка… Или более травмирующим. — Роберта все протискивалась внутрь, заполняя собой дверной проем. Она уже совсем отодвинула внешнюю дверь и придерживала ее бедром. Она снова потянулась к девочке, ввинчивая пальцы между ее телом и телом Сары.

Сара резко отдернула девочку.

— Не устраивайте перетягивание каната, — сердито сказала Роберта.

Лицо Сары превратилась в застывшую маску.

— У вас есть детское креслице в машине? — тихо спросила она. Ее постигало поражение. Наверно, на свете живет пестроперая птица или остроперая рыба, которая так поступает — отдает своих малюток, беспомощно трепыхаясь, и все это время притворяется камнем, чтобы ее не съели.

— Да, конечно, — ответила Роберта. Бюрократия регулирует самые интимные моменты, чтобы человечность не встревала и не мешала процессу. Кто угодно может пожать плечами и сослаться в свое оправдание на маленькие законы жизни.

— Ну хорошо. Что ж, я провожу ее до машины. Я не позволю вам просто так выхватить ее в дверях.

Сара довела девочку до машины и усадила в креслице на заднем сиденье.

— Погодите минуту, у меня остались ее вещи, — пепельно-бледная, она рванулась назад, в дом, и схватила мусорный мешок с лестничной площадки. Самый первый мусорный мешок, белый, сменился новым, черным, побольше, в котором лежало первоначальное приданое Мэри-Эммы и кое-какие новые вещи: одежда, плюшевый мишка, деревянный поезд, серебряная чашка и компакт-диск Дайаны Росс — я сунула его туда, прежде чем затянуть мешок желтой пластмассовой завязочкой. Еще я добавила Стива — плотно завязала в полиэтиленовый пакет с водой, положила в контейнер из-под ресторанной еды, закрыла и пристроила сверху. Кажется, незавидная участь — странствовать по свету, уложив все свои пожитки в мусорные мешки. Возможно, я надеялась спасти Мэри-Эмму именно от этой песни — «В этих мешках вся моя жизнь, дорогая» — или хотя бы именно от этого куплета, но у меня не хватило сил отмахнуться от чего-то столь значимого, как музыка, не говоря уже о неоспоримых фактах. Я пыталась быть Эмбер — непокорной, бунтующей — но, подобно Саре, оказалась пассивной, проницаемой, раздавленной, как Бонни, и только смотрела, как у меня забирают ребенка.

— Вот, — Сара сунула мешок Роберте. В другой руке она держала детскую чашечку-поильник. Она подала ее через окно Мэри-Эмме.

— Мама? — Мэри-Эмма заметно испугалась.

— Я не могу с тобой поехать, — и Сара только послала девочке воздушный поцелуй. — Но все будет хорошо. Я обещаю.

— Чао, мама! — Мэри-Эмма заплакала, протягивая ручки с заднего сиденья. Сара стояла на тротуаре и молчала. — Чао, мама! Чао, мама!

С ней прощались даже не на родном языке няньки, а на языке нянькиного бывшего хахаля. Крик Мэри-Эммы рвался из окна движущейся машины, пока та не свернула за угол.

У меня не укладывалось в голове, что Сара так поступила.

Конечно, царь Соломон был прав. Женщина, которая пришла к нему со спором из-за ребенка, — та, что согласилась разрубить ребенка пополам, — была не настоящей матерью.

Но она была настоящей женой.

Сара повернулась и убежала домой. Я пошла за ней. Я никогда не слышала таких рыданий, наполняющих собой весь дом. Внутри обнаружился Ноэль, пришедший через черный ход с пылесосом и ведрами.

— Что происходит? — спросил он, привычно суя банку кока-колы в морозилку.

— Это не у меня надо спрашивать. — И я сбежала со всей скоростью, на которую была способна.

Всю неделю я, как робот, занимала себя учебой, в глубине души ожидая, что вот-вот раздастся телефонный звонок — и это будет Сара, или Рейнальдо, или, что еще смешнее, Мэри-Эмма, потому что я по ней скучала. Я жаждала услышать, что мелкие кошмары улетучились — произошла ошибка! — что все исправлено, склеено, починено и теперь открывается нормально, и ты можешь приехать прямо сейчас? Без тебя никак! Но весенние дни катились чередой, одинаковые и скучные и семестр, похоже, начинал закругляться, равнодушный к превратностям моей судьбы. Я сходила на две геологические экскурсии, оба раза в состоянии квазизомби. Я написала заключительный реферат по курсу: «Правдоподобная суфийская геология Стоунхенджа». Меня нейтрализовали, уменьшили. Меня уже почти не было. Я поняла: когда приходит несчастье, оно стирает тебя, делает тонкой, как ткань ночной рубашки, невесомой, как шелковая комбинация. Руки становятся прозрачными на просвет, кровь больше не красная. Кожа зыблется на ветру, как тело медузы. Ты плывешь сквозь дни, и они кажутся нереальными, словно в трансе, и будят далекие воспоминания (впрочем, не очень обильные). Ход времени — словно взмах легчайшей кисти. Жизнь неуловима, потому что не стоит на месте. Она шарахается в сторону и улетает. Она — гора случайного мусора, даже если движешься сквозь время, как призрак, приглашенный насладиться солнечным днем на пляже.

Однажды вечером я вернулась из библиотеки. Мерф лежала на диване. Я заговорила с ней, но она не ответила. Я потрясла ее. Мне не удалось ее разбудить. Она была холодная и липкая, губы посинели. Я потрясла ее еще раз. Она слабо застонала. Рядом на кофейном столике стоял давно забытый (мною) пластиковый контейнер с тапенадом из белых нарциссов. На полу валялась опрокинутая коробка крекеров.

— О боже! — заорала я в пустоту и набрала 911. В ожидании приезда скорой помощи я запустила пальцы в рот Мерф, чтобы проверить, не осталось ли там ядовитой массы, и если да, то извлечь ее. Я нащупала целый ком, вытащила, вымыла руки, потом обтерла весь остальной рот бумажными полотенцами. Только один раз мне послышался стон. Где же ипекакуана?

Скорая помощь и пожарная машина подъехали почти мгновенно. С верхнего этажа спустилась Кей и встала на крыльце, собирая материал для последующих отчетов.

— Желтая лента — обтянуть место преступления — не нужна? — спросила она. — У меня наверху целый рулон!

Санитары скорой помощи оказались симпатичными молодыми парнями — впрочем, я это заметила только впоследствии, вызвав в памяти их образы. Они притащили ящики с тампонами, иглами, трубками и манжетами для измерения давления. Они установили наличие признаков жизни у Мерф и загрузили ее на носилки.

Она дышала — неглубоко, но достаточно, чтобы не тревожиться за ее жизнь. Санитары все же вытащили у нее из носа серебряную заклепку и приладили на лицо кислородную маску. Я поехала с ней в карете скорой помощи и всю дорогу держала ее за руку — сперва за одну, потом за другую.

— Луковицы цветов? — переспросил один санитар. — Что ж, все когда-нибудь бывает впервые.

— Да, не правда ли? — отозвалась я. На душе вдруг стало легко — до меня дошло, что Мерф выживет и все будет хорошо.

И она выжила. Она была неубиваема — как помесь быка с лошадью, медведем и грузовиком одновременно. Она была как рыбка Стив! И потом казалась совсем прежней, но пока я давала показания полиции, я осознала способность Сары кого-нибудь убить — кого же, как не себя и Эдварда, разве что она и Лизу хотела прихватить — и добровольный отказ от этой способности. Осознание было как лезвие ножа сквозь луч света, неуязвимое для любого оружия. Вина и бездействие сделали меня туманной, непознаваемой для самой себя. А может быть или точнее, заново познанной.

Местные озера уже зацвели, покрылись ряской. Я провалила экзамен по «Нейтральному тазу». Попросту забыла о нем. Позже я подошла к преподавателю, пытаясь объяснить, что произошло. «Да-да, „моя соседка блевала кровью“, — сказала она. — Эта отговорка стара как мир». Я сдала все курсовые и экзамены. В моих работах не было ни одного осмысленного слова. Я сама не знала, что несу, хотя время от времени взрывалась уверенными утверждениями, за которые было неловко. Мне поставили «В»[31] по всем предметам.

— Как звали ту ведьму, на которую ты работала? — спросила Мерф, прежде чем уехать на лето домой, в Дюбук, с промытым желудком, восстановленным пульсом, сданными экзаменами.

— Она не ведьма, — вздохнула я. — Во всяком случае, не похоже.

Я еще немножко подумала:

— Во всяком случае, если и ведьма, то не очень хорошая.

— А добрая?

— Ну, может быть.

— Все равно, я бы ей врезала как следует, — сказала Мерф.

— Я бы тоже, — сухо рассмеялась я.

Мерф коснулась моей руки:

— Не делай собственную жизнь делом собственной жизни — только впустую время потратишь. Ничего личного. Это универсальный совет, он верен для всех. Я постигла эту истину, падая в бездну с огромного ослепительно-белого светового луча смерти.

Я не могла ею не восхищаться. Я чуяла в ней задатки целителя. Я чувствовала, что она читает мысли.

— Ты веришь, что бывают экстрасенсы? Например, ты с кем-нибудь знакома и в глубине души чувствуешь, что у этого человека парапсихологические способности, но он сам о них не подозревает?

— Да.

— Правда? Ты про кого-нибудь так считаешь?

— Про тебя.

Это было так несерьезно, что я засмеялась.

— Честно, — она улыбнулась и обняла меня. — Желаю тебе замечательно провести лето.

Мы отказались от съемной квартиры, и ни одна из нас не знала своих планов на осень, но чем бы мы ни занялись, мы будем заниматься этим порознь, не вместе. Мы отправили почти все свои пожитки в хранилище — метафора двадцатилетнего возраста, как и многое другое.

Позвонил отец и спросил, не хочу ли я помочь ему на ферме. Он недавно добавил к своему бизнесу выращивание молодой зелени девять месяцев в году и нуждался в помощи — я должна была бежать перед его новомодной молотилкой-бритвой и пугать мышей. Брат намерен уехать в форт «Отрада», в лагерь для новобранцев. Его не будет все лето и всю страду. Интересно ли мне? Может, у меня уже другая работа на примете?

Я сказала, что, похоже, это будет отличный фитнес, и поблагодарила за предложение. Я сообщила, что по удивительному совпадению моя другая работа внезапно закончилась. Я приеду домой автобусом в понедельник, и поговорим поподробнее. Мне нужно окончательно очистить квартиру, чтобы получить назад залог.

— Приезжай раньше, а то пропустишь «Последний звонок» Роберта. Он в воскресенье.

— Хорошо, я приеду в воскресенье утренним автобусом.

Чему я успела научиться в университете? Неинтересную середину можно пропустить, но пока едешь через нее, направляясь в безлюдное, более определившееся место, увидишь в окно всех здешних жителей, кого когда-либо знала.

Еще я усвоила, что в литературе — как, вероятно, и в жизни — нужно говорить не о том, к чему стремился автор, а о том, к чему стремится сам сюжет. Творец только создает неудобства («Бог умер»). Но творение обладает личностью, своими надеждами, стремлениями, планами, ужимками и прыжками, спектром намерений. В этом смысле Жак Деррида пересекается с Уолтом Диснеем. У сюжета есть ноги и рот! Сюжет ходит, говорит и может сам рассказать, чего хочет!

Я узнала, что ледниковых периодов было несколько. Они начинались и кончались. Я узнала, что в Новой Зеландии не зародилось ни одного вида млекопитающих. Я узнала, что в космосе не только летают холодные горючие камни. Некоторые из них населены, хоть камни и вертятся, подобно дервишам-суфиям. Споры жизни, обитающей во тьме, рассеяны повсюду. Думаю, это я усвоила.

VI

Отец и брат встретили меня на автовокзале, решив, что у меня будет куча вещей. Роберт облачился в мантию выпускника, но шапочку нес в руке.

— Что-то ты налегке, — удивился отец.

— Я много оставила в хранилище, — я подергала Роберта за мантию: — Эй, поздравляю.

— Ты даже не подозреваешь, какое это достижение, — смутился он.

— Когда твой «Последний звонок»?

— Только в два начинается.

— И ты уже надел мантию?

— А то.

— Мы его уже тыщу раз сфотографировали, — задумчиво произнес отец.

— Ты не ответила на мой имейл, — сказал брат.

— Какой?

— Самый последний из тех, что я послал.

— Ты же написал, чтобы я его игнорировала.

— Не тот, следующий!

Я медленно вспоминала, что отложила его в архив — прочитать потом.

— Твой адрес все еще «лицо контрабаса» на isp.com? Я всегда думала, что у меня очень крутой и классный имейл-адрес, пока не услышала, как он звучит.

— Ну да. О боже, прости меня. Не знаю, как это получилось. — Надо переменить тему. — Ты сам-то как?

— Отлично.

— Правда? Что-то не верится.

— …От других.

— Ха, это уж точно, — сказал отец.

— Ты это на ходу сочинил? — спросила я брата.

— Нет, — он улыбнулся и полез в грузовик. — Я много недель над этим работал.

— Недель?

— Ну, может, не недель. На самом деле месяцев.

Он очень старался, чтобы его слова звучали жизнерадостно, а выходило неестественное веселье.

— Ты этот свой «Судзуки» в Трое оставила? — Когда машина тронулась, отцу наконец удалось вставить словечко.

— Да.

— Жалко! — сказал брат. С темой пропавшего имейла было связано слишком много раскаяния и запоздалых сожалений, поэтому говорить о нем было неприятно. В отличие от моего мопеда. — Я хотел посмотреть, как ты будешь разъезжать на нем во время церемонии. Ты бы произвела фурор!

— Только этого мне не хватало, — я уставилась в окно. Оросители ирригационной системы разбрелись по полям, как скелеты стада бронтозавров.

Дома мне пришлось помочь матери одеться — в комнате, которую она именовала складом. Там лежали коробки вещей, которые она заказала по почте, но еще не успела померить, чтобы решить, оставить их или отослать обратно. Выбрав время, она открывала и просматривала коробки одну за другой, но до тех пор они ждали на складе, который по сути был чем-то вроде почтовой комнаты.

— Гейл! — позвал папа.

— Мы на складе! — откликнулась мать. Я помогла ей примерить костюм, который, по моему мнению подходил для выпускной церемонии, и сама сорвала с него ярлыки.

— Остальное отошли обратно. Постой, а это что? «Это» оказалось потрясающей красоты черной шляпой с пером, перевязанной свисающим сбоку шелковым шарфом.

— Она не подходит для выпускной церемонии.

— Да, не подходит. Разве что для самого выпускника. Тогда, поднимаясь на сцену за дипломом, можно залихватски крутить шарфом, а через перо свистнуть.

— Но для чего-то она точно подходит, — сказала мать, держа шляпу в руках и глядя на нее с явно чрезмерной нежностью. — Только я еще не знаю для чего.

— Может быть, для вечеринки сороковых годов.

— Знаешь, здесь такие каждый день устраивают. Но все равно на них нельзя ходить в этой шляпе.

— Где ты ее взяла?

— На каком-то сайте заказала. Что написано на коробке?

Я примерила шляпу.

— Тебе очень идет, — сказала мать. — Если хочешь, я тебе ее подарю.

— А что, и подари! — я засмеялась. — Я буду в ней на лекции ходить!

Я положила шляпу обратно в коробку, откуда пахло кедровыми шариками и нафталином.

Выпускная церемония проходила в спортзале, поскольку прогнозы обещали дождь. Посреди церемонии завыла сирена предупреждения о торнадо, но все остались на месте. Лично мне показалось, что этот звуковой эффект весьма подходит к случаю. Все девочки были не только в мантиях, но и на высоких каблуках и очень боязливо ковыляли по сцене — кроме одной, которая шла быстро, но поскользнулась и чуть не грохнулась. Я никого из них не знала. У них у всех на груди были приколоты большие белые пионы, похожие на головы ангорских кошек. Стоило кому-нибудь отпустить понятную только в этой школе шутку, даже совсем несмешную, и мальчишки победно вздымали кулаки. Когда Роберт поднялся на сцену получать диплом, директор добродушно притворился, что не отдает, но Роберт только улыбнулся, и директор тоже заулыбался, похлопал его по спине, сунул ему диплом и отправил восвояси. Я видела, что Роберта любят. Его все любили. Его дружки кричали из толпы: «Дави-На-Газ!», «Дави-На-Газ, где твой противогаз?», и только тут до меня в полной мере дошло, что он в самом деле уходит в армию, со всеми вытекающими последствиями. Почему я до сих пор об этом не задумывалась? Ответить было легко. Но все равно. Меня это не извиняло.

Когда сирена смолкла, мы вышли на улицу, в солнечный свет. Было время белых цветов: на школьном дворе цвели стефанотисы и маргаритки, под стать белым пионам девочек. В небе осталась только одна темная дождевая туча, похожая на злобного джинна, и та улепетывала под свежим ветерком.

Брат уехал в форт «Отрада» (какая ирония в этом названии) прямо на следующий день. Мы отвезли его на автовокзал и попрощались. Вручили ему небольшие подарки. Брелок для ключей с кроличьей лапкой на счастье. Зубную щетку с черепаховой ручкой. Я подарила томик стихов Руми и каталожную карточку с надписью: «Это ответ на твой забытый имейл. Не забывай писать!» Мне показалось, что в этих словах звучит типичная сестринская вредность, и я бросилась Роберту на шею и изо всех сил обняла его.

— Ты солдат с человеческим лицом, — шепнула я. — Главное, не татуируй на себе флаг.

Он высвободился из моих объятий и отстранился.

— Почему нельзя флаг? — спросил он. Чувствовалось, что он отчаянно пытается постичь причины, найти объяснения для всего. Я понимала: он ощущает себя беспомощным, невооруженным — как в смысле информации, так и буквально. Только вчера вечером он спросил меня: «Что, Афганистан делится на провинции? Как Канада?»

— Не знаю, — ответила я сейчас, пожимая плечами. Он все равно расплылся в улыбке. Он больше не мальчик. Он успел стать молодым мужчиной. Как это возможно? Все, что я знала, что говорила, я узнала совсем недавно, а потому корни моих знаний были чахлы и некрепки, и делиться ими я не могла.

— Солдат спит — служба идет, — повторила я где-то услышанное присловье. — Не переживай, все будет хорошо. И добавила уже быстрее, увереннее, незаметно засовывая тампон в кармашек его сумки:

— А, и вот еще, держи.

— Господи, это еще зачем?

— Ну… На крайний случай. Если события развернутся по самому неблагоприятному сценарию. Кровь из раны останавливать.

— Где ты всему этому научилась? — спросил брат.

— Из фильмов. Я тебе уже говорила.

Мы взяли на проводы Кляксу. Роберт опустился на колени, обнял собаку за шею и потрепал:

— До свиданья, Клякса, дура ты эдакая.

Отец сунул ему в карман пачку денег. Мать была ближе всех к слезам, и Роберт, вероятно желая успокоить ее и сделать ей приятное, держался бодро. Он сильно переигрывал, выходило неестественно, и было видно — он сам понятия не имеет, во что вляпался. Даже взваливая на плечо сумку с вещами, он сохранял неуверенный вид. Мать прижалась к нему, поцеловала и зарылась пальцами в кудри:

— Ох, скоро всю эту красоту сбреют.

— Давай-ка не будем плакать по волосам, — предостерег отец.

— Продашь на парики! За это платят наличными.

Тут я не могла не вспомнить, как Роберт однажды, укрощая непокорный чуб, смазал его кулинарным жиром. По дороге в школу жир замерз, не успели мы и до автобусной остановки дойти. Но ближе к полудню он растаял и начал стекать каплями на лоб. Я старалась не думать про всякие другие вещи, например про то, как Роберт, еще совсем маленький, рассеянно ковырял в носу, извлекая огромные засохшие корки. Сейчас не время вспоминать его беззащитным ребенком.

Автобус зашипел, закрывая двери, и задребезжал прочь. Брат все прижимался лицом к тонированному стеклу. Мать промокнула глаза и смогла выговорить только:

— Я придушу этого вербовщика.

— Гейл, — с упреком сказал отец. И добавил: — Если ты его задушишь, я не смогу пинать его ногами, чтобы получать удовольствие от его стонов и воплей.

Мать слегка приободрилась.

В ту же неделю я приступила к работе на отцовской плантации свежей зелени. В мои обязанности входило бежать впереди «бритвы», специальной насадки на молотилку, сконструированной лично отцом, — он очень гордился ею и за рулем сидел важный, словно в дорогой иномарке, хотя поле было такое маленькое, что разворачивался он с трудом. Я бежала, нацепив на руки ястребиные крылья из фальшивых перьев и пластика. И колотила ими по стеблям, распугивая мышей, чтобы они не попадали в молотилку. (Иначе собранную зелень приходилось бы возить на промывание, а это откусывало большой кусок от прибыли.) Костюм тоже сочинил мой отец — в основу лег воздушный змей, с которым мы когда-то ходили на деллакросский фестиваль воздушных змеев на льду. Кроме крыльев, была еще маска с орлиным клювом. Я продевала руки в крылья и размахивала ими на бегу, опуская совсем низко к земле, колотя по листьям, чтобы походить на настоящего хищника и отпугивать грызунов от бритвы. Никто не любит салат из рубленых мышей. По крайней мере, в текущем десятилетии он пока не вошел в моду.

Я бежала трусцой, махая крыльями и крича: «Кыш! Кыш!» Крылатое творение своего отца, двойник Икара. Мне казалось, что я вот-вот взлечу, как летают во сне: не слишком высоко, просто бежишь и по временам едва заметно поднимаешься над землей, так что сердце бьется у самого горла. На миг. Чуточку напоминает езду на мопеде, когда подскакиваешь на «лежачем полицейском».

Заодно я очищала поле от камней. Местами оно походило на галечный пляж. Камни поднимались на поверхность из подземного мира — вероятно, похожего на карьер, где добывают гравий. Они шли на починку рыборазводного садка. Часть их покупал владелец магазина садово-огородных товаров. Все остальные камни, которые продавались в магазине, были из Китая. Подумать только, из самого Китая! Теперь все делается в Китае, даже камни! Возить камни в Деллакросс. Это еще не вошло в поговорку, наподобие «возить уголь в Ньюкасл», но скоро войдет, сказал отец с непререкаемой уверенностью.

Так, по большей части в маске и крыльях, я проводила лето. Я трусила в двадцати футах впереди перестроенной молотилки, за рулем которой сидел отец. Я бежала, приседала, взмахивала крыльями, теоретически отпугивая заодно и кроликов. Мыши прыскали в разные стороны, змеи струились, оставляя следы, похожие на отпечатки резиновых шин. По утрам мы с папой сочиняли песню: «Разбегайтесь, мыши, змеи, а не то вас перемелют, бойтесь ястреба в костюме, в маске, в крыльях с бахромой». Эта мелодия понравилась даже Майлзу Дэвису.

Отец боялся, что у меня получается слишком хорошо и что я распугиваю настоящих хищников, которые должны сокращать поголовье грызунов.

— Что ж, такова жизнь в те-а-тре! — пропела я.

В голове крутился полный саундтрек «Оклахомы». Солнце палило. Луга окутывала ярко-золотая дымка. Небо сияло, голубое, как незабудки, и иногда в вышине висела размазанным отпечатком пальца утренняя луна. Воздух до полудня был мягкий, влажная земля пахла медью. Мы работали в основном ранним утром, а потом вечером, чтобы не сжечь на солнце что-нибудь важное (например, меня или салат). В дневные часы я отдыхала, читала, пила холодный лимонад или кока-колу из стеклянных банок из-под варенья, утративших крышки. После полудня иногда разражалась гроза. Небо страшно ярилось, раскалываясь пополам — будто мы на совершенно другой планете. Мне казалось, эти грозы совсем не такие, как в моем детстве. Эти полыхали во все небо, валили деревья, проносились по всему штату с яростью мародеров. Дождь заколачивал капли, как гвозди, а ветер был такой, что запросто мог перегнать ручей в другое русло. А потом — полное спокойствие, сияние солнца, легкий ветерок как ни в чем не бывало.

Я всегда избегала народных гуляний: никогда не любила сидеть на земле с бумажной тарелкой еды на коленях, пока мухи жрут мне ноги. Или в тесноте, меж другими телами, на занозистой скамье для пикников. Однако в День независимости, четвертого июля, я пошла вместе с родителями на местное бейсбольное поле смотреть пиротехническое шоу. Это было первое массовое мероприятие после 11 сентября, и организаторы взяли в аренду детектор металла, и нам всем пришлось через него пройти — среди цветущих лилейников в форме команды «Грин-Бэй Пэкерс», золотых и зеленых.

— Можно подумать, в «Аль-Каиде» вообще слыхали про Деллакросс, — сказал отец, когда мы наконец добрались до своих мест на трибуне. — Наверно, все жаждут известности, не важно какой.

— Не бомбить этот город — тоже разновидность терроризма, — сказала я. Отец выразительно посмотрел на меня.

— Потише, вы, двое, — сказала мать. Она принесла с собой провизию — печенье, попарно склеенное прослойкой из лимонной глазури. Мое любимое в детстве лакомство. Когда мы устроились на местах, мать начала передавать контейнер взад-вперед — то мне, то отцу.

Солнце совсем село, обмазав горизонт дымно-розовой сахарной ватой, воздух похолодел, и шоу началось. Места взрывов фейерверка были специально рассчитаны — как ступени ракеты отделяются в точно рассчитанном месте. Содрогание, взрыв — и расцветает пион или хризантема. Весело ли нам? Искры осыпались дождем, шипя и затухая, и все начиналось снова. Миг мертвой тишины прямо перед взрывом уже наполнял меня ужасом. Взвизги, свист, грохот; бариево-зеленые и купоросово-голубые взрывы слишком напоминали о войне. Мы все трое, родители и я, были мрачны, но все равно каждый раз запрокидывали головы, упираясь затылком в лежащий за плечами капюшон, чтобы получше разглядеть искрящийся дождь. Провизия кончилась. Мы уговорили целый контейнер печенья.

«Так ли уж плохо было бы оставаться английской колонией?» — сердито думала я после каждого грохота. Неужели так страшно — именовать любой десерт пудингом, даже если это на самом деле торт, говорить «больница» вместо «госпиталь», чуточку по-другому использовать артикли, чуточку по-другому писать слова, содержать короля-бездельника и королеву-бездельницу, переставить рули в машинах с левой стороны на правую? Впрочем, за левый руль, я думаю, стоило побороться. Может быть, наши отцы-основатели это предвидели.

— В восемнадцатом веке все подряд болели оспой, — сказала я по дороге домой, стиснутая между отцом и матерью в кабине грузовика.

— Верно, — отозвался отец. — Но примерно одновременно с войной начали делать прививки.

— Ну, хотя бы это стоит отпраздновать, — сказала мать. — Иногда мне кажется, ничего страшного не случилось бы, если бы мы остались английскими подданными.

— О боже, я буквально пять минут назад подумала то же самое!

— Темза, сэр! — воскликнул отец.

— Ну скажите, что в этом могло быть такого страшного? На фотографиях Англия выглядит просто отлично. Вы сами туда ездили в свадебное путешествие!

— Но тогда мы остались бы в статусе колонии, — сказал отец.

— И что с того? Нас заставили бы носить на одежде большую алую букву «К»?

Отец обиженно сказал матери через мою голову:

— Вот и посылай после этого ребенка в университет.

— Коринна Карлтон носит золотую букву «К» совершенно добровольно, — сказала я.

— Как она поживает? — спросила мать.

— Понятия не имею. — И я умолкла. Любой разговор с родителями кончался в каком-нибудь скучном месте, где я не имела ни малейшего желания находиться.

— А Кристал Банберри? У нее ведь отец болеет и все такое.

— Не знаю. Впрочем, она тогда прислала нам туалетную бумагу, очень мило с ее стороны.

— Будь мы по-прежнему английскими подданными, — вмешался отец, — мы бы гораздо больше пили и водили бы машину по неправильной стороне. Впрочем, четвертого июля мы так или иначе это делаем.

— Мне не нравятся некоторые слова нашего национального гимна. — Мать явно отчаялась построить разговор вокруг судьбы моих друзей. — Например, «Мы простились глазами». Разве такие слова годятся для пения? Когда гимн поют толпой, все делают вдох в одном и том же месте, и слышится «Мы простились с глазами».

— Тихо, — сказал отец.

И мы стали молча смотреть на дорогу. Высокие кресты — опоры телефонных и электрических проводов — стояли ровной цепочкой по обе стороны. Они словно отражали друг друга, множась, и сходились в одну точку на горизонте. Я вспомнила финальную сцену из фильма «Спартак».

— Думаешь, кукуруза уже по колено? — спросила мать, и вскоре дрожащий луч наших фар осветил знакомую площадку. Мы были дома.

Я смотрела видеокассеты, взятые напрокат в магазине «Ферма и хозяйство». Фильмы оказались не первый сорт: видеопрокат в магазине только что открылся, и выбор был небольшой. Фраза «скудный урожай» у нас в доме не произносилась, поскольку сулила неудачу. Все равно что положить портмоне на пол или шляпу на кровать. Но я пересмотрела кучу художественных фильмов с Дженнифер Энистон и документальных о Бразилии и Аргентине. Я брала фильм и назавтра уже возвращала. Иногда я ехала домой кружным длинным путем. Стояла дивная летняя погода, и обочины деревенских шоссе покрылись, как синяками, пятнами цветущего цикория. Потом, как сугробами, белыми купами сныти. В промежутках цветы смешивались, укутывая края дороги словно пестрым ситцем. Кое-где луговые цветы, цветы прерий, были высажены заново, а из других мест и не уходили: луговая роза, венерин башмачок, саранка, лаврик.

Мать начала много времени проводить в постели. Миссис Минивер из нее не вышло. Цветы с грядок, обрамленных зеркалами, выползли на газон, и скоро он покрылся сорняками, которые вымахали по пояс. Пух и сырость. В середине июля все это зацвело: в зарослях обнаружилась не только кальмия, но также белладонна и флоксы. Целое поле фиолетового. Фиолетовый потоп — ширококолокольчики, наперстянка, шалфей. Цветочное хозяйство матери выглядело живописно, как никогда. В этом была странная и прекрасная ирония. Яркие штокрозы вытянулись по стойке смирно, доставая до подоконника и кренясь лишь самую чуточку. Эхинацея росла кучками, словно загнанная в гетто. Ярко-малиновый душистый табак, тысячелистник. Будто сговорились. Одни лишь гортензии, в этом году оставшиеся без обрезки, скучали по хозяйке и раньше обычного начали пожирать сами себя, зеленея. По самые жабры налитые хлорофиллом, бесплодные и девственные ветви никли к земле под тяжестью кремово-зеленоватых пузырей. Лишь это униженное коленопреклонение в грязи выдавало отсутствие материнского пригляда. В норме она бы никогда такого не допустила.

Иногда в дневные часы, наверху, у себя в комнате, так и не сняв ястребиного костюма, я доставала старину Боба, контрабас, смахивала с него пыль, брала смычок из футляра, болтающегося под мостиком, как мошонка, и начиналась музыка. Сам факт, что я играю на этих четырех струнах не траурный марш, как-то воодушевлял. Контрабас — непростой инструмент. По сравнению с ним моя гитара с ее мягкими, расплывчатыми аппликатурами была детской игрушкой. Иногда я играла на открытых струнах. «Nardis» Майлза Дэвиса, проще не бывает. Это название — латинское слово «звездный», написанное задом наперед. Ну или что-то такое[32]. Я обожала эту композицию, и она не требовала особых усилий. Однажды я пошла на прослушивание — набирали музыкантов в симфонический оркестр штата. Я играла соло из концерта для контрабаса Сергея Кусевицкого. Фотография Кусевицкого в 1930 году попала на обложку журнала «Тайм» — больше я о нем ничего не знала. Но то ли я играла не очень хорошо, то ли от этой картины — девочка стоит рядом с огромной деревянной тварью, держит ее за шею, поглаживает ей живот, с силой выдирая из струн музыку, — приемной комиссии стало не по себе. В любом случае меня не выбрали. На лицах членов жюри читался неприкрытый скепсис, словно они говорили друг другу: «Ты только посмотри!» Я впервые испытала на себе убойную силу чужого скепсиса. После того я полностью отошла от классической музыки, желая стереть всякую память о неприятном случае. Об этой особенности детского восприятия забывают взрослые, когда подталкивают своих детей попробовать что-нибудь новое.

Как-то раз в дверь заглянула мать, увидела меня — крылатую, переплетенную с контрабасом, одна рука, растопырившись осьминогом, елозит по грифу, другая отрывисто колотит смычком по струнам, извлекая подобие стаккато, — и сказала:

— Неудивительно, что я не смогла заснуть. Вы только посмотрите. Хороша картина.

Наверно, я была похожа на птицу с лицом контрабаса, обнимающую покатые плечи другой птицы, чья голова с деревянным гребешком торчит на длинной тонкой деревянной шее, склоняясь ко мне сверху, словно по-братски нашептывая совет. Но все-таки мать улыбнулась. Я играла «Прощай, скворец». Мать решила, что это моя собственная аранжировка. На самом деле я сперла ее — точнее, сперла бы, будь у меня руки покрупнее и не две, а больше, — у Кристиана Макбрайда.

— Твоя бабушка пела эту песню! — воскликнула она и ушла к себе в комнату, отдыхать.

Иногда я колотила контрабас по спине, отбивая ритм. Моя музыка блуждала, возвращалась, чтобы привести назад мелодию — а может, только отдельные ноты из нее, — и уходила снова. Я играла прелюдию Баха для виолончели, выученную лишь год назад. Иногда я так забавлялась — принуждала контрабас звучать как виолончель, словно старика заставили исполнить молодежную песню. Старина Боб жалобно подвывал, но выдавал мелодию — медленно, с запинками, с мимолетными приступами стариковского оживления, крохами ушедшей юности. Меня это трогало. Я не застала ни одного из своих дедов, но проживи они чуть дольше, мне казалось, они выглядели бы и звучали бы очень похоже на старину Боба. В конце концов, не зря Роберт — наше семейное имя.

Я заскучала по своему «Судзуки» и с разрешения родителей съездила на автобусе в Трою, чтобы забрать его из хранилища. Я арендовала маленький отсек. (По словам управляющего, в отсеке всего через два от моего много лет назад обнаружился труп.) Хранилище располагалось совсем рядом с автовокзалом. Но мне после долгой поездки на автобусе нужно было пройтись, размять ноги. Кроме мопеда, в отсеке оказался ящик. Я открыла его. Там лежали учебники истекшего года, а еще — жемчужное ожерелье, подаренное матерью на Рождество. Я быстро вытащила жемчуг и переложила в сумку. Снова заперла отсек, оставила мопед на общественной стоянке и двинулась в путь — широкими целеустремленными шагами. На ходу я вытащила жемчуг из сумочки и надела на шею.

Я двинулась к центру города. Без обычной толпы студентов город как-то опустел, затих. Словно заснул и отстал от жизни. Остался памятником наивных, прекрасных ушедших времен.

Сама того не сознавая, я шла в сторону Le Petit Moulin. Была суббота, пять часов вечера, время коктейлей. На летнем солнце все блестело — листья деревьев, стекла витрин. Даже гранит из Барабу, квадратами которого были выстланы тротуары, искрился. Тени в это время — прозрачные, условные, цвета сланца. Когда ветерок шевелил кроны деревьев, они мерцали богатством полутонов.

Я решила зайти в ресторан и посмотреть, там ли Сара. Я хотела не просто ее увидеть — меня странно тянуло узнать, нельзя ли мне поработать на нее снова, кем угодно, в ресторане — осенью, когда снова начнутся занятия. Я зашла в ресторан, чтобы найти Сару и подать заявление на работу. Скорее всего, ресторан открывается для посетителей в шесть и сейчас там только персонал.

Я миновала витрину у входа, где были выставлены сыры в старомодных стеклянных сырохранительницах. Они походили на подставки для тортов со стеклянными крышками, только на дно налит уксус. Я поднялась по бетонным ступенькам на крыльцо, ко входу в ресторан. Вот тебе и безбарьерная среда. Я никогда не бывала здесь, вообще никогда, и потому не очень понимала, от чего у меня перехватило дыхание. На крыльце стояла большая лантана в горшке — тогда я не знала, как называется это растение, и не подозревала, что оно стоит девятьсот долларов. Я знала только, что это дерево будто из сказки, с розовыми и желтыми цветами разом… Как это оно порождает одновременно разные цветы — геометрически правильной формы, бестелесные и притом живые? Наверно, прививка или скрещивание. Красиво до нелепости.

— Что вы хотели? — спросил молодой человек из-за конторки распорядителя. Посетителей в ресторане еще не было, лишь повар в белой куртке сидел у стойки бара, а за стойкой бармен протирал бокалы полотенцем. Над всем этим висели старинные мельничные колеса, собранные в сельской местности и живописно приклепанные к балкам потолка.

— Я хочу подать заявление на работу.

— Мы не набираем, — сказал молодой человек за конторкой.

— Можно я все равно заполню анкету? Мне все равно, кем работать. Я буду мыть посуду. Выгонять мышей из салата. Что угодно!

Меня рассмешили собственные слова, я тихо хихикнула про себя, но молодой человек принял озабоченный вид:

— У нас сегодня последний вечер.

— Что это значит?

— С завтрашнего дня ресторан закрыт.

— О боже!

— Вот именно.

— А Сара Бринк здесь?

— Сара? — Он явно не ожидал такого вопроса и начал вглядываться в мое лицо, пытаясь понять, то ли что мне известно, то ли откуда я знакома с Сарой. Наконец он медленно произнес: — Нет. Сары здесь нет.

Я огляделась. Столы были элегантно сервированы, с матерчатыми подложками под тарелки и белоснежными салфетками. На каждом столе красовались альстромерии в стеклянных вазах. В косом луче солнца, падающем через окно, летало совсем немного астральных частиц — пылинок. Скоро солнце уйдет, а в ресторане станет людно.

— Ну хорошо, а свободный стол у вас есть?

— Прошу прощения?

— Я хотела бы занять столик. Чтобы поужинать. Ужин на одну персону. Только я.

— Мы не обслуживаем раньше половины шестого, но я буду рад вас посадить, если хотите.

— Хочу. Посадите меня, пожалуйста. Спасибо.

Он отвел меня к столику в дальнем углу и вручил конверт от пластинки с вложенной страницей печатного текста — меню. Сара тогда пожертвовала обложками от всех своих пластинок и приклеила внутрь каждой уголки для фотоальбома, чтобы новое меню можно было размножить и просто вставить на место. Мне достался альбом «Урожай» Нила Янга. Возможно, Сара специально подбирала пластинки на сельскохозяйственную тему. Внутреннюю часть конверта закрывали меню и карта вин, но я все равно попыталась посмотреть, кто в этом альбоме играет на басу. Тим Драммонд? Стэнли Кларк? Сам Мингус? Чтобы удостовериться, мне пришлось отогнуть карту вин и заглянуть под нее. Драммонд.

Я снова принялась изучать меню — ведь это своего рода поэзия. В течение получаса я потягивала вино, проверяя каждое слово — правильные ли образы оно вызывает, хорошо ли звучит. Тут были и дикий лук, и улитки папоротника, и легкая уксусная заправка, и ру. Несмотря на летнее время, они еще несли вахту. Только сейчас я узнала, как пишется «ру». В меню обнаружились удивительные вещи: крабовый муслин с капучино из моллюсков. Тефтели из лосося, выдержанного в фенхеле, с пеной из шампанского. Никаких «Мэри с фингалом». Карпаччо из бизона с припущенной молодой зеленью — может, это отцовская? Салаты из пастушьей сумки, мяты и щавеля со свеклой, проростками гороха и помидорами старинных, как жемчужное ожерелье, сортов. Сыры — призеры конкурсов, словно они породистые собаки. И супы, и салаты были украшены бутоньерками из цветов тыквы и гороха. И наконец в самом низу этого текста, удивительнейшего из всех когда-либо мною читанных — здесь все было настругано, припущено, в трюфелях, «деглазировано» чем-нибудь: чиполлини-конфи! Редис «сердце красавицы»! Айоли с хреном! — обнаружился картофель моего отца: запеченные в духовке «масляные шарики» и «дамские пальчики» Бо Келтьина. А вот, в компании с седлом барашка «утиные яйца Келтьина», утеха гурманов, размером и формой точно как яйцо, совершенные и беспорочные, как консервированный молодой картофель, но со вкусом сладкого масла, яблок и колючего вина. Но не глинистого. Никакой глины в этом вкусе. Безглинные.

Уже зная содержание предшествующего меню, я старалась не думать о том, что наш семейный картофель фигурирует в нем как-то очень скромно. На него пожалели пышных эпитетов вроде «весенний», «маслянистый», «мясистый», «млечный», «золотой», «хрустящий». Могли хотя бы упомянуть, что он «контрабандный» или «выращен в сверхплотной питательной почве, чтобы достичь высокой концентрации вкуса». Но все же вот он. И, похоже, говорит сам за себя. Это уже что-то. Имя моего отца значилось в меню все это время, может быть — многие годы, а я и не подозревала. А поскольку то была всего лишь фотокопия, я спросила у официанта:

— Можно я возьму себе это меню?

— Конечно, — ответил он и не только подлил мне бокал «Прери-Фюме», но и предложил салфетку черного цвета. — Поскольку, как я заметил, вы одеты в черное.

Я не поняла:

— Это что, для цветовой гармонии?

Джинсы на мне действительно были черные, а рубашка на самом деле темно-синяя.

— Это просто чтобы пух от салфетки не был виден на черной ткани, — он слегка отступил. — Но как хотите.

— А, конечно. — Я поняла, что к еде тут относятся серьезно. — Хорошо, что у меня с собой и черная зубная нить!

Может быть, я сошла с ума. Официант точно посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Зубная нить бывает черной? Или чернеет со временем?

Может быть, он на самом деле меня ненавидит.

— Не знаю точно. — Я снова посмотрела в меню.

И спросила, не поднимая глаз: — Как картофель?

— Очень хорош, — официант улыбнулся. — Есть еще два блюда, они не значатся в меню, но я могу вам о них рассказать, если хотите. Во-первых, озерная форель в миндальной корочке, тридцать четыре доллара.

Тридцать четыре доллара за форель, пойманную, скорее всего, в пруду через дорогу от деллакросской высшей школы — пожалуй, цена, гм… высоковата. (А мы-то думали, что она называется высшей, потому что ученики постоянно витают в облаках!) Ах да, вино. Оно было густое и сладкое, как фруктовый сок. Вот это — настоящая дегустация вин!

— Спасибо, — я кивнула и накрыла колени черной салфеткой, а белую положила сбоку на стул — вдруг приспичит высморкаться. — А другое блюдо?

— О, прошу прощения. Мякоть пашины с гарниром из грибов шиитаке о жюль[33].

— «О жюль»?

Мальчик явно растерялся.

— Да, кажется. — У него из кармана торчал исписанный блокнот. Он вытащил его и стал вглядываться в собственные каракули. — Да, точно.

— Спасибо, — я силилась улыбнуться. Как ни беги из округа Делтон, он все равно тебя догонит. — Мне на миг показалось, что вы сейчас скажете «мякоть пашины в собственной машине».

— Нет. — Он развернулся и поспешил прочь. Солнце, садясь, озарило весь ресторанный зал и заметно согрело воздух, потом опустилось еще ниже, и в зале стало темнеть.

Официант принес детскую чашечку пюре из сельдерея с кресс-салатом и свежей сметаной.

— Что это? — спросила я, и он объяснил:

— Амюз-буш[34].

Вдруг я им отравлюсь, как Мерф отравилась тапенадом? Впрочем, какая разница?

— Понятно. — Я поднесла крохотную чашечку к губам и начала прихлебывать. Я ощущала себя великаном, грабящим кукольный домик. Огромная девочка среди крохотных медведей. Я сама себе казалась чудовищем. Стебелек кресс-салата попал мне в нос.

Официант принес еще одну вещицу из кукольного сервиза: ягода инжира в карамелизованном слоеном тесте, с кедровыми орешками. Сникерс для богов.

Я впервые в жизни ела такие затейливые блюда.

И оттого, что я ужинала в таком скорбном, молитвенном одиночестве среди людей и все, кроме меня, были со спутниками, каждый кусочек пел и грохотал во рту. Все же казалось странным, что о вкусовых ощущениях так заботятся, а о душе — вообще никак. Мое состояние можно было определить как поклонение без молитвы. Бесконечная евхаристия. Храм без Святого Писания.

Конфи оказалось чем-то вроде шофера: само его наличие кричит о богатстве. Я заказала спаржевые равиоли по-домашнему — справиоли! — с тимьяном, спаржей и рубленой зеленью. Кулинарная игра в догонялки, где овощи осаливают друг друга. Я чувствовала, что постепенно возношусь на один из нижних кругов рая. Вкус этой еды потрясал. Доводилось ли людям прежних поколений питаться так вкусно? Конечно, то, что мы едим сегодня, никак не обусловлено и не подготовлено эволюцией. Это чудо — немотивированное, головокружительное, прекрасное. «Пюрированный сельдерей», несомненно, залечивает все раны, выводит все пятна, возвращает первозданную чистоту. Но что такое торшон? А ганаш? Соффритто? Рийет? Даже знакомые слова «слегка припущенный эскариол» образовали фразу на неизвестном мне языке, приобрели новый вес и значимость, как в игре скрабл или в речи, произнесенной по-голландски.

Я заказала на гарнир картофель Келтьина.

— К равиоли? — холодно переспросил официант.

— Я родственница.

— Родственница равиоли?

— Нет, картофеля.

— Ого! — сказал он, как будто это было еще смешнее. Я заказала какую-то рыбу под названием «кона кампачи». Но ведь так звали экзотическую кинозвезду сороковых годов? Ведь это она красовалась в цельном купальнике с юбочкой, с торчащими вперед конусами грудей? Кинозвезду подали с половинкой лимона, завернутой в маленькую сеточку с ленточками. Я могла выжимать лимон, прыскать соком сколько угодно, не заботясь о том, что придется вылавливать из блюда косточки. Я впервые в жизни видела лимон в сеточке с ленточками. Лимон, одетый как сказочная принцесса. «Вот если бы вы свою еду в ночлежке для бездомных подавали!» — воскликнул как-то один из гостей в очередную среду. Принесли картофель. Он был сварен именно так, как надо, и достоин того, чтобы его нанизали в ожерелье для Барбары Буш.

Я ела медленно, заказывала все новые блюда и засиделась допоздна. Официанты уже начали убирать со столов, а я все сидела в почти пустом зале.

— Не беспокойтесь. Мы закрываемся раньше, потому что сегодня у нас последний день, но вы можете не торопиться.

Я заказала херес и десертные сыры, оставляющие во рту привкус гнили, аммиака и лейкопластыря. Трюфельные с крупинками настоящего трюфеля, чеддер двенадцатилетней выдержки с кристалликами сладкой соли, ломтики козьих сыров, по консистенции как подсохшая зубная паста. Сыр из коровьего молока, овечий сыр, козий сыр — все животные, окружавшие меня в детстве, налицо. Кроме свиней. Где же свиной сыр? Я не стала спрашивать официанта, хотя меня уже сильно развезло.

Я съела мисочку свежей клубники, сбрызнутой бальзамическим уксусом — таким концентрированным, что он был густой, как мед. Ягоды украшал карамелизованный шалфей — тот самый, который когда-то дала мне попробовать Сара у себя на кухне. Впрочем, все съеденные мною сегодня блюда подавались крохотными, деликатными порциями, и вся трапеза казалась не столько ужином, сколько метафорой ужина. Я продолжала заказывать. Второй десерт — домашний шербет с аксессуарами: шоколадной мятой, лавандой и ягодами малины. Ягодами с нажимом провели по тарелке, и крохотные мешочки с соком порвались и оставили кровавый след, как раздавленные жуки. Я знала об этом шербете от Сары. В феврале прошлого года она рассказывала, что собирается приготовить шарики разного цвета и вкуса и выставить на пожарную лестницу, на холод. Чтобы они стояли там в мисочках, сверкая весь вечер под лучами зимней луны. Я сказала официанту:

— Мне рассказывали, что этот шербет готовят вручную и охлаждают на пожарной лестнице в холодную погоду, под луной.

Его лицо вытянулось, губы поджались, словно где-то рядом неприятно пахло.

— Кто это вам такое сказал? — спросил он.

Мой мопед на самом деле не был рассчитан на преодоление шестидесяти миль среди ночи. Но других вариантов не предвиделось. Я с треском обогнала медленный городской автобус, который одышливо тащился, изрыгая выхлопы. Стоило выехать за город, и в сгущающихся сумерках запахло навозом. Небо, уже принявшее густой сливовый цвет, лопнуло кое-где, обнажая зеленовато-золотистую сливовую мякоть. Ветер менял направление, и это нервировало. Пошел дождик, стуча каплями, как зверек лапками. Может, зря я решилась на эту поездку?

Спроси еще, католик ли папа римский.

Мокрая ли вода.

Листья трепетали, обнажая серебристую изнанку. Небо как позолоченное — таким оно бывает перед бурей. Оставшийся за спиной город подсвечивал низко нависшие над ним тучи, и я видела, что их слой будто кипит. Я ехала со всей возможной скоростью. Иногда шины проскальзывали, и я вынужденно притормаживала, чтобы успеть выправиться. На одном длинном куске дороги, зажатом между двумя бесконечными кукурузными полями, мне казалось, что мопед стоит неподвижно и никуда не едет — настолько утомительно однообразным был вид. Потом дорога пошла по холмам, справа и слева появились деревья, но воздух все еще был неподвижен, с внезапными шумными порывами ветра. В темноте приходилось вилять, чтобы не наехать на раздавленных машинами животных. Опоссумы превращались в скользкие лепешки, еноты были большие и часто твердые от трупного окоченения; даже мертвые они еще могли меня опрокинуть. Незадачливый дикобраз на разделительной полосе напоминал живописный, но опасный кактус.

Я развлекала себя вопросами языкознания. «После дождичка в четверг» — что это вообще должно означать? Я дочь фермера, и то не знаю. «Мокрый ли дождь?» — вот это понятно: провинциалам свойственно выражать сарказм вопросом, ответ на который очевиден — и становится еще очевиднее на примере глупости или беспечности конкретного лица. Католик ли папа римский? Живет ли медведь в лесу? Насколько беспечна его печень, и станет ли папа римский, если голоден (и если ему доведется блуждать по лесу одновременно с медведем, натыкаясь всей тушей на стволы, ломая ветки и топча траву), ее есть? И если да, то умрет ли он от этого?

Капли дождя замолотили по мне с силой, как градины. Может, это и был град — холодный и колючий. Мокрые ледяные иглы кололи нос и щеки. Что-то с металлическим звуком отскакивало от крыльев мопеда. Я ехала без шлема. Одинокая фара мопеда рассеивала темноту лишь на несколько шагов вперед, и я словно гналась за ней, как гончая за тряпочным зайцем на бегах. Ветер свистел, закручиваясь вокруг моих ушей, как торнадо, истинный шквал. Так зовут мою мать[35]. Я буду дочерью урагана. Кроме того, я обожралась Сариной еды и теперь, несомненно, впаду в безумие и стану горгоной! Ветер трепал мне волосы, слепляя в жесткие пряди наподобие соломы. Главное — не падать духом. Должно быть, это верно в любом случае. Даже для горгоны. И потому я твердо решила не сдаваться.

Это очень опасно — ехать на таком маленьком мопеде несколько часов в темноте!

Родители не ложились, дожидаясь меня. Я ввалилась в дом, как утопленница. Ветер сбил волосы в сосульки, придав мне сходство со шваброй.

— У тебя жемчуг на шее, — сказала мать.

Я и забыла. Пощупала, проверяя, на месте ли он. На мне не было ни одной сухой нитки.

— Он может намокнуть, — сказала мать, пытаясь не подавать виду, что удивлена и довольна. — Это ничего. На самом деле это даже хорошо для жемчуга.

И добавила:

— Сегодня пришла открытка от Роберта.

— Правда?

Она протянула мне открытку.

— Чтобы больше такого не было, — не отступал отец, пытаясь добиться моего внимания. — Я не разрешаю тебе ездить на мопеде по ночам. Только днем.

Я посмотрела на открытку. Она начиналась не «Дорогие мои», а «Эй, вы там». Впрочем, кто в наше время начинает письма словами «дорогие мои»? Абсолютно никто. «Приветствую вас из задней оконечности Техаса. Здешняя еда — помесь „Чужого-5“ с „Хищником-3“. Завтра нас отправляют. Целую всех, Р.».

Открытка была ни о чем. Ничего не сообщала. На другой стороне был вид Эль-Пасо с беспощадно синим небом — синим, как лобелия, которая умерла, попала в рай и стала травкой. Я впервые видела такое зловещее безоблачное небо.

— Ты слышала, что я сказал насчет мопеда? — неспокойно спросил отец.

— Да. Хорошо. — И тут я вытащила страничку меню и отдала ему. — Смотри, я нашла твою картошку.

— Да неужели, — ответил он.

Я послушалась. Ездила на мопеде только днем, в городок — за газировкой и в видеопрокат. Иногда каталась после работы, не сняв птичьего костюма. Я петляла по деревенским дорогам с буквами вместо имен — F, М, PD, — которые, насколько мне известно, ничего особенного не обозначали. Их пустота, мелькание поворотов и склонов тоже были своего рода полетом. Порой мне снова приходило в голову, что я родом с другой планеты и пытаюсь вернуться домой, куда-то в глубокий космос. А может, тут дело обстоит как и с моим еврейством. Может, я только наполовину инопланетянка, помесь, «мулат с трагической судьбой» из научно-фантастического романа. Ведь любому ясно, я понятия не имею, как добраться до своего космического дома.

Я совершенно очевидно не справляюсь. Ветерок охлаждал меня даже в костюме хищной птицы; впрочем, если надвигалась гроза, насекомые чуяли ее и начинали паниковать: неповоротливые слепни размером со шмелей, мошкара, стрекозы врезались мне в лицо, запутывались в крыльях, умудрялись даже застревать в зубах и в горле, если я на ходу распевала. Приходилось разворачиваться и ехать обратно к дому.

Иногда, закончив работу, я просто бродила по нашим землям. Супесь любит не только картошка, но также виргинский тополь и американская липа; на нашей земле они вырастали великанами и давали густую тень. Я блуждала в нашем вишневом саду, призраке былого — вишни уже три года никто не обрезал, и они, узловатые, колючие, в основном бесплодные, дожидались — чего? Циркулярной пилы, столяра, а может, русской пьесы! Изредка я находила гроздь настоящих спеющих вишен. Я любила плоды с «бочками» — это касалось и вишен, и яблок в прилежащем садике из трех яблонь, продукт которого шел на сидр. Я выискивала битые. У меня с детства была привычка, и матери не удалось меня отучить: я любила вонзать зубы в «синяки», пятна на кожице яблока или вишни, под которыми само собой образовалось вино, коричневое и сладкое.

Мимо будки над родником, которая теперь использовалась как сарай, мимо погреба, встроенного на века в небольшой склон у лесной делянки, я часто брала с собой Кляксу и шла к рыборазводному садку, просто полюбоваться видом. Клякса интересовалась исключительно собственными испражнениями, оставленными прошлым летом, — фекалиями, которые превратились в сухие белые колбаски, похожие на еду для космонавтов. «Клякса! Сюда!» — вынужденно кричала я, чтобы собака не сбежала на поиски особо зловонного пути к себе и не потерялась безвозвратно. Нашу козочку Люси с начала лета держали на привязи, поскольку она взяла в привычку забредать на близлежащую стройку и глодать фанеру навесов.

Иногда земля под ногами мягко подавалась: кротовые туннели. Корни старых дубов, стоящих вдоль тропы, возвращались назад и пересекали сами себя, образуя петли, в которых красовались кучки полевых цветов. Другие корни выступали гребнями поперек тропы, напоминая не только ступеньки, но и хребет ископаемого животного в могиле, обнажившийся от дождя и ветра. Эти деревья чаровали меня — даже те, что явно доживали свои дни: дубы с пальчатыми листьями — последние клочки древней саванны — и клены с листьями-звездами: мы с братом любили забираться в крону, устраиваться на крепкой ветке и читать. Попадались деревья с дуплами, в которые можно было залезть: ради своего рода исцеления — укрыться от людей, исчезнуть до тех пор, пока тебе не станет лучше, — или просто спрятаться и выскочить неожиданно потехи ради.

В этих деревьях пылал огонь живой души и как будто никогда не гас окончательно. Все эти годы по рассеянным просьбам отца (возможно, он таким образом пытался отманить нас от деревьев) мы с братом занимались в том числе починкой рыборазводного садка — укрепляли его камнями, подобранными и выковырянными на полях. Берега пруда, кажется, постоянно оплывали, и их нужно было поддерживать. Округлые булыжники размером с кулак мы складывали в пирамиды, а потом вдавливали в берег. Иногда они выглядели дружелюбно, как наш собственный картофель. Но по временам походили на сбившихся в кучку бесхвостых грызунов, а в сумерках могли и напугать.

У меня была идея — пустить камни, не проданные в магазин садово-огородных товаров, на ремонт садка. Его стены до сих пор стояли только благодаря тому, что мы, дети, относились к задаче с энтузиазмом и укладывали камни плотно, как кубики лего. Еще мы скрепляли их раствором из всякой дряни — кунжутных семян, зубной пасты, жвачки и клея. Раствор, конечно, давно смыло водой, но камни отлично уплотнились, потому что мы их укладывали очень продуманно и старательно. И течение в ручье было совсем несильное. Рыбы до сих пор заплывали в садок и селились там. Летом мы, бывало, неделями подряд завтракали исключительно судаком и поджаренным хлебом.

Теннисная лужайка, как мы ее называли, тоже не шла у меня из головы. Мне хотелось ее спасти. Но с какой целью? Ковыль и осока взломали корнями покрытие; вика, чина, ярутка и вербейник не упустили своего и обжили края площадки. Белладонна всевозможных видов, бородач и гринделия тоже времени даром не теряли. Кое-где поверхность корта состояла из сухой грязи, в других местах его покрывала ржавая сыпучая плесень. От линий разметки остались лишь следы, неотличимые от лишайника, затянувшего края бетонных обломков. Макадам — покрытие из щебенки осадочных пород. «Макадам и я — крепкие орешки!» — шутил когда-то отец. Он не любил теннис: тот напоминал ему о детстве, о былом, в котором, как в Англии, загородная жизнь и теннис были неразделимы. Чем еще заниматься, если живешь не в городе? Отец был полон решимости найти ответ.

Я решила провести небольшой проект по расчистке площадки. Сперва отцовским секатором срезала все ромашки и молочай с розовыми соцветиями; хотела расставить в вазах по дому, но тут же оказалось, что они кишат муравьями. Затем я взяла косилку и грабли и скосила к травяной матери чертополох, иван-чай и все прочее. Паяльной лампой отца начисто выжгла полосу между столбами, где когда-то натягивали сетку. Столбы после многих лет ветра, снега, мороза и дождя разбухли и потрескались. Их оплели вьюнки — совсем как рождественская ленточка на дареной бутылке вина. Я разровняла граблями обломки покрытия — получилась расчищенная обугленная тропа фута в два шириной. На ней я расстелила двадцатифутовую ковровую дорожку, найденную в сарае. Между столбами натянула старую толстую веревку, достала свой сборник стихов Руми, осторожно разогнула и разделила страницы и прикнопила их к веревке. Ложись на дорожку да читай. Я всегда мечтала о чем-то вроде пюпитра, крепящегося к потолку, с подсветкой, для чтения книг. Почему такого до сих пор никто не изобрел? Из всего, что попадалось мне в жизни, ближе всего к нему была эта площадка.

Я каждый день выкраивала время, чтобы побыть там. Площадка служила убежищем от экскаваторов и грейдеров, все еще обгрызающих землю на строительстве коттеджей. Если меня донимали насекомые, я брала с собой спрей и пшикала им в воздух, а потом проходила сквозь облако, словно то были духи или одеколон. Я ложилась на ковер и глядела в небо; слова Руми отбрасывали тени, образуя сказочный шатер. Стена сорняков укрывала площадку от ветра, поэтому страницы не трепыхались, и я могла переставлять и перевешивать их, как хотела. Пока я читала, на страницы мимолетно присаживались бабочки, словно желая проведать новых родственниц, и снова вспархивали. Я читала Руми и размышляла о любви и ее блаженствах, о растворении своего «я» в божественной сущности, а потом ловила себя на том, что шарю по карманам в поисках жевательной резинки. Выуживала пластинку жвачки, разворачивала, сдувала с нее налипший карманный мусор и совала в рот, не переставая читать. Устав от Руми, я развесила Сильвию Плат, чьи резкие элегантные вскрики мне никогда не надоедали. Пока не надоели и они, и тогда я ради разнообразия начала вешать рецепты, осторожно вырванные из старых, уже ненужных матери кулинарных книг. Я изучала их систему обозначений, их уверенное колдовство, плодотворную суету. Они были прямой противоположностью поэзии, но если (как я) редко готовить, они и поэзия на самом деле были одно и то же. Закончив чтение, я снимала страницы — вдруг пойдет дождь.

Я сходила искупаться, один-единственный раз, в городской бассейн Деллакросса. В самый жаркий день августа я поехала туда на «Судзуки», полностью одетая, а на месте разделась, оставшись в старом цельном купальнике матери. Его лиф был подбит поролоном, что давало дополнительную плавучесть. Я плавала в бирюзовой воде из конца в конец бассейна, пока не выбилась из сил.

Я не встретила никого из знакомых, кроме одной девочки, с которой училась в старших классах, Валери Бочман. Она уже успела завести ребенка, и он, обвязанный памперсом, пухлый, розовый, как рулет с клубничным вареньем, носился среди фонтанчиков в «лягушатнике» по соседству, а Валери наблюдала, лежа на полотенце. Как ни странно, младенец вовсе не умилял. Он был бледный, жирный, с пустыми глазами. Мне уже говорили, что Валери вышла замуж, но я забыла за кого и не знала, какая у нее теперь фамилия. Она погребла свое старое имя и приняла новое, будто участница программы защиты свидетелей. Как же мы, девушки, найдем друг друга снова через много лет, когда приедем в родной город и станем искать былых подруг в телефонной книге? Мы все окажемся пропавшими без вести. Вот такая защита свидетелей, лучше не бывает. Прежде чем вернуться в обитую сосновой доской раздевалку, чтобы смыть хлорку, мрачно пялясь на обызвестковленную головку душа с торчащими черными резиновыми пупырышками — все вместе напоминало сыр стилтон с черникой, — я слабо махнула рукой Валери. Но она не помахала в ответ. Лишь рассеянно смотрела на меня, вежливо улыбаясь и явно не узнавая. Я ушла. Может быть, она вдруг вспомнит меня по дороге домой.

По вечерам я ложилась в кровать, но долго не засыпала — читала до десяти и позже. На свет лампы через дырку сетки летели насекомые. Часов в одиннадцать я взглядывала на потолок и обнаруживала, что он покрыт толстым слоем насекомых — больших, средних и маленьких, темных и светлых. Они собирались зловещими стаями — возможно, в ожидании Типпи Хедрен. Как-то раз на страницу села неизвестная ногастая, крылатая, белесая тварь. Ее уродство завораживало, но чуть погодя я все равно раздавила ее захлопнув книгу. Однажды я проснулась среди ночи и увидела, что через зазор между косяком двери и плохо пригнанной рамой сетки падает полоска света из коридора и по ней в комнату проникают светлячки; они сверкали, влетая и вылетая, словно феи. Словно дверь была для них нематериальной, а комната — частью всего остального космоса. Они напоминали видения, но в детстве у меня таких не бывало — тогда я спала всю ночь глубоко, не шелохнувшись. Теперь я так уже не умела.

Стоило мне надеть птичий костюм, и я снова ощущала себя Икаром — вот так-то, профессор Кейзер-Лоу, лектор по курсу античной литературы! — хоть и понимала, что по сюжету мифа это подобие не сулит ничего хорошего, да и сходство сомнительно. Но так весело мне было впервые за весь год. Иногда по вечерам, когда летняя луна висела в небе долькой апельсина — апельсиновой коркой, словно бог выбросил остатки полдника! — я надевала костюм, но отец говорил: «Ой, извини, не сегодня, сегодня урожай не собираем», и я отвечала: «Ну ладно», но все равно выходила из дома. Может быть, у меня развилась болезненная зависимость от бытия соколом, ястребом, или кем я там была. Может быть, я просто нуждалась в вечерней пробежке. Клякса часто увязывалась за мной и трусила по пятам. Люси тоскливо поглядывала с привязи. Дрозды насвистывали флейтой в стиле кантри: «Приди приди чай пить чай пить». Песня звучала неискренне и радостно.

Меркнущий свет подкрашивал облака румянами и бронзой, и они становились похожи на горный хребет. Омываемая сумерками, я носилась взад-вперед по рядкам трехсезонной салатной смеси, и в душе воскресали мечты о полете. Летая во сне, я всегда лишь самую малость отрывалась от земли, — так и сейчас, подскакивая на бегу, я ощущала, как крылья, подобие воздушного змея, долю секунды поддерживают меня в воздухе. Небывалый душевный и телесный подъем! Крылья находили опору в воздухе, и, приземлившись, я немедленно взлетала снова, отталкиваясь пяткой одной ноги, — и той доли секунды, когда я чувствовала, что вот-вот поплыву под парусом, было мне совершенно довольно. Настоящий, продолжительный полет был бы совершенно излишним и к тому же пугал. Осуществилась моя скромная мечта: полет без особых амбиций. Настолько невысоко, что даже на землю сверху вниз не посмотришь.

Одна в сумерках я вела себя тихо, не пела. На краю поля, у сарая, у погреба еще мешкали лучики света, запутавшись в крикливой желтизне золотарника. Когда солнце полностью опускалось за горизонт, из глиняных гнезд вылетали ласточки — кормиться. Потом летучие мыши из сарая — сначала сигали мелкие, юркие, потом большие, похожие на крылатых рысей, словно ползали в воздухе. На комаров они не разменивались — интересовались светлячками. Иногда я наблюдала за их полетом — мне не суждено было так летать, да я и не стремилась, если по-честному, но все равно восхищалась зоркими стремительными бросками, подобием балета.

Я каждый вечер тренировалась — подпрыгивала и парила, пока небосвод темнел, переходя в ночь. Строительная машинерия затихала, и кузнечики принимались пилить на скрипочках ног, начиная летние репетиции — задорно, совсем как струнные в музыке Филиппа Гласса. Цикады пульсировали и дребезжали, как тамбурины с погремушками, квакши выводили трели, и все это сливалось в подобие хорала. Иногда слышался далекий гогот одинокого гуся. Я направлялась в сторону дальней лесной делянки, к месту, где рос мятлик, а поверх него рожь — сочетание, идеально подходящее для футбольного поля. Я бегала по этой траве взад-вперед, ощущая едва заметную подъемную силу крыла, внезапную, хоть и недолгую невесомость.

На дальнем конце лесной делянки уже краснел сумах. Ягоды на нем в этом году завязались рано. Иногда я бегала и туда тоже. Если Клякса слишком громко лаяла, или кусала меня за пятки, или подпрыгивала, охотясь на мои крылья, я бегом отводила ее домой и возвращалась на поля одна, ограничиваясь узкими утоптанными междурядьями, разделяющими салатную смесь и кейл. Бежала, закладывала вираж, кренясь на развороте, и снова бежала, чувствуя, как плыву в воздухе над самой землей.

А потом как-то вечером, когда воздух бархатисто вибрировал песнями древесных лягушек, которым изредка вторила из пруда басовая серенада жабы, и на незыблемое небо высыпал мириад летних звезд — хоть обзагадывайся желаний (если, конечно, тебе есть чего желать)! хоть обнавигируйся (если, конечно, стоишь за штурвалом корабля)! — я увидела их обоих, вместе: Рейнальдо и Роберта. Я остановилась, разгоряченная бегом. Они стояли бок о бок на том конце поля: Роберт с ковриком для йоги, Рейнальдо — с молитвенным. У каждого было по мобильнику и по томику Руми. Их неподвижность, и то, что они, как привидения, словно отступали — не становились ближе, хотя я бежала к ним со всех ног, и то, что не сказали ни слова, а потом развернулись, зашагали прочь и растворились в темноте, хотя ночь была светла от звезд, — все это недвусмысленно говорило об одном. Кроме того, на следующую ночь они явились снова, точно так же — не туманные, не мертвенные, стояли молча и молча удалились, но на этот раз с ними был маленький мальчик в синяках и в крови, и я знала твердо, как всегда бывает в видениях, что это Гэбриел Торнвуд-Бринк. А значит, они бесповоротно мертвы, все трое, и отныне самые важные в жизни вещи, такие как звезды, станут невнятными бесполезными декорациями.

Меня не было, когда два офицера подъехали в военной машине к нашему дому, чтобы сообщить о смерти брата. Впрочем, много лет спустя я познакомилась с человеком, который когда-то работал доставщиком таких оповещений. «Это очень тяжело и совершенно дико, — рассказывал он. — То была самая странная работа за всю мою жизнь. Я вроде бы действовал строго по инструкции, но каждую секунду ощущал свое неведение и бесполезность. Любому, кто хоть недолго был в армии, это о многом говорит».

Было неясно, как и почему Роберт погиб так внезапно, так быстро, так скоропостижно. Срок в учебке, восемь недель, им сократили и спешно перебросили в зону боевых действий — армия, состоящая из одних добровольцев, как раз начала рассредотачиваться по позициям, и личного состава уже не хватало. Они только-только прибыли куда-то в провинцию Гильменд; не пробыли там и трех недель; это было НСВУ, но не БДУ, теми снабжали контингент только в Т-коте и Джей-баде, куда шли и все ИРП. Солдаты были вооружены М4 и кое-кто — АК, но даже при рутинном разминировании что-нибудь может пойти не так. В письме говорилось одно, по телефону сказали другое. Чтобы утешить нас в горе, по почте пришел чек на 12 000 долларов. В нем наша фамилия была написана с ошибкой.

Мать рыдала совершенно неописуемо. То, что она все лето пролежала в постели, никак не закалило ее, помогая пережить смерть сына; похоже, как раз наоборот — подготовило почву для будущего горя. Как-то вечером мать спустилась из спальни лишь для того, чтобы заорать на отца:

— Зачем, зачем мы назвали его в твою честь! Вот евреи понимают такие вещи! Это плохая примета! Но тебе приспичило!

— Я думал, это для меня плохая примета! — заорал в ответ отец. — Я бы пережил. Мне плевать на всякие древние суеверия.

— Вот тебе и древние суеверия! — закричала мать и снова убежала наверх. Отца тоже не было дома, когда пришли сообщать, и теперь он погрузился в ошарашенное молчание, только сказал с большим жаром: «Я буду звонить кое-кому». Я не уверена, что эти звонки его хоть как-то утешили. Вылазка с целью разминирования. Пеший патруль попал в засаду. А может, удар по голове кетменем? Может, несчастный случай с подъемником? Наши парни задержались на ночь в горах, несмотря на тревожные крики обезьян. По словам КВ. Или ПК. В общем, НСВУ. Оказывается, теперь можно погибнуть новым способом — с помощью мобильного телефона. На место должны были перебросить ГБР, но у КО не нашлось действующих ВИУ. Никто не упомянул в качестве возможной причины испуг и неподготовленность самого Роберта или то, что он мог попасть под огонь своих, но такая куча взаимоисключающих причин вызывала подозрения. На БР (то есть моего отца) вывалили кучу аббревиатур и омерзительных эвфемизмов. Брата именовали «Двухсотый».

— Мне нужно человеческое объяснение — и немедленно! — вскричал отец голосом, полным огня и льда. — Что значит «его нога осталась на дереве»?

— Вообще-то его нога была полностью уничтожена взрывом, — сказал человек в форме. — Это его рука осталась на дереве. Очень высоко. Мы не смогли ее достать.

Отец, в отличие от матери, не стал проводить больше времени в постели, но все время теперь работал в поле. Без меня.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я.

Но он ответил:

— Я не могу просто лежать и думать. Это слишком страшно — лежать и думать.

Иногда он целыми днями только рубил дрова.

Мать завесила все зеркала в доме платками и наволочками. Зеркала в торцах цветочных грядок она закрыла простынями.

Тело Роберта отправили в Чикаго самолетом, а оттуда два человека пять часов везли его на север в бронированном военном джипе, как будто в Деллакроссе даже мертвые нуждались в подобной защите. Впрочем, тело нужно было хранить в холодильнике — может быть, поэтому. Водитель поздоровался с отцом и вручил ему военный жетон брата. Отец взял жетон, как сдачу в магазине — в горсть, не глядя.

Панихида состоялась в бывшей лютеранской церкви, где сам Роберт никогда не бывал. Теперь эта церковь стала унитарианской — для тех, кто считает, что Бог должен быть результатом свободных демократических выборов после долгой избирательной кампании. Инициативу перехватили дружки Роберта. Чак Базлацки. Кен Корнблох. Купер Данка. Они выходили на амвон, один техногик за другим, и надо отдать им должное: у них оказался огромный запас скучных историй, в которых Дави-На-Газ играл главную роль. Рассказывая, они смеялись и плакали. Мы, семья Роберта, сидели потрясенные, немые, словно не знали никого из этих людей, и в первую очередь — героя их рассказов. Но ведь мы совсем недавно видели их всех на церемонии последнего звонка? Слушая, я поняла, почему Роберт так плохо учился.

Священник упомянул о Боге лишь очень туманно и вскользь. Из его слов вытекало, что Бог — это некий замысел, некая сила, но совершенно равнодушная к нашим судьбам и потому никак не пригодная на роль объекта поклонения. Что-то вроде сети железных дорог. Она доставит тебя куда надо. Транспортное управление! Но не ответит любовью на твою преданность. Время от времени вроде бы звучали молитвы, но у меня в ушах они становились бессмысленным шумом.

Овчина ж

Ежа неси, но не беси

Помимо овса и сена, один

Я ничего не имела против молитвы. Кое-кто считает, что это самообман, способ выдать желаемое за выпрошенное. Но кто так думает, наверное, просто никогда не желал достаточно сильно. Теперь я поняла — самостоятельно, без помощи университетской программы, — что религия придумана для родителей, потерявших милого ребенка. А когда дети стали покрепче и умирать начали реже, да и оказались не такими уж милыми, религия потеряла свое значение. Стоило детям опять стать милыми и опять начать умирать, она вернулась.

Но еще я поняла — там же, в церкви, — что не до конца верю в смерть Роберта. Может быть, в самой глубине души сидела уверенность, что все это — розыгрыш. Роберту, как и любому другому, хотелось бы присутствовать на своих похоронах. Конечно, любой человек присутствует на собственных похоронах, но обычно очень занят, изображая мертвеца, и не успевает послушать рассказы о том, какой он был хороший.

Священник продолжал выкликать желающих рассказать о покойном. Вышло еще несколько человек: заплаканная девочка и учитель геометрии. Оба сказали, что любили его. Девочка прочитала стихи собственного сочинения, в которых рифмовалось «Дави-На-Газ» и «последний раз». Это было невыносимо.

После всех встал мой отец и поплелся по проходу. Он вцепился в кафедру проповедника и окинул собравшихся долгим взглядом. Молча. Нельзя сказать, что повисла мучительная пауза, — все это мероприятие и без того было таким мучительным, что безмолвный взгляд отца не добавил ничего сверх. Однако я прочитала у него на лице вопрос: «Как это получилось, что ваши мерзкие, нелепые сыновья живы, а мой — нет?»

Отец начал с рассказа:

— Когда Роберт был маленький, он любил качаться на веревках сеновала, как на тарзанке. Похоже, обоих моих детей всегда влекло ощущение полета, и потому я порой смотрел на это сквозь пальцы. Возможно, зря. Я всегда плохо понимал, когда нужно смотреть в другую сторону, а когда лучше вмешаться. Однажды, Роберту было лет шесть, он упал с веревки, скатился с сеновала и ударился подбородком о старое ржавое ведро. Он пришел ко мне с этим ведром в руках и сказал: «Папа, не сердись. Я знаю, что теперь надо будет сделать укол и наложить швы, но это было круто».

Тем рассказ и кончился, а отец все стоял, будто припоминая, что бы еще такое поведать — занимательнее, полнее характеризующее покойного, интереснее для слушателей. Ведь даже на похоронах люди бесстыдно жаждут веселья — хоть на миг, хоть изредка. Я осталась сидеть вместе с матерью, которой было совсем нехорошо. Мать надела на похороны ту самую шляпу, черную, с торчащим пером. Сейчас она закрывала лицо свисающим с тульи шарфом, прижимая его к дрожащим губам. У меня волосы были затянуты в гладкую прическу черным зажимом в форме вороны.

— Что может сказать человек, потерявший сына? — наконец выкрикнул мой отец. Голос был такой, будто он звал кого-то. — Единственного сына? Вот что! Я тоскую по нему так, что словами не передать даже приблизительно. Он был не просто хороший сын, хороший человек. Он был из самых лучших.

Тут отец побагровел, скривился и был вынужден сойти с амвона и вернуться на место. Мать заранее дала ему носовой платок, но сейчас он не стал промакивать глаза, а полностью закрыл лицо платком и прижал сверху ладонями, как горячее полотенце в парикмахерской после бритья. Добравшись от амвона до нашего места, отец взял мать под руку и вывел из церкви, оставив меня позади. Заиграл орган, и все начали выходить — наружу, в свет сентябрьского солнца, чтобы выразить соболезнования родителям покойного. Я все сидела. Скоро органистка тоже встала и ушла, по дороге улыбнувшись и кивнув мне.

Оставшись одна в церкви, я долго не двигалась. Потом вытянула шею и огляделась. Вокруг не было ни души. Я выбралась с церковной скамьи и подошла к каталке с гробом. Она была покрыта тяжелой бархатной накидкой, а сверху стоял гроб цвета коньяка — большой, лакированный, блестящий, как рояль, задрапированный флагом. Я погладила крышку. По краю ползла пчела — полосатая, черно-желтая, такие патрулируют мусорные урны на площадках для пикников. Я сняла туфлю и треснула по пчеле. Потом принялась вытирать подошву сложенной программкой мемориальной службы — на первой странице была фотография Роберта, внутри — отрывки из Писания, которые зачитывали во время службы, а сзади — ошеломительно нелепые цифры: 1984–2002. Что они вообще могут означать, особенно теперь, когда последняя цифра заляпана кишками раздавленной пчелы? Тут мне пришло в голову, что гроб, может быть, не заперт. Я сунула пальцы в щель на углу. Крышка подалась, ее можно было открыть. Я так и сделала. Подняла ее, и флаг соскользнул на пол. Это был просто флаг, а не обтягивающий чехол из флага, на резинке, какие потом стали производить в достаточном количестве.

В гробу, словно в гитарном футляре с мягкой стеганой подкладкой, лежала разбитая гитара: военная форма, местами зеленая, как сосновая хвоя, местами — как зелень петрушки, местами коричневая, как гриб. Внутри были части человека. Я снова надела туфлю, а программку положила в сумочку.

— Привет, Роберт, — сказала я, но побоялась заплакать. Я знала, что касаться покойников нельзя, на этот счет существует множество поверий. Но было и такое: кто потрогает мертвого, потом никогда не будет одинок. Я залезла на каталку и втиснулась в гроб, устраиваясь рядом с Робертом. Я очень похудела от летней беготни по полям салата. Я поместилась в гроб целиком, даже с сумочкой, дыша сначала неглубоко — вдруг тут смердит. Но не дышать нельзя. Запах поначалу показался химическим — похоже на синтетические удобрения, какими пользуются большие сельскохозяйственные корпорации. Удобрения! Нарочно не придумаешь! Обивка гроба была белая, как у дорогого чемодана, но наличествующие части брата походили на охапку мусора, побросанного кое-как. Ног, кажется, не было вообще (поэтому нашлось место для моих). Под форменную куртку ему надели свитшотку — задом наперед, чтобы капюшоном прикрыть лицо. Я осторожно стянула капюшон. Под ним оказалась прозрачная шапочка для душа — ее я не рискнула трогать. Я видела сквозь пластик, что носа и челюсти больше нет, но так хорошо знакомая мне пухлая нижняя губа — теперь лиловая, покрытая пузырями — на месте, и верхняя, с россыпью рыжих веснушек под щетиной усов, все еще свежей на вид, черной, как перец, — тоже. Кожа — немногие оставшиеся участки — желтушная, как небо в непогоду. То, что он молчал и больше не запинался, разило чудовищным одиночеством и больше всего сбивало с толку.

— Роберт, — сказала я шепотом. — Это я.

Мы как будто снова были детьми и лежали рядом где-нибудь в лесу, только запах становился все ужаснее.

И еще в гробу было очень тесно, и я вынужденно прижималась к Роберту так плотно, что поняла — он чем-то набит, может — пенопластом, может — еще чем-нибудь, потому что очень многих частей не хватает. В один рукав напихали газет. Вышла этакая бумажная колбаса, которая смялась, когда я положила на нее голову. Кисть руки, торчащая из рукава куртки, принадлежала манекену — она была без костяшек, гладкая, как рыба. Я видела, что смерть утрамбовала его, примяла, — так салат (скажем, трехсезонная молодая зелень) бывает сначала свежий, полный жизни и лежит высокой горкой в миске, а потом оседает, дрябнет. Каким свежим, полным жизни был когда-то Роберт, как высился в миске!

На случай, если все-таки заплачу, я притянула сверху крышку. Атласный потолок. Внутри стало очень темно, хотя с той стороны, где крышка крепилась на петлях, была щель, в которую просачивался дневной свет. Я закрыла глаза, чтобы щель исчезла. Стало тесно и жарко.

Я слышала, как возвращаются в церковь друзья Роберта. Им предстояло нести гроб.

— Смотри, флаг соскользнул, — сказал один и вернул его на место.

— Плохая примета, — сказал другой.

— Заткнись, на… — сказал третий, и скоро нас уже выкатили из церкви туда, где стоял катафалк. Я прислушивалась, ожидая голоса отца, но его не было. Нас приподняли и засунули в машину, и тут я действительно услышала отцовский голос: «Где Тесси?», а потом материнский: «Не знаю. Может, поехала вперед, на кладбище, с какими-нибудь друзьями».

Я буду лежать с братом во веки веков. Я спасу его от мусорной свалки забвения. Авось поможет наш давний строительный раствор — жвачка, клей и кунжутные семечки; обильное питье; на перекус — сыр. Если захотим, закажем по телефону пиццу и кока-колу. Катафалк тронулся, и мы поехали на окраину города, к Деллакросскому общинному кладбищу. Это название намекало, что все похороненные здесь принадлежали к некой общине. Ну что ж, по прибытии мы, может быть, устроим грубое подобие пикника: можно, например, ломать барабанные палочки, отобранные у барабанщика, и загадывать желания. Я гладила смятое тело Роберта, и от чудовищной вони — словно дерьмо гниет в пластмассовом пенале — мне уже не казалось, что он рядом. Я была ближе к нему той ночью на салатном поле. А здесь, в этой смрадной тесноте, на самом деле вовсе не он.

У меня пошла носом кровь. Сперва я подумала, что это слезы, но потом ощутила металлический вкус. Я не знала, что делать в таких случаях. Рот наполнился ошметками, похожими на клочья печенки. Я вытерла нос, чувствуя сгустки среди слизи и крови. Но все так же лежала рядом с останками — это слово как нельзя более подходило к сляпанному кое-как чучелу. Я буду тут лежать и неведомым образом поддерживать Роберта в живых воспоминаниями. Собирать его заново своей болтовней. По утрам я буду говорить ему «доброе утро», а вечером «спокойной ночи». Было немыслимо думать, что я больше никогда в жизни не пожелаю ему ни того, ни другого. Я буду лежать рядом и пересказывать ему все виденные мною фильмы. Я не допущу, чтобы меня оставили ничьей не сестрой. Я буду лежать здесь, пока… Тут я начала взвешивать свои перспективы.

Машина приехала на стоянку, сотрудники похоронного дома разложили каталку, пришли гробоносцы, и я решила дать о себе знать. Выбраться не то чтобы в удачный момент, но хотя бы при минимальном количестве свидетелей. Когда друзья Роберта стали поднимать гроб на каталку, я толкнула изнутри крышку, высунула голову и возвестила о своем присутствии.

Потом вылезла совсем. Свет резал глаза.

— Что за черт? — воскликнул один дружок Роберта.

— Это его сестра, — сказал другой.

— Что ты там делала?

И тут подбежала рыдающая мать, отодвинула меня и обхватила, прижимая к себе, и сделала парням знак, чтобы закрыли крышку.

На кладбище дали залп из винтовок — салют. Пороховые газы в честь Дави-На-Газ. Это я помню. Кладбище походило на забетонированный музей скульптуры под открытым небом — не то ангелические гаргульи, не то звероподобные херувимы, кто их различит. Белые кресты, крытые горшки с геранями и тисы, обстриженные в идеальный конус. Барабанщик тоже был, как я и ожидала, но никто не стал ломать его палочки и загадывать желания. Зазвучала мелодия отбоя, знакомая и грустная:

День про-жит,

Сын у-бит,

Э-то рок,

В чем тут прок,

Съешь пи-рог.

И волынщик вступает, словно падая с моста, на разрыв легких:

От-ды-хай

И про-щай.

Бе-рег крут.

Все ум-рут.

Потом большой флаг удивительно аккуратно сложили треугольником и вручили матери. Она не стала ни прижимать его к сердцу, ни благодарить за искусное складывание, а лишь торопливо запихала в сумочку. Потом мы поехали домой. Соседи натаскали нам еды — кассероли, прикрытые фольгой, громоздились на кухонном столе. Как будто кто-нибудь умер. А поскольку кто-то и в самом деле умер, такая картина, по крайней мере, ничему не противоречила. Я пошла наверх, к себе, в розовую спальню, и фактически не выходила оттуда месяц.

Родители оформили за меня академический отпуск по болезни. Мне велели отдыхать, пока я не почувствую себя лучше. Наш дом превратился в подобие Krankenhaus[36]. Мне приносили местные газеты прямо в комнату, и я пыталась их читать. Я узнала, что все дикие утки в нашем округе обездвижели; что ж, я стану одной из них. На самом деле во всех газетах писали, что утки потеряли способность летать, подцепив что-то вроде ботулизма — они наелись рыбы, которая плавала в зараженной воде. Где источник заражения? Больница слила в реку отходы или микробы сами собой зародились в застойной воде пруда? Никто не знал. Находились факты в поддержку как одной, так и другой теории. Но уткам парализовало крылья — они не только летать не могли, но и тонули в воде. В других статьях рассказывалось о том, что утки сходят с ума из-за высокой концентрации ртути: если верить статье, они бросали свои гнезда, убредали прочь и строили новое гнездо на новом месте, а о прежнем забывали. Я лежала больная, ничего не ела, с трудом поворачиваясь под одеялом, беременная печалью. Мысли хаотично блуждали, как луч света из окна, оказываясь то там, то здесь. Мои дни не то что стали менее насыщенными — теперь они были абсолютно пусты.

Холодало. Японские божьи коровки, завезенные в наши края много лет назад для борьбы с вредителями сои, оккупировали окрестные фермы, в том числе нашу. Они образовали блестящую оранжевую корку на окнах и дверях, а когда их смахивали, они кусались. По ночам те из них, кому удалось пробраться в дом, трудолюбиво колотились об абажуры.

Певчие птицы наелись перебродивших ягод шелковицы и оставляли фиолетовые кляксы помета на ветвях и перилах. Спьяну они забыли улететь на юг и теперь сидели на голых ветках.

В грозу трех коров убило током на Хупен-роуд.

Жизнь была невыносима, и все же люди ее переносили. Мне казалось, что я провалилась в программу нашего прошлогоднего курса «Введение в мифологию». Работа горя, которая может продвигаться лишь небольшими, нетвердыми шажками, казалась мне сначала геркулесовым подвигом. Потом сизифовым трудом. Потом подвигом Персея. Потом историей нимфы Эхо. В конце концов человека бесповоротно и преждевременно превращало в цветок или дерево — с изгибом стебля как у цветка, с жадно тянущимися ветвями, как у дерева. Парализована. Но все еще оставалась обувь. И ужин. И обязанности по хозяйству. У меня наблюдалось улучшение, если выражаться медицинским языком, хотя я сама нисколько не чувствовала себя лучше. Осенние недели шли, я начала мало-помалу выходить из комнаты и помогать отцу в полях. Иногда я даже ездила с ним — проселочными дорогами, мимо друмлинов и морен — в Чикаго. Мы возили картошку и трехсезонную молодую зелень в рестораны, а иногда торговали на фермерских рынках. Отец всюду носил с собой солдатский жетон брата. Порой вся земля казалась мне могилой. В другое время — более оптимистично — огородом.

Мы выезжали ранним утром, на рассвете. Земля клубилась дымкой росы — таким тяжелым плотным волшебным паром, что, если дорога ныряла в низину, видимость падала до нуля. Казалось, что поля подернуты огнем и дымом, словно предвещая сошествие или вознесение каких-нибудь богов. Интересно каких. Может, правду говорят про наш округ: на него устремлено внимание космоса. Но потом воздух делался прозрачным и начинался ясный, пронизанный светом день. Я разглядывала тюки сена третьего укоса — они, плотно свернутые, лежали на идеально вымеренном расстоянии друг от друга, будто разложенные художником по рекламе.

Приходилось продолжать жить — хотя бы из вежливости к окружающим, если уж не было никакой другой причины. Мы с отцом заводили разговоры на совершенно случайные темы.

— Морские коньки живородящие, — начинала я. — Но рожают у них самцы. Почему мы называем их самцами, если они рожают?

Отец молча вел машину, обдумывая ответ. Потом говорил:

— Они сами на этом настояли. Они не хотят повторить судьбу божьих коровок. У тех такие проблемы с гендерной идентификацией, что только держись!

Я старательно смеялась. Я была благодарна отцу за попытки признать мое существование, быть со мной, как ему ни тяжело. Впереди плавало нелепое нагромождение туч — словно воздушные шарики надули для праздника, что вот-вот начнется. Группы гусей ползли по небу, металлическими гудками возвещая свое отбытие на юг.

Мы останавливались поесть, ничего другого: только останавливались и ели. Сверкающие золотые листья и травы, обсыхающие придорожные осенчуки и тимофеевка — все это в ясный день выглядело как гимн солнцу, хотя, если вдуматься, их механизм коммуникации с солнцем уже отправился в утиль. Первыми сдались гледичии, насыпав сверкающие дорожки из семян вокруг сточных канав в городе. Потом облетели клены цвета сладкого картофеля и ветчины. Обочины всех дорог, по которым мы ехали, украшал слой конфетных бумажек — листьев — либо строй кукурузных будыльев. Как это типично — когда любовь ушла, остается красивый труп. Дубы стояли золотые на голубом, как что-то королевское, или тускло-черновато-красные, как апельсин-королек. Мы ехали и смотрели на них через лобовое стекло, думая каждый о своем. Как-то вечером перелетные певчие птицы, привыкшие ориентироваться на луну, приняли за нее красные огни вышки сотовой связи, и мы смотрели, как птицы рвутся в клочья о стальные ванты. Еще один символ роковой любви.

Проезжая мимо, отец притормозил, потом снова набрал скорость. Молчание было не самым худшим вариантом, хотя и в нем была скорбь и необходимость выживания. По временам дорогу перебегали кролики.

— А кролики ночные животные? — спросила я.

— Угу.

— А почему тогда они и днем попадаются?

Отец долго молчал.

— Они работают посменно, — сказал наконец он.

С нарастающим на заднице слоем жира, робкая, подверженная укачиванию в любой машине, кроме грузовика, — может быть, я сама не подозревала, насколько хорошо приспособлена к сельской жизни. Мы возвращались ночью. Отец хлопал дверцей грузовика и поднимал глаза в огромное, зоркое небо.

— Адски красивые небеса, — говорил он.

Дома он принимался смотреть ночной выпуск новостей, в котором теперь каждые две недели проводили «перекличку славы» — показывали фото американских солдат, погибших в Азии, рядовых со свеженькими личиками. Показ шел в тишине. На каждой фотографии значилось имя, чин и родной город убитого. Это были лица младенцев, младенцев в панамках защитного цвета. Очень редко попадался кто-нибудь постарше, офицер, и отец каждый раз вопил: «Ага! Вот как! Подполковника достали!» Полуполкан, на военном жаргоне. Однажды показали целого «полкана», и отец горько заухал. Солдаты смотрели с экрана телевизора с упреком, как милый и несчастный ребенок, оставленный в детском саду с воспитательницами-садистками, глядит в окно вслед уходящему. Отец начал курить сигареты матери, «Кэмел-лайт». Ей они особенно не вредили, а вот отец охрип и стал кашлять, во всяком случае по ночам. У его кресла накапливались кучи посуды от выпитого бренди — сначала рюмки, потом стаканы для виски, потом кофейные кружки. Однажды ночью в «перекличке славы» показали моего брата. По случайности эту передачу мы смотрели все вместе, я и родители, и были так ошарашены, что окаменели. Роберт тоже выглядел как младенец, на которого напялили шляпу военного. Она смотрелась нелепым темным пятном, словно добавленным исключительно ради композиции фото. Глаза глядели загнанно, как у оленя в свете фар. Что в них отражалось — зарубежная политика США? Случайная реплика скучающего фотографа? Свет фотовспышки, зловещее предвестие иной вспышки? Он не улыбался.

— У Роберта усталый вид на этом фото, — сказала наконец мать.

— Да, — согласился отец, выключил телевизор и ушел.

Часы перевели назад, и теперь в четыре часа уже начинало темнеть. Я открыла лэптоп и принялась сочинять письмо Мерф. Она взяла годичный отпуск от учебы и сейчас работала со школьниками в Батон-Руж. Я написала ей про брата, и она прислала ответ, полный ужаса и сочувствия, приложив к нему сочиненную специально для меня песню. Песня была добрая и глупая. В ней рифмовалось «смерть» и «посметь», «брат» с «виноват», «война» с «одна», «зачем» с «совсем».

Просматривая архив имейлов, я наткнулась на последнее письмо Роберта, полученное, как теперь казалось, давным-давно — всего лишь прошлой весной. При виде его я застыла. Как я могла его не прочитать? Почему просто убрала в долгий ящик, как будто оно ничего не значило? Почему я такая моральная уродка? Ничья не сестра. Глаза жгло, они сами собой зажмуривались, но я открыла их, чтобы наконец увидеть, пусть расплывчато, что написано в письме.

Дорогая сестра!

Не знаю, замечала ли ты: я всегда смотрю, как ты идешь по жизни впереди меня, и мне кажется — ты всегда знаешь, что делаешь. Не знаю, догадывалась ли ты, как я тобой восхищаюсь. Может быть, для тебя все это выглядит по-иному и мои слова — просто детский лепет младшего брата, но мне ты всегда казалась умной, независимой, уверенной в себе, способной разобраться в любой ситуации. Во всяком случае, так это выглядит. Для меня. Может быть, это потому, что ты девочка, хотя, будем откровенны, ты сильно отличаешься от матери. Возможно, я пошел в нее, потому что, должен признаться, я слегка запутался и потому пишу тебе. Прямо сейчас мне кажется — только ты одна можешь меня отговорить от того, что я в конечном итоге, кажется, сделаю. И если это не удачная идея, а просто следствие моей растерянности и замешательства, то я потом пожалею. И все же я думаю, что иду по правильному пути, что бы там ни говорили некоторые. Слова большинства людей влетают мне в одно ухо и вылетают в другое. Но если ты скажешь «да» или «нет», это может на меня подействовать. Слова всех остальных для меня лишь сотрясение воздуха. Идти ли мне в армию? Пойдет ли этот опыт мне на пользу? Если меня сразу отправят в Афганистан, не пожалею ли я о сделанном? Или я в конце концов буду рад, потому что получу доплату на учебу, и отцу будет легче послать меня в университет или даже в ДШШД! (Шутка.) Помнишь, как всегда говорил мистер Холден, учитель по естественным наукам? Только в физике гравитация с инерцией могут вывести на орбиту. Я знаю, иногда в армии завязывается дружба, и потом, выйдя на гражданку, люди вместе начинают бизнес. Что ты об этом знаешь? Пожалуйста, приди ко мне на помощь со всей своей мудростью и советами как можно скорее! Отговори меня, если можешь!

С любовью, твой дражайший и, конечно, любимый брат

Роберт Дави-На-Газ Келтьин

Р. S. В разлуке со своей коллекцией веревочек я, вероятно, сойду с ума.

Р. Р. S. Это шутка.

И снова меня поразил голос брата на письме, так не похожий на его устную речь — неуверенную, с запинкой. Я отвела глаза от экрана и посмотрела в окно. Там улетали на зиму грифы-индейки. У них потрясающий нюх на смерть — они всегда прилетают, чтобы убрать мертвое тело. В этом году они слегка запоздали.

Я смотрела, как сотня крупных птиц парит в небе, не взмахивая крыльями; поворачивали они едва заметным движением рулевых перьев, похожих на пальцы.

Я хотела вернуться назад во времени. Только для того, чтобы отправить имейл. Неужели я слишком многого хочу? Супермен умеет путешествовать во времени назад. Для этого он облетает земной шар в направлении, противоположном вращению. После этого у него всегда очень усталый вид, но все-таки мне казалось, что он может прихватить с собой пассажира. Как те дельфины, что катают детей на спине. Я хотела, чтобы Супермен взял меня с собой в облет Земли против движения. Только для того, чтобы послать имейл. Всего-то. Не так уж много. Но что я напишу? Какую грамматику, какой синтаксис использую, чтоб мои предложения не рассыпались в стремительном полете вспять? «Обоих моих детей всегда влекло ощущение полета». Как расставить точки и запятые, чтобы держали крепко, не хуже заклепок самолета? Написать «не надо» и приклеить восклицательный знак нашим детским клеем из жвачки? Он будет держать. Секунду-другую.

Письмо Роберта плавало у меня на экране, как полудохлая рыба в аквариуме в приемной зубного врача. Я отправила его обратно в архив и больше никогда в жизни не перечитывала. Законы метафизики иногда суровей законов физики: в прошлое возврата нет. Хотя ученые говорят, что вернуться можно. Черная дыра не выпускает информацию. Хотя ученые утверждают, что какая-то информация все-таки сбегает.

Ученые в заговоре с авторами комиксов!

Тем временем все остальные люди знают, что жизнь устроена просто и идет только в одном направлении: она некоторое время колотится, как жук в стекло и однажды перестает.

Из вводного курса физики я знала: теоретическая квантовая механика допускает, что можно быть живым и мертвым одновременно. Если частица может одновременно быть волной, если она способна видоизмениться и улететь сама от себя, то существо, составленное из таких частиц, может тоже пойти волнами и оказаться в двух местах одновременно. В раю и в аду, в баре и на стадионе, на том свете и на этом. Для каждого из вариантов — своя параллельная вселенная. Теоретически. Единственный способ исключить реальность остальных вселенных — пронаблюдать одну из них.

Роберт являлся мне еще лишь несколько раз. В первый раз я проснулась среди ночи и обнаружила, что он мерит шагами мою комнату в темноте. И при этом разговаривает. Он говорил: «Я все время жду, что будет больно, но боль никак не начинается. Может, начнется потом. — И еще: — Оказывается, спрашивать, где ты — в раю или в аду, у обитателей того света считается очень невежливо. Ты сам должен знать! Посмотреть вокруг и сразу понять! Но черт побери, понять очень трудно!» В другой раз я никак не могла заснуть, и когда села на кровати, чтобы пойти попить воды, увидела, что Роберт стоит возле платяного шкафа и держит табличку: «да, я мужчина». Потом я как-то проснулась среди ночи и увидела, что он молча сидит в изножье кровати. Он выглядел совсем как при жизни, только на нем была шапочка для душа, не та, а другая, сдвинутая на затылок. В руках он вертел поддельную руку от манекена, поворачивая так и сяк, словно только что найденный интересный камень. Он поднес ее к глазу и посмотрел на небо, как в телескоп.

— Роберт, чего ты хочешь? — спросила я, но он ничего не ответил — может быть, потому, что и при жизни не знал, чего хочет, а тем более сейчас. Я закрыла глаза, снова открыла. Он был все еще тут. — Роберт, что ты здесь делаешь?

Снова молчание. Я с силой зажмурила глаза, снова открыла и сказала:

— Не надо себя жалеть!

Он все еще оглядывал комнату сквозь манекенную руку. Тут я закрыла глаза на несколько минут, а когда открыла, он зияюще, бесповоротно исчез.

Я догадывалась, что душа держится за умирающую плоть до последнего и окончательно покидает ее, лишь когда уже иначе нельзя. Ее трудно винить. Мы любили жизнь так сильно, что сами того не подозревали, и под конец ощутили все ее великие и богатые милости, как говорят в церкви, ощутили даже роскошь упущенных возможностей — или просто поняли, что их было больше, чем мы полагали тогда, что мы многое упустили. Иногда я воображала, что умирающему, прежде чем он впадет в последнее забытье, дается последняя встреча с друзьями: последняя призрачная выпивка в уютном уголке души. Даже старый, изношенный механизм, прежде чем совсем выйти из строя, даровал хозяину наслаждения, как мог. Об этом можно написать песню!

А разве не захватывающий обмен — телесные ощущения на опьянение духа и наоборот? Такой обмен мы ведем всю жизнь — и, может быть, в предсмертный час он становится еще важнее. Так жаждущие толпятся вокруг кулера, чтобы омочить уста. Подобные вопросы поднимались на каждом из моих курсов, и мы обсуждали их, двигаясь по кругу, как собака за своим хвостом.

Мы с матерью пошли в комнату Роберта, чтобы разобрать его вещи и сдать в благотворительный магазин. Я сняла с вешалки его зимнюю куртку — из рукава вылетела летучая мышь, метнулась из комнаты и пропала. Мы так и не смогли ее найти. То был последний раз, когда в одежде Роберта обитало нечто живое — во всяком случае, в нашем доме.

Осенние праздники сливались воедино, как пригороды мегаполиса. Хеллоуин плавно перешел в День благодарения, а тот стал преддверием Рождества, как Кеноша переходит в Расин, а тот в Милуоки. У тыкв были венки! День ветеранов знаменовал начало охотничьего сезона. Мужчины, которые сроду не служили в армии, одевались в яркую, как цирковые леденцы, одежду и прочесывали осенние леса в поисках оленей. Работницы сексуальной индустрии, для которых охотничий сезон был горячим сезоном, открыли временное заведение под названием «Танцы, выпивка, веселье» на дороге Н, арендовав помещение магазина рядом с «Товарами для дома — все за доллар». Наступил мой день рождения. Поскольку мне наконец разрешалось пить, отец купил шампанского, и они с матерью подняли бокалы за мое здоровье.

— За нашу милую красавицу Тесси! — провозгласил отец. — Двадцать один год! Как летит время! Когда я об этом думаю, у меня голова начинает кружиться от одной мысли.

Я как-то читала про французского геолога, который провел в темной пещере 61 день, но думал, что прошло всего 45. Время летит! Несмотря ни на что.

— Хотя бы один из наших детей дожил до совершеннолетия, — сказала мать.

— Гейл! — предостерегающе воскликнул отец.

— Извини, — сказала она. Лицо у нее стало круглое, одутловатое. От горя она не иссохла, а опухла. Может быть, все дело в успокоительных, которые она принимала с недавних пор по назначению врача. Теперь за большими стеклами очков у нее было двойное или даже тройное лицо, как у всех немолодых людей: ее прежнее лицо, сильнее всего выступающее вперед, обрамлял еще один овал плоти, мясная камея. В сущности, прослойка жира теперь окутывала ее всю. Мать говорила, что не будет садиться на диету, а вместо этого воткнет себе в пупок фитиль, чтобы жечь на Хануку.

Я опять погуглила другую Тесси Келтьин, желая посмотреть, не увековечивают ли как-нибудь ее неумолимо уходящую в прошлое память, а если нет, не жалеют ли люди хоть немножко об ее смерти. Может, и жалеют. Может, и нет, хотя следовало бы. «Если Вселенная достаточно велика, все, что может произойти, произойдет, и мы, если бы могли видеть на достаточно далекое расстояние, в конце концов обнаружили бы точную копию себя». Это я прочитала в газете. В «Science Times». Космическая версия истории про тысячу обезьян за пишущими машинками, которые, если дать им достаточно времени, в конце концов напишут «Гамлета». А она — несомненный научный факт. Если вдуматься.

Другая Тесси Келтьин оставалась мертвой, и всем было плевать. Никто по этому поводу ни хрена не делал.

После Дня благодарения я вернулась в Трою. Отец начал эксперимент по выращиванию зимнего шпината в теплице, которую отапливал газом. Такой шпинат — с толстыми листьями, нежный, медленно растущий — пользовался спросом в Эванстоне и Чикаго, куда отец надеялся его продать к Рождеству. Он с улыбкой сказал, что, скорее всего, обойдется без меня, а я должна вернуться к учебе, пока не поглупела окончательно.

Эти дни казались мне жесткими, крепко заваренными, горько-сладкими. Люди умирают, но если забыть, что они умерли, — хоть на минуту — они становятся в каком-то смысле бессмертными. Ну, то есть они продолжают жить, несмотря на то что мертвы. Я снова оставила «Судзуки» в хранилище и ходила по городу пешком. Готические шпили университетских зданий казались средними пальцами, выставленными в сторону бога, или шестами, у которых святые танцуют стриптиз. Надменная Апатия! Во внутреннем дворе факультета зоологии, который мы, мозговитые, именовали гиппокампусом, шла какая-то стройка; из-за кранов, экскаваторов и бетонных барьеров приходилось идти кружным путем. Я часто останавливалась у киосков возле здания студенческого союза — смотрела афиши киноклуба.

Я сняла комнату у другой девушки. Ее звали Аманда Прага, и она успела пожить в городах под названием Вазика, Мукванаго и Пардивилль. Она с ходу заявила, будто желая поскорее с этим разделаться, что она на четверть афроамериканка, на четверть — индианка из племени онеида, на четверть чешка и на четверть ирландка.

— Очень много четвертей, — сказала я.

— А то, — она кивнула и пожала плечами. Она искала соседку — та, с которой они вместе сняли эту квартиру в сентябре, посреди семестра заболела мононуклеозом и уехала домой. — Мне кажется, ты шуметь не будешь. Если хочешь, комната твоя.

Я подписала договор, записала телефон Аманды — теперь он станет и моим и перевезла горстку вещей в пустующую комнату ее квартиры. Там уже были кровать, платяной шкаф и лампа. Я добавила одеяло, ручку и клипборд. Что еще мне может понадобиться? Я подожду немного, прежде чем начать готовить Аманду к появлению бас-гитары. В хранилище, в миле отсюда, до сих пор оставался не только «Судзуки», но и ксилофон. Их я тоже пока сохраню в секрете, хотя, возможно, в марте снова начну раскатывать по городу, как другие виденные мною девочки: без шлема, но с безмятежностью, с застывшим ангельским лицом, словно уже мертвы, в потоке ревущего транспорта.

Снова пришел декабрь, и я опять искала работу. Низкое матовое небо скорее походило на черно-белую фотографию неба. От этого оно выглядело не знакомым, а странным; сходство с фотографией не делало эту странность более дружелюбной. Небо обширно и бездонно; оно имеет право походить на фотографию не более, чем на коврик. Иногда у меня проскакивали подобные мысли, в остальном я держалась неплохо. Я распечатала новое резюме, добавив в список мест работы, к Шульцам и Пицким, также и семью Торнвуд-Бринк. Я не чуралась даже сомнительных вакансий. Так, я ответила на объявление, гласившее: «Прильни к источнику коллективной мудрости — зарабатывай $$$ предсказаниями!»; и на другое, где фармацевтическая фирма приглашала принять участие в клиническом испытании нового лекарства; и отправила заявку на роль «нехорошей девочки», которую мужчина мог нанять для написания ему любовных писем, чтобы потом разбросать их по дому с целью вызвать ревность у своей подружки. Еще я подала заявление на работу, которая состояла в имитации симптомов различных болезней для обучения студентов-медиков и врачей-стажеров.

— Опишите неопределенную боль в животе, — велел мужчина в белом халате.

— Острая боль в течение нескольких секунд, потом она вроде как сплющивается и зависает справа под ребром, а оттуда медленно, расплываясь, дрейфует на юг.

Он помолчал.

— Тошнота есть?

Вопрос удивил меня. Может быть, все идет хорошо.

— Нет. Точнее, да. По временам.

— У вас есть опыт игры в театре?

— Мне уже кажется, что есть, — ответила я. Но они не позвонили.

Однажды меня что-то подтолкнуло, и я побрела в даунтаун. Вдоль озера, где гладкие черные головы волн сулили приближение шторма. Я прошла мимо бывшего ресторана Сары. После закрытия он так и не возобновил работу. На дверях висел замок. Вывеска le petit moulin осталась на месте, только последние три буквы слова petit[37] исчезли — несомненно, теперь украшают чью-нибудь комнату в студенческом общежитии.

В витрине так и остались сыры под стеклянными колпаками, только посиневшие, побуревшие, пузырчатые. Грана, говарти, какао кардона. Их так и не убрали. Чеддер двенадцатилетней выдержки, когда-то сверкавший на солнце, как засахаренное золото, потрескался и покрылся снежно-белой плесенью. Мягкие белые козьи сыры пожелтели и позеленели. Ресторан закрывали в спешке, и никто, ни единая душа, за всю осень не очистила витрину. Разлагающиеся сыры казались живыми существами, погибающими в зоопарке от недокорма. В каком-то смысле так оно и было. Они потеряли форму, но все же были выставлены напоказ: воплощение души, сломленной бременем скорби, под стеклом. Преступная халатность в ресторанном мире! Кажется, на одном козьем сыре остались отпечатки зубов крысы. Без сомнения, кто-нибудь уже пожаловался в газету — в этом городе по-другому быть не может.

К середине декабря я зарегистрировалась на курсы весеннего семестра, нашла подработку бариста в «Старбаксе» и собиралась вернуться домой на Рождество, а потом в январе переехать сюда уже окончательно.

Найти работу оказалось не так уж трудно: всех резервистов призвали в ожидании войны, и магазины, рестораны, интернет-кафе вдруг остались без персонала. На доске объявлений в «Старбаксе», у двери, обнаружился листок с надписью: «Требуется бас-гитарист в музыкальную группу». Я оторвала квиток с телефонным номером — из тех, что бахромой торчали по нижнему краю, — и сунула в карман.

А пока мне доставляло удовольствие наливать в чашки горячее молоко из жужжащей машины, накачивать насосиками сиропы, слушать новую для себя иностранную музыку. Я научилась рисовать на молочной пене в чашках капучино картинки — пацифики, папоротник, головы инопланетян, напоминающие «Крик» Мунка. Дружелюбие входило в наши обязанности, и люди отвечали нам дружелюбием. Приходили и проходили разные модные поветрия, будто наведенные милосердным клоуном-богом. Однажды женщина в очереди оплатила кофе для мужчины, стоящего за ней, а он в свою очередь заплатил за следующего. А тот за женщину, которая стояла после него, и так продолжалось минут сорок пять, а затем поток посетителей поредел и в очереди никого не осталось. Цепочка прервалась. Но все равно, пока она длилась, это было волшебство.

За окном кофейни теперь часто проходили демонстрации студентов — протесты против политики президента Буша, который взялся наращивать армию. Он стакнулся с неоконсерваторами-интеллектуалами, которые, как стареющие игроки в шахматы, бывшие чемпионы школы, стремятся участвовать в турнире, где способны выиграть. Они сожрут чужие пешки и атакуют ладьями. «Не бомбите Ирак», — гласили плакаты студентов-демонстрантов. «Война — не ответ», — скандировали они. «Не от нашего имени» (уж не знаю, что это значило). Когда у меня выдавались перерывы в работе, я выходила митинговать вместе с ними, выкрикивая лозунги протеста. Возможно, впрочем, это были лозунги про тесто. Может быть, у меня притупился слух из-за визга кофемолок и шипения пара, и я не была на сто процентов уверена, что правильно расслышала слова. Неважно. Я на стороне отчаявшихся, несогласных. В перерывах демонстранты заходили внутрь и заказывали латте со вкусом сезона. Тревогу, холод и недоверие к правительству можно компенсировать привкусом рождественского пряника и единством ради общего дела. Во всяком случае, нам так казалось. Я наливала посетителям бесплатно «грязный масала-чай» и «красноглазые» напитки, названные так потому, что в них шла дополнительная порция эспрессо. А также «черноглазые» — кофе с двумя порциями эспрессо, который мы, работники, между собой называли «эректор»: не только из-за его предполагаемого воздействия на потенцию, но еще и потому, что некий Э. Ректор однажды зашел и взял сразу три стакана этого напитка, заплатив кредитной карточкой.

Откуда Буш наберет столько солдат? Мы задавались этим вопросом вслух. «Призвали? Поминай как звали», — шутили мы. Бывшую менеджерку этого «Старбакса», которая состояла в Национальной гвардии и по выходным «играла в войну», уже призвали. «Я слышал, они перестали ограничиваться старшими классами, — мрачно шутил один мужчина. — Восьмиклассники полны сил и любят выигрывать!» Война в Афганистане уже считалась славной, и кто-то из демонстрантов, узнав про моего брата, сказал, что он герой.

— В самом деле? — спросила я.

— Знаете, — предупредил собеседник, допивая залпом кофе и надевая перчатки, — ни один герой не выдержит, если разглядывать его слишком пристально.

Как-то вечером у нас зазвонил телефон.

— Это тебя, — сказала Аманда. Она протянула мне трубку почти с нежностью.

Я унесла телефон на длинном шнуре к себе в спальню и закрыла дверь — не полностью, только прикрыла, чтобы не казалось, что у меня есть какие-то мрачные тайны.

— Алло?

— Здравствуй, Тесси Келтьин! Это Эд Торнвуд.

— О! — Я так удивилась, что забыла поздороваться.

— Я знаю, ты, наверно, удивилась. Маленький привет из прошлого.

— Да.

— Но не из такого уж далекого прошлого.

— Нет, не очень.

Приветы из прошлого — как комнаты, в которые заходишь во сне: они не стоят на месте. При каждом новом посещении в них что-то меняется: комната становится просторней, или начинает крениться, или в ней появляется новая дверь, которой раньше не было. Толпятся новые люди, полы идут волнами, солнце светит по-новому в окна или через верх, где когда-то был потолок, или вообще не светит, будто сбежав с небосклона.

— Как поживаешь? — спросил Эдвард.

Я до конца жизни больше не знала, как отвечать на этот вопрос. Я считала, что моя жизнь никогда не вернется в такое русло, чтобы я получила способность на него ответить.

— Наверно, ничего.

— Ну что ж, это хорошо. Я тоже, наверно, ничего поживаю. — Я не спрашивала об этом. Я не знала как, и вообще не знала, что это нужно сделать. Последовала долгая пауза. — Я звоню не поэтому, но, думаю, тебе следует знать, что мы с Сарой расстались.

Позже, когда события того времени удалились, съежились и все дружбы той поры усохли, я встречала много женщин с судьбой более печальной, чем у Сары. Но все же я без особых усилий могла в любой момент припомнить ее странную историю, хотя она хранилась, как сон, на самой верхней полке в мозгу, и счесть самой печальной из всех. Она была как сюжет «Мадам Баттерфляй», только Сара была по совместительству еще и Пинкертоном, а также Кейт. Я заметила, что этим опера и отличается от реальной жизни: в жизни один человек играет все роли. Все же, строго говоря, эта история не была историей Сары. Она не в меньшей или даже в большей степени была историей Мэри-Эммы, которую я, как потом поняла, не переставала искать. В магазинах, торговых центрах и парках я неотрывно смотрела на девочек ее возраста. Каждый раз при виде оживленной темнокожей девочки трех лет (или четырех, или пяти, или шести — годы летели) я вздрагивала. Я подбиралась поближе, чтоб разглядеть лицо. Потом я догадалась, что Сара, несомненно, делает то же самое, где бы она сейчас ни была. И Бонни. Если она жива. И даже Линетта Маккоуэн. Эмми! Маленькая девочка, о которой думают, которую ищут в том или ином смысле четыре женщины, неведомо для нее. Любовь совершенно бессмысленная — только не для тех, кто верит, что любовь способна переноситься от пылающего неба к никогда не виданной им траве, которую оно выбрало своей возлюбленной. Не для тех, кто верит в силу молитвы далеких монахинь, в чудеса и волшебство, в экстаз и игральные кости, суфийские песнопения, чары за занавеской, фигурные облака в туманной невообразимой дали. Любовь и добродетель — их способность к самовнушению потрясала: пантомима желаний, фальшивый сон, в сравнении с которым настоящие, обнаруживаемые, видимые во сне сны осязаемы, как скала. Думая об этих женщинах, которые сердцем ищут Мэри-Эмму и излучают свою бесполезную, бессмысленную любовь в ее сторону, я представляла себе, как они идут, вытянувшись в цепочку, — нечто среднее между поисковой партией и группой беженцев. Я мысленно ставила их на тропу, идущую по горам, по долам и даже по полям и по лесам. Конечно, и я шла с ними. И поэтому — и еще потому, что все это происходило у меня в голове, — я добавила к процессии свинью Хелен, чтобы вышло живописно. И Люси, нашу козочку, потому что ребенку нужно молоко. И еще Роберта — просто потому, что мне так хотелось. Чтобы побыть с ним немножко, потому что я по нему скучала, а раз дело происходит у меня в голове, то я могу делать, как хочу.

— Мне очень жаль, — сказала я. Сара однажды сделала для меня сборный компакт-диск с песнями времен своей молодости — о том, как прекрасен этот мир, медленно движущийся к совершенству. «Занимается заря, новый день идет, друзья… Ты, Америка, вставай, вместе с солнцем расцветай…» Мне казалось, что эти слова — из древней истории другой планеты.

Любовь — ответ на все вопросы, говорилось в песнях, и это хорошо. Я допускала, что любовь годится в качестве ответа. Но не более того. Она не была решением. Она даже и ответом, строго говоря, не была. Просто откликом.

— Наверно, это было неизбежно, — продолжал Эдвард. Я даже в мыслях не могла называть его Эдом. — И наверно… возможно… к лучшему. Она уехала обратно на восток — на этот раз в Нью-Йорк.

Мне как-то трудно было поверить в переезд Сары. Я помнила, как она однажды сказала: «Чтобы жить в Нью-Йорке, нужно выиграть в лотерею, и чтобы до этого твои родители выиграли в лотерею и удачно вложили все эти деньги».

Еще она загадочно взглядывала на меня и говорила: «В Нью-Йорке у белых младенцев черные няньки. А у нас наоборот. Дай пять».

— В город Нью-Йорк? — А куда она еще могла уехать, в Прери-дю-Шьен? (Это был маленький городок, который казался мне символом ужасного захолустья, поскольку его название означало даже не «Луговая собачка», но «Собачий луг».) И тут я вдруг подумала, что Нью-Йорк — самое место для полуевреев и что я тоже туда поеду в один прекрасный день. Несмотря на то что, по словам Сары, там на всех углах продают претцели, посыпанные солью, которой у нас посыпают только дороги зимой.

— Ну да, еще бы, и не говори, — ответил он.

Я знала, что разводятся сейчас все — с такой частотой, с которой раньше разводились только кинозвезды. В своем собственном браке каждый — кинозвезда. Хотели реалити-шоу? Вот вам реалити-шоу. Так ли уж плохо, когда мужа или жену подбирают тебе родители? В договорном браке холодность живет в сердцах супругов с самого начала, а не поселяется там со временем, как это бывает (чрезвычайно неприятно) в браках по любви.

— Слушай, я взял твой телефон у людей из «Старбакса», которые звонили мне, проверяя твои рекомендации. Имей в виду, я тебя расхвалил до небес. И вот я решил тебе позвонить. Поскольку оказалось, что я думаю о тебе.

Неужели никакое горе не выбьет из него эту привычку флиртовать?

— В самом деле? Большое спасибо. — Когда Эдвард говорил, мне всегда слышался отзвук, крик, хор других голосов, не слышимых им. Я попыталась воскресить в памяти его лицо — это была мордочка мыши, которая, убегая, почему-то оставляла на песке след змеи.

— Менеджер из «Старбакса», которая мне звонила, интересовалась, чистоплотна ли ты и заслуживаешь ли доверия. Мне стало смешно! Я сказал, что, конечно, ты обладаешь всеми этими качествами и тысячей других неоценимых достоинств. — Я ничего не ответила, и он продолжал: — Не знаю, что бы мы без тебя делали.

Что я могла на это ответить? «Все равно все кончилось очень плохо»? Мы вошли в темнеющий лес.

Он, ничего не подозревая, продолжал:

— Прошлой весной, когда ты бывала в нашем доме, я многое понял о том, что происходит у меня в сердце. Но ведь он исследовал работу человеческого глаза?

Базовые механизмы зрения? Возможно, дела в лаборатории не так уж хороши!

Я не сказала ничего ободряющего. Я вообще ничего не сказала.

Он продолжал напирать:

— Очень странно, как, когда человек становится старше, он многому учится у молодых. Мне и вправду кажется, что нынешняя молодежь знает больше нас. Я, как ученый, не могу не думать: «Боже мой, эволюция на самом деле существует!»

Думаю, он ожидал поощрительного смешка, но я сдержалась.

— С твоей помощью, как и с помощью некоторых других людей, я осознал, что жизнь для нас всё, но в то же время, как ни странно, она — не так уж и много. Но порой видишь ее в ином свете — и вдруг понимаешь, что это на самом деле целое богатство! Все же в конце концов, полагаю, мы всегда будем оглядываться назад и думать: «Жизнь так коротка, и в ней всего так мало». Потому что ближе к концу жизни, спору нет, свет меркнет. Мудрости не существует — в этом единственная мудрость. Но существует недостаток мудрости — я стараюсь об этом помнить.

И этот девиз бесплодной скудости он почерпнул у меня? Эту игру световых пятен? Эту белиберду об отсутствии мудрости? А научилась ли я у него хоть чему-нибудь? Единственно — тому, что он считает или когда-то считал: мальчики должны познавать жизнь самым трудным из возможных способов.

— Ну да… — сказала я. — Истина сделает тебя свободным, а дальше что?

— Поистине, «а дальше что»? — он откашлялся. Возможно, он избавился от присказки-паразита «с вашего позволения», но вместо этого обзавелся словечком «поистине». Не знаю, что хуже. — Я тут подумал — может, сходим как-нибудь поужинать вместе?

Принести в жертву ребенка, чтобы задобрить древнего бога. А богов много, и все чего-нибудь хотят.

— Поужинать? — переспросила я. Последнее время я ела мало — чаще всего миску красного ячменя, разваренного так, что зерна походили на толстых насосавшихся клещей. Я растапливала в этой каше масло и съедала перед телевизором.

— Да. Поужинать.

— Поужинать? — снова повторила я, не веря своим ушам. Мою бабушку на празднике в честь ее девяностолетнего юбилея попросили дать совет молодежи, поскольку она, стоя у самого конца своего жизненного пути, смотрит на мир как никто другой. Бабушка поначалу скривилась и раздражительно переспросила, как глухая: «Чего?» Но она просто тянула время. Когда вопрос повторили, она оглядела собравшихся — свою семью, детей и внуков — и громко сказала: «Не женитесь! Не выходите замуж!» Нас словно громом поразило. Как если бы она сказала: «Стреляйте на поражение». Как если бы она сказала: «Будете стрелять, только чтобы ранить, — противник встанет и снова бросится на вас». Когда-то я думала, что любовные романы, где все счастливы и все кончается свадьбой, — это неправильно, что они оставляют за кадром самую интересную часть. Но теперь я думаю, что свадьба — это действительно конец. Конец комедии. Именно потому мы понимаем, что она — комедия. Конец комедии — это начало всего остального.

— Да, — сказал Эдвард.

Готичный похоронный звон свадебных колоколов. Веревка висельника вырастает прямо из груди, а потом укладывается в петли вокруг столов, как декоративный шнур. Крысиные зубы оставляют следы на торте. Красота не ответит тебе взаимностью. Люди — не то, чем они кажутся, и определенно не то, что они о себе говорят. Безумие заразительно. Память служит меланхолии. В Средние века жизнь была не так уж плоха. Мрачность — разновидность тоски по прошлому. В сатире на добродетель есть собственная добродетель. У Дуайта Эйзенхауэра и Вернера фон Брауна совершенно одинаковые рты. Никто не любит проигравшего, пока он не проигрался полностью. Рангун — столица Бирмы.

Мои печенья с предсказаниями тоже стали мрачны: «Похорони свои нереалистичные мечты, или они тебя похоронят».

Только не в постели.

— Поужинать? — еще раз повторила я. Быть собой — не бог весть какое достижение. Что действительно трудно — это не быть собой.

Он запнулся:

— Может быть, это слишком неожиданный звонок. — Голос зазвучал устало, ядовито. — Как гром среди ясного неба.

У двери возникла Аманда, всунула голову в комнату, беззвучно проговорила:

— Закажем пиццу на двоих?

Я кивнула. «Да». Она исчезла.

Земля вовсе не идеальный шар. Она имеет форму груши. И если верить специалистам по черным дырам, о 90 процентах Вселенной мы ничего не знаем.

Но все-таки где-нибудь всегда обязательно есть цирк.

— Поужинать? — повторила я в телефон. Костяшки руки были белее опалов. О Бог незнамо чего, незваная мать всех лестниц, дай наконец адрес для переписки!

Эдвард молчал, я тоже молчала. Для чего я живу? Я не всегда буду знать ответ на этот вопрос, и не всегда он будет меня заботить. Пока что я просто осознала звук собственного шумного дыхания. Как мне рассказывали, шумные выдохи в телефоне кажутся громче, чем на самом деле. Вздох, как ветер, несет в себе оттенок непредсказуемой драмы. Преобладающие западные ветра не всегда преобладают. Иногда что-то дует с юга, образуя небольшие водовороты[38] (эдвардовороты, прости господи!) дурной погоды. Я медленно отвела трубку от лица — и она словно продолжала двигаться, плыть к рычагам, вроде бы направляемая моей рукой. На ее место к щеке прихлынул прохладный воздух. Снаружи, в ранней темноте, начинался снегопад.

Читатель, я даже не пошла с ним на кофе.

Хотя бы этому меня научили в университете.

Благодарности

Я чрезвычайно признательна Максу Гарленду и Чарльзу Бакстеру за глубокое понимание, проявленное тысячи раз. Еще я благодарю за помощь Эшли Аллен, Дэвида Маклайменса, Элизабет Ри, семью Эмили Мид Болдуин, Институт искусств Висконсинского университета, Комиссию аспирантуры Висконсинского университета и программу WISELI/Vilas. Я также безгранично благодарна Фонду Лэннэн.

Примечания

1

Как дома (нем).

2

Уюте (нем).

3

«Доброе утро» (нем).

4

В собственном соку (франц).

5

Несуществующее слово, придуманное англоговорящими жителями по образцу составных немецких слов из двух корней «счастье» и «боль». — Здесь и далее примеч. переводчика.

6

Буш (англ, bush) — куст.

7

Дословно «Черная земля» (франц).

8

Дословно «Дно болота» (франц).

9

Соответствует единице по пятибалльной системе.

10

Соответствует двойке по пятибалльной системе.

11

Привередливый в еде человек (нем., идиш).

12

wasp — белый англосакс-протестант (white anglosaxon protestant, англ.).

13

«Несокрушимая свобода» — кодовое название операции армии США в Афганистане.

14

«Пусть прогремит свобода» («Let freedom ring») — слова из песни «Моя страна, я пою о тебе» («Му country, ‘tie of thee»), известной также под названием «Америка». Она служила одним из неофициальных гимнов США в течение 100 лет (1831–1931), до принятия песни «Звездно-полосатое знамя» в качестве официального гимна.

15

По Фаренгейту, т. е. 13 градусов Цельсия.

16

Здесь и далее цитируется стихотворение «Утренняя песня» Сильвии Плат. Перевод цитаты выполнен Татьяной Боровиковой.

17

Бонни (англ. и шотл. bonnie) — красивый, милый.

18

Allouez — букв, «позвольте» (франц.). На самом деле городок назван в честь подвизавшегося там французского иезуита и миссионера Жана-Клода Аллуэ.

19

Не в себе, на грани обморока (идиш).

20

Отсылка к трагедии У. Шекспира «Макбет», акт II, сцена 2.

21

Бебигейт (англ. Baby gate) — детские ворота.

22

Мини-десерты (франц.).

23

По Фаренгейту, соответствует примерно -18° по Цельсию.

24

Шутливое производное от слова ergo (лат. следовательно). Эргономичный — приспособленный для наиболее эффективного и безопасного труда человека.

25

Здесь: Комплимент от повара, десерт, дежавю, возвращаюсь… Весной! (франц.).

26

Скэт — манера джазового пения, при которой певец импровизирует без слов, подражая звучанию музыкального инструмента.

27

Карл Кристиан Роув — американский консервативный политик, политический консультант, политический советник и лоббист. Получил прозвище «Распутин из Белого дома».

28

Перев. Н. Волжиной

29

Бринк (англ, brink) — грань, край.

30

Из романа «Виллет» Шарлотты Бронте. Цитируется по переводу T. Осиной с минимальными изменениями.

31

Соответствует четверке по пятибалльной системе.

32

На самом деле это название происходит от быстро произнесенного «an artist» (англ, артист).

33

Правильно «о жю» (au jus — в собственном соку (франц.)).

34

Амюз-буш (amuse-bouche (франц.)) — закуска.

35

Гейл (англ. gale) — шквал, порыв ветра.

36

Больница (нем.).

37

Tit — титька (англ.).

38

Eddie — одновременно «водоворот» (англ.) и уменьшительное от «Эдвард».

Content

Лорри Мур
Запертая лестница

I

II

III

IV

V

VI

Благодарности

Примечания