Гобзев Иван Александрович

Зачем учить математику

Зачем учить математику

— Ну, Тихонов, — сказала Ирина Александровна, — вы готовы?

О, Ирина Александрова, похожая на гигантскую статую Будды, неизменная, непоколебимая, грозная судья! Она не пожалеет, не улыбнётся, не махнет рукой. Взгляд её сереет сталью, причёска, словно у самурая, огромные груди — как пушечные ядра. Брошь в виде саламандры на её шарфе — таинственный знак чего-то, никто знает чего, но явно не доброго! Ирина Александровна — неприступная гора, к ней не подойти вплотную и не взобраться — лавины и оползни сметут тебя и раздробят кости.

Тихонов сидел, склонив голову немного набок и глядя в свою тетрадь, а на самом деле — сквозь пространство. Он не понимал, почему не подготовил домашнее задание. Он не сделал его в прошлый раз, не сделал и в позапрошлый, и вот сегодня опять нет.

Каждый раз в начале урока Ирина Александровна задавала вопрос:

— Ну, Тихонов, покажете тетрадь? — и иногда добавляла ледяным тоном, поясняя окружающим: — На «вы» я обращаюсь только к тем, кто не заслужил моего уважения!

Сколько уже он давал себе клятв в том, что этого больше не повторится и он начнёт делать домашнее задание! Но наступал день накануне математики, и с самого утра портилось настроение. Призрак домашнего задания навязчиво реял перед ним, высасывая жизненные силы, словно вампир. Так продолжалось часами, и он ужасно выматывался, даже ни к чему не приступив.

В конце концов он садился за стол и открывал тетрадь и учебник. В глубоком отчаянии он смотрел в него, как в смертный приговор. И через минуту закрывал. Решение было найдено:

— Сделаю уроки завтра утром перед математикой!

И с лёгким сердцем он шёл заниматься своими обычными делами.

А когда наступал следующий день, он вскакивал за пятнадцать минут до начала уроков и, стараясь не думать о математике, мчался в школу. Какое к чёрту домашнее задание, он даже причесаться не успевал.

И вот, снова:

— Ну, Тихонов, я жду. Весь класс вас ждёт!

А ведь он всякий раз надеялся, что она не спросит. Для этого он принимал вид серьёзного ученика, ставил учебник на подставку и тетрадь раскрывал так, как будто в ней есть домашнее задание. Может быть, это и сдавало его, возможно, он переигрывал, и математичка просекала правду? А может, она просто пошла на принцип? Кто кого — она его или он её?

— Я не готов, — тихо ответил Тихонов хрипло-писклявым голосом. Это были его первые слова с тех пор, как он проснулся, и связки подвели.

Минуту в мёртвой тишине Ирина Александровна пристально смотрела на него. У неё было такое насмешливое выражение лица, как будто она хотела сказать: «Ну и говно же ты, Тихонов!»

Но вместо этого она произнесла:

— Смотри! — и, развернув грузное тело, указала пальцем вверх, туда, где над доской было большими буквами приклеено изречение Михайло Ломоносова. — Что там написано?

— Боже, опять, — невольно вырвалось у Тихонова, и он поморщился. Он шепнул едва слышно, но в такой тишине этого было достаточно.

— Что ты сказал? Что?!

— Ничего, Ирина Александровна…

— Тогда читай!

Тихонов прокашлялся и прочитал:

— А математику затем учить нужно, что она ум в порядок приводит… Мэвэ Ломоносов.

— Ты понял, Тихонов!? Ум!!! — она повысила голос и указала пальцем на его голову, туда, где должен быть ум, которого нет. — Ум!

Так она это слово произносила, с таким выражением и напором, что Тихонову стало неловко, как будто она говорит совсем другое, неприличное слово.

— Что ты там бормочешь, Тихонов?

— Ничего, Ирина Александровна… Ум…

Ирина Александровна всплеснула руками.

— Тебе не стыдно, Тихонов? Столько времени от урока ты у нас отнял!

Он неопределённо покачал головой и уставился в парту. Она добилась своего, ему действительно стало стыдно, и он покраснел. Но стыдно не перед ней, а перед одноклассниками — из-за того, что его публично унижают, а он не может постоять за себя.

Ещё полминуты она молча смотрела на него. Потом надела очки, вписала в журнал очередную двойку, и урок начался.

— Тихонов, молодец, — прошептал сзади Стаханов, больно ткнув его кулаком под лопатку. — Треть урока прошла.

Катя

На математике Тихонов сидел с Катей Гришиной. Не по собственной воле — сам бы он ни за что не сел с девчонкой. Их рассаживала Ирина Александровна, раз и навсегда. На самом деле он был благодарен ей за это. Знала бы математичка, какой промах допустила, потому что рядом с Катей Тихонов ни о чём думать не мог, и ум его, о котором так тревожился Ломоносов, находился в полном беспорядке.

О, эти карие глаза, которые почти никогда не смотрели на него! Чуть потрескавшиеся пухлые губы, румянец на смуглом лице, короткая вьющаяся причёска. Помятая юбочка, и загорелые коленки — мощнейшие магниты, подчиняющие всё его внимание на уроке. Руки грубоватые, ну и хрен с ними — Тихонов помнил, что у Констанции, девушки Д`Артаньяна, вроде тоже были такие. Ему это даже нравилось.

Подперев правой рукой голову, он, делая вид, что смотрит в учебник и в тетрадь, на самом деле до боли в глазах косился налево, туда, где сидела она. Это было мучительно. Как он мечтал прикоснуться к её коленке! Прямо на уроке, взять и положить свою руку на коричневую округлость. Но он боялся.

— Тихонов, ты дурак? — спросила бы она так, чтобы все услышали.

Или ещё хуже:

— Убери руку!

Тут он и умер бы от позора.

А вот Стаханов на задней парте ничего не боялся. Он смело, с наглым и уверенным лицом тискал Наташу Громову — делаю, что хочу. Развалившись, с жвачкой во рту, даже на математике, не робея перед грозной Ириной Александровной.

— Тихонов, глаза не сломаешь? — это был голос учительницы.

Он побагровел. Поймали!

— Ты в свою тетрадь смотри, а не в Катину, — добавила Ирина Александровна. — Учись сам думать!

Тихонов испытал облегчение — славу богу, она не поняла. Гришина, не глядя на него, подвинула ему свою тетрадь.

Весна

За окнами весна. Снег ещё не совсем сошёл, деревья не позеленели, и трава не вылезла, но в солнечном свете, в цвете неба уже угадывается обещание новой жизни. И в воздухе тоже. Хотя в нём и нет пока характерных весенних ароматов (он, кажется, пахнет горькой прелой прошлогодней листвой), от него все равно кружится голова и замирает сердце. Это запах надежды, запах любви, запах начала.

Там, за окном, бегут ручьи, волоча старую осеннюю труху по асфальту. Там прохожие чихают от солнца и добродушно матерятся, там бабушки выползли из подъездов погреться на солнышке, там ветви набухают почками. Там весна!

А здесь химия. Маленькая худая химичка с редкими волосами не любит Тихонова и считает самым тупым учеником на свете. Да, с химией он не дружит! Хорошо, что химия — последний урок на сегодня.

— Лёха, — шепчет ему друг Денисов, — пойдём после урока в парк в банки играть.

— Конечно, — отвечает Тихонов, отрываясь от окна. До конца урока пять минут. Но удивительное дело, минуты еле ползут. Обычные, нормальные — уличные — минуты идут намного быстрее. Каждая уличная минута равна примерно пяти школьным.

— Тихонов! Останься после урока, — неожиданно приказала химичка.

Поднялась волна еле слышного шёпота и разбилась у ног учительницы — так только школьники умеют управлять звуком, чтобы не слышали те, кому не надо.

Пошляк Рыбенко просипел:

— Повезло, заработаешь на пятёрку в четверти!

— Стаханов ревновать будет! — хихикнул Кислов. Это он зря сказал, химичка действительно любила Стаханова, несмотря на его полную неспособность к учёбе. Почему — не ясно, но однажды Тихонов слышал, как она прямо при нём, как будто он не человек, а стул какой-нибудь, с физичкой обсуждала Стаханова. «Миша хоть и маленький ещё, но уже настоящий мужчина. Прямо угадывается в нём это». «Да-да, — ответила физичка, — мужичок такой».

Услышав Кислова, Стаханов ответил:

— Кислый, после перемены поговорим!

Кислов резко погрустнел. Все знали, что бить его Стаханов не будет, но утомительное и унизительное выяснение отношений предстоит.

— Да, ладно, Стэхан, ты чо… — пробормотал Кислов.

Раздался звонок. Это радостная дребезжащая трель, это инь и ян, черное и белое, небо и земля — потому что один и тот же звон означает и начало урока, и его конец. Он повергает в горе, и он дарует счастье — детское безудержное счастье, когда все, позабыв о приличиях и вообще обо всём позабыв, вскакивают в первобытном экстазе и с воплями мчатся прочь. Обычно громче всех кричал Тихонов, но — не сегодня. Химичка менялась в лице, видя эту радость. Несложно было догадаться, что чем тягостнее, чем утомительнее урок, тем больше шума при его окончании. Это были как бы антиаплодисменты, показывающие учителю, чего он стоит.

Всё-таки, странно, — подумал Тихонов, — что звонок всегда одинаковый. Надо бы на начало урока ставить что-то нудное, тоскливое. Например, из оперы какой-нибудь, типа «Борис Годунов». А на конец, наоборот, праздничное и многообещающее.

Проходя мимо, к его уху наклонился Рыбенко:

— Я надеюсь, у тебя гандоны есть?

Меньше чем за минуту класс опустел. Последними, как обычно бывает, уходили отличницы, и они же были единственными, кто сказал: «До свидания, Татьяна Юрьевна!»

Вид у неё стал усталый и от этого как будто более человечный. «До свидания, девочки», — ответила она совершенно нормально, не как сука, а как обычная женщина. Это немного удивило Тихонова — ему хотелось считать, что люди всегда одинаковы, если уж гад, то всегда гад.

Она подошла к нему, прислонилась бедром к парте напротив и скрестила руки на плоской груди. В глазах у неё появилась недобрая усмешка.

— Ну, Тихонов, скажи мне, что дальше?

Начало было непонятное, он растерялся.

— В смысле, Татьяна Юрьевна?

— В прямом, Алексей. Учишься ты плохо, по всем предметам тройки, и то из жалости их ставят. Ты ведь в университет не поступишь потом. Родителей позоришь!

— Посмотрим, — нагло ответил Тихонов. — Вы то, я вижу, тоже не профессор.

Она побледнела. Помолчала, переваривая его хамство, и сказала, с трудом сдерживая злость:

— Хоть ты и читаешь по ночам Платона, это тебе не поможет!

— Я свободен, Татьяна Юрьевна?

— Да, можешь идти.

Шагая по пустынному коридору, он думал о её словах. С чего она взяла про Платона? Да, он любил почитать, но не до такой же степени! Хорошо, хоть не Библию вспомнила…

Так он и не понял, чего она хотела.

Сука

Школа после уроков как будто вымерла. Тихонову представилось, что так тихо и пусто должно быть после катастрофы, в ходе которой всё население Земли погибло. И вот он, возможно, единственный выживший, идёт по некогда шумной школе и с волнением думает, что тут раньше были люди. Здесь всё полно их былого присутствия, здесь каждая деталь напоминает о человеческом участии. А теперь повсюду неизменный покой, дверь не скрипнет и шаг не раздастся. В такой перспективе ему становится жаль людей, даже Татьяну Юрьевну и Ирину Александровну. С замиранием сердца он нежно касается стены, помня о том, что к ней прислонялась Катя Гришина перед смертью.

— Тихонов, ты что стены гладишь? — это была завуч, Маргарита Петровна. — Зайди к директору.

— Зачем? — испугался он. Неужели химичка успела настучать? Но как, когда?

— Да ничего страшного, так, формальности какие-то. Заявление про экзамены.

Дойдя до кабинета директора, он постучал в дверь.

— Можно?

— Тихонов, погоди.

Он уселся на подоконнике напротив, у окна с видом на школьный двор. Там стояли верный Денисов и ещё несколько его одноклассников, в том числе Гришина. Ждали его. Они смеялись, толкались, поглядывали на дверь. И весна тоже ждала его, манила наружу, звала бежать отсюда прочь.

В задумчивости он и не заметил, что старательно чертит на оконном откосе ключом. Бывает так: увлечешься чем-то и сам не замечаешь, что делаешь. «Сука» — вот что появилось под его рукой. Большими и глубокими буквами. Он удивился, потому что ничего такого писать не собирался. Кого он имел в виду, он и сам не знал. Слишком многие в этой школе могли претендовать на это звание. Бессознательное, — расстроенно подумал он.

— Алексей, вы что здесь делаете?

Это была новая учительница истории, Юлия Федоровна. Она только недавно окончила аспирантуру и сразу пришла работать к ним. Совсем юная, красивая, такая необыкновенная по сравнению с другими учителями. Школа ещё не успела её испортить, и она по институтской привычке общалась с учениками вежливо, как, наверно, профессор со студентами.

— Юлия Федоровна, я так, жду директора, — ответил он, быстро спрятав руку с ключом.

— Он там с кем-то?

— Ну, просил меня не входить.

— Вы не против, я вперёд вас зайду? Спросить надо.

— Конечно, конечно, Юлия Федоровна!

Она, признательно улыбнувшись, зашла в кабинет.

Тихонов спрыгнул с подоконника, бесшумно изобразил вопль отчаяния, и стал бить себя по голове ладонями.

— Дебил, дебил, дебил!

Что, если «суку» обнаружат? Она же видела его на этом подоконнике! На всю школу позор, родителей вызовут…

Подумав минуту, он решил, что в данной ситуации лучше сбежать, вдруг про него забыли. Стараясь не шуметь, он легко, как бумажный самолётик, слетел по извилистой лестнице, пронёсся по холлу первого этажа и выбежал на улицу.

Денисова с одноклассниками уже не было.

Стихи

Когда Тихонову надоедало рисовать комиксы, он сочинял стихи. Вот и сегодня, скучая на литературе, он решил посочинять что-нибудь романтическое. Лучше всего для этих занятий подходил урок обществознания — там он сидел за одной из задних парт, и учительнице дела не было то того, чем он занимается. Но и на других предметах он тоже ухитрялся заняться творчеством. Кроме математики — от Ирины Александровны скрыть ничего нельзя было.

На русском и литературе он сидел за первой партой. Не по собственной воле, конечно, так распорядилась Надежда Павловна, потому что считала его умным и талантливым (она даже иногда зачитывала его сочинения классу), и не хотела, чтобы он занимался всякой чепухой. Но будучи от природы женщиной мягкой и доброй, она вместе с ним посадила и Денисова. Что было, конечно, педагогической ошибкой.

Надежда Павловна любила на уроке литературы читать вслух произведения классиков. Она прислонялась бедрами к парте Тихонова, так что торец впивался в пухлые выпуклости, и начинала с таинственной улыбкой декламировать, временами многозначительно поглядывая в класс. За чтением она забывала обо всём, кроме книги, и так погружалась в неё, что глаза её застилала пелена, взгляд становился томным и мечтательным. Длинные кудри вздрагивали, грудь вздымалась, как на волнах, и изо рта вылетали слюни: с таким выражением она читала, так расставляла ударения, словно взрывая слова губами, что мелкий дождь то и дело орошал Тихонова, и он сидел, низко склонив голову, чтобы хоть лицо спрятать.

Но был и плюс: Надежда Павловна в эти мгновения совершенно не замечала, что происходит прямо перед ней, и можно было смело заниматься чем угодно. И Тихонов занялся сочинением поэмы, которую он собирался анонимно отправить Кате Гришиной.

Катя, моя принцесса,

Сохну я по тебе.

Урока черная месса

Держит меня во гробе́.

Ты позади за партой,

Слушаешь эту хрень.

Но скоро 8 марта –

Похищу тебя в этот день.

Тебя увезу я далёко,

Раздену и привяжу.

Нам будет любовь уроком –

Я всю тебя оближу.

— Ну, Дэн, — шёпотом спросил он Денисова. — Как?

Денисов внимательно прочитал и ухмыльнулся.

— Гениально!

— Ещё бы, вдохновение! На одном дыхание сочинил.

Надежда Павловна корешком книги легонько хлопнула Тихонова по затылку, не переставая читать. Он медленно, стараясь не шуметь, выдернул листок со стихом из тетради, сложил его несколько раз и надписал: «Кате Гришиной». Потом протянул Денисову влево, жестами прося передать, хотя адресат сидел справа. Так он надеялся запутать следы.

Как только записка ушла, Тихонов откинулся на стуле и с нарочитым вниманием стал слушать учителя. Теперь в поле его зрения была Гришина. Он ждал её реакции, поэтому был готов терпеть даже брызги в лицо. Понравится или нет? — думал он. Если нет, то очень обидно, поэт он блестящий. А если понравится, то зачем же он не подписался? Вдруг она подумает, что это написал другой, и отдаст ему своё сердце? Чёрт, вот так всегда, — расстроился он, — сначала думай, а потом делай! Надо было подписаться.

Никакой реакции со стороны Гришиной не последовало. Он даже не заметил, дошла до неё записка или нет.

Когда прогремел звонок, Надежда Павловна с огорчением остановилась на полуслове, понимая, что продолжать чтение после звонка бессмысленно.

Светочка Ступакова, отличница и красавица, подбежала к ней:

— Спасибо, Надежда Павловна, это было так прекрасно! Да ведь, ребята?

— Угу, ничё, норм! — раздалось в классе.

— Спасибо, мои милые! — улыбнулась Надежда Павловна.

Денисов с Тихоновым вышли в коридор, закидывая рюкзаки на плечи.

— Стойте! — это была Катя Гришина.

Глаза у неё блестели, лицо непривычно порозовело.

— Кто это написал? — спросила она, показывая листочек со стихотворением. — Ты, Тихонов?

И тут Тихонов, вместо того чтобы признаться и получить вознаграждение, вдруг заробел и неуверенно посмотрел на Денисова, как бы ища поддержки. Гришина восприняла это как указание и перевала свой взгляд на того.

— Значит, Денисов, ты?

Денисов напрягся и промолчал. Тихонов понял, что нужно срочно признаваться, иначе лавры незаслуженно достанутся другому. Но не успел.

— Как тебе не стыдно, такая гадость! — воскликнула Гришина и с размаху влепила Денисову пощёчину. Потом резко развернулась, так что юбка взлетела, и пошла прочь.

— Блин, — Денисов прикрыл лицо руками. — Мощно.

Щека у него покрылась красными пятнами и как-то странно вздулась.

— А ещё говорят, что ты не романтик…

Подавленные желания

Первый урок — это кара небесная. Особенно зимой, когда рассвет ещё не тронул город, и всё утопает в лиловой тьме. Приходишь в класс в полусне, а там в окна льётся фиолетовый сумрак, свет выключен и только настольная лампа на столе учителя горит маяком, разгоняя тёмные силы. А за ней сидит Ирина Александровна и что-то строчит в журнале. Такая уютная, в очках, похожая на престарелую фею, и не скажешь ведь, что ведьма.

Эта предрассветная атмосфера очаровательна, в ней есть нечто от волшебства и сказки, но только если она не является преддверием урока. Хотя что в нашей жизни, — подумал Тихонов, — не преддверие очередного урока?

Сейчас была не зима, а весна, и в окна класса струился розовый свет, отражаясь от окон дома напротив. Но суть от этого не менялась — первый урок есть первый урок, что зимой, что весной. Нет ничего ненормальнее первого урока.

Сегодня Ирины Александровны не было на её привычном месте, что странно, обычно она приходила раньше всех. Ученики же пока бесились. Особенно в этом деле отличались Тихонов, Денисов, Рыбенко и Кислов. Взяв тряпку для доски, они перебрасывались ею, играя в салки. Сухая тряпка сильно воняла и оставляла на одежде меловые следы. Её назвали «сифня», а осаленного «сифак». Главное до начала урока не остаться сифаком, потому что если не успел в другого запустить, останешься им навсегда, и будешь весь день потом слушать выкрики: «вечный сифак!»

Вдруг из коридора ворвался ученик Батонов с воплем: «Идёт!» Все кинулись на свои места. Сифня в этот момент была в руках у Тихонова, и он, прыгая через парты, с криком гнался за Кисловым. Тот с испуганным лицом убегал, иногда бросаясь на пол, иногда на четвереньках, роняя стулья и сбивая рюкзаки.

— Идиоты! — взвизгнула какая-то девочка.

Но остановиться они не могли, это был вопрос чести. Либо ты человек, либо вечный сифак. Понимая, что времени больше нет, Тихонов в отчаянном прыжке залепил тряпку в Кислова. И он бы попал, если бы тряпка не была сухой и имела лучшие аэродинамические свойства. Отклонившись в полёте, сифня приземлилась на плечо Кати Гришиной.

О, как она посмотрела на него в этот момент! Ни слова не сказав, она двумя пальцами брезгливо сняла сифню с плеча и бросила на пол. В этот момент дверь отворилась, и зашла завуч, Маргарита Петровна.

Все замерли. Лицо у неё было строгое и печальное.

— Дети! Ирина Александровна сломала ногу! Урока не будет…

Что тут началось! Рюкзаки полетели вверх, многие повскакали, раздались вопли ликования.

— Ес! О, да! Есть Бог на свете!

Завуч оторопела. Она прошептала: «Изверги!» и вышла, хлопнув дверью.

Только немногие не обрадовались этой новости. Так уж сложилось, что Ирину Александровну почти все считали железобетонной сукой. За её издёвки, насмешливый взгляд, двойки. Среди спокойно воспринявших новость был Арсеньев, отличник, любимец учительницы, и Тихонов. Причина, из-за которой ему было не до радости — это косяк с Катей Гришиной.

— А Катька-то сифачка, — словно услышав его мысли, радостно завизжал Кислов.

— Заткнись, дебил, — резко сказал Тихонов и грозно посмотрел на него.

— Да ты чё, Тихон… Я так…

Катя не оценила заступничества, покраснев, она вылезла из-за парты и торопливо вышла из класса.

— Как же я мог в неё попасть, — тоскливо пробормотал Тихонов, собирая рюкзак.

— Думаю, это ты специально! — вдруг сказал ему Денисов. — Можно сказать, так ты выразил своё желание совершить с ней половой акт…

— Ты чего несёшь?

— Ну, помнишь, нам на биологии рассказывали про психоанализ и подавленные сексуальные влечения? Вот.

Пиши правильно

Бубнов и Батонов, два друга, зажали в углу Стёпу Василькова.

— Попался, жирный! — кричали они со злорадным смехом. — Сейчас мы тебе сифню за шиворот запихаем!

На самом деле он не был жирным, скорее, полноватым. С красным лицом, растерянно улыбаясь, он сидел покорно на стуле и смотрел затравленно по сторонам, пока эти двое засовывали ему под одежду вонючую тряпку.

— Держите его! — это подошёл Рыбенко. — Есть ещё одно важное дело.

Он убрал волосы со лба Василькова и аккуратно вывел маркером: «ЖЁПА».

— Свободен теперь, гуляй!

— Стойте! — возмутился Тихонов. — Да что же вы?

— А что? — удивились трое. — Он же сифак.

— Дайте сюда маркер, грамотеи! Розенталь на вас глядя, в гробу перевернулся.

Выхватив маркер из рук Рыбенко, он зачеркнул букву «Ё» и написал «О».

— Вот теперь порядок!

Васильков, почувствовав, что свободен, побежал в туалет отмывать лоб перед следующим уроком.

— Ну-ну, долго мыть будет, — ухмыльнулся Рыбенко. — Маркер-то перманентный.

В класс вошла Евдолина Парисовна, преподаватель биологии. Она была очень стара и, похоже, плохо видела и слышала. Но Тихонов её уважал — за добрый нрав и интересные уроки. В ней сохранилось что-то старорежимное, ещё из позапрошлого века. Аристократический облик, прямая осанка, сдержанный голос. С ней нельзя было не считаться, одним своим видом она внушала почтение. С учениками Евдолина Парисовна держала себя всегда ровно, никого не выделяя и никогда не переходя на личности.

Тихонов сегодня выбрал место позади Кислова. Ради этого ему пришлось сесть рядом с Рыбенко. Перед самым началом урока он высыпал полпачки канцелярских кнопок на сидение Кислова, и ждал теперь, когда тот сядет, чтобы насладиться местью за поруганную честь Гришиной.

Кислов сел, как ни в чём не бывало, ничего не заметив и, похоже, ничего не почувствовав. Рыбенко, который всё это видел, вытаращил глаза в изумлении.

— Одно из двух, — прошептал он, — либо Кислов Железный человек, либо у него железная жопа.

— Это одно и то же, дурак, — закатил глаза Тихонов.

— Я слышал, есть такие люди, — сказал с задней парты умный Ерошкин, — которые ничего не чувствуют. Что-то с нервной системой.

— Вы у биологички спросите, — саркастично посоветовала Наташа Громова. — Она наверняка знает!

Тут открылась дверь и зашёл Васильков, держась за лоб.

— Извините, — промямлил он и прошёл к своей парте.

— Серёжа, что с тобой? — вежливо спросила Евдолина Парисовна. — У тебя голова болит?

— Да, немного, — ответил он, не опуская руки. — Можно я домой пойду?

Бубнов с Батоновым сдавленно заржали.

— Серёжа, конечно, иди! Зайти к медсестре по дороге!

— Ага, вот ей будет весело, — прошептал Рыбенко.

— Ой! — воскликнул Васильков. — Рюкзак пропал…

Тут Маша Петрова не выдержала:

— Да это всё они над ним издевались! Евдолина Парисовна! Эти их рук дело! — и она указала на парту Рыбенко и Тихонова. — Они у него на лбу знаете какое слово написали?

— Да-да, скажи! — заржали Бубнов и Батонов.

Евдолина Парисовна не совсем поняла, в чём суть, но догадалась, что произошло какое-то хулиганство. Она строго посмотрела на предполагаемых виновных и произнесла холодно:

— Молодые люди, выйдите вон! Директор обо всём узнает.

Тихонов и Рыбенко встали, молча собрали рюкзаки, и покинули класс. По поводу директора, конечно, можно было не волноваться, такое невозможно, чтобы Евдолина Парисовна стала докладывать про этот случай. На настроение испортилось. Стыдно было упасть в её глазах. Что она теперь будет обо мне думать? — расстроился Тихонов.

Он вышел из школы и сразу увидел рюкзак Василькова. Тот свисал на шнуре от гардины, выпущенном из кабинета биологии на третьем этаже, и болтался теперь почти на уровне земли. Прохожие с удивлением смотрели на него и шли дальше.

— Васильков! Василько-о-ов! — заорал Тихонов, подняв голову. — Тут твой рюкзак!

Спустя минуту открылось окно, выглянул красный Васильков, и втянул шнур с рюкзаком обратно.

Будь непосредственным

Алевтина Гекторовна, учительница английского, только недавно приехала из США. Там она прошла длительную стажировку и теперь считала себя настоящей американкой. С собой она привезла особый критерий оценки школьников, которому надо было соответствовать, чтобы нравится ей. Больше всего ему соответствовал Костя Титяев.

— О, Костя, он такой классный, непосредственный, настоящий американский мальчик! — говорила она, улыбаясь, закатывала большие глаза и хватала себя за груди.

Титяев и в самом деле был очень простым и легким в общении. Ничего он не стеснялся, никогда не робел и со всеми был дружелюбен. Кстати, его мама тоже преподавала английский в этой же школе, но у других классов.

А вот Тихонова и Денисова Алевтина Гекторовна не любила. Ещё бы, они совсем не походили на отвязных американских мальчиков. Тихонов вообще чуть что краснел и прятал глаза.

— Ну, Тихонов, — насмешливо могла она заметить при всех, — что потупился, как девушка?

От этого он совсем терялся, нервно ерошил волосы и морщил лоб. Все, конечно смеялись. Самое обидное, что после таких тупых замечаний кто-нибудь обязательно начинал его дразнить:

— Эй, девушка! Можно с вами познакомиться?

В общем, довольно быстро он её возненавидел и на английский совершенно забил. На уроки он приходил с книжкой, садился в глубине и читал. Денисов дал ему фантастический роман одного болгарского писателя про приключения двух подростков, землянина и инопланетянки. Тихонов с головой ушёл в это чтение, забросив даже комиксы и стихи. Так его захватила история, что он хотел быть там вместе с главными героями, а лучше на месте одного из них. Отрываясь иногда от книги и глядя в окно, поверх крыш, туда где, казалось, начинается совсем другой мир, и дома уже не такие, и люди другие, и отношения между ними иные, он с горьким сожалением мечтал о подружке-инопланетянке. С сожалением — потому что он ясно осознавал неосуществимость мечты. В свои пятнадцать лет Тихонов уже чётко понял, что интересные книжки и реальность, в которой он живёт, — две совсем разные вещи.

И почему у него нет таких отношений ни с одной девочкой? Что не так он делает? Ему казалось, что он нравится Гришиной. Да и Света Ступакова иной раз давала понять, что не прочь… И Маша Петрова была с ним ласкова. Хотя Маша Петрова ласкова была со всеми.

Как-то Ступакова специально дождалась его после уроков около раздевалки. Ради него ей даже пришлось прятаться от подруг и поклонников. «Тихонов, — спросила она, — ты сейчас домой идёшь?» Он, прекрасно поняв намёк, сделал вид, что ничего не понял. Вместо того чтобы просто сказать: «Да! Давай я тебя провожу», он криво улыбнулся, скосился куда-то в сторону, и вдруг спросил хамским, не своим, голосом: «А чё ты хотела?» «Ничё», — вздохнула Ступакова так, как вздыхают, встретившись с идиотами.

Тихонов проклинал свою застенчивость и завидовал Стаханову. Потому что Стаханов, ничуть не робея, подходил к любой девочке и заводил с ней разговор так, как будто он самый прекрасный мужчина на свете и устоять перед ним невозможно. Самое удивительное, что почти никто и в самом деле не мог устоять.

Притом что, — думал Тихонов, — он же дурак и урод!

А я? Я умница. Ну, может, не красавец, но уж точнее лучше Стаханова! Хотя нет… Я трус. Я просто трус, если даже с девочкой не могу просто поговорить…

И он с тяжким вздохом и слезами на глазах возвращался в книге, чтобы побыстрее утонуть в упоительном мире грёз.

— Тихонов! — прозвучал резкий голос Алевтины Гекторовны, врезавшись бульдозером в его мечту, — что это у тебя лицо, как у монахини?

Он не сразу сообразил, в чём дело, потому что слишком был погружен в чтение. Подняв голову от книги, он увидел ироничный взгляд учительницы.

— Читаю, — сказал он дрожащим от бешенства голосом. — Не всё же всякую чушь слушать.

Алевтина Гекторовна вдруг посерела, и смех в классе мгновенно стих.

— Тихонов, после уроков зайдёшь к завучу. Я её проинформирую о твоём поведении.

Читать дальше было невозможно, настроение пропало. До конца урока он томился, думая о предстоящем неприятном разговоре с завучем.

Будь как все

Маргарита Петровна, вечно усталая, с серым лицом и черными-пречёрными глазами, как будто в них затаилось неизбывное горе, сидела напротив Тихонова и вела допрос. Голос у неё был вялый и беспристрастный, поэтому казалось, что ей совсем неинтересно обсуждать его проступки. Инквизитор из неё бы, конечно, не вышел, — думал Тихонов, — в этом деле нужен огонь веры и страсть, а у Маргариты Петровны такое лицо, как будто не только веру, но и последнюю надежу она давно потеряла. Но в СС ей бы место нашлось. Эти глаза, два провала, два бездонных колодца, в которых клубится мрак, на кого угодно наведут ужас. И тут его осенила идея — нарисовать комикс ужасов, где завуч будет главным антагонистом. Успех в школе обеспечен! Его так вдохновила эта мысль, что он невольно улыбнулся.

— Тихонов, я не вижу повода для смеха, — сказала Маргарита Петровна. — Ты хамишь учителям, а теперь ещё и мне!

— Но, Маргарита Петровна, учителя сами…

— Замолчи! — вдруг повысила она голос. — Как тебе не стыдно! Они старше тебя!

— Но разве они имеют право…

— Имеют! — отрезала она. — Они всю жизнь работали! На благо!..

И помолчав, добавила:

— Тихонов, ну что ты не можешь быть, как все? Ты это, как это называется… Белая ворона, вот. Какой-то ты ненормальный… Ты в зеркало когда последний раз смотрелся?

От завуча он вышел с таким чувством, как будто на него насрал слон. Самое неприятное, что в этих её словах была доля правды, и это его кололо сильнее всего. Он остановился у большого зеркала на четвертом этаже — от пола до потолка. Да, вид ненормальный! Волосы стоят в беспорядке. Лицо бледное. Школьная форма пыльная, висит мешком. Кроссовки сбитые и грязные. Он посмотрел на свои руки. А ногти! Боже мой, а ногти! Какие уж тут девушки.

— Но самая главная беда, Тихонов, — сказал он, — у тебя тут.

И постучал себя костяшками пальцев по голове. Получилось звонко.

Считай правильно

Неприятные столкновения с самим собой, какие любят устраивать детям взрослые, больно ранят. Тихонов больше не мог совладать с собой — у него начинались нервные тики. Почти год их не было, и он надеялся, что его совсем отпустило. Но нет.

Следующим уроком была физика, и на неё он пришёл, уже часто моргая и жуя собственные губы. Тики победить он не мог. Это было выше его сил, и хотя он сам отлично понимал нелепость и бессмысленность своих телодвижений, не совершать их было невозможно. Точнее, он как будто бы мог их не совершать, они же получались не сами по себе, а по его воле. Но всё же не мог.

К сожалению, пришлось сесть на первую парту — туда Денисов уже положил его рюкзак. Хорошо, что сегодня контрольная, это плюс — он, конечно, её не напишет, но на него, по крайней мере, никто не будет обращать внимание.

Тихонов старался не смотреть по сторонам и сосредоточится на тетради. Но не так-то просто это было сделать. Ведь нужно моргать. Четыре раза, потом шесть, потом семь и пять. Потом три, девять, шесть, семь. Два, два, три. Одиннадцать. Нижнюю губу втянуть в рот и четыре раза прижать верхней. Пять, семь, три, четыре, девять. И моргать — пять. Рот-глаза, рот-глаза, глаза-рот. Голова влево, влево.

— Тихонов, — ласково сказала Анна Александровна, проходя мимо его парты, — что ты там жуешь, как беззубый старик?

Странно, но факт: эта женщина, которую ненавидела вся школа, включая учителей, была к нему добра. Но осознание этого факта нисколько не могло помочь. Тихонов попытался улыбнуться ей в ответ, и у него получилось, хотя и довольно тоскливо, но сбился ритм. Надо было срочно наладить счёт движений в правильной последовательности.

Всё теперь в мире, и вблизи и вдали, потеряло значение и стало призрачным, почти несуществующим для Тихонова. Цвета растеряли краски, вещи и люди больше не имели к нему отношения. Сейчас значение имел только счёт и больше ничего. Он бы много чем пожертвовал, лишь бы избавится от этой напасти, и не раз обещал Богу всякие сделки, но, видимо, вера его была недостаточна сильна. Да он и не соблюдал свои клятвы, едва тик проходил, как он сразу выбрасывал их из головы.

К концу урока глаза и губы разболелись и воспалились. Он сидел скрючившись, весь в напряжении, так что мышцы на шее стали твердыми, как железо. Семь-пять-четыре-девять-три-девятнадцать. Губы-глаза, глаза-глаза, глаза-губы-глаза, губы-губы. Голова влево, влево. Очень сложная система, всё должно чередоваться в определённом порядке, подчиняясь какому-то закону, которого Тихонов не знал. Ясно было только, что закон этот нарушать нельзя.

Правила пунктуации

— Лёха, какой-то ты синий. Болел? — спросил Денисов.

— Ну а что меня неделю целую в школе не было, как ты думаешь?

— Ясно. То-то ты на ходячего мертвеца похож. Видел сериал?

— Блин, Денисов, отстань.

Тихонову совсем не хотелось быть похожим на ходячего мертвеца. Сегодня математика, он будет сидеть рядом с Гришиной, и ему надо выглядеть великолепно и уверенно. Чтобы, увидев его, она поняла — он тот самый мужчина, и она ужасно по нему скучала.

Пока же надо переждать урок русского, и есть время настроиться. Надежда Павловна писала что-то на доске, колыхаясь вдоль неё всем телом.

О, этот могучий, загадочный русский язык! Чья больная голова придумала твои немыслимые правила расстановки запятых, чтобы то и дело спотыкаться при письме и чтении?! Тихонову казалось, что в большинстве случаев они не нужны, они никак не влияют на смысл, разве что затуманивают его. Текст с ними, как прямая и ровная дорога в пустыне, на которой зачем-то понаделали искусственных неровностей, понаставили знаки повсюду: «неровная дорога», «ограничение 20», «уступите дорогу», «STOP», хотя ни населённых пунктов, ни пешеходных переходов, ни других дорог нет.

Тихонов начинал подозревать, что тот, кто затеял всё это дело, страдал тяжёлой болезнью, вроде его собственной. Этот человек придумывал правила для запятых, подчиняясь тому же закону, который управлял тиками. Закон жестокий и болезненный, с непонятной логикой, но он сильнее тебя.

Как-то на уроке он высказал Надежде Павловне свои соображения по этому поводу, предположив, что запятые должны быть на усмотрение писателя или поэта: как хочет, так и ставит, подчиняясь ритму и смыслу предложений, а не правилам. Реакция была совершенно неожиданной. Надежда Павловна вдруг покраснела, словно обгорела на солнце, глаза её застыли с выражением крайнего недоумения, и приоткрылся рот. Некоторое время она молчала, видимо, переваривая его безумные слова и пытаясь понять, как он вообще мог такое ляпнуть. Тихонов забеспокоился, что серьёзно провинился, вроде как осквернил могилу или съел человечины. Наконец её застывший взор ожил, и она сказала ледяным тоном — так она разговаривала только с двоечниками и хамами:

— Алексей, ты бы ещё предложил сжечь книги наших классиков, как фашист!

— Да, Алексей! — поддакнула Света Ступакова. — Как тебе не стыдно? Вы уж извините его, Надежда Павловна!

Признание

Сегодня на уроке русского Тихонов читал «Одиссею» Гомера. Была там строка, которая ему особенно нравилась: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». То есть наступило утро, заря окрасила небо и землю. И вот Гомер, всякий раз как дело заканчивалось ночью, затем обязательно сообщал: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос», точь-в-точь одними и теми же словами. Эта фраза, как волна, вздымала и опускала, мчала вперёд и откатывала назад, задавая ритм чтения и вводя в транс. Он оказывался там, на далёких, затерянных островах, на бесконечных пирах ахейцев, на их кораблях в страшную бурю, в пещере циклопа Полифема и на ложе Цирцеи. Мда, дорого бы он дал, чтоб оказаться на ложе Цирцеи или Калипсо! А лучше всем вместе, втроем. Ух… От страстного холодка, пронзившего его внутренности, он зажмурился и поёжился.

— Лёша, — позвал его Титяев. — Лёш!

— Чего, — не оборачиваясь, бросил Тихонов, с неохотой вылезая из объятий богинь.

— Можно тебя попросить стих для меня написать? От моего лица. Мне Наташа Громова нравится, хочу ей послать.

— Ладно, сейчас, — важно ответил он.

Открыл тетрадь по русскому на последней странице, взял кончик ручки в рот и задумчиво вперился вдаль — поверх доски, на которой неутомимая Надежда Павлова чертила какие-то чудные вещи. Он не любил долго мучиться над сочинением стихов и доверялся наитию, внезапному порыву и полёту мысли.

— Есть! — вдруг сказал он и бросился писать.

В нашей школе триста душ,

Все хотят со мною в душ.

Только я тобой одной

Брежу тёмною порой.

Я улыбчив, светел, мил

Бороду ещё не брил.

Гекторовна Алевтина –

И та сохнет, как скотина.

Даже старый наш физрук

Со мной держится без рук,

И физичка так проста,

Хотя сука ещё та.

Так что, Громова, давай

Мы любви устроим рай.

Пусть Стаханов отдыхает,

Я же лучше — каждый знает!

Напрасно ему шептали, шипели и кидали в него бумажки, он ничего не замечал, с головой погрузившись в стихи. Сейчас для него ничего не существовало — ни учителя, ни одноклассников, ни школы, ни этого мира. Он и сам стал бестелесен и бесплотен, как дух, можно сказать, его здесь не было.

— Тихонов! Лёха! Палево! Шухер! — предостерегали его отовсюду.

Но всё напрасно. Надежда Павловна уже некоторое время не вела урок, а стояла со странной улыбкой над Тихоновом, глядя на его взъерошенный затылок, и молча ждала, пока он завершит. Едва он поставил точку под последней строфой, она спросила:

— Лёша, ты закончил?

— Да, вроде, — растерянно ответил он, поднимая голову и медленно соображая, что к чему.

— Отлично! В таком случае, я на досуге почитаю! — И Надежда Павловна лёгким движением выхватила тетрадь.

Сзади раздался тихий смех Титяева. Денисов развел руками — типа, мы же тебя предупреждали! Массажин похлопал его между лопаток, как бы ободряя.

Остаток урока Тихонов провёл с чувством случившейся катастрофы.

Физра

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Розовое утро освежило своим дыханием бульвар, не успевший пока пропахнуть выхлопными газами. В такое утро чувствуешь, что мир вдруг родился заново и не всё ещё потеряно. Хочется стоять под набухающими весенними соками кронами, вбирать глубоко воздух, смотреть на синеющее небо и потихоньку таять в пространстве, до тех пор, пока ты не станешь достаточно лёгким, чтобы, как облако, улететь в синее небо.

Но даже такое прекрасное утро испорчено, если первый урок — физкультура на свежем воздухе. В этом случае оно не в радость, и все его красоты выглядят жестокой насмешкой. Так, приговорённому к смерти, которого ведут уже на эшафот, какое дело до великолепия окружающего пейзажа? Сидящему на электрическом стуле стоит ли показывать в последние минуты «Нэшэнл Джиографик»? Нет, едва ли, не до того им накануне смерти! Вот о чём размышлял Тихонов, стоя с другими на бульваре и поёживаясь от холода.

Физрук Юрий Петрович решил в связи с приходом весны устроить кросс на бульваре рядом со школой — почему-то только для мужской части класса. Видя, что парни мёрзнут, стоя в спортивной форме, он резко крикнул:

— Скоро согреетесь! — и заржал.

Юрий Петрович, скала, великан, жирный и могучий! Казалось, что он затмевает собой небо, так высок и обширен он был, и тонкий скрипучий голос никак не вязался с его внешностью. Тихонов ощущал себя травинкой рядом с ним, ничтожным муравьем и старался не стоять на его дороге, чтобы не быть случайно покалеченным.

Боялся он физрука не зря. Юрий Петрович служил в Чечне и принимал участие в боевых действиях. Видимо, условия службы так повлияли на него, что он вернулся одичавшим и наполовину съехавшим. В каком-то смысле служба для него не закончилась, потому что армейский стиль жизни он старался привносить и на занятия физкультурой.

Пока Юрий Петрович матерно болтал с кем-то по мобильному, Тихонов, Денисов, и Рыбенко занялись поиском длинных окурков, чтобы скоротать время. Сам Денисов не хотел курить, но помогал искать.

— О, смотри, какой годный бычок в мусорке лежит! — заметил Рыбенко.

— Да, но он весь мокрый, заплёванный.

— Ну и что! Он высохнет, если закурить!

— Вот и кури, а я нормальный поищу.

Тихонову повезло — вскоре он обнаружил у бордюра приличной длины тонкий окурок с жирными следами помады на фильтре. Приятно было осознавать, что сигарету курил не какой-то противный слюнявый мужик, а молодая красивая женщина!

— С чего ты взял, — сказал Денисов, — может, её курил напомаженный парень.

— Вряд ли, — авторитетно заявил Тихонов, хотя и не знал, почему вряд ли.

Встав за деревом, чтобы укрыться от прохожих и ветра, он закурил. Дым обжёг непривычные лёгкие, и он закашлялся. В тот же миг по телу разлилась приятная слабость и закружилась голова. Чтобы не упасть, он обнял ствол и прижался к нему лбом.

— Кайф, — прошептал он.

— О, смотри, я ещё нашёл, — закричал Денисов, поднимая над головой почти целую сигарету.

И тут, словно шквал примчался, словно внезапное цунами обрушилось на берег или землетрясение перевернуло всё вверх дном — Тихонов не смог сразу понять, что происходит. Огромная тень возникла перед ними, сопровождаемая рёвом, и в следующее мгновение Денисов отлетел метра на три и грохнулся на газон.

— Что, совсем охренели — курить здесь? — закричал Юрий Петрович. Да это был он, и это он, налетев, отвесил Денисову мощнейший подзатыльник.

Денисов поднялся из грязи, держась за голову. Вид у него был испуганный.

Юрий Петрович оглядел учеников бешеным взглядом, руки у него мелко дрожали.

— Вместо десяти кругов побежите двадцать. Кто придёт последним, ещё пять. Ясно?

Ученики покорно закивали. Стаханов, стоя в стороне, посмеивался.

— Ну, чего встали, лохи? Бегом!

Тихонов никаким спортом всерьёз никогда не занимался, поэтому не рассчитывал прийти первым. Вначале он, правда, рванул, задав бодрый ритм и другим, но метров через двести понял, что погорячился. Вскоре многие обогнали его, так что он оказался примерно посередине длинной змеи школьников, с грустным видом бегущих по весеннему бульвару. Кто в спортивной одежде, а кто даже в обычной — в тяжелой куртке, хлюпая зимними сапогами по снежной грязи. Пожалуй, нет ничего гаже вида земли в первые оттепели — тут и там в изобилии обнажается собачье дерьмо, и ты уже не идёшь по улице просто, а думаешь только о том, как бы не вляпаться. И вот этот печальный пейзаж, с бегущими школьниками, бульваром и дерьмом, называется: «Прощай, детство».

Как ни медленно бежал Тихонов, на пятом или шестом круге он обогнал Василькова уже второй раз. Тот, пыхтя, в школьной форме вместе с рюкзаком семенил по дорожке, и шерстяной шарф реял за его спиной. Казалось, что сейчас от натуги он взорвётся, такой он был горячий и красный. Ясно было, кому бежать штрафные пять.

— Васильков! — крикнул ему Тихонов, пробегая мимо, и чувствуя, как от того веет жаром, — ты бы рюкзак и шарф снял, а то до финиша не дотянешь.

— Нормально! — сердито пробурчал Васильков.

Что же, его можно было понять, имелся риск не найти потом ни рюкзака, ни шарфа…

Ещё через два круга Васильков уже сидел на скамейке, серый, как пепел, тяжело дыша. Около него стояли ребята из класса и Юрий Петрович. Физрук звонил в «Скорую» и кричал в трубку. Тихонов услышал что-то про сердце. Он понял, что кросс окончен и пешком направился к скамейке.

— Васильков, ты как?

Тот молча смотрел в землю. Ребята вокруг тоже молчали.

— Что же ты, Васильков, твою мать! — нервничал Юрий Петрович. — Что же ты мне сразу не сказал! Теперь меня посадят, если ты сейчас концы отдашь!

— Да не мог он сказать, — ответил за него Денисов. — Если бы вы его от бега освободили, его бы совсем наши зачмырили.

Васильков оперся рукой на скамейку, но не удержался и тяжело повалился на бок.

— Э-э-э, ты это, ты чего, Васильков!? — разволновался Юрий Петрович и вдруг неожиданно ловко подхватил его на руки. — Ты не умирай! Васильков!

С удивлением смотрели ученики на эту странную сцену: огромный Юрий Петрович прижимает к груди тоже немаленького, в общем, Василькова, как будто собрался убаюкать его или покормить грудью.

Юлия Фёдоровна

Несравненная, богоподобная, черноокая, прекраснейшая среди дев, да не увянут никогда твои ланиты! Твой взгляд, точно отравленная стрела, пронзает сердце Тихонова, и он вынужден ловить его вновь и вновь! Пускай ты несколько плосковата, и в профиль твои груди не сильно выдаются (у некоторых девочек в классе и поболе), да и попа тоже не слишком, всё же ты самая обворожительная. Потому что не в грудях дело и не в попе, а в душе, а душа написана во взоре и выражении лица. Ну, конечно, в пределах разумного, если совсем страшная или жирная, то тут уж никакой душой не заманишь! — так рассуждал Тихонов, сидя за первой партой с Денисовым прямо напротив стола Юлии Федоровны.

Уроки истории проходили в другом стиле, чем все остальные. Юлия Федоровна привнесла университетский дух в занятия, с присущим ему уважением к ученикам и серьёзностью. Обращалась она к ним исключительно на «вы», внимательно их слушала, отвечала на вопросы так, как будто перед ней сидели доктора наук.

Этот подход так нравился Тихонову, что на истории он не хотел ни читать, ни рисовать, ни сочинять стихи, а только слушать Юлии Федоровну, неотрывно глядя ей в глаза. Он даже пошёл на невероятное — стал готовить домашнее задание. Хотя и задания были не слишком утомительные — прочитать какой-нибудь интересный текст и потом обсудить его на уроке.

И всё-таки, время от времени они с Денисовым начинали болтать о посторонних вещах.

— Смотри, — шептал Денисов, — она сегодня пришла в джинсах!

— Да, — отвечал Тихонов. — И на лабутенах.

— А раньше в костюме была. Мне так больше нравилось. Наверно, хочет понравиться физруку.

— Ты что?! — возмутился Тихонов. — Этому уроду? Да быть такого не может!

В глубине души он таил надежду, что она хочет понравиться ему, Тихонову.

— У вас есть возражения? — вдруг спросила их Юлия Федоровна.

Она, конечно, не слышала, о чём они говорили, но поскольку они сидели за первой партой, не заметить их переговоров было невозможно. То ли из-за мнительности, то ли из-за неопытности, а может, из-за большого уважения к интеллекту Тихонова и Денисова, ей казалось, что они между собой ведут какие-то глубокие беседы об истории. И вот, боясь, что говорит глупости, а не в меру умные мальчики видят это и обсуждают, она спрашивала:

— Вы не согласны со мной?

— Нет-нет, — важно отвечал Денисов. — Всё нормально.

— Так, — кивал Тихонов, — отмечаем некоторые исторические нюансы!

И она продолжала урок.

Невинная, ещё неиспорченная школьным бытом! Она считала, что ученики могут между собой обсуждать предмет… Это казалось трогательным Тихонову. Как наивная лань, пришла она поиграть в лагерь охотников, не подозревая, что они из неё сварят суп. Да, Тихонов всерьёз опасался, что школа сделает её такой же, как и все здесь. Больше всего он переживал, что какой-нибудь гад вроде Рыбенко или Кислова начнут издеваться над ней во время урока. Как тогда реагировать? Что он должен делать? Немедленно ударить? Пригрозить? Но тогда все бы смеялась над ним, типа втюрился в училку… Эти тревожные раздумья вырвали у него глубокий вздох.

— Алексей, я где-то ошиблась? — спросила Юлия Федоровна.

— Нет-нет, вы всё говорите абсолютно правильно.

— А то у вас такой умный вид, что я вас боюсь! — смущённо засмеявшись, сказала она.

От гордости обычно бледный Тихонов порозовел.

— Да, он у нас такой, — вставил Массажин. — Вы бы видели, как он рисует!

— И стихи пишет! — добавил Титяев.

— Покажете потом, — улыбнулась Тихонову Юлия Фёдоровна. — Продолжим!

Он закивал, едва держась на стуле от волнения — чувство было такое, словно она призналась ему в любви.

Боковым зрением он заметил, что Катя Гришина в соседнем ряду закатила глаза и скривилась, высунув язык. «Бээээ», — прошептала она подруге Маше Петровой, показывая, до чего ей противна вся эта приторность, которая тут происходит между Юлией Фёдоровной и Тихоновым.

Ревнует! — с удовольствием подумал он.

Терминатор

Сегодня математика стояла в расписании последним уроком, и все надеялись разойтись по домам, ведь Ирина Александровна на прошлой неделе сломала ногу. Сидя на партах с неразобранными рюкзаками, они ждали звонка, чтобы убедиться в её отсутствии и со спокойной совестью уйти. Некоторые спорили, как долго её не будет.

— У меня прабабушка, после того как ногу сломала, вообще больше ходить не смогла, — рассказал Кислов. — Ей, правда, было под сто.

— Значит, есть надежда?! — воскликнул Рыбенко. — У нас больше не будет математики?

— Ага, щас, — возразил Титяев. — Новую училку найдут. Ещё хуже!

— Да, — согласился Массажин. — Знаете, почему полиция главных мафиози предпочитает не убивать?

— Почему? — заинтересовались все.

— Свято место пусто не бывает, как говорят наркобароны. Уберешь одного, придёт другой, ещё хлеще. Так и с математикой.

Арсеньев, сидевший поблизости, закатил глаза и покачал головой:

— Убийственная аналогия.

В класс забежала Леночка Сафронова и защебетала испуганно:

— Ребята, Ирина Александровна идёт!

И в самом деле — в стихшем, поскольку только что прозвенел звонок на урок, коридоре раздавались мощные, равномерные удары в пол. Звук был такой, как будто к ним приближается Терминатор.

— Что это? — испуганно прошептал Васильков.

— Смерть твоя, — ответил Сергеев.

Открылась дверь, и в класс зашла Ирина Александровна, с костылём и ногой в гипсе. В остальном она выглядела как обычно, только бледнее обычного. Тихонов расстроился. Он уже предвкушал игру в банки в парке, и вот, на тебе, полновесный урок математики, как незаслуженная пощёчина. Но были и такие, кто обрадовался, — девочки-отличницы вроде Ступаковой и Сафроновой.

— Здравствуйте, ученики! — торжественно поздоровалась она.

Грузно усевшись, Ирина Александровна прислонила костыль к своему столу и некоторое время отмечала присутствующих. Потом вдруг спросила:

— Тихонов, ты домашнее задание сделал?

Нет, конечно, не сделал! Зачем его было делать, если все думали, что она не придёт? Что он, дурак, что ли? Правда, он и в прошлый раз его не сделал, когда ещё никто не знал, что с ней приключилось, но это было тогда и к сегодняшней ситуации отношения не имело.

— Да, сделал, — ответил Тихонов, прямо глядя ей в глаза.

— Тетрадь покажешь?

— Конечно, — ответил он, не двигаясь с места.

Несколько секунд, которые показались Тихонову минутами, она пристально изучала его. Он в ответ смотрел на неё, чувствуя себя так, как будто сейчас взорвётся от напряжения. Да, испытание взглядом Ирины Александровны было не из лёгких! В нём читалась тяжесть десятилетий, потраченных на допросы мелких изворотливых лжецов.

— Начинаем новую тему, — вдруг сказала она, отвернувшись.

Чуть инфаркт не случился, — подумал Тихонов, держась за сердце.

Гришина спросила с недоверием:

— Ты правда его сделал?!

— Да, конечно! А что? — обиделся он.

Она отвернулась, сразу забыв о нём.

О, Катенька! Твой аромат и без всяких духов самый прекрасный на свете! От тебя веет топлёным молоком, летним зноем лугов, уютным, сухим до скрипа домиком под сенью старой-престарой берёзы. В твоих глазах глубокая манящая синева, уходящая вдаль за горизонт, туда, где река, поля и небо соединяются вместе. Ты как мечта — совсем рядом и так далеко! Только прикоснуться бы к тебе и тогда всё сразу сбудется… Хотя бы локтём к твоему локтю — как бы случайно, во время письма в тетради.

— Тихонов, не толкайся!

А вот Стаханову Громова ничего такого не говорит, хотят тот позволяет себе намного больше. А может, именно поэтому?

Лучше бы он не сидел рядом с ней, это не урок, а пытка…

Ура!

Звонок в конце урока математики — это как салют, грохот барабанов и звуки фанфар. Это как возвращение с триумфом домой после долгого военного похода. Кажется, что даже висящие в рамках на стенах великие учёные, всегда такие кислые, в момент звонка смотрят веселее.

— Ура! — невольно воскликнул Тихонов, вкидывая руки к небу.

В общем, ничего необычного, многие говорили «ура», услышав звонок, но никто не делал это так громко. Тихонов же закричал во весь голос, так что остальные притихли, с ожиданием глядя на Ирину Александровну. И её реакция сразу последовала:

— Тихонов?

— Что? — ответил он испугано.

— Ты больной?

Он склонил голову набок и потупился. Она стала молча на него смотреть. Сейчас очень кстати будет про Ломоносова вспомнить, — подумал он. Как раз в тему. Но она сказала другое:

— После урока останешься на уборку класса. Денисов тебе поможет.

— Я то при чём!? — возмутился Денисов.

— Но ты его друг?

Денисов растерянно посмотрел по сторонам, сомневаясь, стоит ли признаваться.

— Ну да… — уныло кивнул он.

— А за своих друзей мы должны отвечать! Потому что сами их выбираем, — торжествующее заключила Ирина Александровна

— Может, ещё и подруга поможет? — шепнул Стаханов. — А, Гришина?

Тихонов покраснел.

Что может быть между физруком и историчкой?

Пока Тихонов возился с партами, Денисов мыл доску, а Ирина Александровна беседовала с ним на отвлеченные темы. Мытье доски — одна из самых непростых вещей на свете. Ведь она должна быть абсолютно чистой, без единого пятнышка и разводов. Только у девочек хватало терпения на всё это мучение с тряпками и губками. Что удивительно, Денисов тоже неплохо справлялся.

— А ты очень умный мальчик, — смеясь, сказала ему Ирина Александровна. — Тебе бы посерьёзнее стать, будут одни пятёрки. И компанию выбирать надо получше!

— Да-да, знаю! — поддакнул Денисов. — Мне мама то же самое говорит.

Это что же? — подумал Тихонов. — Камень в мой огород? Он грохнул стулом об очередную парту, чтобы напомнить о себе. Это подействовало, и Ирина Александровна перевела взгляд на него, сразу перестав улыбаться.

— А вот ты, Алексей, не умный. Но хитрый! Я бы даже сказала, изворотливый. А у тебя ведь замечательная мама, звезда! В кого ты, интересно, такой пошёл?

Тихонову стало неприятно. Он не хотел, чтобы Ирина Александровна видела в нём только лживого изворотливого двоечника. Я же не такой! — подумал он, и дружелюбно улыбнулся, в надежде её очаровать. Но Ирина Александровна была не их тех, кого можно очаровать.

По пути домой Тихонов размышлял о том, что почти вся школа считала его раздолбаем. Это было обидно, ему казалось, что он в большей степени достоин уважения. И любви.

— Но есть ли что-то, за что меня и правда стоит любить? — пробормотал Тихонов.

Он не знал ответа.

У входа в метро он встретил Юрия Петровича и Юлию Федоровну, они о чём-то болтали. Он старался рассказывать ей что-то смешное, и, что удивительно, успешно — она смеялась.

Уж не приноровился ли её провожать этот жирный? — забеспокоился Тихонов. А она о чём думает? Когда вокруг столько отличных молодых парней! Может, она просто не знает, что к ней кое-кто неравнодушен, и поэтому от безнадёги согласна на физрука? Он прибавил шаг и, проходя мимо, демонстративно громко произнёс, как бы давая понять, что всё видел:

— Здравствуйте, Юлия Федоровна!

Юрий Петрович даже не посмотрел в его сторону, а она ответила с таким видом, как будто ничего странного не происходило:

— Привет, Алёша!

И всё, и продолжила разговор с физруком. Отойдя шагов на двадцать, Тихонов оглянулся и увидел, что она на прощание дотронулась до его руки, кокетливо улыбнулась и сбежала по ступенькам в метро.

Шлюха! Слава богу, они хоть не вместе поехали.

Ревность

Почти всю ночь Тихонов не мог уснуть. Ему не спалось, потому что он думал о физруке и историчке. Что их связывало? Может быть, он просто её брат? Но они вообще не похожи! Он жирный, она худенькая, он страшный, она красивая… Может быть, дядя? Но есть немало исторических примеров, когда дяди с племянницами вступали в отношения!

Неужели у них роман?! Эта мысль вновь и вновь возвращалась к нему, отгоняя сон. Он пытался отвлечься мыслями о Кате Гришиной, представлял её рядом, целовал и обнимал, но за её спиной неизменно стояла Юлия Федоровна и смотрела ему в глаза.

Как тебе не стыдно, Тихонов! — уговаривал он себя. — Ты же любишь Гришину!

Но сердце было несогласно. Он читал в книгах, что такое бывает — нечто подобное происходило с героем одного романа со странным именем Жюльен. Этот кекс бросил девушку и завел себе другую, но когда узнал, что первой до него дела больше нет, вернулся и застрелил её. Из ревности. Правда, герой романа в отличие от Тихонова, имел с той дамой раньше интимные отношения и вообще приревновал не к другому мужчине, а к женскому монастырю. Но не суть!

А может, она специально? Провоцирует меня? Типа будь же наконец мужчиной, Тихонов? Он нервно вскочил и побежал на кухню чего-нибудь съесть. Сидя там с колбасой он принял непростое решение признаться Юлии Федоровне в любви. Но не так вот обычно, подойти и сказать, а завуалированно, в стихотворной форме. И на всякий случай анонимно.

Тихонов взял тетрадь, ручку и сел на кухне.

Юлия Федоровна, вы

Женщина моей мечты.

Все от Монреаля до Тувы

Мечтают о Вас, раскрыв рты.

Даже пингвины, моржи и тюлени

Не говоря уже о китах и дельфинах

Обычно известные своей ленью

При мысли о вас ложатся на спины.

Что уж говорить про бедного красавца

Ученика девятого «Б» класса!

Он готов даже с акулами драться

За право стоять у вашего матраса.

Признание

Только на рассвете ему удалось уснуть, но сон его был тяжёл и тревожен. Он проснулся незадолго до начала уроков и, наскоро собравшись, помчался в школу. Недосып давал о себе знать резью в глазах и головной болью.

Первым уроком была литература. Но сначала он добежал до кабинета истории и, пока никто не видел, подсунул листок со стихотворением под дверь. Он не знал, на месте ли Юлия Федоровна и сразу умчался. Хотя кабинеты литературы и истории располагались на одном этаже, он, чтобы запутать следы, бежал через верхний этаж.

На уроке Надежда Павловна зачитывала отрывки из «Анны Карениной» Льва Толстого. Как обычно, во время чтения она полностью погружалась в книгу, забывая о классе. А класс сидел в каком-то отупении и безразличии, и видно было, что нет ему никакого дела до любовных приключений несчастной женщины. Виной тому март. Это месяц, когда силы зимы уже на исходе, а весна едва началась, не успев напитать своими соками мир. Солнце, хоть и светит с ясного неба чуть ли не по-летнему, делает это на самом деле так вяло, что вызывает отупение и сонливость. Ученики, разморенные лучами, напоминают умственно отсталых — с такими тупыми лицами они смотрят на Надежду Павловну, а точнее, сквозь неё. Они похожи на бельё, развешенное на веревке во дворе: солнышко светит, ветерок дует, а оно висит себе и покачивается.

За минуту до окончания урока Надежда Павловна отложила книгу и сказала:

— В качестве домашнего задания прошу вас дочитать Анну Каренину самостоятельно и подготовить художественный пересказ!

— Да вы что, Надежда Павловна, мы же дети! — возмутился Сергеев. — Как же это можно читать?

— Ну ладно, — засмеялась она. — Пускай это будет заданием по желанию, кто сделает, получит пятёрку за четверть.

Тихонов обрадовался такому раскладу. Каренину он читал, с грехом пополам, правда, местами по диагонали, пролистывая скучные страницы, но всё же до конца дошёл. Пятёрка в кармане, можно будет больше не париться. С лёгким сердцем он побросал вещи в рюкзак и, ловко отвесив пендель проходящему мимо Кислову, направился к выходу.

— Алёша! — окликнула его Надежда Павловна, — постой!

— Да, Надежда Павловна? — обернулся он с недобрым предчувствием.

— Совсем вылетело из головы! Я твоё стихотворение про Громову прочла на учительском собрании! Все были в восторге, смеялись до слёз. Ты талант!

— Спасибо, Надежда Павловна, — побледнев, ответил Тихонов.

Боже мой, — шептал он в отчаянии по пути на урок истории — что же ты наделала, дура, какого хрена! Я же прошёлся там по куче учителей! И надо быть полной тупицей, чтобы не догадаться теперь, кто подсунул стихотворение под дверь кабинета истории! А Юлия Федоровна вообще ни разу не тупица …

На ватных ногах, не замечая ничего вокруг, он вошёл в кабинет истории и сел за свою парту.

— Что с тобой? — спросил Денисов. — Ты опять на покойника похож.

— Я походу и есть он.

Двоечник

Тихонов не прочитал текст, заданный Юлией Фёдоровной к сегодняшнему уроку. Ему было не до него после истории с Юрием Петровичем. Как можно сосредоточиться и заниматься чем-то, когда тебя пожирает пламя любви и ревности? И то уже подвиг, что он сочинил стихотворение! Хотя, — думал он теперь с тоской, — лучше бы не сочинял.

Но урок истории шёл своим чередом, Юлия Федоровна вела себя, как обычно, и на её столе листочка с поэтическим посланием не было. Не факт, что она вообще его получила, могла и уборщица с утра зайти и выбросить его, как мусор.

Завершив обзор новой темы, Юлия Фёдоровна вдруг решила проверить домашнее задание.

— Кто хочет ответить? — спросила она, дружелюбно глядя на класс.

Повисло напряжённое молчание, и все как будто окаменели. Так бывает, когда домашнее задание не сделал почти никто. Тихонов с лёгкой презрительной усмешкой оглянулся на одноклассников, как бы говоря: эх, вы, бестолочи!

Наверно Юлия Федоровна тоже почувствовала непорядок, поэтому, после недолгих размышлений обратилась к Тихонову.

— Алексей, прошу вас!

Сказала она это с такой улыбкой, полной доверия к нему, что ясно было — у неё нет никаких сомнений в его блестящем ответе. Тихонов не сразу понял, что случилась беда. Откинувшись на стуле, он ответил нагловатым, чуть даже фамильярным тоном:

— Юлия Федоровна, я не успел прочитать… В следующий раз обязательно.

— Что же, Алексей… — было видно, что она растеряна. Улыбка пропала, брови сдвинулись. Она потянулась к журналу, — в таком случае я вынуждена поставить вам два балла.

Это был неожиданный удар. Как будто его вдруг схватили среди ночи спящего и выбросили из окна. Он не смог даже никак отреагировать и просто глупо улыбнулся, по-прежнему сидя в вальяжной позе.

Юлия Федоровна, поставив двойку, вызвала следующего ученика.

А Тихонов сидел с ощущением катастрофы. Мало ли двоек он получал, в конце концов? — пытался он себя успокоить. Но двойки бывают разные! Это была двойка по истории, от Юлии Фёдоровны! Она вмиг воздвигла Великую китайскую стену между ними, разверзла пропасть, разрушила мосты. Те уважительные отношения, которые сложились прежде, были теперь уничтожены. Двоечник есть двоечник — стоит один раз получить двойку, и на тебе уже клеймо, как на рабе. Пускай тебе потом даже дали свободу, но всё равно — на лбу клеймо. О, как он не хотел быть двоечником, особенно в её глазах!

И тут случилось самое неприятное — у него полились слёзы. Да так сильно, так обильно, что сразу закапали на тетрадь, словно дождик прошёл над классом. Он сжался и опустил голову, пытаясь скрыть своё состояние, и вытирал щёки рукой, делая вид, что поправляет причёску, но слезы всё равно прорывались, скатывались по щекам, падали с носа и подбородка. Кляксы из слёз украшают тетрадь ученика.

Подняв глаза на Юлию Федоровну, он встретился с ней взглядом. Она была испугана. Он снова уткнулся в парту — начиналось то, что никто не должен был видеть. Fais ce que doit advienne que pourra…[1] — как написал старик Толстой перед смертью. Один-три, пять-два, семь-семь — губы, глаза — девять-четыре, голова влево-влево, глаза три, губы пять. Голова влево-влево.

Плакса

Весть о стихотворении, которое Тихонов посвятил Громовой, каким-то образом облетела школу. Уже через неделю старшеклассники всех параллелей знали о нём и с хохотом цитировали избранные места. Тихонов реагировал на это сухо, без всякого удовольствия принимая комплименты и не желая обсуждать своё творчество. И понятно почему: теперь каждый считал, что он неравнодушен к Громовой. Той это льстило, и хотя Тихонов ей очевидно никогда не нравился, она стала при случае одаривать его многозначительными ласковыми взглядами — и обязательно при Стаханове. Стаханов не подавал вида, что честь задета, но Тихонов, зная его характер, ждал расплаты.

Другая беда заключалась в том, что Катя Гришина, похоже, обиделась. На математике она теперь демонстративно отодвигалась подальше и не хотела общаться.

— Кать, дай линейку! — например, просил он, не нуждаясь, конечно, ни в какой линейке. Но не реагировала, как будто его не существовало.

Что же, ясно, Тихонов уже знал, что женщины не прощают измен. Сначала Юлия Фёдоровна, теперь вот Громова… Бабник, — должно быть, думала она. Вот так, враз, он потерял всё, хотя и заслужил славу поэта. Да, — говорил он сам себе, шатаясь по коридору и хмуро глядя в пол, — одиночество удел великих!

Однажды он услышал, как Гришина сказала своим подругам, с которыми она болтала у двери класса:

— О, Тихонов такой плакса!

Это было сделано специально для него, она дождалась, когда он подойдёт поближе. Тихонов расстроился — значит, его слезы на уроке истории заметила не только Юлия Фёдоровна. Это стало ясно окончательно, когда Денисов вдруг, ни с того ни с сего, завёл с ним такой разговор:

— Кстати, Одиссей у Гомера постоянно плачет. Чуть что, и в слезы. Рыдает, волосы рвёт, в истерике бьётся. Да и другие мужики там не лучше.

— Серёг, почему ты решил, что это кстати?

— Поддержать тебя решил, — честно признался Денисов, — все же видели, как ты ревел.

— Ну, спасибо! — Тихонов покраснел.

— Да ладно, не всё так плохо. Вон Машка Петрова, сам слышал, говорит всем: «Такой Лёсенька, такой халёсенький когда плачет, так его обнять хочется!

— Да ей всех хочется обнять.

— Эх, — задумчиво вздохнул Денисов, — а меня почему-то нет…

Как играть в банки

Выходя из школы после уроков на улицу, вдруг чувствуешь, как всем своим весом на тебя обрушивается весна. Она не расплющивает и не давит, но, как огромная волна, вдруг вскидывает на самую вершину своего гребня. В этот момент всё внезапно меняется. Тебя подхватывает мощный поток из солнечных бликов, тёплых теней, луж, в которых синеет небо и плывут облака, пряных запахов, и мир преображается — он теперь кажется дивным и полным добра, он многообещающ и заманчив. И если при этом ты волен идти с друзьями в парк играть в банки, то жизнь, безусловно, удалась. Всегда бы так, всю вечность!

Древние, если верить Гомеру, основное счастье видели в том, чтобы жрать и пить. Недаром у него то и дело все садятся за трапезу, едят мясо, пьют вино и могут заниматься этим месяцами. А банки, — думал Тихонов, — это ещё лучше, чем жрать и пить.

Игра в банки довольно сложна и требует соблюдения многих правил. Вроде бы, на первый взгляд, всё легко: сбей палкой банку с десяти шагов. Попал — получаешь новое звание и особые игровые привилегии. Но попал ты или не попал — должен свою палку вернуть, причём так, чтобы охраняющий банку тебя не стукнул. Кто не сумел, тот новый охранник банки. К тому же, бить без промаха нереально, случаются косяки, потому что и асфальт неровный, и палки кривоваты, да и рука подводит.

Придя в парк, друзья вытащили из-под здания культурного центра припрятанные игровые принадлежности. Поставили банку из-под колы на дорогу, прочертили куском кирпича полосу на асфальте, из-за которой надо бросать, и приступили. По жребию водить выпало Кислову.

С первой же попытки Тихонов сбил банку и получил звание сержанта. Теперь его можно было осалить, только пока он свою палку не подобрал, а как схватил — уже нет, и он спокойно мог возвращаться за линию. Рыбенко тоже кинул удачно, Бубнов и Батонов промазали. После этого все пошли добывать свои палки. Денисову не повезло — Кислов ударил его раньше, чем тот схватил свою палку.

Денисов водил, как и всегда, неудачно. Когда все бросили и вышли за линию, он никого не сумел достать: пока он гнался за Бубновым, Тихонов подободрал свою палку и так вдарил по банке, что она отлетела метров на пять. Теперь остальным надо было успеть похватать свои палки и добежать за линию, прежде чем Денисов вернёт банку на место, иначе тем, кто не успел её пересечь, пришлось бы вернуться, чтобы снова сбить банку и опять попытаться убежать. Но все успели, и Денисов остался водить.

Он застрял на три кона, затем водить стал Рыбенко, потом опять Кислов. К тому моменту Тихонов уже был в звании капитана и мог ходить перед носом ведущего, ничего не боясь и только ожидая удобного случая, чтобы сбить банку и убежать.

Гуляя так вокруг Кислова и делая ему всякие обидные замечания, он вдруг заметил неподалёку, у трёх берёз, Гришину, Петрову и Стаханова. Неясно, как давно они наблюдали за игрой. Он не подал вида, что увидел их, но решил немедленно продемонстрировать своё мастерство. Внезапно бросившись под ноги Кислову, не ожидавшему такой наглости, он на лету схватил свою палку и, проскользнув по асфальту, сбил банку. Пока Кислов бегал за ней, Тихонов уже вернулся за линию. Платой за такую ловкость был рваный рукав, ссадина на локте и восхищённый крик Маши Петровой:

— Тихонов, класс!

Не расслабляясь, он в следующем кону метчайшим броском снёс банку и стал майором. Его охватил азарт, это было как вдохновение. В какой-то момент он обнаружил, что Гришина смотрит на него благосклонно. Но высшей ему наградой были её аплодисменты: после очередного его броска она со смехом забила в ладоши и выкрикнула:

— Молодец!

О, как это прозвучало! Тотчас он понял, что его мимолётное увлечение историчкой было ошибкой и есть только одна любовь на свете, подлинная, настоящая и вечная — это она, Катя Гришина.

— Слышь, Тихон… — это был Стаханов. Он стоял сзади, засунув руки в карманы и неторопливо жуя жвачку.

— Чего, Миш, — обернувшись, дружелюбно спросил Тихонов.

Стаханов, не меняя выражения лица и не вынимая рук из карманов, быстро ударил его носком ботинка между ног. Тихонов скрючился и застыл, не в силах пошевелиться из-за боли. Стаханов плюнул на асфальт и направился прочь, приказав девочкам:

— Пошли.

Боль держалась недолго, не больше двух-трёх минут, но они для Тихонова тянулись вечность. И дело было даже не в боли, а в жгучем стыде и обиде. Никогда, никогда его так не унижали, при всех, перед близкими друзьями, перед девочками, и самое ужасное — перед самим собой.

Как бы поступил Одиссей

Тихонов шёл в школу, полный решимости. Он был очень напряжён, и не замечал ничего вокруг. Так бывает, когда человек одержим какой-то целью. После вчерашней истории он совсем мало спал. Лёжа ночью в кровати, он снова и снова прокручивал в голове сцену, как Стаханов говорит с ним, потом его нога быстро, почти незаметно взлетает и бьёт. «Пошли!» — говорит Стаханов. На виду у всех остаётся он, Тихонов, скорченный, но стесняющийся держаться за разбитые яйца.

Почему он не дал тогда сдачи? Почему он не бросился сразу же, как отпустила боль, на Стаханова? Из-за страха? — такие вопросы задавал себе Тихонов.

Да, он его боялся. Он знал, что Стаханов сильнее и в любом случае побьёт его. Но дело было не только в этом!

— А ещё в том, — прошептал подавленно Тихонов, — что я тормоз! Тормоз!

Всегда — что в этой ситуации, что в других ему не удавалось правильно среагировать сразу. Лишь спустя время, когда уже было поздно, до него доходило, как надо было поступить, что сделать или сказать.

Измождённый, измученный тиками под утро он дал себе обещание всё исправить на следующий день, только после этого ему удалось заснуть.

Он пришёл, как и рассчитывал, раньше учителя. В кабинете биологии одноклассников было немного, но самый главный, нужный ему, уже сидел на своём месте.

— Привет, — сказал ему Тихонов.

— Привет, — буркнул тот в ответ с ухмылкой.

Остальные молча посмотрели на Тихонова с такими лицами, что ему стало ясно — все всё знают про вчерашний позор.

Проходя мимо Стаханова, он бросил рюкзак на свою парту и вдруг, резко размахнувшись, ударил его в лицо. Прицелиться он не успел, считая, что важнее внезапность, поэтому попал куда-то в область уха. От неожиданности Стаханов не сразу отреагировал и пропустил второй удар, но потом вскочил и бросился в бой. Дальше всё было вполне предсказуемо, он сильно бил Тихонова на полу, пока девочки его не остановили. Как назло, от обиды у Тихонова полились слезы, и все, конечно, это видели.

Пока они выталкивали Тихонова из кабинета, Стаханов кричал ему:

— Слышь, сука, я тебя убью, только вернись! Забудь про эту школу, урод! Вали отсюда к мамочке, там реви!

Тихонов ушёл в туалет, чтобы смыть кровь — Стаханов разбил ему нос и губу. Глядя на свое отражение, он пока не видел существенных изменений, но знал, что губа распухнет обязательно и область вокруг глаз посинеет. Тут уж точно в школу не походишь.

Постояв над раковиной пару минут, он понял, что совсем не удовлетворён исходом. Стало даже хуже. Кажется, вместо того чтобы постоять за себя, он опозорился ещё больше. Почему он стал плакать?! Нужно было просто стерпеть, все же знают, что Стаханов сильнее. А теперь ничего не поделаешь, остаётся идти домой и недели на две затаиться, пока всё не заживёт. Потом он снова появится в школе, кто-то, конечно, над ним поржёт, но рано или поздно всё станет как прежде. Про Гришину, конечно, надо раз и навсегда забыть.

Он собирался уже уйти, но вдруг понял, что сначала ему придётся вернуться в класс за рюкзаком. С разбитой Стахановым рожей. А урок уже, должно быть, начался. Он ещё раз посмотрел в зеркало и спросил сам себя:

— А как бы поступил Одиссей?

С тем, кто бесспорно сильнее, герой не вступал в открытую схватку. От циклопа Полифема, людоедов с острова великанов, Сциллы и Харибды он предпочитал разумно бежать! Правда, ему потом не надо было встречаться с ними каждый день в одном классе. Да и Стаханов не циклоп. Он скорее похож на Антиноя, который пытался соблазнить жену героя, пока тот был в странствиях! А как с ним потом расправился Одиссей, всем известно.

— Ладно, — сказал Тихонов, утерев красные сопли.

Он быстрым шагом вернулся в класс. Открыв дверь, он, как и ожидал, обнаружил, что урок уже начался. Евдолина Парисовна молча уставилась на него. В классе повисла тишина. Он направился к своему месту, и, проходя мимо Стаханова, снова ударил того в лицо. На этот раз более удачно — в висок. Голова Стаханова дёрнулась и странно повалилась набок, потом он упал лицом на парту.

— Нокаут! — приподнявшись, воскликнул Серёгин.

Стаханову в самом деле поплохело. Несколько секунд он, похоже, не понимал, где находится и что произошло.

— Нужно позвать врача! — вскочила Наташа Громова.

— Что это было, Тихонов? — строго спросила Евдолина Парисовна.

Дальше все развивалось очень неприятно. Урок отменили, к радости многих, но не Тихонова, потому что его отвели к директору, где состоялся ужасный разговор.

— Я слышал, что понадобилась «Скорая помощь», — сказал ему директор. — Ты понимаешь, что чуть не убил его? Ты в тюрьму захотел, Тихонов?

При таком повороте его оправдания и объяснения про честь и Одиссея звучали совсем неубедительно.

Соперник

Неделю Тихонов не ходил в школу, выжидая, когда раны затянутся. Точнее, пока синяк под глазом из лилового превратится в черный, потом в желтый и в итоге растает. Фингал ужасная вещь — все всегда сразу интересуются: это кто его так? Это его Стаханов! И даже если ты вышел из боя победителем, из-за фингала кажется, что чуть-чуть ты всё-таки проиграл.

За время таких вот каникул совершенно отвыкаешь от школы. Через несколько дней отдыха она начинает казаться чем-то далёким и противоестественным. Как? — недоумевал Тихонов, лёжа на диване с геймпадом, — Как можно ходить в школу? Почему свободный человек с нежных детских лет должен каждый день являться в это странное учреждение и просиживать там часами, выслушивая нечто совершенно чуждое человеческой природе? Как мир докатился до этого? Как к этому пришла наша цивилизация?

А что будет дальше? Ради чего это? — и Тихонов окинул мыленным взором множество знакомых взрослых. Дальше вообще беда, — ответил он сам себе, — работа до самой смерти. Каждое утро встал, на работу, вечером полумёртвый с неё приполз. В пятницу вечером напился, в субботу и воскресенье плохо, в понедельник снова на работу. А что на работе? Сидишь, как зомби, у монитора, водишь мышкой по столу, глаза красные. Если бы не эта мышка, то можно было бы подумать, что офисный работник мёртв. Да и в остальное время он похож на ходячего мертвеца — пока едет на работу и обратно. В машине ли, в метро или на улице — о, эти окаменевшие лица, пустые взоры, обращённые в никуда, усталые спины потерпевших поражение в самом главном сражении — сражении за свою жизнь!

— Знаешь, Дэн, — как-то сказал Денисову Тихонов, делясь своими сомнениями, когда тот в пришёл в гости с новой видеоигрой, — знаешь, что я понял, читая Гомера? Каждый должен выполнять свое предназначенье. До самого конца. Воин должен погибнуть на войне, моряк в море, актёр умереть на сцене. Нельзя переставать быть тем, кто ты есть.

— Это ты к чему? Ученик должен умереть в школе?

— Да нет, не к этому… — Тихонов и сам не совсем понимал, к чему.

— Просто понимаешь, — подумав, продолжил он, — в современном мире люди потеряли смысл жизни. Вместо того чтобы быть кем-то, они вынуждены быть никем… Кстати, как там в школе-то дела?

— Да так, норм. Всё улеглось. А, смешная история случилась…

— Какая?

— Вчера старшеклассников после уроков в актовом зале собрали, рассказывали про экзамены. А потом вдруг завуч вышла…

— Это Маргарита Петровна наша?

— Ну а кто у нас завуч? Она.

— Ну и?

— Она выходит, как обычно мрачная такая, и говорит: «Мы знаем, кто это сделал! Этот негодяй, предатель будет сурово наказан!»

— А что сделал-то? — с усмешкой спросил Тихонов, чувствуя, что где-то под сердцем поднимается тревога.

— Мы тоже не сразу поняли. Но потом она объяснила наконец, когда дошло до неё, что никто не догоняет: кто-то на откосе окна у кабинета директора слово нехорошее написал. Мы, конечно, сразу решили, что сам знаешь какое слово, и только она нас отпустила, бросились смотреть, давка была, как на похоронах, чуть Громову не раздавили. А там всего-то: «СУКА». Но добротно так, глубоко, во весь откос!

— Да, дела… — тоскливо отозвался Тихонов. — Так кто написал-то, известно?

— Нет, не сказала. Только что предатель будет наказан!

— А почему предатель-то?

— Да хрен её знает. Ты же знаешь этих училок старых, у них с годами мозги переклинивает.

— Ну да, ну да…

— Ладно, мне пора! — Денисов поднялся. — Родаки надумали на дачу ехать, представляешь, какое западло? Мне-то что там делать? Нет, говорят, дело семейное, мы все вместе должны отдыхать. А я эту дачу ненавижу. Опять заставят что-то делать.

— Понимаю! Гады, — согласился Тихонов. — Ладно, давай. Держи меня в курсе.

— Тебе везёт, тебя родаки не трогают.

Когда Денисов уже вышел на лестничную клетку, Тихонов не удержался и спросил:

— Ну а как там девчонки? Петрова, Ступакова…

Денисов пристально посмотрел на него и вздохнул.

— Титяев в Гришину походу втюрился. Ходит всё с ней.

— А мне какое дело? — взорвался Тихонов. — Что ты мне сразу про Гришину?

— Да так, ничего, сам спросил…

И, махнув рукой, Денисов побежал вниз по лестнице, ловко прыгая сразу через три ступеньки.

«Анна Каренина»

С тяжелым сердцем Тихонов вышел из дома, после недельного перерыва решившись наконец явиться в школу. Фингал почти полностью прошёл, осталась только лёгкая желтизна в углу глаза. Но едва он оказался на улице, как все его страхи и тревоги вмиг смело дыхание весны. Хотя и было холодно и обещали ещё заморозки, было ясно, что как бы ни боролась зима, как бы ни пыталась она удержаться, ей по любому конец. Об этом ему по секрету говорило солнце. Не зимнее и далёкое, сжавшееся в точку, а тёплое и большое, посылающее ласковые, греющие лучи. «Умирая, — шептало оно, — мы рождаемся вновь».

И Тихонов пришёл в школу, уже ни о чём не беспокоясь. И правильно — одноклассники его встретили совсем как обычно, а Стаханов даже не взглянул в его сторону.

Первым уроком была литература. Надежда Павловна, едва прозвенел звонок, поднялась и со сладостной улыбкой подошла к парте Тихонова, чтобы вжаться в неё пухлыми бёдрами. Она оглядела класс с любовью, и спросила:

— Ну? Кто сделает анализ «Анны Каренины» Льва Николаевича Толстого?

— Я! — поднял руку Тихонов. — Я готов.

— Не сомневаюсь! Лёшенька, прошу к доске.

Он поднялся и вышел. Раньше он очень стеснялся подобных ситуаций и у доски превращался в неловкого и неуклюжего мямлю. Но жизнь делала своё дело.

— Ну, — начал Тихонов, — история там такая. Главная героиня, эта самая Анна, женщина замужняя и с ребёнком, вдруг влюбилась в молодого офицера. Притом женщина-то она была не самая легкомысленная, а очень даже хорошая жена и мать. Но как-то во время бала, когда она танцевала с Вронским — этим самым молодым человеком — у неё вспыхнуло к нему чувство. И это было взаимно.

Они стали встречаться, и тут все пошло наперекосяк. Общество скоро узнало об их связи. Муж, хоть человек добрый, дело это не одобрял. В результате Анна лишилась возможности видеться с сыном. Она стала жить с Вронским. В то время дела обстояли не так, как сейчас. Это сейчас кто угодно может изменять, и все будут только смеяться. Тогда общество осуждало внебрачные связи и всякие адюльтеры. Для тупых — адюльтер это измена. Поэтому Анне жилось непросто, все почти смотрели на неё косо, как на женщину лёгкого поведения. Для тупых, женщина лёгкого поведения — это…

— Алексей!

— Извините, Надежда Павловна. А Вронскому было нормально, он же мужчина. С древности в нашей цивилизации сложилось так, что мужчинам можно многое, а женщинам нельзя. Считалось, что дозволительные женские занятия — это рукоделие, забота о домашнем хозяйстве и детях. А Анна, как вы поняли, ничем таким не занималась, а стала изменять — то есть делать то, что только мужчинам можно. Сейчас, правда, ситуация другая, двадцатый век — век эмансипации. Эмансипация женщин — это признание их равноправия с мужчинами. Кто согласен с тем, что мужчины и женщины равны, в том числе интеллектуально? — Тихонов обратился к классу.

— Нет! Не согласен! — вдруг закричал Стаханов. — Не равны!

— Да, — зашумели Бубнов с Батоновым, — мужчины более развиты!

— Это вы-то развиты? — презрительно усмехнулась Ступакова. — Не смешите мои туфли.

— Стаханов, — возмутилась Сафронова, — ты честно скажи, ты вообще хоть одну книгу прочитал за свою жизнь? Ну, кроме «Трёх поросят», которую тебе мама, наверно, до сих пор читает?

— Рот закрой, дура!

— Стойте! Тихо! — поднялась Надежда Павловна. — Прекратите! Алексей, я прошу тебя не отклоняться от темы.

— Извините, Надежда Павловна. Можно продолжать?

— Валяй! — сказал Серёгин.

— Итак… А, ну вот, Вронский отдыхал нормально, а Каренина страдала, потому что все её осуждали, ребёнок опять же брошенный. Тут, как всякая женщина, которая не любит, когда любимому мужчине хорошо, она решила сделать ему плохо.

— Ох, как точно подмечено, — кивнул Денисов.

— И стала его травить. Ссориться с ним там, трепать ему нервы, хотеть от него чего-то непонятного. Хотя её можно понять — у неё-то положение было, что и говорить, плохое. Что если бы Вронский её бросил и ушёл к другой? А он не сидел всё время с ней, занимался разными делами, ездил в свет. А ей туда дорога закрыта была. И вот она сидела и думала: «Ага, сейчас мой суженый-контуженный с какой-нибудь молоденькой кокетничает, а я здесь страдаю, как дура». И тогда она поехала на станцию «Обираловка», теперь, кстати, она называется «Железнодорожная», и бросилась под поезд.

— И что? — спросил Кислов.

— Как что? Погибла.

— А почему она это сделала? — спросил Серёгин. — Всё ж нормально было…

— Да что нормального! — воскликнула Сафронова.

— Я и сам не совсем понял… Может, просто депрессия?

— Алексей, — перебила Надежда Павловна, — я так понимаю, ты закончил?

— Да, Надежда Павловна. Всё.

— Спасибо, Лёша. Это правда не совсем то, что я ожидала. А вы что думаете? — обратилась она к классу.

— Норм! Хорошо изложил! Все бы книги так писали! Теперь даже читать не надо! — раздались одобряющие голоса.

Тихонов с надеждой смотрел на Гришину, но та демонстративно его не замечала.

Незаслуженный пендель

Юрий Петрович ушёл из школы. А может, его уволили за рукоприкладство, никто не знал. Тихонов, хотя и дал в душе клятву верности Гришиной, всё равно был рад, что физрук больше не сможет домогаться исторички. Не нравился он ему, слишком грубый и тупой.

Пару недель физкультуры не было, и ученики пользовались чудесной возможностью, чтобы сбежать из школы на весеннюю улицу. Вырвавшись из адской кузницы, где из детей выковывают членов общества, из этой узкой клетки с шипами, они расправляли крылья свободы и летели в парк напротив, чтобы выкурить сигарету-другую. Там, стоя под ещё не оперившимися каштанами, они подставляли свои лица лучам нового солнца и жадно вдыхали воздух свободы вперемежку с табаком.

Но всему приходит конец, и безфизкультурью тоже, и однажды им объявили: физкультура на этой неделе будет! Это была плохая новость, как будто им сообщили, что во вторник после третьего урока назначен расстрел.

В этот день Тихонов, как и все, пришёл со спортивной одеждой. Только Васильков собирался заниматься в туфлях и школьной форме. Одноклассники уже предвкушали, как с ним будет разбираться физрук, сколько позора придётся ему вытерпеть. Жалко было Василькова, но не ясно, почему он не хотел быть нормальным, а вел себя придурочно, не так, как все.

Новый физрук задерживался, и появилась надежда, что и сегодня урока не будет. Когда учителя нет, это прекрасный шанс побеситься. Причём, если известно точно, что учитель не придёт, беситься хочется не особенно. Но если есть риск, если знаешь, что в любой момент может открыться дверь и он зайдёт, то другое дело — это возбуждает! Сразу начинаешь орать, бегать по стенам, хохотать, как больной.

Именно этим они и занялись в раздевалке, только Васильков задумчиво привалился к батарее и грустно смотрел в окно, мечтая, наверно, о том, чтобы о нём не вспоминали. Тихонов с Массажиным затеяли такую игру: залезали на высокий подоконник и прыгали с него, пытаясь свалиться друг на друга. При этом в полёте они выкрикивали всякие неприличные слова. Грохот стоял ужасный. Денисов не хотел прыгать и пытался остановить их.

— Вы офигели, хватит! Вся школа слышит. Марго придёт!

Но именно эта опасность и заставляла их продолжать. Что-то в этом было от русской рулетки, когда сидящие за столом по очереди стреляют себе в голову из пистолета, заряженного одним патроном. Рано или поздно выстрел прогремит — такова теория вероятности. И он прогремел.

Едва Тихонов в очередной раз приземлился, как в раздевалку ворвался разъярённый физрук — седовласый, худой и высокий, с бледным лицом и пылающим взглядом. Ближе всего к нему стоял Денисов, и физрук, размахнувшись, влепил ему сокрушительный пендель. Денисова отбросило к стене. Он, возмущенный, хотел что-то сказать, но физрук не дал ему этого сделать.

— Вы охренели? Что тут происходит!? Вы понимаете, где вы находитесь!

— Извините, — пробормотал Массажин и кивнул на Денисова, — он больше не будет.

Денисов злобно свернул глазами.

— Так, чтобы через минуту все построились в зале. Так, а это что? — он заметил Василькова.

— У меня формы нет, — уныло сказал Васильков.

— Иди домой! — и физрук вышел.

— Вот везука Василькову, блин, — возмутился Рыбенко, — я тоже в следующий раз так приду.

В дверях снова возник физрук:

— В таком случае это будет твой последний раз.

Дуня Субботина

В День святого Валентина всё получилось совсем неудачно, и теперь, на восьмое марта, Тихонов не хотел повторять старые ошибки. В тот раз он сочинил стих для Серёгина, чтобы он анонимно адресовал его Дуне Субботиной. Так уж было принято у них в школе — в этот день посылать анонимные валентинки. Причём Гришиной он ничего не послал, а вот для Серёгина постарался. И напрасно. Дуне Субботиной стих совсем не понравился.

На перемене она подошла с клочком бумаги прямо к Тихонову, потому что все знали, кто основной поэт в школе, и спросила с красным от гнева лицом, так что каждая веснушка засияла:

— Ты накалякал?

Дуня Субботина занималась борьбой и была очень крупной девочкой. Крепкая, коренастая, каждая нога толщиной с тихоновский торс. Никто не хотел с ней ссориться, потому что не известно было, чем всё закончится. Впрочем, Тихонов знал, чем — она его побьёт.

И вот она стояла перед ним, смотрела снизу вверх так, словно смотрит сверху вниз, и мощные её руки были готовы порвать его на части.

— Ты? Давай, говори!

— Это от Серёгина пришло, — уклончиво вымолвил Тихонов и потупился.

Субботина перевела взгляд на Серёгина. Тот ещё ничего не понял, но когда она сделала в его направлении несколько цепких борцовских шагов, он бросился бежать.

— Дуня, — крикнул он из конца коридора, — но сочинил-то Тихонов! Я же хотел как лучше, хотел тебе приятное сделать…

Субботина вновь обернулась к Тихонову, но тот уже мчался к лестнице.

— Уроды! — закричала Субботина и, подумав секунду, рванула за Тихоновым.

От звука её тяжелых шагов, которые били по лестнице, словно молоты, Тихонову стало не по себе.

— Дуня, прости, — прокричал он вниз, перегнувшись через перила, — я не хотел тебя обидеть!

Но она не собиралась вступать в переговоры. Видя, что она в исступлении, он решил пойти на хитрость. Было одно место, где она не стала бы его искать — это мужской туалет. Но сначала надо оторваться, чтобы она не знала, где он спрятался, иначе туалет стал бы для него тюрьмой.

Прыгая через две ступеньки, он взлетел на четвёртый этаж, пулей промчался по коридору и ворвался в мужской туалет рядом с кабинетом английского. Там уже притаился Серёгин. Вид у него был жалкий.

— Господи, — воскликнул он, — ну ты меня напугал! Я думал, это Субботина!

— Очень надеюсь, она не станет проверять туалеты, — перекрестился Тихонов, — иначе мы встретим здесь свой конец.

— Двусмысленно ты про конец высказался, Тихон, страшные картины в голове возникают! Впрочем, она на всё способна!

В коридоре раздались шаги. Друзья притихли, круглыми от страха глазами глядя друг на друга. Неизвестный прошёл мимо.

— Тихон, ты зачем меня Субботиной сдал? — спросил Серёгин шёпотом.

— Да я подумал, что это ты меня сдал. Откуда она узнала, что я сочинил?

— А кто у нас в школе ещё сочиняет…

— Ну да, ну да… Слушай, Серый, а что ты в ней нашёл? Блин, она же страшная, как бегемот, и эта стрижка под горшок…

Серёгин хмуро посмотрел в сторону.

— Ну а мне нравится, — твёрдо сказал он. — О вкусах не спорят. Не хуже твоей Гришиной.

— Ну в таком случае иди, поговори с ней. Объяснись. И за меня замолви словечко. А то я в школу больше не приду. Стрёмно.

— Ты серьёзно?

— Конечно. Она уже, наверно, и успокоилась немножко. Так обычно бывает: человек сначала горячится, а потом успокаивается и добреет, — Тихонов старался говорить уверенно. — Просто скажи, что она тебе нравится, и все сразу норм будет.

— Ладно, — согласился Серёгин, с сомнением глядя на Тихонова.

— Ну, давай, иди.

— Ну, я пошёл.

— Ну, иди. Чего стоишь?

— Да иду я, иду…

— Давай, давай, Ромео! Надеюсь, Джульетта не оторвёт тебя яйца.

— Не, Тихон, я не пойду.

— Да ладно, шучу. Давай.

— Ок, я пошёл.

Серёгин ушёл. Тихонов подошёл к окну и стал ждать. Четырнадцатое февраля, совсем зима, город со всем содержимым — как селёдка под шубой. Всё замело снегом, мы под тяжёлым серым куполом, и уже сумерки, несмотря на середину дня. А где-то там, за этим куполом, витает в небе весна, и может быть, даже стучится в него.

И Тихонову показалось, что он слышит далёкий стук. Неужели весна? Или Субботина головой Серёгина об стену? Он не думал, что у них дело обойдётся мирно. Но хоть она выпустит пар…

Выждав десять минут, он вышел из туалета, настороженно оглядываясь по сторонам. На четвёртом этаже никого. Спустился на третий — там тоже. И на втором пусто. Но на первом он наконец увидел их.

Они стояли напротив раздевалки, держась за руки, и о чём-то мирно беседовали. Серёгин был красный, то ли от стыда, то ли от пощёчины. Он ей что-то быстро и с жаром говорил, она смотрела на него и кивала. И вдруг Субботина улыбнулась. В этот самый миг Тихонов с удивлением обнаружил, что она совсем не страшная.

8 марта

— Тихон, ну мне очень надо! Пожалуйста! — умолял Серёгин.

— Нет, не проси. Ты помнишь, что тогда было? У меня после того случая добавилось седин… И не только на голове.

— Да ладно, она потом сказала, что ей даже понравилось!

— Серый, ключевое слово здесь «потом». А в тот самый момент чуть не пролилась наша кровь.

— Ну вот ты гад…

— Извини. Да и вдохновения у меня сегодня чёта нет… Без вдохновения ничего не напишешь. Ты сам попробуй напиши!

— Я не умею.

— Вот и я сегодня не умею…

На самом деле Тихонов не был честен с Серёгиным. И Субботину он больше не боялся. Она, как говорится, сменила гнев на милость. Вот она, сила поэзии! Теперь при встрече она всегда ему мило улыбалась, вызывая ревность Серёгина. И совершенно напрасно, Тихонов не имел никаких планов на её счёт. Хотя однажды произошёл странный случай. Как-то она подошла к нему на перемене и спросила загадочно:

— Лёш, а ты когда-нибудь целовался?

И твердо так при этом поглядела ему в переносицу.

Он решил, что она сейчас его поцелует (ну и пусть, лишь бы не задушила в крепком объятии). Но невдалеке околачивался Серёгин, Гришина, да и вообще полшколы. К тому же он так смутился, что вдруг, сам не зная зачем, сказал:

— В смысле?

На этом их разговор закончился.

Так вот, сочинять для Серёгина он не хотел, потому что собирался сочинять для Гришиной. Восьмое марта нельзя было просто так проигнорировать, она бы ему не простила.

Первым уроком стояла литература — отличная возможность отдаться музам! Тем более, у Надежды Павловны случилось что-то с левой ногой — она была от ступни до колена забинтована, и она проводила урок, сидя за столом. Сегодня они обсуждали «Грозу» Александра Островского.

Тихонов раскрыл тетрадь на одной из последних страниц, взял ручку и устремил свой взор вверх. Там, под потолком, висели портреты известных литераторов. Выглядели они совсем непочтенно, потому что школьники заплевали их жеваной бумагой. Тихонов и сам принимал участие в этом акте неуважения к классикам, но теперь жалел о содеянном. Вот так, творишь, творишь прекрасное, а потом, спустя десятилетия какие-нибудь школьники вспомнят о тебе лишь затем, чтобы заплевать твой портрет.

Что ж, — подумал он, — так и должно быть! Новое приходит на смену старому и сметает его. Всё проходит. Екклесиаст, твою мать!

Повернув голову вбок, он мог видеть Гришину. Она задумчиво смотрела в окно, совсем не слушая Надежду Павловну. О чем она думает, о чём мечтает? Не о нём ли? И в этот миг ему на ум пришла первая строфа, а за ней потихоньку стали складываться и остальные. Не иначе, Музы витали над его головой, осеняя крылами! Музы благоволят влюблённым.

О, Катерина!

Как у Островского в «Грозе»

Ты имя носишь.

Что в этой взбалмошной козе? –

Меня ты спросишь.

Да, ничего.

Тебе в подмётки

Она, конечно, не годится.

Я предложил бы ей колготки

Чтоб удавиться.

Но ты прекрасна!

Нету слов,

О, Катерина.

Я для тебя хоть сам готов

Быть мягкою периной.

Тихонов посидел ещё некоторое время, напряжённо глядя в листок. Нет, больше ничего в голову не приходило. Значит, это всё, что он хотел сказать. Как она к этому отнесётся? Невозможно предсказать! Вроде бы про любовь, да не совсем… И причём здесь Островский… Блин, но Музам не прикажешь! Что велят, то и пишешь…

На перемене он не вышел из класса. Вторым уроком был русский, в этом же кабинете, поэтому все оставили свои вещи на партах. Дождавшись, когда Гришина уйдет, он встал и невзначай подошёл к её парте. Её соседка, Даша Данилова, к счастью тоже вышла, но некоторые по-прежнему сидели на своих местах и могли заметить то, что он делает. Поэтому он какое-то время задумчиво смотрел в окно, засунув руки в карманы и легко покачиваясь. Наконец ему показалось, что на него не смотрят, и он быстро сунул свёрнутый в трубочку листик в её пенал. Затем развернулся и, неумело насвистывая, направился к выходу. Вроде никто ничего не заметил.

Как правильно пить водку

— Ого, как достал? — удивился Массажин, рассматривая содержимое рюкзака Тихонова. Там лежали две бутылки водки.

— Надо знать места! Ну что, пошли во двор?

— Может, после уроков? А то вдруг химичка настучит? — забеспокоился Денисов.

— Да ладно, химичке пофиг! Она наоборот счастлива будет, что нас нет! — презрительно сказал Массажин. — А потом, последним, физра. Что мы там не видели?

— Согласен, — кивнул Серёгин.

— Значит, во двор! — подытожил Тихонов. — Из вас кто-нибудь водку пил уже?

Все усердно задергали головами, как бы говоря: ещё бы, спрашиваешь! Только Денисов честно признался:

— Я нет.

— Ты ещё скажи, что ты девственник! — засмеялся Серёгин.

— Ладно, не важно, — Тихонов не хотел застрагивать тему девственности. Он был уверен, что все они девственники, но, ясное дело, признаваться в этом никто бы не захотел, дойди разговор до конкретики.

Они вышли из школы и направились в тенистый двор напротив, плотно заставленный старыми кирпичными домами, выкрашенными жёлтой краской, теперь уже поблекшей. Во дворе росли березы и клены, и хотя на их ветвях едва набухли почки, они служили неплохой маскировкой от прохожих. Есть в городских двориках какой-то секрет, неуловимая тайна, невидимое послание. Они явно что-то скрывают, как будто в их недрах зарыто сокровище, но карты ни у кого нет. Оно манит и заставляет трепетать душу, намекая на что-то очень важное — так, что даже сердце начинает биться чаще.

— А закусь есть? — спросил Массажин. — Мы так что ли водку будем хлестать?

— У меня сигареты есть. Будем закуривать, — сказал Серёгин.

— Эдак мы проблюёмся, — нахмурился Тихонов.

— Я тоже взял сигареты, у отца стащил, как ты просил, — Денисов достал из кармана пачку. — И ещё у меня бутеры с колбасой и сыром есть. И яблоко.

— Ого! — обрадовался Массажин, — цены тебе нет!

— Хорошей женой будешь, хозяйственной, — согласился Серёгин.

— Да пошёл ты…

Они встали у скамейки неподалёку от детской площадки. Детей, к счастью не было, старушек, любящих посидеть у подъездов, тоже. Глядя на эту площадку, Тихонов произнёс:

— Когда-то и мы были детьми!

— Ой, Тихон, не начинай умничать! — поморщился Денисов. — Мы даже не выпили ещё.

— А стаканы, я надеюсь, есть? — вдруг вспомнил Массажин.

Нет, стаканов не было. И никто уже не собирался бежать искать их по магазинам. Что ж, значит, придётся пить из горла.

Тихонов свернул крышку с бутылки. Его ноздрей тотчас коснулся этот невероятно тошнотворный запах, и он ощутил позыв в желудке. Только не нюхать, — сказал он себе, — а то до питья дело не дойдёт.

Он закинул голову, шумно выдохнул, поднёс горлышко к губам и, не дыша, залил в рот приличную порцию, потом проглотил.

— Сигарету! — просипел он, протягивая бутылку следующему.

Несмотря на все предосторожности, вкус водки всё равно чувствовался. Сначала она обожгла пустой желудок, потом отозвалась в горле и отдалась в носу невыносимой ядовитой горечью. С чем можно сравнить послевкусие водки? Только со стоячими носками, — подумал Тихонов.

Он жадно закурил, борясь с тошнотой. Но на второй затяжке его отпустило.

— Фу, — сказал он, — хорошо.

— Чётко ты, — сказал Серёгин. — Даже не поморщился.

— Дело мастера боится, — кивнул Тихонов.

Следующим пил Денисов. Он отпил крошечный глоток и сразу набросился на бутерброд.

— Ну, слабак! — сказали ему остальные. — Мы б с тобой в разведку не пошли!

— Я бы с вами тоже. Ужрётесь, неси потом вас обратно.

— Это мы посмотрим, кто ужрётся! Ты только хлебай нормально, а не так, для отмазки!

— Да меня от одного запаха воротит, как хлебать!

— Как Тихон.

— Парни, постойте, — сказал авторитетно Тихонов. — Перед тем как пить, выдохните и дыхание задержите. Потом всё одним глотком, и резко опять выдохните. Сразу легче станет.

Массажин последовал его рекомендациям.

— Да, так легче, — согласился он.

Серёгин тоже справился без мучений.

— Дайте я ещё раз, а то первый не в счёт, — попросил Денисов.

Ему дали, и он выпил, но всё равно скривился.

— Ща стошнит, — кисло прошептал он.

— Держи в себе, держи! — закричали ему.

И тут снизошла благодать. Всё тревоги и неприятные мысли вмиг растаяли в сигаретном дыму. Водка начала действовать, в теле разлилось приятное тепло, а дух воспрянул радостным возбуждением. Дружба, любовь к миру и острое желание поделиться всем этим друг с другом переполняли их юношеские сердца.

— Хорошая водка, — сказал вдруг Денисов, усаживаясь на скамеечку.

— На, покури, — предложил ему Серёгин.

— Не хочу. Не люблю запах.

— Ну и дурак, — дружелюбно заметил Серёгин и сел рядом.

Тихонов с Массажиным тоже уселись, с трудом втиснувшись на короткой скамейке.

— Да, неплохая, — со знанием дела подтвердил Тихонов. — Даже не сблевал никто. Парни, а вы когда-нибудь задумывались, в чём смысл жизни?

Вечное возвращение

Когда вторая бутылка была выпита уже наполовину, Серёгин с Массажиным куда-то пропали. Не было ясности куда — то ли они собирались вернуться, то ли нет. Они вдруг исчезли, как будто их унесло отливом, смыло в океан городских просторов. Тихонов помнил только, что Массажин, перед тем как пропасть, сидел очень тихий и бледный. А Серёгин наоборот шумел и всё повторял:

— Не дело, что мы тут без девушек! Не дело!

А потом их не стало.

— Я думаю, их похитили инопланетяне, — сказал пьяный Денисов. — В прошлом году на озере в Карелии я видел НЛО.

— Если Серёгина, то инопланетянки.

Радостный вдохновенный хмель прошёл, уступив место тяжелому опьянению. Не то чтобы у Тихонова испортилось настроение, но бодрости и лёгкости больше не было. Ему уже не хотелось беззаботно летать в облаках и блаженно смотреть на простых смертных. Теперь он как будто спустился в Аид и узрел оборотную сторону жизни, её негативные стороны.

— Денисов, а ты когда-нибудь задумывался о тщете бытия?

— Нет, — тяжко ответил Денисов. Он сидел осовелый, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд в одной точке.

Тихонов понял, что его друг не в форме и надо его возвращать к жизни. Он по опыту знал, что если хочешь расшевелить пьяного человека, нет ничего лучше увлекательной беседы. Разговоры о тщете явно были не самым удачным вариантом. И тут ему пришла в голову неплохая мысль. Не так давно он вычитал у Ницше одну идею, которая основательно его потрясла.

— Дэн, а ты никогда не думал, что эта наша жизнь будет повторяться вечно вновь и вновь? Мы уже проживали её бесконечное количество раз в прошлом и будем проживать в будущем.

— В смысле? — чуть оживился Денисов. — Это как?

— А вот так. Во всех деталях, во всех подробностях, опять и опять, всё то же самое. Так же, как и сейчас, мы с тобой сидели уже на этой скамейке, говорили о том же самом, делали то же самое! И будем снова. Вечно.

— Ужас. Это плохая тема.

— Почему?

— Ну а ты сам прикинь. Сколько мы всякой фигни сделали? И теперь не поправишь, каждый раз будешь делать то же самое. Скажем, пригласила меня в гости Маша Петрова, когда у неё родителей не было. А я отказался, как дурак. И вот теперь у меня никогда в вечности не будет шанса попасть к ней домой!

— Тебя приглашала Петрова? — воскликнул Тихонов немного с завистью.

— Было дело… Так, по-твоему, из-за того, что я отказался в самый первый раз в начале вечности, я всегда буду отказываться?

— Тут все сложнее. У вечности нет начала. Поэтому не было первого раза, когда ты отказался. Ты отказывался бесконечное число раз в прошлом.

— Нет, Тихон, мне не нравится этот сюжет. Слишком мрачно, — Денисов оперся локтями на колени и низко свесил голову.

— Но есть и плюсы! — Тихонов почувствовал, то надо срочно его взбодрить. — Это стимул всегда поступать правильно. Если все повторяется, надо вести себя так, чтобы потом не жалеть об оставленных в вечности плохих делах!

— Не, не работает, — возразил Денисов. — Раз уж всё повторяется, то от тебя ничего не зависит. Чтобы ты ни выбрал, всё предопределено твоим выбором в прошлых жизнях.

А он прав, — подумал Тихонов. — Похоже, фигню придумал Ницше.

— Знаешь, Дэн, но всё же иногда так бывает, когда что-то происходит, а тебе кажется, что это уже было, и даже, что ты знаешь, что вот-вот прямо через секунду произойдёт. Ну вот у меня сейчас так. Такое ощущение как будто мы с тобой уже в точности так сидели, и то, что я говорю, уже говорил.

— Дежавю это называется.

— Да, точно. Значит, может, и правда, было уже всё?

— Может, — кивнул Денисов. — А что, тебе кажется, сейчас произойдёт?

— Ты всё-таки пойдёшь к Петровой в гости.

Тихонов ухмыльнулся и поднял с земли бутылку водки. Мир вокруг погрузился в зыбкий туман: вроде и видно хорошо, но только в пределах фокуса, а всё остальное расплывается и тает.

— Будешь, Дэн?

— Нет, попозже.

— А я буду, — и Тихонов опрокинул в себя бутылку.

Выпито было слишком много, и нарастало смутное опасение, что это может закончиться плохо. Он закурил и уставился на детскую площадку. Там появились дети, девочка, мальчик и мама. Дети бегали по городку, скатывались с горок, гнались друг за другом и о чём-то таком своём разговаривали, на языке, слабо доступном для взрослых.

Денисов издал странный утробный звук вроде стона. Тихонов заторможено перевел взор на друга — тот совсем погрустнел.

— Дэн, ты чего?

Денисов что-то невнятно пробурчал, и вдруг его вырвало прямо под ноги. Потом ещё раз.

— Перепили, — сказал Тихонов.

— Ой, да что это вы! — послышался рядом знакомый голос. Тихонов поднял голову и увидел Машу Петрову. Она взволновано смотрела на Денисова. — Что ты с ним сделал, Алексей?

Таким она тоном произнесла это «Алексей», что ясно было — она уже обвинила его во всем и считает конченым подонком.

— Я ничего с ним не делал, он просто выпил лишнего.

Она села на корточки напротив Денисова и заглянула ему в глаза:

— Дэнчик, ну как ты? Зачем столько пить?

— Ну, нам весело было, — ответил за него Тихонов.

— Я не с тобой разговариваю! Споил бедного мальчика!

Денисов игриво хмыкнул.

— Ты идти можешь? — продолжала Петрова. — Пойдём ко мне, я тебя отмою хоть!

— А родители твои не против будут, если ты пьяного заблёванного мужика домой приведёшь? — спросил Тихонов.

— Они уехали в гости до вечера.

Она помогла Денисову подняться, и он, опираясь на её руку, безропотно побрёл с ней.

— Пока, Дэн, — крикнул ему Тихонов.

За беляшами

— Парни, идём за беляшами? — предложил Серёгин после физики.

— Идём, — нехотя согласился Тихонов.

Беляши он на самом деле хотел, но проблема в том, что их нужно было воровать. А вдруг поймают? — каждый раз переживал он. Это же будет кошмар какой позор… Но ведь не откажешься, сразу скажут:

— Ага, зассал!?

Беляши с мясом продавались в столовой института напротив школы. Их выкладывали в больших оловянных ёмкостях поверх витрин с тарелками, так что всякий мог свободно брать и класть на свои подносы. О, этот запах! Уже при входе в институт веяло свежесваренным в масле тестом с фаршем. Коричневые, жирные, блестящие, лежали они аппетитной горкой, и прямо-таки просили: «Съешь меня!» От их вида у него текли слюни и расширялись зрачки. Боже, как в эти мгновения он жаждал беляша, как будто нет на свете ничего заманчивее и вкуснее! Если бы его сейчас спросили: «Тихонов, ты что выбираешь, беляш или поцелуй Кати Гришиной?», то он ответил бы не сразу. Он бы засомневался, хотя в итоге, конечно, выбрал бы Гришину. Но это был бы горький поцелуй.

— Ребза, свежие! — обрадовался Массажин. Он это определил, конечно, по запаху. Беляши хороши только горячие, сразу с огня. Когда они подстынут, то теряют пятьдесят процентов вкуса.

Друзья встали в очередь, которая медленно двигалась вдоль салатов, супов, вторых блюд, компота и хлеба. Тихонов снял с плеча рюкзак, расстегнул молнию, и понёс его в левой руке. Поравнявшись с заветным подносом, он оценил обстановку на предмет свидетелей: весь обслуживающий персонал был занят в стороне. Тогда он быстро протянул правую руку и с предательской дрожью захватил сразу три беляша и бросил их в рюкзак на тетради и учебники. А дерзну! — подумал он и сгрёб ещё три штуки. Застегнув рюкзак, он торопливо вышел из очереди и направился к выходу. Там он остановился, чтобы подождать приятелей.

Спустя минуту появились Массажин и Серёгин. Первый взял всего два беляша, второй вообще один.

— Блин, — сказал Серёгин, — я, как ты, три схватил и два уронил на пол! Пришлось уходить.

— А Титяев-то где?

— Зажопили?

— Да вон он идёт!

— Титяй, ты чего долго так?

— Засекли меня, пришлось платить! — вздохнул он. — Это ты, Серёгин, виноват, поднял переполох, и продавщица прибежала, когда я только за беляши схватился.

Отойдя во двор и устроившись на лавочке, они принялись за еду. Тетради, дневник и учебники в рюкзаке Тихонова выглядели теперь отвратительно — в больших сальных пятнах. А что делать? В карманы беляши прятать неудобно, много не влезет, за пазуху бросать — ещё противнее будет.

— Черт, горячо, — сказал Серёгин и снял с головы шапку-пидорку, чтобы обхватить ею беляш.

— Серёгин, ты дикарь, — возмутился Тихонов. — Кто же это беляши во время еды пидорками держит?

— Я, — спокойно ответил Серёгин.

Остальные с осуждением покачали головой, как бы говоря: какое варварство!

— Блин, двадцать первый век на дворе! — вздохнул Массажин, перекидывая беляш из руки в руку, чтобы не обжечься.

— А я утилитарист, — возразил Серёгин. — По мне, что приносит пользу, то оправданно.

— Так ты ж потом эту пидорку на голову наденешь!

— Так не сальной ж стороной!

Беляши и правда были горячи, масло обжигало губы и пальцы.

— Такая гадость, — сказал Титяев, — и чего вы в них находите?

— Титяй, — возразил Серёгин, — просто твой беляш купленный, понимаешь? Поэтому и не вкусный.

— Верно, — кивнул Тихонов, — купленные я бы ни за что есть не стал. Это уже не то! На, бери у меня, они все честно стыренные!

— Можно я тоже, а то я уже съел свой? — попросил Серёгин.

— Бери, у меня много.

— Ммм, — простонал Титяев, откусывая тихоновский беляш, — совсем другое дело!..

Отец

— Я это, пива попью, так отопьюсь, будет нормально, — отец помахал пальцами перед лицом, показывая, как будет нормально.

Они сидели на кухне друг напротив друга. Отец уже третий день как ушёл в запой, но сам отказывался верить в это. Он в самом деле считал, что ограничится сегодня пивом и не перейдёт на водку, а завтра будет уже в состоянии работать. Но Тихонов по опыту знал, что так не получится. Все признаки указывали на то, что отец в запое, надолго и тяжело. Его личность стремительно мутировала, как всегда: стоило ему выпить, глаза уже стали другими, изменился голос, жесты, осанка. Как будто он превращался в другое существо, не человеческое, потому что таких омерзительных людей на земле быть не могло.

— Ты ещё салага, — наглым тоном сказал отец. — Не понимаешь! Пива попью, всё будет нормально.

Он всё сидел и сидел, как будто что-то мешало ему уйти, и не смел посмотреть сыну в глаза. А Тихонов глядел отцу прямо в лицо и вёл с ним мысленный диалог.

«Ты будешь месяц или два каждый вечер приползать пьяный, валиться на свой диван и громко стонать, изображая, что у тебя болит сердце, иногда выползая, чтобы пойти купить водки. За это время наша квартира пропахнет твоим смрадным дыханием, от которого запотеют все окна. Потом, когда мама вернётся из командировки, она вызовет врача, тебя будут выводить из запоя, а ты, скорее всего, через неделю-две опять нажрёшься, и все начнётся по новой. Ночами тебе не будет давать покоя вожделение, и ты станешь лезть к маме и устраивать пьяные скандалы, пока мама не начнёт биться в истерике. Однажды от отчаяния и ужаса она обоссалась, и кричала, кричала, так пронзительно, как будто её режут, и Тихонову пришлось дать ей пощёчину, чтобы она пришла в себя. А ты ушёл в свою комнату, скрежеща зубами и выплёвывая угрозы: «Суки, блядь, вы у меня увидите!..» Это продолжается уже пятнадцать лет и будет продолжаться, пока я тебя не убью. Я ненавижу тебя, проклятый ублюдок.

А ты говоришь, я салага! Это ты салага. Я всё знаю, а ты нет».

Отец поднялся и неровно пошёл к себе, к своей неизбежности, допивать пиво, чтобы ночью всё равно взять водки.

Как поддерживать разговор с девочками

— Привет!

— Привет, — оборачиваясь, ответил Тихонов. Сзади стояла Катя Гришина и с улыбкой смотрела на него исподлобья; в руках у бедер рюкзак, поворачивается всем телом влево-вправо, влево-вправо, так что голова качается, но взгляд держится ровно на нём. Только девочки умеют так делать.

— Ты сейчас куда собрался? В парк в банки? Или опять водку пить во дворе?

— Откуда ты про водку знаешь? — удивился Тихонов.

— Да уж полнится слухами земля!

— Всё ясно, Петрова доложила… Нет, я домой.

— Ну я тоже. Проводишь?

— Конечно. Только можно я не буду нести твой рюкзак? Мне не тяжело, просто не хочу выглядеть как придурок.

— А я тебе и не предлагаю!

Они пошли вниз по улице, прочь от школы. Слева стояли невысокие, построенные ещё в самом начале прошлого века дома: в таких хотелось бы жить, иметь карету, прислугу, давать обеды… Справа — ещё более древняя ограда парка, над которой распускались крошечными листочками каштаны. Асфальт давно потрескался, и после зимы совсем потерял товарный вид, как после бомбёжки, но Тихонову он всё равно казался прекрасным — по двум причинам: во-первых, весна всё преображает в лучшую сторону, а во-вторых, по нему ступали туфельки идущей рядом Гришиной.

Тихонов не знал, о чём говорить. А она, похоже, не собиралась его выручать и терпеливо ждала, пока он придумает. После нескольких минут напряжённых размышлений он решил, что нащупал наконец подходящую тему.

— Как-то не так мы живём сейчас, раньше лучше было, — сказал он.

— В смысле? — вежливо спросила она.

— Ну, раньше вот у людей прислуга была. Не у всех, конечно, но у дворян, купцов… Удобно. А сейчас что? Посуду мыть — сам. Мусор выносить — сам. В магазин идти — сам. А ведь, если так подумать, то и ботинки снимать-одевать тоже лень самому. Поэтому у людей было больше досуга, который они могли посвятить творчеству. А после мытья посуды какое уж творчество? Настроение на весь день убито.

Тихонов разгорячился и стал размахивать руками.

— А в Древней Греции? Рабы были. Вообще не делай ничего, лежи себе, читай и мечтай, они всё нудное за тебя сделают! Эй, Фалес, любезный, — так ему, — посуду помой! А ты, Протагор, — сгоняй за чипсами. И побыстрее, а то получишь горячих… Плетей. Эх, жаль, у меня нет рабов!

Он покраснел, чувствуя, что несёт чушь, но не мог остановиться.

— А у шейхов целые гаремы… То есть любимая жена была, но и много наложниц, чтобы… Чтобы…

— Что чтобы, Лёш?

— Чтобы не очень жену утруждать, — ответил он, и захотел немедленно исчезнуть.

— Ужасно, — строго сказала Гришина. — Не вижу в рабстве ничего хорошего.

— Ну, я вообще тоже, — промямлил Тихонов. — Это я так. Разговор поддержать.

Некоторое время они шли молча. Тихонову казалось, что от напряжения весь мир вокруг, все пространство, вся Вселенная вибрируют, как туго натянутые струны.

— Странный ты, — сказала Гришина, не глядя на него. — Тебе больше не о чем со мной поговорить? Кстати, я знаю, что стихотворение, за которое Денисов по морде получил, написал ты.

От растерянности Тихонов наморщил лоб и выпучил глаза.

— Но второе мне понравилась больше, — добавила она. — Мне казалось, что после него тебе будет что сказать. Хотя и там у тебя постельная тема… Разве кроме этого не о чем стихи писать?

Тихонов понял — она даёт понять, что он ей небезразличен. Надо было срочно что-то сделать, как-то отреагировать. Но как? Как себя повести в этой ситуации? Броситься перед ней на колени? Признаться в любви? Поцеловать её? О нет, это невозможно, это выше его сил! Как можно осмелиться на такое? А вдруг он ошибся, вдруг он неверно её понял? И она отстранит его с недоумением. Или, ещё хуже, рассмеётся в лицо.

Боже, они уже подошли к её дому, вот подъезд, сейчас она исчезнет в нём, и всё пропало! Сейчас или никогда, давай Тихонов, давай, твою мать, будь же мужчиной! Когда ещё будет такой шанс!

— Ммм, — промычал он хрипло.

— Пока, Лёш, — сказала Катя и забежала в подъезд своего дома.

Быстро списывай

— Тихон, что у тебя с лицом? — спросил Денисов.

— А что?

— Ну ты как будто вышел на охоту на ходячих мертвецов.

— Просто так. Задумался о смысле жизни. Отвянь, короче.

Ох уж этот Денисов, всегда он всё замечает. Умный слишком. Нет, Тихонов не собирался охотиться на мертвецов. Но он настроился на решительный поступок — поговорить с Катей. И это не позволяло ему расслабиться. Чем ближе подходил он к классу, тем сильнее его трясло. Даже дыхание сбилось и подрагивали коленки.

«Как я начну? — спрашивал он себя. — Что я должен сказать? О, боже, как это нелепо, почему я вообще должен с ней говорить?»

Но он чувствовал, что должен. Иначе не будет ему покоя.

Он зашёл в кабинет математики и увидел Гришину, она уже сидела за партой. Он приблизился и робко сел рядом.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — дружелюбно ответила она. — Домашнее задание сделал?

— Конечно, нет.

— Хочешь у меня переписать?

— Хочу.

Она протянула тетрадь, раскрытую на нужной странице.

— Спасибо, — сказал он.

— Да всегда пожалуйста, — и она улыбнулась так мило и душевно, что ему сразу полегчало. Эта её улыбка как будто была из другого мира, из рая, потому что здесь просто не могли так улыбаться. В ней была и нежность, и доброта, и поддержка, как будто она хотела сказать: «Тихонов, я всё-всё-всё знаю, не переживай. Всё будет хорошо».

И он принялся переписывать, быстро-быстро, так как до начала урока оставалось пять минут, и учительница должна была появиться вот-вот. Какие уж тут разговоры о любви? Теперь уж глупо будет… В другой раз.

Он закончил в тот самый момент, когда распахнулась дверь, и в комнату гиппопотамом вошла Ирина Александровна. Сколько раз он её уже видел, но всегда заново удивлялся её неслыханным размерам, её величию и мощи. Казалось, своими могучими плечами она подпирает дверную притолоку, как Атлант небесный свод.

Она села, недобро окинула взором класс и раскрыла журнал.

— Алексей! — вдруг сказала она, пронзив его стальным взором.

— Что, Ирина Александровна? — вздрогнул он.

— Ты домашнее задание сделал? — спросила она и со значением указала пальцем на надпись над доской.

— Сделал, — вальяжно ответил он.

— Ну что же, покажи тетрадь! — победоносно повысила она голос.

Ага, — подумал он, — кто-то в прошлый раз ей настучал, что он её обманул. Он встал, взял тетрадь и подошёл к учительскому столу. Раскрыв её на нужной странице, протянул Ирине Александровне. Она с недоверием посмотрела ему в глаза, надела очки и стала проверять. Только бы не задавала вопросы, потому что спроси она его, он бы не смог ответить, что там к чему.

Минуты три длилась тишина. Это было слишком много. Все понимали, что Ирина Александровна очень старается найти в его работе ошибку. Тихонов с тоской поглядел на Катю. Она ему подмигнула, как бы говоря: «всё ок, не волнуйся».

Наконец, Ирина Александровна сказала:

— Молодец, Алексей. Садись, — и вернула ему тетрадь.

Он, счастливый и гордый, как будто в самом деле сделал домашнее задание, сел на своё место. Начался урок. Но он не слушал, а думал о Гришиной и её изменившемся отношении к нему. Он следил за ней краем глаза — как она старательно пишет в своей тетради, низко склонившись к парте. Вот она дописала, положила ручку на тетрадь, подняла голову и внимательно смотрит на доску, на которой что-то рисует Ирина Александровна, объясняя новую тему. Левую руку Катя оставила на столе, а правую положила на бедро.

«Ну, всё», — сказал он сам себе и резко взял её за руку. Сердце бешено забилось у него в груди, и на мгновение, от шока, он перестал воспринимать происходящее. Но спустя пару секунд он осознал, что Катя не убрала руку, а спокойно держит её на прежнем месте. Она даже никак не отреагировала на него, даже не вздрогнула и не взглянула, как будто ровным счётом ничего не произошло. Но Тихонов чувствовал, что это не безразличие. Он осторожно, едва ощутимо сжал её пальцы в своих. Ничего. Ирина Александровна продолжает урок. Она что-то говорит, и её слова прокатываются по классу туда-сюда. Вот она смотрит на него, потом переводит взгляд дальше. Бубубубубубубу, — только и слышит он, и видит её сосредоточенное лицо. Класс застыл, время едва течёт. Он ещё раз сжал её руку. Снова ничего… Но нет, вдруг, совсем легонько её пальцы отозвались, еле заметным движением погладив его ладонь. И сердце Тихонова снова зачастило. Господи, — сказал он себе, — вот оно! Спасибо тебе за всё!

Носи рюкзак за девочками

— Тихон, как дома?

— Да всё так же Дэн. Без изменений.

— Отец бухает?

— Да куда же он денется.

— Бутер будешь?

— Давай! Признаюсь, с позавчера ничего не жрал. Кроме чипсов.

Денисов достал из рюкзака сверток в фольге. Не спеша развернул, и голодному взгляду Тихонова предстали два божественных бутерброда — огромных, толстых и длинных, как корабли викингов. Каждый состоял из пары кусков хлеба, лежащих друг на друге, а между ними покоились сыр и колбаса на сливочном масле.

Тихонов нетерпеливо сглотнул. Денисов протянул ему бутерброд, и он стал жадно его поедать. Эти бутерброды по вкусу могли поспорить с потыренными беляшами!

— Дэн, твоя бабушка — волшебница! Она знает толк в бутерах. Не в курсе, может, она героин в них подсыпает?

— Спасибо, я ей передам.

— Про наркотики не надо. Я её уважаю. Не хочу испортить мнение обо мне.

— Да, она очень неплохо к тебе относится. Считает самым начитанным и умным мальчиком!

— Ну, фигли, — кивнул Тихонов, жуя, — ясное дело, что не девочкой.

— Слышь, а может, она в тебя втюрилась?

— Блин, Дэн, ну ты даёшь! Что за юмор, она же твоя бабушка.

— Или ты в неё?

— Всё, хорош! В бабушек я не втюриваюсь.

— А в кого втюриваешься?

— Ни в кого.

Денисов задумчиво помолчал минуту.

— В банки пойдём сегодня? Такая погода подходящая.

— Не могу, Дэн, — вздохнул Тихонов.

— Ну вот, а говоришь, не втюриваешься.

Прав был Денисов, что тут возразить! Каждый день он после уроков провожал Гришину до дома. И более того, носил её рюкзак. Он обещал себе, что не будет этого ни за что делать! Никто не выглядит так жалко, как школьник, волочащий девчачий рюкзак, в то время как она идёт чуть впереди, гордо подняв голову. Да ещё и разговаривая с подругой и не обращая на него внимание! В такие моменты он похож на несчастного раба.

Но она и не просила его. Просто однажды протянула ему свой рюкзак, сказав «на!», и всё. С тех пор он плёлся за ней вместе с ним, моля небо, чтобы никто из приятелей не засёк его за этим делом.

Конечно, они держались за руки, и он даже планировал совершить новый прорыв — поцеловать её перед тем, как она убежит в свой подъезд. Но пока что как-то не получалось: то он медлил, то она спешила.

И всё же эти променады ему надоели. В то время как его друзья играли в парке в банки и другие потрясающие игры, бегали потные и счастливые, орали и хохотали, а весна поливала их как из брандспойта смесью солнца, неба и свежей зелени, он влачился за Гришиной, словно калика перехожая. Что это такое — калика перехожая — он не знал. Вычитал в какой-то религиозной книжке и сразу забыл. Но потом как-то к ним в школу в одиннадцатый класс перевёлся новый ученик, долговязый такой, вечно унылый и заторможенный. Увидев его, Тихонов внезапно вспомнил:

— Калика перехожая!

С тех пор в школе так и пошло.

— Ладно, Дэн, есть доля сермяги в твоих словах! — доев бутерброд, сказал Тихонов. — Пойдём сегодня в банки. Вы меня в парке ждите, я тут разберусь и подойду.

— Вот это хорошо! — обрадовался Денисов. — А то без тебя там неинтересно.

После уроков Тихонов, настроившись решительно, ждал у выхода из школы Гришину. Он намеревался сказать ей, что сегодня не будет провожать её. Конечно, он не станет ей сообщать, что вместо этого пойдёт играть в банки. Но он и не должен перед ней отчитываться. Он же мужчина, и у него могут быть свои мужские дела, о которых он не обязан никому говорить. Он просто скажет ей, уверенно и твёрдо, глядя прямо в глаза: «Катя, извини, сегодня проводить тебя не могу».

Он запрокинул голову к небу и глубоко втянул носом воздух. Ооо, как приятен ты мир в предвкушении игры!

Наконец вышла Катя.

— Слушай… — начал он, и сразу вся его уверенность куда-то пропала, — я сегодня это…

— Что? — спросила она, подавая ему рюкзак. — Пошли, мне ещё на музыку надо успеть.

И зашагала вперёд. Он, покорно приняв рюкзак, поплёлся следом.

Что такое секс

— Тихон, а помнишь, как ты учил меня матерным словам в третьем классе? — спросил Денисов.

— Нет, не помню. Но теперь ясно, почему мы стали друзьями.

— Ты тогда в парке потихонечку так у ограды меня прижал и тихо сообщил три главных выражения. А потом добавил со значением: «Все это вместе, Дэн, и называется «секс» — вообще самое страшное матерное слово!»

— Дэн, ну вообще в этом что-то есть. Похоже, я прав был. Все наши несчастья начинаются с секса.

— Чего-то ты путаешь! Будь у меня секс, не было бы предела моему счастью.

— В том-то и дело, Дэн, в том-то и дело.

Они шагали по улице по направлению к дому Денисова. Его бабушка ждала их в гости со своим фирменным борщом. Тихонов молча о чём-то размышлял.

— Читал тут Фрейда про сны, — сказал наконец он. — Он там намекает, что половое влечение возникает уже у детей и потом портит человеку всю его жизнь. Он вроде даже где-то сказал, что необходимо излечить человечество от секса. Или что-то вроде того. И я ним согласен.

— Ты импотент что ли?

— Блин, Дэн, я серьёзно. Я понял — конец детства начинается тогда, когда просыпается сексуальность. С тех пор человеку, даже если он ещё не понимает этого, нужно только одно — трахаться. Но поскольку с этим сложно (согласись Дэн, нам же не дают на каждом углу) человек мечтает о той поре, когда он об этом даже не помышлял, как о потерянном рае. Вот такая у меня теория! Как думаешь, дадут мне Нобелевскую премию?

— После этого тебе вообще не дадут, не говоря уже о премии… И когда по-твоему заканчивается детство?

— Не знаю… Мне кажется, лет в десять-двенадцать.

Подумав, он добавил:

— А у кого-то намного раньше.

Уважай старших

Бабушка Денисова совсем не была похожа на классическую бабушку. Выглядела она отлично, как Анджелина Джоли, только в годах. С черными густыми волосами (Тихонов понимал, что они крашеные, но какая разница), хорошей для своих лет фигурой и ясным-преясным взглядом.

— Здравствуй, Лешенька, — обрадовалась она, открыв дверь, — заходите, раздевайтесь!

Дома она обычно носила длинный шёлковый халат с китайскими узорами, из-за чего Тихонов уважал её ещё больше.

— Мне Серёжа сказал, что ты любишь борщ, правда?

— Люблю, — уклончиво ответил он.

— Ну, давайте проходите на кухню, будем обедать.

— Ща, баб, — вяло отозвался Денисов, раздеваясь. Было видно, что он тяготится обществом бабушки и обедать совсем не хочет. Тихонов давно уже подозревал, что он его водит к ней в гости только потому, что на этом настаивает бабушка.

В бабушкиной квартире было очень чисто, аккуратно и уютно. Все лежало на своих местах, нигде не было пыли, ничего не отваливалось и не валялось. Странно, — думал Тихонов, — как ей удаётся поддерживать такой порядок! У него дома, например, всегда был бардак, и он не имел ни малейшего представления, как исправить эту ситуацию. Сколько ни пытался он убираться, ничего не помогало — через неделю всё опять становилось как прежде.

Борщ был божественный, хотя Тихонов и обжёгся, сразу проглотив чуть ли не кипящую ложку. Его выдали выступившие слёзы, и бабушка посоветовала:

— Ты не спеши, сейчас остынет. Сметану положи.

Денисов вообще есть не хотел и со скукой возил ложкой в тарелке.

— Знаешь, бабушка, у нас среди учителей есть такие сволочи!

— Кто, например? — поинтересовалась она со смехом. — Я кое-кого знаю из вашей школы, расскажи.

— Если честно, то почти все!

— Да ну, быть не может! Лёша, это правда?

— Вы даже не представляете, до какой степени. Особенно химичка, математичка и англичанка.

— Странно! Я знакома с Ириной Александровной и Татьяной Юрьевной, по-моему, это очень милые и интеллигентные женщины!

— Ну-ну, — кивнул Денисов. — Те ещё суки.

— Данила! — строго сказала она. — Потрудись выбирать выражения! Это тебя в школе таким словам научили?

— Это Тихонов меня научил.

— Да с вами станешь суками, как вы говорите, — вздохнула бабушка. — Школа ломает учителей. Они же в эту вашу школу пришли наивными девочками, с надеждой, верой и любовью. А с вами пообщавшись озверели… Вы ведь, я так думаю, тоже с ними не очень ласковы?

— Ну, смотря с кем! — склонив голову набок, ответил Тихонов.

— Это верно, с историчкой ты ласков! Только она с тобой нет.

— А что такое с историчкой? — не поняла бабушка.

— Да нет, ничего, Данила часто говорит сам не знает что.

— Леша, ну как борщ-то?

Он молчаливо кивнул. Отчего-то он стеснялся просто взять и сказать, что ему нравится.

Так, в приятной беседе они проводили обед. За первым последовало второе, потом чай. Разговор перешёл на литературу — любимую тему Тихонова. Вот тут-то они с бабушкой увлеклись так, что забыли обо всём остальном.

В конце концов, Денисов не выдержал:

— Всё, нам пора!

Тихонов встал из-за стола приятно возбуждённый, ему не хотелось уходить, так хорошо здесь было — с потрясающей бабушкой Денисова.

— Алексей, — сказала она на прощание, — ты самый интеллигентный молодой человек из всех, что я встречала!

Уже на лестничной площадке Тихонов вспомнил, что забыл поблагодарить её за обед.

— Дэн, — шепнул он ему на ухо, — передай потом бабушке, что борщ пи-датый!

Денисов сделал несколько шагов обратно в коридор и радостно крикнул:

— Бабушка! Тихонов просил передать, что борщ пи-датый!

— Дурак, — Тихонов закрыл лицо руками, — не буквально же!

Не кури

По пути в школу Тихонов остановился в переулке и повесил рюкзак на липовый сук. Почки липы уже распускались нежными, чуть пушистыми листочками. Если зимой деревья похожи на чудовищ, застывших в нелепых позах, замахнувшихся огромными лапами на прохожих, то весной они вдруг обращаются в добрых лохматых великанш. Да, не только среди людей, но и в мире природы работает эта вот диалектика добра и зла. Красавица и чудовище — это одно лицо. Просто когда и как смотреть.

Так рассуждал Тихонов, закуривая сигарету. В последнее время он взял себе такую вот привычку — по пути в школу курить в переулке. Это был очень укромный переулок, закрытый от взглядов посторонних деревьями, старой стеной и плотно обступающими домами.

О, как прелестна первая сигарета на свежем воздухе после утренней чашки кофе! Как приятна она и волнительна! Она воодушевляет, возносит ввысь, дарует уверенность. В её сизом дыму, словно в волшебном тумане мир сначала тает, а потом преображается — в лучшую сторону.

Правда, длится эйфория всего несколько минут — не более трёх, пока горит сигарета. После всякая радость проходит, резко уступая место неприятной слабости и лёгкому разочарованию. И в школу становится идти ещё скучнее, чем до сигареты.

Биологичка на одном из уроков рассказывала им про наркотики и наркотическую зависимость. Так вот Тихонов понял, что никотин — это не что иное, как типичный наркотик — с приходом, отходняком и ломкой. Только выражено всё это намного слабее, чем в других случаях.

Он выбросил окурок и плюнул. Не нужно мне это для счастья, — пробормотал он и поплёлся в школу.

Новый директор

Перед кабинетом истории он встретил взбудораженного Денисова:

— Тихон, ваще, такие дела! Ваще, Тихон! Ты офигеешь!

— Да что такое?

— Блин, наша историчка теперь директор!

— Не может быть! Это Юлия Фёдоровна? Она же молодая совсем! Врёшь!

— Точно говорю! На Библии клянусь!

— Засчитаю, только если она сделана из человеческой кожи. А как же Николай Марьяныч?

Николай Марьянович, добрейший человек и кумир всей школы, — трудно было поверить, что его увольняют. Впрочем, до Тихонова уже доносились кое-какие слухи. Он (кстати, по совместительству тоже учитель истории) любил ходить со старшеклассниками в походы. И будто бы там в последний раз у него случился роман с ученицей одиннадцатого «А», что стало достоянием общественности. Впрочем, ничего достоверного на этот счёт известно не было.

— Может из-за этого? — предположил Денисов.

— Кто знает! Но это подстава, такой мужик был! — покачал головой Тихонов. — А теперь эта сучка…

Денисов повёл себя странно. Вместо того чтобы ответить, он состроил страшное лицо и стал усиленно играть бровями, стреляя глазами за спину друга. Тихонов понял, что сзади кто-то есть.

— Вы почему ещё не в классе? — это была Юлия Фёдоровна.

Она стояла перед ними неузнаваемая, сильно накрашенная, тёмная, как кофе, с огромными ресницами и гигантскими серьгами до плеч. Царица Клеопатра, явившаяся из знойного древнего Египта!

— Мы… — покраснел Тихонов, — вас ждём.

— Ой, фу, — поморщилась она, — ну и накурился ты, Тихонов. Не маловат ещё, а?

И зашла в класс.

Раздосадованный, Тихонов занял своё место рядом с Денисовым.

— Какой ужас, — услышал он за спиной шёпот Гришиной, очевидно предназначенный для него, — как она выглядит! Накрасилась, как шалава.

Тихонов склонил голову набок и внимательно посмотрел на Юлию Федоровну. Да, накрасилась сверх всякой меры. Но ему нравилось.

Не тупи

Утро чудесное. Небо такое голубое, что быть не может, чтобы это было просто небо над городом: оно уходит вдаль и там обязательно должно сливаться с морем у золотых песков. Дома как огромные корабли, ставшие в порту, и солнце горит в верхних иллюминаторах, что больно смотреть. И ветер будто доносит запах морской соли. Даже голуби сегодня похожи на чаек.

Тихонов повесил рюкзак на сук и достал пачку. Сигарета приятнее всего пахнет, пока она не зажжена. Несколько секунд он нюхал сигарету, потом вставил её в губы. Щёлкнул зажигалкой.

— Тихонов!

От неожиданности он вздрогнул, и птицы взлетели с веток липы. Это была Гришина.

— Так вот почему ты по утрам меня не провожаешь в школу! А я всё думаю, как так — оба идём к первому уроку, но я тебя никогда не вижу. А ну брось эту гадость!

Тихонов покорно бросил незажженную сигарету. Она выхватила из его руки пачку, неудачно попыталась скомкать, и кинула в урну у ближайшего подъезда.

— Пойдём, — сказала она и протянула ему рюкзак.

Он покорно взял и пошёл рядом с ней.

Хоть и некстати она появилась, в глубине души он обрадовался. Хорошая она, — подумал он. Надо будет на ней потом жениться.

— Ну, что расскажешь? — спросила она, глядя на него вполоборота.

Не любил Тихонов таких вопросов! Ну что он мог рассказать? Про книжки ей неинтересно будет… Про родных? Она общаться с ним перестанет. Он бы мог ей, конечно, рассказать, что когда она так вот смотрит на него вполоборота, то похожа на Венеру Боттичелли — самую прекрасную женщину на свете. Да, у Гришиной короткие волосы, и она смуглая, но очертания и выражение лица в точности то же самое.

В итоге он просто промолчал, склонив голову набок.

— Лёш, у тебя остеохондроз?

— Чё?

— Ну, у тебя голова всё время набекрень.

— Эээ… Не знаю. Нет. Мне так удобно просто.

Минуту они шли молча.

— Вот и поговорили, — сказала Гришина.

Тебе надо, сама и говори, дура! — зло подумал Тихонов.

Она громко вздохнула. И вдруг заявила:

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень красивый?

Тихонова словно током ударило. Господи, что это? Как на это реагировать? Она признаётся в любви? Так, сейчас надо не налажать, надо чётко линию вести.

— Да, бывало! — соврал он.

Она удивлённо вскинула брови и промолчала.

Так, — понял Тихонов, — всё-таки налажал. Надо, видимо, ей сказать, что она тоже красивая!

— Ты тоже ничего, — неуверенно буркнул он.

— Ну, спасибо тебе!

И снова молчание.

До школы оставалось ещё пять минут пытки.

— Тебе какая музыка нравится? — спросила она.

— Никакая, — ответил он. — Точнее, всякая. Под настроение.

Признаться, что ему до сих пор нравятся детские песни? Про Мамонтёнка и Красную шапочку? Особенно вот этот вот момент: «А-а, и зеленый попугай, А-а, и зеленый попугай». На этом месте сердце Тихонова всегда замирало, и слезы просились наружу. Она решит, что я недоразвитый, порвёт со мной отношения, да ещё всей школе расскажет. Причём переврёт, как это обычно бывает: «Тихонов, — скажет, — любит «Спокойной ночи, малыши!» Хотя, кстати, «спокойной ночи, малыши» он тоже любил.

Уже перед самой школой она спросила:

— Не хочешь меня за руку взять?

— Так наши же увидят! — испугался он. Тот факт, что он припёрся с рюкзаком Гришиной сам по себе был ужасен, не хватало ещё и за ручки прийти.

— Ну как хочешь, — она резко выхватила свой рюкзак и ускоренный шагом направилась к школе.

— Кать… — виновато позвал он её.

Но она не обернулась.

Мда, — подумал Тихонов. — Сейчас бы покурить.

И полез в карман. Но тут вспомнил, что курить нечего.

Никогда не поздно прыгать в лужах

— Знаешь, Дэн, я, кажется, понял, почему я такой кривой.

— В смысле, Тихон?

— Ну, голову мне всегда легче наискось держать.

— И почему?

— Когда мне исполнилось лет семь, родители стали меня в магазин посылать. То, да сё, хлеб, молоко купить. Ну и отец решил как-то, что я могу и картошку покупать. Только у него такая тема была, что покупать надо не меньше десяти килограммов. И вот я брал в магазе эти десять килограммов и пёр их домой. Тяжко было, слов нет, хоть подыхай. Так ещё ж надо было и лук, и морковку со свеклой иногда. А то и капусту. Килограмм до пятнадцати доходило. Не знаю, как я не сдох тогда. Шёл по диагонали к асфальту, так легче — если набок завалиться, то и груз вроде как равномерно распределяется. Вот, думаю, тогда-то меня и перекосило.

— Да, весёлая история. Может, выправить можно как?

— А зачем, мне и так норм. Не мешает.

— Ну это пока! А жениться захочешь, скажут: иди, кривой, гуляй…

— А я не собираюсь жениться. Я хочу много любовниц.

— Эх, — вздохнул Денисов, — я бы тоже не прочь.

Друзья сидели на скамейке во дворике напротив школы. Кругом были лужи, глубокие, темные, как зеркала, и в каждой небо. Прямо разбегайся и прыгай в такую лужу, чтобы брызги вокруг и по небу волны.

— Помнишь, Дэн, в детстве мы любили по лужам прыгать! Такая радость была. Казалось, ничего лучше нет. А теперь уже и не хочется.

— Ну почему же. Просто обувь подходящая нужна. Сейчас бы резиновые сапоги…

— Да, но тогда нам не нужны были сапоги, — возразил Тихонов.

— Стареем, — кивнул Денисов.

Они помолчали.

— Эх, а всё-таки хочется! — вздохнул Тихонов.

— Чего хочется?

— Да вот этого, — Тихонов вскочил и с разбегу прыгнул в большую лужу. Фонтан грязных брызг обдал Денисова.

— Ну ты гад, — спокойно сказал тот, снимая рюкзак.

— Дэн, извини! Я случайно. Не знал, что в тебя попадёт… Нет, осторожно!

Но Денисов не слушал его и уже летел к нему, рассекая кроссовками лужу.

Контрольная

Контрольная по физике не самая приятная вещь на свете, особенно, если ты не понимаешь ничего в предмете. Ведь для того, чтобы получить тройку просто так, на листке должно быть написано хоть что-то. А если ты не знаешь вообще ничего? В такие моменты Тихонов всегда начинал сокрушаться: «Эх, ну зачем я не учил физику?» Казалось бы, чего проще, сядь, открой учебник, подготовься! Там же нет ничего сложного!

— Ну, всё, — обещал он себе на очередной контрольной, — с завтрашнего дня начну хорошо учиться. А сегодня, Господи, ну пожалуйста, сделай так, чтобы я не получил двойку!

И он умоляюще смотрел в заоблачные высоты. Там его слышали, и он не получал двойку. После этого он сразу забывал свои клятвы и не вспоминал о них до следующей контрольной.

Но, как говорится, на бога надейся и сам не плошай. Поэтому он обратился к Денисову.

— Дэн, я у тебя спишу, ок?

— Хорошо, — прошептал Денисов. — Только я сам не очень шарю.

— Эх, вот бы у Арсена списать.

— Он не даёт никому!

Да, Арсеньев, сволочь такая, никогда не давал списывать. Притом обычно он делал контрольную минут за двадцать и всю вторую половину урока вёл с Анной Александровной шёпотом интимные беседы об астрофизике. С первой парты доносилось: «квантовая запутанность… нелокальность… черные дыры… относительность… струны…»

Все остальные молчат — пишут. Шелестят тетрадки, как сухая листва, которую осенний ветер гонит по асфальту. Поскрипывают ручки, как веточки в лесу. Лица сосредоточенные, умные, но всё равно ещё детские. Гришина-Венера быстро чертит формулы, вид у неё очень глубокомысленный. Все серьёзные, только он, Тихонов, такой раздолбай, никогда не серьёзен. Ему бы всё шуточки. А как контрольная, так не до шуточек.

— Ох, Ньютон, шайтан, — шепчет позади Серёгин в недоумении. Он не понимает, что надо делать.

— Арсен, — почти в диапазоне ультразвука пищит Стаханов, — Арсен! Дай списать, сто лет рабом буду!

— Михаил, — повышает голос Анна Александровна, — я ещё не оглохла, я всё слышу.

Стаханов в отчаянии падает головой на вытянутую вдоль парты руку и замирает. Он смирился.

— Дэн, как дела? — спрашивает Тихонов. — Написал?

— Нет ещё, чот сложно тут…

— Ты давай побыстрей, скоро конец уже, мне ещё списать надо успеть!

— Да я и так тороплюсь быстрее некуда!

Тихонову ничего не остаётся, как слушать Арсеньева и Анну Санну. Тот довольно громко шепчет:

— Анна Санна, а ведь если так подумать, то специальная теория относительности и не нужна! Можно вполне законами движения Ньютона обойтись в макромире! Да и в чём разница-то по большому счёту? Принципиальной нет.

— В скорости света, — вдруг сказал Тихонов. Он любил читать научно-популярные книжки по физике — в них не было ни одной формулы и доступно излагались всякие теории.

— В смысле? — удивлённо посмотрел на него Арсеньев.

— В теории относительности скорость света конечна и всегда постоянна. В этом фишка. Отсюда и вытекает относительность пространства и времени, которой нет у Ньютона. А если в теорию относительности ввести бесконечную скорость света, то она превратится в ньютоновскую механику.

Арсеньев нахмурился и, подумав секунду, сказал:

— Ну это да, ты прав… Хотя в реальном мире эта относительность роли не играет, скорости очень низкие.

— Молодец, Алексей! — вдруг улыбнулась Анна Александровна. — Не ожидала от тебя такой осведомлённости! Пять тебе за контрольную. Можешь идти.

— Блин, вот везуха, — воскликнул Рыбенко. — Он же в физике ваще не шарит…

— Не завидуй, он просто умный, — тихо возразила Гришина.

— Тихону всегда везёт, — пробормотал Стаханов, по-прежнему лёжа на парте.

— Спасибо, Анна Санна! — обрадовался Тихонов. — А что с этим делать?

И он указал на свой пустой листок с таким видом, как будто там была уже решённая контрольная.

— Оставь его себе! — усмехнулась она. — На память.

Как ставить эксперименты

Тихонов вдруг понял, почему у Татьяны Юрьевны всегда такое кислое выражение. Она ненавидела химию и своих учеников. Он читал где-то о том, что рутинная работа калечит человека. И вот тот самый случай: из года в год рассказывать химию всё новым и новым учениками, которые эту химию в гробу видели. Но некоторые учителя держались же как-то, ухитрялись заинтересовать в своём предмете. Только не Татьяна Юрьевна — даже химические эксперименты они ставила с таким лицом, что ясно было: ей бесконечно противно.

Понятно, откуда и эта постоянная надменная усмешка. Она нужна, чтобы скрыть свою нелюбовь. А может, это защитная реакция, вроде: «Не вздумайте смеяться надо мной, потому я сама уже смеюсь над вами, и начала это делать первая!»

На урок Татьяна Юрьевна всегда опаздывала, оттягивая тягостный момент встречи с учениками.

Сегодня, пока её не было, Тихонов, Бубнов и Батонов решили разведать, что находится в лаборатории — таинственной комнате за кабинетом химии. Татьяна Юрьевна забыла в двери лаборатории ключ, и они не могли не воспользоваться случаем. Рыбенко поставили на шухер, чтобы он дал сигнал, когда появится учитель.

В лаборатории почти никто никогда не бывал, кроме пары отличников, которым учительница дозволяла иногда помочь ей вынести оборудование и препараты для экспериментов. Тихонову это место казалось кладовой средневекового алхимика, где хранятся разные чудодейственные вещества и удивительные механизмы. У него даже дыхание перехватило, когда он повернул ключ и зашёл внутрь. Следом на цыпочках прокрались Бубнов с Батоновым.

Сумрак. Затхлый воздух. Темноту прореживает лишь тусклый свет из маленького окошка под потолком. Вдоль стен полки со всевозможными приборами, пробирками, банками и склянками. На всём толстый серый слой пыли, ясно, что большей части запасов рука человеческая не касалась много лет.

— Блин, — взволнованно прошептал Бубнов, — дайте мне хотя б час, я бы таких экспериментов тут понаставил!

— Да хоть пять минут, — кивнул Батонов.

Тихонов тоже волновался:

— Вот дура, как с такой рожей недовольной можно ходить, когда здесь такое! Тут же целыми днями можно торчать!

Тут его взгляд упал на бутылку с надписью «Раствор соляной кислоты».

— Парни! Парни! — громко прошептал он. — Смотрите! Кислота!

— Ооо, — в восторге застонали Бубнов и Батонов.

— Надо открыть! Давай!

Тихонов откупорил и сразу понюхал содержимое.

— Ну как, ну как, Тихон?

— Да не поймешь, ничем вроде не пахнет. Может, выдохлась?

— Надо проверить! Давай, лей нам на руки, типа ты пришелец и пытаешь нас. А мы последние земляне.

— Отличная идея!

Они подставили руки, и Тихонов начал осторожно лить.

— Ааааа! Ооооо! — закричали Бубнов и Батонов. — Мы всё равно ничего не скажем!

— Скажете, суки, скажете, ещё как!

Тут Тихонов стал плескать от души, а они побежали по лаборатории, падая на пол и прячась за стеллажи. С полок что-то посыпалось.

— Тихон, шухёр! — они увидели Денисова. — Идёт!

Но было поздно.

— Что здесь такое! — вдруг услышали они дикий крик.

В дверном проеме стояла обезумевшая Татьяна Юрьевна с ключом в поднятой руке — как будто хотела их этим ключом зарезать. Вот кто похож на инопланетянина, — мелькнуло в голове у Тихонова.

— Вы совсем что ли? Вы долбанулись? Вы уроды?

Парни поникли, виновато опустив в головы.

— Вам, дебилам, повезло, что раствор только пятипроцентный! А то сейчас бы сюда ехала «Скорая помощь» — за вами, и полиция — за мной! А уж от тебя, Денисов, я не ожидала! Надеялась, что ты один нормальный в этой компании олигофренов!

— Татьяна Юрьевна, — пробормотал Тихонов, — он ни при чём, он случайно…

— Алексей! — перебила она его. — Ты хоть понимаешь, что тупее этого твоего «случайно» ничего вообще нельзя было ответить?

Тихонов тяжко вздохнул и свесил голову набок.

— Есть только одна причина, почему мы сейчас не пойдём к директору, — сказала она, немного успокоившись. — Мне лень. Ну и, во-вторых, не хочу, чтобы меня уволили. Хотя почему нет!? Достали вы меня страшно.

Преступники молча смотрели в пол.

— Ну? Чего стоите? Пошли вон отсюда!

Их мигом вынесло, и она закрыла дверь на ключ. Потом вышла из класса.

— Куда она? — испуганно спросил Бубнов. — К директору?

— Не, — сказал Титяев. — Курить.

Выглянув в окно, они и в самом деле вскоре увидели, как на улицу вышла химичка. Она закурила и вытерла ладонью глаза. Похоже, она плакала.

— Довели вы её, — без одобрения заметил Серёгин.

Тут Тихонов вспомнил о Рыбенко.

— Так, ты, — резко сказал он ему, — давай, иди сюда. Ты чего шухер не просигналил?

Тот, испугавшись, встал за парту.

— Да я отлить отошёл, буквально на одну секунду… А тут прибежал, смотрю, она уже здесь…

— Ты нашёл время отливать, козёл, — подступили к нему Бубнов с Батоновым. — Из-за тебя Денисову ни за что досталось!

— Да ладно бывает! Зато она, — он вдруг указал на Гришину, — сразу настучала химичке, что вы там соляной кислотой друг друга поливаете!

Тихонов в растерянности посмотрел на Гришину. Она отвела взгляд и принялась изучать что-то за окном.

— Вот гадина, — прошипел Батонов.

Тихонов не нашёл, что сказать и просто молча сел за свою парту рядом с мрачным Денисовым.

Незаслуженная тройка

— К доске пойдёт… К доске пойдёт… К доске пойдёт…, — Татьяна Юрьевна издевательски водила пальцем по журналу, играя на нервах у учеников.

Тихонов, Рыбенко, Денисов, Бубнов и Батонов были уверены, что пойдёт кто-нибудь из них.

О, только не я, только не я, Господи, ну ты же знаешь, что я не готов, — молил Тихонов, — пускай вон Рыбенко идёт, или Бубнов с Батоновым, она их не так ненавидит, им легче будет! Но небо было неумолимо. А может, дело в том, что остальные тоже молились, и более успешно, более искренне, более страстно. Ведь в молитве что важно — вера. Без веры не будет ничего. А веры как раз у Тихонова не хватало — он столько раз обманывал небо, что перестал верить и самому себе.

— Тихонов!

«Сука!» — сказал про себя Тихонов, шумно встал из-за парты и направился к доске.

— Думаю, — игриво сказала Татьяна Юрьевна, — тебе будет раз плюнуть решить эту задачу, учитывая, как хорошо ты разбираешься в лабораторной практике. Особенно, в кислоте!

Тихонов взял мел и с тревогой посмотрел на доску. Вот оно задание, прямо перед ним. Надо что-то чертить, рисовать какие-то буквы, говорить странные слова. Но он ничего не понимает в химии. До такой степени, что и начать-то не знает с чего.

Надо собраться. Надо взять себя в руки. В минуты высшего напряжения бывают же озарения, когда мысль вдруг проникает в суть вещей, даже таких, о каких ты никогда не слышал.

Денисов начинает подсказывать. Потом ещё Серёгин. И даже (о, боже!) Васильков. Потом ещё и ещё кто-то, включая девочек. Кажется, весь класс ему шепчет, и в этой какофонии он ничего уже разобрать не может.

— Ну, Тихонов, — злорадствует химичка, — что же ты стоишь, как девушка на выданье? Вон, весь класс тебе помогает.

— Ну почему же весь, — вяло защищается Тихонов. — Стаханов молчит. Да и вы не очень…

Все ржут. Химичка продолжает насмешливо улыбаться, но лицо её желтеет оn бешенства.

— Тихон, да лан, нарисуй чего-нибудь, не томи Татьяну Юрьевну, — вдруг говорит Стаханов.

Все ещё громче ржут.

— Стаханов, не волнуйся, — смотрит него Татьяна Юрьевна, — ты следующий!

Тут Тихонов смутно что-то припоминает и начинает писать на доске. Она этого не ожидала и молча следит за ним. В классе слышен гул одобрения. Кто-то говорит:

— Вот тебе и Мария Кюри!

— Дурак, — отвечают ему, — Мария Кюри — это женщина.

— Какая разница?

— О, господи!

Тихонов пишет, пишет, пишет, и вдруг понимает, что всё, больше ему написать нечего. Он исчерпал свои возможности.

— Это всё? — спрашивает Татьяна Юрьевна.

— Всё, — грустно кивает Тихонов.

— Но это ведь только половина решения, да и та неправильная! Садись. Три.

Тихонов идёт к своей парте, недоумевая, почему не два. Весь класс тоже удивлён.

— За что три-то? — шепчет ему сзади Серёгин.

— А я знаю? — поднимает брови Тихонов. — Ты у неё спроси.

Тир

Сегодня небо похоже на океан. Разве бывает такое небо? Нет, не бывает. Но вот легкую облачную рябь при желании можно принять за гребни волн. Во всяком случае, Тихонову ничто не мешало представлять, как он на корабле бороздит небесные просторы.

Со второй половины апреля сидеть в школе становится совершенно невозможно. В форточки в классах сочится запах настоящей весны, заглядывает солнце и слепит глаза, как бы заигрывая и спрашивая: дурак, ну куда ты уставился? Что ты там увидел на доске?

Залетают мухи и кружат в вальсе под лампами, радуясь приходу тепла. С улицы доносятся весёлые детские крики и лай — там идёт полноценная жизнь. Они же, школьники, как рабы на галерах, прикованные цепями, должны грести и грести, не видя мира вокруг.

Когда в шесть или в семь лет тебя отправляют в школу, тебе не дают выбора. Можно сколько угодно рассуждать о притеснении женщин, геев и евреев в истории человечества, но никого никогда не притесняли так, как детей. И это совершенно открыто продолжается прямо здесь и сейчас, в цивилизованном двадцать первом веке!

Тихонов с друзьями прогуливал сегодня уроки.

— Парни! — предложил Серёгин, — а давайте в тир!

Мысль была неплохая. Тир располагался в старом фургоне рядом с кинотеатром в десяти минутах ходьбы от школы. Там за небольшие деньги можно было пострелять из пневматических ружей во всякие цели.

Когда они пришли, дверь оказалась запертой изнутри. Это никуда не годилось, они проделали такой путь, и что, зря? Массажин постучал. Ничего. Он постучал ещё громче. И ещё, и ещё. Примерно через минуту дверь открыл опухший небритый мужчина в семейных трусах.

— Чего надо? — грубо спросил он.

— Милый, кто там? Пицца? — раздался женский голос из глубины фургона.

— Мы пострелять, — вежливо сказал Тихонов.

— У нас обед! Приходите через час — ответил мужчина. — Лучше через полтора.

И бесцеремонно захлопнул дверь.

— Какой обед! — возмутился Серёгин. — Сейчас же только одиннадцать!

— Ладно, ребят, не судьба, пойдём обратно, — предложил Денисов.

— Обидно! — поник Массажин. — Он нас похоже за лохов принимает!

Тихонов хотел уже согласиться с Денисовым и уходить, но тут заметил кусок проволоки под колесом фургона.

— Есть идея! — сказал он. — Мы запрём его там! Пусть подумает о своём плохом поведении.

Все, кроме Денисова, поддержали эту идею.

— Блин, а вдруг он вырвется и догонит нас? Может, не надо?

— Не ссы, Дэн, мы прочно замотаем!

Тихонов несколько раз пропустил кусок проволоки в дверные ушки и скрутил концы между собой. Проволока была толстая и скручивалась плохо, пришлось стараться. На последнем витке она выскользнула из руки, и он нечаянно врезал локтём в стену фургона. Он замер, в напряжении выжидая. Вдруг с той стороны задёргали дверь.

— Бежим! — шепнул он.

Друзья рванули в разные стороны. Тихонов помчался в направлении кинотеатра — там внутри легко было спрятаться, да и людно, а люди добрые не позволят бить ребёнка. Мельком он заметил Серёгина, летящего через дорогу, и Массажина, бросившегося во дворы. Куда направился Денисов, он не видел.

Через пару минут он уже стоял в укромном уголке между кафе и раздевалкой в кинотеатре и тяжело дышал. Погони не было. Выждав на всякий случай некоторое время, он осторожно вышел на улицу. Надеясь найти остальных, он побродил в окрестностях тира. И в самом деле, вскоре появился Серёгин, а потом и Массажин. Денисов нашёлся позже всех — в грязной школьной форме и печальный.

— Дэн, похоже, тебе досталось…

— Ну, как всегда, — вздохнул он. — Вы гадите, а я убираю.

Почитай отца твоего, мать твою

— Лёша, а что ты такой грустный всё время?

— В смысле?

— В прямом! Печальный какой-то.

— Ну, ты не права! Я бываю очень весел!

— Да, но редко. И ещё, почему ты не никогда не называешь меня по имени?

Ох, уж эти женщины! — подумал Тихонов. — Всегда придумывают проблемы. То не так, да это не так. Вот теперь грустный, и по имени не называет! А вообще ему часто говорили, что он грустный. То учитель, то родственники, то вообще какой-нибудь посторонний взрослый. «Ой, Тихонов, а что ты грустный такой!?» И так ему это уже надоело, что каждый раз хотелось послать вопрошающего куда подальше. Какое ваше дело? Какой есть, такой есть. Но Гришину, конечно, он послать не мог.

— Не знаю. Так как-то. А что?

— Просто кажется всё время, что у тебя что-то случилось.

— Нет, всё норм.

— А по имени почему не называешь?

— Хорошо, буду.

— А раньше почему не называл?

— Бля… — вдруг вырвалось у него.

— Что ты сказал!?

— Ничего, ничего я не говорил!

— Я слышала! Ты выругался матом на меня?

— Ну что ты, ну что ты! Разумеется, нет! Это же междометие!

— Ах, междометие!?

Тихонов тяжело вздохнул и взял её за руку. Она руку вырвала.

— Катя, прости. Я не знаю, почему не называл тебя по имени. Как-то трудно было. Мне кажется назвать по имени — это очень личное… Ну почти как в любви признаться.

— Ага! — воскликнула она. — Значит, ты только что мне в любви признался!

Он смутился и не нашёл, что ответить.

— Ладно, идём дальше, — сказала она. — Проехали.

Через минуту она сама взяла его за руку.

И тут Тихонов увидел отца. Он шёл им навстречу, петляя по всей ширине улицы. Он был совершенно пьян. Рубашка расстёгнута до груди, частью торчит из расстёгнутой ширинки, ботинки не зашнурованы и надеты как тапочки, со смятыми задниками. Он уже давно не причёсывался и не брился, и стал немного походить на бомжа. По опыту Тихонов знал, что это отец с похмелья, но не ещё протрезвевший, идёт в магазин за водкой.

Надо же ему было именно сейчас выпереться на улицу и пойти по этой дороге! Тихонов совсем не хотел знакомить Катю с ним в таком состоянии. Оставалось надеяться, что он их не заметит, и пройдёт мимо.

Но отец его увидел и направился прямо к нему.

— Э, это, ты постой, — он обдал их перегаром. — У тебя деньги есть?

— Ой, господи, — испуганно воскликнула Гришина, — что вам нужно?

Наверно она приняла его за старого гопника, который решил их ограбить.

— Катя, — тихо сказал Тихонов, не поднимая глаз, — это мой отец. Иди домой, потом увидимся.

Гришина не стала спорить, только посмотрела внимательно на качающегося перед ней человека и быстро ушла.

Он подождал, пока она отойдёт на достаточное расстояние, и ответил:

— Если бы деньги у меня и были, я бы их тебе не дал.

Отец попытался усмехнуться и хрипло, как будто булькая алкоголем, проговорил:

— Вот она детская неблагодарность…

И, шатаясь, зашагал к магазину.

— Папа! — окликнул его Тихонов.

Тот остановился, но не обернулся.

— Почему ты не называешь меня по имени?

Несколько секунд отец стоял, всё так же к нему спиной, потом двинулся дальше, с трудом преодолевая каждый шаг.

Планируй выгодный брак

— Слышь, Тихон, а ты помнишь, когда у тебя эти тики начались?

— Не, Дэн. А чего это ты вдруг? У меня уже давно не было. Может, прошло.

— Так, интересно. Отчего это бывает?

— Ну, когда нервничаю сильно начинаются иногда.

— Значит, тебе нельзя нервничать?

— По идее нельзя. Да кому ж какое дело? Хотелось бы, конечно, чтоб все меня жалели и любили, но фигли.

— Моя бабушка тебя любит.

— Блин, Дэн, славу богу ты щас не сказал, что сам меня любишь!

— Не, ну я тож неплохо к тебе отношусь. Хочешь, поцелую?

— Всё, пошёл в жопу.

Они стояли у входа в институт напротив школы и ели мороженое. Есть мороженое, пока в школе в это время идёт урок физики — особенное удовольствие. Тихонов даже постанывал от наслаждения. Из-за прогула немного беспокоила совесть, но это-то и делало мороженое таким вкусным. Во всяком настоящем счастье должна быть толика горечи, а точнее — греха, иначе без этого оно и не счастье вовсе.

— Как думаешь, нам физичка припомнит? — забеспокоился Денисов, доедая свою порцию.

— Я думаю, ей пофиг. Она, в общем, не так уж и плоха, как думают.

— Ну да, согласен.

— Знаешь, Дэн, странное дело, но вот, к разговору о пожилых женщинах, я заметил, что ко мне всегда бабушки моих друзей благоволили. И моя родная, конечно, тоже. Жаль умерла рано!

— Может, ты спец по бабушкам, Тихон?

— В плане?

— Я хочу сказать, что у тебя есть не плохие шансы соблазнить старуху-миллиардершу и жениться на ней. Она скоро умрёт, а ты станешь богатым! Подаришь мне яхту, как другу…

— Эх, Дэн, да к каждой миллиардерше уже очередь километр…

Когда начинаются тики

В школу они решили не возвращаться. После физики в расписании стояла физра, смысла не было. Ладно, если бы они там играли в баскет или футбол, так нет же, старый физрук заставлял их заниматься какой-то фигнёй.

— Дэн, — вдруг сказал Тихонов, когда они уже собирались расходиться, — у меня есть догадки, когда у меня тики начались впервые.

— Ну и?

— В общем, случилась такая история, когда я был ещё маленьким совсем. Лет пять-шесть, не больше, в школу ещё не ходил. Но и не меньше, иначе хрен бы я это помнил. Как-то моя мама вернулась из командировки. А папа в это время бухал со своим друганом на кухне. У мамы была бутылка хорошего коньяка припрятана, для праздника или ещё зачем. Папа, пока мамы не было, её нашёл и выпил, а вместо коньяка налил чай. И вот, мама приехала, и сразу вычислила, что там не коньяк. У неё началась истерика, она схватила бутылку, и побежала на кухню с криком: я убью тебя! Но это не папе, а его другу, она всегда считала, что в том, что он пьёт, его друзья виноваты.

— Это что, она так расстроилась из-за коньяка?

— Да не, не в коньяке дело. Просто ей надоело. Всю жизнь одно и то же. Последняя капля типа. Ну и вот, прибежала, кричит, что убьёт его. А тот встал, здоровый такой мужик, и пошёл на неё, тоже кричит: ну давай, убей, давай! Глаза бешеные, кулаки сжал, думаю, сейчас сам убьёт…

Тихонову стало трудно говорить, и он замолчал. Он не знал, что так разволнуется, рассказывая эту древнюю историю.

— А отец-то твой что? — спросил Денисов.

— Да ничего, — глубоко вдохнув, ответил Тихонов. — Сидел рядом и тупо в стол смотрел. Мать визжит от ужаса. Я тоже стал орать. Никогда я так не кричал. Помню, удивлялся даже, что не могу громче орать, потому что чувства, как говорится, меня переполняли. Я даже не кричал, а ревел, как животное какое-то. А мама из дома убежала. Я её до ночи ждал, стоял у окна, и молился, лишь бы она вернулась. Я думал, что она больше никогда не придёт.

— Пришла?

— Да, пришла, поздно ночью. Вот, короче, мне кажется с тех пор у меня и началось. Но не уверен. Это так, догадки! Я ж не психоаналитик. Хотя, если верить психоанализу, самые страшные травмы мы-то как раз и не помним.

— Мда, Тихон, мрак.

— Да ладно, бывает. У меня много таких историй было. Но когда постарше стал, уже полегче воспринимал. Привык типа. Ну ладно, Дэн, давай. Тут наши дороги расходятся. До завтра!

— Давай, старик, до завтра!

Школа — не церковь

Бывает так, что в разгар весны вдруг наступает осень. Небо заволакивает тяжёлой серой пленой, холодает, и моросит противный дождь. Всё выглядит так, что не отличишь — то ли это поздняя осень, то ли середина апреля. Хотя осенью на дорогах падшая листва, — подумал Тихонов. — Или павшая? Осень это умирание, а весна рождение. Но не одно ли это и то же?

На математику он пришёл невыспавшийся, опухший, растрёпанный. Он проспал и поэтому собирался в большой спешке, даже не успел почистить зубы и причесаться. Гришина уже сидела в классе за партой.

— Привет, — чуть виновато прохрипел он. — Извини, хотел вместе в школу идти, но будильник не услышал…

— Ты похож на воробья под дождём, — засмеялась она. — Видел таких? Сидят на ветке, надулись как шарики, перышки в разные стороны…

— Спасибо, — пробормотал он, довольный, что она не в обиде.

Вчера вечером он сделал невозможное — домашнее задание по математике. Пришлось, конечно, посидеть, ведь он многое пропустил, давно не следил за тем, что было на уроках. Но за несколько часов он разобрался. «Если бы не лень, то был бы отличником», — говорила про него физичка. А ей он верил.

Ирина Александровна начала урок. Тихонов приготовился — сейчас она спросит его: «Тихонов, ты сделал домашнее задание?» Он ответит: «Да, Ирина Александровна!» Она: «Покажи!» И вот он ей покажет, а оно и в самом деле сделано!

Но, мельком взглянув на него, она не стала спрашивать про домашнее задание. То ли она была настолько проницательна, то ли ему просто не повезло. Впервые за учебный год он его сделал сам, и впервые она не захотела проверить! Закон подлости.

Ирина Александровна сразу приступила к новой теме. Она грузно поднялась, взяла мел, повернулась к ученикам и начала рассказывать вводную часть.

— Боже, что это! — вдруг воскликнула она.

Все встрепенулись. Она с выражением крайнего удивления смотрела на Тихонова.

— Что я вижу? — повторила она.

Тихонов пожал плечами. Все остальные тоже недоумевали.

— Мало того, Тихонов, что у тебя расстёгнута рубашка чуть ли не до пупа, так ещё и крест висит всем напоказ! Ты школу с пляжем или церковью не перепутал?

Тихонов опустил голову и в самом деле увидел голую грудь, но не до пупа, конечно, а совсем немного — забыл с утра рубашку застегнуть на три верхние пуговицы. На шее у него действительно висел золотой крестик, ему подарила его тетя год назад на день рождения. Она была хорошей женщиной, и из уважения к ней, а отчасти на всякий случай (вдруг Бог всё-таки есть и слышит его просьбы?), он его носил. Но какое до этого дело математичке, ему было непонятно. Он молча застегнул две пуговицы и спрятал крест.

— Алексей, — сказала она, тыкая в него мелом, — ты хоть знаешь, сколько величайших умов науки церковь сгубила?

— Ломоносова? — вдруг спросил Стаханов.

Она перевела взгляд на него.

— Миша, причём здесь Ломоносов?

Он сник, разрубленный её огненным взором, словно мечом джедая. Она повернулась обратно к Тихонову:

— Джордано Бруно сожгли на костре… Поплатился Галилей, пострадал Кеплер! Да известно ли тебе, скольких ученых, да и просто ни в чём неповинных людей инквизиция сожгла на костре?! И после этого ты носишь крест? В моей юности за это сразу бы исключили из комсомола. Да в него и не приняли бы!

— Это вас не касается, — зло прервал её Тихонов. — Что хочу, то и ношу.

— Ах, вот ты как заговорил! Тоже мне, Жанна Д`Арк! А ну встань и выйди из класса! И чтобы с крестом я тебя больше не видела на уроке.

— Ирина Александровна, но это и правда не ваше дело, — заступился за него Денисов. — У меня бабушка каждую неделю в церковь ходит, но при этом она очень образованный и начитанный человек. И доход у неё наверно больше, чем у всех учителей в этой школе вместе взятых…

— Да я и сам в церковь регулярно хожу, что здесь такого? — сказал Серёгин. Было ясно, что он врёт, и все заржали.

— Ты там чё, Серый, подаяние просишь на паперти? Я тебя видел, ты старухой прикидывался.

— А может, ты службу ведёшь, как батюшка?

— Не, он прихожан обкрадывает, пока те исповедуются!

— Тихо! — повысила голос Ирина Александровна — так, что в ушах зазвенело, и все замолчали.

Она была в гневе.

— Денисов, ты на выход вместе с Тихоновым. Без своей миллионерши-бабушки не появляйся. Серёгин тоже.

Друзья, сердито ссыпав вещи в рюкзаки, направились в двери.

— Ой, — хихикнула Маша Петрова, — смотрите, а у Тихонова носки разного цвета.

Тихонов с удивлением посмотрел на свои ноги. В самом деле, один зелёный, другой красный, как у клоуна. Значит, спросонья не разобрался, когда собирался утром в спешке в школу.

— Это явления одного порядка! — прогремела им вслед Ирина Александровна. — Сначала религия, а потом и носки разные.

Жанна Д`Арк

— Я одного не пойму, — сказал Денисов, — чего это она тебя Жанной Д`Арк назвала? Она хоть в курсе, что это женщина?

— Думаю, в курсе. Она просто дурная. Для неё нет разницы между мужчинами и женщинами.

— Вот она дура!

— Да. Но в каком-то смысле для меня это честь. Жанна была крутая тётка, которая повела за собой цвет рыцарства!

Денисов задумался.

— Слушай, а ты хотел бы в реале поменяться с ней ролями? — спросил он.

— В смысле, стать девчонкой? Нет, не очень… Тем более, её сожгли на костре. А вот если бы она оказалась на моем месте, то Ирине Александровне не поздоровилось бы…

— Ну не знаю, — покачал головой Денисов. — По-моему, математичка помощнее будет. Пойдем к бабушке?

— Дэн, спасибо за приглашение, в другой раз с удовольствием. Но сегодня у меня дела.

— Ну, смотри.

— Передавай бабушке мой огненный привет! Скажи, что память о её светлом образе и её обедах высечена золотом на моём сердце.

— Ладно, ладно. Это ты такой ласковый из-за того, что я сказал на уроке, что она богатая? Задумался о выгодном браке?

— Дэн, иди в жопу.

Люби книги

Тихонов на самом деле собирался зайти в книжный магазин. Денег у него не было, но он хотел походить по рядам, посмотреть новинки, заглянуть в букинистический отдел. От неприятностей ему всегда помогали отвлечься книги.

Магазин располагался относительно недалеко от школы, на одной из старых улочек. Путь к нему лежал через ветвистые переулки и сумеречные дворы, обычно тихие и пустынные. Тихонов любил прогулки по таким местам, они волновали сердце и будили воображение. Город здесь казался покинутым и вымершим, как древние города майя. И хотя повсюду были наставлены машины, их тоже можно было считать брошенными вследствие какого-то апокалипсиса.

А в магазине было людно. Не любил Тихонов столпотворение, из-за этого к книгам не подберёшься, но что ж поделать. Он сразу направился в букинистический отдел, там людей поменьше, да и книги поинтереснее. Его всегда влекло к старым изданиям, было в них какое-то нежное очарование. Если взять две одинаковые книги, скажем, «Робинзона Крузо», но при этом одну в новом издании, а другую в старом, то вторая покажется лучше. Впрочем, это касалось не всех старых книг — некоторые были напечатаны на туалетной бумаге, с кучей опечаток и в убогой обложке — явное свидетельство экономического кризиса.

Самые прекрасные книги, от которых душа Тихонова в вожделении замирала, были выпущены уже несуществующим издательством «Academia». От его деда осталась отличная библиотека, в которой было немало книг этого издательства. Он любил в детстве подержать их в руках, полистать, поразглядывать чудесные картинки. Большую часть этой библиотеки он не читал, потому что был ещё маловат. А теперь и не прочёт уже. Однажды его отец сложил все эти книги в большой деревянный ящик и отдал кому-то за бутылку водки.

От книг на столе исходил сладковатый пряный аромат. Он провел рукой по корешкам, как бы здороваясь с ними. По-настоящему древних книг тут не было, всё издано не раньше двадцатого века, но всё равно, почти в каждой очарование старины.

Тут его взгляд упал на потертую синюю обложку с выдавленным портретом. Что-то знакомое. Раскрыв первый разворот, он понял, что так и есть: «Путешествия Лемюэля Гулливера в некоторые отдаленные страны света, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей» 1932 года, издательство Academia. Одна из любимых книжек его детства! Неадаптированная, с непристойностями, с обалденными иллюстрациями, и в отличном состоянии. Но пять тысяч рублей.

Это была одна из тех книг, которые пропил отец. А вдруг та же самая? О, как страстно ему захотелось её приобрети! Он аккуратно взял её в руки и стал листать. И по мере перелистывания в нём росла уверенность: он её украдёт. Магазин не обеднеет, что ему будет от потери одной книжки? Продавца рядом не было, покупателей тоже. Идеальная возможность. Он закрыл книгу, скинул рюкзак, ловко расстегнул молнию и кинул книгу внутрь. Никто ничего не мог заметить. Быстро застегнув и закинув рюкзак за спину, он направился к выходу — не спеша, прогулочным шагом, глядя по сторонам, как человек, который не сделал ничего плохого. У выхода он специально остановился, посмотрел в телефон, сделал вид, что сомневается — не вернуться ли в магазин. Но покачал головой, и шагнул через порог.

— Молодой человек! Молодой человек! — его кто-то схватил за лямку рюкзака и крепко держал.

Внутри у него похолодело. Он обернулся и увидел мужчину с бейджем — из персонала магазина. Тот улыбнулся:

— Пройдёмте! Воровать не хорошо.

Не пропивай книги

— Так, поглядим, что тут у нас, — сказал добродушного вида мужчина, наверно, директор или начальник охраны, хрен его знает. — Ага, Джонатан Свифт! Неплохой выбор.

Тихонов сидел в какой-то каморке в глубине магазина. Вокруг старые шкафы, как попало забитые книгами. Все краденые! — почему-то подумал он. — Что теперь будет? Полиция? Штраф?

— Ну что, полицию будем вызывать? — словно услышав его мысли, спросил мужчина.

Тихонов робко пожал плечами:

— Может, не стоит?

— А что делать?

Тихонов опять пожал плечами.

Мужчина раскрыл книгу и стал читать. Минуту, две, пять. Тихо, только шелестят переворачиваемые страницы. Тихонов в страхе смотрел на часы над дверью. Вскочить и бежать?

— Да! — наконец сказал мужчина и отложил книгу.

Он задумчиво посмотрел на Тихонова.

— Хорошая книга! Недурной у тебя вкус. Нынешняя молодёжь читает другие книги. Точнее, вообще не читает.

— Да, неплохая, — кивнул Тихонов.

— Ну так а что ты её не купил?

— Денег нет… Пять тыщ всё-таки…

— Ну а если каждый, у кого нет пяти тыщ, станет книги тырить, как думаешь, что будет?

— Будет плохо? — предположил Тихонов.

— Верно. Хотя я бы выразился иначе. А почему именно эта? Мог бы и подешевле взять, вон в отделе зарубежной прозы новое издание в мягкой обложке за сто пятьдесят рублей. Воруй — не хочу. Или ты на самом деле не читатель, а продавец?

— В смысле?!

— А в прямом! Книжка-то дорогая, взял задаром, перепродал за три. Легко. Вот и денежку заработал.

— Да нет, что вы! Я для себя.

— Ага, за пять? Для себя за сто пятьдесят это ниже вашего достоинства?

Тихонов покраснел.

— У меня отец эту книжку пропил. И вот я вернуть хочу.

— Прям именно эту? — мужчина потряс книгой перед его глазами.

— Да, именно её, — соврал Тихонов. Он не был уверен, что это именно та книга. Могла быть она. Но могла и не быть.

Мужчина откинулся на стуле и стал пристально смотреть на Тихонова, как бы изучая его. Тихонов постарался сделать ангельское лицо. У него это неплохо получалось. Бывало, про него говорили (правда, в детстве, но и сейчас иногда всякие бабушки): «о, какой милый, трогательный мальчик!» Вот таким мальчиком он и старался сейчас прикинуться.

— Дааа… — задумчиво протянул мужчина и отвернулся к окошку. Лицо у него было такое, как будто он вспомнил что-то давнее и ностальгическое. — Я и сам выпить любил. Весьма. И поверь, — добавил он, — пропитые книги — это не самое страшное! Бывают вещи и похуже. Ну ладно. Иди.

И он протянул Тихонову книгу.

— Мне её обратно на стол поставить? — спросил он тихо.

— Можешь на свой. Дарю. И спрячь её от отца. В следующий раз не отдам.

— Спасибо.

Тихонов встал, взял книгу и попятился к двери.

— Смотри, — сказал мужчина вдогонку, — только сам не пропей. Когда вырастешь.

День рождения Надежды Павловны

— Я наверно потому такая жизнерадостная, что родилась весной!

У Надежды Павловны сегодня день рождения. Ей исполнилось сорок лет. О юбилее знали заранее, и решили всем классом её поздравить. Кто принёс цветы, кто торт, кто ещё что — в расчёте, что увидев всё это, она разомлеет и не станет проводить урок.

— Надежда Павловна, — сказала Света Ступакова, — вы такая красивая! И не скажешь, что вам сорок!

— Ребята, — ответила она, сияя от удовольствия, — ну не знаю даже, как теперь быть! Мне всё это домой нести тяжело будет. А с учителями после уроков у нас отдельные посиделки запланированы, там уже всё куплено… Придётся нам вместо русского чаю попить?

— Ну да, Надежда Павловна, что ж поделать, — согласились ученики, — по ходу придётся!

Девочки принялись накрывать учительский стол, Гришина собралась с вазой и чайником за водой, молодые люди расселись на партах. Ясно было, что обстановка сегодня неформальная и можно позволить себе понарушать школьные правила.

— Ну, чего расселись? — заорала Маша Петрова на парней. — Мы тут что, рабыни типа!

— Неплохо бы, — закивали ребята.

— Стулья взяли, вокруг стола расставили! Рыбенко, вылезай из-под парты, я всё вижу! Бубнов, Батонов вы за шторой! Тихонов, помоги мне тут.

Гришиной, видимо, не понравилось, что другая пытается командовать им, и она резко возразила:

— Алексей мне поможет с чайником и вазой!

Они вышли в коридор и направились к кулеру. Это был первый раз, когда они остались наедине после встречи с отцом. Он не знал, что сказать и молчал.

— У меня отец тоже пьет, — вдруг сообщила она, наливая чайник.

— Ммм, — ответил Тихонов.

— Давно хотела спросить, а что означает твое «ммм»?

— Ммм?

— Блин, Лёша…

— Извини. Ну это типа согласие. Я как бы говорю: «А, да, ясно!» Но иногда и вопрос: «А, что?»

— В общем, ясно, на все случаи жизни. Ты больше не хочешь со мной общаться?

— Почему же, хочу.

— Ну а чего ты тогда прячешься от меня по углам со своим Денисовым?

— Я не прячусь…

— Раньше ты меня провожал каждый день! И даже в школу вместе ходили. Смотри, Тихонов, женщина долго может терпеть! Но до поры, до времени! Надоест мне, горько пожалеешь! Иди в туалет налей вазу для цветов.

— А из кулера что не налить?

— Кулер, Тихонов, для питья! — и она, покачав головой, понесла чайник в класс.

Когда он вернулся, все уже сидели вокруг Надежды Павловны, кто на стульях, кто на партах. Она стояла у своего стола, блаженно улыбаясь, и что-то рассказывала о себе.

— В эту школу я пришла работать сразу после института, почти двадцать лет назад! С тех пор немногие учителя остались… Ирина Александровна, Анна Александровна, Евдолина Парисовна, Татьяна Юрьевна, Маргарита Петровна… И… И всё. Остальные позже появились. Подумать только, сорок лет живу на свете! В двадцать мне казалось, что всё, становлюсь старухой… А теперь понимаю, что не так. Запомните, девочки — в сорок жизнь у женщины только начинается!

— Надежда Павловна, — сказал Титяев, — вот вы такая хорошая, добрая. А почему другие учителя плохие?

— Кто это, например? — с удивлением спросила она, присаживаясь на свой стол.

— Ну, почти все кого вы перечислили…

Я с тобой, Костя, не соглашусь! Они очень хорошие люди.

— Да ну! — воскликнул Серёгин. — Это вы так из этой, как её… Корпоративной солидарности так говорите!

— Нет, Сергей. Они и правда хорошие. Сейчас я вам кое-что покажу! Дашенька, — попросила она Данилову, — там в шкафу на верхней полке альбом с фотографиями. Я принесла с коллегами за чаем посмотреть после уроков, былое вспомнить, ну так и вам покажу.

Даша вытащила огромный толстый альбом, из которого торчали углы неприклеенных фотографий, и подала Надежде Павловне. Ученики встали и подошли ближе.

— Вот, смотрите, узнаёте? — она взяла за уголок одну фотографию и подняла её, чтобы все хорошо видели. На чёрно-белой карточке была девушка с очень серьёзным и строгим взглядом. Две аккуратные косички, платье, похожее на школьную форму, строгое пальто.

— Эт точно не вы, — сказал Серёгин.

— Нет, не я. Ещё догадки?

— Ирина Александровна? — предположила Леночка Сабинина.

— Да! Ваша учительница математики.

— Быть не может, е-моё! — не сдержался Ерошкин. — Да это как же? Что же с ней случилось с тех пор? Как?!

— Эх, ребята, годы никого не красят…

— А она всегда таким зверем была? — спросил Кислов.

— Она никогда не была зверем. Кстати, у неё здесь в школе давным-давно случилась большая любовь!

— Да ну? С кем же!

— С вашим физкультурником, Вольдемаром Аяксовичем!

— Невозможно! — возмутился Тихонов. — Он же только недавно в школу пришёл!

— Нет, он раньше здесь работал, сейчас на пенсии. Юрия Петровича уволили, вот его и попросили временно выйти, пока нового не нашли.

Надежда Павловна вздохнула:

— Несчастная была у них любовь! Сколько слёз пролито… Как она его любила, а он с другой стал встречаться прямо у Ирочки на глазах. Та ему ребёнка родила, он и женился на ней. Такое горе было, что слегла. Две недели с кровати не вставала, почти не ела, не пила… Мы уж боялись, как бы не случилось худшее…

— А когда физрук недавно в школу вернулся, у них романтическая встреча была? — серьёзно спросила Света Ступакова.

Ребята заржали.

— Не знаю, Светочка, — улыбнулась Надежда Павловна. — Думаю, что вряд ли… Столько лет прошло.

— А это кто? — спросил Массажин, — указывая на другую фотографию в альбоме. — Знакомое лицо…

С фото на них смотрела веселая женщина средних лет с букетом цветов. Рядом с ней стоял мальчик и держал её за рукав. Судя по обстановке это было первое сентября, но какого-то давнего года.

— Так это же Маргарита Петровна! — сказала Гришина. — Только она здесь другая совсем… Радостная, улыбается.

— Да уж, готов поклясться, — кивнул Стаханов, — в реале Маргариту Петровну радостной никто не видел!

— Всё верно, это наш завуч, — грустно сказала Надежда Павловна. — И вы правы, радостной она не бывает. С тех самых пор, как утонул её сын.

Все молча посмотрели на мальчика рядом с Маргаритой Петровной.

— А это, — Надежда Павловна поспешила перевести тему, — ваша учительница химии! Совсем ещё юный цветок!

— Татьяна Юрьевна!? — хором воскликнули Бубнов и Батонов.

Удивляться, в самом деле, было чему: на фотографии они увидели красивую девушку в форме и с лентой через грудь. Хитрый взгляд, едва заметная усмешка.

— Она и щас так ухмыляется и смотрит! — заметил Рыбенко.

— Ну не совсем, — возразил Денисов. — Теперь она делает это особенно злобно…

— А у неё что случилось? — трагическим тоном спросила Наташа Громова, должно быть, полагая, что раз она стала такой стервой, то у неё обязательно что-то должно было случиться.

— А у неё, — со смехом ответила Надежда Павловна, — случились вы. Вы вот всё жалуетесь, что уроков много, не успеваете делать домашнее задание, жизни нет из-за школы. А учителям каково? Из года в год десятилетиями каждый день рассказывать одно и то же по несколько раз в день, да ещё постоянно всякое хамство и издевательства терпеть? У кого угодно характер испортится.

— Но вы-то не испортились!

— Я другое дело. Просто давным-давно я обещала себе быть счастливой. Несмотря ни на что.

— И как, получается? — робко спросил Васильков.

— Стараюсь, Стёпочка. Правда, трудно бывает.

Открылась дверь и в класс заглянула Ирина Александровна, заслонив собой дверной проём. Все замолчали.

— А я думаю, что так шумно, — строго сказала она. — Так вот оно что, оказывается учитель во время урока сидит на столе и рассказывает анекдоты! Не уверена, что это доведет до добра.

Надежда Павловна растерялась и просто развела руками.

— Кстати, с днём рождения, Надежда Павловна. Ждём вас в учительской после уроков. Если, конечно, можно назвать уроками то, что у вас здесь происходит!

И она, тихо прикрыв дверь, ушла. Ребята со значением переглянулись.

— А физрук у вас на празднике будет? — спросил Серёгин.

Не пойман, не вор

— Тихон, а пойдём за беляшами?

— Дэн, что я слышу? Ты ж никогда не ходил с нами за беляшами.

— Ну вот, захотелось тоже отведать.

— Тебе что, бабушка перестала бутеры делать?

— Не. Надоели бутеры.

— А мне бутеры твоей бабушки не надоели.

— Ну так ты и жрёшь их постоянно!

— Ты чё, Дэн, намекаешь, что за мной должок?

— Не…

— Ладно, пойдём. Долг платежом красен. Только давай договоримся, беляши достаю я. А ты ждёшь меня у выхода. Просто не хочу, если тебя поймают, упасть в глазах твоей бабушки.

— Да я и сам могу…

— Нет, Дэн. Тут навык нужен. Ну как при игре в банки. Новичок сразу же проиграет, будет потом стоять, лошить у банки часами.

В институте сегодня было не так многолюдно. Перемена у студентов ещё не началась, и столовая почти пустовала. Долго ждать не хотелось, и Тихонов решил действовать. Он велел Денисову встать недалёко от выхода, а сам направился в столовую.

Ох, уж эти беляши — как проститутки с откровенных фотографий в сети! Они прельщали юные сердца, бесстыдно лежа на подносе, сочные, жаркие, источающие ароматный жир. Как тут не украсть? Прости меня, Господи, — мысленно перекрестился Тихонов.

Подойти и брать беляши прямо из контейнера, без единого человека в очереди, было бы слишком самонадеянно. В ожидании посетителей он принялся изучать меню на стене.

— Что там смотришь? — спросила через минуту кассир. — Всё свежее, всё вкусное.

— Спасибо, я думаю! — ответил он.

— Привередливые все такие стали, — сказала она и встала из-за кассы. — Ладно, я пока отойду.

За прилавками больше никого не было. Отличный шанс, — понял Тихонов. — Надо брать!

Он в два шага очутился рядом с подносом и схватил четыре штуки. Быстро убрав их в рюкзак, он решительным шагом, но не слишком торопясь, чтобы не вызвать подозрений у случайных свидетелей, вышел из столовой.

— Что так долго? — встревоженно спросил Денисов. — Я уж думал тебя взяли!

— Не бойсь. Ещё не родился тот, кто меня возьмёт! — ответил Тихонов и смутился, вспомнив книжный магазин. — Ладно, пойдём на свежий воздух.

Они вышли из института, и Тихонов достал два беляша.

— На. Приятного аппетита.

Денисов осторожно понюхал беляш, посмотрел на свет.

— Дэн, это не вино. Ты чё делаешь?

Видя, что Тихонов уже доедает первый беляш, он робко укусил свой.

— Ну как? Чётко? — спросил Тихонов.

— Ничего, ничего, — уклончиво ответил Денисов, вяло жуя.

К тому моменту, когда Тихонов прикончил и второй беляш, Денисов всё ещё мучал первый. Тихонов вытер руки о рюкзак.

— Ну? Ты будешь доедать? Тебя ещё один в рюкзаке ждёт.

— Ах вот он! — распахнулась дверь института и на них вылетела женщина в фартуке. Лицо красное, глаза круглые от ярости, рот перекошен. — Ты думал, я дура совсем? Считать не умею?

Она крепко схватила Денисова за руку, за ту самую, в которой был беляш, и громко закричала:

— Вор! Вор! Вор!

Веди себя прилично

— Спасибо тебе, Тихонов, ты настоящий друг!

Они шли по направлению к продуктовому магазину купить колы и чипсов.

— Ну я-то причём… Кто ж знал… Вообще не понимаю, как она заметила.

— Почему-то мне всегда за тебя достаётся? Хорошо хоть без полиции обошлось.

— Мда…Теперь, Дэн, дорога в этот институт тебе закрыта. Кстати, у меня твой беляш так и лежит. Будешь?

— Нет. Я беляшей на всю жизнь наелся.

— Ну, как хочешь, — Тихонов достал беляш и стал его есть. Он уже подстыл и утратил своё очарование, но выбрасывать было жалко.

— Ох, Дэн, и нажрался я. Щас фокус покажу, готовсь!

На входе в магазин он глубоко вдохнул и протяжно рыгнул. Вышло намного громче, чем он рассчитывал — так, как будто Роланд затрубил в Ронсевальском ущелье в свой знаменитый рог. Зычное клокотание прокатилось по помещению, вспугнув покупателей и продавцов, кошка спрыгнула с витрины и спряталась под холодильник. Тихонов даже сам испугался и немного присел от неожиданности.

— Больной мальчик! — закричала продавщица, глядя на них, — уведите отсюда этого больного мальчика!

Тихонов сразу сделал ангельское выражение, а Денисов — виноватое. Откуда-то появился солидный мужчина в очках — видимо, главный менеджер, или кто-то там из важных — по нему сразу видно было, что он получает зарплату в несколько раз больше, чем обычные продавцы.

— Молодой человек, — сказал он Денисову — вежливо, но непреклонно, — я попрошу вас покинуть магазин.

Секуляризация

О, как изменилась Юлия Фёдоровна! Всего месяц назад она была милой, робкой девушкой, которой казалось, что ученики знают предмет лучше неё самой. Она застенчиво улыбалась, говорила «вы», общалась с ними на равных. А что теперь? Во взгляде появилась надменность, усмешка, какое-то высокомерие! Нет, она не стала менее привлекательной. Она была по-прежнему восхитительна, и Тихонов при одном взгляде на неё немедленно в мыслях изменял Гришиной. Но Юлия Фёдоровна превратилась в Ледяную Королеву.

Школа — это мясорубка, — размышлял Тихонов, сидя на истории. — Все обычно думают, что она перемалывает детей. Но не только. И учителей тоже.

— А ты, Тихонов, на какой стороне? — спросил он сам себя. — Устоишь ли, если она позовёт тебя?

— Нет, не устою. Я сразу всё предам.

Горько, грустно ему стало от этой мысли. Что за власть имеют прекрасные женщины над мужчинами, раз те готовы от всего отречься ради них? Или просто это он такой слабый, беспринципный, морально неустойчивый?

И тут у него появилась идея поэмы — про то, как ученик девятого «Б» переходит на тёмную сторону силы, и начинает под руководством Прекрасного Директора убивать всех подряд. Он схватил ручку и на крыльях вдохновения умчался в заоблачные высоты, в мир прекрасных форм.

— Тихонов? Тихонов!

— Эй, Тихон, — Денисов толкнул его в бок.

Тихонов стремительно рухнул на Землю. Растерянно оглядевшись, как после крепкого сна, он понял, что Юлия Фёдоровна обращается к нему.

— Тихонов, что ты там бормочешь и малюешь? Иди-ка к доске, расскажи нам о секуляризации в Новое время!

— О, подстава, — простонал позади Стаханов, и лёг на свою руку.

— Секуля… Секуля что? — зашептались в недоумении Бубнов и Батонов.

Тихонов поднялся и вышел к доске. Вообще он имел представление о предмете, читал про это, но не то, что задавала Юлия Фёдоровна.

— Серкуля…, — начал он. — Секурля…

— Секуляризация, — с несмешливой услужливостью подсказала Юлия Фёдоровна.

— Да. Секуляризация — это процесс освобождения общества от влияния церкви, который особенно активно шёл в Новое время. Хотя предпосылки её уже наметились и раньше — в позднем Средневековье…

— Тихонов, — прервала Юлия Фёдоровна, — а когда же было это Новое время? Может, в античности? Можешь конкретизировать?

Тихонов понял, что она пытается опозорить его перед классом.

— Ну, шестнадцатый, семнадцатый века. Тогда началось. Хотя некоторые учёные начинают и с эпохи Возрождения.

— Очень интересно, Алексей. А кого из деятелей Возрождения ты можешь назвать?

— Ну, Чимабуе, Джотто, Учелло… Потом были фра Филиппо Липпи, братья Беллини, Гирландайо, Боттичелли, Мантенья, Перуджино, да Винчи, Корреджо, Рафаэль, Челлини, Микеланджело…

— Всё, хватит, — раздражённо прервала его Юлия Фёдоровна. — Молодец, что знаешь их, но это не имеет отношения к делу! Они не представители движения секуряли… Селякур…

— Секуляризации, — подсказал Стаханов.

— Спасибо, Михаил, — она зло стрельнула глазами в Стаханова. — Ты, Алексей, назови нужных людей, тех, чьё свободомыслие ознаменовало это явление!

— Ну там всякие были… Много.

— Например? — обрадовалась Юлия Фёдоровна, чувствуя, что поймала его.

В классе воцарилась напряжённая тишина.

— Вам как, по странам или всей кучей?

Кто-то захихикал.

— Да уж как тебе удобно.

— Ну, деятели Эпохи Просвещения — это Вольтер, Дидро, Монтескье, Руссо… Это во Франции. В Англии…

— Ой, хватит! — опять прервала она его. — Всякий может имен набраться из Википедии… Ты хоть читал кого из названных тобой? Знаешь их мысли?

— Честно говоря, почти никого…

— Ну вот, видишь!

— Только «Жизнь» Челлини, «Философские повести» Вольтера и «Исповедь» Руссо. А вы?

— Тихонов, ты Жанна Д`Арк, как говорит Ирина Александровна! — шепнул кто-то одобрительно. Все заржали.

Юлия Фёдоровна резко изменилась в лице.

— Ты мне не дерзи, Тихонов! На место иди сядь!

Тихонов пошёл и сел.

Юлия Фёдоровна вывела в журнале оценку.

— Четыре, — сказала она. — И ты уж определись, наконец, на три или на четыре учиться, займи твёрдую позицию! Будь мужчиной. Но я думаю, что твое место — это «три».

Нужно ли любить только одну?

— Знаешь, Дэн, не даёт мне кое-что покоя.

— Что, Тихон?

— Да вот эта вот раздвоенность в мире… В книжках как-то иначе всё получается.

— В смысле?

— Ну вот, например… Слушай, я тебе сейчас расскажу кое-что, ты только никому не говори.

— Тихон, ну какие вопросы! Разве я когда про тебя что-то рассказывал? Только бабушке.

— Что? Что ты своей бабушке рассказывал?

— Всё…

— Ты охренел! Про тики, отца?

— Да ладно, она взрослая, умная, всё понимает…

— Слушай, Дэн, то, что я сейчас скажу, даже бабушке не надо. Понял?

— Да не вопрос…

Тихонов почесал подбородок и закурил.

— Вот мне, например, нравится Гришина.

— Ой, тоже мне секрет, — перебил его Денисов.

— Постой, Дэн, я не о том. Она мне очень нравится. Я в неё влюбился. По-настоящему. Но и по Юлии Федоровне я млею! Так, что слов нет. Когда вижу её, мне аж дурно становится. Хочется зайти к ней в кабинет твёрдым шагом, взять её за талию так решительно, дернуть к себе грубо, поцеловать в засос, потом на стол директорский повалить, ну и сам знаешь!

— Да кто же по ней не млеет! По ней вся школа сохнет, от первого до одиннадцатого класса! Но про твёрдый шаг — это я не верю. У тебя ноги от страха переломятся, на полпути свалишься.

— Это да. Шансов ноль. Но я не об этом. Я к тому, что как же так! Я ведь Гришину люблю! Но готов её предать запросто! Это же недостойно, понимаешь? Плохой я человек. И так во всём. Моё реальное «Я» совсем не похоже на того, кем я хочу быть!

— Ну, мне кажется, ты слишком драматизируешь. Нет в этом ничего трагичного. Вот, например, помнишь у Шекспира «Ромео и Джульетту»?

— И что?

— С чего там начинается? Идёт Ромео и томится по одной девушке. Жизнь ему не в радость. Не есть, не пить ему не хочется. И вдруг он увидел Джульетту. И всё, разом забыл про ту свою любовь. Так вот, ты когда-нибудь слышал, чтобы Ромео обвиняли в аморальности?

— Нет, Дэн, не слышал! Золотые слова ты говоришь. Хотя у меня немного иная ситуация, я бы предпочёл и с Гришиной, и с Юлией Фёдоровной одновременно…

— А ты думаешь, Ромео бы не предпочёл? Просто кто ж ему позволил бы…

Тихонов прикурил вторую. Моросило, но уходить с лавочки не хотелось. Приятно было сидеть здесь, в пасмурной, туманной пелене, в безлюдном и беззвучном дворе. Почти беззвучном — потому что очень тихим, едва заметным фоном шумел дождь, колотя по листьям, по лужам, по асфальту. Это лучшее успокоительное и убаюкивающее средство — музыка затяжного дождя.

— Тихон, и я хочу тебе кое в чём признаться. Только тоже никому.

— О чём разговор. Само собой.

— Я хожу к психологу.

— Да ну? Ты что, псих, что ли?

— Нет. Ну знаешь, на Западе многие ходят. Так просто. Для поддержания психического здоровья. Вот и мои родители завели семейного психолога. И я теперь хожу к нему раз в неделю.

— Мда, вот это дела… И как тебе?

— Да ничего. Сидим, болтаем о том, о сём. В принципе ничего. Умная такая тётка. И красивая.

— Ага, и ты в неё втюрился?

— Ну я бы так не сказал… Но она да, нравится мне. Она мне сказала одну умную вещь…

— Какую?

— Нужно любить себя таким, какой ты есть.

— Эх, другие бы меня любили таким, какой я есть.

Стриптиз

Синие волны неба бились в окна, ветер мощно надувал паруса занавесок. Вот бы школу сорвало с места и унесло в открытое море. Чтобы этот большой корабль отправился в плаванье к далёким неизведанным берегам, где их ждут удивительные приключения. Конечно, не всё пройдёт гладко. Первым делом случится бунт, и половина учителей будет выброшена за борт. Остальные пригодятся в хозяйственной работе. Полы там помыть, починить чего. Возможно, начнётся голод и их съедят. А что делать, случалось и такое. В конце концов его, Тихонова, выберут капитаном. Он сядет в кабинете директора пить виски, курить сигару и командовать хриплым голосом. А Юлия Фёдоровна и Гришина станут бороться за его благосклонность. Он будет отдавать предпочтение то одной, то другой. А то и обеим одновременно.

— Слышьте, Дэн, Тихон, прикиньте!

— Что такое?

Серёгин выглядел взволнованным.

— У нас новая историчка!

— Вот тебе на… А Юлия Фёдоровна куда подевалась? Уволили? — и Тихонов, несмотря на обиду, почувствовал, что расстроился.

— Да нет, она же теперь директор. Решила не совмещать.

— Ну и что, старая вобла какая-нибудь?

— Ну, как сказать, как сказать, — уклончиво ответил Серёгин. — Сам увидишь.

Пока ждали историю, выяснились подробности. Рассказал Титяев, а ему его мама… Звали новую историчку Ювелина Филипповна, ей было двадцать с чем-то, и она только окончила педагогический университет. Говорили, что она супер, и Юлия Фёдоровна по сравнению с ней отдыхает.

На перемене Тихонов забежал в туалет и намочил волосы, чтобы пригладить их. Надо было, конечно, вымыть голову с утра, а то они выглядели изрядно сальными, но кто же знал, кто же знал! Влажными ладонями он постарался стереть со школьной формы следы грязи.

— Что ж, ничего, — сказал он, глядя на себя в зеркало. — Не мачо, конечно, ну да сойдёт.

Ювелина Филипповна опаздывала на урок. Минут через пять после начала, как это обычно бывает без учителя, начались ор, гогот и беготня. И вдруг, когда все уже решили, что урока по какой-то причине не будет, отворилась дверь и в класс вошла она.

Она была чем-то похожа на Юлию Фёдоровну. Но если та выглядела, как бизнес-леди, то эта как фея с улицы Красных фонарей. На высоких каблуках, в короткой юбке, майке-алкоголичке, из которой торчит бюстгальтер. У молодых людей широко открылись глаза и часто забились сердца; у Ерошкина приоткрылся рот, как будто вот-вот закапает слюна, Рыбенко нервно засучил ногами, Стаханов тихо застонал.

— Здравствуйте, ребята! — сказала она сладким голосом и широко улыбнулась.

У Тихонова возникло почти забытое детское ощущение какого-то весёлого представления, вроде Ёлки на Новый год. И в самом деле, представление началось, но совсем не детское.

— Для начала, — многозначительно заметила она, — нужно вытереть доску!

Она взяла вонючую тряпку, повернулась к ним спиной и стала вытирать. Долго, а класс в недоумении смотрел на её зад. Даже из-за спины было видно, как болтаются туда-сюда её груди. Тихонов представил, что сейчас она резко обернётся, бросит тряпку ему в лицо и сорвёт с себя майку. Затем одним длинным шагом очутится у парты, возьмёт его за ворот рубашки и притянет к себе. Потом повернётся спиной и лёгким мгновенным движением снимет юбку…

— О, зачем она это делает с нами? — прошептал Серёгин.

Весь остальной урок прошёл в таком же стиле, и Тихонов усвоил на нём важную информацию: мир полон соблазнов и искушений, против которых ему даже нет смысла пытаться устоять. Если бы она ему сказала: «Тихонов, поехали ко мне домой после уроков, я тебе покажу кое-что интересное», он бы поехал, не раздумывая. Но, увы, шансов, конечно, не было.

На выходе из класса ученики столкнулись с Юлией Фёдоровной, которая ждала за дверью окончания урока. Вероятно, она хотела проконтролировать качество. А может просто поговорить с новой училкой.

— Ну как вам? — спросила она. — Хорошо урок прошёл?

— Оооо! Великолепно! Это было прекрасно! — закричали парни.

— Да ну, ужасно, фу, — возмутилась Сабинина, — кошмар какой-то! С вами было лучше!

Тихонов повысил голос:

— Лучший учитель истории! Побольше бы таких. Жаль только, как говорят, все портятся быстро!

Юлия Фёдоровна нахмурилась.

— Да, я заметила, как ты на неё смотрел, — сказала Гришина тоже громко. — Может, тебе её на свидание пригласить?

Любовь Денисова

— Тихон, хочу посоветоваться с тобой.

— Да, Дэн, что случилось?

— Я больше не буду встречаться с Петровой.

— Ну и не встречайся. Я-то здесь причём. Или ты боишься, что она тебе врежет?

— Нет, не в этом дело! Мне очень нравится мой психолог. Она такая женщина!

— Дэн, а сколько ей?

— Ну… Я думаю за сорок. Лет сорок пять. Ну или около.

— Что-о-о-о?

Тихонов вытаращил глаза:

— Тебе старухи нравятся? Ты это, как его… Геронтофил?

— Она совсем не старуха. Выглядит она на отлично. Есть немного морщин, но это её не портит.

— Но ты в курсе, что она в матери тебе годится?

— В курсе. Ну и что? Если бы ты её увидел, то сразу бы всё понял. Как она сидит передо мной! Смотрит так, как будто всё про меня знает…

— Ну ладно, Дэн, дело твоё. А посоветоваться ты по какому поводу хотел?

— Думаю, что как мужчина я должен ей всё сказать.

— Что сказать?

— Что она мне нравится.

— Ты охренел?

— Тихон, всё серьёзно. Я даже выследил, где она живёт.

— А вдруг она твоим родителям расскажет?

— Не должна. Она же психолог. Это почти как исповедник. Непрофессионально.

— Ладно, дело твоё. Признавайся, если хочешь. Только, клянусь, ничего кроме позора из этого не выйдет.

— Ну, спасибо, ты настоящий друг, — обиженно пробормотал Денисов.

Помолчав, он добавил:

— Короче, мне нужна твоя помощь.

Будь смелым

— Дэн, честно, я так и не понял, зачем я тебе нужен.

— Блин, Тихон ну ты друг или нет? Я же объяснял, для страховки. Дверь подержишь в подъезде, если лажа какая выйдет.

— Если у неё муж окажется, да? И с порога тебе в репу сразу залепит?

— Да нет у неё мужа. Кольца на руке нет.

— Ну, любовник. Ещё хуже. Мужья-то помягче.

Они шагали по незнакомым улицам. Пришлось ехать на метро, психолог жила довольно далеко. Здесь всё было иначе: высотные дома метили в небо, сходясь узкими вершинами над их головами. Больше просторы, обширные газоны, редкие магазины, пустынные детские площадки. Новые районы всегда выглядят вот так неуютно, потому что не обжиты и не имеют ещё своей истории. Должны пройти долгие годы, прежде чем ситуация изменится в лучшую сторону.

— Дэн, есть что-то неестественное в том, что люди мечтают жить в этих вот многоэтажных коробках в мегаполисах. Тут же вся таблица Менделеева в воздухе. Сплошные пробки, в метро в час-пик не пробиться, очереди, в торговых центрах столпотворения… Как будто всё человечество съехалось в крупные города, чтобы отравить жизнь себе и другим. Не понимаю, зачем?

— Да всё понятно, — ответил Денисов. — Деньги. Люди в городах ради денег.

В руках он нёс огромный букет роз — пятьдесят одна штука. Тихонов никогда в жизни не видел таких букетов. Розы были очень красивые, каждая длинная и прямая, с толстым колючим стеблем и крепким бордовым бутоном размером с кулак.

— Мда, — с завистью сказал Тихонов, — против такого букета ей не устоять… Он наверно бабла немерено стоит?

— Ну, прилично. Я карманные деньги две недели копил.

Тихонов промолчал. Даже если бы он карманные деньги копил год, то не собрал бы на такой букет. Потому что карманных денег у него не было. Так, перепадала случайно какая-то мелочь иногда — обычно сдача из магазина, которую забывали забрать.

— Ну вот, пришли, — сказал Денисов, останавливаясь напротив подъезда у одной из высоток.

— Дэн, а как ты узнал, в какой квартире она живёт?

— Я подсмотрел, как она код домофона набирала.

— Ох, Дэн, всё-таки стрёмное дело ты затеял… Я хоть и ни при чём тут, у меня всё равно от страха коленки трясутся.

— Да уж я и сам сейчас в обморок упаду…

— Может, ну его? Пойдём у метро букет загоним кому-нибудь по дешёвке, и в кафе?

— Нет, Тихон. — Денисов серьёзно посмотрел ему в глаза. — Я обещал себе быть мужчиной. Иначе ничего не добьёшься в жизни. Так мой отец говорит. Подержи букет.

Он подошёл к домофону и стал набирать. Тихонову показалось, что он делает это неуверенно. Послышался гудок.

— Это кто? — спросил недружелюбный женский голос.

— Здравствуйте, — захрипев, представился Денисов. — Это Денисов.

— Какой такой Денисов?

— Ваш пациент…

Там замолчали. Потом ответили:

— Вам, похоже, нужно в больницу. Это частная квартира.

Домофон отключился.

— Ошибка, — прошептал Денисов. — Не она.

— Так ты ведь цифры запомнил!

— Не совсем. Я же за машиной прятался, метрах в десяти от неё, так что я сами цифры и не видел, а только места, в которые она нажимает…

— Блин, Дэн, ну ты даёшь! Это отстой, надо уходить.

— Тихон, ещё попытку! Столько ехали…

Денисов предпринял ещё много попыток, и в конце концов просто стал обзванивать все квартиры по порядку. В каких-то никого не было, в других его не знали. Отзвонив в последнюю, он предложил проникнуть внутрь подъезда и обойти всё квартиры лично, но Тихонов воспротивился.

— Дэн, в этом подъезде их больше ста, мы до ночи будем ходить. Да и с чего ты взял, что она живёт в этом доме? Может, она в гости к кому заходила, к любовнику, например. И рассказывала ему в постели: «Дорогой, есть у меня такой забавный клиент, по фамилии Денисов». И тут ты звонишь по домофону! Он наверно от страха обосрался!

Денисов посмотрел на него с ненавистью.

— Ладно, Дэн, извини. Шучу. Да и вообще, даже если она живёт здесь, то с чего ты взял, что посреди дня она будет дома сидеть? Она же работает.

— Ну тогда я здесь на лавочке посижу, подожду. А ты свободен. Давай букет.

— Я с тобой посижу.

Они сели на лавочку и стали ждать. Мимо ходили люди, с любопытством глядя на них. Один мужчина, выйдя из подъезда, остановился и сказал:

— Если вы Катюшу ждёте, то она на занятиях, в потом мы в кино пойдём. Так что раньше восьми не будем.

— Нет, — вздохнув, ответил Денисов. — Не её. Вы Эвелину Попову знаете?

— Впервые слышу.

— А сигарета у вас найдётся? — спросил Тихонов.

— Маловат ещё, — строго ответил мужчина, и пошёл по своим делам.

— Дэн, она что, болгарка?

— Да хрен её знает… Ладно, по ходу бесполезнёж.

Он вытащил из рюкзака ручку, тетрадку, вырвал лист и написал на нём: «Эвелине от Денисова». Потом вставил в розы сверху, так чтобы сразу заметно было, и положил букет на скамейку.

— Пошли. Вдруг до неё дойдёт.

За знания надо платить

Запах весны бьёт в голову, стоит только выйти на улицу. Но это приятный такой удар, волнительно-головокружительный. В этом запахе смешалось многое, и не все ингредиенты ясны. Вроде бы по отдельности они не очень привлекательны, но если взять их вместе, то получается потрясающий букет. Со второй половины апреля, а иногда и чуть пораньше, ощущается примесь дыма, как будто где-то невдалеке жгут костры, но сколько ни ходи по улицам города, никаких костров не найдёшь. Это какой-то особый, весенний горелый аромат, летом его уже нет. Ещё в этом букете есть запах воды. И хотя вода, в общем, не пахнет, весной она всё-таки пахнет. Ароматы влажных испарений от размокшей после зимы и уже ожившей мелкой порослью земли тоже содержат какие-то важные компоненты, возбуждающие плоть и дух. Ну и ветер. Свежий легкий ветер, рвущий на клочки сознание.

Именно в таком настроении Тихонов вышел из школы. С ним был Денисов, немного хмурый, но в чем была причина его неудовольствия, он не признавался.

— Дэн, может, соберём парней, и в парк — а банки? А?

— Не. Я домой.

— Какой-то ты злой. Что случилось-то?

— Да ничего. Всё ок.

— Да ладно, колись. Психологичка принесла твой букет на сеанс и кинула его тебе в рожу?

— Хуже.

— Она рассказала родителям?

— Нет. Она отменила сеанс.

— Ой, ё-мое, Дэн. Наверно, заболела просто. Мало ли что. Ты посмотри, какой мир вокруг!

Из школы вышли Серёгин и Рыбенко.

— В банки? — спросил Серёгин.

— Дэн не хочет, — ответил Тихонов.

— Парни, — жалобно скривив лицо, простонал Рыбенко, — я тоже не могу.

— А что такое?

— Да учебник с рабочей тетрадью надо купить, мне родители деньги давали, я потратил. Ещё вчера спрашивали, купил ли, я сказал да, в школе забыл. У вас есть взаймы деньги? Очень надо! Завтра верну.

— И сколько? — спросил Серёгин.

— Эх, — вздохнул тот, глядя в глаза Денисову, — четыреста пятьдесят!

Знал он, да и все знали, что у Денисова деньги водятся, иначе бы не подошёл.

— У меня есть пятьдесят, — предложил Тихонов.

— У меня сотка, — сказал Серёгин. — Вернёшь две.

— А у меня триста найдется, — сказал Денисов. — И можешь не возвращать.

— Точно! — воскликнул Серёгин. — Можешь никому из нас не возвращать. Отдашь натурой.

— Как так? — с подозрением спросил Рыбенко.

— А так. За каждые пятьдесят рублей мы тебе бьём пендель. Всего девять штук. Каждый из нас по три.

Рыбенко задумался. Он поглядел по сторонам, почесал шею, взвесил «за» и «против» и сказал:

— Ладно, согласен!

— Ты что, дурак? — искренне удивился Денисов.

— А что! Что такого! — вспылил Серёгин. — Настоящий деловой подход!

— Давайте, бейте! — сказал Рыбенко, поворачиваясь.

— Ты это, наклонись!

Рыбенко наклонился.

— Кто первый? — спросил Серёгин. — Давайте на камень ножницы бумага?

Они скинулись — сначала выпало Тихонову, потом Денисову, последнему Серёгину.

Тихонов отработал кое-как — первый смазал и попал в бедро, второй в спину, третий совсем слабо, Рыбенко даже не покачнулся. Следующим бил Денисов. Он ударил всего один раз, но заставил громаду Рыбенко основательно содрогнуться. Наступила очередь Серёгина.

— Держись, Рыба, — сказал он. — Ничего личного, только бизнес.

И с первого же замаха влепил такой сокрушительный пендель, что Рыбенко повалился на землю. Было ясно, что тут он пожалел о своём согласии. Но делать нечего, сделка заключена. Он встал, и во второй раз выстоял чудом. Третьим ударом Серёгин снова свалил его.

Поднявшись, Рыбенко потёр отбитое место и печально сказал:

— Я теперь наверно неделю сидеть не смогу.

— Зато заработал! Парни, к расчёту!

Друзья отдали ему деньги.

— Ты ток не надейся, Рыба, что у тебя теперь постоянный доход и после школы работать не надо будет. Тебе сегодня просто крупно повезло.

— Да уж, — мрачно кивнул Рыбенко. — Повезло. Ладно, пока.

И он, прихрамывая, пошёл за книгами.

Мастер поцелуев

Серёгин принёс бутылку портвейна, и пригласил Тихонова с Денисовым её распить. Пошли в соседний подъезд — там был всегда сломан замок. С ними увязалась Дуня Субботина.

Было в этом что-то особенное — пить в непосредственной близости от школы. Прямо за стеной находился кабинет директора. А они в метре-двух распивают алкогольные напитки, курят. Это обстоятельство пьянило сильнее портвейна. Тихонов прислонился к стене лбом и думал о том, что сейчас делает Юлия Фёдоровна. Вдруг она тоже подошла сейчас к стене и точно так к ней у неё встала?

К нему подошла Субботина, она была чуть охмелевшей.

— А это правда? — спросила она с загадочной улыбкой.

— Что?

— Что ты отлично целуешься?

— Ты это чего вдруг?

Он испугался, что она намерена поцеловать его. При Серёгине! Что делать? Бежать? Ей ведь не скажешь «нет»…

— Мне Катька рассказывала.

— Ммм, — удивлённо протянул Тихонов. Дело в том, что с Гришиной они ни разу не целовались. Он так и не решился это сделать, более того, он вообще ни разу в жизни не целовался.

— Да, это правда, — подумав, ответил он.

Не доверяй тайны девочкам

Сизиф наказан богами: обречён закатывать свой камень в гору вечно. То есть катит, и катит, а когда закатил, камень падает обратно. И всё начинается сначала. Не так ли и люди наказаны ходить в школу снова и снова? А потом передать эстафету: жениться, завести детей и отдать их в школу… И умереть.

Как-то его любимая тётя выразила так своё отношение к тому, что от него пахло сигаретами: «Ну вот, началось! Теперь осталось жениться и деградировать!»

— Бррр, — сказал Тихонов и поёжился.

Было холодно — второй день шли дожди. Весна временно сдала позиции. Не улице почти никого, редкие прохожие, точно мокрые воробьи, и тихие машины плывут по руслам дорог.

Он вышел на середину дороги. Неплохо бы вот так стоять-стоять, и потихоньку растаять под дождём, а потом влиться в ручей и убежать вместе с ним куда-нибудь в реку, а из реки в море, а из моря в океан. И волны, волны, волны, целая вечность пройдёт, не заметишь.

— С дороги, придурок!

— Сам придурок, — вяло ответил Тихонов проехавшему водителю.

— Привет!

Это была Гришина. Она улыбнулась ему и побежала дальше, держа над головой пакет.

Тихонов в растерянности посмотрел ей вслед. Почему она не задержалась, чтобы пойти в школу вместе с ним?

Неприятное подозрение тяжким грузом легло ему на сердце.

Придя в школу, он первым делом разыскал Денисова.

— Дэн, скажи честно, ты рассказывал Петровой, что мне нравится Юлия Фёдоровна?

— Ну, — запнулся Денисов. — Было дело. Так, сказал только, что она тебе нравится. А что здесь такого? Она всем нравится. Если бы не была такой стервой, то вообще бы супер…

— Всё ясно. А она Гришиной пересказала…

Тихонов покачал головой и тяжко вздохнул.

— Запомни, Дэн, женщинам нельзя доверять секреты! Они всё всегда рассказывают подругам! Даже если поклянутся тебе самой страшной клятвой хранить тайну — подруге-то обязательно шепнут…

— Тихон, ну вообще дело-то не в Петровой. Про твой интерес к директору вся школа знает.

— Как так?

— Титяй рассказывал. Юлия Фёдоровна то стихотворение твое эротическое всем учителям уже показала.

Тихонов побагровел.

— О, боже, какое коварство… И позор-то, блин, какой!..

— Согласен, — кивнул Денисов.

Очень Большая Жопа

ОБЖ вёл половник в отставке Андрей Степанович Громов, невеселый и строгий мужчина. Он никогда не улыбался, не шутил, и казалось, что ничего ему неинтересно. Поэтому занятия у него были особенно тягостны. Все чувствовали, что он проводит их просто из-за необходимости, потому что это его работа и нет другого выхода.

— Раньше он был совсем другой, — сказал как-то Титяев. — Такой бодрячок, типичный военный.

— А ты откуда знаешь? — не поверил Тихонов.

— Мама рассказывала. Говорит, в какой-то момент вдруг резко изменился…

Сегодня Андрей Степанович придумал настоящее наказание — научиться разбираться в тактических картах. Он раздал их всем и стал рассказывать, что с ними делать. Только он один в школе умел так уныло и бесцветно говорить — уже через минуту половина класса потеряла нить его рассуждений.

Тихонов, как и всегда, когда на уроке начиналось что-то скучное, сразу переключался на другие дела. Но сейчас вдохновения не было, и он уставился в окно. Небо сегодня как будто вобрало в себя всю серость мира, и сгустилось низко над городом, навалившись целлюлитным животом на крыши. В такую погоду хочется сидеть не с тактическими картами, а на уютной террасе где-нибудь за городом, пить горячий чай и смотреть на мокнущий сад.

— Да, парни, — прошептал Тихонов, отворачиваясь от окна. — Я понял, как переводится ОБЖ… Очень Большая Жопа.

Он не заметил, что подполковник Громов, который прогуливался по рядам, как раз в этот момент стоял за его спиной.

— Тихонов, встать!

Тихонов вскочил, не успев понять, что происходит.

— Вышел вон из класса! Вернёшься с директором!

Вот она военная выучка — он так чётко и уверенно отдавал приказы, что не послушаться было невозможно.

Тихонов, сделав на всякий случай презрительное выражение лица — чтобы не так позорно было — быстро собрал свои вещи и вышел.

В коридоре он сел на стул рядом с раздевалкой.

Неприятная ситуация, — подумал он. — Что теперь делать? Как это я вернусь с директором? Он не мог себе представить, чтобы вот так вот зайти к Юлии Фёдоровне и сказать ей, что учитель ждёт его вместе с ней обратно в класс. Она, конечно, поинтересуется, с какой это стати. Понимаете, скажет тогда он, я перевёл ОБЖ как «Очень Большая Жопа». Эка невидаль, — поморщится она. — Ты же человек творческий. Пошёл вон.

Бывают в жизни школьника такие неприятные ситуации, когда сильно налажаешь и не знаешь, как быть.

Он думал уже идти домой, как из класса вышел Андрей Степанович. Тихонов собрался встать и объясниться, но тот, не замечая его, прошел мимо навстречу женщине, ждущей его выхода. Странно она выглядела! Вся в платках, шарфах, в огромной меховой шапке. Глаза бегают, взгляд беспокойный.

— Ты что пришла? — спросил Андрей Степанович, беря её за руки.

— Ой, Андрюшенька, мне так страшно стало! Я не могу найти майонез. Ну куда он мог пропасть? — ответила она, испуганно глядя ему в глаза.

— В холодильнике искала?

— Да! Его там нет, — трагическим тоном ответила она.

— Не волнуйся, — ласково сказал Андрей Степанович и обнял её за плечи. — Иди домой! У меня ещё урок, а закончу и приду.

— Я боюсь холодильника! Я не могу!

— А давай тогда так, — предложил он, — ты меня здесь подожди, хорошо? Посиди вот тут, а я скоро уже. Только не уходи никуда.

Он её усадил, поцеловал в щёку и пошёл обратно. Тут только он заметил Тихонова.

— Нехорошо это, Алексей. Нехорошо! — спокойно сказал он ему. — Больше так не делайте.

— Извините, — пробормотал Тихонов.

Он поднялся, чтобы уходить.

— Алёша! — позвала его женщина.

— Что? — он обернулся к ней.

— Андрюшенька у меня такой халёсий!

— Гм… Да, — согласился он. — Хороший.

Экзамены

Зачем нужны экзамены? Тем более внутренние, когда и так надо будет сдавать ГИА? Сумасшедшая школа… Тихонов недоумевал. Экзамены — это такая вещь, которая может испортить самое прекрасное настроение. И проходят они обычно в неподходящее время — весной, когда вот-вот начнётся лето, когда весь мир поворачивается наконец к тебе лицом!

И сразу — весна не весна. Если ты понимаешь, что в ближайшую неделю у тебя полоса экзаменов, тебя ничто не радует. Ни свежие бодрящие запахи, ни ветер, ни обещание новой жизни — ты ничего этого просто не замечаешь. Предчувствие экзаменов поглощает всё. Это как чума в Средневековье: какие уж тут радости, всему конец.

И вот тут легко было совершить большую ошибку. Дело в том, что во время экзамена Тихонов часто очень волновался, до того, что иногда начинались тики. Поэтому он мечтал лишь об одном — чтобы всё поскорее закончилось. Пускай ему поставят тройку или даже двойку. Торопясь выбраться из этого состояния, он быстро и кое-как отвечал, получал плохую оценку, и уходил. Но, вместо ожидаемого удовлетворения испытывал глубочайшее разочарование. Но почему? Почему он разочаровывался? Он же хотел побыстрее отделаться, так и получалось.

— Я, кажется, догадываюсь, в чём дело, — многозначительно сказала бабушка Денисова в ответ на его откровения.

— Ну и? Не тяни! — поторопил её Денисов.

Она отрезала кусок торта, откусила и положила на блюдечко.

— Это как жизнь прожить. Бывает, надоедает всё. Сложно становится, трудно справиться, всё наваливается. Болезни, проблемы. И ты думаешь: вот бы побыстрее всё закончилось. Устала я от жизни. Пролетела бы она легко и без страданий.

— Ты думаешь о таком?! — повысил голос Денисов.

— Данила, не волнуйся, это я так, для примера. И вот, представим, наступил тот самый долгожданный конец. Ты лежишь на койке при смерти. Всё получилось, как ты и хотел — жизнь прошла быстро и просто, тяжко бороться и ничего преодолевать не пришлось. Будешь ли ты счастлив в этот самый момент подведения итогов?

— Нет, наверно, — сказал Тихонов.

— Вот и мне так кажется. Потому что ты даже и не жил, а уже пора умирать. Как ни банально это звучит, жизнь — это борьба, и в этом её смысл.

— Баб, я не поверю, что тебе сложно жить! Денег куча, мужчин было тоже, ты вообще женщина-вамп. Ты и сейчас выглядишь лучше, чем некоторые наши молодые училки, хотя и старая.

Она захохотала.

— Спасибо тебе за комплименты. Но на всякий случай учти: никогда не говори женщине, что она старая и что мужчины в прошлом, даже если ей за сто. Считай, что это одно из полезных правил, как прожить жизнь, чтобы не было потом жаль.

Держи себя в руках

В парке можно найти немало ровных участков земли, подходящих для игры в ножички. Но Тихонов с друзьями выбирали всегда одно и то же место между трёх тополей. Земля здесь была плотно утоптана в результате многих и многих партий. Тихонов любил ножички, хотя редкие девятиклассники играют. Но он вообще с азартом, до самозабвения, отдавался всяким таким играм.

Нож для игры приносил Серёгин. Он быстро начертил достаточно большой круг и поделил его на число игроков. После этого скинулись в камень-ножницы-бумага и стали кидать нож в землю. Если он втыкался, то кинувший отсекал землю в свою пользу в том направлении, в каком расположилось лезвие. Игроков было четверо: Тихонов, Серёгин и Бубнов с Батоновым.

Играли долго и ожесточенно, с переменным успехом. В конце концов Тихонову удалось забрать территории Бубнова и Батонова. Остался Серёгин. С ним было сложнее. Круг делился то в пользу одного, то в пользу другого. Тихонов очень переживал, ему страшно хотелось выиграть. После каждого удачного броска он вскидывал руки, подпрыгивал, хохотал и кричал:

— Есть! Есть! Ха-ха! Вот это чётко! Ну что скажешь Серый? Съел? Проглотил? А?!

Во время бросков Серёгина он в шутку мешал ему, похлопывал по спине, говорил под руку.

— Косой, косой, косой! — бормотал он в ухо, пока тот прицеливался, — мимо, мимо, мимо!

И когда Серёгин промазывал, Тихонов ликовал:

— А, Серый, ну что я говорил! Ееееееес! Уаааааааа! Хо-хо!

На лавочке неподалёку сидела пожилая пора.

Мужчина строго сказал ему:

— Слышь, молодой человек, парни в твоём возрасте уже с девчонками гуляют, а ты визжишь, как пятилетний.

— Он просто бесноватый, — женщина перекрестилась. — К батюшке ему надо.

В итоге Серёгин выиграл.

— Знаешь, Тихон, только без обид, — сказал он, когда они после игры собирались по домам. — Мне кажется, ты немного сумасшедший.

— Да уж какие тут обиды… — хмуро кивнул Тихонов.

Домой он возвращался в самом мрачном настроении, думая о том, что надо научиться держать себя в руках.

Денисов уезжает

— Тихон, надо поговорить! — Денисов наклонился к нему.

Надежда Павловна вещала что-то про особо коварные правила русского языка.

— Ладно, Дэн, давай. Но я удивляюсь, почему на уроке?

— Короче… Я говорил со своей психологичкой.

— Дэн, — прервал его Тихонов, — если ты про то, что я должен опять куда-то идти её ловить, то забудь.

— Да, нет… Я это… Я признался ей в любви на последнем сеансе.

— Да ты охренел! — воскликнул Тихонов.

— Молодые люди! — повысила голос Надежда Павловна. — Я вам не мешаю? Извините, если что!

— Простите, Надежда Павловна, — сказал Тихонов. — Я случайно.

— Если я правильно понял, — вставил Титяев, который сидел позади Денисова и Тихонова, — Денисов сказал, что влюбился в вас.

— Да нет же, дурак! — Денисов густо покраснел.

— А что здесь такого, — улыбнулась Надежда Павловна. — Почему в меня нельзя влюбиться? Я вполне ещё ничего!

Все засмеялись.

Дождавшись, пока урок вернётся в своё русло, Тихонов шепнул:

— Дэн, наверняка она тебя послала.

— Ты прав. Сказала, про разницу в возрасте и всё такое… У нас типа рабочие отношения… И у неё есть молодой человек.

— Мда. Это же всё и так было ясно с самого начала. Зачем вообще это затеял?

— Понимаешь, Тихон, я хочу стать мужчиной…

— Ха! А кто не хочет…

— Я не про это. Я про то, что надо делать то, что ты хочешь делать. Пускай даже ты проиграешь. Но если ты ничего не делаешь, у тебя даже не будет шанса выиграть! Так мой отец говорит.

— Толковый у тебя отец, — кивнул Тихонов.

Некоторое время они молчали, каждый пребывая в своих мыслях, фоном для которых служил голос Надежды Павловны. Любопытный навык формируется в школе: ты хорошо слышишь учителя, но не разбираешь ни одного слова в отдельности. Как будто горный ручей шумит. Но это у Надежды Павловны — ручей. У Ирины Александровны — Ниагарский водопад, у Татьяны Юрьевны — шипение змей. У Юлии Федоровны шёпот наложниц в гареме.

— Я не только об этом хотел поговорить, — сказал Денисов. — Я уезжаю. Такие дела.

— Куда уезжаешь?

— В Нью-Йорк. Папа там контракт на год заключил. Ну, на год это предварительно, а может, и на все три.

— А как же школа?

— Там пойду в школу.

— Молодые люди! Я вижу, вы оба в меня влюблены! — рассердилась Надежда Павловна. — Перемена через десять минут, может, подождёте?

— Извините, Надежда Павловна, — сказал Тихонов.

— Я сам не хочу, — прошептал Денисов. — Но что поделать, вся семья едет.

— Ну, Нью-Йорк это классно! — уныло пробормотал Тихонов.

— Да ничего классного, я уже был там три раза. Такой же мегаполис.

— Когда уезжаешь?

— Сразу после экзаменов.

— Последний звонок хоть вместе отметим?

— Нет, не успею.

Надежда Павловна бросила на них полный возмущения взгляд, но почему-то ничего не сказала.

Биология

Вот уж в чём Тихонов был вполне уверен, так это в своём знании биологии. Он не только всегда слушал Евдолину Парисовну, но и вообще интересовался популярной литературой на эту тему. Теперь, когда пришла пора внутреннего экзамена, он ощущал себя на подъёме и уверенно, в отличие от Бубнова, Батонова, Стаханова и прочих бестолочей.

О, это прекрасное чувство собственной полноценности и силы! Под его воздействием всё сразу меняется: жалкого закомплексованного троечника оно способно превратить в могучего отличника, гадкого утёнка в лебедя, чудовище в красавицу…

— Тихон, опять ты загоняешься, — прервал его Денисов. — Красавица и чудовище — два совершенно разных персонажа. Чудовище потом превратилось в нормального мужика, но никак не в красавицу.

— Дэн, да знаю я, но так намного драматичнее!

— Не уверен, мне кажется, ты привносишь лесбийский элемент.

Утро было ясное и тихое. В такое утро кажется, что большая часть города ещё погружена в сон и поэтому происходящее не совсем реально — как будто на границе между явью и сновидением. Солнечный свет, падающий в окна, застыл колоннами, время остановилось, и только по-утреннему помятые ученики своими движениями разрушают иллюзию безвременья. Да ещё ползущие в лучах пылинки.

Евдолина Парисовна решила проводить экзамен в форме обычного урока. Она стала задавать вопросы по предмету, предоставляя отвечать первым тем, кто тянет руку. После каждого её вопроса Тихонов тянул руку. Иногда она кивала ему, и он отвечал, всякий раз, как ему казалось, очень хорошо. Не было ни одного вопроса, на который он не смог бы ответить. Она выслушивала его, как и других, молча, потом снова обращалась к классу.

Он отвечал три раза. Больше только Арсеньев, и некоторые девочки. Денисову дали слово один раз — но он и поднял руку только однажды.

Одноклассников Тихонов слушал с иронией. Их ответы были банальны, всё, что они говорили, было почерпнуто исключительно из учебника. Он же, помимо этого, сообщал ещё и новые сведения, которые никто из учеников не знал. Не знала даже, как он подозревал, и учительница. В общем, было ясно, что он отвечает лучше всех, это подтверждалось и реакцией класса.

Показатель успеха — взгляды девочек. Уж когда молодой человек производит впечатление, блистает умом, то девушки, если, конечно, они ещё не испорчены, не умеют этого скрыть. Они смотрят прямо и открыто на этого молодого человека, и в глазах их написан живой интерес. Только Гришина глядела в окно, но оно и понятно, не могла же она позволить себе быть для него одной из многих.

Перед самым звонком Евдолина Парисовна заявила, что сейчас же и сообщит оценки. Она стала перечислять учеников по алфавиту. Первый Арсеньев. Пять. Кто бы сомневался! Дальше пошли тройки, и очень редкие четвёрки. И не удивительно, большинство отвечало какую-то чушь, а некоторые вроде Стаханова вовсе молчали, и для них тройка — это подарок.

У Гришиной и Денисова четыре. Тоже заслуженно, спору нет. У Ступаковой пять. Вообще не ясно почему. Она, конечно, отличница, но в данном случае промямлила нечто невнятное. Так, сейчас будет он.

— Тихонов, — сказала Евдолина Парисовна, — три.

Тихонов не поверил своим ушам. В классе послышался удивлённый шёпот.

— Извините, — громко спросил Тихонов, — вы уверены?

— Я же сказала, — не взглянув на него, ответила она, — три. Молодец, выкрутился на троечку!

И пошла перечислять дальше.

Тихонов сидел совершенно раздавленный, не понимая, как такое могло произойти. И эта возмутительная фраза про «выкрутился на троечку»?..

Он покидал класс в самом чёрном настроении.

— Тихонов! — к нему подошёл Титяев. Он дружелюбно улыбался.

— Чего тебе, Титяй? — хмуро буркнул Тихонов.

— Не расстраивайся. Во-первых, Евдолина Парисовна плохо слышит, и я уверен, она почти ничего не поняла из того, что ты говорил. Так что все ответы для неё одинаковые!

— А во-вторых?

— А во-вторых, тебя вся школа считает последним раздолбаем. Никто же не верит, что ты способен на большее.

Русский язык

Надежда Павловна задала на дом сочинение и сказала, что оценка за него и будет итоговой. С русским дело обстояло сложнее, итог складывался из результатов всех четвертей.

— Дорогие ребята! — сказала она в начале урока, — я хочу поздравить вас с окончанием учебного года и началом весны! Нам было непросто, нам было тяжело, мы пережили зиму, но вот теперь — выгляните только в окно!

Тихонов вместе с другими выглянул. Да, в самом деле пришла весна, а точнее даже лето — до того всё стало ярким и зелёным.

— Странная она, — шепнул Денисов. — «Мы пережили зиму». Как будто в блокадном Ленинграде.

— Да. Поэтичная натура, — кивнул Тихонов.

— А, по-моему, она просто дура, — пробормотал Серёгин.

Надежда Павловна молча глядела в окно. Минуту, две, три. Глаза увлажнились, грудь высоко вздымалась, как будто ею овладело сильное волнение. Наконец она глубоко вздохнула, и чуть печально улыбнулась ученикам.

— Всегда приходит весна! Точно так же, как и всегда восходит солнце!

— Надежда Павловна, — сказал Серёгин, — может, вы уже сообщите нам оценки? А то мы все волнуемся… Знаете, с двойбанами и весна не в радость…

Надежда Павловна взяла с парты кипу тетрадей, и стала называть оценки, возвращая каждому его сочинение. Троек было мало: как обычно, у Стаханова, Рыбенко, Серёгина и Бубнова с Батоновым. У остальных четверки, и только у Арсеньева и некоторых девочек — пять. Тихонов назван не был.

— Надежда Павловна, — поднял он руку, — а моё сочинение? Я же сдавал…

Надежда Павловна растерялась. Она посмотрела на свой стол, заглянула в сумку, но сочинения нигде не было.

— Кажется, дома забыла… — честно призналась она. — Извини, похоже, оно так и останется на лето у меня. Но тебе, конечно же, пять! Зато летом я смогу читать его подругам, сидя на жаркой веранде с белым вином!

— И отгонять им мух, — тихо добавил Массажин.

Тихонов понял, что его сочинение она, видимо, вообще не читала. Но ладно, пять так пять.

По русскому дела обстояли хуже. Три.

После окончания урока он, дождавшись, когда другие ученики уйдут, подошёл к ней. Она сидела за своим столом, серьёзная и погружённая в дела, весь весенний романтизм из неё как будто улетучился.

— Надежда Павловна, — робко обратился он.

— Да, Лёша? — она подняла голову.

— Надежда Павловна, а тройку по русскому никак нельзя исправить?

Она полистала журнал, и твёрдо сказала:

— Алексей, если честно, у тебя выходит два. Половину диктантов ты не написал, домашнюю работу не делал, в классе бездельничал. Я уж на три-то натянула только из-за уважения к твоим литературным талантам!

— Ясно, — вздохнул Тихонов. — Жаль!

И поплёлся к выходу.

Физика

— Алексей, ты, похоже, вообще ничего по физике не знаешь, — с улыбкой развела руками Анна Александровна. — Думаешь, я не в курсе, что ты все контрольные либо у Василькова, либо у Денисова списал?

— Анна Санна, так физика ж, — он потёр лоб, — сложная вещь…

— Ну скажи мне, чего сложного в законах движения Ньютона?

— Если бы он их знал, — усмехнулся Арсеньев.

— Что же мне тебе ставить?

Тихонов нахмурился и опустил голову.

— А ведь ты умный парень! Ну чего тебе стоило взять и выучить всё к экзамену? Да я бы тебе с радостью пять за год поставила! Скажи честно, ведь знал же, что надо готовиться?

— Эх, Анна Санна, знал…

— Ну а что не готовился?

— Лень, Анна Санна.

— Благодарю за честность! — удивилась она. — Мне ещё никто так не признавался.

Из окна веяло теплом, по подоконнику ползла отогретая майским солнцем букашка. Наверное, подумал Тихонов, для неё этот подоконник — как пустыня Сахара. Вон и трещины на нем — провалы, вон чёта вздулось — так это дюны. А горшок с цветком оазис. Но, мелкая, не знает куда надо, ползёт не в ту сторону.

— Скажи, Лёша, тебе в физике хоть что-то интересно?

— Да, — ответил он. — Прочитал недавно про циклическую модель Вселенной.

— Очень любопытно! И о чём же там?

— Ну… — Тихонов задумчиво посмотрел вдаль. — Там такая идея, что рано или поздно всё в мире распадётся на элементарные частицы, и ничего, кроме них, в пространстве не будет. Как бы газ, равномерно заполняющий сосуд. Ничего не будет больше во Вселенной, ни людей, ни деревьев, ни планет, ни звёзд. Только частицы.

— Это верно, — кивнула Анна Александровна. — Второй закон термодинамики: энтропия всегда возрастает. Вероятно, так и будет. Но при чём же здесь циклическая модель?

— А вот при чём, — Тихонов приободрился. — Один математик доказал, что по прошествии бесконечного времени из такого состояния зарождается новая Вселенная. И будут в ней снова планеты, дома, люди… То есть суть в том, что в его модели конец и начало Вселенной неразличимы. Это значит, что конец — это начало. Понимаете?

— Интересно! — ответила Анна Александровна. — Только вот идея о бесконечном времени мне кажется несколько странной. Хотя в математике и не такое может быть!

— Я тоже читал об этом, — вдруг вставил Арсеньев. — Этого математика зовут Роджер Пенроуз.

— Ладно, — махнула рукой Анна Александровна и засмеялась, — за эту четверть я ставлю тебе пять. Уж шибко ты умный! Но за год всё равно три.

Увидев, как он огорчился, она объяснила:

— Сам посчитай: три плюс три плюс три плюс пять делим на четыре. Что будет?

Тихонов вместо ответа угрюмо кивнул.

— Давай, иди, — добродушно сказала она. — И хватит валять дурака. Ещё два класса впереди, надо будет поступать куда-нибудь.

Исправить двойку

За неделю до экзамена по математике Тихонов выяснил, что у него выходит итоговая двойка. Ирина Александровна славилась своей непреклонностью, если она сказала, что два, значит, два. Ни жалости, ни сочувствия она не испытывала, и на двоечников смотрела, как на мелких преступников, хитрых и изворотливых, с которыми не надо церемониться.

Тем не менее, Тихонов после урока подошёл к ней и спросил, может ли он как-то исправить ситуацию. Ему было, конечно, страшно к ней подходить, но что делать: двойка в году — это вообще не вариант.

— Ирина Александровна, — сказал он, потупившись, — это…

Она положила ручку на журнал и подняла на него голову. Даже сидящей она казалась величиной с гору, и, хотя сейчас она была ниже Тихонова, он всё равно ощущал себя рядом с ней, как альпинист под Эверестом. Да, чем-то она напоминала гору — тот же покой, невозмутимость, величие… Но и угроза.

А в глазах её читалось что-то совсем потустороннее. Серые, как сталь, с точками-зрачками. Что таилось за этими зрачками, в чёрной бездне, которая открывалась в них? Тихонову чудилось там бескрайнее космическое пространство с редкими огнями необитаемых галактик. В них не было жизни, только неумолимые и холодные законы природы.

И всё же, как ни странно, было в ней и нечто человеческое. Например, у неё был нос, щёки с отчётливыми порами, тонкие поджатые губы, морщины, и складки на шее. Это казалось Тихонову невероятным — по идее Ирина Александровна должна была выглядеть как параллелепипед или ехиднаэдр.

— Что ты хочешь Алексей? — спросила Ирина Александровна.

— Я? — сделал удивлённое лицо Тихонов.

— Ну не я же! Ты зачем-то подошёл ко мне!

— Я это… Ирина Александровна, а можно как-то исправить двойку в году?

— Странно, почему ты об этом только сейчас вспомнил! У тебя был целый год! И ты хочешь всё исправить за неделю?

Тихонов молча пожал плечами.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Приходи в следующий понедельник. Но знай — я буду спрашивать тебя по всему предмету.

— Спасибо, Ирина Александровна! — обрадовался Тихонов.

— За что? — недружелюбно спросила она. — Ты уверен, что сможешь выучить за это время весь учебник?

— Да, я постараюсь!

— Ладно. Желаю успехов! — и Ирина Александровна вернулась к записям в журнале.

Математика

Тихонов подготовился. Всю неделю он провел за учебником, заучивая определения и решая задачи. И в назначенный день был готов на сто процентов. Но он не чувствовал себя уверенно. Потому что перед лицом Ирины Александровны вообще невозможно чувствовать себя уверенно. Она же как землетрясение — вот вроде бы тишина, покой, солнце светит, птички поют, и вдруг мощный удар, всё трясётся, дороги разламываются пополам, дома рушатся, народы гибнут.

Накануне он постирал форму и погладил белую рубашку. Утром вымыл голову и впервые за год причесался расческой, а не руками. Затем, перед самым выходом, почистил ботинки.

Как назло, вскочил ячмень, и именно к этому дню верхнее веко распухло так, что для глаза осталась только узкая щёлочка. В других обстоятельствах Тихонов просто не пошёл бы в школу, чтобы не дай бог его не увидела Гришина и другие девочки. Да и парни тоже могли крепко простебать. Но что делать, Ирину Александровну не перенесешь. Легче Луну на другое место перенести.

Тихонов явился за двадцать минут до назначенного времени. Он зашёл в раздевалку, чтобы оставить там куртку, и тут только заметил, что забыл дома школьный пиджак и явился в одной рубашке. Он подошел к зеркалу и увидел себя: такой весь аккуратный, прилизанный мальчик, челочка набок, в ослепительной белой рубашке. Прямо типичный ботаник. Да и ячмень ещё… Не, в таком виде он показаться перед ребятами не мог. И он, набросив крутку, бросился бегом домой.

В школу он примчался минута в минуту ко времени встречи. Весь красный, потный, рубашка промокла, особенно на спине, причёска вернулась в своё обычное состояние. Прихорашиваться он уже не успевал, и понёсся, прыгая через две ступеньки, в кабинет математики.

— Ирина Александровна, — ворвался он, — я готов!

Она посмотрела на него с удивлением, так, как будто не ожидала его увидеть. Потом спросила:

— Пришёл?

— Да!

— Ну что же, иди сюда!

Тихонов подошёл к её столу и встал сбоку, вытянувшись. Она обернулась к нему, посмотрела в глаза, и задала первый вопрос — про свойства геометрической прогрессии. Он сразу ответил, четко и ясно — наверное, он никогда так прежде не отвечал, даже на биологии. Следующие вопросы касались построения графиков функций и тригонометрических функций углового аргумента. Видя, что он отвечает без запинки и действительно знает теорию, она дала ему практические задачи. Он сел за парту перед ней и быстро их решил.

— Молодец! — вынуждена была признать Ирина Александровна.

У Тихонова от волнения чаще забилось сердце: кто бы мог подумать, что она когда-нибудь назовёт его молодцом? Это было не более вероятно, чем интим с Юлией Фёдоровной! Но вот, пожалуйста — он молодец!

— Ты отлично подготовился! Ставлю тебе пять.

— Спасибо! — расплылся в улыбке Тихонов. — Спасибо, Ирина Александровна!

— Да не за что, Алексей. В году у тебя всё равно будет три.

— Почему? Вы же сказали, что я могу исправить двойку?

— Ну ты и исправил, на тройку, поздравляю! Но так-то у тебя одни двойки и тройки в журнале. Ничего больше за год я тебе поставить не могу. Можешь идти.

Тихонову в лицо ударила кровь, и он снова покраснел, как после бега.

— Но я же знаю весь предмет, спросите ещё!

— Алексей, верю. До свидания.

Не пара

Тихонов и Денисов сидели на лавочке. Тихонов был мрачный. Вот так бывает, вроде наступает лето — мечта всякого человека, долгожданная свобода, или, если говорить совсем пафосно, возвращение в рай — а человеку всё не в радость. Потому что в году у него почти одни тройки. Пока ещё шла зима, казалось, что это не важно, пускай будут хоть двойки, лишь бы поскорее она закончилась и наступило лето. И вот оно приходит, и становится ясно, что рассуждал он неверно.

— Дэн, я всегда думал, что я не настолько плох, каким себя показываю. Может, это иллюзия? И о человеке надо судить не по тому, что он думает о себе, а потому, что о нём думают другие?

— Ну, я считаю всё не так трагично. Ты просто дурака валял весь год. А так у тебя и пятёрки были!

— Ты тоже валял… Но у тебя-то ни одной тройки.

— У меня мотивация — за тройку родители повесят. То есть всё тут и закончится, ни карманных, ни гулять, ни играть…

— В этом, может, и дело? Моим, например, вообще всё равно.

Денисов не знал, что ответить.

— Я тут в одной умной книжке по психологии прочитал такую тему, — сказал Тихонов, — что если родители в детстве обманывают ребёнка, то он вырастает беспринципным. То есть легко тоже предаёт других. И больше — способен на любую подлость, потому что у него расстройство личности, совесть как бы не работает. Вот я и думаю — это же история с моим отцом. Я только и помню, как он нас обманывал и предавал, обманывал и предавал. Значит ли это, что я вырасту такой же мразью, как он? Где-то сказано: дети отвечают за грехи отцов.

Он покачал головой, и добавил:

— Мне кажется, некоторые плохие признаки я в себе уже замечаю!

— Я как-то фильм смотрел, — начал Денисов, — не помню название, старый. Там короче один актёр играл двух разных людей. Суть как бы в том, что есть один мужик, и у него двойник. Этот мужик очень хороший — правильный, чёткий, благородный. А двойник его — конченый подонок. Ну то есть полная противоположность. И вот пути их постоянно переплетаются. В общем, типа, если я правильно помню, плохой всё время подставляет хорошего. Ну, хороший в конце концов вызывает на дуэль этого плохого, потому что никак иначе уже нельзя. И убивает его. После этого он скоро умирает и сам. Потому что убил сам себя. Тут, я так понял, идея в том, что у каждого человека две стороны — хорошая и плохая. И задача не в том, чтобы уничтожить вторую, из этого всё равно ничего не выйдет, только вред, а в том, чтобы принять себя таким, какой ты есть. А потом уже постараться стать лучше.

— Так, это я где-то уже слышал! Уж не психологичка ли динамщица тебя просветила?

— Да, — тяжко вздохнул Денисов. — Кстати, представляешь, она рассказала всё моему отцу.

— Да ну! Это про твоё признание-то? Вот сука… И что отец?

— Да ничего. Сказал: молодец сын, правильно сделал, раз всё серьёзно. Но что если бы она ответила согласием, то они с мамой были бы против — слишком большая разница в возрасте… Да и не пара она мне.

Прощай, Дэн

Лето почему-то всегда проходит так быстро, что ничего не успеваешь. Осень, зима тянутся еле-еле, но со второй половины апреля время потихонечку начинает ускоряться, и разгоняется до того, что летние месяцы пролетают с огромной скоростью. И в сентябре снова резко стоп, как будто время врезалось во что-то железобетонное. Вроде бы ты планировал сделать то, это, строил грандиозные проекты, думая о лете, как о целой жизни, но только оно началось, как вдруг видишь — скоро опять в школу. Это ужасно обидно, это несправедливо, это катастрофа. И радость от каникул отравлена, потому что в самом их начале уже содержится намёк на конец. Тихонов понимал, что всё в мире так устроено. Но он очень хотел бы, чтобы время иногда останавливалось, замерло в какой-нибудь яркий летний день на пару лет. Например, сегодня, накануне последнего звонка, когда учёба уже закончилась, и всё лето ещё впереди, и лучший друг не уехал.

Они с Денисовым сидели на подоконнике напротив кабинета директора. Школа выглядела теперь совсем по-другому, не как учебное заведение, а как пустой недорогой пансионат, куда ещё не заехали отдыхающие: она вдруг стала уютной и милой. Странно, но понятно: так и поле кровопролитной битвы выглядит невинной лужайкой спустя годы. Инь и ян, хрен ли…

— Знаешь, Дэн, я вот думаю о том, что всякое начало уже содержит в себе конец. Ну вот как сейчас — конец мая, начало лета, а я уже ощущаю дыхание осени.

— Да, я тоже думал об этом. Но мне кажется, это означает и другое, что конец должен содержать в себе начало.

— Ну да, конец — это начало. Начало конца. Но конец начала — это опять начало.

Они задумались над сказанным, пытаясь понять. Тихонов тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Короче, Дэн, плохо, что тебя не будет на последнем звонке. С кем ещё поговоришь о таких вещах!

— Да, мне и самому чертовски жаль! — хмуро кивнул он. — Так всегда, родители решают за своих детей, как будто лучше знают, что им надо! А мне теперь ходить в школу с какими-то жирными американцами…

— Почему жирными? В кино американки очень даже симпатичные.

— В кино все симпатичные! А кто в кино не попал, тот от ожирения страдает…

— Да ладно, Дэн, чего ты… Привыкнешь, станешь встречаться с какой-нибудь булочкой. Главное ж душа…

Они засмеялись.

— А я хотел бы туда съездить, — мечтательно сказал Тихонов. — Нью-Йорк, круто. Куча фильмов и книг об этом городе. Но только на месяц. Чтобы не всё лето торчать где-нибудь в Гарлеме…

— И я о том же.

— Тяжко мне тут придётся одному с этими остолопами…

— Да уж, ты не распускай училок, а то им волю дашь, и всё, пиши пропало.

— Ага…

— Чем вообще планируешь заняться на последнем звонке?

— Да уж чем на нём займёшься! Сексом, конечно.

Они заржали, и эхо ответило им, пробежавшись по пустым коридорам.

— А вообще, Дэн, займусь Гришиной. Что-то в последнее время я упустил её из поля зрения. А она мне нравится. Пожалуй, она — это единственное, что мне нравится в этой школе.

— Что ж, правильно! Хотя я думал, что тоже тебе нравлюсь, — кивнул Денисов. — Но и Гришина ничего.

— А с Петровой ты как? Попрощался слёзно? Или после романа с психологичкой она в пролёте?

Денисов поморщился.

— Да ты сам знаешь, Петрова же такая, легкомысленная… Ей помимо меня ещё вся школа нравится. Так что у нас с ней несерьёзно.

— Это хорошо, когда можно сказать девушке: «у нас с тобой несерьёзно!» Вот Серёгин не может. Ему Дуня Субботина сразу нос сломает.

Они опять заржали. Открылась дверь кабинета директора, и выглянула Юлия Фёдоровна. Она была в лёгком полупрозрачном платье, загорелая, улыбчивая.

— Ну что вы тут устроили? — спросила она. — Вся школа трясётся, так ржёте.

— Извините, Юлия Фёдоровна, больше не будем.

Она одарила их ласково-строгим взглядом, и закрыла дверь.

— Ох, какая женщина, — простонал Денисов, — на мою психологичку похожа.

— Только твоя психологичка раза в два старше, не раскатывай губу. Юлия Фёдоровна для тебя мелковата.

— А что такого, говорят, чем дольше выдержан коньяк, тем лучше.

— Ну ок, что ж ты тогда не идёшь знакомиться в дом престарелых? — сказал Тихонов.

— Всё, тихо, хорош ржать.

Но Тихонов не хотел тихо. Она надеялся, что она опять выйдет.

Последний звонок

Утро последнего звонка. Солнце затопило город по самые крыши и тихо плескалось, заливая подоконники. По пустынным улицам ползли разморенные пешеходы. Ещё так равно, но уже жарко. Конец мая — это лето в разгаре, даже больше, чем в июне. Газоны горят одуванчиками, копиями солнца. Тихонов любил одуванчики — пока они есть, пока они не превратились в пушистые старушечьи головы, ещё все впереди и осень нескоро.

Он шагал в школу уверенно. Он решил, что это будет особый день, который изменит его жизнь. С этого дня он возьмёт всё в свои руки, перестанет балбесничать, наладит отношения с Гришиной. Он бросит курить и пить. Ну, может, сегодня напоследок выкурит пару сигарет и выпьет запасённый портвейн. Да и как же не выпить — последний звонок всё-таки!

Конечно, без Денисова всё непривычно. Только сейчас, когда тот уехал, Тихонов понял, что других друзей у него нет. Так, были неплохие кандидаты. Серёгин, Массажин, Титяев. Но не совсем то, это, что называется, приятели, а не друзья. Друг — тот, с кем ты можешь говорить о личном и важном, и кто при этом тебя понимает. То есть, у вас одинаковый примерно уровень развития. Допустим, ты любишь читать книги и увлекаешься видеоиграми. Но твой «друг» ничего не шарит ни в том, ни в другом. Какой же он после этого друг? Вам и говорить-то вообще не о чем…

С Гришиной будет непросто, — думал он, шагая по замершей, как спящая змея, улице. — Она не любит читать. Общаться нам не о чем. Вопросы о смысле жизни её тоже не волнуют. Надо будет искать общие темы…

Он тяжело вздохнул, чувствуя, что вместе с такими серьёзными мыслями внутрь просачиваются принципы взрослой жизни. На всякий случай он помахал перед лицом руками, как бы отгоняя их. Не хотелось думать о трудном сейчас, когда мир такой юный и солнечный. Поднялся легкий ветерок, и улица вдруг потекла: песок, упавшие откуда-то прошлогодние листья, его заботы медленно поползли прочь в её течении.

В школе было немноголюдно, до начала праздника оставалось ещё два часа.

В коридоре он заметил Арсеньева, Ступакову и Громову. Это и понятно, у отличников всегда так, они должны быть первыми. Но вот что делает здесь Стаханов, совершенно не ясно.

— Тихон, — крикнул он, — помоги воду наверх отнести!

Он быстро шёл по коридору с двумя пятилитровыми баллонами.

— Не могу поверить, что ты подписался на общественные работы… — удивился Тихонов.

— Да, — засмеялся тот, — историчка попросила. Не смог отказать!

Тихонов подхватил другие два баллона, стоявшие у стола охранника и пошёл за Стахановым. Когда они проходили мимо туалета на первом этаже, дверь открылась и оттуда выскользнули смеющиеся, розовые Титяев с Гришиной. Они держались за руки. Но не так, как она с Тихоновым, робко и целомудренно, когда ещё ничего не произошло, а дерзко и откровенно, как состоявшиеся любовники.

Увидев Тихонова, Гришина вырвала свою руку. Титяев улыбнулся широкой невинной улыбкой, взглянул на Гришину, потом на него, и побежал к компании, что-то весело им крича. Раскрасневшаяся Гришина осталась. Наверное, она ждала, что он спросит, что она делала с Титяевым в туалете.

Но Тихонов не остановился и пошёл дальше. Он медленно поднимался по лестнице, и с каждым шагом в его душе разрасталась пропасть. Тот факт, как быстро она выдернула свою руку из титяевской, говорил о многом. Ему нечего было у неё спрашивать, он и так всё понял. Если бы не это, если бы она не смутилась так, увидев его, он бы ещё засомневался, он бы убедил себя: они просто друзья, которые зашли зачем-то вместе в туалет!

Он остановился посреди лестничного пролёта, поставил на пол баллоны и схватился на голову. Началось.

— Что там всё-таки было? — спросил он сам себя.

В голове нарастал шум.

Раз-два, раз-два. Пять-три-семь-один. Пять-семь-четыре… Нет, неправильно, здесь должно было три. Заново. Одиннадцать-пять-девять-семь. Три-четыре губы, один-семь глаза. Голова влево, голова влево, одиннадцать глаза, семь рот, снова голова.

Тихонов, прикрывая лицо руками, побежал вниз по лестнице. Не глядя по сторонам, он быстрым шагом промчался мимо одноклассников. Краем глаза он заметил, что они смотрят на него.

— Что с тобой? — громко спросил Арсеньев.

Тихонов на ходу махнул рукой.

Зевс разгневался. Только что ещё сияло солнце и дул ласковый ветерок, но вот, стоило Тихонову выйти из школы, как разразилась гроза. Небо рухнуло на город, навалилось чернотой и громыхало, бия молниями куда попало. Шквал взметал с дороги всё, что там лежало, и бросал в лица прохожим. Острый запах грозы разлился по улице, и первые, невидимые пока капли, кололи кожу.

Тихонов брёл наперекор мощным порывам по направлению к соседнему подъезду, обуреваемый тиками, размахивая руками и что-то бормоча. Голова его дергалась из стороны в сторону, губы извивались, как змеи, из глаз текли слёзы.

Он зашёл в подъезд, ногой отворив дверь. Поднялся на один лестничный пролёт и встал у окна, лицом к лицу со стихией. Прямо над ним страшно грохнуло, и пространство разошлось белой в зигзагах трещиной. Казалось, из этого разлома сейчас полезут древние чудовища, тысячи лет ждавшие часа расплаты с человечеством.

Тихонов достал их рюкзака портвейн, ловко откупорил бутылку и приложился. Пять больших долгих глотков. Потом сигарета. Вспыхнула зажигалка, выхватив на мгновение из сумрака бледные стены подъезда. Струя дыма взметнулась к потолку.

— Ну что, Алексей, — сказал сам себе Тихонов, часто моргая, — забился под землю, убежал, спрятался? Молодец! А бороться?

Голова два раза дёрнулась в сторону.

— Да как же ты собрался бороться, с такими-то тиками? Вся школа будет ржать и пальцами показывать, — ответил он сам себе.

— Ну а что ты такой тиканутый? Подумаешь, Гришина с Титяевым, и что… Сразу сдался?

— Тебе легко говорить! А ты бы не сдался? Два-четыре, три-пять…

— Ну ладно. Теперь домой, в постельку, под одеялко, плакать и ждать, пока пройдёт?

— Да пошёл ты… Один-один, семь-пять, голова влево-влево.

— А в школе будет дискотека, всякое веселье, Гришина с Титяевым, а Юлия Фёдоровна, возможно, с кем-нибудь из преподов. А то и со Стахановым!

— Такое невозможно! Юлия Фёдоровна и Стаханов! Ты что несёшь!

— Всё возможно — для настоящего мужчины. Помнишь, что Дэн говорил? Надо бороться за то, что тебе нужно. Но это не про тебя, конечно, тебе бы затаиться и поплакать в уголке. Бедный, бедный Лёшенька, как же жалко себя!

— Всё, заткнись. Семь-одиннадцать, девять-пять, глаза, губы, голова…

Надо как-то это прекратить.

Он зажмурился и с размаху ударил лбом в стену.

— Всё! — громко сказал он. — Я не буду больше считать!

Три-четыре, семь-пять, губы — три, глаза — один…

— Нет! — закричал Тихонов в полный голос и снова ударил. — Нет!!!

Он бил и бил, повторяя быстро, чтобы не сбиться на счёт: «Нет! Нет! Нет!»

Открылась дверь квартиры пролётом выше и оттуда выглянул крупный мужчина в халате.

— Что здесь происходит? — строго спросил он, держась за ручку двери, чтобы в случае чего побыстрее её захлопнуть. — Мне полицию вызвать?

Тихонов поднял на него взгляд, и мужчина попятился.

— Всё в порядке, — ответил он.

Запрокинув бутылку, он допил остатки портвейна, закурил, и вышел на улицу, под ливень.

В холле первого этажа Бубнов, Батонов и Рыбенко приставали к Василькову. Они пытались повесить на его спину бумажку с надписью: «Я люблю историчку». Он от них неуклюже уворачивался, но они наседали с двух сторон, выкручивали ему руки и пинали. Вся его форма, обычно такая чистая и выглаженная, покрылась коричневыми следами от подошв.

Ни слова не говоря, Тихонов с ходу влепил пендель Рыбенко. Тот отскочил в сторону, держась за зад и с удивлением озираясь.

— Оставьте Василькова, — сказал Тихонов.

— Ты чё дерзкий такой, страх забыл? — нахмурился Бубнов, отойдя от Василькова. — Отскочим, побормочем?

— Гришина другому дала, так ты сразу на друзей? — добавил Батонов.

Тихонов ударил его кулаком в лицо и направился к Бубнову. Тот стал отступать, повторяя:

— Ты чё, Тихон, ты чё? Батон, Рыба, валим его втроём!

Но Рыбенко и Батонов не хотели драки, чувствуя, что сейчас с Тихоновым лучше не связываться. Тогда Бубнов развернулся и побежал по коридору, крича:

— Ладно, псих, мы ещё поговорим!

Рыбенко и Батонов пошли за ним, что-то гневно шепча.

— Спасибо, — сказал Васильков и поправил съехавшие очки. Он стоял перед Тихоновым грязный, потный, жалкий.

— Не за что. Увидимся позже.

Тихонов быстро и решительно поднялся на четвёртый этаж. По пути он никого не встретил, видимо, все одноклассники готовили праздник. Вот он у кабинета директора. Он занёс руку, чтобы постучать. Но передумал. Это не тот случай, чтобы стучать! Не по-мужски это. Разве должен стучать мужчина, который пришёл за своей женщиной? Нет, он должен действовать твёрдо и уверенно, а стук выдаёт сомнения. У Тихонова же не было больше сомнений.

Он взялся за ручку и широко распахнул дверь. Юлия Фёдоровна была на месте. Она сидела за своим столом и что-то писала при свете настольной лампы, в смешных больших квадратных очках. Заметив его, она поспешно сняла очки и убрала их в карман пиджака.

— Что тебе, Тихонов? — строго спросила она. — Почему ты мокрый? И что с твоим лбом? Ты упал?

Над школой прокатился раскат трескучего грома. В старой оконной раме задрожали стёкла. Юлия Фёдоровна с испугом посмотрела в окно.

Тихонов увидел свое отражение в зеркале у входа. В самом деле, он весь вымок, пока шёл от подъезда к школе. Рубашка прилипла к телу, кровь на лице, волосы размазаны по щекам, как у женщины после истерики.

— Алексей! Тебе чего? — повторила Юлия Фёдоровна.

Тут он почувствовал, что весь хмель из него резко улетучился, уступив место сковывающему страху. Уверенности и решительности больше было. Он уже не понимал, с какой стати пришёл сюда, как он вообще осмелился на такое. Совершенно ясно, что ничего из этого выйти не могло, кроме позора.

— Извините, — слабым голосом ответил он и вышел.

Осторожно затворив дверь за собой, он глубоко вдохнул, держась за сердце.

— Как ты осмелился, дурак! Да ещё в таком виде! — прошептал он.

— Ну молодец, — возразил он себе, — поступил, как всегда? Лишь бы пронесло, лишь бы закончилось побыстрее, а потом жалеть всю жизнь? Доволен теперь? А как же всё? Плакать теперь в постельку и считать? А Дэн со своей психологичкой? А любовь? А жизнь?

Он резко распахнул дверь кабинета и снова вошёл. Юлия Фёдоровна вздрогнула и подняла голову, но очки не сняла. Комнату на миг осветила вспышка молнии, ветер взметнул бумаги и сбросил со стола. Тихонов быстро подошёл к ней, наклонился и неумело прижался к её губам своими. Это совсем не было похоже на поцелуй.

Казалось, Юлия Фёдоровна превратилась в утёс. Тихонов выпрямился и на дрожащих ногах направился к выходу. У него было такое чувство, что сейчас он умрёт от ужаса. Всё получилось настолько нелепо и неромантично, что хуже не придумаешь.

— Тихонов, стой! — вдруг прозвенел её голос, как очередной раскат, сразив его на полпути.

У него ёкнуло в груди. Он застыл спиной к ней. Всё, — подумал он, — п-ец!

— Иди сюда, — повелительно сказала она.

Он развернулся и, глядя себе под ноги, сделал по направлению к ней два робких шага.

— Ты совершенно не умеешь целоваться, — она встала и сняла очки. — Сейчас я тебе покажу, как.

Наверху прояснилось. Там, где ещё недавно чернели тучи, теперь сияло, играло и пело чистое голубое небо. Сырые улицы обогрело горячее солнце, и на мокрых тротуарах стремительно росли сухие проплешины.

Так и Тихонов совершенно высох. Но не от солнца.

— Лёша, — удивил ты меня. — Ты как будто заглянул в мои мечты.

— Юлия Фёдоровна, я и не подозревал, что вам нравлюсь. Как-то вы со мной не очень дружелюбно обращались.

— Слушай, давай уж теперь без Юлии Фёдоровны… Зови меня просто Юля, в конце концов, у нас разница не такая уж, лет десять всего. Только не при всех, конечно!

Она звонко засмеялась. И добавила серьёзно:

— Ну а как, скажи, я должна была себя вести? Пригласить тебя на свидание после урока?

— Я бы согласился!

— Не сомневаюсь. Ладно, давай, шагай, а то ко мне прийти могут.

Она поправила блузку, юбку, и села за стол.

— Юлия Фёдоровна, можно последний вопрос?

— Опять эта Фёдоровна… Чувствую себя старухой с тобой. Ну, давай.

— А чем я вам нравлюсь?

— Ты умный. Необычный. Привлекательный… Да сам знаешь. Наверняка все девочки в школе от тебя без ума.

Тихонов покраснел от удовольствия.

— Мы ещё увидимся? Ну, в смысле…

Он смутился.

Она улыбнулась, он тоже.

— Алексей, как там вас по отчеству, обязательно. Должна заметить, вам следует ещё многому научиться. Пока же, не обижайся, но и этот предмет был на троечку.

— Эх, ну по всем предметам у меня в этом году тройбаны…

Тихонов вышел из кабинета, смеясь. На подоконнике напротив, как раз там, где было написано «Сука», сидела Гришина. Она смотрела на него круглыми от удивления глазами.

— Тихонов, ты это с кем в кабинете директора так сейчас ржал? С Юлией Фёдоровной?

— Ну а с кем ещё?

— И давно у вас с ней такая дружба?

— К сожалению, недавно. Минут десять всего.

Она слезла с подоконника.

— Лёш, я хотела с тобой поговорить…

Тихонов поднял руку, как бы призывая её к молчанию.

— Катя, не надо ничего говорить. Да и не о чем нам разговаривать. Тебе Титяев больше подходит, он непосредственный и веселый. А я псих с тиками.

В актовом зале гремела музыка. Там танцевали. Кавалеры приглашали дам и кружились пары в ослепительных огнях тысяч свечей, декольте сверкали бриллиантами, мелькали гордые осанки, напомаженные усы… Конечно, ничего это не было. Танцевали там, в основном, современные танцы и в полутьме. Что хорошего в современных танцах — их умеет танцевать всякий, если есть хотя бы чувство ритма. Выходишь и дергаешься под музыку. У Тихонова чувства ритма (и музыкального слуха) не было. Тем не менее, он всё равно однажды удостоился похвалы от девочек:

— Лёша, ты так классно танцуешь!

А всё дело в том, что в тот раз он был в жопу пьяный.

В старые времена такое бы не прокатило. Танцы танцевали сложные. И или ты умеешь, или, как Белинский, сидишь в уголке и конфузишься.

Правда, если честно, современные танцы тоже не для дураков. Серёгин, например, занимался ими профессионально, и сразу было видно, что не просто так под музыку трясётся, а с умом.

— Тихон!

— Чё?

Его толкал в локоть Стаханов. Они — он, Стаханов и Васильков — сидели в пустом классе истории на втором этаже.

— Ты о чём задумался-то? Я спрашиваю, портвейн будешь?

— Не, Стэхан. Я бросил.

— Ну ты даёшь! Тогда сигаретой угости.

— Нет сигарет, Стэхан.

Стаханов подозрительно сощурился.

— Тоже, что ли бросил?

— Да, так и есть. Больше не курю.

— Оно и правильно, — подумав, кивнул Стаханов. — Я тоже собираюсь бросать… Боксу мешает. Ладно, пойду поищу, с кем бутылку раздавить. Тебе, Васильков, я так понимаю, не предлагать?

Васильков солидно помотал головой.

Стаханов вышел, спрятав бутылку под пиджак.

— Слышь, Васильков… — позвал Тихонов.

— Чего?

— Давай что ли дружить? Ты парень-то на самом деле нормальный. Извини, что я с этими гопниками на тебя наезжал… Знаешь, как бывает, стадный инстинкт, как все…

— Понимаю, — серьёзно кивнул Васильков.

— Ну так что, дружить будем? Я не настаиваю…

— Будем, — сказал Васильков.

— Ну отлично! — обрадовался Тихонов. — А то знаешь, Денисов уехал, и я теперь без друзей остался.

— Знаю. Денисов хороший. Кстати, у меня через неделю день рождения. Приходи. Бабушка с дедушкой стол накрывают.

— А почему не родители?

— Я с бабушкой и дедушкой живу, — хмуро сказал Васильков.

— Не вопрос! Спасибо за приглашение, приду. Я вообще, кстати, дружу с бабушками.

Тихонов посмотрел в окно. Наступил вечер, в домах зажигались окна.

— Васильков, а тебе какие книги нравятся?

— Разные. Фэнтези люблю. Но и классику тоже: Гоголя, Достоевского, Толстого… Из зарубежных Дефо, Свифта…

— Всё, хватит, — прервал его Тихонов. — Вижу, ты свой человек! А Гомера любишь?

— Да, «Илиаду».

И вдруг он прочитал с выражением:

— Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал: многие души могучие славных героев низринул в мрачный Аид…

— Ладно, ладно, верю! А я больше «Одиссею» люблю… Помнишь, как там начинается каждое утро: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Круто. Не знаю, почему.

— Согласен, — кивнул Васильков. — Круто.

Последний звонок закончился и все разошлись по домам. Васильков хотел остаться, но честно признался, что в таком случае за ним приедут бабушка с дедушкой. Долго держался Серёгин, но в конце концов и ему пришлось уйти, чтобы успеть на метро. Остались только Тихонов и Стаханов.

В конце мая ночи уже теплые, можно сидеть на улице хоть до утра. И Тихонов со Стахановым устроились на лавочке во дворе напротив школы. Тихонов не шёл домой, потому что не хотел, чтобы завершился сегодняшний день — день, полный свершений и побед. Ведь тогда наступит завтра, а вдруг оно будет таким же, как позавчера?

Стаханов остался просто за компанию. Он так и не нашёл, с кем выпить портвейн, и выпил всё один. И теперь ему хотелось говорить.

— Тихон, — громко сказал он, — вот скажи мне, зачем мы живём?

— Не знаю, Стэхан. Откуда мне знать?

— Ну думаешь ты хоть что об этом?

Тихонов в самом деле много об этом думал. И к чему пришёл? Ни к чему.

— Знаешь, Стэхан, в древней Греции были такие философы, Демокрит и Эпикур. Самые весёлые и жизнерадостные из всех. Демокрита так и звали: «ржущим». Он считал, что ничего из того, что мы считаем важным и ценным на самом деле не существует. Есть только атомы и пустота. И больше ничего. Так и говорил: только атомы и пустота.

— А Эпи… Этот хрен, как его? Он что считал?

— Эпикур. Почти то же самое. Он утверждал, что смысл жизни в получении удовольствий. Что всё телесно, и даже душа состоит из атомов. И после смерти атомы разлетаются в пустоте. И ничего не остаётся.

— А какие удовольствия он предпочитал? Женщины, пивко, наркота наверно?

— Нет. Для него удовольствие — это просто отсутствие страданий. Хотя некоторые подозревают, что не обходилось и без бухла…

— Я не понял, Тихон, и что же они были такие радостные при таких отстойных идеях?

— Да чёрт их знает, — вздохнул Тихонов.

И добавил:

— Может, смысл жизни просто в том, чтобы жить.

Тихонов возвращался домой перед рассветом. Было темно. Мир замер, ничто не двигалось и не дышало. Это не очень приятное время. Это время, когда ночь окончательно победила и утро ещё не родилось. Это время конца — того самого, который тянется бесконечно, который неизменен, в котором ничего не происходит. Если прав тот математик, по истечении бесконечно долгого времени конец должен превратится в начало. Но как же это долго — целая бесконечность! В силах ли хоть что-нибудь её переждать?

Тихонов устало вздохнул и позвонил в дверь. Через пару секунд открыли — значит, несмотря на позднее время, дома не спали.

На пороге стоял отец, он был совершенно трезвый. Тихонов никогда не видел его таким взволнованным. От бессонной ночи он стал совсем белого цвета.

— Ты где был? — спросил отец тихо. — Мы с мамой всю ночь не спали.

Но он спрашивал не строго. Наверно, понимал, что давно уже лишил себя права на какую-либо строгость. Он говорил скорее радостно и с облегчением.

— Пап, так последний звонок же сегодня. С друзьями сидели, то, да сё.

— Пили? — спросил отец трагическим тоном.

— Ещё как! Но я бросил. Что и всем советую.

Он прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Потом, передумав, открыл её и выглянул. Отец уходил по коридору.

— Пап!

Тот обернулся и молча посмотрел на него.

— Спокойной ночи. Если что, я на тебя не обижаюсь.

Закрыв дверь, он быстро разделся и бросился в кровать. Боже, как же он устал. Едва сомкнулись веки, как сразу в голову полезли странные видения, предвестники сна — потерявшие связь с реальностью фантастические картинки.

Вырвавшись на секунду из сонного дурмана, он посмотрел в окно. Серая мгла растаяла, крыши домов порозовели, и над ними разливалась нежная голубизна. Тихонов улыбнулся и снова закрыл глаза — на этот раз окончательно.

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

В оформлении обложки использована фотография, принадлежащая автору

Примечания

1

Делай, что должен и будь, что будет (пер. с фр.)

Content

Гобзев Иван Александрович Зачем учить математику

Зачем учить математику

Катя

Весна

Сука

Стихи

Подавленные желания

Пиши правильно

Будь непосредственным

Будь как все

Считай правильно

Правила пунктуации

Признание

Физра

Юлия Фёдоровна

Терминатор

Ура!

Что может быть между физруком и историчкой?

Ревность

Признание

Двоечник

Плакса

Как играть в банки

Как бы поступил Одиссей

Соперник

«Анна Каренина»

Незаслуженный пендель

Дуня Субботина

8 марта

Как правильно пить водку

Вечное возвращение

За беляшами

Отец

Как поддерживать разговор с девочками

Быстро списывай

Носи рюкзак за девочками

Что такое секс

Уважай старших

Не кури

Новый директор

Не тупи

Никогда не поздно прыгать в лужах

Контрольная

Как ставить эксперименты

Незаслуженная тройка

Тир

Почитай отца твоего, мать твою

Планируй выгодный брак

Когда начинаются тики

Школа — не церковь

Жанна Д`Арк

Люби книги

Не пропивай книги

День рождения Надежды Павловны

Не пойман, не вор

Веди себя прилично

Секуляризация

Нужно ли любить только одну?

Стриптиз

Любовь Денисова

Будь смелым

За знания надо платить

Мастер поцелуев

Не доверяй тайны девочкам

Очень Большая Жопа

Экзамены

Держи себя в руках

Денисов уезжает

Биология

Русский язык

Физика

Исправить двойку

Математика

Не пара

Прощай, Дэн

Последний звонок

Примечания