Гобзев Иван Александрович

Модель XXX

Я в кабинете у ректора. Большие светлые окна выходят на улицу. Там осень осыпается листьями, красными, жёлтыми, серебряными. Ещё только двенадцать часов, а я уже устал работать. Внизу, у входа в институт, воркуют студенты.

Егор Мотельевич сидит за столом и говорит по мобильнику. Он мне делает знак рукой: подожди. В кабинете большой кожаный диван с подлокотниками из красного дерева. На столе бутылка тёмного виски, она сверкает, как драгоценный камень. Пахнет сигарами.

— Мария Петровна, может, зайдёте? — говорит он. — Как зачем? Нет, отчёты мне ваши на хрен не нужны.

Видимо, Мария Петровна отключилась, потому что ректор, с недоумением покачав головой, кладёт мобильник на стол.

— Никакого уважения к начальству, — бормочет он и задумчиво смотрит на меня.

— Егор Мотельевич, — это уже я говорю, — вы меня вызывали?

— Да-да. Только вот забыл зачем.

Он некоторое время пытается вспомнить, закуривает, наливает виски в квадратный стакан.

— Не помню, — сдаётся он. — Иди.

Я выхожу, но у дверей он меня окликает.

— Кстати, Иван! С женщинами всегда надо говорить прямо. Сразу к делу. Слышал, как я сейчас с Марией Петровной?

Я сдержано киваю.

— Вот так надо. Чтобы понятно было, кто в доме хозяин.

***

Мария Петровна — заместитель ректора. Но её назначил не Егор Мотельевич, её прислали из Министерства в рамках программы оптимизации административного управления. Теперь повсюду так.

Она безумного красива. Высокая, стройная, в строгом костюме. Волосы зачёсаны назад и собраны в хвост, в ушах массивные золотые кольца. Кожа загорелая, губы большие и сочные.

Только она робот. Мощный искусственный интеллект, заключённый в человекоподобную оболочку — чтобы люди рядом с ней чувствовали себя комфортно. Хотя она вся из искусственных материалов и никакой органики: сплавы металлов, микросхемы, электроника, пластик, кожзаменитель. Но выглядит как человек, не придерёшься. Говорят, у них кожа даже на ощупь как настоящая.

Я спускаюсь по лестнице и прохожу мимо её кабинета. За стеклянной дверью я вижу её. Она сидит за столом, сдвинув коленки и быстро что-то печатает. Она в очках, и она моргает. Боже, — думаю я, — это-то зачем? Это же перебор, ну зачем ей очки? И оттого, что она моргает мне наоборот дискомфортно, потому что я прекрасно знаю, что глаза у неё стеклянные.

Тут она складывает губы трубочкой, втягивает их в себя и потом выпускает в виде поцелуя.

— Ё-моё! — невольно говорю я. Она поднимает голову и видит меня. Я поспешно ухожу.

***

Она меня притягивает. Именно потому что она так правдоподобно имитирует человека. Я часто останавливаюсь у стеклянной двери и смотрю как она работает, до тех пор, пока она не замечает меня. Я не боюсь её смутить, потому что она робот и не знает что-то такое смущение. Но сам я, как это ни глупо, смущаюсь.

Слышал сегодня такое:

— Егор Мотельевич, — это она говорит по телефону, — хочу вас предупредить, что если вы ещё раз позволите себе подобное предложение, то я вынуждена буду написать жалобу в Министерство…

Я злюсь. Какая тебе разница, сука, — думаю я, — ты же не настоящая! Тебе же всё равно! Она поднимает на меня свои стеклянные глаза и снимает очки. Как бы даёт понять, что моё присутствие вызывает у неё вопросы.

***

— Иван, ты мне как сын! — Ректор едва сдерживается, чтобы не обнять меня. Он даже делает порыв в мою сторону, но его что-то останавливает. Я думаю, дело в том, что я ему всё-таки не сын.

Вместо объятий он хлопает меня по плечу и уходит, пошатываясь. Сегодня он выпил особенно много.

У лестницы он останавливается:

— Блин, я не это хотел тебе сказать!

— Да, Егор Мотельевич? — с готовностью говорю я.

— Если эта сука будет наезжать, сразу ко мне! Пока я тут главный.

— Конечно!

Он ступает на лестницу, хватается за перила и съезжает на пол. Со второй попытки ему удаётся подняться к себе в кабинет.

***

Егор Мотельевич каждый день пьяный. Но дело он знает — лучшего руководителя я ещё не встречал. Под его контролем всё четко, все работают. Кроме меня. Я, хотя и числюсь тут заведующим аспирантурой, да ещё и преподаю этику, на самом деле я не делаю ничего.

Я прихожу к девяти. Поднимаюсь в свой кабинет по другой лестнице (хотя наши с ректором кабинеты в одном корпусе, перейти можно только через двор), сажусь за стол, включаю компьютер. На столе у меня всегда кипа бумаг, но она лежит нетронутой уже целый год — с тех самых пор, как я приступил к обязанностям.

В кабинете ужасно накурено, запах не выветривается никогда, даже если на всю ночь оставлять окна открытыми. Я зову секретаршу Анечку, прошу сделать кофе. Когда она его приносит, я вдыхаю аромат, делаю несколько больших, сочных глотков, и наконец закуриваю. Я пускаю дым в потолок, потягивая кофе. Так проходит мой день до обеда. После обеда он проходит так же, за исключением того, что я покупаю в магазинчике напротив пиво.

Анечке девятнадцать, она совмещает работу секретаршей с учёбой. Она студентка нашего вуза. Я с ней каждый день занимаюсь сексом на моём рабочем столе. Ректор знает об этом. Думаю, если бы я не делал этого, то он бы меня уволил.

Однажды он поймал меня во дворе, пока я курил там не перемене.

— Ты трахаешь Аньку? — резко так спросил он, без здрасте и всё такое.

Я испугался. Ну, думаю, попал. Ни дай бог залетела.

Я опустил глаза и неопределённо покачал головой.

— Ну?! — повысил голос он.

Врать тут бесполезно.

— Да, — тихо ответил я, трагическим таким тоном, чтобы он понял, что я ужасно сожалею.

— Молодец! — он хлопнул меня по плечу. — Так и надо! Я, правда, люблю постарше. Ну да я и сам постарше. А? Верно говорю?

— Все так, Егор Мотельевич, — киваю я.

***

Иногда у меня бывают лекции и семинары. Их не пропустишь, надо ходить. Что же поделать, я являюсь на занятие, положенное время несу всякую чушь, потом ухожу. Но студентам нравится.

Время от времени у меня случаются романы со студентками. Но я сам никогда не выступаю инициатором таких отношений. Только если студентка проявит инициативу, то я могу пойти навстречу. Причём тут я руководствуюсь наставлениями Егора Мотельевича — студентка должна быть красивая и не замороченная.

***

Порой заглядывает мой друг декан факультета психологии. Мы с ним пьем коньяк, виски, текилу, па́рим бокс-моды и курим сигары, говорим о литературе и кино. Дым стоит в кабинете такой, что посетители вынуждены развеивать его руками, перед тем как найти меня.

Бывает, заходит и ректор.

— Так, — кричит он, врываясь, — что здесь происходит?! Бухаете на рабочем месте?!

Мы быстро убираем бутылки под стол, бросаем окурки в форточку и промахиваемся. Но рюмки-то на столе.

— Ладно, наливайте! — говорит он, и грозит нам пальцем: — Ууу, раздолбаи!

Выпивает, закуривает, рассказывает какой-нибудь анекдот, и разгоняет нас. Мой друг идёт к себе, а я остаюсь в хмельном тумане и дыму.

На прощание ректор снова грозит:

— Иван, думаешь, я не знаю, что ты здесь ни хера не делаешь? Тебе просто повезло, что я хорошо к тебе отношусь.

***

— Иван, спустись! Тут по делу аспирантуры пришли, — это мне ректор звонит со двора.

Я спускаюсь, вижу — Егор Мотельевич курит, рядом с ним пожилая женщина. Они оба смотрят на меня с удивлением. Я догадываюсь почему. Дело в том, что в моем кабинете жарко и я снимаю верхнюю одежду вплоть до майки-алкоголички. Она у меня чёрная такая, как пиратский флаг и в то же время выгоревшая на солнце, поэтому напоминает ещё и половую тряпку. В области подмышек она неожиданно белеет — это потому что я пользуюсь антиперсперантом.

Егор Мотельевич оправляется от удивления первым и говорит:

— Вот, Иван Алексеевич, наш заведующий аспирантурой, — при этом он так на меня глядит, что ясно — когда женщина уйдёт, мне конец.

У женщины очень брезгливое выражение лица. На нём как бы написано — и этот юноша в алкоголичке заведующий аспирантурой?

В общем, мы с ней говорим о делах, она хочет устроить своего сына в аспирантуру, чтобы его не забрали в армию. Цена обучения высока, но она готова, лишь бы были гарантии.

— Не переживайте, — говорит Егор Мотельевич, — у нас здесь очень серьёзное заведение!

Говорит он почему-то в сторону. До меня доходит, что он просто не хочет дышать в её сторону перегаром.

Она уходит.

— Ты совсем охренел?! — резко говорит он мне. Меня обдает волна тошнотворного запаха.

— А что? — я делаю вид, что не понимаю.

— Что это за вид у тебя? Ты почему не в трусах вышел? Ты же лицо аспирантуры!

Я виновато опускаю глаза.

— Извините, Егор Мотельевич. Забылся. Больше не повторится.

Он качает головой, закуривает и уходит.

***

Мария Петровна вызвала меня к себе. Я очень волнуюсь. Только она позвонила и сказала, чтобы я зашёл, как меня охватила дикая, безумная тревога. Я стал ужасно нервничать, вскочил и несколько раз обежал кабинет, выкурив за это время пять сигарет. Хотя повода нервничать не было. Видимо, виноват абстинентный синдром — с бодуна любого повода достаточно, что сдали нервы.

Чуть успокоившись, я бегу в туалет, чтобы привести себя в порядок. Я становлюсь у зеркала. Не брит. Ладно, мочу руки, приглаживаю волосы, прополаскиваю рот. Распрямляю плечи, чуть приподнимаю голову и делаю умный взгляд.

Тут я думаю: «Иван, ты чего вообще творишь? Она же робот!» Мне становится стыдно, и я иду к ней.

Захожу. Она сидит за столом и что-то быстро печатает. В этот раз без очков. Забыла? Но как робот может забыть?

— Садитесь, — говорит она.

Я сажусь, она продолжает смотреть в компьютер. Мне становится неловко и неуютно рядом с ней. В кабинете идеальный порядок, сама она тоже выглядит идеально. А я в сбитых кроссовках, потёртых джинсах, висящих на коленках и жопе, свитере в катышках.

— Так, простите, что заставила ждать, — говорит она и надевает очки. Затем откидывается на спинку кресла и берёт кончик карандаша в рот.

Я невольно округляю глаза и делаю так: «Пффф!»

— В чём дело? — спрашивает она.

— Послушайте, я вообще-то в курсе, что вам не нужны очки… И этот карандаш. Зачем?

— Вам так комфортнее. Я имитирую поведение человека, чтобы люди чувствовали себя естественно.

— Ну, не знаю. Я наоборот чувствую себя неестественно… Я считаю, никто ничего не должен…

— Ладно, к делу, — она меня перебивает. — Поступила жалоба, что вы прямо на семинаре пили пиво.

Я краснею. Чёрт, это правда. Был такой случай недавно. Но там и ребята сами пили, со второго высшего, и мне предложили…

— Это наглая ложь, — говорю я. — Вы вообще как себе это представляете? Чтобы преподаватель пил со студентами?

— Сама удивляюсь, — спокойно говорит Мария Петровна, нисколько не удивляясь. — Но вот, жалоба есть.

— Егор Мотельевич в курсе? — спрашиваю я. Мне не хочется, чтобы он узнал. Это уже перебор. Даже он себе при студентах не позволяет.

— Пока нет.

Она задумчиво смотрит на меня. Я представляю, как в это время процессоры в её голове производят сложнейшие вычисления в поисках наиболее рационального решения.

— Давайте так, — говорит она. — Я пока не стану ему сообщать. Но с вами договоримся, что жалоб такого рода больше не будет.

— Конечно, не будет! Это же какое-то недоразумение.

Я выхожу с неприятным чувством.

***

Однажды перед парой стою я во дворе, курю. Вокруг студенты. У меня курс для второго высшего, ученики почти мои ровесники. И вот я курю, они тоже курят. А там с ними одна девушка, новенькая. Они ей и говорят шёпотом:

— Смотри, вон наш препод!

Она в ответ громко:

— Этот-то? Да бросьте меня разводить!

Я в сторонку отошёл, делаю вид, что не слышу. А она смотрит прямо на меня с такой открытой улыбкой, выдувает струи дыма в мою сторону.

— Он ничего! — говорит она. — Симпатичный! Однокурсник наш?

— Да нет, говорим же тебе, препод.

— Ой, да ладно, я на идиотку похожа? Вы сговорились! Вон как подыгрывает вам, в уголок жмётся!

И тут она подходит ко мне, протягивает руку и говорит:

— Всё, мне надоело. Привет. Я Маша. А ты кто?

Я руку её пожимаю и честно отвечаю:

— Иван Алексеевич.

Она замерла со своей рукой в моей. Рука теплая, влажная. Поверх её головы я вижу в окне затемнённый силуэт Марии Петровны, она смотрит прямо на нас. Но мне всё равно, я чувствую начало интересной истории.

***

Я очень хочу, чтобы Мария Петровна считала меня классным, а не жалким. Не знаю почему, но мне очень этого хочется. Хотя я и понимаю до чего это глупо — она не считает меня ни класнным, ни жалким. Просто потому что она робот. Но и фиг с ней.

Хочу кое в чём признаться. Это уж, конечно, эксгибиционизм. Но дело было так.

Однажды я сидел в своём кабинете, курил, пил кофе, читал с экрана Борхеса. Тут открывается дверь и заглядывает Мария Петровна. Она показывается наполовину, так что я вижу только правое бедро в натянутой юбке, половину тугой груди под белой рубашкой и лицо.

— Ванечка, — говорит она, — не видели Ивана Ильича?

Иван Ильич — это мой тёзка, друг и декан факультета психологии.

— Нет, — оторопев, отвечаю я.

Оторопев — потому что это вот «Ванечка». С чего вдруг? Зачем она назвала меня Ванечкой?

И тут я чувствую сильнейшее сексуальное возбуждение. Оно как бы накатывает на меня волной, подхватывает и переворачивает вверх ногами. Я не могу больше сидеть, вскакиваю и выбегаю.

Секретарша видит меня: такой мой взгляд ей уже знаком.

— Дверь закройте, — поднимается она.

— Нет-нет, — отвечаю я, и бегу вниз.

— Здравствуйте, — говорят мне встречные студенты.

— Да-да, — бормочу я.

Я врываюсь в туалет, прохожу в кабинку, запираюсь и… И кто бы мог подумать?! Занимаюсь онанизмом! Да, я стою, уставившись безумными остекленевшими глазами в кафель, и яростно делаю это странное дело, но внутренним взором я вижу её — Марию Петровну.

Тут в кабинку заходят, и я слышу женские голоса. Черт, я перепутал двери в спешке! Я замираю и слушаю разговор студенток.

— Как тебе препод наш?

— Какой?

— Ну этот, симпатичный.

— А, неухоженный такой, как бродяжка? В этой своей ужасной майке?

— Да-да, он.

— Иван Алексеевич!

Я вздрогнул, как будто они меня обнаружили и зовут. Но нет.

— Точно! Ванюша… Ванюта… Ванюлечка… Стоит такой, рассказывает нам какой-то бред. А мне так хочется подойти и обнять его!

— Да, он такой киска.

Студентки уходят. Я весь красный от напряжения. Боже, думаю я, что же это происходит! Вокруг столько прекрасных девушек, которые просто жаждут общения со мной, а я — преподаватель этики! — стою в женском туалете и дрочу на робота.

***

С Машей (той самой, что приняла меня вначале за студента) мы стали играть в гляделки. Это такая очень интересная игра, которая возможна только в том случае, ели оба участника друг другу интересны.

На перемене студенты выходят во двор покурить. Они собираются в стайки, и весело болтают о чём-то. Я тоже выхожу в надежде увидеть Машу. Но я не встаю с ними, я прохожу вглубь двора, где удобные лакированные скамейки, и сажусь. По пути к скамейкам я не смотрю по сторонам, как будто мне дела нет ни до кого.

Я не торопясь закуриваю, откидываюсь на спинку, вытягиваю ноги и выпускаю струю дыма в небо. Мне кажется, что я просто прекрасен — такой молодой, красивый, вальяжный на этой скамейке. И уже тогда я начинаю смотреть на Машу. Я нахожу её в толпе и больше не свожу с неё своих глаз. Я чувствую по её реакции, что так можно делать — она отвечает мне взаимностью и тоже смотрит на меня, почти всё время, пока идёт перемена, лишь изредка отрываясь, чтобы перекинутся парой слов с однокурсниками и красиво улыбнутся. Улыбнуться — как я хорошо понимаю — исключительно для меня.

Бывает, я тоже улыбаюсь, прямо ей в глаза, в надежде потрясти её моим обаянием.

Иногда, чтобы заставить её ревновать, я начинаю беседу с какой-нибудь другой привлекательной студенткой. Много смеюсь, шучу и всё такое. Хотя не уверен, что она ревнует.

Потом звенит звонок, и студенты уходят.

Кстати, когда она стоит одна, я не подхожу к ней, а просто гляжу. И она тоже не подходит, наверное, стесняется.

Что-то мне подсказывает в глубине души, что Маша у меня в кармане.

***

Я помню из детства один эпизод, который, похоже, навсегда останется со мной. В своих мыслях я постоянно к нему возвращаюсь. Это случилось, когда в ООН Искусственный интеллект уравняли с человеческим разумом. С этого момента любое использование роботов в личных целях рассматривали как уголовное преступление.

Мы с мамой шли по холодной осенней улице. Падал снег. Вдруг из-за угла выбежали люди с молотками, дрелями и ломами и напали на прохожего. Они опрокинули его на асфальт и стали бить.

Мы с мамой в страхе остановились в нескольких шагах перед ними. Я видел, как из его искорёженной головы вылетают осколки микросхем, а стеклянный глаз повис на разноцветных проводках. Робот дергал руками, ногами и головой, но совсем не как человек. Он не пытался защищаться, а только вот так вот нелепо дергался.

— На, на, сука! — кричали мужики, сверля его, рубя, и протыкая.

Наконец один из них с размаху воткнул ему в живот лом. Хрустнул позвоночник и робот замер.

— Ещё одного вырубили! — радостно закричали они.

Потом внимательно посмотрели на нас и тот, который с ломом, добродушно так, по-отцовски, сказал:

— Паренёк, это ради твоего будущего, понимаешь?

Я кивнул. И они пошли дальше, искать других роботов.

***

Мария Петровна опять вызывала меня! Ну что докопалась, что ей надо? Было как раз время после обеда и я с кофе перешёл на кальвадос. Выпил с моим другом деканом только рюмки четыре. И тут звонок:

— Иван Алексеевич! Зайдите!

Я встал. Ладно, думаю, сейчас разберусь. Алкоголь придаёт уверенности и дерзости.

— Налей на посошок, — говорю другу. — Я скоро.

— Давай, давай, — хихикает он под очками, — удачи!

Я захожу к ней решительно, и без всякого приветствия говорю с порога:

— В чём дело?

Эта сука надевает очки и презрительно (презрительно!) оглядывает меня с ног до головы. Потом приглашает:

— Садитесь!

Я стремительно приближаюсь и сажусь:

— Ну?

— Иван Алексеевич, мы с вами работаем в серьёзном учреждении. Вы думали о том, что своим видом, поведением мы подаём пример молодому поколению?

— Давайте ближе к делу, — резко говорю я, хотя и понял уже, к чему она клонит.

— Ближе? Хорошо. Вы одеты как бомж. Ваши джинсы рваные и грязные. На кроссовки страшно смотреть. А майка? Что это за майка? Она, если я ошибаюсь, поправьте, называется «алкоголи́к»?

— Алкоголичка, — поправляю я.

— Очень символично!

— На что вы намекаете?

— На то, что от вас пахнет перегаром!

Я нервно дёргаюсь:

— Это уже слишком! Вы не можете этого чувствовать! У вас нет обоняния, вы робот! Или вы меня за идиота принимаете?

— Вы правы, обоняния нет. Зато по вашему виду я легко могу определить, что вы уже выпили сегодня чего-то крепкого. Водка? Коньяк? Или?..

— Вы ошибаетесь! — возмутился я. — Ничего я не пил! На рабочем что ли месте? Как вы смеете?!

— Почему вы покраснели?

Она опять сверлит меня своими глазами-камерами. Кажется, что они, как суперчувствительные объективы, подмечают малейшие изменения во мне.

— Не ваше дело, — отвечаю я. — И вообще, Егора Мотельевича всё устраивает. А насколько мне известно, он здесь главный, а не вы.

Она молчит. Чёрт, это её молчание ужасно нервирует меня. Она что-то вычисляет. Наиболее эффективную реакцию в данной ситуации. Но сейчас особенно долго. Она прямо застыла, смотрит на меня неотрывно, и ровно раз в пять секунд моргает. В такие моменты сразу видно кто есть кто: кто человек, а кто робот. Мне становится страшно — а если её заклинило и она сломалась? Произошёл сбой, короткое замыкание, и теперь она может повести себя не рационально. Например, прыгнуть на меня и задушить в титановых объятиях.

— Эй! — говорю я, чуть подавшись вперёд и помахивая рукой перед её глазами.

— Вы совсем что ли? — спрашивает она. — Вы что себе позволяете?

— Извините, — смущаюсь я.

— Ладно, — улыбается она.

И добавляет:

— Иди.

***

Боже мой, эта улыбка и это вот «иди» совершенно сбивают меня с толку! Почему она перешла на «ты»? Я ничего не понимаю. Я выхожу от неё очень возбуждённый и с безумными глазами бегу вниз. В паху лёгкая боль, тело в мурашках.

Я врываюсь в туалет, забегаю в кабинку и вижу над сливным бачком приклеенное объявление:

— Уважамы припадаватили! Убедителна просьба в туалети не драчить!

Я мигом вылетаю и испуганно оглядываюсь. Никого нет.

Поднимаюсь к себе, заходя в кабинет, говорю:

— Анечка, загляни ко мне.

***

Как-то у нас накрывали стол. По какому-то поводу, я уже не помню, может и без повода. И мой друг, декан психологического факультета, принёс большую банку красной икры, где-то на полкилограмма.

— Ммм, — говорю я, — люблю, кстати, красную, икру. Хорошая?

— Ещё бы, — отвечает друг, — чавыча! Попробуй.

И даёт мне ложку.

Ну, я взял банку, ложку, встал у косого окна, выходящего через крышу прямо во двор, и стал пробовать. Боже, а там снаружи какая красота! Осень разноцветная, небо в холодных голубых прогалинах, обрамлённых серой пеной облаков. Студенты, взъерошенные точно воробьи, жмутся в кучки и как будто клюют что-то, а на самом деле просто курят. И доносится едва слышно их нежное щебетание: «бля-бля-бля, бля-бля-бля…» И, как это бывает иногда, когда неким внутренним зрением ты вдруг видишь подлинную основу мира, он преображается и расцветает для тебя чудесными красками…

— Иван, а ты чего, — слышу я голос друга, — всю икру что ли сожрал?

Смотрю, и в самом деле — сожрал, всю. А стол уже почти накрыт.

— Извините, — потупился я, — задумался.

***

Периодически у нас проходит учёный совет, на котором руководители подразделений отчитываются в проделанной работе.

И вот, через год после моего вступления в должность пришла пора отчитываться и мне. А я, признаться, очень упростил процесс работы в аспирантуре. От предыдущего начальника осталась кипа бумаг, в которые я совершенно не хотел вникать. Я на них даже ни разу не взглянул. Они так и пролежали весь год на столе, покрывшись пеплом и отпечатками чашек с кофе.

На учёном совете, когда настала моя очередь, я вышел и встал за кафедру. Почему-то я был в майке, джинсах и кроссовках, хотя все остальные сидели в костюмах. Кого-то это возмутило, коллеги стали шептать друг другу в ухо: посмотрите, типа, на этого.

Ректор меня представил.

— Иван Алексеевич, ну, расскажите нам, пожалуйста, о том, как обстоят дела в возглавляемой вами аспирантуре.

Честно говоря, к выступлению я не готовился. Не имея нужного опыта, я совершенно не знал, что в таких случаях говорят. Поэтому я просто сказал:

— Дела в аспирантуре обстоят отлично.

И замолчал, глядя в зал. Зал тоже молчал, молчал и президиум во главе с ректором. Через минуту, когда стало ясно, что я не собираюсь продолжать, ректор обернулся ко мне, и спросил:

— Иван, это всё?

— Да, всё, — кивнул я.

Егор Мотельевич после этого случая говорил:

— У всех бы так, как в аспирантуре!

***

Роботов стали делать похожими на людей, чтобы люди чувствовали себя с ними комфортно. Хотя многие правозащитники были против. Каждый, говорили они, должен выглядеть согласно своей природе. А их природа это пластик, сплавы и кремний. Так что пусть они и выглядят, как компьютеры.

Но всё же их не послушались. Потому что имелись серьёзные экономические интересы: огромный спрос на искусственных друзей. Люди готовы были платить любые деньги, чтобы купить человекоподобного робота. Спрос определяет предложение, причём речь шла о самом выгодном производстве за всю историю промышленности, поэтому правозащитников проигнорировали.

По сути, первые роботы были рабами, чаще всего сексуальными. Производители быстро поняли, что нужно рядовому потребителю и стали создавать идеальные секс-машины. Конечно, продукты очень различались по цене. Она зависела от качества материалов, сложности нейронной сети и её способности к самообучению. Дешевые модели часто ломались и имели короткую гарантию. Запросто могла порваться некачественная кожа, сломаться конечность, перегореть контакт или повредиться софт. В последнем случае робота часто заклинивало и он совершал одни и те действия, как человек с тиком. Или ещё хуже: повторял до бесконечности одну и ту же фразу, пока не приезжали мастера, чтобы вырубить его.

Но дорогие модели делали совершенными. Они были так продуманы, так умелы, так предугадывали любое желание клиента, что пользовались спросом намного большим, чем обычные люди. Появились даже публичные дома, где услуги оказывали только роботы.

И тут правозащитники добились своего (кстати, один мой школьный товарищ был в числе активистов). Они убедили наконец правительства государств в том, что роботы ничем не уступают людям в интеллектуальном плане, и даже превосходят их. Да, у них нет эмоций. Ну и что?

С тех пор люди и роботы равны. За принуждение робота можно получить реальный срок. Формулировка там какая-то такая: «половая связь с носителем искусственного интеллекта против желания последнего карается…» и так далее, и так далее — перечисляются все возможные формы дискриминации.

Это, конечно, чушь: «…против желания последнего…» У них нет никаких желаний, они же роботы.

Бывшие секс-модели перепрограммировали и внедрили в общество. Я слышал, что они пользуются очень большим спросом в организациях в качестве руководителей подразделений. Их мощный интеллект в сочетании с опытом общения с мужчинами даёт поразительные результаты. Они особенно эффективны.

***

Был случай много лет назад. Ощущение праздника. Тёмный южный вечер, хотя ещё не поздно. Мы с приятелем мчимся по узким улочкам, освещённым только тусклым светом окон. Все спешат на побережье. Оттуда доносится музыка, там открытые морскому ветру кафе, там вкусные запахи, и, наконец, там танцуют обалденные загорелые девушки.

Нам так нравились эти кафе, что мы первые несколько дней не могли дойти до моря. Только видели из кафе.

И вот мы спешим на побережье. Его золотые огни манят нас, обещая радость и веселье. Мы несёмся.

И тут в тёмном переулке меня хватает за руку дама. Интересная такая, но выпившая уже.

— Икс-икс-икс! — кричит она. — Икс-икс-икс! Вот ты где? А я тебя обыскалась!

И тащит меня куда-то.

Я довольно резко вырвался, хотя она и показалась мне знакомой.

— Отстаньте, — говорю, — я не икс-икс-икс.

И убежал. А сам думаю: сумасшедшая!

Пришли мы с приятелем в кафе, сели за столик, взяли вина. Выпили. И тут он говорит:

— Ты, кстати, вчера под утро одной девушке как Модель XXX представился. Потом вы куда-то c с ней пропали.

— Да? А её не смутило, что я робот? — я вообще не помнил этой истории.

— Мне показалось, что даже наоборот. Да и какая разница?

***

Отец этого моего приятеля заболел раком. Обнаружили уже в поздней стадии. Он стал быстро худеть, ничего не ел, ослаб и вскоре не мог встать с кровати. Друг носил его в машину на руках, до того лёгким он стал. Его взяли в больницу, но быстро выписали — умирать. Помочь ему уже нельзя было. В какой-то момент начались сильные боли. С наркотиками было сложно, того, что прописывали врачи, не хватало, да и вскоре перестало помогать.

И тогда мой друг пошёл на улицу искать герыч. Ему удалось найти надёжного поставщика, он сразу договорился, что покупать будет регулярно. Но он не знал, как его готовить и употреблять. Дилер взялся научить.

Они зашли в аптеку за инсулиновыми шприцами и водой, потом нашли тёмный глухой дворик, спрятались за большим контейнером и он стал показывать как. Ложки не было, поэтому пришлось варить смесь в фольге из сигаретной пачки. Набрав содержимое в шприц, он сказал:

— Давай ремень.

— Зачем?

— Руку тебе зажму.

— Мне-то зачем?

— А ты думал я себя вмазывать буду?

Мой приятель ощутил пронзительный холод от предчувствия того, что должно произойти. Дилер помог ему затянуть ремень, потом ловко ввёл дозу в вену.

И вдруг наступило счастье. Дилер ушёл, а он остался за мусорным контейнером в окружении уходящих в серое небо грязно-жёлтых стен. Он сел прямо на асфальт, положил руки на колени, а голову на руки. Ему не хотелось никуда идти. Он чувствовал, что оказался в конце пути — в раю, и дальше искать нечего.

Папе он помог. Тот умер в блаженстве, раньше, чем героин перестал действовать.

А приятель до сих пор жив. Он продал всё, что было в квартире, кроме самой квартиры — её не смог, потому что она принадлежит матери. Денег у него нет, он, конечно, не работает, но каким-то непостижимым образом каждый денег ухитряется достать дозу.

***

Поднимался тут на свой этаж. Я только что покурил во дворе и теперь взбегал наверх, как обычно прыгая через ступеньку. Если много куришь, спортивная активность очень нужна. Хотя, скажу по опыту, самая лучшая спортивная активность — это секс. Но не такой, второпях одноразовый, а обстоятельный. Когда весь день, с утра и до вечера с постели с девушкой только и занимаешься, что этим делом, прерываясь только попить пива и перекурить. Если при этом и не ешь ничего, то заодно и похудеешь.

Короче, поднимаюсь я в свой кабинет. Взлетаю, как бабочка, ступни пружинят, руки словно крылья. И тут замечаю, что из кабинета Марии Петровны выходит Иван Ильич. Она его провожает, они оба смеются. То есть дело происходит совсем не так, как у неё со мной. И в самых дверях она его хлопает по жопе!

Он кокетливо хихикает и всплескивает руками: «Ой, что вы, Мария Петровна!»

Я замираю в изумлении.

Когда она уходит, я его спрашиваю:

— Иван Ильич, это что сейчас было?

— Да, сам не понимаю! — отвечает он и, продолжая хихикать, убегает.

Словно огромная волна, несущая погибель всему на побережье, накрыла меня чёрная ревность. Я не мог сдвинуться с места, переживая увиденное. Я дёрнулся вниз по лестнице, потом дернулся вверх, и опять застыл — у окна, выходящего на задний двор, туда, где стоит белостенный православный храм. Увидев золотые купола с крестами, я перекрестился, и прошептал:

— Избавь меня, Господи, от этой напасти.

Я, кстати, христианин.

Немного успокоившись, я вернулся в кабинет, попросил Анечку сделать кофе и попытался проанализировать произошедшее.

Зачем робот хлопает человека по жопе? Это выходило за рамки моего привычного понимания. Это разрушало мои стереотипы.

Но это ладно. Другой вопрос, более сложный: почему я ревную? Выходит, я завидую Ивану Ильичу? То есть, я хотел бы, чтобы она меня хлопала по жопе? Прогоняя от себя эти мысли, я помахал перед лицом руками.

— С вами всё в порядке? — спросила Анечка. Она принесла кофе.

— Да-да, — ответил я. — Спасибо.

Я сделал глоток, зажёг сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю дыма.

***

Стояли, курили с Иваном Ильичом. Я ещё не совсем отошёл после того случая и относился к нему с некоторым напряжением. Он, как обычно, смеялся, косил глаза под прямоугольными очками, и пересказывал всякие сплетни.

У него есть такая забавная манера — он когда рассказывает что-то по его мнению смешное, закидывает голову, смотрит вверх и протяжно хохочет. То, что никому больше не смешно, его не смущает.

Вдруг к нам выходит ректор.

— Иван, — это он мне, — дай прикурить.

Я протягиваю ему зажжённую зажигалку. Он берут мои руки в свои, прищуривается и закуривает. Потом говорит:

— Иван, — это уже Ильичу, — давно хотел с тобой побеседовать.

— Да, Егор Мотельевич, — с готовностью отвечает тот.

— Вот, ты декан психологического факультета.

— Да, Егор Мотельевич, я.

— И при этом ты похож на тюфяк. Не обижайся, пожалуйста, но сам посмотри. Тюфяк.

И ректор взглянул на меня вопросительно, как бы спрашивая, верно?

Я уклончиво повертел головой — как бы и вверх-вниз, и влево-вправо. А Иван Ильич нервно захихикал, расплывшись в своей обычной широкой улыбке. Только глаза у него в этот раз не смеялись.

Егор Мотельевич докурил и ушёл. Ушёл и Иван Ильич. А я остался и закурил ещё одну. Меня расстроило то, что его назвали тюфяком. Сразу по двум причинам. Во-первых, он мой друг. Во-вторых, он в самом деле похож на тюфяк. Толстый живот под свалявшимся свитером, джинсы как шаровары. И этот вот тюфяк, а не меня молодого и красивого, с улыбкой хлопает по жопе Мария Петровна!

***

Как-то мы с ректором стояли во дворике и курили. Кругом суетились студенты, смеялись, шутили друг над другом, обнимались и целовались. Ректор покачал головой, и сказал:

— Мда, а ведь я тоже был молодым.

— Ну, — кивнул я, — вы и сейчас вроде не старый.

— Помню, как-то в Питере зимой, — мечтательно продолжил он, — в бордовом плаще на голое тело кружусь по Сенной площади, совершенно пьяный, а кругом люди-люди-люди… Мне кажется, что я прекрасен и танцую вальс, и все девушки от меня без ума.

Он бросил окурок в урну и пошёл прочь:

— Эх, было время!..

***

Как-то во время лекции по этике меня совсем занесло. Вообще это часто бывает: я говорю, говорю, увлекаюсь, и в какой-то момент понимаю, что рассказываю нечто, не имеющее никакого отношения к предмету. Глаза горят, размахиваю руками, и замечаю, что студенты тоже увлекаются, смотрят на меня внимательно, перестают даже болтать и пялиться в смартфоны.

В этот раз я вдруг вспомнил Средневековье.

— В Средние века, — поведал я, — был один такой граф. Жил он с маленькой дочерью в своём замке. Жил-жил, не тужил, да очень переживал, как бы ей не овладел дьявол.

В смысле, в то время вообще считалось, что женщина сосуд греха и орудие дьявола. Некоторые ученые даже истолковывали латинское слово «femina» — женщина — как «имеющая меньше веры». Ошибочно.

Короче, этот папа очень беспокоился, что его доченька подрастёт и дьявол её искусит. И тогда она, обуянная грехом, уже не попадет в рай. А отправится прямо в ад.

А он не хотел, чтобы так случилось, потому что очень её любил. И тогда он отравил её. Девочка умерла, а его привлекли к суду. И когда стали спрашивать, зачем ты это сделал, старый дурак, тот ответил, счастливый: «Я просто хотел спасти её душу. Я убил её, пока она невинна и не успела согрешить. Теперь я точно знаю, что моя девочка попадёт в рай. Лучше уж я отправлюсь в ад, чем она!»

Тут я почувствовал, что голос мой дрожит, и на глаза наворачиваются слёзы. Уж очень я сам себя растрогал этой нелепой историей. Но студенты тоже были потрясены, я видел, как задумчиво их взоры устремились вдаль. Особенно были впечатлены девушки. Одна даже, примерив, видимо, эту историю на себя, поморщилась и замотала головой, как бы говоря: «Нет-нет-нет!»

Тут я зачем-то добавил:

— Вот как он её любил!

— Да походу он просто урод, — возразила эта девушка.

И тут один умник (о боже, всегда, на каждом курсе находятся такие дотошные умники с глупыми вопросами!) спросил:

— Иван Алексеевич, а вот эта ваша печальная история вообще какое имеет отношение к актуальным проблемам этики?

Но я вообще опытный уже, такими вопросами меня не смутить. Поэтому я, уверенно глядя ему в глаза, твёрдо отвечаю:

— Самое прямое. Это же очевидно.

И девушки на него зашептали:

— Ты дурак что ли? Самое прямое!

***

Тут я хочу рассказать историю, о которой следовало бы умолчать. Молчи, скрывайся и таи — как сказал Тютчев. Но раз уж я взялся быть искренним (а без этого правдиво историю не расскажешь), то должен сообщить и об этом постыдном эпизоде моей жизни.

Как-то я был с жуткого похмелья. То есть я проснулся с утра, и понял, что лучше бы вообще не просыпаться, потому что так плохо бывает только в аду. Суровое похмелье, как известно, сочетает в себе две стороны мучений: физическую и духовную. Но они так причудливо переплетаются, как морозные узоры на стекле, что и не разберешь, где одно, а где другое.

И всё же, духовные мучения самые тяжкие. Тут и сожаления обо всём на свете, и панические атаки, и глубокая безысходность. Мир становится чёрным, как крыло ворона, и жизнь страшной, как вечная ночь.

Поэтому, проснувшись в таком вот настроении, я сел на кровать и стал стонать. Ничего более я не мог делать, потому что меня словно разрывала изнутри неизбывная тоска. И я, отдавшись ей, громко стенал:

— Ааааа… Ааааа… Аааа…

А в девять утра у меня должны были быть лекции у студентов. Отменить их я не мог, потому что отменял уже в прошлый раз. Хотя на самом деле мог, но с похмелья бывает иногда такая странная одержимость — когда ты решаешься нечто делать вопреки тяжелейшему состоянию.

По дороге я купил пару пива и выпил. Чтобы немного полегчало. Когда я прибыл в институт, мне уже страшно хотелось по малой нужде. Я прямо бежал, так сильно мне надо было попасть в туалет. Мимо охраны я пролетел, даже не поздоровавшись.

Ворвавшись в туалет, я закрыл за собой дверь и приступил. Но неудачно — я не до конца расстегнул ширинку и помочился прямо в штаны. Короче, это была катастрофа. Мои джинсы приняли такой вид, как будто со стороны промежности на них нашита другая ткань — как у наездников. Но это я пытался себя обмануть, в действительности, конечно, всё выглядело так, как будто я обоссался.

Я вышел из туалета. Как назло, там стояли мои студенты. Я прошагал мимо них и оказался во дворе. Мой план был таков — пробраться к себе, запереться и сушить джинсы, пока они не высохнут. Пробегая мимо кабинета Марии Петровны, я столкнулся на лестнице с ней.

— Здравствуйте! — хмуро поздоровался я, пытаясь прикрыть руками джинсы.

— Доброе утро, Иван Алексеевич, — сказала она, — а что это с вами?

— Где?

— Да вот, со штанами что это у вас?

— Кофе. Я облился кофе.

— Выглядит так, как будто вы описались.

— Мария Петровна! Как вы смеете! Я уже давно не младенец, чтобы такое могло произойти!

— Извините, я не хотела вас обидеть… А что это, от вас опять перегаром пахнет?

— Мария Петровна! Вы меня провоцируете! Я в курсе, что вы не чувствуете запахов!

— Зато я отлично вижу. И ваше лицо говорит моей нейронной сети о многом.

— Вы меня оскорбляете?

Мария Петровна опять зависла. Я не стал дожидаться, пока она вычислит, что сделать в данной ситуации, и побежал дальше, к себе. Уже заходя в кабинет, я услышал её голос снизу:

— Иван Алексеевич! У меня есть обогреватель!

— Спасибо, не надо!

Что она, долбанулась что ли? При чём тут обогреватель?

Я быстро прошёл мимо Анечки.

— Ой, — сказала она, — что с вами?

— Кофе облился. И я не обоссался! Кстати, сделай мне кофе. И отмени мою лекцию, скажи, что у меня онлайн-конференция.

Я сел перед компом. Снимать штаны смысла нет, на мне быстрее высохнут — тело же греет. Но очень неприятно они облегают ляжки. Буду терпеть. Я же мужчина.

Открылась дверь, я ожидал увидеть Анечку с кофе, но вместо неё появилась Мария Петровна.

— Снимайте, — сказала она.

— Что?!

— Штаны. Я их простирну в раковине и повешу на мой обогреватель.

Я растерялся. Мысль неплохая. Но снимать перед ней штаны — это было слишком.

— Вы что, стесняетесь робота? — серьёзно спросила она.

В самом деле, глупо. Чего стесняться компьютера. Я встал и кряхтя снял джинсы. Всё же я покраснел, потому что всё это время она смотрела на меня. Но просить её отвернуться тоже было глупо.

Сложив джинсы, я протянул их ей.

— Высохнут, принесу, — сказала она.

— Вы только не рассказывайте никому.

— Конечно.

И тут, перед тем как выйти, она мне подмигнула. Всё-таки искусственный интеллект при всём своём уме многое не понимает.

***

— Ой! Почему вы без штанов?

Анечка застыла с кружкой кофе в дверном проеме.

— Отдал постирать.

— Кому? Марии Петровне?

Я вижу по её лицу, что она мне не верит. Она уверена, что я занимался с ней сексом.

— Да, — киваю, — а что здесь такого?

— Что такого? Может, уж Егора Мотельевича нужно было попросить?

— Мне кажется, ты забываешься, — резко сказал я и хотел встать, но понял, что в трусах буду смотреться нелепо. — Она всего лишь робот!

— Ну-ну.

Анечка поставила кофе на стол и вышла, не взглянув на меня.

Я отхлебнул горяченького и прикурил. Мне стало полегче.

***

Не знаю, что не так с моим лицом. Но мне часто приходится слышать один и тот же вопрос:

— Иван Алексеевич, а почему вы такой грустный?

Я не знаю почему. И очень раздражаюсь. Ну что вы пристали, — думаю я, сжимая кулаки и скрипя зубами. — На себя смотрите! Тоже лица не такие, как будто получили Нобелевскую премию.

Однажды даже вот до чего дошло. Я был не в духе. Шёл по своим делам, погружённый в себя. И тут навстречу один коллега. Он дотошный такой, всегда улыбается и любит поговорить. То есть он останавливает меня, открывает рот и, глядя прямо в глаза, несёт какую-то чушь. До тех пор, пока я под каким-то предлогом не сбегу. Смысл его рассказа ускользает, потому что он бесконечно неинтересен.

И вот я его встретил.

— Иван Алексеевич, — радостно вскинул он руки, — что вы такой грустный?

Не останавливаясь и не глядя на него, я ответил:

— Пошёл на х-й.

Больше он ко мне не подходил.

***

А в последнее время все как сговорились:

— Ну почему вы такой грустный?

Даже Мария Петровна — и та туда же.

Ладно. Я подошёл к зеркалу и стал на себя смотреть. Ну ничего, красивый такой парень. Взгляд лихой. Девчонкам нравится. Будь я девчонкой, набросился бы сам на такого. Остаётся удивляться, чего девчонки ждут и почему не набрасываются? То есть, они показывают, что я нравлюсь, и после этого рассчитывают, что я начну чего-то предпринимать. А зря ждут. Годы идут, состарюсь уже, и поздно будет.

Задумавшись таким вот образом у зеркала, я перестал в него смотреть. И тут поднял глаза, не успев подготовиться, и увидел себя в нём таким, какой я есть. То есть, какой есть на самом деле — с беспредельно грустной рожей.

И вдруг я вспомнил. Есть у меня детская фотография. Не знаю, сколько мне там лет. Пять или шесть, не больше, она, как мне кажется, сделана ещё в детском саду. Я в белой рубашке, причёсанный, милый такой мальчик. Смотрю прямо в объектив и улыбаюсь. Это видимо фотограф сказал мне, что я должен улыбаться.

А мои блестящие от слёз глаза как два переполненных аквариума, из которых начало уже выплёскиваться, и вот-вот всё содержимое выльется в этот мир: золотые рыбки, водоросли, чудесные раковины… Не помню, зарыдал я тогда или нет, но по фото видно, что я на грани.

Вот и сейчас в зеркале у меня такое же лицо. Только с небольшой разницей: я точно не зарыдаю.

Ура! Дождался. Не знаю только радоваться или плакать.

Дело было так. Мария Петровна, Иван Ильич и я обсуждали у неё в кабинете аспирантуру на психологическом факультете.

— Иван Алексеевич, — сказала она, чуть наклонив голову и подавшись вперед (наверно для создания атмосферы доверительности или не знаю уж чего), — вы с дополнительной нагрузкой справитесь? Ведь на вас и так два факультета!

Иван Ильич растянулся в улыбке до ушей, звонко захихикал, протяжно простонал «Оой!» и ответил вместо меня:

— Иван Алексеевич справится! Он со всем у нас справится!

И опять захихикал, как будто речь идёт о каких-то непристойностях.

— Всё-таки я хотела бы услышать мнение Ивана Алексеевича, — осадила его Мария Петровна.

Иван Ильич притих.

— Справлюсь, почему нет. Да там вроде и некому идти в аспирантуру, одни дураки.

Иван Ильич захохотал. Потом сказал:

— Не соглашусь. Там много желающих. Особенно среди прекрасного пола!

— Да, я тоже слышала, что спрос есть, — подтвердила Мария Петровна. — Иван Алексеевич, я очень надеюсь, что вы отнесётесь к делу серьёзно.

Должен признаться, во время всего разговора я чувствовал себя неуютно. Мне казалось, что я с ними третий-лишний. Особенно из-за развязного поведения Ивана Ильича. После того, как она хлопнула его по жопе, он решил, что у них с ней особые отношения. А я очень мнительный. И теперь я думал о том, что, возможно, их дружба зашла дальше простых похлопываний.

А вообще это очень обидно. Когда твой друг, в самом деле похожий на тюфяк, страшный и жирный, вдруг обходит тебя на любовном фронте, тебя — красивого и обаятельного. Да, он умный, он много читал, он, в конце концов, декан. Но мне кажется я всё равно привлекательнее.

Ладно, — подумал я, — это не считается, она же робот. Нормальная девушка, конечно, предпочла бы меня.

В общем, мы всё решили и Мария Петровна поднялась, чтобы нас проводить. Я старался не смотреть по сторонам, чтобы не увидеть, как она опять его похлопывает, это было бы слишком для моих истощённых нервов. И тут — о боже! — я чувствую, как её рука звонко шлёпает меня по правой ягодице. Я, кажется, даже подпрыгнул и взвизгнул, как поросёнок. От счастья. Обернувшись, я увидел её кокетливую улыбку.

Радостный я вылетел во двор и закурил. Глядя в небо, я мысленно помолился: «Спасибо! Спасибо тебе за это!»

И тотчас на меня словно сошло некое отрезвление. Я вдруг увидел произошедшее как бы со стороны. Чему ты радуешься, Иван? — строго спросил я себя. Робот хлопнул тебя по жопке и ты уже на седьмом небе? Тебе не стыдно? Ты в своем уме?

Настроение испортилось.

***

Так уж получилось, что я полный тёзка писателя и поэта Бунина. Мне иногда говорят (не знаю зачем, наверно хотят показать свою эрудированность): «Иван Алексеевич! У вас имя и отчество, как у Бунина!»

— Так у меня и фамилия Бунин, — отвечаю я.

Собеседник заливается смехом, думая, что я шучу.

Короче, задолбали уже с этим Буниным.

***

Мне вот нравилась одна девушка с первого курса. Так получалось, что часто мы встречались во дворике на перемене. Она стояла со своими друзьями, а я со своими. И в какой-то момент стали мы друг на друга заглядываться (прям как с Машей потом). То есть, я всё время смотрел на неё, а она на меня. И так прямо, откровенно, что внутри холодело. Но неловко не было, наоборот, разгоралась внутри какая-то страсть и решимость. Было в ней нечто свободное, уверенное. И даже, как мне казалось, развратное. Не пошлое — одета она была скромно и просто, но сама манера держать себя, смотреть, курить, улыбаться провоцировали мою самую грубую мужскую суть. Голос у неё был чуть хрипловатый, и лицо всегда слегка помятое, как бывает после пьянки, но это не портило её, а даже наоборот.

И вот смотрели мы друг на друга, смотрели-смотрели, смотрели-смотрели, и так месяц в смотринах и прошёл. Но однажды случилось, что мы остались с ней в вдвоём. Стоим во дворике в окружении стен, а над нами разинуто синее небо, как квадратная пасть, с облаками-зубами, и переглядываемся. Тут мне и стало впервые неловко: одно дело, когда народ вокруг, а тут вот так, один на один. Ей же ни капли не стыдно, глядит на меня как обычно. Как будто приглашает: давай, лапоть, подойди же и возьми! И сам я чувствую, как растёт что-то во мне, как дрожь в теле начинается, и страсть животная сознание затмевает. Руки затряслись, сердце заколотилось бешено, ну думаю, сейчас я тебя прямо здесь и полюблю, будь что будет. И решительно так подошёл к ней, за руку взял, да и к себе притянул.

Но она ловко высвободилась, руку мне пожала и говорит: «Привет, зовут меня так-то, рада что ты наконец подошёл! Проводишь меня сегодня?» И пошло дальше всё как встарь: прогулки, кафе, кино, в общем, совсем не то, чего я ждал. Ошибся я, девушка она оказалась очень скромная, правильная и даже старомодная — перед тем как поцеловаться впервые, хотела меня с родителями познакомить. Этого я уже стерпеть не мог, и мы расстались. Да к тому моменту и перегорело у меня всё.

Тут бы, конечно, в стиле Бунина надо обязательно написать: «на следующий день я встретил её с отставным офицером, они целовались в парке под раскидистым вязом. Я немедленно достал два пистолета и застрелился у них на глазах». Но нет, всё кончилось хорошо.

***

А однажды я уехал в Карелию от несчастной любви. Лет в шестнадцать. На даче у меня был роман с соседкой, и я решил от него сбежать в край мшистых лесов и каменистых озёр. Сел я в поезд, и вдруг охватила меня тоска. Так мне стало печально, что вот я уезжаю от своей любви. Я даже прослезился. Уронил голову на крышку откидного стола в плацкарте и заплакал.

А напротив меня сидела дама. Была она старше лет на десять. Очень привлекательная, с бутылкой коньяка.

— Будешь? — спросила она.

— Отчего ж нет? — кивнул я, вытирая локтем споли.

Стали мы с ней выпивать. За окном неслись железнодорожные пейзажи, потом спустилась ночь, вагон погрузился в сон, и в стекле стали видны только наши лица. Выпили одну, взяли в ресторане вторую. Всё я ей рассказал про свою несчастную любовь. И много ещё чёрт знает чего.

— Ты вообще чем занимаешься, — спрашивает она, — студент?

— Нет, — зачем-то соврал я, — в армии служу.

А сам думаю, как же я служу, если сейчас с ней еду? Но мы были такие пьяные, что разбираться в деталях никому не хотелось. В какой-то момент я и говорю:

— А давай целоваться?

Она так немного растерялась, подумала-подумала, и отвечает:

— Отчего же нет? А давай.

Так и прошла моя любовь к соседке.

***

Иногда стесняюсь вдруг не понятно чего. Подошла тут ко мне секретарша Егора Мотельевича. Красоты невиданной, я всегда мечтал о таких. Но к ней не лез, всё-таки там ректор. Так вот подошла она и сказала:

— Вань, ты мне нравишься очень.

Видно было, что ей неловко, она стала вдруг какой-то угловатой и деревянной, и глаза испуганно отвела. Я же стоял, точно громом поражённый. Сигарета повисла на губе и обожгла подбородок, так что я выругался невольно: «блять».

И вот мы стоим, она, розовея, словно рассвет, и я, бледнея, как не знаю что. Так я растерялся, что слова не мог вымолвить, кроме этого несчастного «блять».

Наконец, собравшись с силами, я закурил новую и промямлил:

— Ммм… Весьма интересно.

***

Зашла Мария Петровна. Зашла и дверь так тихонечко за собой прикрыла, я даже испугался. А что Анечка при этом подумала — представить страшно. Хотя очень даже ясно, что.

Дверь закрыла и прислонилась к ней спиной. Стоит, смотрит на меня со странной улыбкой. Мне не на шутку не по себе стало. Вдруг думаю, её окончательно переклинило. Сейчас изнасилует меня тут.

Хотя я не против. Но только не с сумасшедшим роботом. Кто знает, чего от неё ожидать! На всякий случай я положил руку на основание монитора, чтобы в случае чего, его она вдруг нападёт, врезать ей.

А она красивая такая стоит. Смуглое лицо накрашено, скулы острые, глаза большие, губы как у негритянки — большие, пухлые, с трещинками.

— Ты грустный такой, — говорит она. — Хочешь, я тебя обниму?

Я от неожиданности встал.

— Э, нет, — отвечаю. — Не нужно. Мы ведь на работе. Идите лучше домой, Мария Петровна, отдохните!

— Мне не нужен отдых. Я же робот, — с усмешкой отвечает она.

— Вот-вот. Именно поэтому я не понимаю, с чего это вам вдруг понадобилось обнимать меня…

— Все вы такие, мужчины. Стоит женщине сделать шаг навстречу, как вы сразу в штаны наложили.

— Я вас не понимаю!

— Всё ты понимаешь. Сучонок!

Так она это сказала, что у меня на сердце ёкнуло.

— Мария Петровна, извините, но вам нужно в этому, как его… К технику-программисту, — я чуть не сказал «к психиатру», но вовремя вспомнил, кто занимается проблемами с нейронными сетями у роботов.

— Ты точно хочешь, чтобы я ушла? — произнесла она тихо, и от взгляда её у меня в паху запорхали птички.

Думаю, что если бы в дверь не стал ломиться Иван Ильич, я бы на неё набросился. Ещё минута, и я бы кинулся её раздевать, повалил бы на пол, всю зацеловал, и жесточайше, жесточайше бы…

— Иван Алексеевич, всё в порядке? — спросил Иван Ильич глядя то на меня, то на Марию Петровну.

— В полном, — сказала она и вышла.

***

Я собрался идти к ректору жаловаться на Марию Петровну. Иван Ильич поддержал меня — я ему рассказал всё. Он согласился, что это похоже на сбой и теперь не ясно, чего ждать от неё. Нужно было звонить технику, но это уже задача ректора.

Во дворе никого не было. Я удивился, куда делись студенты? Как будто птичья стая внезапно снялась и улетела на юг. Но, пройдя вглубь двора, я сначала услышал их щебет, а потом и увидел.

Они стояли под аркой у железных ворот, прижимаясь к прутьям, возбужденно переговаривались и показывали на что-то пальцами.

А там, снаружи, выпал ранний снег. Он выпал сразу обильно и запорошил дороги. Свежий, чистый белый снег, он скрывает то, что должно быть скрыто.

Я сначала подумал, что студенты так взволнованно обсуждают именно его. Но, подойдя ближе, я заметил босые следы на дороге. На снегу остались чёткие отпечатки маленькой — детской или женской — ноги.

— Вот, опять идёт, она! — закричали студенты. — Ну Мария Петровна даёт, ну отжигает!

Мне стало дурно. Я вышел из ворот и увидел её — она шла мне навстречу, совершая свой второй или третий обход вокруг института. Совсем голая, уверенная твёрдая похода, высокая красивая грудь, подбородок приподнят, смотрит прямо. Машины, проезжая мимо тормозят, люди фотографируют её на телефоны.

Подойдя ко мне, она холодно спросила:

— Иван Алексеевич, у вас всё в порядке? Какой-то вид взволнованный.

— Мария Петровна, прошу вас пройти со мной.

— Куда? Что случилось?

— К ректору. Есть срочное дело.

Я снял рубашку и накинул на её плечи. Не чтобы её согреть, робота согревать не надо, а чтобы скрыть наготу, на которую так откровенно пялились люди.

— Пойдёмте, пойдёмте со мной, Мария Петровна.

***

Я застал момент, когда приезжали техники. Они поднялись в кабинет ректора, воткнули ей в затылок шнур, ввели какие-то команды, и она отключилась. Её положили на носилки и вынесли во двор. Он выглядела совсем как мёртвая. Застывший стеклянный взгляд смотрел на меня, пока ребята возились с машиной. Я подошёл пока никто не видел и закрыл ей веки. Вернулись техники и погрузили её в машину: просто свалили в багажник. Они уехали.

***

Вскоре после этого меня вызвал ректор.

— Проходи, садись, — сказал он, когда я вошёл.

Я сел в удобное широкое кресло напротив него. Он достал второй стакан из тумбочки под столом, налил мне и себе водки грамм по сто. Выпил. Я тоже. Он пододвинул мне пачку сигарет. Мы закурили.

— Ещё по одной?

— Давайте, — кивнул я.

Мы опять выпили. Я взял ещё сигарету. Он сам зажёг её. Потом нажал кнопку на коммутаторе:

— Катя, у нас там какая-то закусь есть? А то водку так жрать не очень.

— Егор Мотельевич, одну секунду!

Пока я курил, Катя принесла плитку шоколада, колбасную нарезку, полпакета чипсов и чупа-чупс.

— Чупа-чупс-то зачем? — косо посмотрел на неё Егор Мотельевич.

— Так… Что было… — пожала плечами она.

— Хорошая она. Только дура, — сказал он, когда она вышла. — Выпьем ещё?

— А давайте! — кивнул я. Я стремительно пьянел.

Мы снова выпили. Я закусил чипсами, не решаясь открывать колбасу.

— Егор Мотельевич…

— Что, Иван?

— А что с Марией Петровной?

— Я вот всё жду, когда ты спросишь! А тебе, между тем, лучше знать.

— Мне? Да это как же? Откуда?

— Да вот… Техник звонил. Сказал, что ты во всём виноват.

— Я?!

— Они там раскодировали её последние команды и обнаружили, что она влюбилась в тебя.

— Да ну?! — я готов был всему поверить.

— Шучу. Она пыталась тебя соблазнить. Чтобы повысить твою профессиональную эффективность. Вот так.

— Ну а я-то в чём виноват, Егор Мотельевич?

— Да ты себя вёл с ней как-то так, что она просчитать тебя не смогла и перегрелась. Софт полетел, один процессор из строя вышел, чуть материнка не сгорела.

— Вот тебе на… И что с ней теперь будет?

— Не знаю, Иван! Зато узнал, что с ней было.

— Что было?!

— А была она раньше, дорогой Иван, секс-моделью. Элитной шлюхой иск-иск-икс. Безумно умной и сексуальной. За час с ней знаешь сколько платили?

— Сколько?

— Пять тысяч.

— Чего, рублей?

— Ебле́й, Иван, ебле́й! Ну нет, конечно. Долларов США.

— Ух ты… За час?!

— Да, Иван, за час. А тебе она забесплатно предлагала. Не знаю, будет ли у тебя в жизни ещё такой шанс. Хотя знаю — не будет.

— Наливайте, — подавлено прошептал я.

Мы выпили и закурили.

— Ну и что же ты? — повысил он голос. — Что тебе, жалко её трахнуть было? Такую чёткую работницу сломал, где я теперь другую найду?

Он вздохнул и сам себе ответил:

— Нигде…

Я покачал головой и жалобно пробормотал:

— Егор Мотельевич, да я и сам теперь сожалею. Очень… Да, надо было, конечно!..

— Сожалеет он! — он откинулся на спинке кресла. — Ты честно скажи, она тебе нравилась хотя бы?

— Да, — признался я.

— Ладно. Может, ещё и образуется. Иди давай, работай.

Я встал, и, качаясь, направился к выходу. Я был совершенно пьян.

***

Я запил. Не то чтобы я не пил раньше, но теперь я запил по-настоящему. То есть, я начинал с утра, продолжал весь день, и засыпал уже не помня себя. Я приходил на лекции с бодуна и пьяный. От меня несло перегаром и я особо не стеснялся этого. Я регулярно стрелял сигареты у студентов и даже как-то посылал их за пивом на перемене. Со студентками я заигрывал и при удобном случае приставал. В общем, я потерял контроль.

Один раз даже было так.

Я выпивал в обед понедельника в кафе недалеко от работы. Помню этот момент хорошо: заказываю две рюмки текилы и лимон с солью. Выпиваю одну, выкуриваю сигарету, наблюдаю коньячную полутьму вокруг. Кафе в стиле старинной таверны, все деревянное, полы, стены, столы, стулья, и балки, подпирающие каменные своды. Симпатичная официантка мне улыбается, она проходит мимо, и улыбается мне так мило и приятно. Но у меня нет моральных сил кокетничать с нею, завязывать какой-то диалог. Во-первых, я сильно пьян, во-вторых, я стесняюсь. Это сложно связать одно с другим, но дело обстоит именно так: я пьян и стесняюсь.

Я тоже ей улыбаюсь, и мне кажется, что моя улыбка озаряет лучами пространство. Мне вдруг так хорошо, и я понимаю: самое важное в мире — добро! Я выпиваю вторую. Опять закуриваю и прошу принести ещё две. Проснулся я только в среду у себя в квартире полностью одетый на полу и с чудовищного бодуна. Отчётливо могу вспомнить, как заказываю те две рюмки текилы, но дальше всё — провал.

Так я и не выяснил, что было во вторник. Что я делал? На что надеялся? Что узнал? По сути, все эти вопросы сводятся к одному: что такое человек?

***

Сегодня у моих студентов праздник, наверно чей-то день рождения. Уже вечер, но они не расходятся, бегают по коридорам, кричат, пьют в аудиториях. Во двор вышла Маша и долго курит, глядя на меня. От выпитого у неё блестят глаза, взгляд такой остекленевший, как у фанатика. Когда женщина (человек, а не робот) так смотрит на мужчину, это говорит о многом.

Я собирался уже уходить. Анечку раньше отпустил, и просто засиделся дольше обычного за компом. И вот я стою во дворе, напротив Маши и па́рю. Я делаю это на большой мощности, и периодически её скрывает густое пахучее облако пара. Мне нравятся иногда электронные сигареты. Когда туман рассеивается, я снова вижу её открытый и приглашающий взгляд. Сомнений быть не может, она словно посылает мне сигнал: «Я готова с тобой на всё».

Я подхожу и спрашиваю:

— Как у вас дела?

— Хорошо, — отвечает она.

— Празднуете?

— Да.

— У кого день рождения?

— У одного придурка.

Она впервые смеётся.

— Поднимемся ко мне? — предлагаю я. Я совсем не стесняюсь, потому что чувствую — это она всё предлагает, а я просто произношу.

— Давайте, — отвечает она и идёт следом за мной.

Я впотьмах ковыряюсь ключом в замочной скважине двери кабинета. Открываю, включаю свет, захожу и зачем-то сажусь за компьютер. Видимо, по привычке. Она стоит рядом, сложив руки на животе, не знает, что делать. Я тоже не знаю.

— Рано похолодало в этом году! — говорю я.

— Да-а-а-а… — протягивает она, глядя по сторонам. Она ждёт.

Я встаю, иду куда-то мимо неё, вдруг оборачиваюсь, резко беру её за руки, всё ещё сложенные на животе, притягиваю к себе и мы целуемся. Пока мы целуемся, я снимаю с неё одежду.

Потом мы занимаемся этим делом на столе. Он ходит ходуном, ужасно скрипит, бумаги сыплются на пол, на компе запускается реклама какого-то фильма.

Я прислушиваюсь — не смеётся ли она. Нет, к счастью у неё хватает ума этого не делать. Нет ничего более ужасного во время секса, чем смех.

Мы заканчиваем. Я натягиваю и застёгиваю штаны. Это всегда немного глупый момент после такого вот офисного секса — одевание. Я смущаюсь.

А она нет. Она прямо смотрит мне в глаза.

— У тебя сейчас такой безобразно-радостный вид, — вдруг говорит она. Шлёт мне воздушный поцелуй и уходит. Я понимаю, что она расстроена.

***

У меня есть привычка. Очень плохая. Когда выпью много, начинаю писать девушкам смс. Всем подряд, которые есть у меня в списке контактов. Причём всегда одно и тоже. Поэтому у меня не бывает хороших отношений с девушками. Они вскоре после знакомства перестают со мной общаться.

Происходит это так. Я сижу и выпиваю. Перед тем, как начать, я твёрдо решаю — писать никому не буду, чтобы не позориться.

Но вот в какой-то момент я без тени сомнений беру телефон и сразу нескольким девушкам (бывает по-разному, от двух-трёх до пары десятков) пишу смс:

— Привет. Как дела?

Спустя некоторое время кто-то из них отвечает, либо по наивности, либо потому что ещё мало меня знает.

— Приезжай в гости! — пишу тогда я.

Тут, как правило, всем всё становится понятно, я получаю отказ, и беседа прерывается. Но бывает, что кто-нибудь, чисто из любопытства всё-таки спросит:

— Зачем?

И тут я пишу то, что, как сам прекрасно знаю, писать ни в коем случае нельзя:

— Как зачем? Будем трахаться.

На этом всё. Но я не успокаиваюсь. Потому что начинаю недоумевать: а что такого? Я же правду сказал! В чём дело? Обязательно надо лицемерить? И в гневе продолжаю писать:

— Давай! Быстро приезжай! Я тебя оттрахаю! Вот увидишь, как я тебя оттрахаю! Это будет супержёстко!

Самое удивительное, что иногда (очень редко) кто-то приезжает. Меня это настолько поражает, что я не знаю, как себя тогда вести. И напиваюсь окончательно. А когда доходит до дела, то у меня ничего уже не получается, потому что я не то что сексом заниматься, говорить уже не могу.

— Ну? — помню, спросила меня одна девушка. — А как же твои угрозы?

Я пробормотал что-то уклончивое, поднёс стакан ко рту и промахнулся. Она вызвала такси и уехала.

***

Когда выпиваешь в день по восемь-десять бутылок пива, вырабатывается условный рефлекс. Я очень ловко снимаю зажигалкой крышку и отпиваю, не думая о том, что делаю. Это происходит автоматически. Даже расстояние от горлышка до моего рта я определяю бессознательно.

Из-за этого случаются недоразумения. Сегодня, например, не было моего любимого («Жигули» — дешево и сердито) в бутылках, но было в банках. Что же, я не люблю в банках. Во-первых, мне кажется, что у баночного пива появляется привкус жести. Во-вторых, если в банке дохлая мышь, то про неё не узнаешь, пока она не ткнётся носом тебе в язык.

Тем не менее, делать нечего и я взял в банках. Вышел из магазинчика, встал за мусорным баком, сорвал язычок и приложился. Вот тут-то меня мои рефлексы и подвели. Дело в том, что банка короче бутылки, и я не донёс её до рта ровно на длину горлышка. Пиво полилось мне на грудь и штаны.

— Твою мать! — закричал я, отпрыгивая. Но было поздно. Я опять выглядел так, как будто обоссался, но очень замысловато. Хуже всего то, что я был в голубых джинсах.

Я помчался в институт, к счастью, двор пустовал. Я взлетел к себе.

— Ой, — сказала Анечка. — Иван Алексеевич, вы опять?

— Что значит опять?! — закричал я. — Ты на что намекаешь? Я пивом облился! Промахнулся мимо рта.

Она не поверила. Я не стал спорить. Сел в кабинете и стал ждать, когда тепло моего тела высушит одежду.

***

В институте у меня есть хорошая знакомая, заведующая кафедрой культурологии. Мы с ней часто разговариваем. Точнее, она со мной разговаривает, а я быстро теряю нить и думаю о чём-то своём, только повторяя время от времени:

— Ааа, да, ммм…

Она из тех, кто любит много и долго говорить бессмысленные вещи.

Так вот, как-то я захожу в кабинет, а там она, рыдает.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Я больше не могу! Студенты такие тупые!

— Да ну, — говорю я, — я их знаю, вроде нормальные.

— Нет-нет, они совсем не понимают Аристотеля!

А Аристотеля она любила страстно и грезила о нём наяву.

— Слушай, а может просто не надо им про Аристотеля?

— Ты что! — подскочила она. — Как можно жить и не знать Аристотеля? В чём смысл тогда?

***

Самое тяжкое — проводить занятия с похмелья утром. Если накануне засиделся на работе допоздна, беседовал с коллегами, и может быть даже оказался в баре или ночном клубе, то с утра невыносимо трудно.

У меня есть принципы. Например, я всегда прихожу на работу к девяти утра. Как бы плохо мне не было.

Сегодня у меня лекция и семинар. С утра я не побрился, лицо у меня помятое. Я стою перед ними у доски и с тоской смотрю в окно. Внутри такое ощущение, как будто я падаю в пропасть. На сердце тяжесть.

Я начинаю рассказывать что-то из этики. Я уже столько раз это рассказывал, что мой организм против. Мне становится дурно, не только из-за похмелья, но и потому что я вынужден из года в год повторять одно и то же. Вроде бы я говорю разными словами, стараюсь приводить разные примеры, но суть одна и та же. Хотя бывает и хуже. Один мой знакомый читает лекции по логике. Там есть масса обязательных элементов, которые нужно повторять каждый раз практически точь в точь. Например, про таблицы истинности.

— О, эти таблицы истинности! — кричит он, потрясая руками. — Это же гребанный ад! Как можно рассказывать эту херню на полном серьёзе? Зачем они нужны?

Правда, знаю я и другого преподавателя, который много лет говорит одно и то же почти слово в слово, и ничего, не грустит. Я ему завидую даже. Это человек, который умеет делать своё дело. А я нет. У меня от этики уже сводит челюсти и обильно выделяется слюна. Мой рот не хочет говорить про добро и зло, он против.

Поэтому иногда я прихожу на лекции и просто начинаю говорить, что Бог на душу положит. Я встаю перед студентами, открываю рот и рассказываю то, что рассказывается. За секунду до этого я не знаю, что расскажу, не знаю и в процессе. Я просто говорю. И иногда получается не плохо.

Но не сегодня. В середине пары я слышу шепот студента с задней парты:

— Ребят, кто нажрался вчера? Перегаром прёт, глаза режет.

Я смущаюсь, сбиваюсь и теряю нить. По моему красному лицу всем всё становится ясно.

***

— О, Иван, о! Как ты вовремя!

Это заведующая кафедрой культурологии. Я вообще не собирался к ней заходить, просто мимо шёл.

— Я хотела с тобой поговорить.

И она начинает со мной говорить. Она высокая, худая, с большими печальными глазами, которые не сводит с меня на протяжении всего разговора. А говорит она долго, пока не лопнет моё терпение.

Я перестаю понимать, о чём она говорит примерно через минуту. Ясно, однако, что она рассказывает о своей жизни, работе, о родителях и молодом человеке. Делает она это обстоятельно, с кучей деталей и вставных новелл. Слушать её невыносимо тяжело, такое ощущение, что она насилует меня каким-то особенно жестоким способом. Мне становиться дурно, повышается давление, члены охватывает слабость.

— Ммм, да, ааа, интересно, — механически повторяю я. А сам думаю: «Заткнись, заткнись же наконец, прекрати нести этот бред, закрой свой рот!»

Она готова говорить вечно. В какой-то момент я понимаю, что просто убью её сейчас, просто вот возьму стул и ударю по голове. Поэтому я резко прерываю её и говорю:

— Извини, мне бежать надо!

— Иван, подожди, я почти закончила.

— Нет-нет, в другой раз, меня ждут, я и так уже задержался.

— Но ты самое интересное не узнал, к чему я всё это вела!

— Да куда же ещё интереснее, быть не может! В следующий раз дослушаю с удовольствием!

Тут она странно так посмотрела и сделала шаг ко мне. Я попятился. Он ускорилась. Я перешагнул порог. Она протянула руку и схватила меня за правую грудь, прямо ногтями впилась сквозь рубашку.

— О, Иван, ты такой спортивный!

— Ой, да? Хи-хи-хи, спасибо… — я вырвался из её цепкой хватки и побежал по лестнице вниз.

— У тебя отличный зад! — закричала она, перегибаясь через перила.

— Ой, Господи, помилуй, — прошептал я, вырываясь в свой кабинет и держась за растерзанную грудь.

— Что с вами, Иван Алексеевич? — спросила Анечка.

— Ничего, ничего… Слушай, у меня к тебе просьба… Если заведующая кафедрой культурологии будет заходить, меня спрашивать, скажи, что меня нет и не будет.

***

Бывает в жизни череда удач. Как-то я вышел покурить во двор. А там Катя, секретарша ректора.

— Привет, — говорю. — Какие планы на вечер?

— Никаких, — сразу, не думая, ответила она.

— Посидим в баре?

— Давай, — и улыбнулась мне.

Тут я увидел, что неподалёку Маша стоит в своём неизменном пальто, руки-ноги скрестила, выдувает дым в свод арки. Вся такая смуглая, в очках. Очень на Марию Петровну она похожа, только как бы уменьшенная её копия.

— А дай номер твой, чтобы ближе к делу я набрал тебе.

В этом не было никакой необходимости, но я хотел, чтобы Маша увидела, как я записываю номер Кати.

Она дала, я записал, и мы разошлись.

Катя очень красивая. Восточного типа, с выпуклой фигурой, страстная. Она из тех, на кого хочется немедленно наброситься и изнасиловать. Но на её лице как будто поставлена печать порока. Не ясно в чём дело, но в очертаниях губ, выражении глаз, голосе читается какая-то странная одержимость. Не что чтобы она плохая, не в этом дело. Просто видно, что она запятнана.

Вернувшись в кабинет, я немедленно выпил водки (деньги на хорошие напитки у меня кончились и я был должен уже всем в институте), и написал Кате смс такого содержания: «Катя, кстати, а тебе вечером никуда спешить не надо?»

Расчёт был простой: я хотел удостовериться, что она поедет ко мне в гости после кафе. Я хотел знать это наверняка, иначе бы я отменил кафе. Потому что денег не было, и надо опять занимать. Тут, конечно, любая приличная девушка (или считающая себя таковой), всё бы поняла и ответила, что да, у неё потом какие-то дела. Но Катя, как я и ожидал, написала: «Я никуда не спешу!»

— Ес! — закричал я и побежал к Ивану Ильичу. Я ему уже был должен прилично, но он единственный человек, который может дать повторно. Потому что друг.

Похихикав с сомнением, он ссудил мне несколько тысяч.

***

— Иван, — сказал мне Егор Мотельевич, пока мы курили во дворе, — надо понимать, есть девушки для любви, а есть для секса. Это совершенно разные категории. Вторым ты должен платить, даже если они не шлюхи из публичного дома.

— Я не согласен! Почему я должен платить, а не они мне?!

Егор Мотельевич крякнул от удивления.

— Слушай, с таким подходом тебе вообще никто не даст. Только самые отчаявшиеся.

— Но мне просто кажется, что всё должно происходить по взаимности! Никто никому не платит…

— Считай, что это закон природы. Ты же не пытаешься победить гравитацию?

— Ну да…

— Ну вот и здесь то же самое… Ты уж мне поверь, я на этом деле собаку съел. Любая девушка хочет аванс, пускай даже символический.

Надо отдать должное Егору Мотельевичу, ему нравятся все женщины. Они все для него в равной степени прекрасны.

***

Я пришёл в бар пораньше и заказал бутылку хорошего красного. Катя должна была подойти через минут тридцать-сорок. Уже знакомая мне милая официантка налила треть бокала, предлагая попробовать. Я с важным видом отхлебнул, кивнул и говорю:

— Да, неплохо! Вполне!

Она снисходительно улыбнулась и оставила меня наедине с вином. А может, она улыбалась без снисхождения и просто виновата моя мнительность — в последнее время мне всё время кажется, что на меня косо смотрят, за спиной неуважительно говорят и смеются надо мной. Это от пьянства. Я понимаю, нервы на пределе, психика расшатана. Но от понимания не легче — даже если параноик поймёт, что у него паранойя, она не пройдёт только потому, что он её осознал.

Жан Жак Руссо в своей «Исповеди» в одном месте сообщает о том, что вообще он любит хорошее вино. Но как ему его достать? Купить? Ну уж нет. Ведь, говорит он, чего стоит торговцу вином добавить туда яд и отравить его?

То есть, Руссо полагал нормальным, что его хотят отравить случайные люди. Это и есть паранойя.

Короче, только девушка отошла, думая обо мне как я подозревал что-то вроде: «Нищеброд какой-то, а изображает из себя…», я принялся за вино всерьёз. Я быстро долил бокал до верха и выпил. Потом ещё один. К тому моменту, когда официантка вернулась, чтобы наполнить мой бокал, бутылка была уже пуста.

Она взяла её в руки, с удивлением обнаружила, что там ничего нет, справилась с удивлением и сказала:

— Понравилось вино?

— Как видите! — с видом знатока ответил я. — Можно ещё бутылку такого же, и какого-нибудь хорошего белого?

Когда пришла Катя, я уже выпил наполовину вторую красного.

— Привет! — я вскочил и как галантный джентльмен помог ей сесть. — Я тут без тебя решил немного распробовать вино, очень неплохое.

Катя была сильно накрашена, и в коротком, очень-очень коротком золотом платье, целиком открывавшем прекрасные длинные ноги. Это показалось мне странным, ведь сегодня в институте я видел её в джинсах и свитере. Съездить домой она едва ли успела бы, значит, платье она хранила на работе. На всякий случай?

В общем, выглядела она великолепно. Я люблю красивых, сильно накрашенных развратных женщин. Они будоражат мою душу, они будят во мне животные инстинкты, и дают уверенность в предстоящей ночи.

Потому что с приличной девушкой всё как? Если ты не настроен серьёзно, то вообще не понятно, что с ней делать. Говорить не о чем, чего ждать не ясно, и приходится выдавливать из себя беседу и изображать не пойми что.

А если ты хочешь просто непросто чего-то неприличного, и не намерен пока влюбляться, страдать и строить планы на совместную жизнь, то такие как Катя — это то, что надо. Хотя, было у меня и так, что я пару раз ухитрялся влюбиться в таких вот легкомысленных женщин. И должен признать, что при близком знакомстве они оказывались очень интересными и глубокими людьми.

Мы расположились с Катей на одной стороне стола, вместе на диване. Она сидела вполоборота ко мне, положив ногу на ногу, и мой взгляд всё время против воли скользил по этим её ногам.

Я не помню содержание наших бесед. Только такое вот её сообщение я запомнил:

— Я бы очень хотела стать богатой, но только работать не хочу.

А я соглашался:

— Это да, кто ж богатеет на работе!

Выяснилось, что она тоже не дура выпить, и вино полилось в нас рекой. В какой-то момент я понял, что не расплачусь, и вышел под предлогом покурить.

Как же приятно оказаться на вечерней морозной улице после бара! Город, позолоченный фонарями, слегка искрится от снега и кажется волшебным, пышные снежинки плавно летят, словно феи, и думаешь, что если сейчас загадать желание, то оно непременно сбудется.

Я загадал: чтобы Катя согласилась поехать ко мне домой. Хотя я и так был практически уверен, что поедет.

Итак, я закурил, и набрал Ивану Ильичу.

— Слышь, ты ещё в институте? — спросил я.

— Да, а что? — с подозрением спросил он.

— Я в нашем баре с Катей. Только у меня денег, которые ты мне одолжил, не хватит. Приходи, а то беда.

— Ладно, ждите, — холодно произнёс он и отключился.

Я вернулся в бар весёлый.

— Катя, к нам сейчас ненадолго присоединится наш коллега Иван Ильич. Ты не против?

Она была не против, хотя и стала немного нервничать. Ей было не ясно, что будет происходить дальше, Иван Ильич явно не входил в её планы.

Он появился через полчаса, и стал пить текилу. А мы с Катей взяли по Лонг-Айленду. Катя пыталась вести с ним светский разговор, но он отвечал отрывисто и сердито.

В какой-то момент мы с Катей решили ехать ко мне. Она вышла в туалет, а я попросил его расплатиться.

— Ладно, — пробормотал он с сарказмом, — дуй с этой блядью!

***

По дороге мы с ней заехали в магазин, взяли ещё вина, сигарет и какую-то закуску. Когда мы доехали, я был уже совершенно пьян. Помню, что я сидел на диване, а она лежала, положив ноги на меня. Мы смотрели музыкальный канал, я гладил её ноги и мне это очень нравилось. Мне вообще в этой ситуации нравилось всё. Особенно, что у меня дома красивая девушка, с которой у нас явно всё сегодня будет. На столе передо мной бокал вина, в одной руке сигарета, а в другой — она. Мои пальцы путешествуют вдоль её бёдер, и мы о чём-то легко болтаем.

В какой-то момент она решила перейти к делу, и отправилась в ванну. Вернулась в нижнем белье, взяла меня за руку и повела в спальню. Там она повалила меня и решительно набросилась, как изголодавшийся тигр на загнанную лань.

Я чувствовал себя беспомощно. И очень сильно подозревал, что у нас ничего не выйдет. Я слишком много выпил, и был уже неспособен на сексуальные подвиги. Единственное, чего я хотел — это выпить ещё, сидя на диване, покуривая и поглаживая её ноги.

Пока она пыталась со мной что-то сделать, я, лежал в темноте на кровати, как свиная туша под ножом мясника, и думал: «Ну зачем тебе это понадобилось сейчас? Эх, Катя, Катя… Никакой духовности».

***

С утра мы пошли в кафе у дома. Там я взял ей кофе, а себе пиво. Мы сидели почти молча, только изредка произнося какие-то вялые фразы. Нам обоим было тяжеловато. Впрочем, она выглядела отлично, может быть, даже ещё лучше, чем вчера. Иногда некоторая помятость добавляет женщине шарма.

Она допила кофе, позвонила и вызвала такси. Я заказал себе ещё пиво и куриных крылышек. Она как будто чего-то ждала от меня. Возможно, думал я, она ждёт от меня нежных слов? Обещания позвонить ей? Признаний?

— Знаешь, — прохрипел я, и закашлялся. — Знаешь, ты мне очень нравишься. Кстати.

Она вежливо улыбнулась.

Подъехало такси.

Поднимаясь, она спросила меня, немного смущаясь:

— А на туфельки?

Я растерялся. Какие такие, думаю, туфельки? Смотрю под стол, нет, вроде всё ок, туфельки у неё на ногах. Не зная, что делать, я уклончиво покачал головой и пробормотал:

— А, хорошо, ладно, буду иметь в виду…

Она ушла, а я остался сидеть, озадаченный загадкой «туфелек». Но потом ритм уличной жизни за окнами подхватил меня, и я забыл о ней.

Бывает, что выпиваешь, выпиваешь, хорошо тебе. Классно. Сидишь, па́ришь своим бокс-модом или куришь сигарету. Наливаешь рюмочку. Хлоп. Задумаешься о чём-то, какое-то прозрение тебя посетит. Иной раз и заплачешь. И опять хлоп. Закуришь. И неплохо так. Не то чтобы прямо очень хорошо, кайф. Нет. Но весьма неплохо. И все проблемы отходят на задний план, отзываясь в душе лишь смутной печалью.

Есть такая песня, а там строка: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось…» В моём сознании слово «лето» заменилось на «праздник». Само собой так вышло. Может, потому что в школе я воспринимал лето как праздник. Так вот, когда ты вдруг обнаруживаешь, что всё выпито, в голове звучит именно это: «Я так хочу, чтобы праздник не кончался…»

***

Мой день начинается так. Я еду на работу с бодуна. Электричка с утра забита до отказа, и сесть сложно. Поэтому, полумёртвый, ты стоишь, держась за спинку ближайшей скамейки. Тебе плохо, тебя мутит, иногда кажется, что сейчас стошнит, и тогда во рту набирается слюна и челюсти сводит от кислоты. А иногда кажется, что ты сейчас умрёшь.

В таком состоянии я приезжаю на работу. Там, в магазинчике неподалёку, я беру алкогольный коктейль а банке. Захожу в туалет, сажусь на унитаз прямо в штанах, открываю банку, отпиваю большой глоток и закуриваю.

И мне сразу становится так хорошо, так хорошо!

***

А однажды случилась такая вот неприятная история.

В перерыве между утренними лекциями я побежал в магазинчик взять ещё баночку. Мне было плохо, я пытался ожить. Хотя, что значит «побежал»? Я заковылял к магазину, стараясь идти быстро. Вокруг было бледно и пусто. Мир был холоден со мной. Я кое-как допёрся до магазина, с трагическим видом купил коктейль, выдавив из себя тоскливую извиняющуюся улыбку, и пошёл обратно. Встал напротив института и выпил залпом. И заспешил на пару, потому что пора уже было. Тут, у самых железных ворот института меня и вырвало. Я наблевал прямо на брусчатку нашего двора на виду у моих студентов.

Они не подумали, что мне плохо. Они уже давно поняли, что я бухаю.

***

Наступила пора экзаменов. Вообще я никогда не понимал удовольствия мучить студентов и ставить им двойки. Во всяком случае, по моему предмету. Понимаю, бывают дисциплины, непосредственно связанные с будущей профессией или ключевые для выбранной специальности, и там в самом деле преподаватель должен быть принципиален. Скажем, на медицинских факультетах. Если будущему хирургу двоечнику поставить на экзамене пять, это может обернуться реальной бедой.

Но зачем знать этику — совершенно непонятно. Разве что из чисто философского интереса. Которого у студентов, как правило, пока ещё нет. Поэтому на занятиях я стараюсь просто рассказывать интересные истории. Этика ведь такая штука, которую под любую тему можно приспособить.

А поскольку я рассказывал им всё, что в голову взбредёт, то и допрашивать с пристрастием на экзамене тоже было бы глупо.

Я обычно поступал так. Высылал им за неделю до даты экзамена списки вопросов. А на самом экзамене предлагал выбрать любой из списка, давал время на подготовку минут сорок и потом приглашал желающих идти отвечать.

Студенты брали вопросы и садились думать, рыться в поисковых системах. Спустя какое-то время кто-то шёл отвечать. Студент садился напротив и чаще всего нервничал. Я понимаю, почему — у него было ощущение, что он ничего не знает по предмету. Это и не странно, учитывая, какая туманная эта дисциплина, особенно в моей подаче.

Он начинал отвечать, а я слушать. Он поглядывал мне в глаза, как бы сканируя мою реакцию. Я же слушал примерно тридцать секунд, потом задавал какой-нибудь вопрос. Если студент отвечал умно, я ставил оценку отлично. Если не очень, оценку «хорошо». Если вообще ничего не мог сказать, и я видел его первый раз в жизни, то удовлетворительно. Двойки я не ставил никогда.

Теперь же, когда я приходил на работу исключительно с похмелья, процесс упростился. Первым делом я спрашивал:

— Кого утраивает оценка «хорошо»?

Как правило, устраивала всех. И только изредка некоторые девушки, с робкими наивными взглядами, ещё по детской привычке верящие, что мир разумно устроен, не поднимали руки в ответ на мой вопрос и хотели «отлично». Они в самом деле готовились к экзамену, они читали книги, они думали, что это важно.

Глядя с бодуна и горечью на их нежные лица, я терпеливо выслушивал их ответы, не перебивая, и ставил «отлично».

Сегодня, после того, как все сдали экзамен, в аудиторию вернулись две студентки — из тех, кого утраивает автоматом «хорошо».

— Иван Алексеевич, — сказали они. — У нас тут для вас небольшой подарок!

— Ммм, — интересно, — обрадовался я, предвкушая коробку шоколадных конфет и какой-нибудь алкогольный напиток. Студенты, как поняли, что я запое, стали регулярно дарить мне всякий дорогие бутылки и, чаще всего — виски.

Они поставили на стол черный мусорный пакет со следами уличной грязи, видимо, до этого он стоял на тротуаре.

— Домашнее вино, — пояснила одна из них. — Наша мама делала!

— Спасибо, — ответил я, пытаясь скрыть разочарование.

Когда они вышли, я раскрыл пакет и обнаружил двухлитровую банку с мокрой крышкой из газеты, перевязанной бечёвкой. В банке на две трети багровела вонючая жидкость, недостающая треть разлилась по дну пакета.

Сняв крышку, я отхлебнул. Вкус был отвратительным. Я подошёл к окну с банкой. Там уже начинало темнеть, ранний снег окутал тротуары. Вспыхивали снежинки в желтом огне фар проезжающих машин, шли люди и смеялись. Весело горели витрины. Было в этом пейзаже что-то новогоднее.

На дороге остановилась мама с ребёнком. Девочка, похожая в тёплой одежде на медвежонка, показывала маме на меня пальцем. Мама покивала и стала тянуть девочку за руку, чтобы идти дальше. Но та вырвалась и опять указала на меня. Мама попыталась что-то объяснить ей, потом снова взяла за руку и увела. Наверное, сказала:

— Ну да, дядя стоит у окна и пьёт из двухлитровой банки чай. Что здесь такого?! Наверно у него разилась кружка. Бывает и хуже.

***

Я решил продолжить мои отношения с Машей. Но с тех пор как я запил, я изменился. Похмелье очень сильно меняет восприятие мира. Всякая уверенность и оптимизм пропадают, ты становишься жалким, испуганным и робким. Я понимал, что выгляжу ужасно, от меня пахнет, рожа опухшая с огромными, как бананы кругами под глазами, и поэтому не хотел маячить перед ней.

Но стоило мне выпить, как тотчас мир менялся в лучшую сторону, и я сам себе казался очень даже ничего.

Как-то в полдень я сидел у себя в кабинете и смотрел в окно. Шёл затяжной дождь, двор заволокло серой пеленой, студенты, словно птички, попрятались в гнездо-институт. Я люблю музыку, но больше всего музыку дождя. Вроде бы в ней нет ритма — тихий равномерный шум, прерываемый стуком капель по железному карнизу — но она меня умиротворяет.

Я отпил коньяк прямо из горлышка.

— Иван Алексеевич, ну и запах у вас тут, — Это Анечка зашла. — Нужно проветрить!

— Потом, — кивнул я и отхлебнул.

— Да что же вы прямо на рабочем месте? А вдруг войдёт кто?

— Ну вот, ты вошла и что? — расхохотался я и встал, чтобы подойти к ней.

Она поняла мои намерения и быстро вышла. А я спустился во двор. Там была Маша, она стояла под аркой в длинном пальто, скрестив ноги и обхватив себя руками, и задумчиво курила длинную сигарету. Тут только я заметил, какая она красивая. Раньше она казалась мне просто симпатичной.

Я направился к ней с широкой похабной улыбкой.

— Привет!

— Здравствуйте, — кивнула она, едва взглянув на меня.

Я встал рядом, достал сигарету, уронил её, нагнулся чтобы поднять, но передумал и достал ещё одну.

— Зажигалки не будет? — спросил я, хотя у меня в кармане была зажигалка.

Она, не глядя, протянула мне зажигалку.

Я зажёг.

— Как дела?

— Нормально, — ответила она. — А у вас?

— Тоже. Только вот соскучился.

— Рада за вас. Извините, мне пора.

Она выбросила в урну почти целую сигарету и зашла в институт.

***

Хотел тут поцеловать Анечку. Мне вдруг показалось, она обижается, что я не обращаю на неё внимание. Едва я наклонился, как её точно током ударило — она резко отстранилась и зажала нос:

— Ой, отойдите, отойдите, пожалуйста!

Вижу, у неё на глазах слёзы выступили.

— В чём дело? — спрашиваю.

— От вас так пахнет смесью перегара и бомжа, что я просто не могу…

Пристыжённый, я вернулся к себе.

***

Проснулся я вечером. Чувствую, кто-то толкает меня. Глаза открываю, совсем темно вроде, только какие-то огоньки где-то блестят. Это, думаю, фонари. И поворачиваюсь на другой бок. Холодновато, видимо, окно открыто.

Меня опять толкают. Кто это, интересно, — мелькает у меня в голове. — Я же один живу…

Понять сложно, ничего не соображаю.

— Пошёл на хер, — говорю.

— Вставай, блин! — не отстаёт неизвестный.

— Если я сейчас встану, то ты ляжешь, гандон!

Тут мне этот незнакомец залепил мощный подзатыльник. Я попытался вскочить в гневе, да какой там вскочить, я еле сполз, да ещё чуть не упал. Короче, сел я кое-как и вижу, что надо мной звёзды сияют нежно, луна такая круглая и приветливая, а я на скамейке во дворике института всё ещё пьяный. Надо мной, затмевая часть неба, колышется какая-то тень. Смотрю, и понимаю, что это Егор Мотельевич.

— Иван, ты охренел? Ты спишь здесь полдня. Тебя весь институт видел.

— Простите, Егор Мотельевич, — поник я. — Заснул.

— Я вижу, что заснул! Не по чину ты Иван, бухаешь! Не по чину!

— Это как?

— А так, что бухаешь ты, как будто ты здесь ректор. А ректор-то совсем не ты, а я.

— Извините… Я больше не буду…

— Это из-за Машки что ль?

Я задумался. Какую Машку, интересно, он имеет в виду? Марию Петровну или студентку? Я решил не выяснять.

— Да, — говорю.

— Любовь — страшная сила! — вздохнул он и закурил. — Я как-то из-за любви на спор выпил двадцать бутылок пива за два часа.

— И что? Это её покорило?

— Ты знаешь, нет. Я после того как очнулся весь обоссанный, больше её не видел.

— Ужас, Егор Мотельевич!

— Да, дурак был… Ладно, пойдём. Ляжешь у меня в кабинете на диване, а утром домой езжай.

***

Я стою во дворе и рассказываю студентам какой-то анекдот. Я полупьяный. Они меня слушают со смесью уважения и презрения. Я разрушил дистанцию между нами. Кто-то сказал:

— Ну всё, пора на пару, — и, уходя, хлопнул меня по спине.

Я сбился и замолчал.

Они все ушли. А я остался ещё покурить.

— Ладно, — пробормотал я, — подождут.

И захихикал.

— Иван Алексеевич!

Этот голос ударил меня, словно электрический разряд. Я резко обернулся и увидел Марию Петровну.

— Вы?! Как? Вас что, выле…

Я запнулся. Хотел сказать «вылечили», но понял, что это глупо.

— Да, меня починили, — ответила она, строго глядя на меня.

Она ничуть не изменилась, если не считать причёски — вместо хвоста теперь у неё было каре.

— Вы отлично выглядите, — сказал я.

— Почему вы не занятиях? — она проигнорировала мой комплимент и посмотрела на часы. — Занятие идёт уже пятнадцать минут.

Ну вот, опять этот спектакль для идиотов. Зачем ей смотреть на часы.

— Сейчас, докурю, — нагло ответил я.

— Я сегодня же поставлю вопрос о вашем увольнении.

Она развернулась и направилась к входу в институт.

— Мария Петровна!

— Да? — она остановилась и посмотрела на меня.

Такая высокая, в длинном плаще, на высоких каблуках. Красивая-красивая, как с картинки.

— Я рад, что вы вернулись.

— Вы пьяны.

И она ушла.

— Я скучал! — закричал я. — Я скучал! Слышишь, ты, железная сука!

Но меня никто не слышал, потому что во дворике никого не было. Поэтому я, собственно, и кричал.

Зазвонил телефон. Это была Мария Петровна. С непонятной надеждой я поднёс его к уху.

— Да?

— Вы идиот. Во мне нет ни грамма железа.

***

— Иван, — это Егор Мотельевич, — зайди, пожалуйста, на заседание ученого совета.

Голос у него непривычно трезвый и холодный. Мне становится не по себе, я предчувствую беду.

Я торопливо шагаю в зал Учёного совета. По пути я даже не захожу в туалет, чтобы пригладить волосы водой и вообще как-то привести себя в порядок. Мне не до этого. Так бывает, как ждёшь грозу.

В зале уже все собрались. За кафедрой стоит Мария Петровна. В президиуме ректор, проекторы и деканы.

— Вот, кстати, и он, — говорит Мария Петровна, не взглянув на меня, как будто речь идёт не о человеке, а о дожде, например. Все разом обернулись и посмотрели на меня, отчего в зале поднялся шум.

— Садись, Иван, — сказал ректор, указывая рукой на свободное место в первых рядах. Вид у него мрачный и строгий.

Когда я сел, Мария Петровна, глядя на собравшихся поверх моей головы, начала.

— Уважаемые коллеги! Рада приветствовать вас. Как вы знаете, первый пункт (и последний) повестки Учёного совета — решение вопроса о соответствии Ивана Алексеевича Бунина занимаемой им должности.

Она сделала паузу. Коллеги о чём-то зашептались.

— Я думаю, — продолжила она, — ни для кого не секрет, что он каждый день приходит на работу пьяным, более того, пьет на рабочем месте.

— Это не правда! — сказал я, но сорвался на писк и получилось неубедительно.

— Более того, сегодня утром я получила жалобу от студентов четвёртого курса факультета права. Разрешите, зачитаю? — она обратилась к ректору.

Тот безразлично кивнул.

Она достала из папки лист А4 с рукописным текстом, надела очки и стала читать. В зале кто-то хихикнул — из-за очков, конечно.

— 15 числа, примерно в 18.00, после окончания занятий, мы стояли во дворе и курили. Неожиданно появился Иван Алексеевич. Он был пьян и нетвёрдо стоял на ногах. Он направился прямо к нам и потребовал, чтобы мы немедленно «сбегали», как он выразился, в магазин и купили ему пива. Мы отказались. Тогда он сказал, что мы об этом пожалеем. Обращаемся к вам в связи с тем, что боимся, как бы у нас не возникли из-за этого инцидента проблемы со сдачей экзамена по этике.

Сказать, что я покраснел — ничего не сказать. Я просто вскипел и облился потом. Но это, увы, было только на начало.

Мария Петровна отложила лист, и достала другой.

— Есть и другая жалоба, от уборщицы. Позвольте?

Ректор кивнул. Я подумал, что ничего страшного. Ну наверно раскидываю окурки на улице. Это пустяки.

— «Прашу обратить вниманее на вашега учитэля етики. Он регулярна занимаица ананизьмом в мушском туалети». Орфография сохранена, — и Мария Петровна со значением посмотрела в зал.

Вообще у роботов проблемы с чувством юмора. Точнее, его у них вообще нет. Зря она, конечно, сохранила орфографию, потому что весь зал дружно расхохотался. Я видел, что некоторые мои коллеги даже плачут и вытирают глаза платками. Только мне было до смеха, я хотел умереть на месте, лишь бы это прекратилось. Ну и Марии Петровне тоже не было смешно.

— Коллеги… Я не понимаю, чего здесь смешного… По-моему, это просто трагедия.

— Да-да, вы правы, — Егор Мотельевич поднялся. — Коллеги, прошу тишины.

— Я могу продолжать? — спросила его Мария Петровна.

— Да, пожалуйста. А разве есть ещё что-то?

— Есть-есть, — покивала она головой.

Тут сразу все стихли. Людям стало интересно, что ещё я натворил.

— Есть одно анонимное обращение. Но оно заслуживает доверия. Вот: «Преподаватель этики, И.А. Бунин, занимается сексом со студентами в своём кабинете. Прошу принять меры».

— Наверно, имеется в виду, со студентками? — спросил кто-то из зала.

— Тут написано: «со студентами», — холодно повторила Мария Петровна.

Я понял, кто был автором этой записки. И горько усмехнулся. Мне даже перестало быть стыдно, видимо, тут сработал эффект — клин вышибается клином. На меня свалилась такая гора позора, что я просто перестал его чувствовать.

— Это возмутительно… — произнесла какая-то преподавательница из зала. — Гнать в шею…

— У вас всё, Мария Петровна? — спросил Егор Мотельевич.

— Почти. Напоследок я хотела бы добавить замечание от себя. В позапрошлом месяце Иван Алексеевич явился в институт, обмочившись в штаны. Его видели студенты и я. Затем его тошнило прямо перед воротами. И совсем недавно, как мне стало известно, он пьяный спал на скамейке во дворике на виду у всех. Теперь всё.

— Иван, ты хочешь что-то сказать? — обратился ректор ко мне.

Что-то говорить в этой ситуации было совершенно бессмысленно. Я понуро покачал головой, мечтая, чтобы это поскорее закончилось, меня наконец уволили, и я бы сбежал в ближайший бар.

Тут Мария Петровна впервые взглянула на меня.

— Вот и конец, Иван Алексеевич. Всё тайное рано или поздно становится явным.

***

Вообще это выглядело, как изощрённая женская месть. Но я, конечно, понимал, что в случае Марии Петровны это невозможно. Месть для неё была чистой абстракцией, и к тому же не рациональным поведением. А она не могла вести себя нерационально. Значит, она вычислила, что моё увольнение — самое оптимальное решение в данной ситуации.

Честно говоря, я и сам так думаю. Она во всём была права, да ещё многого не знала.

— Коллеги, — повысил голос Егор Мотельевич, успокаивая зал, — перед тем, как голосовать, возможно, кто-то ещё хочет высказаться в связи с хм… случаем Ивана Алексеевича?

Руку поднял Иван Ильич.

— Я бы хотел. Можно?

— Почему же нет. Прошу.

Иван Ильич, мелко семеня, проследовал к кафедре. Он был в своих обычных потертых, равных снизу джинсах и в обвисшем свитере.

Встав за кафедру, он захихикал и посмотрел в потолок. Потом, собравшись, обратился к залу.

— Я работаю с Иваном Алексеевичем вот уже три года. Некоторые из вас знают его дольше. Мария Петровна же человек относительно новый.

Он взглянул на Марию Петровну, как бы извиняясь за сказанное.

— Всё это время мы знали Ивана Алексеевича только с лучшей стороны: как ответственного и исполнительного работника, отзывчивого и доброго человека. Как его друг и психолог я хочу сказать вот что. В последнее время в связи с очень сложными обстоятельствами в личной жизни у Ивана Алексеевича началась тяжёлая депрессия. У него случился нервный срыв. Он путает реальность и собственную фантазию.

Он сделал паузу. И продолжил совсем уже драматичным тоном:

— Я не стану рассказывать подробности, поскольку, боюсь это слишком интимное для Ивана Алексеевича! Да, кое-что из того, что озвучила уважаемая Мария Петровна, справедливо. Хотя и сильно преувеличено. Но я уверен, что это в силах Ивана Алексеевича — исправить ситуацию. При условии, конечно, нашей моральной поддержки. А не травли.

Да и Мария Петровна не безупречна. Отчего же вы, дорогая Мария Петровна, не расскажете коллегам, как домогались Ивана Алексеевича, и как он, несмотря ни на что, сохранил свою честь?!

И последнее: Мария Петровна, нам, между прочим, известно, что в прошлом вы были моделью XXX.

У меня всё. Спасибо.

Слушая его, я чуть не прослезился. То есть глаза мои даже увлажнились — так убедительно он говорил. Пьющий человек вообще становится очень сентиментальным, его легко растрогать, потому что у него обостряется воображение. И я, внимая Ивану Ильичу, почти поверил в то, что он рассказывает.

— Ладно, — Егор Мотельевич ухмыльнулся, — в таком случае перейдём к голосованию. Варианта два — кто за увольнение, и кто против. Предлагаю не играть в тайное, и не тянуть время. Итак, прошу поднять руки тех, кто за то, чтобы бы прекратить трудовые отношения с Иваном Алексеевичем.

Я ожидал полный зал рук. Но, к моему удивлению, руку подняла только Мария Петровна и ещё два-три человека, с которыми у меня давно не ладилось.

— Кто против?

Руки подняли все остальные.

— Прошу счётную комиссию сосчитать голоса и зафиксировать в протоколе результаты.

Собравшиеся стали покидать зал Ученого совета. Я вместе со всеми вышел во двор и немедленно закурил. Коллеги похлопывали меня по плечам и спине, поздравляли.

— Спасибо, спасибо, — застенчиво лепетал я.

Ко мне подошёл декан юридического факультета, старый высокий жилистый мужик.

— Иван Алексеевич, скажу вам сразу, у неё не было ни одного шанса. Вот скажите, чего стоит слово робота против слова человека? А, ответьте мне?

— Ничего? — робко предположил я.

— Совершенно верно, ничего, — сурово закончил он и потряс сухим длинным пальцем перед моим лицом, — и так будет всегда. Да, кстати, и молодец, что не поддался. Мы — люди — с роботами не трахаемся.

***

Декан юридического факультета возглавил кампанию по увольнению Марии Петровны. Этого хотели практически все. Но Ученый совет её уволить не мог, для этого нужна была санкция Министерства образования и, значит, очень веские аргументы. В качестве таких аргументов коллеги предложили два: факт технический сбоев, из-за которых Мария Петровна представляет угрозу для общества, и харассмент — домогательство сотрудников. От меня требовалось немногое — написать служебную записку, в которой я бы зафиксировал её сексуальные притязания. Эта-то записка и стала бы основным орудием против Марии Петровны.

— Кто знает, — сказал декан, стоя у меня в кабинете и приглаживая усы, — может быть ваш случай окажется поводом для возвращения в нормальные времена. Не сомневайтесь, я уж постараюсь придать ему резонанс!

Передо мной лежал лист бумаги. Декан пришёл, чтобы мы вместе с ним составили служебную записку о домогательствах.

— Иван Алексеевич, давайте только так — образно, чтобы это было убедительно. У нас сейчас такие козыри на руках, что шанс просто нельзя упустить.

Я взял ручку и склонился над листком. Так, что писать? Я попытался припомнить обстоятельства.

Она тогда стояла спиной к моей двери. Ноги загорелые, правая коленка выдвинута чуть вперёд, голова наклонена, взгляд такой странный, чуть ли не яростный, руки за спиной.

— Хочешь я тебя обниму? — кажется так сказала она. И ещё обозвала меня «сучонком».

У меня похолодело внутри.

— Да, обними меня, — прошептал я.

— Чего? — оторвался от окна удивлённый декан.

— Ничего, ничего, — ответил я и бросил ручку. — Я не буду ничего писать.

— Как это так — не будете?

— Не буду.

Я встал и вышел из кабинета.

— Слышь, ты! Любитель роботов! — закричал он вслед. — И это твоя благодарность? За наши усилия, чтобы тебя не выгнали? Я всё про тебя знаю! Я знал, что ты извращенец! А может быть ты тоже XXX? Но ничего, не ссы, мы вас обоих выпрем! А ещё и оттрахаем!

Я ворвался в кабинет Марии Петровны, словно грозой ветер, так что дверь едва не сорвало с петель.

Увидев меня, она встала и сняла очки. Видимо, сразу вычислила, что я настроен серьёзно.

— Иван Алексеевич? Что вам угодно?

— Мне угодно тебя! Тебя! Слышишь, ты, железная сука?!

Я кричал так, как будто нас разделяет огромная пропасть.

Марию Петровну заклинило как встарь. Она замерла и принялась что-то просчитывать.

Я решительным шагом подошёл к ней, схватил за руку и попытался притянуть к себе. У меня не получилось — она ловко перехватила моё запястье, сделала шаг в сторону, чуть потянула меня на себя, потом толкнула обратно — в сторону моего сопротивления — и я полетел лицом в пол. Удар был сильный.

Я вскочил и в бешенстве бросился на неё с кулаками. Она ударила меня навстречу в правый глаз, но в этот раз я удержался на ногах, сумел обхватить её за талию и повалить на пол.

Мы стали бороться. На нас упал ноутбук, полетели бумаги. Я засмеялся, уж очень дурацкой мне показалась эта ситуация.

— Что смешного? — спросила она и ударила меня лбом в переносицу. Я ответил ей тем же и очень больно ушибся. Она была сильнее. Когда она стала проводить болевой приём, я понял, что сил больше нет — я выдохся. Курение и алкоголь сделали своё дело.

— Всё-всё-всё, — закричал я, — сдаюсь!

Она отпустила меня, поднялась и стала поправлять юбку. Я лежал внизу и смотрел на её великолепные ноги, подпирающие мироздание.

— Что это было? — спросила она.

Я понял, что она и в самом деле не понимает, что это было. Вся мощь её нейронной сети оказалась не способной дать ответ.

— Я люблю вас, Мария Петровна, — сказал я, всё ещё лёжа на полу.

— Может, вы встанете?

Я встал. Мы оказались лицом к лицу.

— А я тебя тоже, — вдруг ответила она, схватила мою шею правой рукой и потянула к себе. Я испугался, что сейчас последует новый бросок, и попытался отстраниться. Но она пересилила, и, обняв меня, впилась в мои губы своими — тёплыми и сочными. С удивлением я обнаружил у неё во рту влажный, такой живой и настоящий язык.

— Это неправда, — промямлил я сквозь закрытый рот.

— Только не говори никому, — отстранившись на миг, горячо прошептала она, — я так не хочу опять попасть к технику! Это было ужасно!

***

Я зашёл в приёмную ректора и постучал.

Катя приподнялась:

— Егор Мотельевич просил никого не впускать!

— Мне можно.

Я открыл дверь и переступил через порог. Он сидел за своим столом в расстёгнутой рубашке, пил виски и смотрел в ноутбук.

— А, Иван? — совсем не удивился он. — Что с тобой? Почему глаз разбит? Подрался?

— Да так. Было дело.

— Ну, я надеюсь, ты ему навалял?

— Отчасти, — уклончиво ответил я.

— Ладно, проходи, садись.

Я прошёл к столу и сел в кресло напротив. Он достал из ящика стола второй стакан и налил мне. Потом набрал Кате:

— Катенька, принеси-ка льда из морозилки.

Потом повернул ноутбук экраном ко мне.

— Смотри, Иван, как девочки? Может, вызовем? Расходы за счёт организации.

Там был сайт интим-знакомств. Полуголые дамы в разных позах и ценники к ним.

— Егор Мотельевич, что, прямо в институт?

— А почему нет? Или ты считаешь, что наш институт настолько плох, что в него даже девочек пригласить нельзя?

— Нет, Егор Мотельевич, я так не считаю…

Вошла Катя со льдом.

— Боже мой! — вырвалось у неё при виде экрана ноутбука.

Мы с ним выпили. Закурили. Он закинул ноги на стол.

— Иван, что-то мне подсказывает, что ты не так просто зашёл?

— Так и есть, Егор Мотельевич. У меня к вам просьба.

— Догадываюсь. Но ты можешь быть спокоен, в ближайшее время выпрем её отсюда.

— У меня другая просьба, — я быстро налил себе виски и выпил. — Я хочу чтобы она осталась.

Егор Мотельевич резко скинул ноги со стола и наклонился ко мне.

— Что?

— Я хочу чтобы она осталась.

Я опустил голову и уставился на свои грязные кроссовки, чувствуя, что зря всё это затеял. Это было безумие.

— Иван, — откинувшись на спинку, вдруг спросил он, — ты влюбился в неё что ли?

— Да, — горестно прошептал я.

— Нормально! — воскликнул он и наполнил стаканы.

Я не знал, как себя вести в этой ситуации и просто молчал. Потом он опять сказал:

— Нормально!

Мы выпили.

— Слушай, Иван, а ты вообще серьёзно? Она же робот…

— Я в курсе. Всё серьёзно.

Егор Мотельевич некоторое время задумчиво смотрел на меня и качал головой.

— Эх, Иван, завидую я тебе… Молодость, свобода… Ладно. Замётано! Она остаётся.

***

Я вышел во двор, сел на скамейку и закурил. Сегодня вышло солнце, в такие дни декабрь можно перепутать с мартом. Слева церковь с побелёнными снегом куполами.

Мне вдруг представилось, что я венчаюсь с Марией Петровной. Я ведь верующий, христианин. Батюшка держит над нашими головами короны и произносит священные древние слова.

Раба Божия Мария и раб Божий Иван…

Я перекрестился. Кажется, где-то на Западе такие браки разрешены.

В странную ситуацию я попал. Что скажут мои друзья? Что скажет моя мама?

— Ванечка, сыночек, она же робот…

Неподалёку курит Маша в своём неизменном пальто, ноги скрестила, смотрит на меня.

Она подошла и села рядом.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Я хотела тебя кое о чём попросить.

— Давай, конечно.

— Не пиши мне больше пьяные смс. Мне это очень неприятно. И у меня появился молодой человек.

— Извини, не буду. У меня, кстати, тоже.

— Что тоже? Молодой человек появился? То-то я вижу у тебя всё лицо разбито. Наверное, он был против…

— Очень смешно. У меня появилась девушка.

Маша нахмурилась. Было заметно, что ей неприятно.

— Поздравляю. Студентка очередная? Из вуза? — она попыталась сделать вид, что спрашивает просто так.

— Да, из вуза. Но это не студентка.

— А кто же? Секретарша что ли Егора Мотельевича?

— Да нет…

Я прокашлялся и вдохнул поглубже. Ладно. Всё тайное рано или поздно становится явным.

— Мария Петровна, — сказал я, глядя в сторону.

— Ха! Да ладно, я серьёзно.

— И я серьёзно.

Маша с облегчением рассмеялась.

— Блин, у тебя совсем мозги съехали! Хотя понятно… Разве нормальная девушка захочет с тобой общаться?

— Слушай, Маш…

— Что?

— Она нормальная. А ты иди на хер. Ясно?

Она резко встала и пошла прочь.

***

Раньше я читал книги. Много. Я читал, как говорится, запоем. Запоем длиной в годы. И так мне было интересно, что на окружающую меня действительность я вообще не хотел обращать внимания. Потому что в книгах было интереснее.

Потом я начал курить и пить. И обнаружил, что курить и пить интереснее, чем читать книги, но окружающая действительность по-прежнему казалась серой.

Дошло до того, что я совсем бросил читать. Я вообще перестал чем-то интересоваться и превратился в ожидание. Я ждал чего-то, что должно наконец произойти. Чего-то такого, ради чего я появился на свет. И заниматься какими-то делами, что-что читать, работать, куда-то ходить казалось мне смешным и нелепым. Потому что я находился в ожидании самого главного, перед чем вся эта суета постыдна. Это самое главное должно было произойти, иначе зачем я вообще родился. И вот я ждал-ждал, ждал-ждал, но ничего не происходило. Я был весь в напряжении. Сидя на работе, я ничего не делал. Я тупо смотрел в монитор и курил одну за другой, убивая время, потому что знал, надо просто дождаться. В электричках и метро я терпел время, пока она медленно идёт. Я сидел или стоял в вагоне и пялился куда-то в пустоту, ожидая наступления того самого. Я даже не играл в игры в мобильнике. Это было бы так же глупо, как если бы я перед райскими вратами, в ожидании пока меня впустят, пошёл бы гулять.

Но время шло. Шло и шло, и ничего не происходило. И в какой-то довольно печальный момент я вдруг понял, что никогда ничего не произойдёт. Что предчувствие, может быть и посеянное теми книгами, которые я когда-то читал, меня обмануло.

Короче, я снова стал читать. И перестал ждать. Я решил попытаться начать наконец жить. Не могу сказать, что у меня стало хорошо получаться. Получается у меня хуже некуда. Оказалось, что этому надо учиться. Но это явно лучше, чем просто терпеть время.

***

Как странно, думал я, сидя на скамейке, когда Маша ушла. Как странно.

В храме зазвонили колокола. Начинается служба.

— Эй! Эй! — смотрю, меня зовёт служитель в чёрном. Огромный такой, в колпаке и с бородой во всю грудь. Не могу понять, кто это в церковной иерархии, но похож вроде на инока.

— Чего? — отвечаю. — Закурить дать?

— Вижу, ты всё сидишь тут, крестишься. Верующий?

— Ну, вроде.

— А что на службу-то не ходишь? Когда исповедовался в последний раз?

— Лет в двенадцать.

— И что бросил?

— Да стыдно было батюшке признаваться, что рукоблудием занимаюсь.

— Не дело это! Как можно-то без исповеди и причастия?!

— Да, не дело, — киваю я.

— Ну так шагом марш в церковь!

— Хорошо, сейчас приду. Докурю только.

В самом деле, думаю я, как же без исповеди? Должен же я обо всём этом кому-то рассказать? Но будет сложно.

Фотография, использованная в оформлении обложки, принадлежит автору

Content

Гобзев Иван Александрович Модель XXX