Вечеринка с карликами

И другие рассказы

Авторы: Овчинникова Евгения, Неверова Дина, Рыбникова Мария, Ивченко Елена, Щербакова Лада, Гроппен Инесса, Златковская Анна, Пожарская Алина, Волкова Наталья, Ботвич Алла, Сошников Артем, Алексеева Надежда, Анфилофьева Мария, Лизоркина Наталия, Ульянова Юлия, Аникина Ольга, Млынчик Татьяна, Зыченко Илья

Редактор Дина Неверова

Редактор Евгения Овчинникова

Редактор Татьяна Млынчик

Редактор Илья Зыченко

Корректор Марина Жуковец

Корректор Инна Родионова

Редактор Вера Галь

Дизайнер обложки Эдуард Макрий

© Евгения Овчинникова, 2024

© Дина Неверова, 2024

© Мария Рыбникова, 2024

© Елена Ивченко, 2024

© Лада Щербакова, 2024

© Инесса Гроппен, 2024

© Анна Златковская, 2024

© Алина Пожарская, 2024

© Наталья Волкова, 2024

© Алла Ботвич, 2024

© Артем Сошников, 2024

© Надежда Алексеева, 2024

© Мария Анфилофьева, 2024

© Наталия Лизоркина, 2024

© Юлия Ульянова, 2024

© Ольга Аникина, 2024

© Татьяна Млынчик, 2024

© Илья Зыченко, 2024

© Эдуард Макрий, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-4498-5934-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От составителей

Сборник рассказов «Вечеринка с карликами» посвящен взрослению, моменту, когда человек осознает, что простился с детством.

Авторы сборника работают в разных жанрах — от реализма до постмодернизма, но все тексты объединяет попытка понять: что делает нас взрослыми? И все ли из нас взрослеют? Что вообще такое жизнь взрослого человека, жизнь за гранью «18+»?

Для кого-то из героев таким мгновением стал первый поцелуй, первое разочарование в любви, предательство, потеря близкого человека, рождение ребенка, а кто-то все еще находится в поиске себя и не может расстаться с детством.

Сборник состоит из двадцати рассказов и разделен на две части — «Любовь» и «Жизнь».

«Любовь» — объединяет тексты, в которых герои почувствовали себя взрослыми благодаря любви к ребенку, семье, работе, партнеру. «Жизнь» — это наблюдения за реальностью, столкновения с которой меняют героя, позволяют иначе взглянуть на себя.

Некоторые рассказы, вошедшие в сборник, уже публиковались в журналах, а их авторы были призерами литературных конкурсов.

Часть I. Любовь

Елена Ивченко

И облака щекочут пятки

Славик легко поступил в цирковую академию на хореографию: мальчиков был недобор, да и Даниловна, классичка из студии, сидела в комиссии, кивала одобрительно, так что он даже и не напрягался. Прыгнул жете-ан-турнан по кругу, завертел пяток пируэтов с одного форса, закончил в арабеск, откинул со лба белый крашеный чуб, улыбнулся фирменной улыбкой: вуаля, дело в шляпе.

В конце первого курса попросился в массовку, в выпускном участвовать. Думал, будет круто: выпускные концерты — фишка академии, агенты со всего мира приезжают! А на деле вышло — бесконечные репетиции в холодном зале, только разогреешься — Максимов опять начнет лекцию на три часа про то, что сцена не терпит пустоты, что надо танцевать нутром, и бла-бла-бла, и бу-бу-бу, и чувствуешь, как мышцы коченеют, а к горлу подкатывает зевота, таращишь глаза, делаешь умный вид, а потом — хлоп-хлоп — «Поехали, лапушки!», — а куда поехали, если ноги теперь как бетонные! Но ладно, едем, с Максимовым не поспоришь: он в цирковом что-то вроде звезды-легенды, лет тридцать уже призовые номера делает и выпускные ставит.

Там-то, на репетициях выпускного, в гулком холодном зале с хищными рядами пустых кресел, он и увидел Котана. Славик участвовал в подводке, и Котан был сначала просто именем, странноватым на слух, был сигналом встать с холодного пола, разогнуть затекшую спину, занять непочетное место в задней линии: «Работаем, подводка к Котаненко!»

Подводка была — адский пасодобль, Испания, коррида, страсть, злость: одни мужики, без дураков, Славику такое нравилось. В конце музыка долетала до яростной высоты, потом обрывалась, все падали замертво, и в тот раз он, лежа на ледяном полу, увидел, как прошагали перед носом босые узкие ступни. Чуть повернул голову: худой, сутулый вроде как просто мальчик, темные кудрявые волосы до плеч, черные джинсы, черная рубашка — шел с гитарой через сцену, обходя оттанцевавшие свое тела. Вот он дошел до центра — там стояли уже тонкие палки с деревянными брусками на концах («трости», вспомнил Славик), — обвел глазами зал, поднял гитару, положил пальцы на гриф… Томная, тягучая, печальная, как зимнее небо, музыка полилась над сценой. Котан старательно брал аккорды, дергал струны, и на лице его, наполовину закрытом черными прядями, отражалась такая крутая мука, что Славик даже испугался.

А потом Котан ловко вставил гитару в паз так, что правая трость стала продолжением грифа, взялся за навершие, вывел ноги в уголок — и взлетел в пасмурную театральную высь, подсвеченную дежурными лампами. Так вот что значит «Котаненко на гитаре стоит»! Снизу Славику казалось, что Котан шагает вверх ногами по невидимым облакам, парит в какой-то чудо-зоне, где реальность устыдилась своей косности и отступила, давая стоящему на руках человеку возможность чуток полетать. Славику на такое даже смотреть было страшно, он высоты с детства боялся, до тошноты…

Котан плыл, разведя ноги в стороны, чуть заметно подворачивал кистью кубик-навершие, балансировал свободной рукой, и его фигура медленно вращалась вокруг своей оси, словно антрацитовая звезда. Горькая испанская музыка пела про то, что нет и не будет на земле человеку счастья, но есть, есть чудесные крохотные минутки, когда можно парить одному в пыльном холодном воздухе, ловить кайф над черной смертной пропастью, быть свободным, быть ничьим, быть живым… Сделав полный круг, Котан свел ноги, вытянулся, прижав к телу свободную руку, — встал в свечку, потом медленно опустил ладонь на вторую трость, сместил центр тяжести. Музыка почти сошла на нет, только одна тонкая, плачущая струна все тянула слабый звук, и под этот звук Котан стал вдруг уводить плечи назад и прогибаться, образуя телом напряженную дугу. Музыка стихла, а он все гнулся и гнулся, словно хотел получше разглядеть свои ступни.

«Мексиканка у него зачетная», — сказал кто-то рядом. Славик повернулся на шепот, а когда снова посмотрел на Котаненко, тот уже вполне по-земному стоял на полу, тер запястье, а Максимов махал длинными руками и вопил что-то про «держать зрителя до конца, Олег, слышишь меня, никогда не бросай, дотяни…». Котан молча смотрел на Максимова синими страшноватыми глазами, не кивал и все потирал тонкое жилистое запястье.

Эквилибристы были отдельной кастой: цирковая белая кость, вечно в ореоле общей тайны, как будто знают про мир что-то такое, что дает им право ходить, не касаясь земли. Про Котаненко болтали всякое: что сноб, что гей, что гений, что молдаванин, что урод и наркоман, что спит, стоя на руках, что за него уже передрались «Ронкалли» и «Винтергартен», что сам Максимов хотел делать ему номер, а Котан его послал, и что ему прямая дорога в «Дю Солей», если, конечно, совсем не скурится, что, впрочем, весьма вероятно…

*

Прогон закончился в девятом часу. Девчонки звали в бар на Васильевской, отмечать Танькин дэрэ, но Славик не пошел: сказал, что устал и спину потянул, пойдет «Финалгоном» мазаться. Ковыряясь в сумке, дождался, пока опустеет коридор, спустился по щербатой лестнице в подвал. Замирая животом, потянул грязно-синюю деревянную дверь. Зал глянул на него пустыми глазами воздушных колец, шевельнул висячими хвостами ремней и тканей, тускло блеснул синими сальными матами.

У стены, спиной к залу, стоял на руках Котан: короткие шорты, мокрая голая спина, волосы собраны в тугую дульку, на полу под головой — что-то яркое. Славик, набравшись смелости, подошел поближе, пригляделся: тикает секундомером мобилка, рядом раскрыт глянцевый журнал. Котан перенес вес тела на левую руку, правой перевернул страницу, вернулся в стойку. Из журнала глянула вдруг знакомая фотка: голый торс, лихая шевелюра, томные татарские глаза — Нуреев! Скандальный невозвращенец, танцовщик от бога, Славиков детский идеал… Котан бесшумно опустил босые ступни на пол, выпрямился, глянул без улыбки:

— Ну?

— Про Нуреева читаешь? У него, говорят, свой остров был. Даже три.

— Цыпа, тебе чего?

Котан вытер напульсником лоб, заправил под резинку вылезшую курчавую прядь.

— Слушай… научи на руках стоять. Очень надо.

— Кому?

— Чего?

— Кому надо-то?

— Мне.

Котан подошел вплотную, и вдруг оказалось, что он выше Славика на полголовы. Постоял, покачиваясь, будто на ногах было ему не вполне привычно, поглядел изучающе. От него пахло чем-то морским, копченым, соленым. Хмыкнул, больно стукнул вдруг пальцем по лбу:

— Ты балетный, что ли? Как зовут?

— Славик… Слава. А ты Олег, да?

— Олег, Олег… Нагнись-ка.

— На… что?

— Нагнись давай.

Славик послушно сложился пополам, уткнулся лицом в выпирающие под узкими джинсами коленки, чувствуя, как заливаются краской щеки.

— Ноги ровно! Так… О’кей, — Котан хлопнул по спине, — вставай. Руку дай.

Цепко ухватил за ладонь, стал давить, отводя пальцы назад. Славик охнул, Котан довольно кивнул:

— С растяжкой, думаю, тоже все чики? Поперечный, все дела? Приходи, значит, завтра в общагу.

Славик сглотнул, проскрипел непослушным горлом:

— Зачем?

— Учиться будем, — Котан прищурился, улыбнулся и стал вдруг похож на Нуреева в молодости. — И на руках, и по-всякому. Давай часов после восьми. Сла-авик!

*

Славик сказал маме, что задержится на прогоне, хотя никакого прогона не было. В общаге он никогда не бывал и, перед тем как войти, постоял чуток снаружи, вдыхая густой вечерний воздух. Пахло дымом, сумерками, близким летом. Двое парней вывалились из двери с утробным уханьем, один больно толкнул плечом, пьяно прыснул:

— Упс, на кого-то я тут наступил, пардон!

Славик потянул дверь и вошел. Он ждал, что консьержка на входе будет пристрастно допытывать, к кому он, и приготовился уже бойко выпалить:

— К Котаненко, в девятую!

Но консьержки не было. Уходил вправо бесконечный темный коридор, там вдалеке что-то шипело и звякало. Слева вела наверх заплеванная лестница. Пахло плесенью и борщом. Славик растерянно огляделся, неуверенно повлекся на далекий звяк.

— Ой, Щегловский, ты чего тут? — Анька Вознюк, в халате, с полотенцем на голове, выплыла вдруг из коридорного тумана, улыбнулась, блеснув криво выпирающим зубом. — Не меня ищешь?

— Не, слушай… где Котан живет?

— А, Котанеда? — Анька разочарованно махнула рукой наверх: — На втором, там услышишь.

Он и услышал: из-за двери валил гитарный шквал, усиленный динамиком. Постучал, подождал, вошел. Котан сидел на кровати в трусах, терзал медиатором струны, и на лице у него было то самое мучительное выражение, которое Славик видел на сцене.

— А? — музыка резко стихла, и Славик, не успев сбавить тон, по инерции прокричал: — Не знал, говорю, что играешь! Думал, фанера!

— Одно другому не мешает.

Котан положил гитару на соседнюю кровать, встал, демонстрируя тощее поджарое тело с узелками мускулов. Натянул треники, повернулся:

— Ну чего, не передумал?

Славик помотал головой.

Котан усмехнулся:

— Тогда слушай. Урок первый. Эквилибр не в руках, а в голове. Все вообще в голове, все могу — не могу, умею — не умею. Ты должен поверить, что можешь. Ходи и с утра до ночи повторяй: «Я умею стоять на руках». Никаких сомнений, вопросов. Голая уверенность и напор. Намерение. И реальность тогда прогнется, станет, как ты хочешь. Понял?

Славик ошарашенно тряхнул крашеным чубом.

— Молодец. Иди сюда, — Котан указал на закуток между тумбочкой и криво висящими полками с какими-то пестрыми жестянками. — Давай, упрись руками в пол. Да не так, лицом к стене, чудик! Становись. Не бойся, держу!

Славик, неуклюже брыкнувшись, забросил ноги на стену. Испугался, что кроссовки оставят на обоях следы, хотел выйти из стойки, снять обувь, но Котан крепко вцепился в щиколотки:

— Плечи включи! Плечи, говорю, включи, толкайся от пола, тянись наверх! Только дебилы стоят на силе, а надо — на технике, в кости стоять… Не вываливайся! — Котан шлепнул Славика по выпирающей попе. — Грудь в себя, зад в себя! Дыши! Да не на меня смотри, дурачок, на руки! Подбородок наверх! Вот. Запомни состояние. Делай так каждый день, настаивай. С тебя триста.

Славик шлепнулся на пол, поднялся на ставшие вдруг ватными ноги.

— Триста… чего?

— Ну, ё, молдавских леев… Евро, брателло!

— К-как евро… ты ж не говорил…

— Теперь говорю. Найдешь деньги — приходи. Будем учиться дальше.

Котан хохотнул, подошел близко, стукнул пальцем по лбу, и Славик увидел, что глаза у него совсем красные.

*

Деньги он взял у мамы, сказал, на мастер-класс по контемпу. Мама помялась, но дала, вытащила отложенное на отпуск: все, что связано с танцами, окутано для нее сияющей дымкой, она слова «контемпорари», «классика», «контактная импровизация» произносит тихим голосом с придыханием. А чего там придыхать: пахота, побитые колени и стертые подушечки.

Через две недели Славик снова пришел в общагу. Котаненко в комнате не было, пахло резко и душно, дымила на столе какая-то стремная аромапалочка. Славик огляделся: потерявшие цвет обои, вереница носков на батарее, стопка книжек на тумбочке. Подошел, посмотрел на обложку: «Путешествие в Икстлан». Это где же такое, в Африке, может… Дверь за спиной клацнула, Славик вздрогнул, обернулся.

— Сла-авик, птичка… — Котан шагнул, протянул руку, костяшки заклеены пластырем. — Прилетел? А что нам принес? Денежки принес?

— Принес, — кивнул Славик, положил на стол заранее приготовленные купюры. — Ты что, ударился? Что с рукой?

— Ага, ударился. Об чью-то голову. Очень много в мире твердых, тупых голов, но воин идет до конца. Кстати, это будет у нас урок второй. Никогда не сдаваться, идти до конца. Путь воина. Давай, покажи, чего настоял за это время.

Славик сложился пополам, упер ладони в пол, кисти привычно заныли. Толкнулся ногами, повел плечами, устаканиваясь. Постоял, ловя знакомое ощущение. Стенка была теперь не нужна, он как будто вырастал из пола, был деревом, впившимся корнями в землю, но летящим, бегущим вверх, к весело щекочущим пятки облакам…

— На пальцы, на пальцы нажимай. Запомни: всегда держать передний упор! Так… Хорошо, сходи, можешь теперь тянуть спичаг.

— Кого тянуть? — Славик поднялся, отряхнул ладони.

Котан хмыкнул, коснулся руками пола. Подал плечи вперед, потом, словно по волшебству, оторвал ноги и плавно, как в замедленной съемке, вышел в стойку. Выглядело это так невесомо — Славик аж дыхание задержал.

— Силовой выход, — пробормотал Котан, приземляясь. — Иди сюда.

Он сгрузил с тумбочки книги, подвинул обшарпанный стул.

— Смотри, ложишься плечами вот так, держишься руками. Задницу вверх — и пошел тянуть. Понятно? Давай, пробуй. Да не здесь, чудила! У меня сейчас… — Котан глянул на лежащие на пыльном столе купюры, — дела. Будут деньги — приходи. Таксу знаешь.

*

Эти триста евро Славик просить у мамы не стал. Взял НЗ в сумочке, где хранились паспорта, чеки, квитанции. Наткнулся на свое свидетельство о рождении: Щегловский Вячеслав Иванович, 1999 г. р., в графе отец — прочерк. Мама дала ему отчество по деду, на вопросы про отца только морщилась смущенно, и Славик, как чуть подрос, спрашивать перестал: ему не хотелось видеть, как она врет, а правда, похоже, никого бы не обрадовала.

Когда он вошел, Котан лежал на кровати: глаза закрыты, в руке тлеет темная сигарета. В комнате полумрак, несет сладковатым дымом. Славик не раз унюхивал такой в туалете академии, знал: это пахнет трава. Девчонки смеялись: Щегол, ты один тут каннабисный девственник, а он отнекивался, делал вид, что давно все перепробовал и успел разочароваться.

Остановился на пороге, позвал вопросительно:

— Олег?

Котан открыл глаза, сел, помахал рукой перед лицом, пригляделся:

— А, цыпа, птичка певчая… Чего, деньги принес? Это хорошо…

Славик подошел к кровати, протянул Котану купюры. Тот зачарованно потрепал их в руке, зачем-то понюхал, свернул в трубочку и засунул под подушку.

— Ну, как твой спичаг?

— Понимаешь, — зачастил Славик, — со стульев отлично, а вот с пола…

Котан вдруг вскочил, сунул ноги в резиновые шлепанцы:

— Не, не тут! Пошли! Затянись только сначала. Давай-давай, это часть урока номер три!

Славик послушно взял в губы мокрую, резко пахнущую сигарету, втянул запретный дым.

*

Ему показалось, что они поднимались очень долго. В голове было ясно и празднично, и, когда он ступил на крышу, сразу понял: ну конечно, только тут! Небо — вот оно, близко, сейчас он встанет на руки и побежит по розовым вечерним облакам…

Они прошагали по вздутому рубероиду туда, где перила, сваренные из ржавого уголка, размыкались, будто раскрывали ладони, выпуская на волю всех желающих. Бортик высотой по щиколотку — вот и вся преграда между решившим полетать человеком и гостеприимным майским небом. Внизу кто-то кашлял и ругался, но даже ругань здесь звучала будто райская музыка — возвышенно и непонятно. Котан шагнул к краю, Славик подошел, встал рядом. Вниз старался не смотреть. Глядел на латаную стену пятиэтажки напротив, вдыхал теплый ветер, чувствовал, как копятся в глазах счастливые слезы. Боялся, что Котан заметит, — так и стоял, не вытирая щек.

— Урок третий. Мозг надо выключать, — тихо проговорил Котан, — он только мешает телу делать то, чему учили. А для того есть дорогая нам всем мариванна. Ну что, давай?

Он сбросил шлепанцы, коснулся ладонями узкого бортика — и взлетел над серой, нагретой за день крышей. Развел ноги, перенес вес на правую руку, поднял левую… Котан плыл над вечерним городом диковинным растопыренным знаком, рисовался темным силуэтом на оранжевом небе.

— Теперь ты.

Славик кивнул. Это ничего, что дома спичаг не вытягивался, а пять этажей — адская, тошнотворная высота… Нужно просто отключить мозг. Он уперся руками в бортик, подал плечи вперед, закрыл глаза — и стал тянуться, расти к близкому небу, целясь в него оторвавшимися от опоры пятками. Был как сломанное дерево, которое становится целым, прямым и сильным, если прокрутить запись обратно. Как дерево со слабыми, ломкими, потерявшими почву корнями… Как дерево, которое летит с обрыва в далекую, призывную пустоту.

*

Крыша больно ударила в бок, в голову, расплющила, сверху бухнулось что-то пружинное, теплое. Славик увидел совсем близко смуглое лицо: синие глаза горят безумным веселым огнем, брови хмурятся.

Котан откатился, сел рядом:

— Ты дебил, что ли? Еле тебя поймал! — и вдруг затрясся от смеха.

Славик кивнул, потянулся и тронул, наконец, худую горячую щеку.

— Я тебя люблю.

Лицо Котана пошло рябью, сморщилось:

— Вот Гейропа конченая! — он поднялся, злобно зыркнул сверху вниз. — Я думал, реально учиться хочешь… Ненавижу пидарасов. Максимов ваш туда же: про душу, про смысл, а сам за жопу трогает. Короче, сгинь, Сла-авик, и чтоб я тебя больше не видел. Ты понял, с-сука?

Котан небольно пнул его в бедро босой ногой, обулся и пошел с крыши прочь, дергая худыми плечами. А Славик долго еще лежал и смотрел, как на розовое небо наползает вечерняя хищная тень, воруя у предметов формы, приглушая звуки, поедая цвета.

*

Котаненко отработал выпускной, подписал контракт с немцами и пропал. Говорили, у себя в Днестровске накурился как-то и на спор с пацанами полез на ГРЭСовский мост «одну руку стоять»[1]. То ли перила не выдержали, то ли кто задел, только Котан слетел, да не в воду, а на твердое. Пришел неудачно, ладонью внутрь. А с калеченым запястьем какой эквилибр…

Слава перевелся с хореографии на цирковые жанры, выпустился с номером Максимова. Уже шесть лет живет в Париже, работает в «Лидо». Варьете оплачивает квартирку в тринадцатом округе, на проспекте Иври, где полно китайских ресторанов. Недавно приезжала мама, ужасно гордилась, на шоу даже плакала.

Максимовский номер идет на ура, и на афишах «Лидо» в этом году — его, Славы, летящий силуэт: стоит на одной руке на краю парижской крыши, утыканной смешными короткими трубами. Где-то внизу маячит надоевшая ажурная башня. И розовые облака щекочут голые, обращенные к небу пятки.

Лада Щербакова

Трындец

— Толик, привет, это я. Что делаешь? Презентацию к встрече? Слушай, а приехать можешь? Хреново мне, понимаешь. Да-да, полный трындец. Ну да, опять. Можешь? Ой, спасибо огромное, и выпить что-нибудь захвати покрепче, ладно? Ну, рому там или виски. Не, вина не надо, от него одна маета, мне бы забыться — и в омут. Ладно, ладно, дождусь, без тебя прыгать не буду!

Все Юлькины «трындецы» как две капли воды походили друг на друга: они, как правило, были «чертовски обаятельны», «возбуждающе умны», «невероятно богаты» и в большинстве случаев имели старую, страшную и постылую жену. Все жены при этом были почему-то неизлечимо больны, поэтому бросить их и жениться на Юльке ее избранникам не позволяло врожденное благородство. Все «трындецы» проходили один и тот же цикл волшебного преображения — из того самого принца в редкостного козла. Разница была только в скорости превращения. Поначалу все как один пылали безумной страстью, катали счастливую Юльку на белом, черном или красном коне, кормили в изысканных ресторанах и даже брали с собой на международные рыцарские турниры — по гольфу. А потом мгновенно сливались при первой попытке загнать их благородные порывы в рамки простых человеческих отношений. «Давай я куплю тебе зубную щетку!» — предлагала Юлька и наблюдала мелькающие пятки очередного мужчины своей мечты. «Может быть, в выходные сходим в кино?» — спрашивала она. В тот же момент принц начинал поспешно натягивать штаны, спасая свои зажатые в тисках семейных уз жизненно важные органы. Избранник срывался с места со скоростью испуганного оленя, разглядевшего сквозь кусты нацеленное на него дуло. Он прыгал на припаркованного неподалеку коня и навсегда растворялся в дорожной пыли. На память Юльке обычно оставались забытые впопыхах носки (иногда без пары) и новый убедительный аргумент в пользу никчемности и полной деградации всего мужского рода.

Сценарий их редких с Толиком встреч тоже не отличался разнообразием: Юлька быстро и жестко напивалась, начинала дико хохотать, потом погружалась в пучину самокритики, плавно перетекавшей в истерику. Она истошно подвывала, хлюпала носом и щедро размазывала сопли по его рубашке. Толик осторожно гладил рыдающую Юльку по голове и говорил ей то, что она хотела услышать: какая она красивая, замечательная, необыкновенная, что все эти «трындецы» абсолютно ее не достойны, и как можно расстраиваться и плакать из-за таких вот идиотов, не ценящих своего счастья. Юлька кивала, всхлипывала, послушно глотала алкозельцер и потихоньку успокаивалась. «Ну ведь где-то он есть, есть? Тот самый, любящий, настоящий, для которого я и только я?» — жалобно причитала она. «Есть, — всегда уверенно кивал Толик, — я точно знаю!» Он укладывал ее в кровать, накрывал одеялом, дожидался последнего робкого всхлипа, тушил свет и шел на кухню — мыть посуду. Бардак у Юльки всегда был отменный.

Толик закуривал сигарету, потом другую и еще долго сидел в полутьме, допивая остатки виски или рома. Глубоко за полночь он снова заходил в комнату, прислушивался к мирному сопению, поправлял одеяло, затем вызывал такси и уезжал к себе — доделывать презентацию. По дороге домой он разминал внезапно занывшее плечо и вспоминал их первую встречу. Он только что закончил пятый класс и целыми днями болтался на берегу моря с такими же, как он, очумевшими от летнего безделья пацанами. Они как раз «пекли блинчики» — камушки прыгали плохо, было ветрено, и море слегка штормило. Неожиданно на берегу появилась девочка лет семи-восьми. Она как будто возникла из ниоткуда — место было тайным, спрятанным в небольшом ущелье. Приезжие сюда не добирались. Сначала он поймал удивленные взгляды своих товарищей, а потом увидел неуместно белую для середины июля спину и сползшую на хрупкое плечо зеленую бретельку раздувшегося на ветру сарафана — она всегда любила все зеленое. Девочка присела на корточки, смешно растопырив коленки, выбрала приглянувшийся голыш, встала, прицелилась и ловким движением запустила его в море: камень весело подпрыгнул раза три или четыре — совсем неплохо для такой малявки. Не сказав ни слова, незнакомка поправила бретельку и, грациозно придерживая срывавшуюся с головы панамку, двинулась прочь. Кто-то из мальчишек присвистнул, затем под ноги незнакомке полетел камень, другой, третий. Девочка споткнулась, рухнула на коленки — как раз вровень с Толиком — и подняла на него обиженные глаза цвета бутылочных стеклышек. Такие иногда попадаются в прибрежной гальке — матовые и гладкие, вылизанные шершавым языком моря. Что-то ухнуло у Толика в животе, в ноздри ударил соленый ветер. Как в замедленной съемке он увидел изгибающихся от хохота мальчишек, девочку, отряхивающую коленки, и плавно парящую в небе панамку. Он вскочил и на заплетающихся ногах ринулся ее ловить.

Юлька приезжала с родителями и младшими братьями каждое лето. В силу многочисленности семейства денег на лелеемую в ее мечтах Турцию у них не хватало, и столичная семья, один раз облюбовав небольшой приморский поселок, возвращалась сюда снова и снова. Юльке никогда не сиделось на месте. Она, как говорила его мать, вечно искала приключений на свою… э-э-э, голову, а он — он, как верный рыцарь, всегда приходил на помощь или просто был рядом. Снимал ее, оцепеневшую от страха, с раскидистой яблони (залезть-то залезла, а вниз никак!), спасал от разъяренного продавца персиков — приглянувшийся ей фрукт оказался в самом низу любовно выложенной пирамиды, которая рухнула, как только она попыталась его достать. Персики поскакали врассыпную, как бусы с порвавшейся нитки, Толик схватил Юльку за шиворот, и они кинулись прочь со всех ног. Они бежали-бежали и еще долго слышали позади себя проклятия, доносившиеся в их адрес. Он учил ее нырять, не зажимая пальцами нос, и прыгать с пирса — сначала солдатиком, потом ласточкой. Как-то даже подрался из-за нее — и зачем на рожон лезла, нашла кого дразнить — самого отъявленного хулигана во всей округе.

Юлька принимала его рыцарствование благосклонно, как неизменный атрибут своих пляжных каникул. Иногда она исчезала из его поля зрения — безо всякого предупреждения. Чем взрослее они становились, тем чаще это случалось: ей было тесно в абрисе их привычных, протоптанных за детские годы маршрутов. Он бесцельно бродил по берегу и бросал в воду камни. Размахивался изо всех сил — так, что потом болело плечо, потом еще раз, и еще… Камней вокруг было много. С каждым годом подводная горка становилась все выше и выше, а плечо ныло все сильнее и сильнее.

Толик хорошо помнил свое последнее школьное лето и вечер перед ее отъездом — он потащил ее в то самое ущелье. Уставшее за день светило грузно заваливалось за горизонт. Шелестело теряющее краски море. Оно лениво накатывало на берег, выплевывая к их ногам россыпи блестящей гальки. Чуть подсохнув, камни теряли свое волшебное сияние, и тогда он снова бросал их в воду. Юлька вела себя как-то странно: то болтала без умолку, то замолкала надолго, погружаясь в какие-то свои, далекие от него мысли. Он молчал, слушал, внимательно рассматривая очередной отполированный водой и галькой зеленый осколок, — то ли чье-то послание не добралось до адресата, разбившись о прибрежные скалы, то ли торопливый турист, споткнувшись о камень, выронил из рук вожделенное каберне. Солнце наконец благополучно утонуло. Толик набрал в легкие побольше воздуха и наклонился к девушке. Та еле заметно вздрогнула и отпрянула. На мгновение он застыл, выдохнул и… осторожно поправил сползшую на ее обгорелое плечо бретельку зеленого сарафана.

Потом была армия, два года странной, законсервированной в беззвучном ожидании жизни. Он почти ничего не помнил из этих лет — ни вечно разбитого об верхнюю койку лба, ни изнурительных марш-бросков, ни прогорклой перловой каши за завтрак, обед и ужин. Помнил только удивленные глаза родителей, когда на следующий день после возвращения заявил, что через неделю уезжает в Москву — поступать в университет. И поступил же — не сразу, через год, но поступил. Днем работал курьером, ночью зубрил математику в крохотной комнатушке где-то за кольцевой. Юлька окончила школу и поступила в тот же год (он как специально подгадал), только на другой факультет. Виделись они нечасто. Она всегда возникала в его жизни непредсказуемо, как автобус на сельской дороге — вне всякого обещанного расписания на криво прибитой к столбу табличке. Иногда усталый путник часами сидит на пыльной обочине, ожидая, когда же размякший от послеобеденной дремы водитель разомнет затекшую спину и снова возьмется за баранку. А иногда — еле-еле успевает добежать до остановки, чтобы впрыгнуть на подножку нетерпеливо фыркающей машины. Толик с радостью откликался на любое ее приглашение или просьбу и с одинаковым энтузиазмом летал на воздушных шарах, танцевал аргентинское танго, собирал в старый, подвешенный на куст зонтик ягоды облепихи на родительской даче, делал ремонт в доставшейся ей в наследство от бабушки квартире. Она могла пропасть на пару-тройку месяцев, а потом без всякого предупреждения неожиданно появиться на пороге его комнаты в общежитии — стремительная, яркая, с бутылкой вина и пакетом холодных блестящих яблок.

Он привык к мерцательной аритмии ее желаний. Одно время даже бегал с ней по утрам перед парами — правда, недолго. Ей быстро надоело, и она увлеклась чем-то другим — то ли теннисом, то ли тренером по теннису, а Толик с головой погрузился в сопромат и фотонику. На теннис, танго и облепиху времени оставалось все меньше, что огорчало и радовало его одновременно. А потом началась другая, взрослая жизнь, до краев наполненная работой, новыми проектами, командировками и горящими дедлайнами. В его жизни появились женщины — они были красивы, доступны и внимательны к его желаниям. Про больное плечо он почти забыл. Юлька тоже исчезла — ее внезапные набеги сошли на нет. Иногда от нечего делать она звонила — просто так, поболтать. А потом случился тот самый первый «трындец». Кажется, накануне она вернулась из наконец свершившейся в ее жизни Турции. Юлька кричала в трубку, что покончит с собой, рыдала взахлеб и умоляла его приехать. Он чуть с ума не сошел от страха. По дороге к ней у него снова прихватило плечо. «Трындецы» появлялись в Юлькиной жизни примерно раз в полгода, иногда раз в год. Как-то она не звонила года полтора, и Толик, поначалу вздохнувший с облечением, заволновался — он уже привык к своей спасательной миссии, да и увидеть Юльку хотелось так, что мочи не было. Сам он никогда не звонил — после того случая на вечеринке. Она тогда была фантастически красивой — в каком-то умопомрачительном, серебристо-змеином платье, в меру пьяной, веселой, заразительно смеялась и все норовила задушить его в своих объятьях. В конце концов она все-таки напилась, загрустила, утащила Толика на балкон, уткнулась предательски шмыгающим носом в его плечо и стала жаловаться на горемычную женскую долю — уж столько лет, и до сих пор одна! Плечо было широким, удивительно мягким и твердым одновременно и, как всегда, в нужный момент оказалось рядом с Юлькиным носом. Толик потушил сигарету, прижал девушку к себе и коротко вдохнул знакомый с детства запах. Он мог отличить его от любого другого на свете. Юлькина макушка, как и двадцать лет назад, пахла соленым морским ветром. Ни сигаретный дым, ни «Кристиан Диор», ни выхлопные газы большого города не смогли заглушить этот запах. Наклонившись к ее уху, он что-то коротко прошептал. Юлька вздрогнула, отстранилась, бросила на него испуганный взгляд и неожиданно заинтересовалась звездами. «Да, знаю, знаю! — она хохотнула и посмотрела на него мерцающими в цвет платья глазами. — И что бы я без тебя делала!? Ты же мой лучший друг, мой верный рыцарь, помнишь, как ты меня в детстве на закорках домой притащил, когда я ногу в карьере подвернула? А Вовку помнишь — ну того, смазливого? Ну, который в меня камни бросал, а потом облезлой кошкой обзывал, а ты ему в челюсть въехал! Помнишь, да? А я, дура, влюбилась в него тогда! Эй, ты чего молчишь? А помнишь, помнишь, как мы лягушек в овраге ловили, ты тогда на одну больше поймал, а я ее в кусты выкинула, сказала, что она дохлая и не считается!» Она поджала губы, потупила взор и артистично вздохнула: «А знаешь, она была не дохлая, просто я проигрывать не хотела! Ну все, сняла тяжкий груз с совести! Ты тогда выиграл, признаю!» Юлька хихикнула, игриво ткнула упрямо молчащего Толика кулаком в живот, потом вдруг резко засуетилась: «Ой, кажется, там уже танцы начались, пошли, а то я уже застоялась, да и прохладно здесь, тебе — нет? Покуришь еще? Ну ладно, я пошла. О-о-о, Шакира, обожаю!» Она резко крутанула бедрами, взмахнула руками и двинулась в центр танцующего круга, разбрызгивая по комнате серебристо-зеленые искры своего платья. Толик зажмурился: что-то попало в глаз и обожгло — наверно, сигаретный дым. Он позвонил через пару недель — нашел какой-то несущественный повод. Юлька трубку не взяла и после не перезвонила. А через несколько месяцев случился новый «трындец».

Как-то раз она объявилась и пригласила его на открытие выставки своей давней подруги. «Там будут только свои, университетские, ты почти всех знаешь. А потом в кафе пойдем, отметим! Только обязательно приходи, — загадочным голосом добавила она, — не пожалеешь!» Толик современным искусством не интересовался, но на выставку пришел. При встрече они радостно обнялись и долго болтали о том о сем. Юлька расспрашивала его о работе, родителях, пеняла, что пропал куда-то надолго, и все поглядывала на дверь. Толик рассказал, что партнеры уже давно зовут его в Америку, но он что-то никак не надумает. «А чего думать-то? — Юлька с удивлением выкатила глаза. — Тебя здесь что — что-то держит?» Толик не ответил и неуклюже пожал плечами. В районе лопатки что-то хрустнуло и больно отозвалось. Перехватив очередной взгляд подруги в сторону входа, он спросил: «Ждешь кого-то?» Девушка расплылась в улыбке: «Ага!» «Очередной трындец, — подумал про себя Толик, а вслух спросил: — Нашла наконец?» «Да, — Юлька, взвизгнув, аж подпрыгнула на месте, глаза вспыхнули. Она наклонилась к нему и, резко понизив голос, зашептала: — Тебе одному скажу по секрету, мы пока еще никому не говорили: он сделал мне предложение!» «Поздравляю! — Толик стал судорожно прохлопывать карманы. — Черт, куда они подевались?» «Сигареты? Да вот же они, ты их на стол положил, ну, давай и мне, а то я что-то нервничаю, пойдем выйдем, здоровье испортим».

Юлькин избранник оказался хорош собой, упитан и призывно пах чем-то древесно-приторным. Он по-хозяйски тискал разомлевшую от счастья Юльку на глазах у всей честной компании, по ходу дела рассказывая про свой суперинновационный проект и очереди инвесторов, желающих вложить в него деньги. Юлька завороженно слушала, поддакивала, восхищаясь предпринимательскими талантами своего избранника, и сияла как начищенный до блеска медный пятак. Толик ушел не попрощавшись. По дороге домой он позвонил партнерам и сказал, что готов обсудить условия переезда. Юлька объявилась спустя три с лишним года. Ее звонок разбудил его посреди ночи на другом конце океана. «Толик, привет, у меня трындец, самый трындецовый трындец на свете. Да знаю, знаю, что не в Москве, вот зачем, зачем ты уехал? Что ты там забыл? Тебе что — здесь нечем было заняться? Мне так хреново, я без тебя не справлюсь! Ну давай хоть по телефону, ты же сейчас не занят, да?» Она что-то кричала про неудавшийся бизнес мужа, потраченные инвестиции, его депрессию и загул, свою несчастную жизнь… Толик, стараясь не шуметь, на цыпочках переместился на кухню, включил свет и по инерции бросил взгляд на полку. Бутылок не было. Они вообще крепкое не покупали, только вино на ужин. Надо бы купить еще бутылку того — ароматного, калифорнийского. На столе стояла забытая с вечера тарелка в цветочек с остатками каши. На детском стуле засохли кусочки брокколи. Или это кабачок? Надо бы отмыть утром. Голос в трубке срывался, спотыкался, перескакивая вздыбившиеся меридианы, захлебывался в атлантических широтах. «Трын-дец, трын-дец, трын-дец», — лязгали барабанные перепонки. Все еще держа телефон возле уха, он вернулся в спальню и принюхался: пахло молоком и немного жасмином, из окна тянуло жженной накануне сухой листвой. Соленым ветром совсем не пахло, хотя океан был близко. Толик вспомнил, что забыл потушить свет, и вернулся на кухню. «Прости, я больше не могу говорить. И не переживай, все будет хорошо, я точно знаю». Он выключил телефон и подошел к окну: в предрассветном сумраке, пару раз вспыхнув, растворились и исчезли несколько серебристо-зеленых искр. Наверно, угли еще тлеют, надо было лучше костер загасить. Расправив плечи, он сладко потянулся и вернулся в постель.

Дина Неверова

Ожог

Каждое лето меня отправляли к бабушке в деревню Казачий Ерик, которая находится возле речки с таким же названием. В 1997 году лето в этих краях выдалось на редкость жарким — бабушкин термометр в виде петушка уже в девять утра показывал немыслимые плюс сорок! Когда я подходила к нему после обеда, красная полосочка, начинавшаяся где-то в животе у петушка, поднималась до самого петушиного гребешка, и казалось, что алый огненный поток вот-вот хлынет из птичьего горла.

Днем нестерпимый жар исходил от раскаленных домов, потрескавшейся земли, воздух точно кипяток вливался в легкие, не давая дышать, а вечером налетал колючий степной ветер, заметая увядшие вишневые сады красной песчаной пылью. Я, наверное, была единственным счастливым человеком в этой деревне — во-первых, потому, что приехала из холодного Петербурга и радовалась солнцу, а во-вторых — я влюбилась. Случилось это как-то вдруг, и непонятные слова про «любовь с первого взгляда», которые повторяли глупые барышни из бабушкиных романов, стали понятными.

Мне было двенадцать, Руслану — шестнадцать, тем летом мы встретились всего два раза, один раз у деревенского колодца, где он помог мне набрать воды. Впервые в жизни мужчина что-то сделал для меня, и впервые в жизни я почувствовала — это была не просто вежливость, а что-то другое. И это другое слышалось в его низком голосе, блестело в темных глазах и передавалось через случайные прикосновения, пока мы шли по узкой тропинке, ведущей от колодца к бабушкиному дому. И то ли от жары, то ли от приторного запаха увядших вишневых деревьев, то ли от подъема в горку у меня кружилась голова и путались мысли, но до мурашек хотелось длить это головокружение и идти, идти…

Второй раз мы встретились в поле, которое широким покрывалом раскинулось вдоль берегов Казачьего Ерика. Я собирала шалфей, как вдруг мимо меня промчался табун лошадей, а следом трое всадников, один из них неожиданно развернул лошадь, и вот он уже рядом — разгоряченный конь бьет передними ногами в метре от меня, я вижу только эти танцующие ноги и чувствую острый мускусный запах, который исходит от животного. Руслан сидит на взмыленном жеребце, словно какой-то мифический демон — прекрасный и злой, одной рукой он держит поводья, а другую протягивает ко мне, и в его темных глазах я вижу и просьбу, и приказ одновременно. Мне становится так страшно от этой протянутой руки, точно это и не рука вовсе, а какая-то когтистая лапа, которая сейчас вырвет у меня сердце, я в ужасе закрываю глаза и бегу с закрытыми глазами прочь.

Когда я прихожу в себя, солнце уже прячется за далеким лесом и где-то высоко в потемневшем небе сердито кричит голодный канюк. Я ищу брошенную корзинку и нахожу ее только благодаря белому пятну, которое вдруг привлекает мое внимание, — это оказывается огромный букет ромашек.

Тем летом мы больше не виделись, и весь год я ждала следующих летних каникул с каким-то непонятным предчувствием счастья. И вот я опять в деревне, и предчувствие сбывается — Руслан приходит с дедом к нам в гости, и пока наши старики обсуждают чудовищную жару — а в 1998 году она была еще страшнее, чем годом раньше, — мы молча изучаем друг друга. Я с удовольствием замечаю, как он провожает меня взглядом, когда я выхожу из комнаты, с каким-то странным наслаждением смотрю, как жадно пьет холодный квас и как пристально смотрит на меня, когда мы прощаемся. Вечером в открытое окно моей комнаты кто-то забросил яблоко, завернутое в газету. На измятом клочке бумаги поверх газетного текста краснели слова: «Жду через час у колодца». И неровными печатными буквами на другой стороне листка: «Степь горит идем сторожить лошадей дед с нами». Это «дед с нами» неприятно царапнуло меня, точно не будь этих слов, и смысл первого послания был бы иным. Я написала бабушке записку, не забыв упомянуть, что дед Руслана «с нами», и, когда старая кукушка в гостиной прокашляла одиннадцать раз, я подошла к окну и, задержав дыхание, выпрыгнула — точно за белой чертой подоконника был не знакомый бабушкин палисадник, а холодный омут Казачьего Ерика, где нам запрещалось купаться.

Руслан ждал меня у колодца верхом на своем коне Кариме — это был крупный дончак, в темноте он показался мне огромным, и я никак не могла влезть в седло: конь злился и отстранялся от меня, но вот какая-то сила все же втащила меня наверх, и Карим сразу полетел в темноту широкой размашистой рысью. Первые мгновения я пыталась держаться за луку седла и не прикасаться к напряженной спине чужого мне человека, непонятно как и зачем вдруг оказавшегося рядом, но это было невозможно — плавная рысь Карима сменилась неровным галопом, и мне казалось, что под нами не конь, а взбесившиеся качели, летящие над обрывом, и я вцепилась в эту чужую каменную спину такими же каменными руками, не чувствуя ничего, кроме ужаса.

Мне было так страшно, что я не сразу заметила, как темная ночь превратилась в розоватые сумерки и конь пошел шагом. Вокруг нас колыхалось розовое море — словно мы вдруг оказались не в знакомой донской степи, а где-то на Марсе, как его показывают в некоторых фильмах. Гигантская луна алела в темном небе, точно бутон марсианского цветка с невидимым стеблем, всасывающий в себя соки и цвет из того розового тумана, что окружил нас. Мы остановились, Руслан спрыгнул с коня и сказал:

— Чудесно, да?

Я не могла ответить. Ужас, который сковывал меня во время скачки, превратился в какое-то непередаваемое восхищение и странное чувство сопричастности всему, что было вокруг — конь был мной, степь была мной, эта розовая ночь и страшная луна были мной, тишина, которую иногда нарушали испуганный крик кулика и тревожный стрекот кузнечиков, была мной. Если бы я издала хоть звук, меня бы просто затопило этим чувством, потому что — да, да, это было чудесно! Мы вдруг оказались в той единственной точке вселенной, где зарождается волшебный смысл бытия, в том месте и мгновении, которое дарит влюбленным непостижимую силу и понимание всего, что было, и всего, что будет.

Руслан помог мне слезть с коня, а потом мы пошли рядом, точно знали друг друга давным-давно, много жизней подряд. Он рассказывал мне о степи, которая была ему домом, — Руслан не был гостем в нашей деревне, он здесь родился и вырос, как до этого здесь родились его отец и дед, и прадед, и много лет его семья растила и берегла на этих просторах коней. Прадед Руслана был знаменитым коннозаводчиком, отец — прославленным наездником, чье имя гремело среди знатоков спортивного конкура; Руслан мечтал пойти по отцовским стопам. Он рассказывал непонятные вещи о породах лошадей, о преимуществах табунного содержания, о своем любимом Кариме и его сыне (которого он мне скоро покажет) с таким доверием, точно я уже была частью его жизни, и пока он рассказывал, я была ею! Если бы он говорил о луне, которая пылала над нами, или о самолетах, или о поездах, я бы слушала его с таким же глубоким чувством принятия.

Но это чудо первой любви, как и положено чуду, длилось недолго. Подул горячий ветер, и хрупкое волшебство рассеялось — розовый туман был всего лишь отблеском огня, который стеной стоял где-то впереди: степь действительно горела, поэтому ночь казалась такой светлой. Невыносимо запахло гарью, в сумеречном воздухе кружились черные хлопья сгоревшей травы; точно траурные бабочки, они липли к рукам, лицу, одежде, и стало понятно, что мы дошли до того места, где дед Руслана и еще несколько человек из деревни охраняли табун, который они пригнали с другой стороны Казачьего Ерика — там, на другом берегу, находилась конеферма, и там сейчас бушевал пожар.

Когда мы подошли к месту ночлега табунщиков, навстречу нам выбежал старый алабай — он стоял на границе лишь ему известной черты и, зажмурив глаза, рычал.

— Тю, Ушкуй! Свои!

Пес завилял обрубком хвоста, но продолжал рычать. Руслан еще раз шикнул на него, и мы прошли мимо, к маленькому костерку, вокруг которого прямо на земле лежали какие-то люди. Один человек сидел — это был дед Руслана. Он поднял голову, когда мы подошли, и посмотрел на Руслана. Потом он подошел к нам, продолжая смотреть только на Руслана, взял за повод Карима, позвал Ушкуя и ушел в темноту — ни единого знака того, что он узнал меня! Ни единого знака, что он меня видел вообще! Меня бросило в жар от такого приема, чувство счастья, которое меня переполняло еще несколько минут назад, исчезло, уступив место неловкости и непониманию. Что я здесь делаю среди ночи, кто все эти люди? Наверное, Руслан переживал что-то похожее, он не смотрел на меня больше и сердито бросал сухой кизяк в почти потухший костер.

— Будешь чай?

Я кивнула, а потом мы долго пили горький чай, молчали и прислушивались к темноте вокруг. Стрекот кузнечиков и мирный храп пастухов иногда прерывало какое-то гудение в небе за рекой, а следом на ним раздавалось странное уханье и шипение, после чего нас обдавало горячей волной воздуха, в котором плясали черные пластинки сгоревшей травы, — казалось, что за рекой беснуется огромный дракон. На каждое рычание этого таинственного дракона откликались собаки и лошади, скрытые от нас темнотой.

— Это самолеты, тушат пожар с воздуха, — сказал Руслан, увидев, как я пролила чай, вздрогнув после очередного шипения. — Часто стали летать, беда, видно. Пойдем, надо проверить лошадей.

И мы пошли в сероватый мрак, Руслан впереди — я за ним. Вокруг нас паслись лошади, принадлежащие семье Руслана. Часть табуна стояла в наспех сколоченных левадах, а часть паслась, стреноженная. Нам нужно было проверить путы на ногах тех лошадей, которые бродили на свободе. Слово «путы» я слышала раньше только на уроках литературы или истории, что это такое, представляла смутно. Оказалось, что это такая веревка толщиной с два моих пальца, определенным образом завязанная чуть ниже или выше коленей передних ног лошади; веревка не мешала им двигаться шагом, но и не давала подняться в рысь или галоп и быстро сбежать. Мы подходили к каждой лошади, которую находили в тумане, я светила фонариком, а Руслан, не забыв сказать что-то ободряющее потревоженной лошади, проверял узлы на веревках. В жидком свете фонарика лошади казались призрачными, нереальными, да и мой спутник все больше напоминал чародея: от него исходила какая-то сила, которая мгновенно подчиняла его воле все вокруг нас — туман редел и расступался перед ним, кони послушно стояли, а я не могла оторвать взгляда от его ловких рук, от его длинных пальцев, которые быстро скользили по ногам лошадей, а иногда оказывались у меня на плече или груди, чтобы поправить куртку, которую он на меня накинул. Руслан показывал своих любимцев с такой гордостью, точно это были не кони, а редчайшие бриллианты в сокровищнице короля, и мне, городской девочке, которая видела лошадей только на картинках или в поле, где они казались чем-то вроде нарисованного задника в спектакле, эти животные вдруг стали родными.

— Устала? Не хочешь вернуться?

Еще как устала! Но вернуться, сейчас, когда утраченное волшебство нового для меня чувства стало опять разгораться? Я покачала головой.

— Тогда я покажу тебе Шуликуна — чистый бес, но как хорош! Пришлось одного привязать, ужасно ревнует меня ко всем, резвость и выносливость у него невероятные, а прыгает так, точно у него есть крылья!

Я слушала Руслана и кивала, точно все понимала, и готова была идти за этим голосом куда угодно. Уже начинало светать, и поле сухого ковыля перед нами напоминало огромное облако, которое дремало на земле, и мы шли по этому облаку, опьяненные счастьем взаимопонимания.

Мы поднялись на пригорок, с которого было видно и другой берег реки, где над черной выжженной землей стелился дым, и оставленный нами бивуак, и табун, а прямо перед нами росла огромная акация, здесь был привязан Шуликун. Весь пейзаж напоминал мне почему-то саванну, как ее показывают в фильмах National Geographic, а не нашу скучную степь; возможно, тому виной было утреннее солнце, ослепившее меня, или странное чувство, которое оставил первый в моей жизни поцелуй.

Все казалось иным, цвета стали ярче, звуки — громче, обычное прикосновение руки мгновенно разогревало мою кровь и меняло ее состав, и когда Руслан вдруг засвистел, я чуть не упала — так больно резанул слух этот тревожный звук. Он продолжал свистеть и сдавливать мою руку.

— Не может быть! Отвязался!

Руслан оттолкнул меня и побежал вниз, к дереву. Он обежал акацию несколько раз, не переставая свистеть. Я видела, как с другой стороны холма в ответ на этот свист забегали люди, и вот уже несколько всадников веером разлетелись по огромному пустынном полю, на котором не было никаких признаков сбежавшего Шуликуна. Руслан тем временем успел добежать до обрыва, прыгнул в реку и в считанные секунды превратился в маленькое пятно на воде. Я осталась одна.

Мне было так больно и стыдно от этого неожиданного предательства, что хотелось в прямом смысле провалиться сквозь землю, исчезнуть, не быть. И когда я дотащилась до акации, у корней которой разросся какой-то кустарник, я забилась в него, точно зверь, и уснула.

Мне снился странный сон — Руслан целовал мою ладонь, мне стало жарко от этих поцелуев, я пыталась отнять руку и проснулась. Прямо надо мной раскачивалась гривастая голова, и лошадиные губы перебирали складки на рукаве куртки. Я пошевелила рукой, и лошадиная голова тут же исчезла, конь отошел от меня и смотрел огромными детскими глазами с непередаваемым доверием и любопытством. Это был крупный жеребец какой-то удивительной масти — как если бы вы смотрели на солнце сквозь рыжий кленовый лист, — и я поняла, что это тот самый Шуликун, который сбежал. Конь был в недоуздке, к которому карабином была пристегнута веревка, она змеилась возле моей руки, то приближаясь, то уползая в траву, когда конь отходил от меня. Я осторожно накрыла ее ладонью — конь сразу же почувствовал натяжение веревки, замер, но не двинулся с места. Я поднялась — Шуликун никак не отреагировал на это движение, только занюхал воздух и тряхнул гривой, отгоняя мух. Я сделала несколько шагов к стволу акации, конь пошел за мной, и тут я увидела Руслана — он стоял в нескольких метрах от нас, в тени дерева, и делал мне какие-то знаки. Шуликун тоже его увидел и тут же натянул веревку, я вцепилась в нее, ища одобряющего взгляда Руслана, но он смотрел сквозь меня, только на веревку в моих руках, только на взволнованного коня. Чем ближе подходил Руслан, тем сильнее нервничал конь и тем больнее веревка врезалась в мои ладони, но я продолжала тащить упирающегося коня к дереву, в надежде успеть обмотать корду вокруг ствола. И когда мне это почти удалось, я вдруг увидела, какие безумные у Руслана глаза, сколько в них боли, надежды и любви, и смотрят эти глаза не на меня, а на коня. И не знаю, что на меня нашло, но я размахнулась с неожиданной для себя силой и злостью и хлестнула Шуликуна по ногам концом веревки, потом еще и еще. Веревка обожгла мне руки так, точно я схватилась за лезвие раскаленного ножа, конь мгновенно взвился на дыбы, лягнул невидимого врага и, подняв клубы пыли, исчез.

Я бежала к реке не оборачиваясь. Мне кажется, что если бы Руслан догнал меня, то убил бы на месте.

Больше мы никогда не виделись. Ожог, оставленный веревкой, зажил, оставив мне на память два почти невидимых шрама, но я стараюсь на них не смотреть.

Инесса Гроппен

Пять

Все люди сделаны из геометрических фигур. Я, например, состою из кружочков, Сашка сделан из палочек, а Данька у нас получился из квадратиков. У Дани плотное тельце, короткие крепкие ножки, квадратные ладошки. Круглая у него только голова, но даже тут, на самой макушке, где волнуется родничок, есть маленькая посадочная площадка для крошечных вертолетиков. Волосы у Данечки тонкие, шелковые, они пахнут золотистым куриным бульоном. Наверное, поэтому Даня всегда голодный.

Я хожу на работу, а Даня — в ясли. От работы до яслей — пять минут быстрым шагом. Обычно Даня уже ждет в прихожей: ремни пристегнуты, кулачки сжаты, брови нахмурены, рюкзак висит на коляске, словно парашют. На нежности времени нет, до дома — пять минут бегом. Перехватываю управление.

У каштана Даня бросает первый клич. У ларька — второй, громче. Я бегу быстрей. Когда мы влетаем в лифт, Даня трубит уже вовсю.

Я паркую коляску посреди кухни на безопасном пятачке: однажды Данька уже дотянулся и зашвырнул мой телефон в раковину. На кухонном столе все готово с утра: тарелка, ложка, в стеклянной миске разморозился пакет кабачкового пюре. Закидываю в микроволновку.

— Ся-а-а-а-ать! — вопит Даня.

На шелковом лбу блестят капельки пота. Секунды тянутся бесконечно, я умоляю его кричать потише. Это бесполезно. Голодный Даня глух и бескомпромиссен.

Наконец готово! Из микроволновки тянет вареной капустой. Данькин вопль переходит в хрип, я хватаю миску и падаю рядом. Дальше все стремительно. Ложка — рот, ложка — рот. Даня иногда еще всхлипывает. У него мокрые щеки и красные припухшие бровки.

— Сё! — наконец говорит он.

С облегчением вздыхаю.

— Ди, — он тянется ко мне, мнет ладошками невидимые эспандеры.

Я ставлю миску, вынимаю Данечку из коляски и — вот оно! — прижимаюсь губами к теплой кабачковой щеке.

— Ма-а-а-а-ма, — гудит Даня.

*

Дане восемь, и он сделан из кружочков. У него мои голубые глаза, упругие загорелые щеки и розовые уши, такие мягкие и нежные, что их можно скрутить в трубочку. Уши у Дани еще и очень горячие, так что по его вискам то и дело бегут ручейки пота.

Даня ненавидит потеть, поэтому из всех видов спорта он выбрал водное поло. Спорт Дане категорически необходим. Так считают наш педиатр и учительница начальных классов. Спорт дисциплинирует, гасит агрессию, повышает концентрацию внимания и направляет неуемную Данину энергию в созидательное русло.

Меня регулярно вызывают в школу. От моей работы до Даниной гимназии пять минут на автобусе.

Даня скучает, качается на стуле, потом ложится щекой на стол. Так он поочередно остужает уши.

— Вот видите! — возмущается учительница. — Как так можно?! Даниил! Перестань, пожалуйста, качаться, сядь нормально.

Даниил перестает качаться, садится нормально и тут же начинает чесаться.

— В общем, очень жаль, но наша гимназия категорически против решения конфликтов таким путем. Поэтому будем рады видеть Даниила через три дня, в пятницу. А пока у него есть время подумать.

— Ну и что будем делать? — спрашиваю по дороге домой.

Даня молча шагает, руки в карманах, сквозь уши просвечивает багряное осеннее солнце. — Ты понимаешь, что тебя выгнали из школы?

— Временно, — бормочет Даня.

— Ты знаешь, что драться необязательно? Любую проблему можно решить мирным путем!

— Не любую.

— Ну хорошо. Какую… — так, стоп. Где-то это уже было. — Ладно, — говорю примирительно. — Пиццу хочешь?

— Да!

— Но Интернет все равно придется отключить.

— Ну ма-а-а-ма-а-а… — хнычет Даня.

*

Дане шестнадцать. У него Сашкины руки-палочки, кудри до плеч, брови вразлет. Он пахнет мятой и лосьоном для бритья. Данька с утра мрачный и трет глаза: опять играл всю ночь.

— Ты во сколько лег спать? — интересуюсь.

— Не начинай, а…

— А я не начинаю. Только не вздумай опять прогуливать. Все равно узнаю.

Я варю кофе, Даня ковыряет яичницу, пялится в телефон и вдруг заявляет:

— Вечером придет Лиза.

На секунду замираю.

— Та самая?

— Только, ма, не надо смотреть на нее вот так, — и Даня показывает, как именно мне не следует смотреть на Лизу.

— Хорошо, — легко соглашаюсь. — Не буду смотреть.

— А что будешь? — настораживается Даня.

— Ничего. Только спрошу, чем занимаются ее родители.

Даня перестает жевать.

— Если ты это сделаешь…

— А что такого?

— Блин, мама!

— Что «мама»? Если хочешь знать, это называется светская беседа. Смол-ток.

Данька знает, что я шучу, но ему не нравится мое чувство юмора. Он психует, вскакивает из-за стола, хватает рюкзак и куртку.

— Ты не доел!

Хлопает дверь, я слышу, как ступеньки легко отскакивают от подошв Даниных кроссовок. У нас разные темпераменты.

На работе заглядываю в буфет.

— Привет, мне кофе без молока, пожалуйста!

Здороваюсь с Верой, а заодно интересуюсь, чем питаются девочки шестнадцати лет. У Веры — двойняшки. Девочки мне видятся существами воздушными, фееподобными. Выясняется, что девочки питаются котлетами, пюре с кетчупом и гороховым супом. Причем жрут как лошади. И пока я перевариваю эту удивительную новость, звонит Сашка.

— Аллоу? Кто у аппарата? — жеманничаю я.

Сашка обычно слету включается в игру, но не в этот раз. Его голос звучит странно-визгливо, он то и дело дает петуха. Саша несет какую-то несусветную, оглушительную чепуху, а я никак не могу понять, что означают эти его слова, и все время переспрашиваю. Какая стрельба? В какой гимназии? Куда бежать?

— Как не отвечает?! — кричу я, но на самом деле сиплю.

Саша едет в гимназию, я бегу домой. От работы до дома — пять минут.

Конечно, Даня уже дома. У нас с ним с детства уговор: потерялся, не знаешь, что делать, — не реви, не суетись. Просто будь там, где виделись в последний раз. Я за тобой приду. Это всегда срабатывало. И сейчас сработает. Ведь стоял тогда в луна-парке. Минут десять стоял. И не ревел. Сжимал кулачки, кусал губы. Потом, конечно, разревелся, когда нашелся. И теперь найдется. Сидит себе на кухне. Ждет.

Я ужасно медленно бегу. Наконец догадываюсь: туфли! Босиком получается гораздо быстрее. Начинаю задыхаться, притормаживаю и звоню Даньке. Гудки. Бегу.

Это ничего не значит. Просто не слышит. Выключил звук. Или потерял телефон. Ну да, потерял! Но он точно дома, потому что иначе обязательно попросил бы кого-нибудь позвонить. А так сидит и волнуется. Дома-то телефона нет. Саша сказал, что стреляли в столовой. А чего Дане делать в столовой, если он так плотно позавтракал? Три яйца и хлеб с вареньем. Не доел…

У меня кончается воздух, в груди ломит, я сгибаюсь пополам и дышу вниз. Раз, два, три…

На бегу опять набираю Даньку. Там, в школе, наверное, суматоха… А Данька один. Ну ничего, придет Лиза — и я обещаю, что не буду ни смотреть, ни спрашивать. А еще лучше — уйдем. Тысячу лет никуда не выходили с Сашкой…

Вот и дом. Карабкаюсь по ступенькам, распахиваю дверь, я не могу ни дышать, ни кричать — и вдруг понимаю, что стою посреди пустой кухни.

Дани нет.

Всё.

Но у меня остался последний ход.

От кухни до Даниной комнаты пять шагов.

Господи, пожалуйста…

Раз.

Я обещаю, что всегда буду…

Два.

Я клянусь больше никогда…

Три.

Только пожалуйста, пусть он…

Четыре.

Рюкзак… кроссовка… пятка под одеялом…

Пять.

Мария Рыбникова

Том Коллинз

Сегодня снова проходил мимо того кафе и снова увидел ее. Она, как и тогда, сидела одна за столиком напротив бара. Те же черные очки на половину лица, тот же черный вязаный свитер. Меня на миг охватило смятение, а затем я понял — вот он, мой шанс развязаться с этой историей. Надо сейчас подойти, извиниться за тот вечер…

Не спорю, смешно, если не сказать глупо, ведь она наверняка даже не помнит меня. Но все так кошмарно вышло тогда, что до сих пор, как вспомню, мурашки бегут по коже. Я ведь с самого начала чувствовал, что все это дурацкая затея. Вечно я тащусь у всех на поводу, вот и в тот раз тоже…

— Вон она, за крайним столиком, видишь? — спросил меня тогда Санек, тыкая пальцами с тлеющей сигаретой в витрину кафе.

Мы стояли у входа и курили над урной. Он дождался моего кивка и продолжил:

— Значит, схема такая. Подходишь к ней, говоришь пароль: Том Коллинз.

— Что? Том Коллинз? — переспросил я.

— Ну, коктейль такой есть. Это кодовая фраза. Чтобы она поняла, что ты — это ты, — пояснил он.

— А-а-а… И что она должна ответить?

— Да это без разницы, — лицо Санька растянулось в улыбке до ушей, словно он вспомнил что-то хорошее. — Дальше она тебе сама все расскажет.

— Слушай, — замялся я. — А как с деньгами? Мне сразу ей заплатить или потом?

Санек сделал круглые глаза:

— Ты что, не в курсе? Она денег не берет. Возьмет у тебя какую-нибудь вещицу, сама выберет, и всего делов.

— В смысле вещицу? — насторожился я.

— Да ты не парься, — он махнул рукой, и пепел с хабарика ссыпался прямо мне на ботинки. — Все нормально будет. У меня, например, фигурку попросила фарфоровую. Пушкина. А у Крюка вообще атлас мира взяла. Ничего такого.

— Атлас мира? О господи, зачем ей? Не знаю, Санек, стремно как-то это все…

— Слушай, Вован, хватит ломаться, — начал психовать Санек. — Ты вообще попробовать хочешь? Если дрейфишь, так и скажи. Я тебе говорю: она нормально все сделает. В лучшем виде.

— Ладно, — вздохнул я и потащился внутрь.

Я подошел к ее столику, нарочито шумно отодвинул стул и сел. Она повернула ко мне голову.

— Здрасьте, — пробормотал я, — выпьем по «Том Коллинзу»?

— Нет, — ответила она без выражения.

Я растерялся. Насчет того, как реагировать на отказ, Санек мне инструкций не давал. Пока я соображал, что делать дальше, она после паузы произнесла:

— Можем выпить чаю.

— Здесь?.. — обрадовался я.

Она чуть двинула уголком рта — как мне показалось, усмехнулась.

— Нет, у тебя дома, — и встала.

Я тоже вскочил, помог ей надеть пальто. Она взяла меня под руку, и мы вышли на улицу.

— Вызови такси, — попросила она.

Я начал голосовать в надежде поймать попутку. Минуты текли одна за другой, машины пролетали мимо. Время от времени я отрывал глаза от дороги и оборачивался: она отрешенно курила в стороне, как будто мы незнакомы. Наконец у тротуара затормозил гробообразный рыдван-мерседес, я поторговался с минуту, и мы погрузились в прокуренную и пахнущую «елочкой» темноту салона. Из приемника тараторили новости, но водила, посмотрев в зеркало заднего вида, щелкнул выключателем, и в машине повисла тишина. Я выждал несколько минут, искоса поглядывая на свою спутницу: было непохоже, что она настроена поболтать. Я ерзал на сиденье, не зная, что делать. Обнять ее? Уставиться в окно? Завести разговор с бомбилой? Минут через пять молчание уже нестерпимо жгло меня изнутри, и я, не в силах сдержаться, произнес как можно непринужденнее:

— Кстати, я Вова.

— Отлично, — отозвалась она и снова замолчала.

Меня начало разбирать отчаяние. Я уже проклинал себя за то, что повелся на россказни Санька и связался с этой инопланетянкой. Начал думать даже, как бы слиться: не попросить ли остановиться за сигаретами и сбежать? Но тут она невероятным образом почувствовала мое настроение, потянулась и сжала мои потные пальцы в своей ладони, будто хотела сказать: «Не волнуйся, все будет хорошо!» Рука моя непроизвольно дернулась, как зверь в капкане, но убрать ее не хватило духу, и я замер. Так в молчании мы доехали до дома.

В парадке я не стал вызывать лифт, чтобы не встретить никого из соседей, и мы поднялись на шестой этаж пешком. Я отпер, с третьего раза попав ключом в скважину. В коридоре хотел помочь ей раздеться, но она замотала головой и прошла за мной в комнату, только там, на пороге, стащила кроссовки, бросила рядом пальто и свитер и осталась в бесформенной, как и весь остальной ее гардероб, рубашке. Я усадил ее на диван и, не зная с чего начать, предложил:

— Ну, пойду сделаю чаю?..

— Не нужно, — сказала она.

Встала, подошла к окну, провела ладонями по тюлю, нащупала края занавесок и задернула их. Затем шагнула к письменному столу, коснулась стопки тетрадей, вскинула руку к полке и провела кончиками пальцев по корешкам книг.

— Любишь читать? — спросила она.

— Да… так… к сессии готовлюсь, вот… учебники всякие, — промямлил я, глядя на нее во все глаза и гадая, куда она двинется дальше.

Но она замерла на месте и теперь гладила ладонью поверхность стола, словно задумалась о чем-то. «Прикидывает, что взять…» — решил я. Тут она, не поворачиваясь, произнесла:

— Выключи свет.

Я встал и нажал на клавишу на стене. Внезапно она дернула меня за руку с такой силой, что я повалился на ковер. Сама она оказалась рядом, вцепилась мне в волосы и начала яростно ерошить их так, что мне показалось, будто она хочет снять с меня скальп. Затем принялась ощупывать мое лицо, скользя пальцами по лбу, носу, щекам.

— Ты красавчик, да? — шептала она, склонившись надо мной, и я чувствовал на лице жар ее дыхания.

— Вр-р-р-роде нет… — заикаясь, я попытался отстраниться, но она с силой притянула меня к себе и впилась губами мне в губы.

Странное дело: я должен был распалиться, но мне стало жутко. Целовалась она неплохо, но весь антураж, эта ее немногословность, эти темные очки делали происходящее похожим на сектантскую оргию.

— Может, снимешь очки? — робко попросил я, когда она на миг отлепилась от меня.

— Нет, — она снова подалась вперед, намереваясь обнять.

Я отпрянул.

— Ну что, тебе сложно? Тут все равно ни зги не видно… Они мне мешают… это… расслабиться.

Она поколебалась секунду, потом я услышал, как что-то негромко стукнуло — видимо, оправа соприкоснулась с досками пола. И тут же безошибочно, будто видела в темноте, она выловила мои руки, положила их к себе на грудь и проговорила каким-то новым, хрипловатым голосом:

— Расстегни мне блузку.

Я принялся неловко возиться с пуговицами и пожалел тогда — думаю, единственный раз в своей жизни, — что их оказалось так мало. В тот момент, когда она вытаскивала руки из рукавов, я, повинуясь какому-то бессознательному порыву, потянулся и неслышным движением нажал на кнопку на торшере. Конечно, лучше бы я этого не делал. Лучше бы я не видел ее лица, но этот жест был будто неподвластен моей воле, продиктован чем-то глубинным — вроде инстинкта самосохранения… Инстинкт сработал молниеносно — через мгновение я уже был на другом конце комнаты и наблюдал оттуда пробирающую до костей картину: на ковре сидела голая по пояс женщина, но не ее нагота приковала мой взгляд. Я смотрел на ее лицо. Из-под челки, которая раньше прикрывала лоб до самых очков, а теперь сбилась на бок, выползал жирный рубец: он рассекал бровь и то место, где когда-то был правый глаз, а теперь темнела заросшая складчатой кожей впадина. Второй глаз казался широко распахнутым, но ни радужки, ни зрачка я не увидел — он был желтоватым и глянцевым, как фарфоровый шарик на крышке старой сахарницы. Я прижал ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Она вытянула вперед руки, но почувствовала, что в комнате что-то изменилось, и позвала:

— Вова, где ты?

— Кажется… сегодня… ничего не получится … — выдавил я из своего угла. — Давайте я расплачусь и закончим…

Она какое-то время не двигалась, затем сообразила, что к чему, нашарила и нацепила очки, начала одеваться. Я непослушными руками вытащил из брюк кошелек, выпотрошил его: разномастные купюры посыпались на пол. Кое-как собрал их в лохматую стопку и сунул ей. Она оттолкнула меня, подхватила с пола пальто, нащупала дверь и вышла в коридор. Я выскочил следом, заметался по прихожей, бормоча какие-то жалостливые оправдания. Она не проронила ни слова, ждала, пока я закончу ковыряться с замком, затем прошла мимо и начала спускаться вниз по ступеням. Я выбежал на площадку и тихо проскулил ей вслед: «Давайте я посажу вас на такси…» Разумеется, ответа не последовало. Тогда я захлопнул дверь, сел на пол и закрыл лицо руками.

Конечно, я не рассказал Саньку про свой провал и пресекал всякие разговоры на эту тему, хотя он и рвался обсудить детали моего первого опыта. Больше всего на свете мне хотелось стереть его из памяти, этот позорный эпизод, но вот прошло три месяца — и не было ни дня, когда бы я не вспоминал о нем. Черты ее лица вроде бы уже истерлись, но ночью память восстанавливала их со всей кошмарной точностью, и я не раз просыпался в поту, с облегчением понимая, что один в кровати.

До сих пор не могу сказать, на что я рассчитывал, когда все же решил подойти к ней. Что именно собирался ей сказать? У меня не было плана, просто я толкнул дверь и направился к столику, но тут из глубины зала показался какой-то парень и тоже двинулся в ту сторону. Мне пришлось остановиться у стойки бара и сделать вид, что я изучаю коктейльную карту. Проходя мимо, парень громко, слишком громко, крикнул бармену:

— Два «Тома Коллинза», пожалуйста!

Тот кивнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Три, — сказал я. — Три «Тома Коллинза».

Поезд на Сахалин

Когда началась война, мы с Гуриком играли в футбол. Я уже с четверть часа лупил по мячу, пытаясь пробить ворота, и каждый раз он под Гуриково улюлюканье ударялся об штангу или улетал в заросли крапивы позади сетки. Тут-то на поле и выбежала маленькая Каринэ.

— Гурик, Гурик, пошли домой! — пропищала она и, прежде чем брат успел крикнуть ей в ответ ей что-нибудь обидное, выпалила: — На нас японцы напали!

Мы переглянулись и, не сговариваясь, со всех ног бросились в поселок. Добежав до своего двора, я распахнул калитку и чуть не сбил с ног деда, который ковылял от крыльца в сарай.

— Дед! — крикнул я, задыхаясь. — Дед! Слышал, война началась?

— Цыц, че орешь, холера, — пробурчал дед, и меня окутали облака винных испарений. — Ну, слышал.

— Обалдеть! — я прошмыгнул мимо и кинулся в дом, к телевизору.

По всем каналам крутили новости, и, переключаясь между ними, я в общих чертах смог составить картину случившегося: японские войска заняли Южно-Сахалинск, их военная эскадра курсировала в Татарском проливе и намеревалась оккупировать Приморье. На дрожащем экране передо мной плескалось таинственное далекое море, которое рассекали наши и вражеские корабли, похожие на всплывших из глубин древних животных. Я не мог поверить своим глазам. Что это? Настоящая, не киношная война? В памяти хороводом пронеслись все книги «Библиотеки приключений», прочитанные за последние несколько лет. В груди защемило, и вдруг отчего-то захотелось стоять там, на палубе, с биноклем в руках, чтобы соленый ветер хлестал в лицо холодными брызгами. Я так отчетливо представил это себе эту картину, что даже зажмурился.

Следующие несколько часов мы провели с дедом у включенного телевизора. Точнее, я сидел у телика, а дед, вооружившись дробовиком, который он вытащил из сарая, устроился на крыльце с транзистором на коленях. Когда передавали какую-нибудь свежую новость, мы орали друг другу: «О, наши самолеты с десантом приземлились под Владиком!» (я), или: «Етить-колотить, у япошек всеобщая мобилизация, Хиросимы им мало!» (дед). Скоро в транзисторе сели батарейки, и дед перебрался ко мне в дом. Около шести мы синхронно вскрикнули. По центральному каналу сообщили о том, что Япония официально объявила России войну. Еще через пятнадцать минут у нас в поселке вырубили электричество. Дед, ворча себе под нос и тихонько матерясь, начал шарить в потемках в поисках макарон, которыми мы ужинали почти каждый вечер. Я вышел на крыльцо и увидел, как по заросшей травой дороге ко мне бежит Гурик. Через плечо у него болталась большая тряпичная сумка. У забора он остановился и, тяжело дыша, схватился пухлыми руками за штакетины.

— Выйдешь? — Достал из сумки и покрутил в воздухе упаковку сосисок и половинку кирпичика черного. — Пойдем на речку, на костре пожарим!

Я крикнул деду, что есть не буду, и выбежал за калитку.

Мы отправились на речку.

— Ну что, как твои? — спросил я, когда мы вышли на дорогу.

В поселке было непривычно пусто.

— Да ничего, прилипли к телику, — Гурик пожал плечами. — Батя сказал — бояться нечего. У нас ядерная бомба, а у японцев нету. Так что они быстро смотают удочки.

— Ты вообще хоть представляешь, что будет, если рванет ядерная бомба? — возмутился я. — Сколько людей поумирает?

— Да не-е-ет, — снисходительно протянул он, — ядерная бомба нужна не для того, чтобы ее взрывать, а для того, чтобы ей грозить. Понимаешь?

Меня злило, когда он начинал говорить со мной как с маленьким, поэтому я ничего не ответил. Мы пару минут шли молча, и Гурик даже стал насвистывать что-то, чем окончательно вывел меня из себя. Свистеть как ни в чем не бывало, когда в стране война? Это уж слишком. Меня распирало от желания поговорить с кем-нибудь обо всем этом, с кем-нибудь, кто действительно разбирается. Поэтому я предложил:

— А давай зайдем на бревна?

— На бревна? — нахмурился он. — Зачем это?

— Ну давай, — настаивал я, — там наверняка сейчас народ, послушаем. На секундочку. А потом — сразу на речку.

— Да какой там народ… Ну ладно, если только на секундочку, — нехотя согласился он.

На бревнах за крайним домом поселка, который мы называли заброшенным, по вечерам собиралась вся местная молодежь: там обсуждались последние новости, создавались пары, городские под руководством опытных поселковых впервые пробовали курить — в общем, там происходило все то, что дед одной фразой обозначал как «тянуть канитель». Мы с Гуриком туда почти не ходили. Моего друга в поселке не любили. Главным образом потому, что он был армянином, а еще потому, что отец его владел несколькими овощными ларьками в Ильинске. В поселке у них был самый большой и красивый дом, где они всей семьей жили круглый год, так что обитатели соседних покосившихся дачек, не особенно скрываясь, называли их «хачиками» и «торгашами». Меня же не любили за компанию, поэтому каждый наш визит на бревна легко мог обернуться потасовкой. Но в этот раз, я был уверен, всем будет не до этого.

Еще на подходе мы услышали гул голосов. Я обрадовался — значит, не ошибся, и если повезет, то там будет кто-то из пацанов, которые служили. Но на посеревших от влаги и времени бревнах сидели лишь девчонки — Таня и ее подруга Лиля. Тут же обретались поселковые подростки — Киря и Серый.

— О, какие люди, — протянул Киря, увидев нас. — И че хотим?

— Садитесь, мальчики, — сказала Таня и похлопала рукой по бревну рядом с собой.

Мы с Гуриком переглянулись и полезли на бревна.

— Мы тут войну обсуждаем, — сказала Таня и посмотрела на меня.

От серьезного взгляда ее больших серых глаз у меня все спуталось в голове, и я, не сообразив, что ответить, несколько раз тупо кивнул.

— И что война? — с напускным равнодушием поинтересовался Гурик.

— У Таньки брат на Сахалин уезжает, — сообщила Лиля и сделала серьезное лицо.

— Он что, военный? — все так же безразлично уточнил Гурик.

Таня покачала головой:

— Добровольцем.

— Как добровольцем? — воскликнул я и тут же постарался, подражая Гурику, вернуться к ровному тону: — Разве набирают добровольцев?

— Вы че, совсем лопухи? — влез Киря. — По радио вовсю передают, что открыли набор в административно-хозяйственный корпус. Готовить, убирать, грузить там что. Кто во что горазд.

— Батя мой приехал с работы, говорит, в Ильинске уже пункт записи открыли — прямо в школе рядом с ихним автопарком, — авторитетно вставил Серый.

— Да, — вздохнула Таня, и мне показалось, что она сейчас заплачет, — поезд на Сахалин будет в конце недели.

— Я тоже пойду. Добровольцем, — услышал я свой собственный голос.

Над бревнами повисла тишина. Гурик пихнул меня в бок. Я смотрел на Таню. Глаза ее округлились, в них мелькнул испуг, смешанный с недоверием.

— Опа, вот это номер, — Киря громко хлопнул себя ладонями по бедрам и поднялся с корточек. Вид у него был такой, будто сейчас он повалит меня лицом на землю и начнет пинать. — Вот так герой — штаны с дырой! Тебе сколько годиков-то, маленький? Туда ведь малышей не берут.

Я перевел взгляд на девочек.

— Набор с шестнадцати лет, — подсказала Таня.

— Ну вот… Как раз, — смутившись, сказал я и почувствовал, как Гурик еще раз пихнул меня локтем.

На этот раз я в ответ со всей силы толкнул его в ответ, он крякнул и затих.

— Че ты гонишь, тебе же нет шестнадцати, — хохотнул Серый.

— Да иди ты, — огрызнулся я. — Тебе паспорт показать?

— Да че мне твой паспорт, у тебя на роже написано…

— Ну все, хватит. Дегенераты, — Таня встала и начала осторожно спускаться с бревен. — Ты когда едешь записываться? — обернулась она ко мне.

— Ну… Не знаю… Завтра, — промычал я.

— Давай послезавтра? — попросила она. — Я с тобой поеду.

Я ошарашенно кивнул. Таня развернулась и, ни с кем не прощаясь, пошла в поселок. Парни молча смотрели ей вслед. Лиля тоже соскочила вниз, состроила рожу Кире, который от недоумения только хлопал глазами, и побежала за подругой.

— Пошли, — шепнул мне Гурик. — Ща бить будут.

— Пофиг, — ответил я.

Во мне созрела какая-то мрачная уверенность в себе и собственной взрослости. Видимо, она передалась окружающим, потому что поселковые переглянулись, а потом Киря спросил:

— Ты че, реально поедешь записываться?

— Реально, — ответил я.

Он покачал головой.

— Ну ты без башни.

Серый добавил:

— Батин брат механиком в Сирии был. Вернулся без ног. Еле с того света вытянули.

— А давайте костер жечь? — предложил вдруг Гурик и достал из сумки сосиски. — Жрать охота.

— О, ништяк, — оживились парни, — закусон будет. У нас тут это… — Серый вытащил из пластикового пакета полторашку пива. — Пивас.

Он непроизвольно улыбнулся, и я почувствовал, как мое лицо растягивается в ответной улыбке.

Ночью в постели мне никак не удавалось заснуть. Пивное послевкусие горчило во рту. Как только я закрывал глаза, кровать начинала быстро-быстро вращаться, и внутренности подступали к горлу, как будто я уже был на борту эсминца, попавшего в шторм. Поэтому я лежал и пялился в темноту, пытаясь осмыслить все произошедшее за день. Я думал о том, как все вокруг вдруг резко изменилось, будто война, как кислота, плеснула из телевизора и покорежила внешний вид привычных вещей, и моя жизнь, такая понятная и беззаботная еще утром, вдруг тоже в одночасье превратилась в какую-то другую, с большим и пугающим неизвестным впереди. Я вспоминал ту картинку из новостей и свое странное, почти счастливое ощущение, которое накатило на меня днем, и пытался вызвать его повторно, чтобы придать себе бодрости. Ничего не получалось — вместо этого я испытывал томительный страх, отвращение к себе, сдуру сболтнувшему лишнего, и стыд. Особенно жгучим был стыд — думая о влажных печальных Таниных глазах, я чувствовал, как щеки заливаются пылающим румянцем. Я ругал себя последними словами. Было понятно, что я не могу и, что важнее, не хочу ехать никуда добровольцем, но теперь все так запуталось, что нужно было искать правдоподобную причину, чтобы снять с себя обещание и не опозориться в глазах ребят. Под утро я наконец нашел спасительную соломинку — деда, за которым нужно ухаживать, и решил обыграть ситуацию так, что мне не на кого его оставить (что было правдой), и, надеясь, что на следующий день, может быть, никто не вспомнит о разговоре на бревнах, с чуть полегчавшим сердцем заснул.

Проснулся я от жуткого грохота. На ходу натягивая штаны, выскочил в кухню и увидел деда, сидящего на полу рядом с перевернутой деревянной приступкой, которую он использовал для того, чтобы дотягиваться до верхних полок кухонных шкафов. По полу были рассыпаны осколки бабушкиных сервизных чашек, голубых, с золотым кантиком.

— Етить-колотить, — раздосадовано бурчал дед. — Ну что ты будешь делать!

— Ты цел, дед? — я присел рядом на корточки.

— Да цел, цел, — пыхтел он, поднимаясь, — что мне сделается-то. Чаю вот хотел попить по-человечески, повод-то ведь какой…

— Какой еще повод? — насторожился я.

Вместо ответа дед шагнул ко мне и обнял. Я отшатнулся. Такое проявление любви с его стороны было мне в новинку. «Похоже, нажрался, да не на шутку», — подумал я. Однако от деда ничем не пахло. Выпустив меня из своих костлявых объятий, он ткнул пальцем в сторону стола.

— Садись. Так попьем. Вот ведь ситуация! Ты сам решил или надоумил кто?

— Что-то я не понимаю… Ты о чем? — внутренности снова всколыхнулись, и я присел на старенький шаткий стул.

— Так все говорят, ты в добровольцы решил податься.

— Кто все? — испугался я.

— Ну кто, — закатил глаза дед и начал длинно перечислять, кого из поселковых он утром встретил и с кем успел эту новость обсудить. — Вот и думаю, — закончил он, — ситуация получается… Все знают, один я не в курсе.

Я закрыл лицо руками. Ужас и отчаяние обожгли меня, как будто кто-то перевернул стакан кипятка мне за шиворот.

— Дед, ты все не так понял… — бормотал я.

— Чего не понял? Ты говорил или не говорил, что в добровольцы пойдешь?

— Ну говорил…

— Ну так че тут понимать-то? Или передумал?

Я опустил глаза и качнул головой.

— Прально, Митька, — одобрительно закивал дед, — мужик сказал — мужик сделал. Дело твое правое, поедешь, повоюешь, приструнишь узкоглазых, вернешься домой, — он рассуждал так буднично, как будто речь шла о поездке на затон на рыбалку. — Молодец! Хошь, я те дробовик подарю?

Я закусил кулак зубами и еще раз качнул головой.

— Прально, — еще раз поддакнул дед, — пусть у меня будет. Вдруг до нас докатит, хоть будет чем отбиться. А давай-ка за такое дело — по одной, — подмигнул он и потянулся к шкафу. — Стопарики достанешь?

Я вскочил с места и выбежал из кухни. Мне надо было срочно увидеть Гурика.

— Ну вот зачем было трепать…

Мы сидели у него во дворе: я примостился на краю песочницы, сколоченной дядей Суреном, отцом Гурика, для Каринэ, сам Гурик ходил вокруг меня кругами, нервно пережевывая бутерброды, которые тетя Аюна, его мама, приготовила на завтрак. У меня в руках тоже был ломоть батона с кружком докторской колбасы, но кусок не лез в горло.

— Весь поселок теперь только об этом и говорит… — Гурик взволнованно всплескивал пухлыми руками.

— И что мне делать? — мрачно спросил я и положил нетронутый бутерброд на край песочницы.

Гурик тут же приземлился рядом. Он надкусил его и, не переставая работать челюстями, прижал ладони ко лбу и крепко зажмурил глаза — он всегда так делал, когда напряженно соображал. Я молча чертил носком кроссовки полоски на пыльной земле.

— Я думаю так, — сказал он минут через пять. — Тебе надо получить повестку, а потом не поехать — сказать, что заболел там или что еще…

— Да кто мне ее выдаст! Мне же нет шестнадцати лет…

— Зато мне есть… — сказал Гурик и широко улыбнулся.

Час спустя, запершись в ванной, мы красили мне волосы краской тети Аюны. Я склонился над раковиной, а Гурик тщательно растирал на моей голове содержимое белого тюбика с надписью «Оттенок 07 „Черная пантера“». Жижа затекала в глаза и противно щипала.

Высушив голову полотенцем, отчего оно приобрело угольный оттенок, будто им вытирал лицо шахтер из забоя, я глянул в зеркало и ужаснулся. Волосы мои, до того светло-русые, почернели, но вместе с ними почернела и кожа на лбу и щеках, и уши… Гурику пришлось бежать за ацетоном и оттирать следы краски, отчего на месте черных подтеков оставались красные пятна.

— Все равно не похоже, — сказал я, обреченно сверяя свой новый облик с фотографией в Гуриковом паспорте. — У меня волосы прямые.

Про отсутствие у меня пухлых щек я решил умолчать.

— Ерунда, — заверил меня Гурик. — Подумаешь, похудел. А кудри мы тебе сейчас организуем.

Он принес из родительской спальни щипцы для завивки. Я застонал, но делать было нечего.

Дядя Сурен ехал в Ильинск после обеда, и мы с Гуриком напросились прокатиться вместе с ним. Я нацепил на голову дурацкую дедову кепку, которая полностью закрывала мою новую прическу, так что он не заметил никаких перемен, разве что иногда искоса поглядывал в зеркало заднего вида на мой нелепый головной убор. В городе мы расстались на центральной площади у памятника Ленину и договорились встретиться на том же месте через час. Перед тем как уйти, Гурик тайком сунул мне паспорт и поднял большой палец вверх. Я вяло улыбнулся ему в ответ.

Перед двухэтажным зданием школы было пусто. Я присел на скамейку у входа и подождал минут десять. За это время никто не вошел и не вышел из двери. «Может, не работают сегодня?» — проблеск надежды придал мне сил, я поднялся и зашел в вестибюль. На стене напротив входа висело от руки написанное объявление: «Запись добровольцев, каб. 18» — и была начерчена кривая стрелка. Я поплелся в указанном направлении. Дверь кабинета номер 18 была гостеприимно распахнута. Внутри, за учительским столом в окружении развесистых традесканций, расположилась дородная дама с пуховым платком на пышных плечах. Она смерила меня строгим взглядом через толстые линзы очков и с легким раздражением в голосе прокартавила: «Проходите». Я замер на пороге. Увиденное сильно отличалось от моих представлений о том, как выглядит запись в добровольцы: ни тебе переполненного молодежью коридора, ни военного в форме, который бы по-отечески похлопал бы по плечу… «Проходите!» — повторила дама, повысив голос.

Я сделал несколько шагов по направлению к ней и замер.

— Садитесь. Паспорт, — приказала она все с тем же неудовольствием, как будто ждала меня целый день, а я только сейчас соизволил явиться.

Я вытащил Гуриков паспорт и одновременно стянул кепку, демонстрируя россыпь вороных кудрей на голове. Кажется, при этом я покраснел, но дама не обратила на меня внимания и начала переносить паспортные данные в большую разлинованную книгу. Затем она взяла мою фотографию — перед школой я успел забежать в соседнюю фотобудку — и наклеила на продолговатый листок, который вытащила из стопки неровно нарезанных бумажек. Она вписала в пустоты мое (то есть Гуриково) имя и протянула листок мне. Я пробежал его глазами. В нем значилось, что завтра к девяти ноль-ноль мне следует явиться на Ильинский вокзал, сбор под часами, при себе иметь личные вещи весом не более восьми килограммов.

— Что это? — спросил я.

— Повестка, — ледяным тоном ответила дама.

Видно было, что мое присутствие уже утомило ее.

— А… Как вообще… Куда мы поедем? Надолго ли… — растерялся я.

— Я ничего не знаю, молодой человек, — отрезала она, сняла очки и начала тереть глаза, растягивая кожу на обрюзгших веках. — Я только записываю. На месте все выясните.

Я встал и молча пошел к выходу.

— Я на тебя не сержусь за то, что ты не взял меня с собой, — говорила Таня, не сводя с меня серьезных серых глаз, — я понимаю, в такой момент вообще все путается в голове.

Мы стояли за углом заброшенного дома. С бревен, где ребята решили устроить мне отвальную, доносились крики и гогот. Жгли костер. Я смотрел на Таню как зачарованный и в тот момент сам верил в то, что завтра меня ждет дальняя дорога — может быть, в один конец.

— Напиши мне обязательно, — сказала она. — Вот, — она вложила в мою ладонь сложенную в несколько раз бумажку. — Это мой московский адрес.

Я кивнул ей.

— Ну не стой же ты как истукан.

— Хорошо, — ответил я и переменил позу.

Таня вздохнула, чуть задрала голову, сложила губы бантиком и прикрыла глаза. До меня дошло: она хотела, чтобы я ее поцеловал! Я, не медля, сгреб ее в охапку и прижался губами к ее губам.

— Дурак! — крикнула Таня, отпихнула меня и побежала к костру.

В этот вечер на бревнах практически не было свободного места: вся молодежь поселка собралась меня провожать. Жарили хлеб и сосиски, курили. Я сидел у костра и смотрел на огонь. Ко мне периодически подсаживался то один, то другой, все говорили что-то напутственное, шутили по поводу покрашенных волос, хлопали по плечу. Я слушал вполуха, улыбался, благодарил. Сквозь дрожащие язычки пламени я смотрел на Гурика, который ошивался в сторонке, угощал девчонок конфетами, они смеялись. Таня тоже была там и улыбалась. Мне вдруг подумалось о том, как быстро они меня забудут. Через неделю, максимум через две они будут собираться на бревнах, болтать, и мое имя уже не всплывет в их разговорах, оно, как и я сам, канет в прошлое. А Таня, может быть, начнет гулять с Гуриком… Я почувствовал, как глаза наполняются слезами, и что есть силы сжал зубы. Не хватало еще расплакаться при всех. Рядом на корточки опустился Серый.

— Страшно? — спросил он.

Я молча пожал плечами.

— Не дрейфь, — сказал он, — у меня братуха тоже записался. Вместе поедете, будете помогать друг другу… Он у меня качок, в обиду не даст, если че… Ну и вообще… Ты это… Нормально все будет. Давай там, за наших, — он хлопнул меня по спине.

Я встал, ответно толкнул его в плечо, скривив лицо в улыбке, пробурчал что-то вроде «спасибо» и пошел прочь от бревен. Все взгляды устремились на меня.

— Скоро приду, — соврал я и поспешил скрыться за поворотом.

Дома воздух сотрясался от дедова храпа. Я прошел в свою спальню и, не раздеваясь, повалился на постель. Внезапно пришло понимание того, что я не смогу утром заболеть. Я уже сел в этот поезд на Сахалин, и он увозит меня на всех парах от Ильинска, от нашего поселка, от деда, от Гурика… Я поднялся, достал из шкафа рюкзак, кинул туда пару футболок, перемену белья, книжку, наушники, фонарик. Аккуратно сложил и засунул в наружный карман повестку. Затем вышел на кухню, включил свет и сел писать письмо маме.

В окно что-то звонко стукнулось. Я подошел и сквозь собственное отражение в стекле разглядел Гурика, стоящего за забором. Отодвинул ржавый шпингалет и распахнул створку.

— Ты чего ушел? — спросил он.

— Мне вставать рано, — ответил я.

— Ой, да ладно. Успокойся уже. Погеройствовал — и хватит.

— Ты думаешь, мне слабо, да? — разозлился я.

— Ничего я не думаю, — сказал Гурик.

— Ну так я возьму и поеду.

— Ну и дурак будешь, — ответил он.

— Да пошел ты!

Я с треском захлопнул окно, рывком задернул полупрозрачные шторы и вернулся за стол.

Письмо маме не клеилось. Я не знал, что писать. Объяснить, ей, что сподвигло меня на это приключение? Рассказать все как есть или присочинить легенду? Или просто успокоить ее, написать, что со мной ничего не случится? В итоге я наскреб несколько строчек, в которых просил беречь себя и, подумав, добавил еще, что люблю ее. Эта фраза отчего-то далась особенно тяжело. Еще я черканул коротенькую записочку деду с просьбой переслать письмо маме как можно скорее. Оставил все это на столе, вернулся в комнату и до утра разглядывал узорчатый от света и теней потолок.

Электричка прибывала на вокзал Ильинска без четверти девять. Я продрог в холодном и пустом вагоне, хотелось спать, но глаза как будто остекленели после бессонной ночи и отказывались закрываться. Кроме того, я боялся случайно пропустить свою станцию.

Возле здания вокзала под часами уже собралась порядочная толпа. Парни и мужчины постарше топтались возле входа, зевали и пили кофе из бумажных стаканчиков. Руководил добровольцами усатый мужчина в форме — как раз такой, какой, по моему представлению, должен был встретить меня на пункте записи. Я направился прямиком к нему и протянул ему повестку.

— Та-ак-с… — он забегал глазами по списку, закрепленному на дермантиновом планшете. — Гаспарян Гурген… — и несколько раз поднял на меня глаза, сверяясь с фото.

— Митяй, здорово! — услышал я и обернулся.

Коля, брат Серого, проталкивался ко мне сквозь толпу.

— Ну че, повоюем?

— Митяй? — переспросил офицер.

— Митяй, друган мой, — дружелюбно улыбнулся Коля усатому, обнимая меня за шею своей огромной мускулистой ручищей.

— А где Гурген Гаспарян? — не понял военный. — Это вы что же, по чужой повестке пришли, что ли?

Коля отстранился и обеспокоенно заглянул мне в глаза:

— Так ты че, вместо армяшки?..

Я метнул на него уничтожающий взгляд.

— Гражданин, — обратился ко мне офицер. Маска дружелюбия сползала с его лица, — паспорт предъявите, будьте любезны.

Я начал рыться в рюкзаке, делая вид, что ищу его.

— Кажется, дома забыл, — пробормотал я.

— Вы уж поищите потщательней. Явка по чужой повестке карается законом, — со значением произнес военный.

Я закивал и снова запустил дрожащие руки в сумку.

— Митяй, помочь? — шептал мне Коля.

— Отвали, — шептал я ему в ответ, отодвигаясь в сторону, как бы для того, чтобы не мешать вновь подходящим добровольцам.

Дождавшись момента, когда военный отвлечется на новичка, я вскинул рюкзак на плечо и бросился бежать.

Толпа за спиной загалдела. Я мчался что есть мочи по улицам, сворачивая на мелкие переулки, петляя и путая за собой следы, как бывалый преступник. У меня не хватило духу оглянуться, но вскоре стало понятно, что погони нет. И все же я не мог остановиться. В боку кололо, пересохший воздух драл горло наждачкой, хотелось пить. Я чуть сбавил ход и, пробегая по Центральной площади, вдруг увидел машину Гурикова отца. Я кинулся к ней. Передняя дверь распахнулась, из нее вылетел Гурик и побежал мне навстречу. Мы обнялись.

— Слава богу, — сказал он. — Мы за тобой приехали.

С водительского сиденья вылез дядя Сурен и наблюдал за нами, уткнув руки в боки, чуть заметно улыбаясь в усы.

— Ну и влетело мне из-за тебя вечером, — говорил Гурик, пока мы шли к машине. — Брат Серого вчера увидел в списках добровольцев мою фамилию, и их отец пришел к моему. Был допрос, меня практически пытали… Пришлось все рассказать. Приехали на вокзал — тебя не нашли и вот город прочесываем.

— Залезай, боец, — дядя Сурен насмешливо потрепал меня по затылку. — Дембель твой наступил.

Мы расселись по местам, Гурик вперед, я — на заднее сиденье. Машина тронулась.

Когда мы выехали на шоссе, растянувшееся вдоль железной дороги, нас обогнал поезд, идущий на Сахалин.

— Спасибо, — сказал я, — спасибо вам, — и увидел в зеркале заднего вида улыбающиеся глаза Гурикова отца.

Анна Златковская

Девочка-слон

Людочка была всегда неуклюжая. Куда бы ни шла, чтобы ни делала — все падало, разбивалось, расходилось по швам, отламывалось и крошилось. Крестной маме Людочка одним движением пухленькой ручки сорвала золотую цепочку с шеи — крестная так расстроилась, что швырнула Людочку на диван, хорошо хоть не на пол, завизжала: «Что ты наделала?!» — и выскочила из комнаты в кухню, где мама возилась с чаем. Людочка не поняла ее слов, ей всего-то было полтора года, а цепочка золотилась и змеилась в руках — это было так красиво.

Крестная обиделась, и мама злилась — шлепнула по рукам и отобрала цепочку. Мама всегда злилась на Людочку за весь этот ее нескладный характер и беспокойность. Мама любила, чтобы во всем был порядок.

— Порядок, Люда, превыше всего, — говорила она ей, когда девочка застилала кровать или чистила зубы.

Вещи обязаны стоять ровно, как солдаты в строю. Зубная паста — лежать слева на полке колпачком к стене. Щетка — в стаканчике. Покрывало на старой тахте — покоиться гладко, как небесное полотно, и не дай бог уголок подушки выглянет из-под него, словно кусочек облака. Майки, трусы, носки — по цветам, сложенные пополам. Колготки — в правом ящике тонкими длинными рейками.

Люда старалась быть аккуратной, но выходило все равно плохо. Если с вещами в шкафу она кое-как разбиралась, то с окружающим миром подружиться не получалось. Люде всегда казалось, будто она живет в стеклянном домике, с такими же хрупкими предметами, которые при ее появлении тут же ломались, мялись под натиском ее ручек и ножек. Прошла мимо комода — а чашка из бабушкиного сервиза летит вслед, словно умоляя взять ее на руки. Люда не понимала, как же она умудрилась ее задеть. «Как?» — этот вопрос будут задавать ей всегда, и ответ будет 0вылетать спутанным объяснением, что она случайно и совсем не хотела разбить. Вещи сами прыгали на нее и отталкивались с острым неизбежным звуком разрушения.

Людочка все свое время проводила за починкой сломанных вещей. Приходила из школы и садилась зашивать платье — его край зацепился за гвоздь, торчащий в заборе. Клеила чашки, блюдца, вазочки и статуэтки, которых, как назло, в квартире было огромное количество. Мама, казалось, любила посуду больше всего на свете. Людочка все понимала, ведь мама посуду расписывала, выводя тонкой кисточкой по выпуклому боку изящной кофейной чашки изогнутые ментоловые лепесточки и пенистые розовые цветы. Это была ее работа, и мама гордилась тем, что она украшает мир своими художествами.

— Смотри, вроде чашка как чашка, тарелка как тарелка, а капни на нее немного краски, и вот она уже расцвела, — говорила мама.

А Людочка сидела тихо в углу, стараясь не шелохнуться. Сделай она хоть одно движение — и эта тарелочка, которую мама бережно держит в ладонях, прыгнет на девочку и отскочит, разлетаясь на треугольники осколков.

В комнате Людочки стоял высокий стеллаж, она его называла «кладбище разбитой посуды»: на верхних полках лежали уже склеенные, кое-как реанимированные жертвы, а на нижних — все то, что еще предстояло оживить. Мама не позволяла вещам уйти в вечный покой мусорного ведра, заставляла Людочку возрождать то, что она испортила.

— Иначе ты так и вырастешь неуклюжей медведицей, которая рушит все вокруг себя, — говорила строго и совала в нос очередную раскрошенную вазочку.

И девочка шла в комнату и там, низко склонив голову над останками вазы, ржавой струйкой клея пыталась возродить побитое существо.

«Они живые, а ты их убиваешь», — мама всегда так говорила про посуду, холодные предметы были для нее словно люди. Весь дом был наполнен этими живыми существами. Мамины друзья и знакомые знали, что Рая обожает фарфор и стекло — неважно, это фигурка девочки в платье на плоской подставке или пузатый графин. Все тащилось в праздничных пакетах вместо печенья и тортов, вместо охапок цветов и вкусностей. Даже Людочке на день рождения дарили не пластмассовых кукол и плюшевых игрушек, а наборы посуды — «на свадьбу». Мама радовалась и тут же оповещала гостей, что Людочка все равно разобьет, она у нас «слон в посудной лавке, оправдывает фамилию». «Слонина» и правда звучало как «слониха», девочка это понимала. В школе ее так и звали. Она не обижалась, привыкла.

Людочка обреченно кивала, брала подарок и старалась тут же его поставить на пол, засунуть под стул да убежать к праздничному столу. Чтобы, пока гости не расселись по местам, не забренчали ложками и бокалами, поздравляя именинницу, схватить кусочек колбасы, запихнуть в рот дольку апельсина, собрать горошек пухлыми пальцами — и в рот, пока все снова не стало крошиться и ломаться вокруг нее. Пока праздник не будет безнадежно испорчен Людочкиной неуклюжестью.

И ходить в гости Людочка не любила. У тети Вали, маминой подруги, разбила старинные часы. Деревянная башенка с круглым циферблатом и громкими стрелками, словно маяк, привлекала внимание, и Людочку так и тянуло потрогать гладкое дерево, прислонить ухо к корпусу часов и послушать мерное гудение внутри. Людочке тогда было семь, и ей подумалось, что внутри живет гном. Она постучала костяшками пальцев по дереву, пытаясь его выманить. А циферблат раз — и выскочил на нее, упал на пол. Людочка взяла хрупкий купол в руки, пыталась прикрепить его обратно, задела стрелку, та тоже отвалилась. Тогда впервые мама отлупила Людочку тонким кожаным ремешком по рукам. Тетя Валя охала и причитала. Ей было очень жаль эти часы.

Людочке тоже было очень жаль, что она портила все вокруг. Саму ее жалел только дедушка, ворча, что если бы у Раи был муж, а у Люды отец, все было бы иначе. «Рая, дурью маешься, со своими тарелками и чашками носишься, лучше бы отца девочке нашла». Где папка — Люда не знала. У нее всегда была только мама.

Олин папа пил, а Катин водил в зоопарк и вообще, кажется, был лучшим отцом на свете. У некоторых одноклассниц, как и у Люды, отцов не было. Люда старалась не думать о том, было бы ей лучше с папой или нет. Некогда было. Она клеила и зашивала, штопала и собирала разбитые части хрупкой вселенной.

Единственное, чего хотела Люда, — это стать меньше, тоньше, незаметнее, а еще лучше быть бесплотной, чтобы любой предмет проникал в нее, будто в желе, а не отскакивал, как от стены.

Но вот незадача — Людочка была крупной девочкой, круглой, сдобной. Пышные руки, ноги, все кругловатое, мягкое, но при всей этой неповоротливости Людочка казалась весьма милой и славной девчушкой. Очарование пропадало, стоило ей разнести вдребезги предметный мир.

«Скорее бы вырасти, — думала по ночам девочка. — В моем доме не будет стекла и фарфора, а только пластик, бумага и матрас на полу. И может, я стану прекрасным лебедем, а не превращусь в слониху». Людочка засыпала, представляя, какой будет жизнь без мамы и ее ремешка, от которого на руках и ногах оставались тонкие красные следы, будто кошка поцарапала. Спокойствие, сваленные вперемешку трусы и носки, пластиковый стаканчик и пятна чая на полу, грязное взъерошенное пространство и ни одного упрека — вот все, о чем она мечтала.

*

Он ей очень понравился, тот парень. Худой, лохматый, в рваных джинсах и мятой майке. Курил изящно, не как другие парни, слегка изогнув запястье. Хрипло смеялся, но при этом его глаза были серьезные. Людочка сидела тихо вместе с другими на лавке за корпусом университета и жадно ловила происходящее вокруг. Она поступила, это было для нее большим счастьем, ведь мама полагала, что Людочку ждет лишь профессия продавца в каком-нибудь захудалом магазине.

— С твоими руками только по кнопкам кассы и колошматить, а еще лучше — уборщицей, — она нервно смеялась, глядя, как Людочка пытается приладить отломанную ручку к тельцу фарфоровой балерины.

Люда молчала. Согнувшись, пыталась ровно пустить полоску клея по плечу фигурки, и единственное, чего она страстно желала, — это запустить статуэтку матери в голову. Ей было стыдно за эти мысли, но иногда она действительно грезила остаться сиротой. Представляла, как похоронит маму на кладбище, вернется в квартиру и начнет паковать в мусорные пакеты стеклянное барахло, сметая все с полок и впервые не переживая, что все это разобьется.

— Хотя какой уборщицей! — мама запахивала халат и нервно дергала подбородком. — Ты же все в любом магазине разнесешь в пух и прах, — смотрела на дочь с усталой брезгливостью и уходила.

А Людочка поступила. Спонтанно подала документы в университет культуры на организатора социокультурной деятельности, не совсем понимая, что это значит. Мама ахнула, подняв тонкую выщипанную бровь.

— Ну-ну, посмотрим, — скривилась, не обрадовавшись этой новости.

Людочка хотела спросить маму, за что она так с ней, но не смогла. Глаза щипало от обиды — так хотелось, чтобы мама была ею наконец-то довольна. Но разве мама могла быть довольной, ведь Людочка снова накануне набедокурила. Снесла кастрюлю с супом, затопив плиту и пол жирной жижей.

«Как жаль, что я не иногородняя, — сокрушалась Людочка, — жила бы в общаге, и больше никакой посуды и фарфора», — мечталось ей о мире алюминиевых предметов.

Радость, что она стала студенткой, немного померкла, когда Людочка обнаружила, как тяжело ей влиться в компанию сверстников. Она жила с бесконечным чувством вины и тревоги, сделай одно резкое движение — и пространство задергается в безумном танце разрушения.

А жить так хотелось! Глядя на ровесниц, Людочка восхищалась их резвостью и смелостью. Они хохотали, махали руками, шутили с парнями и были невыразимо свободны — не опасаясь, что, взмахни они пальцами — мир вокруг них треснет по швам. Людочка тенью ходила за ними, впитывая иную реальность, стараясь хоть на миг ощутить такую же легкость.

*

Пиво было невкусное, но Людочка радовалась, что сидит среди других студентов и никто не попрекает ее и не смеется над ней.

— Будешь? — рыженькая Света протянула ей сигарету.

Людочка отрицательно махнула головой.

— Не курю, — поежилась.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — прогудела Светина подруга и смачно затянулась.

Людочка улыбнулась. А тот парень, его звали Костя, странно усмехнулся ей в ответ. Людочка схватилась за эту улыбку, опасливо глазея на него. Она его заприметила еще в дни поступления и сейчас рада была оказаться рядом. Костя ей подмигнул, она повела плечами. Под мышками проступили пятна пота, Людочка сжалась, беспокоясь, что он заметит. Она по-прежнему была сдобной и мягкой, с красивой пышной грудью и такими же пышными бедрами. Слон не стал прекрасным лебедем, увы. Людочка немного завидовала стройным девчонкам, но похудеть не старалась. В ее жизни это вряд ли бы что-то изменило, обреченно признавала она.

Кто-то бренчал на гитаре, Светочка упорхнула с высоким кучерявым парнем к березам, и там они жарко целовались. Костя сидел рядом с Людочкой, рассказывая ей о том, как провел лето в Испании. Она слушала его внимательно, цепляясь за описания, представляя и синее море, и ракушки, горы, запах пыльной жары и вкус вина на губах. Людочка всего этого не знала, с мамой лето они проводили на старой даче в тени яблонь. Мама могла часами лежать с книгой на раскладушке, а Людочка пряталась на веранде, штопая и зашивая, склеивая и восстанавливая непрочный мир.

А когда совсем стемнело, Костя взял ее ладонь и повел за собой. Она шла за ним, словно корова на поводке, и отчего-то было странно тепло и приятно где-то внутри. В грязном лифте они целовались. Его руки проникли под рубашку, пальцы барабанили по груди — Людочка задержала дыхание, стало страшно, что Костя отпрянет, засмеется: слишком толстая, слишком мягкая… Он же задышал в ухо:

— Какая ты классная…

Они ввалились к нему домой запыхавшиеся, желая поскорее сорвать одежду. Костя скидывал кеды, а Людочка замерла в прихожей, с ужасом оглядывая пространство: диван, огромный дубовый шкаф с книгами и безделушками, а возле окна стояла ваза — огромная, пузатая, с легкой надглазурной росписью. Людочка впилась в нее глазами, восхищаясь рисунком и ужасаясь одновременно ее хрупкостью. А Костя уже тянул ее туда, на диван, прямо к вазе, которая, Людочка это точно знала, доживала свои последние минуты.

— Нет, нет, давай тут, — она притянула Костю к себе, стала снимать юбку, торопливо, неуклюже, бормоча про себя: «Только не туда, только не в комнату».

Костя засмеялся:

— Я думал, ты неопытная, — он чуть не упал, схватился за шкаф, — а ты вон какая!

Все закончилось быстро, словно пронесся поезд мимо старой станции, слегка позвякивая корпусом и дребезжа колесами. Перехватило дыхание, и было страшно, что тебя снесет воздушной волной, а потом раз — и снова тишина, и слышно, как поют птицы. Людочка смотрела на стену перед собой, думая, как бы теперь сбежать побыстрее домой. А Костя чмокнул ее в нос и протянул ей рубашку.

— Ух! — тряхнул лохматой головой. — А теперь надо выпить. Ползи на диван, я притащу шампанское.

Людочка замерла с рубашкой в руке. Она смотрела на вазу, и ей казалось, ваза тоже смотрит на нее — строго, как учительница, молчаливо с укором, осознавая, что Людочка-то — девочка-слон. Людочка медленно набросила рубашку на голое тело и аккуратно сделала шаг вперед. «Нет, надо уходить, я так не могу», — думала и совсем не знала, что делать. Костя ей нравился, и так не хотелось возвращаться домой к вечно недовольной маме и кладбищу поломанных предметов. А вот броситься на диван, поджать колени, пить шампанское и смотреть в его глаза, болтая ни о чем, — безумно хотелось.

Людочка все-таки вошла. А Костя крикнул из кухни:

— Прикинь, клубника есть! Мы прям романтику устроим!

Он шуршал пакетами, хлопал дверцей холодильника, а Людочка тихой кошкой медленно входила в комнату. Она присела на диван, выдохнула. Ваза стояла в двух шагах и была еще жива.

Костя впорхнул в комнату — в одной руке бокалы, в другой — тарелка с клубникой, плюхнул все на диван и убежал на кухню. Людочка поискала глазами столик — есть клубнику на диване не хотелось, боялась испачкать.

— Та-дам! — Костя откупорил шампанское, и тонкая пенистая струйка потекла по зеленому стеклу. — Так, там, за тобой в углу, столик сложен, подай-ка.

И Людочка послушно встала, чтобы взять сложенный столик, и, конечно же, задела вазу… «Очень хрупкий фарфор», — услышала она голос мамы.

«Три крупных, два средних, один маленький, и немного совсем мелких», — Людочка подсчитала разбитые части и стала ползать по полу, собирая пухленькими пальчиками осколки, чтобы тут же все склеить.

— Я… Прости, пожалуйста, прости… Я все исправлю, у меня есть… и даже иголки с нитками, все-все есть, я умею, — она плакала, запиналась, задыхалась.

— Эй, эй! — Костя подлетел к Людочке и стал поднимать ее с колен. — Ты чего?!

Она хотела сказать ему, что понимает, с такими, как она, невозможно быть вместе, невозможно трахаться, а любить — тем более… Она слониха, уродина, мама всегда это говорила, а Людочка думала, что вырастет — и все изменится. А ничего не меняется. Но у нее есть клей, тюбик всегда с нею, чтобы клеить и восстанавливать… Костя бросился вон из комнаты и вернулся с огромным черным пакетом.

— Я могу ее починить…

— Да черт с ней. Это всего лишь вещь, — он побросал осколки в пакет и швырнул его в прихожую.

Людочка смотрела на мусорный пакет и ощущала себя пугающе странно. «Это всего лишь вещь» — кололо в висок. И мир закачался, словно кораблик-карусель из детского парка, и вся ее жизнь закачалась, и стало чертовски тоскливо, до тошноты. Все, оказывается, может быть совершенно иначе…

— А у меня клей был…

Костя засмеялся. Людочка помедлила, задумчиво слушая его смех, а потом вышла в прихожую, достала из сумки клей, набор иголок с нитками и швырнула в пакет — вдогонку к разбитой вазе.

Костя протянул ей фужер с шампанским — на тонкой ножке, резной рисунок по серебристому хрусталю. Такие обычно бьются в мелкую пыль.

И Людочка заливисто, громко захохотала…

Алина Пожарская

Сходня

1

Я сидела на кухне, когда она позвонила.

— Привет, это Лу. У меня новый номер.

— Что случилось?

— Лешего помнишь? Со Сходни который?

— Ну, помню. И?

— Его сбила фура. Ампутация кисти. И что-то с головой. Сходненские спрашивают. Приедем?

2

С Лешим я познакомилась на Чистых прудах. Я несла проездной из универа для Лу, а она мне — двести рублей.

Обычно мы встречались у нее в районе.

«Давай резче встречаться, — говорила она. — А то за мной заржавеет».

«Я тебе что, мужик на свидании? — отвечала я. — Ждать тебя чести дофига».

Тем не менее я ни разу не ушла с красно-зеленой Преобраги. Очень тут воздух умиротворяющий. Притом не снотворный.

Но в этот раз что-то пошло не так, и вместо Преобраги случились Чистяки.

— Ать!

Меня нагнал парень в шляпе и плаще. Он был коротко стрижен и выглядел по-чикагски и по-говнарски одновременно.

— Ну, — сказала я, — привет.

— Я Леший. А ты?

— А я Марго.

— А кого ждешь?

— Подругу.

— А я девушку. Любу жду.

Я что-то заподозрила.

— Какую Любу?

— Готичную. На той неделе познакомились.

Он раскрыл телефон-раскладушку и сунул мне под нос. На рабочем столе на фоне Введенского кладбища стояла Лу. На ней был белый грим, черная юбка и шляпа Лешего.

3

С Лешим у них ничего не вышло, потому что Лу мечтала о длинноволосом парне, а Леший только что дембельнулся. Я предположила, что хайр — это повод, а причина, видимо, в другом. Но Лу не слушала.

— Ты, Марго, оставь-ка свой фрейдизм. Нет хайра — нет любви.

Мы сидели на Преобраге у Моссовета, и я слышала запах ее белой пудры. Не духов, а именно пудры, густой, порошковой, даже волокнистой какой-то. Пудра делает Лу земной, хотя готы добиваются обратного. Но что поделать: грим — тоже материя.

— Знаешь, — сказала Лу, — которые на Сходне тусят, те ж во сне умирают. Не слышала?

— Не-а.

— Ну теперь знаешь. Адовый район у нас. Тебе не страшно?

Я покачала головой:

— Тушка — вот мой район. На Сходне я работаю.

На Преобраге солнечно. Лу не вписывается в родной пейзаж. Тут даже кладбище красное, лубочное какое-то. И листья зеленые.

4

Мое лето — пыльное, книжное. Позади смена в полуподвале, позади «роллтон» в жестяной кружке (тронешь — ошпаришься, не обожжешься!) и рожок в совковом кинотеатре. Мне восемнадцать, и я в последний раз взяла проездные. Перевелась на вечерку. Сходня — место, где судно пристает к берегу или человек может спуститься к воде.

Я иду к переходу, чувствуя, что губы холодные. Это значит — устала.

Небо тяжелое. И только в переходе — жизнь и движение. Там Леший носится со шляпой и аскает под «Гражданку» и «КиШа».

— Чего с зубами у тебя? — спросила я.

— За девушку вступился. На Ховринке.

Леший нааскал мне на проездной, который за Лу заржавел. И еще полтинник остался.

Мы пошли в стекляшку.

— А дайте пиво «Старый хмельник»! — пропел он.

Тогда эта шутка еще прокатывала.

5

— Ого ты изменилась!

Мы не виделись около двух лет.

— Кто б говорил.

На ней — ни грима, ни черноты. Вся бордово-изумрудно-каштановая, только на висках две красные прядки. Немилосердно выдают прошлое.

Мы перелезаем через забор и шлепаем в сторону Менжинского. «С головой что-то», как Лу сказала по телефону, — значит, лежит он в психиатрии.

— О чем думаешь? — Лу спрашивает.

— О том, что сегодня мы повзрослеем.

На проходной нас пустили легко и сердито. Левченко? Двадцать пять лет? По лестнице и направо. У желтой стены толкается кучка сходненских.

— А Клава-то не пришла, — говорят.

Леший месяц встречался с девушкой, но серьезного ничего. Теперь Клава в двусмысленном положении. Как ни поступит — все равно врагом окажется.

Из палаты выходит группа ребят. Лу толкает меня.

…Леший худ, бел и рассеян. Он изрядно зарос: ему идет хайр, идет худоба, идет долбанутость в глазах.

Мы принесли ему детскую питашку и воды — таблетки обезвоживают, и воду так и хлебают, из горла, с треском сминаемой бутылки — стеклянную тару нельзя, только пластиковую.

— Что ж ты так, Лёх, — говорит Лу.

— Мастер я, — отвечает Леший и улыбается.

— Какой мастер?

— Дурацкий. Вот чего получилось.

Он вытягивает вперед обе руки. Правую кисть. И левый рукав белой больничной рубахи.

Лу сидит у него в ногах, я — у изголовья. Леший смотрит на меня и вежливо моргает. Смотрит на нее и решает встать.

— Тихо, тихо, — мы укладываем его обратно.

Лу наклоняется к нему:

— Ты ж понимаешь, отчего это все? А, Лёх? Не будешь больше?

Леший улыбается. Слегка виновато, потому что неловко ему от замечания, — не надо пить. Замечания, да еще такого мягкого, нежного. Сестринского.

Он хватает ее длинный бордовый свитер. Открывается дверь, а в ней Варя. Мелкая белобрысая девочка в очках.

— Пошустрее давайте, — говорит она. — Уже пять. А мне с ним дежурить.

Леший смотрит на Лу.

6

— Мне надо тебе сказать кое-что, — говорю.

Мы сидим на заборе, уже за оградой. Забор, кажется, покрашен, но я об этом не думаю. Потом о едкой зелени и ацетоне вспомню.

— Ну, говори.

— Не, не буду. Мы посремся.

Я смотрю на нее — и не могу не смотреть. Но и смотреть на нее противно. Она меня бесит.

Бесит то, что она в зеленых лосинах и красном свитере. Не сами шмотки, а тот факт, что она их надела.

Бесит каштановый начес на голове.

Бесят даже ее губы — чем-то намазанные, бесформенные и от этого еще опаснее.

И мне нужно это сказать. Но я не могу.

— Так, — говорит Лу, — хватит. Пускай посремся. Хоть веселее будет.

Я сдаюсь.

— Ладно. Не надо тебе к нему приезжать.

— С хера ли?!

— С хера ли. Димасу привет передавай.

Лу долго сидит молча. Перебирает пальцами красную прядку. Ковыряет землю резиновым сапогом.

— Расслабься, — наконец говорит она. — Он же бредит. Не думаю, что серьезно он это все.

7

Лешего забрала домой Варя, белобрысая девочка. Лу всегда раздражали ее белые брови и ресницы. Она считает, что они делают Варю злой. «Отодвиньтесь, — передразнивала она ее. — Поближе к Лёшичке сяду…»

Мы опять у нее на Преобраге. Тут все по-прежнему, только благоустройство. Асфальт — поле вспаханное.

— Вот такие дела, — говорит Лу. — Клава — что Клава? Да и я ни при чем. А вот эта овца с бровями… То есть без них… То есть и не овца, конечно.

— А что она?

— Она его домой отвезла. На ночь оставалась. Был уговор, что без приставаний. В итоге он путягу проспал, а она — работу.

Варя, оказывается, любила Лешего, еще со сходненских времен. Сколько ей тогда было — пятнадцать? Всего любила, всякого. С зубами и без. С хайром и без.

С кистью и без нее.

Лу застегивает пуговицу на пальто. Она спокойна. Ей почти никогда ни за что не стыдно.

— Теперь ты понимаешь, — говорит она, — что без разницы, езжу я к нему или нет?

Перед нами площадка — плод пресловутого благоустройства. Красная, желтая, издевательски яркая. Но, может, это и к лучшему. Какая разница, краска или нет, если кто-то посмотрит и улыбнется.

— Теперь, — говорю, — понимаю.

Трещина

1

Я шарилась по Южной Тушке с гитарой и билетом до Петрозаводска.

— Экскюзе муа, — вдруг услышала я и обернулась.

За мной стоял афрофранцуз в растаманском берете.

— Экскюзе муа, — извинился он, — где водка-стадия?

— Чего?!

— Водка, — для дураков повторил афрофранцуз. — Ста-ди-я!

У меня готов был честный ответ, но тут он достал мятую карту метро. Встряхнул ее и разгладил розовой подушечкой пальца.

— Вуаля! Водка-ста…

— Понятно.

Я посадила его на метро, и он наверняка счастливо добрался до «Водного стадиона».

Меня трясло.

*

Три недели назад я его потеряла.

Мы гуляли по Волоколамке, и я ему обо всем рассказывала.

О том, что когда-то его любила. В детстве, когда он приходил с работы и подбрасывал вверх, к оранжевой люстре. Мы так здоровались.

О том, как он учил меня водить машину. Мне было лет тринадцать.

А потом что-то переменилось, и об этом я тоже рассказывала. О том, чего делать не стоило.

Прижимать мой затылок к спине за волосы, когда я отказывалась отвечать на вопросы.

Разбивать губу или швырять маму через полквартиры. Ну и так далее.

Вообще-то я давно не жила с ним под одной крышей. Семь лет назад я перекрасилась в черный, перевелась на вечерку, достала зеленый сорокалитровый рюкзак и курьерила по морозной Москве и за ее пределами.

Перебралась к подруге и три месяца спала рядом с ней на круглом икеевском матрасе.

Встретила Лёвку и влюбилась. Мне было девятнадцать, и только с ним до меня дошло, что не все мужчины бьют своих жен.

Переехала к нему, согрелась между трескучим паркетом и желтой лампочкой Ильича.

Похулиганила в загсе.

И успокоилась.

Но общаться с отцом продолжала. Если бы было только плохое, было бы проще. Когда плохое и хорошее идут вместе, а ты между ними — это ловушка.

— Пап, — сказала я, — ты это. Не звони мне больше и не пиши. Я не хочу с тобой общаться.

Родителей теряют по-разному.

…Я вернулась домой, и Лёвка спросил меня:

— Ну что?

— Все, — сказала я, — все.

Лёвка не верил:

— Ты каждый раз говоришь, что все, Марь.

Он имеет право не верить: бывало, я по телефону посылала отца прямо при нем.

— Нет, — ответила я, — теперь точно все.

Потому что в этот раз я не посылала.

*

На следующий день я спустилась в пахнущий спиртом и смородиной осенний двор и за час выкурила пачку сигарет. Я курила впервые за четыре года: бросила, как только переехала к Лёвке жить. Сейчас, за эти три недели, я выкурила, наверное, сотню пачек: возводила стену дыма между тем днем и собой сегодняшней. А еще — между собой и предстоящими днями. Сквозь дым я видела, что меня ждет.

Прозрение.

Треснуло что-то, что раньше одновременно перекрывало мне вид, но и защищало. Теперь защиты не предвидится. Один за одним начнут проступать картинки, которые сознание тщательно заштриховывало. И писало поверх фразы, которые спасали глупостью и пошлостью своей. Например, что виновата сама.

Штукатурка сыпалась.

2

В Петрозаводск я приехала повидать друга Веника, а заодно — сходить на фестиваль «Кислород» в шестидесяти километрах. А если честно — перезагрузиться. В меня вселилось перекати-поле — я села в поезд.

Посреди ночи возникла голова какого-то дядьки.

— Девушка! Девушка, золотая! Вы бы матрас постелили!

— Постелила бы, — ответила я.

Под головой у меня лежал рюкзак, в ногах — сложенное пальто.

— Девушка, — через пару минут голова снова появилась из-за ярко-синей полки. Как пародия на солнце и океан. — У вас пилочки не будет? Девушка, золотая!

— А вам зачем?

Дядька залез в карман рубашки и достал какую-то металлоконструкцию. Она оказалась «нокией» без заднего корпуса.

— Да симку вынуть. Поковырять надо.

Для наглядности он от души ковырнул пальцем воздух. Я достала пальто и накрылась им с головой.

*

Веник встретил меня, как всегда, колючей бородой и богатырским объятием.

— Как сам?

— Нормас.

— Ленка?

— Ну.

— Все так же?

— Ага.

— Дебил.

Он не изменился: все так же любит жену и гуляет направо и налево. Но меня он никогда не клеил, и за это я его люблю. И, пожалуй, еще за то, что жена в неведении.

Я остановилась не у них, а в хостеле: дважды в неделю стою на ресепшене и живу бесплатно.

На фестивале я нашла вегетарианскую палатку. Люди подходят, нюхают, морщатся и уходят.

— А с тофу есть бутерброды? — спрашиваю парня за стойкой.

— Кончились.

— Плохо, — говорю и зависаю: как-то невежливо прозвучало.

— Печально, — подсказывает парень.

Мы смеемся.

Он продает мне соевый бургер и долго бегает за сдачей.

— Я с Москвы, — говорю и показываю кавычки.

— Я сам «с Москвы», — он тоже показывает кавычки, — в Пэтэзэ только полгода как.

В десять вечера я иду вдоль кордонов. Он меня догоняет.

— Приходите к нам в «Траву»!

Пока загружались в автобус, пошел дождь.

— Меня тут клеил один малолетка, — говорю, — хотя и знал, что у меня муж есть. Люди дебилы.

— Да, есть такое, — соглашается Юра, — дебилы.

Сам он когда-то был в браке, а теперь от брака осталась не замененная вовремя лампочка и печаль в выпуклых Юриных глазах.

— Я для себя понял, — говорит он, — если мужчина и женщина расходятся, то это не хорошо и не плохо, это нормально.

— Тебе лет-то сколько? — смеюсь. Мужчина и женщина, тоже мне.

— Не помню. Двадцать девять, что ли.

Слово за слово, шутка за шутку мы идем в кафе, только не в «Траву» — то уже закрылось, а куда-то, где до одиннадцати. Договорили не обо всем.

Кафе утыкано ретрофотками, букинистикой и зелеными салфетками с надписью «Хочешь познакомиться — положи себе на стол». Бармен здоровается с Юрой за руку.

— Видишь девушку на фотографии? — говорит Юра. — Она похожа на мою бывшую супругу. Я как увидел, глаза протер. А потом смотрю — у нее грудь голая!

Я отодвигаю пленочный фотик, лежащий перед фотографией в стратегическом месте.

— И правда. У моей подруги похожая.

— Что похожая?!

— Фотокамера.

Я беру двойной черный кофе и прошу Юру не обращать на меня внимания: он что-то говорил про «мужской желудок», а в меня ничего не лезет. От переизбытка впечатлений я почти парю над скамейкой.

— Я раньше много автостопом ездил, — рассказывает Юра. — Всю Россию объездил. Выходишь, бывает, один на трассу, да в зиму, да в одно лицо. Возвращаешься во-от с такой бородой — и сразу как процессор поменяли.

Слова «в зиму» я так и представляю: куда-то в черную и ледяную дыру. Но борода с Юрой не вяжется: слишком он тонкий какой-то, с красными пятнами на бледной шее.

Я рассказываю ему про отца. В какой-то момент задерживаю дыхание: чтоб не заплакать.

— Знаешь, — говорит Юра, — я давно так с незнакомым человеком не общался. Это круто.

Подходит бармен и хлопает себя по запястью.

— Ага, — говорит Юра и, пока я копалась в мокром рюкзаке, расплачивается за двоих.

— Ты дурной? — говорю. — Ладно, за мной не заржавеет.

— Не знаю, что у тебя там не заржавеет, — усмехается Юра, и бармен за компанию тоже фыркает.

На улице темно и мокро.

— Так, — говорит Юра, — я тебя проводить сейчас не могу, поэтому есть два варианта: либо я вызываю тебе такси, либо ты говоришь, у тебя нет Интернета, — что ж, милости прошу ко мне, у меня есть.

Он так и говорит — «милости прошу».

Мимо нас пролетает воронок, все на мгновение освещается.

— Знаешь, — говорю, — есть еще третий вариант. Я пойду пешком.

— Эй, не надо. Давай такси вызову. Здесь не Москва.

В ушах трещит от дождя и машин. Впереди маячит вокзал. Юра достает телефон:

— Я всегда так делаю.

— Рада, что ты всегда так делаешь, — говорю. — А я так не делаю никогда.

— Ты чего?

На перекрестке смотрю ему в глаза.

— Вот говоришь, всю страну объездил? А ума не прибавилось.

Разворачиваюсь и иду прочь. Звоню Лёвке, он сонный, трубка скрипит.

— Я соскучилась, — говорю.

— Что-то случилось?

Лёвка всегда зрит в корень.

— Случилось то, что люди дебилы. Давно случилось. Еще до нас с тобой.

*

Веник предается страстям и говорит об этом.

— Ты думаешь, легко вожделеть замначальницу кладового цеха?

Перед нами плещется Онежское озеро, синющее и какое-то строгое: то ли от плитки, то ли просто оттого, что это север и здесь иначе никогда не бывало.

— Так не вожделей, — говорю.

— Так не могу.

Похоже, судьба все-таки наказала его за все, что раньше сходило с рук. Раньше гулял — и хоть бы что, а теперь чувства подхватил, как простудился.

Веник смотрит на меня безумными карими глазами.

— До подсобки дошло. Смотрю на нее, без комбеза, мозг орет: «Бля-я-я!», — а все остальное: «Похер, давай!»

— Дебил, — говорю, — ты, Веник.

*

Я отправилась искать кафе «Трава», в котором работает Юра. Зачем, не знаю. Видимо, стало совестно: переборщила я тогда.

Нашла его заросшего и за барной стойкой. В штанах с подтяжками.

— Ого, — говорит он. — Вот это да.

И смотрит испытующе. В этом есть что-то жутковатое — когда человек с глазами, к которым липнет эпитет «беззащитные», смотрит вдруг именно так.

— Я попрощаться пришла, — говорю.

— Тогда иди туда, — он указывает в дальний угол.

Там воняет индийскими палочками и лежат журналы про йогу.

В Москву я собираюсь через две недели, но он не уточнял, поэтому лжи тут и не бывало.

Я влезаю на диван, через десять минут он садится рядом. По стене бегают зеленые слоники. Я пытаюсь понять, нарочно это или дизайнеры не знали такого кино.

— Залипаешь? — спрашивает Юра. — Я как отсюда в восемь выйду — сам спать завалюсь. Здесь не Москва. Здесь ритм не тот.

Молчит, а потом добавляет:

— Хотя с тобой бы, наверное, не уснул.

— В смысле?!

— В прямом.

Я пробыла у них до закрытия.

*

На другой день мы с Веником пьем портвейн.

— Она уходит в декрет, — говорит он. — Плакал прямо при ней.

— А я, — говорю, — теперь, кажется, его люблю. Что делать?

Веник чешет родничок на макушке.

— Домой вали, Марь. Только так. Только домой.

— А что это? Ты можешь мне объяснить? Что это было?

Он молчит минуты две, пинает краем подошвы вентшахту. Мы сидим на крыше.

— Когда все так ловко налажено и счастьем наполнены дни, в душе образуется скважина: душа твоя просит херни. Моя душа ее и так просит: я долбоеб. Отсюда и замначальница. А ты — ты только что вышла из ада.

— Ты про отца?

— Ага. И мозг запросил еще. Не привык жить без этого.

Он с силой бьет бутылку донышком о бетон. На ней образуется белая полоса.

— Все, что ты сейчас можешь, — это уехать. К Лёвке. Забыть. Не было этого, не было никогда и не будет. Бери билет и езжай прям щас. Вали домой, Марь.

3

На вокзале народу почти не осталось. Остался шпиль и пустая привокзальная площадь.

Здесь ритм и правда не тот.

Наталья Волкова

Журавлиный король

В той компании юных чудиков с ленточками, фенечками, шнурочками и заморочками он выглядел инородно. Не белой вороной, нет, — редким черным журавлем.

Он зачем-то наведывался туда, где мальчики и девочки, уверенные, что мир лишен любви и только они обладают его тайнами, пили из неказистых рюмок, плакали, смеялись и произносили трагические монологи. Музыка неслась из засыпанного табачным пеплом магнитофона, удивляя вновь пришедших горловым пением или звуками китайских колокольчиков. Небрежно нашинкованная капуста в эмалированной миске возвращала в реальность тех, кто порой терялся в клубах словесного и прочего дыма.

Он приходил раз в две недели, в черном парадном костюме, словно с похорон или свадьбы. Приносил еду и напитки обычных людей: шоколад, апельсины, сыр, вино. Мальчики и девочки набор этот слегка презирали, но молча ели и пили.

Он садился к столу, спиной к распахнутой в любую погоду форточке, и начинал говорить. Руками помогал рождению мыслей, которые были похожи на птиц: не уследишь — не поймаешь. Глазами искал восхищенного зрителя — и всегда получал желаемое.

Мое внимание было ему отдано сразу. Смотрела сначала с любопытством, потом с пониманием. Через полгода ночей под форточкой испытала прилив нежности, граничащий с немотой. Говорить не могла. Говорить с ним или, не дай бог, одновременно — значило произвести на свет чушь, прервать полет.

Простая смертная не имела права говорить с королем. Он заговорил с ней сам.

Это случилось зимней ночью — под форточкой остались только мы вдвоем. Он много выпил, выглядел, как настоящий философ, — сосредоточенным. И вдруг спросил:

— Почему ты все время молчишь?

Я не ответила — задохнулась от испуга. Он подождал, не дождался ни слова и снова спросил:

— Ты уедешь со мной?

Я кивнула. Да. Куда захочешь.

Ночной город был похож на детскую карусель — такси, круговерть огней, жар темноты. Он успевал целовать меня и диктовать водителю: налево, направо, прямо, стой, спасибо, сдачи не надо, идем. Не сразу поняла, что «идем» было сказано мне — когда летишь, не надо ходить.

Он привел меня в темную квартиру, где меня встретили тысячи книг, — пестрыми клиньями они уходили куда-то вверх и вдаль. Только короли столько читают — вот он, королевский дворец. И вот он — король, ходит по ковру, задергивает шторы, расстилает постель, напевает себе что-то под нос, трет щеки.

Я видела, как он устал, сбрасывая ненужный черный костюм. Мне хотелось рассказать, как я благодарна ему за доверие, за простоту, за свои чувства — рассказать словами, настоящими словами!

Протяни руку, скажи хоть слово. Об этом я мечтала — сказать ему слово о себе и о нем.

Когда я открыла рот, чтобы начать песню, достойную короля, он бросил:

— Раздевайся.

Слова отяжелели. Застряли в горле, острым камнем протиснулось только:

— Зачем?

— Чтобы спать, — ответил король.

В ту ночь он вбивал окаменевшие слова в меня так старательно, что они превратились в пыль. Утром опять рассказывал что-то, отправлял птиц в полет. Но я больше не слышала. Оглохла.

С тех пор пыль поднимается в моей голове каждый раз, когда я вижу особ королевской крови под любой открытой форточкой.

Алла Ботвич

Крыжовник

Не отпускает меня крыжовник. Пальцы — ай! — в невидимых колючках. На запястьях царапины покрупнее, от шипов. Собирай-собирай, урожай кислый, холодного лета.

Если дождь в понедельник пошел, то, считай, до четверга, не меньше. Трава в холодных каплях, сапоги резиновые, дорогу разнесло, велик скучает, руки зябнут. Пусто под березой возле пруда. Пусто на тарзанке. Мостки скользкие покосились. Время ходить по домам, на чердаке сидеть, время секретов.

— Он хочет, ну это…

— Ты что, не надо!

— А Машка давно уже!

— Маша на два года же старше, а тебе, как Джульетте…

— Кому?

— Не важно, не надо, это вредно, когда рано.

— С чего ты взяла?

— Ну-у…

— Не нуди, я не решила еще.

Пыль от сена лезет в нос, дождь барабанит по рубероиду. Спи, спи. Вечером над лесом рыжая полоса в тонких обрывках отстающих облаков. Значит, завтра хорошая погода.

К лесному ручью дорога недолгая, бесполезная: ни грибов, ни ягод нет. Да и сам ручей — ледяная змейка, пить можно, а воды не набрать в канистру, слишком мелко. Только камни разноцветные на дне, а вытащишь — обычный, серый.

— Больно было?

— Не очень.

— Вы теперь что? Поженитесь?

— Не знаю, ему же в армию скоро, а мне что, сидеть ждать?

— Но…

— И вообще, он слюнявый такой, язык как каша.

— Буэ…

— Ты видела, к Машке брат старший приехал. Костер вечером будет.

— Меня бабушка надолго не отпустит.

— Я скажу, что мы тебя обратно проводим.

Костер трещит на притоптанном пятаке между скатом к пруду и началом старого кладбища. Там давно не хоронят, часть могил заросла горькой травой, часть еще держится. Приходят из соседнего села старушки, кряхтят, расчищают могилки. Дедки красят заборчики вонючей краской, прибивают новые доски на трухлявые столбики скамеек.

На этом кладбище даже ночью не страшно, хоть тысячу историй про мертвяков расскажи. Страшнее смотреть сквозь дым костра на Машкиного брата: большие кисти, острый подбородок, глаза горючие, быстрые — а ну как в ответ глянет.

На костре на палочках обугливается шкурка безвкусных сосисок из привокзального магазина, хлеб да соль на газете да бутылка дешевого кетчупа, а в кустах бутылка водки — уже пустая. Вторая как раз по кружкам алюминиевым разливается.

— Давай твою.

— Не, я не буду.

— Хорош кампанию обламывать.

— Не хочу.

— Отстань ты, она маленькая еще, за ней бабушка придет.

— Так мы и бабушке нальем!

— Не надо!

— Да шучу я! Садись, не дергайся, опрокинешь.

Трясущимися руками чаю налить. Зубы о бортик кружки — стук. Даром что чай любимый, дымный, со смородиновым листом, кусочком сахара и к нему печенье «Овсяное», крошащееся.

Санька вдруг как вскочит и прямо к кладбищу кинулась. Слышно, как там ее выворачивает.

— Чего это она? Может, сосиски?

— Не, я уже четыре съел, нормальные.

— Она ж не пила почти… Эй! Ты там как?

— Хреново что-то, пойду пройдусь, мелкую провожу.

Луна молодая, а лето уже состарилось. Пахнет дальним костром, пахнет мелкими подорожными цветами. Санька на минуту берет меня за руку. Ладонь влажная, дрожит.

Конец августа. Деревня пустая, все разъехались, книжки прочитаны-перечитаны. Осталось только варенье варить. Бабушка погнала в дальний угол сада, там самый большой куст крыжовника. Собираю, ос отгоняю. Санька раньше времени уехала, обещала же до сентября быть. Собираю, кусаю кислые ягоды. Машкин брат от военкомата бегает, никто не знает, где он. Собираю, ладони царапаю. На чердак тошно лезть, там до сих пор Санькина заколка валяется.

Не отпускает меня крыжовник — лета глаза прозрачные.

Артем Сошников

Отличный день, чтобы стать мужчиной

Люди постарше врали Валере чуть ли не с рождения. Сначала солнышко у них каждый вечер ложилось баиньки, а непослушных детей отдавали бабайке, затем бабушка внезапно улетела на другую планету — и не просто улетела, а прихватила по ошибке дедушкины запасы суперсилы. Дедушка загрустил, пропадал с мужиками в гараже, приходил уставший, шатался и не мог говорить. Родители укладывали его в комнату отдыхать.

Валера рос и умнел, ложь окружающих мельчала, но оставалась низменной. Рыжий хулиган Санек отбирал велосипед «на пару кружочков», авторитет Сыня с корешами посылали Валеру в магазин («подкинь свояка, по-братски»), а затем прогоняли и обзывали шнырем. В 2001 году старшая сестра ударилась лицом о дверцу шкафа, потянувшись за мукой, после чего пришла к родителям, держа за руки двух детей, и они целый месяц жили в Валериной спальне.

А уж сколько… Лет, наверное, с двенадцати, пацаны рассказывали Валере о первом разе — событии, которое моментально делало из мальчишки мужчину. И вот теперь, за три дня до собственного двадцатилетия, Валера сидел на лавочке в заснеженном дворе, бездумно переключал песни на плеере и недоумевал: его что, и тут развели?

Час назад он лишился девственности, и ничего не изменилось. Что именно должно было измениться внутри или вокруг него, Валера не знал, просто ожидание настолько сильно не совпало с реальностью, что он даже заподозрил партнершу в несостоятельности. Ну или себя. Ну или обоих, раз уж первый раз получился настолько нелепым.

Начнем с того, что технически Валера девушку невинности не лишил. Кровь не потекла, раз. Ей стало больно, и она попросила прекратить, два. Валера все равно прекратил бы, потому что кончил прямо во время просьбы. Три.

А самое главное — всю дорогу было как-то неуютно и неловко, непонятно, зачем ради этого странного процесса нужно было столько лебезить и выделываться, дарить цветы и вникать в неинтересные разговоры. Ну разве что теперь на посиделках с друзьями можно не напрягаться, спокойно кивнуть: да, мол, было. Я ж не лох какой-то — дрочить в двадцать лет!

На самом деле друзья догадывались о затянувшейся девственности Валеры, но помалкивали — то ли из уважения, то ли из жалости. О причинах Валеру не спрашивали, а первым он этот разговор никогда в жизни бы не завел, хотя сам для себя понял еще на первом курсе: абы с кем трахаться его не тянет, а красивые девушки на Валеру внимания не обращали. К нему липли две однокурсницы, но первой не повезло с лицом — уж больно оно было тюркское и деревенское, с раскосыми скулами и мелкими свиными глазками. Против малых народов Поволжья Валерка ничего не имел, но сам засматривался исключительно на славянок: голубые глаза, русые волосы… Вторая вроде бы соответствовала его вкусам, но на лбу у нее блестела россыпь крупных прыщей, так что Валера предпочитал первому сексу одинокие фантазии. Благо интернет-трафик в локальной сети был безлимитным и соседи по району охотно раздавали друг другу гигабайты порнухи.

Эта привередливость, которую Валеркин друг Лёва-Интеллигент назвал «эротическим эстетизмом», никуда не исчезла и после первого раза. Валера быстро понял, что высокая планка ему только мешает, но бороться с ней не захотел (вместо этого он презирал свой внешний вид, бедность и детские комплексы). Валера так и не научился разводить девушек на вечеринках и предпочитал изматывать их свиданиями, на которых сильно нервничал, много говорил и глупо хихикал. И все же ему перепадало от таких же нервных девчонок, причем чаще они сами делали первый шаг, потому что в душе у Валеры сидел дремучий страх: а вдруг он увидел намеки там, где их на самом деле нет? И вот он сейчас обнимет девушку, а она влепит ему пощечину и потом расскажет всему универу, какой же Валера мудак.

Пока он смаковал подробности грядущего позора, девушки льнули к Валере сами. Одна даже поцеловала. Но все они были нескладными и не дотягивали до красоток из порно. Кого-то еще в старших классах настиг лишний вес, у некоторых слишком низко висела грудь, росли волосы на руках или, что еще хуже, были усики.

По утрам Валера смотрел в зеркало и понимал, что к нему наверняка тоже возникает много претензий, потому что самому себе он казался адской смесью дрища и жиробаса. Валера проиграл в генетической лотерее: вырос с длинными обезьяньими руками, сутулой спиной и худым телосложением, но любовь к пиву сделала свое коварное дело. Худой парень с пивным животом — добро пожаловать! До полного комплекта неудачника ему не хватало только залысины, но с волосами у Валеры, к счастью, все было в порядке.

Время шло, Валера интересовал девушек все меньше. Надежды таяли, и Валера понимал: лет через десять он, как и все простые мужики, выбросит секс с эффектной красоткой на помойку несбывшихся мечт. Ну или Валера когда-нибудь разбогатеет и начнет трахать эскортниц, что не отменяет горькой правды жизни — секса по любви с роскошной женщиной ему не светит. Благо интернет-трафик к тому времени стал безлимитным и русская молодежь узнала о Pornhub.

Со временем Валера забрел со своими размышлениями в странные дебри. Он подумал: раз уж содержанки согласны спать с ним только ради денег, то почему бы не сходить к проститутке? Она хотя бы не станет притворяться. Профит?

Через пару дней Валера засомневался:

1. А не расписывается ли он таким образом в своей мужской несостоятельности?

2. А вдруг секс с проституткой — действительно эксплуатация женского тела и латентное изнасилование?

Второе сомнение Валера почерпнул из левацкой литературы, которую он брал дома у Лёвы-Интеллигента. Валеру не особо интересовала политика, но леваков он любил — исключительно за то, что они способны перевернуть любое очевидное положение дел вверх тормашками и напихать внутрь кучу контраргументов. Ну вот например, спросите знакомых: что нужно делать с сумасшедшими? Сдавать в психушку! А леваки убеждали Валеру: психбольницы — не что иное, как институт насилия, а сумасшедших на самом деле не существует, потому что не существует объективной нормы человеческого поведения. Ну и так далее. Валера читал их труды как фантастическую литературу.

Он долго размышлял над своим желанием, и плюсы похода к проститутке все же перевесили минусы. Валера решил побыть один вечер плохим парнем, поэксплуатировать женское тело, изнасиловать, но узнать, каково же это — переспать со стройной, гладкой, маленькой, худенькой девушкой. С цветными татуировками.

Перед походом Валера очень тщательно изучил нюансы. Он зарегистрировался на форуме шлюхоходов и прочитал там гайды для новичков.

Сначала Валера хотел позвонить по одному из номеров, указанных на кислотного цвета объявлениях (обычно их развешивают на уличных столбах), но на форуме четко объясняли: это нищенские салоны, до тебя эту бабу пялили таджики и уголовники на зонах, она переносит такие букеты, что член через пару дней упадет на ковер и прожжет пол до дырки. А еще избиения и рабство в таких салонах — обычное дело. В общем, салоны Валере не подходили ни по мировоззренческим причинам, ни по соображениям безопасности. А вот индивидуалки…

Инди занимались проституцией добровольно и фильтровали клиентуру. Большинство из них приглашали к себе мужчин старше тридцати и выставляли недоступный таджикам или уголовникам ценник. Здесь тоже можно было нарваться на замаскированный шалман, но на форуме такие адреса оперативно выкладывали в специальную тему. По соседству лежал список проверенных девочек с примерной локацией и номерами телефонов. Валера определился с сегментом и выбрал несколько девушек со средним ценником в 4–5 тысяч рублей за час. Выбирал по фото, сравнивал свои эстетические ощущения с отзывами клиентов. Заодно разучил местный сленг.

Полина, миниатюрная блондинка с кроваво-красной помадой и набитым над грудью контурным сердечком, принимала клиентов в квартире недалеко от метро «Комендантский проспект», брала 4500 рублей в час за классику, расслабляющий массаж и минет в презервативе, постоянные клиенты могли договориться на МБР, хотя Валеру он особо не интересовал, равно как и АС, ролевые игры и золотой дождь (только выдача). Рейтинг ТТХ у Полины был благоприятный: выглядела она на свой возраст, фигура соответствовала фотографиям, зубы ровные, с легким никотиновым налетом. Некоторые ходоки жаловались на «цифру» и нежелание поддержать small-talk — Валеру эти жалобы удивляли. Не к психотерапевту же вы ходите, в конце-то концов.

Первичный отбор Валера прошел без особых проблем: набрал номер, вежливо поздоровался, сказал, что хотел бы познакомиться и приехать в гости. Полина действительно была немного холодна, отвечала сухо, но Валере это даже понравилось — сразу стало понятно, что невольно травмировать психику такой девушке не получится.

— Ты на машине? Если да, то лучше оставить ее где-нибудь недалеко. Двор закрытый, въезд по номерам.

— Хорошо, припаркуюсь у метро, — ответил Валера, хотя никакой машины у него не было. Он даже ни разу в жизни не сидел за рулем.

Договорились на вечер вторника. За несколько часов до встречи Валера все же понервничал: тщательно брил подмышки, мазал их дезодорантом, до скрипа вычистил зубы, но ему все время казалось, что рот пересох и из него попахивает затхлостью; пока ехал по фиолетовой ветке — сжевал практически всю пачку жвачки.

Полина жила у метро, в доме с высоченной аркой и шпилем на крыше. Валера пересек двор, нашел восьмую парадную и долго ждал лифта, который гремел где-то наверху, затем выпустил из кабины пожилую пару, — Валере показалось, что они посмотрели на него осуждающе, будто бы знали, к кому он приехал, — и поднялся на одиннадцатый этаж, где все двери были похожи друг на друга. Три раза позвонил в нужную квартиру. Дверной глазок мигнул, и дверь практически сразу же открылась, потому что за десять минут до этого Валера предупредил по телефону: подхожу.

В жизни Полина оказалась чуть постарше, чем на фото, чуть крупнее, но и об этом опытные ходоки не раз предупреждали новичков на форумах.

— Привет, проходи.

Полина пропустила его вперед, в необжитую прихожую, где не валялись ботинки и поверхность тумбочки не была захламлена косметикой, ключами, рекламными листовками и прочей ерундой, которая присутствовала бы в любой нормальной квартире.

«Снимает для работы», — подумал Валера и стянул ботинки.

— Будешь чай или кофе? — спросила Полина из кухни, включив там воду в раковине.

— Чай! Если можно… — вякнул Валера и зашел на кухню, присел на стул рядом с выходом.

На столе стояла сахарница и конфетница, в конфетнице лежали любимые Валерины батончики «Степ», ему захотелось взять один, но тогда его дыхание потеряло бы свежесть.

— Ты куришь?

Полина поставила перед ним чашку с черным чаем и достала из кармана шелкового халатика пачку сигарет.

— Нет, не курю.

— Ну я покурю, ты не против?

Валера кивнул. Повисло неловкое молчание. Валера рассматривал стол и судорожно соображал, что же делать дальше.

— Чай остыл уже, наверное, — сказала Полина, указывая на кружку.

— Извини, я немного смущаюсь, — Валера посмотрел на нее снизу вверх. — Я первый раз.

— А я думала, ты философ. Задумчивый. Решила не мешать. Ладно, — Полина протянула ему ладонь, — пойдем со мной. Покажу тебе, где душ.

Она взяла его за руку, и они пошли по коридору. У нее была маленькая, но цепкая ладонь, очень приятная. Валера хотел бы жить с девушкой с такими ладонями и с такой помадой, халатом, он даже разрешил бы ей курить на кухне. Но на полпути он вспомнил, что она обычно держит этими руками, и снова выдернул себя из фантазий. Поплыл как школьник, как глупый герой каких-нибудь романов девятнадцатого века. Гимназист, лицеист или как там…

Полина показала ему, где лежит полотенце, и закрыла дверь. Валера залез в тесную кабинку и тщательно намыливал вспотевшую в метро шею, подмышки, тер член и лобок, полоскал рот, затем стряхивал с себя капли воды, чтобы сильно не мочить полотенце. С момента его прихода прошло уже полчаса, ровно половина отведенного времени, и Валере стоило поспешить, но он абсолютно не знал, что же ему делать дальше. Авторы отчетов на форуме всегда писали что-то вроде: «Предложила чай, я отказался. Мило поболтали пару минут, фея была доброжелательна, после чего переместились в спальню, и понеслась».

Как можно болтать с человеком, если оба не могут и не хотят говорить о себе правду, Валера не представлял. На форумах азам разговоров с проститутками не учили, а в левацких книгах тем более. Валерина болтливая нервозность на этот раз не помогала, потому что рассказывать Полине о детстве, родителях или смешных случаях в университете Валера бы не стал. Да о чем это он, она же даже никакая не Полина, и не живет она в этой квартире — просто снимает, чтобы принимать в ней клиентов. Каждый угол, каждая мелочь отдает в этом доме отельщиной.

Валера натирал себя полотенцем и, не отрываясь, смотрел на мирамистин, одиноко стоящий на раковине. Полина деликатно постучала в дверь, спросила, все ли у него в порядке, и только тогда Валера вышел, повернул в комнату. Полина сидела на краешке в нижнем белье, над правой чашкой бюстгальтера виднелось то самое контурное сердечко. Валера подошел поближе и рассмотрел надпись, сделанную нарочито неряшливо, — «Мое сердце справа».

— Ты чего опять оделся? — улыбаясь, спросила Полина.

— Классная татуировка, — заметил Валера вместо ответа.

— Спасибо, — Полина искусственно рассмеялась. — Снимай рубашку. Сделать тебе массаж?

Валера согласился. Ему моментально полегчало, он понял, что Полина профессионал, наверняка к ней переходила толпа стеснительных клиентов, и довести дело до секса — ее задача.

Массаж Полина делать не умела. Или не хотела. Она просто села на задницу Валере и гладила его по спине. Через пару минут слезла и легла рядом, Валера приблизился к ней, но вспомнил, что целовать Полину нельзя. Часто в мечтах он представлял, как прижмет к себе маленькое стройное тело, как проведет рукой по изгибу поясницы… И внутри него что-то трепетало, моментально возникала эрекция, сердце тянуло куда-то вниз. Сейчас же из-за волнения Валера ничего не чувствовал. Как Полина ни старалась, его органы будто обкололи лидокаином. Пытаясь успокоиться, Валера закрыл глаза, сосредоточился на дыхании, практически убедил себя отогнать мысли и просто, блин, получить удовольствие.

И в этот момент перед его глазами появился дядя Саша. Брат отца.

Валера не общался с дядей Сашей лет десять, потому что дядя Саша жил в другом городе вместе с бабушкой и плевать хотел на племянника. Но тут Валера четко вспомнил один июльский день: ему шестнадцать, он только проснулся и зашел на кухню попить воды. Дядя Саша мешает за столом кофе с молоком, видит худющего Валерку и ухмыляется:

— Че, Валерон, пристроил уже своего бойца какой-нибудь однокласснице?

Валерка прячет глаза. Дядя Саша громко смеется.

— Че краснеешь, как девка? Вон, иди во двор, познакомься. Отведешь ее потом в лесок…

Из комнаты приходит бабушка, стыдит дядю Сашу. Уже из коридора Валерка слышит, как дядя возражает бабушке:

— Много ты понимаешь! Пацану уже шестнадцать лет. Пора ему бабу снять, мужиком сделать.

Днем во дворе никого, все друзья разъехались по лагерям и родственникам. Пустой двор, пустая лавка.

К Валере подсаживается какая-то девушка в коротком платье и на каблуках. Спрашивает, здесь ли он живет. Разговаривает с ним. Делает ему нелепые комплименты. Потом неожиданно кладет ему руку выше колена, гладит, приглашает к себе в соседний подъезд: «Ты мне понравился. Хочешь? Пойдем». Валера отталкивает руку, смущенно убегает домой.

И через час в комнату заходит дядя Саша, ржет над ним. «Ты че отказался? Тебе баба сама предлагает тыры-пыры… Ну ты даешь! Наташка в шоке, даже предоплату вернула».

И вот теперь перед Валерой не Наташка. Его член во рту у красивой двадцатилетней девушки, а он видит перед собой дядю Сашу, который показывает ему большой палец и кричит: «Красава, Валерон, стал мужиком!»

— Постой, — Валера отстраняет Полину от себя.

— Я могу повернуться, — с готовностью говорит Полина. Она знает, что чаще всего просят клиенты.

— Нет-нет, — Валера поднимается, — забей. Я пойду. Извини.

— Да ты чего, — голая Полина поднимается с кровати, — давай на коленях попробуем, у зеркала…

— Дело не в тебе, — Валера достает из кармана рубашки четыре с половиной тысячи рублей, кладет их на тумбочку, — вот деньги. Спасибо.

Полина пожимает плечами, Валера застегивает ширинку, накидывает рубашку и быстро шагает в прихожую, обувает свои пыльные кроссовки. Она выходит к нему уже одетая, в халате, с пачкой сигарет в руках. Он разгибается и смотрит на нее еще раз. Очень хочется спросить, зачем ей это, такой молодой и красивой. Но она все равно не ответит, это ужасно пошло — откровенничать с клиентом, откровенничать с проституткой, нарушить спектакль, вернуть в эту квартиру жизнь.

— Извини еще раз. Я пошел, — Валера щелкает замком, хотя понятия не имеет, как он открывается, дергает ручку, и дверь неожиданно поддается, словно Валера заплатил не только за секс, но и за стопроцентное разрешение любых возникающих проблем.

Ждать лифта невыносимо, поэтому он решает спуститься по лестнице. Валера толкает дверь и чуть не задевает курящего на балконе парнишку. Парнишка смотрит на Валеру, и он прячет взгляд, будто бы этот паренек тоже знает — видел, как Валера лежал на кровати, откинувшись на подушку, со спущенными боксерами и неснятыми носками. Валера быстро проходит мимо и поворачивает на лестницу, тянет дверь на себя. На лестнице прохладно и тихо, Валера начинает перебирать ступеньки ногами и понимает, что дверь хлопнула за спиной только сейчас, намного позже, чем он ожидал. Валера оборачивается — пацан стоит на пролет выше.

— Эй, слышь!

— М-м?

— Ты от Юльки?

— Нет.

— Я следил. Она зашла в ту же квартиру.

Парнишка медленно двигается к Валере вниз.

— Я ее парень.

— Слушай, — говорит Валера максимально спокойно, стараясь не выдавать легкого волнения, — я не знаю, о ком ты, я был у девушки, но ее зовут не Юля. Ее зовут Полин…

В этот момент парень прыгает через несколько ступенек на площадку, которая сжимается до бетонного стакана в пол квадратных метра. Валера инстинктивно ловит ногу пацана и дергает ее вверх, отпрыгивает в угол. Парень шлепается на пол и не встает, рядом с ним звякает о ступени телескопическая дубинка. Не давая противнику встать, Валера наступает пацану на лицо, лупит его ногой по спине.

— Хватит! Все! Не надо! — испуганно кричит парнишка, всхлипывая, не успевая закрывать отбитые части тела.

Валера отбрасывает носком кроссовки дубинку на один пролет вниз.

— У нее есть татуировки?! — кричит он пацану, нагнувшись. — Не шевелись! — Легонько пробивает ему кулаком по виску, заметив, что пацан пытается поднять голову.

— Есть! Есть!

— «Сердце справа»?!

— Да!

Валера разгибается, вытирает испарину со лба. Парень лежит на полу и мелко трясется.

— Она проститутка, долбоеб, — спокойно говорит пацану Валера, — четыре пятьсот в час.

И уходит, больше не смотрит на этого глупого студентика, как можно быстрее сбегает вниз по лестнице и толкает двери на первом этаже.

Двор по-прежнему живет своей жизнью. Солнце слепит привыкшие к подъездной темноте глаза, вокруг визжат на площадке дети, где-то вдали сигналят раздраженные автомобилисты. Валера проходит под высокой аркой, замечает идущего навстречу нервного мужичка, который дышит в ладошку — проверяет дыхание, заправляет выбивающуюся то и дело из джинсов рубашку. Валера переводит скучающий взгляд наверх. Там, над аркой, — редкое петербургское небо без единого облака.

Какой хороший день. Самое то, чтобы наконец-то стать мужчиной.

Часть II. Жизнь

Надежда Алексеева

Вечеринка с карликами

«Видала я карликов и побольше! Ты, что ли, Явен? Давай на сцену: ребята ждут», — пока тетя Надя водила шваброй, я не поднимал ног. При росте сто тридцать сантиметров так и сидел на стуле куклой. Вглядывался в зеркало в гримерке: как я тут очутился? Кроме ботинок (я носил взрослый, тридцать девятый), все в прежней жизни казалось незначительным. Меня не замечали, а заметив — боялись встретиться со мной взглядом.

Я родился первого апреля, и каждый год в этот день мама зарубками на двери в кухню обозначала мой рост, а от отца особенно сильно несло водкой. Царапинки на косяке жались друг к другу, и я после куска торта с розочкой прятался в шкафу. Но и там меня догоняли крики «ублюдок», «лилипута родила», удары отцовских тапок по полу в кухне, гулкий шлеп и «не надо, Паша» — мамин плач. Полоска света падала на мои ладони: такими не то что маму не уберечь, уши-то толком не закрыть. После вспышки отец метался по квартире, дымил сигаретой, гвоздил дверьми (кухонной особо доставалось), уходил, пропадал. А мама, прикрывая багровую щеку, выпускала меня из шкафа, сгребала в охапку, укачивала.

Кажется, в классе шестом отец вовсе ушел от нас.

В школе учителя отводили глаза профессионально, педагогично. Цеплялись взглядом за мою не по возрасту (и не по фигуре) огромную голову и тут же звали на лобное место моего соседа по парте, иногда — соседку. Мало-помалу садиться близ моей головы всем расхотелось, и меня задвинули в дальний угол, под монстеру в кадке. Там я был вроде декорации: гном под деревом.

От физкультуры меня освободили педсоветом, а на «труды» определили к девочкам. Мы много шили, и стежки у меня были ровные, но никто не подходил взглянуть. За дребезжащей швейной машинкой меня не видно — и слава богу.

После школы, когда одноклассники разлетелись по институтам, мама пристроила меня в будку ремонта обуви у метро. Работа — самое то. Моя взрослая голова торчала в окошке, все остальное скрывалось в тени, пряталось за ящиком с подметками, растворялось во тьме и парах гуталина. Впрочем, клиенты не принюхивались. И на меня не смотрели. Протянут в окно ботинок: «Вот каблук что-то… Нужны срочно, это любимые, вы понимаете».

Иногда за «любимыми» не возвращались. Одна пара поселилась в будке еще до меня. Эти сапоги видели мир с высоты тридцати сантиметров. Когда не было клиентов, я воображал всякое. Например, как сапоги обсуждают общую знакомую — хозяйку.

— Она косолапила так, что я боком по асфальту чиркал.

— Косолапила! На меня ей было вообще плевать. Увидит пару мужских ботинок, плюнет мне на нос и давай об твою спину меня тереть. Помнишь? А потом тащит нас, как проклятых, мимо этих ботинок, еще эдак ступню выворачивает, чтоб мы по струнке. Сколько раз думал: шею себе сверну!

Эту пару я протирал мягкой тряпкой. Даже прощался с ней по вечерам.

Сапожные байки я заносил в пухлый дневник, что завел после ухода отца. Там уживались и мысли, и слезы, и шутки про карликов. Шутки, что мне говорили всерьез: «Халва? Да, есть: там, на верхней полке». Или: «Ну что вы, обижать маленьких, я выше этого». Те, что посовестливее, спохватывались и: «Хм, извините» — куда-то в сторону.

В то лето сапоги часто спорили, а маму положили в больницу с диабетом. Она ничего не просила, но еда там была клейкая, зеленоватая, лекарства не сбивали сахар. Как назло, мне платили с выручки, а клиенты в будку заглядывали все реже. Обувь стала лучше или люди решили меньше двигаться — не знаю. Только будку закрыли, меня — уволили.

Я шел домой днем, под обстрелом придушенных смешков. Сердце колотилось, отдышался уже в подъезде: герани над почтовыми ящиками, лавка, бесплатные газеты кучей. На развороте объявление «Вечеринки с карликами: приглашаем актеров ростом до 130 сантиметров. Оплата почасовая». На фото — малый в рыцарском одеянии. Испуганный, как зверь в зоопарке. Меня замутило от мысли выставлять себя напоказ, но страх и стыд отступали перед запахом больницы и инсулиновыми синяками на маминых руках.

На «вечеринку» меня взяли: женщина с карандашом за ухом принесла камзол цвета тины, приложила ко мне. Говорит: «Надо сегодня вот в этом посидеть часа полтора, у меня актер заболел. Сиди на троне — улыбайся, у них там девичник, пофоткаются с тобой, напьются, уедут в караоке. Нормально отсидишь — возьму в штат. У нас карликов не хватает: приходят мужики — просто мелкие, сразу видно. А этим, на праздниках, подавай настоящего гнома. Ой, ты не обиделся?»

За двадцать лет я разучился обижаться.

В пустое кафе девицы явились навеселе. Бесконечные каблуки, платья в облипку, грудь навыкате. Они прижимались к моей щеке и щелкали телефонами, надувая на камеру губы. Меня душил аромат перезрелых яблок, но отодвинуть девушку, да еще короткопалой шершавой рукой, я не мог.

Пока меня слепили вспышки, две девицы сцепились в углу — верещали про парня, который вроде встречался с обеими. Смотреть на драку с трона, где я восседал чучелом, было невыносимо. Шепчу: «Не надо, пожалуйста», — но куда мне против девичьего визга? Будто снова очутился в шкафу, хлопает кухонная дверь, пьяный голос, зная, что я слышу, ревет: «Ли-ли-пут!» Будто я и правда дрянь, декорация, вещь, которую можно не забирать из ремонта.

Как плешивый голубь-доходяга, кошусь на дерущихся, понимая, что вычеркнут из стаи. Меня не отгонят от рассыпанного пшена — проигнорируют. Сомкнутся плотными рядами и будут клевать свою веселую жизнь, пока я ковыляю поодаль, подпрыгивая на кривых лапках, стараясь заглянуть им, главным, через плечо. Никто не обернется. А я доживу, что отмерено, на задворках, перебиваясь помоями по ночам. Вскоре глаза закроет пелена, тело окостенеет, крылья навсегда сомкнутся за спиной. Стая не заметит: меня еще в школе погребли заживо. Все кроме мамы, которая больше не может прятать меня в шкафу.

Отчаяние ледяным рыбьим хвостом трепыхалось в желудке, в горле першило, глаза щипало. Не в силах унять слезы, я вскочил на трон и закричал: «Да посмотрите же на меня!» Десять пар глаз уставились на меня. Медленно, будто впервые в жизни, я сомкнул челюсти, сглотнул, выпрямил спину. Хотелось выхрипеть им боль за все праздники, на которые меня не приглашали. Но ярость утихла, а они все еще таращились: ждали, что скажу.

Забор из девичьих ног закрыл мне путь к бегству. Не перелезать же через них, в самом деле? Всплыл анекдот про двух карликов, скачущих вдоль барной стойки, — тот, что я последним записал в дневник. Там один карлик подпрыгивал и требовал пива, а второй, с другой стороны «баррикады», вопил в прыжке: «Какого вам? Темного? Светлого?» Вспомнил, как смеялся один. Край одиночества — это когда некому рассказать шутку. И теперь, чтобы не разреветься, я сыграл эту сценку в лицах.

Хохот.

Пока прыгал, прожектор в кафе освещал все мое тело. Лицо покрыл горячий румянец, но в шкаф я вернуться не мог. Не сейчас. Впервые в жизни люди смеялись над тем, что я говорил и что делал. А не над ошибкой природы в штанах, вдвое короче положенных.

Вскоре подруги засобирались в караоке. Те, что дрались, оправляли друг другу платья.

Тогда я и решил стать комиком, стендапером. И больше никогда не влезать ни в шкаф, ни в камзол. Баек в дневнике — на сотню девичников с драками. Выговориться, еще раз поймать свое отражение в чужих глазах. Ведь я и в зеркало-то со школы не смотрелся.

Ходил на открытые микрофоны. Когда не брали — выступал в забегаловке, где меня ставили на барный стул. Я рассказывал про жизнь с высоты ста тридцати сантиметров. Это как перегородка вашего балкона: вам по пояс, мне — по шею. Вид другой, но глаза у меня такие же.

Мне не платили, но перепадали чаевые: маме на лекарства и еду хватало. Я пока не говорил ей, что будка закрылась и ее сын теперь Явен, комик-стендапер, переписавший карлика Веню. Человек, от которого уже не отводят взгляд.

Через год после «вечеринки с карликами» позвали в ТВ-шоу. Послушали, попрыскали смехом, выделили гримерку с зеркалом в 14 желтых лампочек. В их свете я и разглядывал себя, когда тетя Надя сделала пируэт шваброй, скрипнула дверью на прощанье. Достал носовой платок, вытер лоб, руки. Вышел на сцену и в луче софита первым делом протер микрофон — знаете, сцена уравнивает: даже большие артисты держат микрофон потными руками.

Евгения Овчинникова

«Веселый Эрот»

«Веселый Эрот» («грустный задрот», шутил Вася) был в нескольких остановках. Я выходила из дома в девять, садилась на трамвай и ехала в соседний район: серые многоэтажки, чахлые деревья, вытертая трава. На первом этаже дома-корабля светилась вывеска магазина «Веселый Эрот» — жирный неоновый младенец щурил азиатские глаза и целился из лука в дыру на асфальте.

Я открывала магазин своим ключом, протирала пол, проверяла, все ли висит согласно ценникам, — покупатели были невнимательны и могли положить упаковку с анальными шариками на стенд искусственных вагин. Потом шла в подсобку, надевала розовый костюм в облипку, юбку из тюля, подводила глаза голубыми тенями, цепляла на голову ободок с антенками, а на спину — бабочкины крылья. И к открытию, к десяти, стояла на кассе, готовая воскликнуть: «Добро пожаловать в „Веселый Эрот“!», как только звякнет дверной колокольчик.

Я прошла собеседование, чтобы попасть в секс-шоп. Владелец смотрел, не смущаюсь ли я слов «кунилингус», «фаллоимитатор», «вагинальное кольцо». Я была девственницей, но не смущалась — нужны были деньги. Владельца звали Артур. Его капризная жена названивала каждые десять минут и истерила в трубку. Вероятно, от этого его правый глаз косил, и каждый раз я терялась, не понимая, в какой из них смотреть. Он водил меня по магазину, показывал ассортимент и четко называл каждый товар:

— Вот это — вакуумная помпа. Помнишь, для чего?

— Для увеличения пениса! — резво отвечала я. — А это?

— Мастурбатор реалистичный с отверстием в виде вагины!

Ассортимент магазина я выучила быстро, но это оказалось не главным.

— Главное, девочки-мальчики, — внушал нам Артур, — помните о концепции. А какая у нас концепция?

— Магазин «Веселый Эрот» — место, где скрепляются узы… — начинала я и перекидывала невидимый шар Васе.

— Где помогут сохранить семью… — продолжал Вася и подмигивал Любе.

— И где исполняются все самые заветные желания! — заканчивала она.

— Главное — настроение, которое мы дарим людям! — подытоживал владелец.

Артур растекался от счастья, когда слышал девиз магазина в нашем исполнении. Он правда считал, что скрепляет узы в спальном районе на севере Питера. Воодушевленный, он шел проверять вчерашнюю выручку, и хорошее настроение падало. Дела у магазина шли не очень. Владелец просматривал кассовую программу и уходил грустный. Васю и Любу приняли неделей позже. Они жили вместе. Подрабатывали в офисах, на производстве, нигде не задерживались долго и не парились по этому поводу.

— На пивко есть — и ладно, — учил Вася нехитрому девизу.

У них были дреды и ненадежный вид, но они прошли собеседование и быстро запомнили весь ассортимент. Работали вместе, но получали за одного.

Я жила с мамой в однушке, окна которой выходили на пустырь и КАД. Отца я не знала. В свои восемнадцать была наивной и воображала то головокружительную карьеру, то головокружительное замужество, что позволило бы вырваться из-под материнской опеки.

В магазине Люба носила бабочкин голубой костюм, а Вася надевал черный комбинезон с синтетическим мехом на паху. Издалека он походил на гигантский пенис, на который разлили тушь. Если Вася выходил к покупателю, тот в недоумении косился на грязный мех, бормотал «до свидания» и сбегал, а Вася кричал вслед:

— Добро пожаловать в «Веселый Эрот»!

И в момент, когда хлопала дверь, добавлял:

— Блять.

Я работала в утреннюю смену, к часу приходили Люба с Васей и владелец магазина. Устраивали короткую планерку. Потом я вела учет товаров, и к трем была свободна, но не уходила.

Мы отрывались вовсю в «Грустном задроте». Вася врубал музыку, забирался на второй этаж и изображал стриптиз, а мы с Любой кривлялись внизу. Потом он спускался вниз, как божество с Олимпа, и шествовал к кассе, а мы приветствовали его многократными взмахами черных дилдо в каждой руке. Или я бабочкой порхала по магазину, а Люба и Вася кидали вверх горсти страз для интимной прически и пакетики с наклейками на соски. Иногда во время бесилова звякал колокольчик, и в магазин заходил покупатель. Мы с Любой подскакивали и консультировали клиента, пока Вася, давясь от смеха, собирал разбросанный по полу товар.

— У нас есть прекрасные гибкие стимуляторы простаты.

Клиенты же хотели банальностей — суперскользящую смазку, презервативы, костюм медсестры и вибратор. Ходовых позиций было с десяток, а остальной товар скучал на полках. Почетным долгожителем магазина была Сандра, надувная кукла. Она пылилась у кассы, разевая в крике силиконовый рот. Люба сочувствовала ей, принесла из дома юбку и блузку и нарядила. Кукла стала смахивать на живого человека, и иногда покупатели заговаривали с ней.

Однажды в секс-шоп ворвался лысый мужчина с потертым портфелем и в очках с толстыми линзами. Пока я шла из дальнего конца зала, где пересчитывала и сортировала фаллоимитаторы, он подлетел к кассе и, собравшись с духом, выпалил в пространство:

— Мне, пожалуйста, плетку и черную маску!

Потом он поднял голову к Сандре (она была выше его) и попятился, не отрывая взгляда от ее раскрытого в молчаливом крике рта, зацепил стойку с трусиками, она с грохотом рухнула, и выбежал из магазина.

Артур подвозил новинки — приборы для фистинга, съедобную смазку для кунилингуса, кружевное белье (мужское и женское), но посетители покупали одни лишь презервативы, запрещенные таблетки для стояка и самое дешевое барахло. Выручка была стабильной, но небольшой. Я понимала, что хозяину придется платить нам из своего кармана.

Васю и Любу ничто такое не парило. Они покоряли своей внутренней свободой.

— Потратишь пять лет в универе, тебе оно надо? Все равно денег никогда не заработаешь. Все давно рас-пре-де-ле-но, — просвещала меня Люба, когда я выходила постоять с ней, пока она курит. Она так азартно рассказывала, какой отстой эта жизнь, что забывала стряхивать пепел. Пепел падал на асфальт. — Ничего мы не получим, ни-че-го. Кайфовать надо в моменте! Продавать силиконовые херы — это кайф, понимаешь?

В ее рассуждениях не было логики, но она была так убедительна, так восхитительно естественна, так верила в свои слова, что я тоже начинала верить.

Покупатели заходили редко, поэтому свободного времени было много. До обеда я занималась учетом остатков, подбивала кассу за прошлый день — ребята никогда не делали этого после смены. Протирала запылившиеся упаковки и перекладывала товар в зале. Иногда читала, приткнувшись к кассе.

С Васей и Любой начиналось веселье. Надувную Сандру усаживали на стул и катили в середину зала. Под финский тяжеляк бесились и танцевали с куклой. Иногда к ребятам приходили гости и зависали в подсобке, пока я сидела на кассе. Часто после закрытия магазина мы вместе ехали на Конюшенную. Там тусили среди неформалов. Тусовка была разношерстная. Были немытые патлатые панки Вован и Михай, всегда бухие в сосиску. Были развязные девчонки в футболках с «Королем и Шутом». Была куча неуверенных в себе недорокеров в кожаных куртках и берцах. С гитарами они выходили ближе к Невскому, клали перед собой шапку, бренчали и подвывали. Получалось собрать немного денег, и мятые десятки тратились на водку и сок в магазине-подвальчике. Приходил и какой-то молодой человек в сером офисном костюме и с портфельчиком. Он появлялся не каждый вечер, но был здесь своим. Свободно здоровался, и остальные стреляли у него сигареты. Он поглядывал на меня — чуял будущую офисную душу, но ближе мы не познакомились.

В тусовке я чувствовала себя странно — моими друзьями (которых я забросила, когда пошла работать в «Веселый Эрот») были примерные семейные дети и несколько школьных отличников. На Конюшенной говорили непонятно, появлялись и уходили без предупреждения, не смотрели в глаза. Приносили выпивку, делились сигаретами и травой. Я не осмеливалась пить, но попробовала травку. Первая же затяжка наполнила легкие дымом свободы и анархии, и я вспорхнула над заплеванным тротуаром на Конюшенной, чувствуя себя во всех уголках вселенной одновременно. Я отдала косячок Васе и, ни с кем не попрощавшись, пошла бродить по городу, парила в невесомости и перелетала с одной звезды на другую. Вернулась домой с последним поездом на метро и получила втык от матери.

Новые друзья приходили к нам в магазин, и я проводила экскурсию, рассказывала о насадках, секс-мебели, пока Вася и Люба накрывали поляну в подсобке — разливали по пластиковым стаканчикам выпивку, резали тупым ножом колбасу. Если не было колбасы, обходились хлебом. Я стояла за кассой, пока друзья бухали в подсобке.

Так ярко проходило лето — среди свободных личностей и фаллосов. Но однажды Артур, всегда покидавший нас в два часа дня, пришел в шесть, чтобы принести коробку с товаром, который по ошибке доставили ему домой. К тому времени Вася и Люба уже бухали в подсобке пару часов. Владелец рванул на себя дверь, и оттуда ему под ноги свалился панк с Конюшенной — то ли Витек, то ли Колян. Артур вытащил пьяного Витька на улицу и принялся за Васю и Любу.

— Раздевайтесь!

Пока парочка грохотала в подсобке, снимая костюмы, владелец допрашивал меня.

— И часто они так?

Я терялась под его разгневанным взглядом и не знала, врать или говорить правду.

— Ну…

— Каждый день? — напирал владелец.

— Почти…

Люба вышла из подсобки, насмешливо на меня глядя, — услышала. Она принимала все происходящее за очередное приключение. За ней — Вася, застегивая джинсы на ходу. Артур аж заскрипел зубами.

— Убирайтесь и не вздумайте просить деньги за работу.

Люся расхохоталась и ураганом промчалась по магазину, сбрасывая с прилавков коробки, опрокинула несколько металлических стоек с товаром. Покружившись в центре зала, Люся сорвалась с места и исчезла за дверью, Вася — следом.

— Чего раньше-то не сказала? — спросил Артур, когда мы ползали по полу, собирая упаковки.

Я пожала плечами.

Новых продавцов Артур нанимать не захотел и после обеда сам становился за кассу. Он рассказывал о бизнесе и о семейных узах, о жене и о кредите, который взял у брата, чтобы открыть магазин. Я переучитывала по десятому кругу залежалый товар и кивала, кивала…

За июль Артур заплатил, как было договорено, даже немного сверху.

— Сверхурочные, — с улыбкой пояснил он. — Как с друзьями-то, встречаешься до сих пор?

Я отрицательно помотала головой. Даже тогдашней наивной мне было понятно, что вход в кружок «свободных людей» закрыт навсегда. Но в тот день я покупала себе обновки и в девять вечера оказалась на Конюшенной. Издалека наблюдала, как недорокеры бренчат на гитаре и как прохожие бросают деньги в шапку, как компания тусуется, расходится и снова собирается в одном месте, словно оно намагничено. Люба висела у Васи на шее. Офисный работник принес сигарет и, суетливо озираясь, передал ребятам два косяка, которые они встретили радостными возгласами. Я покрепче перехватила пакет с одеждой, заглянула в него, полюбовалась на новые джинсы, футболку и кроссовки с дешевеньким, но лейблом и, довольная собой, поехала домой.

Потянулся тоскливый август, холодный и дождливый. Я каждый день приезжала на трамвае в «Веселый Эрот», но ничего веселого там больше не было. Костюм бабочки я забросила еще до того, как Артур вычитал, что продавцы в секс-шопах должны выглядеть обычно, чтобы не смущать посетителей. Но редкие покупатели исчезли окончательно.

— Отпуска, наверное, — вздыхал владелец, просматривая отчет о продажах, в котором поселился ноль по всем пунктам.

Колокольчик нашего магазинчика звякал от силы два раза в день. Я готовилась к новому учебному году — перечитывала теорию, решала задачи по вышке. Флер свободы и баловства окончательно рассеялся. Торговля в секс-шопе превратилась в обычную работу. Я вернулась к друзьям и однокурсникам. Собирались вечерами и болтались в парке.

Близился сентябрь, и надо было искать продавца-консультанта мне на замену. В магазин приходили на собеседование женщины среднего возраста, потому что, как вычитал владелец, к ним покупатели испытывают большее расположение. Некоторые доходили до фазы обучения, и в магазине снова звучали отчетливые слова:

— Вибратор, стимулятор простаты, анальная пробка с лошадиным хвостом, двусторонний дилдо, фаллоимитатор…

В последнее воскресенье я излишне старательно занималась учетом непроданного товара, пересчитывала и переписывала. Мне было жаль оставлять магазинчик и грустного Артура.

Забрала вещи из подсобки. Артур дал мне зарплату из своего кошелька. Стали прощаться, и тут звякнул колокольчик.

— У нас нельзя курить, — сказал Артур.

Я обернулась. Пьяный мужчина с сигаретой в руке.

— А куда можно… — он замахал окурком, пытаясь найти урну или пепельницу.

Первой вспыхнула юбочка на Сандре. Огонь перекинулся на кофточку, и мы втроем, онемев, смотрели, как плавится одежда и силикон под ней. Когда огонь перекинулся на бумажные флажки с сиськами и пенисами — украшениями для секс-вечеринки, я вытолкала из магазина пьяного покупателя, а Артур метнулся за огнетушителем. Заполыхала пластиковая отделка стен. Я носилась по магазину, соображая, что можно спасти из самого дорогого. Владелец щелкал огнетушителем и матерился, огнетушитель шипел, но не заработал. Пламя уже пожирало стойку с бельем. На моей любимой открытой витрине плавились и стекали на пол силиконовые фаллоимитаторы. Магазин заволокло дымом, и стало понятно, что «Веселому Эроту» пришел конец.

Я рванула к кассе, где в последний раз видела Артура, и, нащупав его в дыму, потащила к выходу. По пути схватила со стойки что-то большое и упругое, и мы выбежали на улицу.

Все закончилось быстро. Зеваки вызвали пожарку, и она приехала, визжа и переливаясь огнями, но было поздно. Дешевая отделка магазина сгорела. Стекла вылетели. Магазин выгорел дотла за считанные минуты, и пожарные занялись тем, чтобы огонь не перекинулся на жилые этажи.

Мы с Артуром стояли закопченные. Он вцепился в огнетушитель, я — в двусторонний дилдо. Магазин залили пеной, и зрители разошлись.

Артур схватился за голову и сел прямо на тротуар. Я побыла немного с неудачливым бизнесменом и ушла.

Мать так и не узнала, где я подрабатывала все лето. Иногда я проезжаю мимо того дома, вспоминаю, как стояла под ветром и дождем и смотрела, как страдает Артур и как горит магазин, и понимаю, что именно тогда попрощалась с детством.

С тех пор меня не привлекала мнимая свобода и вольный ветер перемен. Я люблю офисную работу, запланированный за полгода отпуск и тринадцатую зарплату. Но каждый раз, когда вижу магазин для взрослых, я захожу, гуляю между полок с товаром и покупаю что-нибудь. Дома у меня большая коллекция игрушек из секс-шопа. Муж смеется и говорит, что я немного сумасшедшая.

Мария Анфилофьева

Кроль-король

В тот день ко мне подошел Сойер и сказал:

— Партнером будешь?

Нет, точнее, не так. В тот день я работал на складе в ночную, подчищал косяки за новичками. Отделял химию от текстиля, сухие корма от мокрых, свет от тьмы и вообще… Когда я присел передохнуть, ко мне подвалил парень в грязном комбезе. Постарше меня, похудее и уж точно понаглее — сигарету он зажег прямо под знаком «Штраф за курение — один палец».

— Тебя как зовут? — спросил он и перебил, прежде чем я успел ответить: — Хотя не, давай без имен. Я помню твою фамилию. Дэйзи, верно?

— Дейзен, — поправил я.

— Так вот, Дэйзи… Я Сойер, — он качнул подбородком на притихших грузчиков, которые старательно не смотрели в нашу сторону: — Я только что выкинул вон тех говнюков за борт и теперь ищу нового делового партнера.

— И что надо делать?

— Кроликов продавать.

Я подумал, что ослышался. Сойер посмотрел на меня с прищуром, стряхнул пепел в журнал учета.

— Денег за вход не прошу. Мне нужны только твои мозги, честь и совесть. С каждого проданного зверя получишь процент.

— Почему кролики?

— Их никто сюда не возит. Ну, после того гриппа… А вот я буду. На выходных поеду за первой партией, — Сойер почесал свежую ссадину на лбу, пожал плечами. — Решай. У тебя на раздумья тридцать секунд… Оп, нет, уже двадцать девять.

— Согласен! — быстро сказал я.

— Орел! Подходи после смены, — он похлопал меня по плечу так бодро, что я едва удержался на скамейке. — Ты ведь на что-то копишь? Я прав?

— Вроде того. На школу… Театральную.

Он был первым, кто не стал надо мной смеяться.

Так и повелось. После ночной смены я ехал в Сойерову берлогу, набивал кроликами переноску и работал за процент.

— Вы только посмотрите! У него лапки! У него ушки! — говорил я и тряс тощего кроля, пока тот пытался куснуть меня за палец. — Гляньте, какой милаха!

— Ну, не знаю… — отвечал мне каждый второй родитель. — У нас уже был хомячок…

— Пф! Хомячок размером с наперсток, его даже не погладишь. Хомяка можно только потерять или раздавить. А кролика даже если раздавишь — так хоть поужинаешь!

Мир не видел продажника хуже меня. Но и настойчивее тоже. Я мог по часу распинаться на пороге и преследовать клиентов неделями. Один чокнутый мужик с мухобойкой гнался за мной до самого вокзала, обещая выбить «каждый бесчестный цент». Я вернулся к нему на другой день — и продал его жене сразу трех кролей.

Сойер хвалил меня, как любимого лабрадора: да какой ты умный, да какой способный, на, возьми еще на пиво, заслужил. Я не обижался. Он учил меня ставить кролям уколы:

— Зажимаешь, оттягиваешь кожу вот здесь, смотри, чтобы не куси… Ах ты ж, падла! Цапнул все-таки… Кинь мне перекись!

— Это стероиды?

— Это их шанс прожить долгую и счастливую жизнь без гриппа. Ну, или не очень счастливую. Да и не слишком долгую… Года полтора, короче. Так, помоги руку забинтовать.

Мы списали пару уоки-токи и трепались все смены напролет. Он травил байки из личного опыта, я пересказывал мировой:

— И потом находят ровно три трупа: он, она и сын маминой подруги. И все. Финал, катарсис. Семьи мирятся, парочке ставят золотые статуи, остальным мертвым достается только вечная память, потому что на всех золота не напасешься. Прием?

— Я забыл. Катарсис — это кто, жених? Прием! — кричал сквозь помехи Сойер, читавший только счета и газеты.

— Это… — я прикрывал глаза и вытаскивал термин из памяти. — Это когда человек долго страдал, а потом дошел до точки. Но не рехнулся, а стал в итоге чище и благороднее.

— Круто! Правда круто. А вот мы скорее рехнемся, тут жесть какая фура подъехала… Прием!

Спал я тогда часа по четыре. Каждый зверь приносил мне десятку. Каждая смена на складе — тоже, но этого все равно было мало. Поступить через год я мог только чудом.

— Не бьется арифметика, — заметил Сойер, когда увидел мои подсчеты.

И следом, вздохнув, предложил стать самым важным человеком в его жизни. То есть совладельцем его крошечной фирмы с правом на половину прибыли.

Что тут можно было сказать? У меня даже в горле пересохло.

В мае склад урезал зарплаты. Двое ребят ушли сразу, остальные тоже подумывали. По словам директора, за забором уже стояла очередь на наши места. Один парень буркнул, что не видит никакой очереди, хотя вот, ей-богу, зрение у него отличное.

Директор шуток не понимал, и штат стал еще меньше.

— Слушай, — сказал мне тогда Сойер. — А ведь пора расширяться.

— Куда? — удивился я.

Дела и так шли неплохо: наша рабочая партия плодилась на совесть. Крольчихи рожали сразу пачками — три детеныша, четыре, пять — и залетали снова, еще не успев их толком выкормить. Маленькие крольчатки были просто прелесть — так что шли по тройной цене.

— Комплекты, — объявил Сойер. И видя, что я не догоняю, вздохнул. — Ну, сам подумай… Голый кролик уходит за тридцатку. Потому что при нем нет ни жратвы, ни поилки — вообще ничего, кроме ушей. А вот кролик упакованный — с едой и загоном, с набором витаминов, с бантом и ошейником, наконец, — он на сколько потянет?

Я сглотнул. Цифры на внутреннем счетчике крутились как бешеные.

— Очеловечим этих засранцев, — нежно прохрипел Сойер. — У каждого кролика будет приданое. И имя. И паспорт с характеристикой. Комплектации на сотню, выгоды на… Даже считать боюсь. Короче, Дэйзи, ты готов рискнуть?

Я медлил. Если у Сойера выгорит — а у него выгорит, тут можно даже не сомневаться, — то накрылась моя учеба пушистым кроличьим задом. Мне уже точно будет не до того. Я не поступлю, не стану актером, не увижу своего лица в субботней газете, не сыграю ни Колфилда, ни Макбета… Но зато получать буду как десять Макбетов сразу.

— Дэйз! Ты сейчас ничего не планируй, просто кивни — и у нас такой пойдет сенокос, я тебе обещаю…

Я кивнул.

И был сенокос. Мы впаривали это дерьмо без счета.

Рабочий день начинался в понедельник утром и не заканчивался никогда, только повторялся из раза в раз: копировать, вставить, копировать… Телефон возьми, у меня руки грязные! Куда сунули пакет с лежанками? А, вижу. Паспорт на белого сделал? Посмотри по базе, у нас уже были Снежки? Правда были? Тогда пиши: Кокосик. И закажи побольше стремных шлеек, они влет уходят. Парни, еще жратвы! Да, мэм, у нас есть три пакета: старт, эконом и премиум. Конечно, премиум того стоит: там совсем другой уровень сервиса… Гарантия? Да, сэр, вот ваши бумаги, гарантии на все, включая игрушки. Пункт пять, если ваш кролик ум… э-э-э, отъедет от гриппа — мы заменим его совершенно бесплатно. Само собой, подберем похожего, чтобы крошка Линдси не плакала… Да, милая, что такое? Хочешь домик для своего кролика? А может, ему и подружка нужна?

Мы оба ушли с работы. Некогда было таскать рыбкам корм: у нас и своих ртов хватало. Один наш подай-принеси-мальчик превратился в трех полноценных помощников, восемь кроликов выросли в стадо на двести рыл. И оно не кончалось, сколько ни продавай.

Сойер печатал листовки («Пять причин выбрать кролика вместо собаки: например, вы хоть видели размер налога на собак?»). Сойер давал интервью зоошизе («Конечно, мы согласны! Меху на воротнике не место. Его место на кроличьей жопке, на мягкой подстилке, в уютном вольере. Дружить надо с природой, вот что мы думаем»). Сойер оформил нас как приют, и про налоги никто больше не вспоминал. Вообще все росло и ширилось только из-за Сойера, а я тупо принимал, продавал и старался не раскачивать лодку.

— Я — фонтан, — говорил захмелевший Сойер, когда мы, еле живые от усталости, валялись на драном матрасе с бутылкой перцовки. — А ты моя рабочая лошадка. Пони по имени Стабильность.

— Скорее Скучища, — мрачно отзывался я. — Пони-в-унылой-попоне. Пони-всегда-в-законе.

— Вот только скажи мне, — не слушая продолжал Сойер. — Вырастим мы табун кроликов. Продадим по паре штук в каждый дом. А дальше что?

— Ну что-что… — язык у меня едва ворочался. — Поставки потихоньку налаживать… Мясо, шкурки.

— Мясо?..

— Ага. Тушеный кролик, печеный, рагу… Мясо.

— А ведь точно. Чертов ты гений, Дэйзи…

— Ну да, — хихикал я. — Мы тут оба гении. Паси собак, полковник Сандерс! Дэйзи и Сойер выходят на тропу большого бизнеса.

Мы переехали на ферму. Точнее, купили ферму. Старую, заброшенную, засранную десятками тысяч бройлерных цыплят. «И сколько это нам стоило?» — спросил на планерке один из наших сотрудников. «Вам — нисколько, — со вздохом ответил Сойер. — И шутки в сторону, а то за май заплатим хвостами».

Четверть кроликов окочурилась при переезде.

— Вообще неудивительно, — сказал Сойер. — Такой стресс, да на маленького кроля… Радоваться надо, что всего четверть сдохла.

— Наверное…

— Займешься разделкой? — спросил он таким будничным тоном, словно предлагал прогуляться.

— Ничего себе. А если я тоже от стресса умру?

— Куда ты умрешь? Нам еще два кредита тянуть.

В новых вольерах кролям не нравилось. Класть они хотели на все наши старания, на приличный комбикорм, на немецкий климат-контроль. Падали и падали, только успевай выносить.

— Не, ну в целом это нормально, — пожал плечами наш новый кипер. — Кролик — самая капризная скотина. Гроза началась — кроликам хана. Вода несвежая — кроликам хана. Похолодало, потеплело, машина на улице посигналила — все, привет, кролики знают, что им делать… Как они у вас вообще в подвале жили?

— Как-то, — ответил я.

— С божьей помощью, — уточнил Сойер.

Кипер сначала качал головой и называл нас тупыми детьми. Еще пару дней он вздыхал, смотрел наши записи и хлестал кофе прямо из ковшика. Потом взял отгул. Мы думали, что все, труба, сбежал наш единственный спец — но он все же вернулся и привез целый багажник кролей, жирных и красноглазых.

— Это что за монстры?

— Хиколь. Мясная порода. Жрут все, рожают десятками и могут спасти даже ваш балаган. Гляньте, — он потянул за ухо особенно крупного зверя. Внутри, на коже, темнели цифры клейма. — Видите, кто тут у нас?

— Дон ушастой мафии? — кисло пошутил Сойер. — Авторитет с модными татухами?

— Племенной жеребец. Будет здесь главным осеменителем.

Так из нашего серого приюта «Сойер Inc.» вылупилась полностью белая кроличья ферма. «Кроль-король» — написали мы на новых визитках. «Кроль-король — мелкий опт, поставки мяса, шкур и хвостов. P. S. Целые кролики тоже есть». Сложнее всего вышло с забоем. Кипер сразу ушел в отказ: может, его руки и по локоть в помете, но вот к крови он не готов. Помощники — и того хуже, бледнели от одного вопроса. Отдельного забойщика мы пока не тянули.

— Давай, Дэйз, — уговаривал Сойер, впихивая мне в руки тяжелую палку. — Ты уже ими занимался.

— Те были мертвые, — не соглашался я.

— И эти будут.

— Сойер… — слова на язык не шли. Я приоткрыл клетку и почесал кроля-смертника за ухом. — Ну как я могу? У меня рука не поднимется. У меня та… Ч-черт. Такое ощущение, говорю… Ай, да чтоб тебя!

На ладони кровили сразу два свежих укуса. Тупая ушастая тварь косила на меня красным глазом. Похрюкивала себе.

— Хотя знаешь, — сказал я, медленно закипая. — Дай-ка сюда палку. И музыку мне включи.

Когда я вышел обратно — мокрый как мышь и грязный как гук, Сойер загнал меня в душ и громко орал под дверью, какой же я молодец.

— Герой! — рявкнул он мне в распаренное лицо. — На, выпей! На еще одну! Дэйз… Блин, ты что, ревешь?..

— Кроликов… жалко, — булькал я. — Они же маленькие такие. Славные. А мы их, как скотину…

— На. Пей из горла… Дэйзи, мальчик мой. Они же и есть скотина.

— Нет, Сойер, нет. Скотина — это мы!

— Ну тише, тише… Ты же не хочешь бросить наш зоопарк? Когда уже столько сил и денег вбухано…

— Не хочу. Просто… У нас есть еще бутылка?

— Хоть две, Дэйз. Хоть две.

— Я там шкурки попортил. Сильно.

— Еще научишься…

Время шло. Сойер искал нам партнеров и ругался с банками. Я строил помощников, делал закупки. А кипер был кроликам родной матерью: прививал и рассаживал. Ставил Вивальди и настраивал свет. Кормил, лечил, убирал и рассказывал, рассказывал, как все устроено…

— И ведь все это — за штуку в месяц, — поразился однажды я. — Мужик просто святой.

— Да не, — отмахнулся Сойер, который всегда был на ход впереди. — Он ворует как черт. Но ты не парься, у меня все под контролем.

Через восемь недель мы худо-бедно, но встали на ноги и даже сделали пару дрожащих шагов. Через десять кипер получил судебный иск с подробными списками: где, чего и сколько он позаимствовал у кроличьего королевства.

— Видишь? — сказал Сойер. — Под контролем.

— Страшный ты человек, — пришлось признать мне.

— Да брось… Тупо внимательный.

Философия у Сойера была простая: в бизнесе нужно не только выжить, но и остальных за жопу перекусать. Я не знал, с кем и о чем он ужинает в городе, но видел результаты: вот мы покупаем соседний участок почти за бесценок. Вот мы едем на экспо, и баннер у нас самый большой среди новичков. Вот меховой магнат между делом говорит о нас в интервью…

К осени мы выиграли свой первый тендер — от приличной британской пекарни (дубовые стулья, три пятьдесят за кусок пирога с кроликом). В тот же день я снял со стены плакат с Хамфри Богартом — и повесил наш план продаж (тоже вполне презентабельный).

Мы выросли.

«Кроль-Король» ворочал уже действительно страшными цифрами. Свой бренд, три крупные фермы, породы мясные и пушные, крольчатина в детский корм и в кошачий, в котлеты и в равиоли, шкурки на жилетки и на игрушки…

Я женился, потом пару раз размножился. Дети были проектом забавным, но бесполезным. Я стал шире в боках и начал носить очки. Я занимался теннисом, ездой, лыжами, но когда заныли колени — бросил все и купил абонемент в кино.

Сойер оставался Сойером. Только брюки карго сменил на чиносы.

Тогда, в июле, мы засели в пабе на окраине. Почти там, где раньше стоял наш склад.

— Сто лет не зависали, — сказал Сойер, глядя в кружку.

— Сто два, — поддакнул я.

Виделись мы и правда мало. Он летал по делам, я торчал на производстве. Он мелькал в журналах, меня едва узнавали в любимом кафе. У меня была жена и винный бар, а у него — Николь, Ева, Анна, одна танцовщица, стажерка из новостей и еще та, темненькая… Короче, пропасть между нами росла вместе с нашим кроль-капиталом. Ни один уоки-токи ее бы не покрыл.

Когда принесли гренки, Сойер выложил на стол туго набитую папку.

— Что это? — спросил я.

— Подарок. Открывай.

Я подтянул к себе папку. Снял резинки. Увидел на самом верху газетный лист — буквы складывались в слова, слова в заголовок, а тот заявлял…

Сойер вполголоса бормотал что-то о диких пляжах и новых горизонтах.

— Это что? — тупо повторил я.

— Это твой выход, Дэйз. Твоя главная роль. Может, даже и катарсис… Я правильно произнес? Опять забыл, где там ударение…

«НЕ ТОЛЬКО ЖИВОДЕР, НО И ВЗЯТОЧНИК? Ноа Дейзен, владелец компании „Кроль-Король“, чья репутация уже готова пошатнуться…»

«…По утрам запирается в кабинете, работает с бумагами, пьет свой черный кофе, — заявило доверенное лицо Дейзена. — Даже директор не в курсе, кому уходят суммы с пятью нулями…»

«…Наверное, это и был переломный момент. Он забил штук пятнадцать кроликов. Палкой. Кровь оттирали даже с потолка…»

Фото было мое.

— Я не… — у меня вырвался смешок. — Здесь сказано: владелец. Я не владелец компании.

— Тут ведь как, — Сойер опять отвел глаза, и я понял: еще какой владелец. Я ведь подписывал все, что Сойер мне приносил. Юрист проверял, а я даже и не глядел — это же Сойер, не кто-нибудь там…

— Почему?

— Мне нужно двигаться дальше, Дэйз. У меня правда большие планы на эту жизнь, — он все топил кусок хлеба в соусе, даже не пытаясь укусить. — Компания твоя, ты со всем справишься. Прогремишь. Скорее всего, даже не сядешь…

— Нет, — я вдруг засмеялся во весь голос, громко и судорожно. — Почему написано «черный кофе»? Какого хрена, я же не пью кофе?

— Дэйзи, успокойся…

Я рванул его за воротник, подтянул к себе:

— Двадцать лет вместе — и ты даже этого не знаешь?

— Прекрати!

— Не-ет, — сквозь смех выдавил я. — Это ты прекрати.

И ударил его лбом — прямо в оттопыренный нос. А потом еще, и еще…

Когда меня оттащили, скрутили, прижали к полу — я еще продолжал орать:

— Тупая ты скотина, Сойер! За столько лет… Кофе, чтоб его!

Со лба текли теплые капли чужой крови. Щекотали ухо.

— В жопу себе залей свой кофе! Чтоб я тебе еще хоть раз руку пожал…

— Что? — насмешливо спросил Сойер.

Я обернулся на голос. Глянул по сторонам. Стеллажи. Тусклые лампочки. Склад.

Ошалело моргнул.

— Ты сказал: «В жопу залей свой кофе», — сообщил ужасно молодой Сойер в грязном комбинезоне.

— Да это… Случайно вырвалось.

Я встал, встряхнулся. Пощупал руку — еще целую, ни разу не ломанную на склоне. Подтянул штаны, спадающие с боков.

— Так я не понял: ты в деле?

— Знаешь, Сойер… — я провел ладонью по лицу, вытирая фантомную кровь. — Я вот с тобой двадцать лет проработал. И только сейчас понял: а ведь второго такого урода еще поискать надо. Второго такого самовлюбленного козла…

Сойер смотрел на меня, приподняв бровь.

— То есть деньги тебе не нужны?

— От тебя-то? Боже упаси. Сам трясись над своими кроликами. Макбет сраный…

— Что такое «макбет»? — крикнул вслед Сойер, но я не стал отвечать.

В тот день я уволился со склада. От поступления в театральную академию меня отделяли всего восемь месяцев и пара кредитов.

И я уже не сомневался.

Наталия Лизоркина

Вселенная раздвоилась, или Как я убил червя

Это был первый раз, когда я решил исчезнуть. Правда, я зажмурился, но не исчез. Вместо этого стоял вот так — в мамином лифчике, платье, с помадой на губах. Ждал, что будет дальше. А дальше папа открыл шкаф, в котором я прятался. Наверное, тогда он мог умереть от шока. Хорошо, что у папы здоровое сердце.

Папа ничего не сказал, я — тоже. Спокойно вылез из шкафа, пошел в свою комнату, переоделся. Стер помаду, повесил лифчик и платье на спинку стула, как вешал каждый вечер школьную форму. Папа закричал из кухни, чтобы я вышел. На столе стояло два стакана.

— Мне же восемь.

— Ты прав. Прости. И давно это с тобой?

— В первый раз.

— Зачем ты… Черт. Они тебе нравятся?

Он достал несколько карточек и положил их на стол. На них были изображены женщины. Рыжие, блондинки, брюнетки… Все они, как сказала бы наша директриса Наталья Филипповна, выглядели бессовестно. Они были абсолютно голые, но совсем не стеснялись этого. Наоборот, им как будто нравилось быть голыми.

— Как они тебе? Отвечай.

Это был самый важный вопрос. Похоже, он был важнее, чем вопросы «кто во всем виноват?», «откуда берется зло?», «существует ли высший разум?», «как появилась жизнь на Земле и есть ли в ней хоть какой-то смысл?».

— Нравятся.

— Ты понимаешь, почему я спрашиваю?

— Да.

— Ты уверен, что нравятся? Вот эти… Как тебе?

Он ткнул пальцем в грудь одной из бессовестных.

— Нравятся.

— Ну, слава богу…

После этого случая папа перестал бояться, что я вырасту извращенцем, но все-таки собрал мамины вещи и отнес их на помойку.

Я появился в родильном доме № 17, в окружении теток, бабушек, дедушек. Отца рядом не было — он не успевал вернуться из командировки. Отец был журналистом. Мама — астрофизиком. Сразу после моего рождения она уволилась и сидела со мной, потому что женщина. Она была умнее отца, но стояла не в лаборатории, а в очередях за курой, размышляя, хватит ли ей на грудку или лучше взять ноги и сколько осталось денег в банке (пол-литровой банке на холодильнике).

Моя мать научила меня всему, что я знаю об этом мире. Огонь горячий. Ручей холодный. Тело — грязное (намыль меня за ушами), тело — белое (не сиди на солнце долго, а то сгоришь), тело — сексуальное (тебе нельзя смотреть, как я переодеваюсь, потому что нельзя).

Мама учила меня словам.

— Что это?

— Бормашина, — говорил нежный голос справа, пока мамина рука сжимала мою руку.

— Богмашина?

— Да, бормашина.

Богмашина была устрашающая. Когда она сверлила мне зубы, я вжимался в резиновое тело кушетки. В эти минуты не было ничего, кроме боли. Сплошная боль. Так, с первого похода к стоматологу, я начал бояться Бога и его машины.

Мама ложилась в мою кровать, если мне было страшно (ничего, поплачь, если хочется). Учила шнуровать ботинки (сверху, сверху и в узел). Учила считать до ста (после десяти наступает одиннадцать). Учила бессмертию.

— Ух ты, я убил червя.

— Правда? А теперь посмотри.

Мама отложила лопату и нагнулась. На земле лежал червь, точнее то, что от него осталось: одна половинка коричневая, другая — лиловая. Как люпины в нашем саду, в которых я прятался каждое дачное лето.

— О, святые небеса! Я взываю к вам — пусть этот червь воскреснет!

Мама почему-то засмеялась, а лиловая половинка зашевелилась и начала содрогаться под маминым хохотом.

— Ты оживила его?

— Да. Видишь эту половинку? Смотри, она все еще ползет.

Я испугался и начал считать до ста. Мама улыбнулась, потому что я дошел только до одиннадцати, а дальше — тишина.

— Это очень просто. После одиннадцати идет двенадцать. Повторяй за мной.

Двенадцать.

Несмотря на то что мама была ученым, она много рассказывала всяких небылиц, в которые не верили даже мои сверстники.

— Помнишь, я тебе говорила, что мы живем во вселенной? А еще существует параллельная вселенная. И даже не одна.

— А что значит «параллельная»?

— Она такая же, но другая. На самом деле мы про нее ничего не знаем. Возможно, там живет пятилетний мальчик, и вы похожи как две капли воды. А может, в ней время течет иначе. И мальчик уже взрослый. Работает космонавтом или биологом.

Тридцать два.

Иногда посторонние пялились на меня в очереди в поликлинике. Мама говорила, что их взгляды — доказательство того, что она права.

— Видишь? Этот дедушка в шляпе? Он на меня смотрит. Почему?

— Очень просто. Он из той вселенной, где ты — уже известный ученый, который изобрел лекарство от смерти.

— А почему он смотрит, но не подходит ко мне?

— Стесняется.

Сорок восемь.

Однажды пропала моя любимая машинка (красная, лакированная, с клаксоном). Я обыскал весь дом. Даже в люпинах искал. Мама качалась в гамаке и дремала. Я разбудил ее, раскачивая гамак. Мама начала объяснять, что моя машинка провалилась в другое измерение. По ее словам, измерений было несколько. И не все можно увидеть глазами.

— Но откуда ты тогда знаешь, что они есть?

— Я знаю.

— А люди могут туда проваливаться?

— Наверняка.

Пятьдесят шесть.

— Обезьянья задница, обезьянья задница, обезьянья задница.

Я пинал ногой стену. Лето кончилось, как и дача. Мама больше не качалась в гамаке. Вместо нее по коридорам ходили учителя. У них была куча правил, которых они и сами не понимали.

— Почему на перемене нельзя бегать?

— Потому.

Семьдесят восемь.

— А ну встань!

Рука Натальи Филипповны потянулась к моему воротнику.

— В туалете горит мусорное ведро. Это ты устроил?

— Да.

— Сидорин, ты понимаешь, что ты наделал?

— Это был эксперимент.

— Быстро дал мне дневник.

— У меня его нет.

— И куда он делся?

— Упал в черную дыру.

Класс захихикал.

— Что?

— Он был в рюкзаке, а потом исчез. Есть вероятность, что в нем образовалась черная дыра. Но доказать этого не могу. Мало данных.

Класс захихикал снова. Директор схватила меня за воротник так, что я почувствовал, как ноги отрываются от земли.

— Все. Это последняя капля, слышишь, Сидорин? Ты в первом классе устраиваешь поджог. А что дальше? Убийство, тюрьма?

— Я уже в тюрьме.

— Значит так, умник. Жду завтра твоих родителей у себя.

Семьдесят девять.

Из кабинета Натальи Филипповны вышла мама. Я последовал за ней. Всю дорогу мы шли молча. Когда мы оказались у светофора, моя рука машинально потянулась за ее рукой, но та была непривычно вялая.

Дома мама заплакала. Сказала, что я балбес и совсем не понимаю, что творю. Я сильно разозлился и стал орать, что не люблю ее (хотя на самом деле любил). Она перестала плакать и внимательно посмотрела на меня. Я продолжил орать, что не хочу слушать ее сказки, потому что ими она испортила мне жизнь. Я орал, что теперь я странный, и это из-за нее. Я орал, хотя орать уже не хотелось. Мама встала и вышла из комнаты. Она не хлопнула дверью, нет. Она тихо прикрыла ее.

Девяносто девять.

В девяносто девятом все кончилось. Иногда одно событие цепляется за второе, и ты оказываешься во тьме, не помня дороги назад. Я называю 1999 год нулевой точкой, когда вся жизнь начинает выстраиваться по новому сценарию.

В неснятом сценарии мама, папа и я живем вместе долго и счастливо. Но мне не повезло. В моем сценарии зимой девяносто девятого мы остаемся с папой одни, потому что под колесами Богмашины умирает мама.

Ее тело разрезало на две половинки, как лопатой. Я этого не видел (мне так сказали). А потом были похороны. Я ожидал увидеть одну половинку коричневую. Другую — лиловую. Но в гробу лежала целая женщина. Мне сказали, что это и есть моя мама. Верилось в это с трудом. Но моей мамы с тех пор больше не было. Нигде. Поэтому я им поверил.

Хорошо помню момент, когда научился считать до ста. Это случилось той же зимой. Папа вел меня за руку по магазину и сосредоточенно выбирал консервы.

— Сто.

— Что ты сказал?

— Ничего.

Разочарованию не было предела. Как будто от мира взрослых меня отделяло некое умение. Каждый взрослый умел считать до ста. Я думал, что, как только смогу это сделать, тоже стану взрослым. Но между мной минуту назад и минуту спустя не было никакой разницы.

Сто двадцать один.

Она все не возвращалась. Две тысячи восемь. Три тысячи сто двадцать три. Пятьсот тысяч триста двадцать один. Сначала я считал, чтобы успокоиться, а потом мне стало интересно, до какого числа я могу дойти. Счет пошел на миллионы, и в какой-то момент я начал считать, больше не думая ни о чем.

10434530500342569353543536456464609640960495604626694

Сегодня с утра зарядил дождь. Дождь в городах — это почти бесполезная штука. Он не приносит такой свежести, как на даче. И все же дождь есть дождь.

Я допил кофе и уставился в монитор. Работать больше не хотелось.

— Можно, я сегодня пораньше уйду?

— Сидорин, ну что, опять?

— Да ладно. Я завтра с утра доделаю.

— Клиент ждет правок!

— Дим, не загоняйся. Он же цвет шрифта поменять хотел и градиент другой зафигачить. Я сделаю. Завтра.

— Ладно. Дуй отсюда.

Выйдя из здания, я погрузился в морось. Пожалуй, она мне тоже нравилась. Только сигарета сразу намокла. А еще черви — жаль, но в городе я их совсем не вижу. Даже в дождь, потому что в мокрую погоду они должны вылезать из-под земли. Интересно, слышат ли они сейчас эти капли? Мечтают выползти наружу, лежа там, под толстым слоем асфальта? Или спят своим червивым сном, уже не чувствуя ничего? Тем временем на остановке образовалась давка. Всех прибило под одну крышу. Кто-то тронул меня за рукав.

— Простите.

Это была она. Лицо мокрое. Тушь растеклась. Но я все равно распознал с детства любимые черты. Волосы были немного темнее. Может, из-за дождя? Но в остальном — как две капли воды. Именно такая, как я ее и запомнил.

К остановке подъехал автобус. Это был не мой. Пока я размышлял, по какому маршруту он едет, она пристроилась в очередь в переднюю дверь. Люди давили меня спереди, сзади. Я задыхался, но протискивался вперед. Когда я оказался внутри салона, она уже успела выбрать свободное место у окна и уставиться в него. Это помешало разглядеть ее получше.

Так мы и ехали — она смотрела в окно. А я — на нее. Позади мелькали огни, размазанные водой. Через несколько станций рядом освободилось место. Я сел (несмотря на вздохи бабушек) и продолжил изучать ее профиль. Я больше не стеснялся. Маленькая золотая сережка брякала по ее щеке каждый раз, когда тормозил автобус. Внезапно она повернулась и заговорила:

— Почему вы пялитесь?

От шока мне стало трудно дышать. Хотелось отвести взгляд, но было нельзя. Это был последний раз, когда я мог смотреть на нее вот так. Прямо в глаза.

— Вы думаете, я не заметила?

— Простите, но я вас знаю.

— Разве?

Она прищурилась.

— Что-то не припомню ваше лицо.

— А вы и не можете… Я пришел из параллельной вселенной, где вы астрофизик. Вы очень хотели научить меня считать до ста. И у вас это получилось.

Ком подступил к горлу, и остаток фразы прозвучал уже шепотом. Женщина раскрыла рот, чтобы ответить. Но я быстро встал и выбежал в распахнутые двери. Капли дождя забарабанили по макушке, стекая по шее внутрь. Я поднял повыше воротник пальто. И ненадолго, на какую-то долю секунды, это принесло мне утешение.

Юлия Ульянова

Мразь

Ненавижу просыпаться. Ненавижу утро. Ненавижу свет.

Опять эти вещи. Полный гребаный дом вещей. Стол, тумбочка, телевизор, четыре стула и набитый советской посудой сервант. И ковер на стене. И чахлый цветок эухарис. И снова вставать, идти, что-то делать.

Сон с бодуна — пустой, неглубокий и липкий. Такой сон, что лучше бы не спала. Со вздохом откидываю одеяло, но чтобы встать, не хватает сил. Лежу в трусах и свитере на узкой короткой кровати — месяц назад на ней умерла моя бабушка.

Опускаю ноги на пол — загремели, покатились бутылки. Пустые пивные — я знаю их голос.

Иду в кухню проверить — в холодильнике пусто. Белая дверца с натугой отжалась и тут же с жадностью присосалась опять. Нет вообще ничего, голяк, я же здесь не живу, только бухать приезжаю, из живых только перекись и вот еще финалгон.

Зато в коридоре мешочек с подарками, мяу, мур-мур, мр-р-р! «Мальборо рэд», чекушка, два пива и еще немного денег осталось — сюда же в пакет и сунула.

Вот теперь можно выдохнуть, можно даже форточку открыть и остаться — вернуться, прилечь с сигаретой и бухлишком, идиллия.

Час-полтора спустя натягиваю куртку — праздник закончился, еду домой, пора. Темный подъезд, две ступеньки, скрип двери, море нереально желтого света. Горько, остро, мокро дала в лицо осень.

*

— Ба! — восклицает бабушка. Улыбается и трижды меня целует.

Я — Юляша, единственная бабушкина внучка, мне девять. Недавно бабушка переехала в свою, отдельную от нас квартиру. Я скучаю, и бабушка скучает тоже. Она моя родная и ласковая, всегда рядом, всегда за меня. Мы когда вместе — у нас тут свой мир: круглый и уютный, теплый и понятный, как яичко.

Я с мороза — сразу за стол. На столе суп с фрикадельками, ломтики хлеба и сыра, подтаявшее масло в масленке и толсто нарезанная колбаса.

Я не люблю колбасу с жиром, и на талое масло смотреть неприятно. Но делать нечего, и я макаю горбушку в суп, сдвигаю на краешек тарелки лавровый лист и горошины перца, вареную морковку и лук. Бабушка рядом, разминает сигарету большим и указательным пальцами, закуривает и говорит мне новости. Женя Хренова забегала на неделе, принесла беляши и компот. Живет она с нашим соседом — геологом дядей Мишей Казанцевым, это бабушка их познакомила, знаю ли я? Письмо пришло — от тети Нади из Щучинска, она собирается в гости, дай бог, ко дню рождения приедет. А на Зою из Усть-Каменогорска бабушка злится. Собирались вместе на кладбище, а она не пришла и не позвонила, забыла, уехала. И мне неприятно за бабушку — как будто что-то свербит посредине груди.

Чайник свистит, из него валит пар. Бабушка заваривает чай. В круглой хрустальной вазе сушки, конфеты «Барбарис», печенье. А бабушка любит зефир в шоколаде. Я принесла, купила на деньги, которые папа мне дал.

«Очень плохо одной. Все время одна, одна. Не дай бог тебе такую старость».

Не знаю, что сказать. Саднит, корябает, ноет где-то между грудью и животом. Смотрю, как бабушка курит, знакомым движением рта и щек выдыхает синий дым. Зеленая круглая пепельница жужжит и хватает пепел, сжимает сигарету короткий янтарный мундштук. Смотрю на бабушкины пальцы, на ногти, на стекло на столе. Под стеклом на скатерти разложены бумажки с важными телефонами. Бабушкин почерк — крупный, самый знакомый на свете. Все это — как продолжение меня: и буква «Ш» с нижней черточкой, и кремовый, еще дедушкой сделанный, немного сказочный, немного кукольный, с выдвижными ящичками, молочно-кофейного цвета буфет; и бабушкины часы на правой руке, и руки в морщинках, полосочках, родинках, бледно-коричневых пятнышках и волосках.

— Ну что, сгоняем в картишки?

Киваю с радостью. Мы с бабушкой любим играть. В шашки, спички, домино, но особенно — в карты. С картами она веселеет особенно.

Но сначала я иду в туалет. Прохожу мимо высокого, от пола до потолка, зеркала в темно-коричневой раме. Отражаются мой курносый нос, разные глаза, большой рот — все мое, некрасивое. Рядом столик, на нем салфетка с гвоздиками — это дедушка их вышивал. На салфетке кувшин с длинным горлом, а из горла растут цветы — ненастоящие, но совсем как живые — сиреневые и желтые, в жизни я таких не встречала.

«Я не люблю искусственные цветы», — это мама каждый раз говорит, и фраза впилась, въелась, стала моей, теперь как будто бы я так думаю. Хотя цветы красивые, и мне они очень нравятся, но все-таки они не живые. Справа от зеркала на стене портрет: на нем моя черно-белая бабушка — молодая, с прической и в платье, с букетом сирени возле дома в саду. Я смотрю каждый раз и каждый раз удивляюсь, я как будто не верю, что это взаправду она.

Играем в карты до ночи.

В двенадцать ложимся. Ставим и стелем для меня раскладушку. Сразу не ложимся — читаем молитву. Я повторяю за бабушкой: «Отче наш, иже еси на небеси», не сводя глаз с маленькой печальной иконы. Я знаю, что это Ксения. Ее тоже нарисовал дедушка, я этим очень горжусь. Слова молитвы странные, но я не запинаюсь почти. В конце крещусь: бабушка наблюдает, чтоб правильно, этого я никак не могу запомнить — как нужно правильно складывать пальцы. Креститься мне отчего-то неловко, поэтому я побыстрее стараюсь. Ксения висит на стенке над телевизором, рядом с ней фотографии: я и мой брат, мы у елки, а на другой наш маленький папа — строгий, с корзинкой, на тропинке в лесу. Я знаю, что это в Риге, мы ездили туда давно к тете Оле. Серое море рвалось нам навстречу, ветер унес мою кепку, а один мужчина купался.

*

Утром комната яркая, день за окном белый, солнечный. Проснувшись, бегу на кухню — радуюсь, что проснулась у бабушки. Бабушка слушает радио, курит и жарит оладушки.

«Долго спишь, скоро ехать тебе, и не поговорим, и не поиграем, кушай и собирайся, не то мама опять ругаться будет. Она звонила уже, говорит, у тебя уроки не сделаны. Что же ты».

Жую оладушек. Горячий, с яблоком, хотя у мамы вкуснее.

Идем к остановке, бабушка держит меня за руку. Мороз, но мы обе без варежек. В автобусе я сразу прыгаю на свободное место, прилипаю носом к окну, улыбаюсь и машу. И бабушка тоже машет, стоит там одна, не идет. Становится грустно, и хочется плакать. Кусаю нижнюю губу. Хорошо, автобус едет быстро и вскоре фигурку бабушки скрывают пушистые от снега березы.

«Ну, и что вы там делали?» — мы с мамой на кухне вдвоем.

Мама всегда начинает разговор с «ну». Я сразу сжимаюсь, хочу стать меньше, спрятаться под холодильник, а лучше исчезнуть совсем. Незаметно вернуться к бабушке.

«Так, ничего, просто играли в карты».

«Опять», — мама не любит карты.

Я быстрей доедаю котлету и поскорее к себе, прыгаю на тахту со Скребицким. Пять минут почитаю — и за уроки.

Там, в этой потертой книжке, живут мои друзья: мальчики Сережа и Юра, их отец — добряк Михалыч, собака Джек, деревня и лес, дом и хозяйство, дружная семья. Юра, как и я, находит животных и приносит домой. Юра тоже ходит в школу, к бабке Лизихе, она еще хуже нашей Софьи Султановны, Лизиха линейкой лупит детей.

*

Пока ловлю такси, закуриваю. Люблю курить в такси и не хочу, чтобы остановился некурящий и не разрешил мне потом закурить. Пусть тормозит сразу нормальный. Тормозит скрипящее, поносного цвета корыто, но мне все равно. А Сёма садился только в крутые, чуть ли не представительского класса тачки. Дебил!

Проехали площадь, вот роща, привет. Здесь прошло мое детство, здесь каждый вечер гуляли мы с бабушкой. Здесь все такое же — деревья, дорожки и клумбы, — трудно смотреть, но смотрю.

«Господи, как хорошо жить!» — со вздохом сказала когда-то бабушка. Мы возвращались домой с фонтанов. Тот летний вечер вздыхает во мне, тает, как арбузный леденец, лучи сквозят между елок, мерцают на паутинках и угасают в траве. В мои ноги врастают душистый горошек и подорожник, белый и розовый клевер и мальвы. Бабушка знает названия цветов и учит меня. Я знаю цикорий, бальзамин и скумпию, знаю эухарис — амазонскую лилию, она перестала цвести после дедушки, а раньше цвела на его день рождения всегда.

Бабушка гадает на картах, знает приметы и объясняет мне сны. Я боюсь, что приснится зуб, — знаю, что это к покойнику, и если в окно бьется птичка — тоже, и это уже не сон, а настоящая правда. Когда дедушка умер, к нам прилетала синица — бабушка много раз говорила, а я представляла и как будто сама это видела все.

*

В ночь, когда умерла бабушка, я пила пиво и трахалась с Марком. Конец июня, жара. Мы зависали в парке, а потом пошли к нему и трахались там до утра.

Вернулась домой я только к обеду. Захожу на кухню, там мать. «Ты знаешь, что бабушка умерла?» — спросила она, смотря на меня как на говно. Ну и откуда я могла знать? Но почему-то ответила — да.

Я не видела бабушку пару лет до. Не хотела ходить, отмазывалась. Она была не в себе, говорила слабым, жалостливым голосом. Липла как репей, давила на жалость, невыносимо.

*

Коричневые бутылки гурьбой под журнальным столиком.

Огромное пыльное зеркало. Под ним бутылка из-под колы, рекламные газеты, пустой пакет. Надо убрать, но я не могу — мне плохо.

Когда бабушка умерла, я сразу заехала сюда, была еще с Марком. Нашарила в шкафу бежевое пальто — напялила с трубами в тон, в тот же вечер капнула соусом, посадила пятно и больше не надевала.

Бабушкины похороны были… Ну, не знаю. В детстве мы так хоронили птенцов, выпавших из гнезда. Без музыки, практически без людей. Вынесли, постояли, посмотрели, закопали — все.

Она вся сухая, желтая, совсем малюсенькая. Я не целовала ее, и брат мой — тоже нет. Просто стояли, я в футболке, в штанах. Жуткая жара, хоронили на скорую руку. Прокуратура Алма-Аты долго еще отправляла открытки к праздникам. «Уважаемая Валентина Михайловна, поздравляем Вас с Новым годом!» Я рассовывала их по книжкам — иногда нахожу, они как репейки.

*

«Вспомнишь бабушку, пожалеешь, да поздно будет».

Я сделала татуировку, наколола сзади на шее — «мразь», — готическая вязь, выглядит круто, мне нравится. У меня сейчас восемь тату, и это только начало.

Рожки себе хочу.

И сплит языка.

Буду дьявольской змейкой. Я стала крутой, я мразь.

Когда я смотрю фотки на стене, мне хочется биться об нее головой и реветь носорогом. Я каждый раз хочу их содрать, выкинуть, вышвырнуть на хрен.

Как те цветы из кувшина.

*

От клумб пахнет розами. Розы растут и цветут, а между кустами фонтанчики. Струйки воды падают и стекают с цветов, и как же они невозможно пахнут! Мы идем по тротуару вместе с бабушкой. Летний вечер, мы идем в магазин «Береке». На бабушкиных ногах белые туфли с фигурными дырочками, а на моих сандалии — красные или, может, белые, тоже с фигурными дырочками. Мы идем в гастроном «Береке» за кефиром и хлебом, пахнет влажным асфальтом и розами.

Я думаю об этом каждый раз, когда жизнь настигает. Не знаю, почему зависла эта картинка.

Ольга Аникина

Серебряная рыбка

В четвертом классе мне довелось побывать новенькой. Это сюсюкающее, подлое словечко. Все знают, как дети любят пришельцев. Они просто души в них не чают. В любом классе, где появляется иноплатеный гость, для него заготавливают задания: выполнил — живи, а нет — иди на кол. Я не знала об этом законе. И заданий я не выполнила ни одного.

Я не была отличницей, но, к моему стыду, предыдущая моя школа считалась лучшей школой города, а значит, я была всезнайкой и выскочкой. Кроме того, у меня на лямке школьного фартука была приколота маленькая серебряная рыбка, и почему-то она всех очень раздражала. И, наконец, в первый же день я отказалась подбирать свои вещи, рассыпанные по классу: внезапно в мое отсутствие на перемене мою заплечную сумку, видимо, стошнило, и, когда я после звонка вбежала в класс, все учебники, тетради, карандаши и прочее содержимое ранца беспомощно валялось в проходе между рядами и возле учительского стола. Я не помню, как собрали вещи: знаю только, что делала это не я и что урок был сорван. Так в дневнике и значилось: «Сорвала урок математики».

Было это зимой. Учились мы во вторую смену и выходили из школы уже затемно. Дорога от школы до дома не считалась опасной; нужно было просто пересечь несколько неосвещенных дворов, связанных между собой щербатым рядом гаражей-ракушек и окруженных типовыми хрущевскими домами. Фонари горели только на центральной улице района, за сквером; сквер был старый и заброшенный, в девяностые годы до таких скверов никому не было дела. Два фонаря горели возле школы, по обе ее стороны, и этого считалось достаточно. Тем более что зимой повсюду лежал снег, и в темных дворах он светился под ногами, напитанный отраженным оконным светом. Идти впотьмах по такому снегу было не страшно. Вечером того дня, когда случилась история с сумкой, уроки заканчивались около семи часов вечера и на улице стоял привычный февральский мороз. Это был первый вечер в моей жизни, когда меня били.

Когда тебя бьют внезапно — ты почти всегда проигрываешь. Особенно когда их много, тех, кто бьет. Сначала вообще ничего нельзя понять: ты включаешься в происходящее не сразу и принимаешь все за дурацкую шутку: тебе подставляют подножку, ты падаешь, встаешь и снова падаешь в снег. Ранец, мертвым грузом висящий на спине, предательски перевешивает и делает так, чтобы ткнулся ты обязательно носом в землю, и никак иначе. Но когда больно падаешь, а сверху над тобой гогочут на разные голоса, ты быстро отучаешься смеяться вместе со всеми. И в этом главный плюс. Потом понимаешь, что у сапог и ботинок нет лиц, а у тебя — есть, и, хоть ты и лежишь на земле, но все же ты еще не сапог. Вспышка перед глазами — и ты мимолетно хвалишь себя за то, что, выходя зимой на улицу, не забыла снять очки. Потом удается стащить с плеч ранец. Кроме него у тебя нет другого оружия, и твой труп выползает из сугроба, он подхватывает груз, набирает воздуха в мертвую грудь и, крича хрипло и страшно, бросается на живых людей, на их спины, шапки, головы и снова ноги, снег, подошвы, снег. И опять кто-то держит твою голову у самой земли, и ты кусаешь гудящими зубами соленый вытоптанный лед наполовину с песком, а он хрипит во рту, как кусок живой плоти.

В этот район мы переехали, потому что нас выселили из большой дедушкиной квартиры в центре города: дедушка умер, и квартира почему-то отошла государству. Полгода назад моя мать вышла замуж. Она несколько раз недовольно спрашивала меня, почему я не зову дядю Юру папой; я пообещала сделать ей такой подарок к Новому году, но до сих пор только тренируюсь, и больше ничего. У меня никак не складывается это слово. Чем сильнее я стараюсь сложить его, тем труднее мне с дядей Юрой и с мамой. Я знаю, что они все делают правильно, а я — нет, и я ненавижу себя. Вот и сегодня — я опаздываю и понимаю, что дома меня ничего хорошего не ждет, и особенно сильно мне попадет за испорченные вещи. Пока я бегу до подъезда, я вытираю кровь снегом, снег жжется, а густые красно-оранжевые звезды предательски падают сверху и разбиваются о варежку или шарф, потом становятся бурыми и потихоньку гаснут.

О том, что дядя Юра пьет, мама сначала не имела понятия. Никто ей об этом не сказал, не предупредил. В тот вечер, когда меня били, он не видел меня и мой нос, и мама, к счастью, тоже ничего этого не заметила: они не разговаривали между собой, и от этого вся наша однокомнатная квартира ослепла и оглохла. Вернее, это мама не разговаривала, а дядя Юра лежал на диване на моей половине, отгороженной большим шкафом, и иногда звал маму: «Ле-енка!» Мама сидела на кухне, заткнув уши. Мама была самая красивая во всем их проектном институте: худенькая, беленькая, кудрявая и с маленьким острым носиком. Я выродилась совсем непохожая на нее. Наверное, поэтому меня так не любили в школе, неуклюжую, носатую, очкастую. В тот вечер дядя Юра упал со своего лежбища на пол, мы оттащили его в общую часть комнаты, а потом обнаружили, что мой диван стал насквозь мокрым. И мы несколько дней сушили диванное сиденье, а оно не просыхало и не просыхало.

На следующий день по дороге из школы все повторилось. Через день — опять. А потом после урока физкультуры с моего фартука пропала серебряная рыбка. Это была рыбка счастья, и лучше бы мне сломали руку, чем забрали ее. К концу уроков я нащупала в кармане странный и колючий предмет. Это был мой талисман, выкрученный винтом: хвост загибался и теперь доставал до рыбьего рта, почти касался его. Кроме того, видимо, на рыбку опустили что-то тяжелое, и она, сплющившись, стала похожей на кривую монету. Я сжала ее в левой руке и не выпускала весь последний урок.

Сегодня я была умнее: заранее выглянула в окно, прежде чем выходить из школы. Толпа сапог и ботинок кучковалась возле выхода. Я подумала и вернулась в школьную раздевалку. Расстегнула пальто, сгорбилась и сделала вид, что у меня сломалась застежка. Так можно было простоять минут пятнадцать, но дальше нужно было что-то делать, вешалки быстро пустели, а уборщица в синем халате, гремящая ключами в широких карманах, бродила где-то неподалеку.

В школьной раздевалке недавно меняли трубы отопления. Вернее, не меняли, а ремонтировали, как умели: гудела сварка, летели искры, а нам пришлось развешивать свою одежду в гардеробе для малышей. После себя рабочие оставили криво заваренный стояк и прислоненные к стене останки отработанного материала: ржавые цилиндрические куски длиной около полуметра, покрытые облупленной краской. Я осторожно взяла один кусок такой трубы и завернула его в полиэтиленовый пакет, во избежание лишних расспросов: мало ли кого я могла встретить по дороге от гардероба до выхода из школы. Труба была тяжелой, от нее пахло кислым железом и пылью: любое оружие, оказывается, так пахнет. Застегиваясь, я нащупала в кармане искалеченную рыбку, достала ее и тоже понюхала. Серебро пахло травой.

Я понимала, что у меня в руках что-то страшное, а ботинки не понимали. Они, наверное, даже не разглядели эту штуку: у обуви нет глаз. Одну лямку ранца я перебросила через плечо, а трубу свою держала обеими руками: так было вернее. И, как обладатель оружия, сегодня я напала первая. В розоватом свете, среди пульсирующих теней, отливавших в желтизну, слова, которые я орала, пришли ко мне сами собой — я свистяще выдавливала из горла «размозжу, сволочи», а можно было бы и «сарынь, на кичку» или «убью суку» — ярость человеческая в момент высшего накала способна подключаться к кипящей первобытной плазме, всосавшей в себя закон войны и «грамматику боя». Палица попала кому-то по ноге, по руке, еще кому-то по спине; возможно, она обладала собственным интеллектом, потому что ни разу она не задела ничьей головы, как я ни пыталась ей приказать «размозжить», размазать, устроить кровавый борщ.

Разборка на сей раз кончилась тем, что кто-то вдруг закричал, упал и схватился за колено. Этот кто-то на самом деле оказался мальчиком, а не ботинком. Я удивилась, когда увидела, что он сидит на снегу и плачет. Мальчик пообещал, что его родители сегодня же сдадут меня в милицию. Потом он пропал из школы на две недели, но вернулся невредимый и никто никуда меня не сдал.

Я, наверное, еще полгода таскала с собой спасительную ржавую трубу. Она лежала у меня в пакете для сменной обуви. Потом ее обнаружила учительница биологии: ногой я неловко задела пакет, и труба с грохотом покатилась по классу. Но мне она больше не пригодилась. Жить стало легче. А через несколько месяцев мама развелась с дядей Юрой, и поэтому у меня отпала необходимость разучивать ненужные слова. Мальчик, у которого болело колено, пригласил меня танцевать на выпускном вечере в одиннадцатом классе. Танцевать с ним было противно, потому что у него были потные ладони и изо рта пахло луком.

И вот сейчас, когда мне сорок, когда я пережила два развода и много чего еще, когда я сама хожу по улицам с перебитыми коленями и поэтому трушу ответить хаму и подлецу, когда я привычно подставляю вторую щеку, когда вечерами бывает холодно от чьей-то ненависти, может быть, от моей собственной, когда я на целые выходные запираюсь в квартире и не отвечаю ни на чьи звонки, когда срываю зло на сыне, когда единственным средством от липких рук бессонницы оказывается стопка коньяка, и я выпиваю ее, повторяя, что все проходит, пройдет и это, и мне действительно делается спокойнее, и все проходит — я знаю, что ничего из того, что я делаю сейчас, не помогло бы мне тогда, в четвертом классе. Но я почему-то думаю, что нет, оно поможет, оно обязательно поможет.

И еще: давным-давно куда-то пропала искалеченная серебряная рыбка счастья, ведь она еще долго потом была со мной и я ее очень берегла. Может быть, я из тех людей, которые, однажды хлебнув того самого красного борща, навсегда испытывают тошноту при одном его запахе. Но что делать, если именно тогда, когда я стояла с ржавой трубой наперевес, и случился мой самый чистый, самый глубокий вдох, самая высокая точка всей моей жизни.

Татьяна Млынчик

Бартер

Старуха обнюхала помидор.

— Аромата нет, — сказала она. — Из «Пятерочки»?

— С рынка, — Кирилл достал из продуктовой сумки бананы.

— Я бы добавила, если тебе жалко.

— Майя Витольдовна!

— Оставьте, Кирилл, — в моменты недовольства она переходила на «вы».

— Чем еще сегодня помочь? — задал он свой обычный вопрос.

Она молча перекладывала кирпичики круп, а потом подняла лицо, сверкнув очками.

— Нужно вытащить стремянку и протереть стеллаж. Пуха налетело.

Кирилл поплелся в кладовку, где старуха хранила лестницу. Взял тряпку и полез на стремянку. Верхние ярусы библиотеки он изучить не успел. Все, что требовалось ему для диссертации, стояло ниже.

Когда он впервые вошел в эту библиотеку, обалдел: никогда прежде не видел столько антикварных изданий. Старуха тогда отодвинула от письменного стола, покрытого зеленым сукном, кресло, включила настольную лампу. Он мог работать здесь, сколько потребуется. А когда старуха узнала тему диссертации, приволокла папок с советскими курсовиками ее студентов. Такого не сыщешь в Интернете.

Кирилл чихнул. На крыше шкафа было много пуха. Ему захотелось поджечь его, как в детстве в поселке. Из сверстников в город уехал один он. Другие остались.

— Они хоть старикам помогают, — гремела в телефоне мать. — Девка у тебя есть? Нам бы с дедом ляльку. У Кузьмы старший уже за гаражом дымит. А у тебя и в проекте нет…

В проекте у Кирилла была только защита диссертации и работа в университете. А теперь вот и Майя Витольдовна.

Кирилл нащупал в кармане зажигалку. Пух сгорит за секунду. Поднес огонек. Белые облачка вспыхнули, но погасли не сразу, огонь разбежался по поверхности шкафа, облизывая слой пыли.

— Кирюш, — раздался голос старухи.

Он захлопал тряпкой по шкафу, закашлялся, а когда открыл глаза, вокруг мерцали черные пылинки. Старуха стояла внизу с тарелкой смородины. Кирилл потянулся к ягодам, сунул пару веточек в рот, а когда возвращался, заприметил под крышей верхнего стеллажа продолговатый ящик. Старуха ушла. Он вытер пыль и, перед тем как спуститься, осторожно вытянул ящик. Внутри лежали старые журналы. «Новый мир», «Юность», «Звезда». Он взял «Новый мир» — совсем такой же, как тот, что привел его в квартиру старухи полгода назад. Под обложкой увидел ядовито-зеленый стикер с надписью «Нашедшему просьба вернуть. Вознаграждение гарантируется» и телефоном Майи Витольдовны. Кирилл закрыл и снова открыл журнал. Взял «Звезду». В ней был такой же стикер, но оранжевый. Все журналы в ящике оказались снабжены стикерами. Кирилл сглотнул. Закрыл ящик, спустился и убрал стремянку.

— Кирюша, ужинать будешь? — Майя Витольдовна опять зашла бесшумно. Кирилл не успел закрыть ящик стола.

— Точилку искал, — он улыбнулся.

Полгода назад Кирилл увидел на скамейке в сквере около университета старый журнал. Это был «Новый мир» за 1962 год, первое появление в печати «Одного дня Ивана Денисовича». Нашел внутри стикер и позвонил. Майя Витольдовна напоила чаем. Предложила назавтра пропылесосить за небольшое вознаграждение. Когда пылесос затих, позвала Кирилла есть голубцы и поведала, что страдает редкой формой рака, по женской части, а из родни у нее никого. И показала Кириллу библиотеку.

— Эти ящики вечно заедают, — Майя Витольдовна смотрела Кириллу в глаза. — Смазать бы.

Через час он попрощался. Допотопный ноутбук старухи лежал в его рюкзаке. Оказалось, она прятала его в одной из книжных полок.

Кирилл без труда зашел в старухину почту. Последние письма, если не считать спама, были полугодовой давности.

«Дашенька, — писала старуха, — покажи мне внука. Ему тридцать лет, а я, как он теперь выглядит, не знаю. Он учится?»

«Мама отстань», — на аватарке была фотография крупной женщины среди пальм.

«Даша, я хочу переделать завещание на всех вас. Тебе надо подписать доверенность».

«Зачем? С братьями разберемся. Пусть все будет на меня».

Кирилл захлопнул ноутбук.

«Заключим бартер, — говорила в тот второй вечер старуха, отправляя в рот вилку с фаршем. — Это ведь так называется? Вы помогаете мне. Вот эти мелкие бытовые штучки. А я включаю вас в завещание. Ведь у вас тут ничего. Зарплата научного сотрудника», — она глухо рассмеялась.

На следующий день Кирилл пришел к старухе незаметно вернуть ноутбук и забрать свои бумаги. Шаря глазами по открытой книге, присел дописать примечание. Больше библиотеки он не увидит: у этих корешков есть живые наследники.

Старуха опустилась на подлокотник кресла. Положила руку ему на плечо. Кирилл отшатнулся. Она провела пальцами по его шее.

— Знаешь, как тяжело старикам, Кирюш? Нас никто не трогает. Даже врачи.

Кирилл оцепенел. Старуха взяла его ладонь и уложила на обтянутое шерстяной колготочной тканью куриное бедро. Тогда он вскочил и через прихожую, не завязав шнурки, бросился на лестницу.

Через неделю он позвонил Майе Витольдовне и попросил разрешения забрать брошенную на зеленом сукне диссертацию.

Дверь в квартиру оказалась не заперта. Пахло табаком. Кирилл нарочно громыхнул вешалкой.

— Вот и он! — Майя Витольдовна в бархатном платье вышла из библиотеки. — А мы, Кирилл, как раз обсуждаем ваше исследование.

Кирилл, не разуваясь, прошел в библиотеку, мимо Майи Витольдовны. Курильщик, сидевший за столом над бумагами Кирилла, поднял лицо. Это был ректор университета.

— А мы с вами встречались на лекциях! — ректор протянул руку, не вставая. — Вы у нас защищаетесь? Выдающаяся тема. Я возглавляю комиссию по русской литературе, буду весьма рад, — пепел с сигареты шмякнулся на диссертацию. — С Майей Витольдовной вы правильно дружбу завели. Когда в ходу был самиздат, она меня спасла от гибели!

Кирилл перевел хмурый взгляд на старуху, которая торопливо подливала ректору коньяк.

— Майя Витольдовна, можно вас на два слова?

В коридоре было холодно.

— Я заберу вещи и уйду.

— Ты сегодня в библиотеке на тахте спишь. Ясно? — она наклонила голову и отвела плечи назад. Кирилл услышал хруст позвонков. — Приказ об отчислении этот добрый человек подпишет мне прямо тут, — она утвердительно зажмурила глаза.

Кирилл утер лицо ладонью. Старуха скалилась как варан.

— Я твой внук, — произнес Кирилл.

— Что за шум? — ректор выглянул в коридор и увидел распластанное на паркете бархатное платье.

Он упал на колени, а Кирилл, прижав к уху мобильник, вошел в библиотеку, подошел к столу и стал собирать свои бумаги.

— Можно скорую помощь?

Илья Зыченко

Потому что взрослый[2]

«Вот когда вырастешь, будешь делать все, что захочешь, а пока…»

Как же восхитительно быть взрослым, и, когда я говорю «взрослый», я имею в виду такую зрелость, когда у тебя уже есть паспорт и полный пакет прав, но нет никаких обязательств, ограничений, ответственности, организации и оккупации. То прекрасное время, когда ты, как будто младенец, отдаешься примитивным импульсам. Живешь рефлексами и только начинаешь изучать мир… Проходишь оральную и прочие стадии… Управляешься рептильным мозгом, а кортекс еще коротковат для карьеры. Но со стороны-то похоже, что я уже большой.

Нет, конечно, когда я плачу за квартиру, совершаю банковские переводы, получаю кредит, вожу автомобиль, делаю вид, что понимаю в вине, и так далее, я и сам могу на секунду поверить, что я — взрослый, но честно признаюсь, что это игра… Игры для мальчиков «от 25 до 80». Порой, к великому сожалению, проскальзывают мысли о том, что́ я могу сделать полезного для других людей, для родителей, страны, города; какую службу я могу сослужить и что останется после меня. Мысли тоскливые и унылые, как опавшие листья в конце августа… Но я гоню это прочь, я отсрочиваю эту печаль, эту печать на молодости. Опять отдаюсь на откуп простым и примитивным удовольствиям.

Купил билет на «Рэдиохэд» за 200 долларов… В рассрочку на полгода, потому что взрослый и есть кредитная линия на 500 долларов. Нарядился как самый модный китаец: кожаные сланцы на огромной подошве за 300 долларов (куплены на распродаже за 70), летние брюки, которые бесподобно подчеркивают мои атлетичные ноги (сидят так хорошо, что мне приходится расстегивать пуговицу), футболка «Томи Хилфигер» (с барахолки), и часы, которые остановились еще в июне.

Штаны такие плотные, что в карманы ничего не убрать, поэтому косяк держу в потной ладошке. Потной, потому что жарко и потому что страшно. Страшно, потому что купил билет с рук, и это просто фотография QR-кода, и по нему уже мог кто-то пройти. Страшно, потому что хоть травка и легализована в Массачусетсе, но нелегальна в моей голове. А косяк мне подарили за день до этого: мы шли мимо выставочного центра, где была тематическая конференция Cancon-2018, и ребята на улице дымили, вейпили, ели, дышали и делились. Пахло так приятно и притягательно, что я, как взрослый, подошел и начал вести разговор, и даже попросил продать мне, но мне отказали, мол, продавать незаконно, но вот просто так дать…

Я решил выйти на одну станцию раньше, перейти реку по шлюзам и заодно покурить в парке, так как дома в Бостоне это запрещено… Времени было много, ведь я выехал сильно заранее, в надежде первым пройти по своему билету, а не стоять, как дурак, на проходной, осмеянный, как наивный ванёк, купивший фотографию билета с рук… Не наивный, а предприимчивый.

Когда я нашел укромную лавку с видом на Бостон и попытался раскурить, я понял, что косяк отсырел от пота, пришлось оставить его на воздухе подсохнуть. Все-таки классно быть взрослым — можешь сидеть вдвоем с косяком, совершенно ничего не стесняясь, наслаждаться своей непосредственностью и свободой, иногда посматривать на пробегающих мимо девчонок и даже подмигивать им — исключительно чтобы сделать приятно.

На входе у меня не сразу просканировали билет, и я уже смирился с тем, что поеду домой… Тем более я был укуренным, вернее, я был внезапно укуренным: так как я с этим делом не знаком, смог сделать только одну затяжку — стоило выпустить ароматный клуб дыма, я понял, что не готов… Да еще показалось, что все смотрят и осуждают, и я выбросил почти нетронутый косяк в воду… Потому что могу себе позволить разбрасываться наркотиками, чем не Пабло Эскобар?

На ватных ногах хожу от одного бара к другому и пытаюсь купить пива по российским правам (потому что взрослый и есть права, но пока нет обязанностей), с третьей попытки мне уступает добрый человек, и с пинтой переоцененного «Бада» иду в свою ложу.

Зал утопает в дыме, и играет какая-то восточная музыка, я разваливаюсь в кресле, незаметно расстегиваю пуговицу на брюках, кидаю ноги на передний ряд и чувствую себя дорогим гостем в кальянной. У меня лучшие места (потому что могу себе позволить), и я вижу всю суету на сцене, на танцполе и в зале. Народ потихоньку подходит, концерт начинается ровно в семь тридцать. Выходят какие-то талибы[3] в тюрбанах, и начинается странный разогрев ансамбля восточной музыки, что, однако, отлично вписывается в концепцию кальянной.

Я все равно сижу и кайфую, единственное — сильно хочется в туалет… И после разогрева я стою в огромной очереди в туалет и пропускаю всех (могу себе позволить не спешить), чтобы попасть в кабинку, потому что стесняюсь, когда вокруг много мужиков. И когда наконец начался концерт, у меня осталось две мысли в почти пустой, восхищенной и воспаренной голове: как же круто, что я могу себе позволить пойти на концерт, о котором два года назад даже не мечтал, и когда лучше всего сбегать еще раз в туалет.

Примечания

1

Жаргон эквилибристов. — Прим. автора.

2

Концерт группы «Radiohead». — Прим. автора.

3

Талибан — террористическая организация, запрещенная в РФ.

Content

Вечеринка с карликами
И другие рассказы

От составителей

Часть I. Любовь

Елена Ивченко

И облака щекочут пятки

Лада Щербакова

Трындец

Дина Неверова

Ожог

Инесса Гроппен

Пять

Мария Рыбникова

Том Коллинз

Поезд на Сахалин

Анна Златковская

Девочка-слон

Алина Пожарская

Сходня

Трещина

Наталья Волкова

Журавлиный король

Алла Ботвич

Крыжовник

Артем Сошников

Отличный день, чтобы стать мужчиной

Часть II. Жизнь

Надежда Алексеева

Вечеринка с карликами

Евгения Овчинникова

«Веселый Эрот»

Мария Анфилофьева

Кроль-король

Наталия Лизоркина

Вселенная раздвоилась, или Как я убил червя

Юлия Ульянова

Мразь

Ольга Аникина

Серебряная рыбка

Татьяна Млынчик

Бартер

Илья Зыченко

Потому что взрослый

Примечания