М. Метерлинк

Сокровенный храм

Склад изданий В. М. Саблина.

Москва, книжный магазин «ТРУД» 1905.

Правосудие

I

Я говорю для тех, кто не верит в существование единого Судии, всемогущего и непогрешимого, Который следит день и ночь за нашими чувствами и действиями, поддерживает правосудие в сем мире и пополняет его в ином. Но если нет Судии, то существует ли правосудие? Не то, что организовано людьми, не правосудие их судов и законов, но другое, существующее во всех общественных отношениях, не подчиняющееся положительным суждениям и санкционированное обыкновенно лишь общественным мнением, доверием или недоверием, одобрением или неодобрением тех, кто нас окружает? Нет ли чего-нибудь еще выше этого правосудия? Можно ли привести к понятию об общественном правосудии и объяснить им все то, что по житейской морали кажется столь необъяснимым и принуждает, так сказать, людей уверовать в существование разумного Судии? Обманывая и одерживая победу над нашим ближним, можем ли мы думать, что обманули и победили все силы правосудия? Все ли решено окончательно и можем ли мы забыть все страхи, или, быть может, существует более строгое и менее склонное заблуждаться правосудие, не столь видимое, но более глубокое, более общее и более могущественное?

Кто же станет отрицать его существование? Кто не чувствует, что оно неодолимо, захватывает всю человеческую жизнь и что в центре его стоит разум, не заблуждающийся и не допускающий обмана? Но, похитив правосудие с неба, куда же поместили мы его? Где оно? Где почерпает оно добро и зло, счастие и несчастье? Все это вопросы, которые мы не часто задаем себе. Между тем, они важны, ибо от того, откуда является правосудие карать или награждать нас, зависит его природа и вся наша мораль. Вот почему не бесполезно для нас рассмотреть, каково ныне в сердцах и умах людей истинное положение великой идеи высшего, мистического правосудия, которая столько раз с начала мира принимала различные образы. Не эта ли идея — наша возвышеннейшая и увлекательнейшая тайна, приходящая в соприкосновение с большинством других, и не ее ли колебания особенно глубоко потрясают нас? Возможно, что громадная масса людей не сознает ни колебаний, ни преобразований идеи. Чистая совесть, не всегда и не у всех неразлучна с развитием человеческой мысли. Впрочем, достаточно, если хоть некоторые отдадут себе отчет в происшедшей метаморфозе, а общая мораль почувствует постепенно ее действие.

II

Мы должны будем, естественно, затронуть правосудие общественное, т. е. то, которое мы взаимно воздаем друг другу в жизни, но не будем говорить о правосудии законном, или положительном, составляющем лишь часть правосудия общественного. Мы обратим особое внимание на то неопределенное, но могучее, неуловимое, но неизбежное правосудие, которое сопровождает и проникает, одобряет или порицает, награждает или карает все деяния нашей жизни. Приходит ли оно извне? Существует ли оно независимо от человека в природе и вещах, как нравственный принцип, непреложный и не допускающий обмана? Существует ли, словом, правосудие, которое бы можно было назвать физическим? Или же правосудие исходит всецело от человека? Скрывается ли оно внутри его, хотя и действует извне, и не существует ли, короче сказать, наоборот, лишь правосудие психологическое? Мне кажется, что оба эти термина: правосудие физическое и психологическое, охватывают различные формы правосудия, господствующие и поныне над правосудием общественным.

III

Человек, даже наиболее склонный к иллюзиям и тайнам, задав искренно и внимательно вопрос своему личному опыту, взглянув на внешние бедствия, слепо поражающие вокруг него и добрых, и злых, не будет в состоянии долго сомневаться в той истине, что в мире, где мы живем, не существует правосудия физического, происходящего от моральных причин, и что это правосудие является в образе наследственности, болезни, атмосферических, геологических, или каких только можно вообразить явлений. Ни земля, ни небо, ни природа, ни материя, ни эфир, никакая из ведомых нам сил, кроме тех, что таятся в нас самих, не имеют ни малейшей связи с нашею моралью, нашими мыслями и намерениями. Между внешним миром и нашими действиями существуют лишь простые отношения причины и следствия. Если я совершаю какую-либо неосторожность или излишество — то подвергаюсь известной опасности и уплачиваю известный долг природе. А так как всякое излишество или неосторожность имеют чаще всего причиною то, что мы называем безнравственным, потому что должны были сообразовать свою жизнь с мелочными требованиями здоровья и безопасности, то мы и не можем воздержаться, чтоб не установить известной связи между безнравственной причиной и пережитой опасностью или уплаченным долгом, и невольно начинаем вновь верить в мировое правосудие — наиболее укоренившийся в нашем сердце предрассудок. Но, начав снова верить, мы упускаем из виду то обстоятельство, что последствия были бы те же и тогда, если бы излишество или неосторожность имели невинный и даже героический повод, выражаясь сообразно с нашим ребяческим словарем. Брошусь ли я в страшный холод в воду, чтоб спасти своего ближнего, или же упаду в нее, пробуя столкнуть туда своего врага — последствия простуды будут все те же, и ничто на земле и под небесами, кроме меня самого или человека, если это ему окажется возможным, не прибавит ни капли к моим страданиям во имя того, что я совершил преступление, точно так же, как не избавит меня ни от одного болезненного ощущения во имя того, что я совершил геройский подвить.

IV

Возьмем другое проявление того же физического правосудия: наследственность. Здесь мы вновь сталкиваемся с тем же неведением моральных причин, с тем же безразличием. Надо сознаться, странно было бы правосудие, вымещающее на детях и правнуках тяжесть проступка, совершенного отцом или прадедом, но оно не было бы противно людской морали, и человек легко бы постиг это: такое правосудие показалось бы даже естественными, грандиозным и увлекательным. Оно продлило бы на неопределенное время нашу индивидуальность, нашу совесть и наше существование и с этой точки зрения согласовалось бы с большим количеством неоспоримых фактов, которые доказывают, что наше существо не ограничено исключительно самим собою, но имеет множество неуловимых, хотя и не вполне выясненных связей со всем, что нас окружает, нам предшествует, или последует в жизни.

Однако, если это и верно в некоторых отношениях, то совсем неприменимо к тому, что касается правосудия физической наследственности. Физическая наследственность не считается с моральными причинами акта, последствия которого оплачиваются потомками. Между тем, что совершил отец, повредивший свое здоровье, и тем, что переносит сын, существует физическая связь, но намерения и побудительные причины отца, причины, может быть, преступные, а может быть и героические, не окажут ни малейшего влияния на страдания, доставшиеся на долю сына. Прибавим к этому, что поле действия предполагаемого физического правосудия, по-видимому, очень ограничено. Отец может совершить тьму ужасных преступлений: убивать, быть низким предателем, преследовать невинных, обирать несчастных, и эти преступления не оставят ни малейшего следа в организме его детей. Достаточно для этого, чтобы он позаботился избежать всего, что повредило бы его здоровью.

Собственно говоря, правосудие наследственности карает почти исключительно два рода проступков: алкоголизм и разврат. Однако, если алкоголизм — порок в достаточной мере отвратительный и часто весьма преступный — он часто бывает также скорее слабостью, чем преступлением, и в некоторых случаях трудно вообразить себе проступок, в котором было бы менее преднамеренности и испорченности. Трудно дать себе отчет, почему всесветная мораль клеймит таким специальным и, можно сказать, ужасным образом на вечные времена сравнительно невинную ошибку, тогда как она нимало не заботится о том, чтобы покарать отцеубийцу, например, отравителя, или истязателя.

Что же касается до разврата, то наказание, страшнейшее между всеми и наиболее роковое для потомства, часто поражает его. Но и здесь со стороны вещественного правосудия то же игнорирование моральных причин, то же оскопление. Разврат может быть чудовищен с точки зрения нравственности, может являться следствием ужасных интриг и быть запятнан превышением власти, отчаянием и слезами. С другой стороны допустимо, что он бывает безразличен и даже невинен; но вещественному правосудию нет до этого дела; оно карает лишь принимая в соображение принятые или забытые предосторожности, частое повторение ошибки, карает часто наудачу, но никогда не дает себе отчета в душевном состоянии своей жертвы. Притом можно бы и относительно разврата сделать то же замечание, что относительно алкоголизма: за что такое — специальное и почти неограниченное наказание за часто невинную ошибку? Есть виды разврата, которые в глазах холодного и возвышенного разума, каковой должен составлять неотъемлемую принадлежность высшего правосудия, несравненно менее преступны, чем многие низкие мысли и дурные чувства, которые незамеченными живут в глубине нашего сердца. Наконец, чтоб закончить эту главу, нетрудно будет вообразить или подыскать такой случай, где дети и внуки безусловно честного человека были бы беспощадно поражены в своем разуме и здоровье потому только, что их отец получил неизлечимую болезнь, исполняя то, что считал, справедливо или нет, исправлением причиненного зла, самоотвержением, жертвой, или долгом чести.

V

Таково естественное правосудие относительно физической наследственности. Что же касается наследственности моральной то она действует, руководясь, по-видимому, теми же принципами, но так как дело идет здесь об изменениях в уме и характере, несравненно более сложных и неуловимых, то и проявления правосудия менее ярки и отчетливы. Наследственность моральная есть ни что иное, как духовная разновидность наследственности физической — по крайней мере в области патологической, и единственной характерной для произведения решающих наблюдений; одна есть принцип другой, так же как другая составляет продолжение первой; таким-то образом в происхождении первой находим, с точки зрения правосудия, ту же индифферентность, то же ослепление. Потомки алкоголика или развратника могут быть поражены зараз как в разуме, так и в здоровье, какова бы ни была виновность или невинность первоначальной причины алкоголизма или разврата. Умственные способности будут неизбежно поражены, если даже спасется физическое здоровье. Будут ли они сумасшедшими, идиотами, эпилептиками, явятся ли они обладателями неодолимых преступных инстинктов, или же им будет угрожать лишь легкое расстройство умственных способностей — все равно: душа, пораженная одновременно с телом, должна вынести ужаснейшую моральную пытку, на какую лишь способно высшее правосудие (если здесь хоть на минуту возможен был вопрос о правосудии), пытку, карающую действия, причиняющие гораздо меньшее зло, чем сотни других, на которые природа не обращает и внимания. Добавим еще, что кара эта применяется слепо, не считаясь нисколько с извинительными, быть может, безразличными, а то так и прекрасными побудительными причинами этих действий.

Значить ли это, что лишь алкоголизм и разврат принимаются в расчет моральною наследственностью? Никоим образом, да это было бы и странно. Тысячи более или менее известных факторов приходят в соприкосновение. Некоторые моральные качества передаются, по-видимому, как и некоторые физические особенности. В известной расе можно встретить более или менее постоянно одни и те же, вероятно, благоприобретенный добродетели. Какова же в этом случае роль примера, среды и наследственности? Вопрос так усложняется, факты так часто противоречат друг другу, что было бы невозможно проследить какую-либо определенную причину в толпе других бесчисленных причин. Достаточно констатировать, что мы не находим и следа вполне ясных, разительных и решающих случаев, в которых могла бы высказаться преднамеренность физической или нравственной наследственности. Если же мы не находим следов здесь, то в чем-либо другом найти их еще труднее.

VI

Итак, мы не видим и тени преднамеренности правосудия ни на небе, ни на земле, ни под землею, ни в этой жизни, ни в другой, т. е. жизни наших детей.

Но, применяясь к существованию, мы естественно пришли к тому, что пропитали своею моралью все принципы причинности, которые встречали чаще других, так что создали весьма удовлетворительный призрак наличного правосудия, награждающего или карающего большинство наших действий, смотря по тому, приближаются они или удаляются от известных законов, необходимых для поддержания бытия. Очевидно, что если я засеваю свое поле, то имею во сто раз более шансов собрать жатву будущим летом, чем мой сосед, который не засевал своего, предпочитая жить в лености и расточительно. Таким образом, труд награждается самодовольной уверенностью, и мы сделали из труда действие, моральное по преимуществу, и величайшую обязанность, так как он необходим для поддержки нашего существования. Можно бы привести до бесконечности особенных примеров. Если я хорошо воспитываю своих детей, если я добр и справедлив к окружающим, если я честен, деятелен, чистосердечны, осторожен и разумен во всех обстоятельствах, то я буду иметь более шансов на сыновнюю преданность, любовь, уважение и счастье, чем тот, кто был бы мне полною противоположностью. Тем не менее, не будем упускать из виду, что мой сосед не собрал бы больше со своего поля и тогда, если б, заботливый и воздержанный по обыкновению, не засеял бы своей пашни в должное время по уважительной и даже достойной нашего удивления причине, — например, потому, что захворал у изголовья больной жены или соседа. То же произошло бы и во всех приведенных мною примерах, mutatis mutandis. Но случаи, когда уважительный и даже благородный повод препятствует, совершенно долга, — исключительны, и, вообще, между причиною и следствием, между необходимым требованием закона и результатом повинующейся ему силы есть, благодаря гибкости нашей натуры, достаточная связь, чтобы поддержать в нас идею вещественного правосудия.

VII

Благотворна ли эта мысль, дремлющая в глубине души даже у людей, наименее наклонных к мистицизму и наименее легковерных? Не напоминает ли в данном случае наша мораль насекомое, сидящее на падающем утесе и воображающее в момент падения, что утес перемещается лишь для того, чтобы служить ему опорой? Существуют ли на свете заблуждение или ложь, которые бы надо было поощрять? Может быть и есть между ними такие, что кажутся благодетельными на миг; но минует благодетельная сила, и станешь вновь лицом к лицу с правдой, которой придется все-таки принести давно откладывавшуюся жертву. Необходимо ли было дожидаться, чтобы иллюзия и ложь, которые, казалось, благотворно действовали на нас, начали причинять нам зло, или замедлили неизбежное слияние между хорошо прочувствованной действительностью и способом ее воспроизводить, ею пользоваться, или ее воспринимать?

Что выиграли люди, не отказавшись от них тотчас же? Немножко обманчивого покоя, несколько порою роковых утешений, несколько праздных надежд. Зато потеряли много дней; человечество же, желающее, наконец, познать истину и видящее в этом познании цель жизни, заменяющую все прочие, не имеет времени для потери. Доказано также, что ничто не заставляет человечество терять более времени, чем искорененная иллюзия, обладающая необыкновенною живучестью и способностью видоизменяться.

Но что за дело, скажут мне, почему человек делает ту или другую вещь, кажущуюся ему справедливой: потому ли, что убежден в присутствии всевидящего Бога, или верит в существование известного мирового правосудия, или же, наконец, просто потому, что эта вещь кажется справедливой его сознанию и совести? Наоборот, это важнее всего. Есть три рода людей: первые, верящие во всевидящего Бога, сделают не одну несправедливую вещь, так как не существовало еще божества, чьим велением не совершались бы многие несправедливости; вторые не всегда будут действовать подобно третьими, а третьи и будут поистине людьми, которых нужно изучать моралисту, потому что только они переживут других. Моралисту интереснее попытаться угадать, как будет человек жить, окруженный естественными своим элементом, т. е. истиной, чем изучать, как он себя чувствует среди заблуждений.

VIII

Я думаю, что тем, кто не верит в существование Всевышнего Судии, бесполезно покажется рассматривать так серьезно недопустимую идею вещественного правосудия. Действительно, изображенная так, сходная с тем, что она есть на самом деле и, так сказать, прижатая к стене, она становится недопустимой.

Но в нашей повседневной жизни мы не так воображаем ее себе. Видя несчастье, преступления, неправедно нажитый достаток, кончающийся разорением, жалкий разврат, наказанную злобу, несправедливые нападки, зло, торжествующее на мгновение и вскоре побежденное, мы беспрестанно смешиваем физическое действие с моральной причиной; и, хотя мы и не верим в существование Судии, но все почти живем, опираясь более или менее на неведомую, неопределенную веру в правосудие вещественное. Если даже мы изведали разумом и хладнокровным наблюдением, что подобного правосудия не существует, то достаточно события, близко нас затронувшего, достаточно порою двух-трех чувствительных совпадений, чтоб сокрушить это убеждение в нашем сердце, если не в нашем разуме. Несмотря на разум и опытность, всякий пустяк пробуждает в нас прадеда, который был глубоко убежден, что звезды сияли на своем от века определенном месте лишь для того, чтоб предсказать или одобрить рану, нанесенную им врагу на ноле битвы, слово, произнесенное им в совете старшин, или счастливую интригу, завязанную в стенах гинекея.

Мы также обоготворяем свои чувства сообразно с нашим интересом, но так как боги не имеют больше имен, то мы обоготворяем их менее точно и менее искренно: в этом вся разница. Когда греки, бессильные под стенами Трои, нуждались в помощи и разительном знамении, они отняли у Филоктета лук и стрелы Геракла, покинув его потом обнаженным, больным и безоружным на пустынном острове; таково таинственное правосудие, стоящее выше человеческого, таково веление богов. Мы же требуем несправедливости, если только она нам кажется полезной, во имя будущих поколений, во имя человечества и отчизны. С другой стороны, если нас постигает великое несчастье, то нам кажется, что нет больше ни справедливости, ни божества; если же такое несчастье постигает нашего врага, то мир вновь наполняется в минуту невидимыми судьями; а если на нас сваливается неожиданное и не соответствующее нашим заслугам счастие, то мы без труда, воображаем, что в нас таятся скрытые и неведомые даже нам самим добродетели, и мы счастливее этим открытием, чем самим счастием, которое они нам привлекли.

IX

«Все оплачивается», говорим мы. Да, в глубине нашего сердца и в области человечества все оплачивается по справедливости личным счастьем или несчастьем. Вне нашей жизни, в окружающем нас мире равно воздается за все, но счастье и несчастье исходят там из другого источника. Они распределяются иначе, по другим поводам, сообразуясь с иными законами. Там господствует не правосудие совести, а логика природы, не ведающая нашей морали. Мы склонны принимать в расчет лишь намерения; внешняя же сила принимает в соображение одни факты. Мы стараемся уверить себя, что обе силы действуют согласно. Но, в действительности, если наш разум и бросает порою взор в сторону внешней силы, то эта последняя игнорирует наш разум так же основательно, как человек, взвешивающий каменный уголь в северной Европе, игнорирует существование другого человека, взвешивающего алмазы в южной Африке. Мы постоянно смешиваем наше чувство справедливости с этой логикой, не признающей морали; в этом-то и кроется источник большинства наших заблуждений.

X

Впрочем, мы были бы неправы, жалуясь на равнодушие вселенной и заявляя, что оно чудовищно и непонятно. Мы не в праве изумляться несправедливости, в которой сами принимаем весьма деятельное участие. Совершенно верно, что нет и следа правосудия в несчастьях, болезнях или большинстве внешних житейских случайностей, которые слепо поражают доброго и злого, предателя и героя, сестру милосердия и отравительницу. Но мы охотно включаем в рубрику «Несправедливость вселенной» большое число исключительно человеческих несправедливостей, гораздо более обычных и губительных, чем ураган, болезнь или пожар.

Прежде, чем жаловаться на равнодушие природы и разыскивать в ней несуществующую справедливость, было бы разумно обличить в нашей человеческой области несомненно существующую несправедливость; когда же она исчезнет, то доля, отведенная случайной несправедливости, вероятно, сократится на две трети. Она уменьшится, во всяком случае, больше, чем если б мы могли сделать бурю рассудительной, вулкан догадливым, лавину разумной, холод и жар осторожными, болезнь совестливой, а море понятным и отзывчивым относительно наших добродетелей и тайных намерений.

XI

Между тем мы любим правосудие. Мы живем, правда, в лоне великой несправедливости, но, надо добавить, что мы недавно приобрели в этом уверенность и еще изыскиваем средство уничтожить ее. Она существовала так давно, идея Божества, судьбы и таинственных велений природы смешивалась с нею так близко, она была так тесно связана с большинством несправедливых сил вселенной, что только очень недавно стали мы пробовать объединить находящиеся в ней чисто человеческие силы. Если нам удастся объединить их и окончательно разлучить с теми, на которые мы не имеем никакого влияния, то это будет для правосудия важнее, чем все найденное человечеством доселе в поисках правосудия.

XII

Было бы неправильно сказать, что исчезла тайна правосудия: тайна исчезает редко, — обыкновенно она лишь перемещается. Но часто бывает очень важно, очень желательно достигнуть такого перемещения. С известной точки зрения весь прогресс человеческой мысли сводится к двум-трем переменам этого рода, — перенести две-три тайны оттуда, где они причиняли зло, в такое место, где они станут безобидны и могут даже сделать добро. Порою бывает даже достаточно, не перемещая тайны, дать ей лишь другое имя. Вероятно, уничтожение или даже уменьшение тайны не было целью человеческой мысли: это кажется мало вероятным. Можно поверить, что тайна навсегда сохранится в мире, в виду того, что свойство мира, как и свойство тайны, — бесконечность. Но честная человеческая мысль хочет прежде всего определить положение истинных и непревратимых тайн. Она хочет вырвать у них все, что им не принадлежит, что не составляет части их, все, что наши заблуждения, наши страхи и ложь к ним прибавили. И по мере того, как исчезают эти искусственные тайны, она видит, как расширяется океан действительной тайны, тайны жизни, ее цели и происхождения, тайны его собственного существования, той самой, что называется «первобытной случайностью» или «быть может неведомой эссенцией действительности».

XIII

Где же было местопребывание тайны правосудия? Она наполняла мир. То находилась она в руках богов, то захватывала их и властвовала над ними. Она была повсюду, кроме человека; она парила в небесах, населяла скалы, атмосферу и море, составляла недоступный мир. Разыскивают, наконец, ее воображаемые убежища, колеблют ее облачный трон, разглядывают, изучают ее, и она исчезает: но в ту минуту, когда мы поверили, что ее больше нет, она явилась вновь и воскресла в глубине нашего сердца. Вот и еще тайна, приблизившаяся к человеку и поглощенная им, ибо мы почти всегда остаемся последним прибежищем и истинным жилищем тех самых тайн, которые собирались уничтожить. В нас обретают они, наконец, вновь очаг, покинутый ими в первом чаду юности, чтоб облетать пространства; мы должны поэтому приобрести привычку искать их и вопрошать в нас самих. Было бы, действительно, столь же поразительно и необъяснимо, если б человек имел в сердце непреложный инстинкт правосудия, как и то, если б боги или силы вселенной были справедливы. Так же трудно отдать отчет в сути нашей памяти, воли, нашего разума, как трудно это относительно памяти, воли и разума невидимых сил или законов природы; и если для того, чтобы облагородить нашу любознательность, необходимо неведомое или неузнаваемое, если нам нужна беспредельность и тайна, чтоб поддержать наше рвение, то мы не утратим ни единой капли неведомого или неузнаваемого, приведя, наконец, могучий поток в его первоначальное русло; мы не закроем ни единого пути к беспредельности, мы не уменьшим ни на йоту самую спорную из действительных тайн… То, что похищается с небес, отыскивается вновь в сердце человека. Но что касается тайн, то предпочтем вероятную — сомнительной, близкую — далекой, ту, что в нас и нам принадлежит, той, что находилась вне нас и имела на нас весьма роковое влияние. В деле тайны не будем больше вопрошать вестников, но властителя, пославшего их; не будем вопрошать тех, что бегут молчаливо при первых вопросах, но наше собственное сердце, в котором есть одновременно и вопрос, и ответ, и которое вспомнит, быть может, когда-нибудь о нашей жажде ответа.

XIV

Тогда нам станет возможным ответить на многие беспокойные вопросы относительно часто весьма справедливого распределения труда и наград между людьми. Дело идет не только о труде и награде внутренних и нравственных, но также и о видимых и вполне материальных. Не совсем без причины верит человечество с самого начала, что правосудие проникает и, так сказать, одушевляет все предметы в обитаемом нами мире. Чтоб объяснить это верование, недостаточно еще констатировать, что наши великие нравственные законы были насильственно приноровлены к великим законам жизни. Есть еще и другое. Не все ограничивается во всех обстоятельствах простым соотношением причины и следствия в преступлении и воздаянии.

Часто случается натолкнуться на элемент нравственный и, хотя он попал сюда не силой течения вещей, хотя он был создан нами, он все же действителен и могуществен. Если нет, строго говоря, правосудия физического, если есть правосудие психологическое, внутреннее, о котором мы скоро поговорим, то есть также и правосудие психологическое, находящееся в постоянных сношениях с физическим миром; это-то правосудие и приписываем мы неведомому, невидимому и всесветному принципу. Мы неправы, навязывая природе моральные намерения и действуя под властью боязни наказания или в надежде на награду, которую она нам готовит, но это вовсе не значит, чтоб не существовало даже материально награды за добро, или воздаяния за зло, они несомненно есть, но приходят не оттуда, откуда мы их поджидали; веря же, что они являются из недоступных пределов, что они властвуют над нами, судят нас и, следовательно, избавляют нас от труда судить самих себя, мы допускаем самое опасное заблуждение, ибо никакое иное заблуждение не влияет сильнее на наш способ защищаться от несчастья и стремиться к законному завоеванию счастья.

XV

Не от природы произошла та сумма правосудия, которую мы находим, несмотря ни на что в природе, но от нас одних, вложивших ее бессознательно в природу, примешавших ее к предметам, которые мы же одушевили для своего пользования.

В нашей жизни не все только внезапные удары, случайности или болезни, которые поражают нас невзначай, справа и слева, без всякой видимой причины, несмотря на то, каковы наши мысли. Есть и другие, гораздо более многочисленные случаи, когда мы действуем непосредственно на окружающие нас вещи и существа, проникаем их нашей личностью, когда силы природы становятся лишь орудиями наших мыслей; когда же наши мысли несправедливы, то они злоупотребляют этими силами, вызывают непременно мщение и навлекают на себя воздаяние и несчастье. Но нравственная реакция не свойственна природе: она проистекает из наших собственных мыслей, или мыслей других людей. Не в вещах, а в нас самих живет вещественное правосудие. Наше нравственное состояние изменяет наше поведение относительно внешнего мира и вооружает нас против него, потому что мы в разладе сами с собой, с самыми существенными законами нашего разума и сердца. Справедливость или несправедливость наших намерении не имеют никакого влияния на отношение к природе. Здесь, как и в вопросе об общественном правосудии, мы приписываем вселенной, или какому-то непонятному и роковому принципу роль, которую сами играем; когда мы заявляем, что правосудие, природа, небо или предметы карают нас, возмущаются и мстят, то на самом деле человек карает человека при посредстве вещей, человеческая природа восстает и человеческое правосудие отмщает.

XVI

Я приводил раз в пример Наполеона и его три самые вопиющие и самые знаменитые несправедливости, которые оказались также и наиболее роковыми в его судьбе. То было, во-первых, убийство герцога Энгиенскаго, осужденного по приказу, без суда и без доказательств, и казненного во рву Венсенского замка. То было убийство, породившее вокруг несправедливого диктатора впредь неумолимую ненависть и неослабную жажду мести. Во-вторых, я разумею гнусную западню в Байоне, куда он привлек посредством низких интриг добродушных и чересчур доверчивых испанских Бурбонов, чтоб лишить их наследственной короны, ужасную войну, последовавшую затем, поглотившую триста тысяч человек, всю энергию, большую часть престижа, почти все благополучие Империи. То была, наконец, страшная и непростительная Русская кампания, окончившаяся окончательным разрушением его счастья среди льдов Березины и снегов Польши.

Есть, говорил я по этому поводу, очень многочисленным причины этих поразительных катастроф, но, припоминая медленно все обстоятельства, все более или менее непредвиденным случайности, включая сюда перемену характера, неосторожности, вспышки, безумства и опьянение гения, включая измену дотоле счастливой судьбы, — не молчаливую ли тень человеческого непознанного правосудия видим мы рядом с источником несчастья? Человеческое правосудие не имеет ничего сверхъестественного, ничего особенно таинственного, состоит из весьма объяснимых требований, тысячи мелких, но весьма правдивых фактов, бесчисленных злоупотреблений, бесчисленных обманов, и нимало не похоже на древнюю Минерву, вышедшую в трагический момент внезапно, в полном вооружении из грозных и решающих недр Судьбы. Единственная таинственная вещь во всем этом — это вечное присутствие человеческого правосудия; но мы знаем, что природа человека очень таинственна. Остановимся пока на этой тайне: она наиболее вероятная, наиболее глубокая, наиболее спасительная; она одна никогда не будет парализовать нашей благодетельной энергии. Если мы и не находим в своей жизни, как в жизни Наполеона, этой терпеливой и бдительной тени, если правосудие и не всегда так же деятельно, так же непреложно, тем не менее полезно отмечать его появление, как скоро его где-либо заметишь. Во всяком случае, она порождает сомнение и вопрос, дающие нам лучшие советы, чем неосновательное, ленивое и слепое отрицание или утверждение, какие мы так часто себе позволяем, ибо во всех вопросах этого рода дело идет гораздо менее о том, чтоб доказать, чем о том, чтобы обратить внимание и внушить, известное мужественное и серьезное почтение ко всему, что еще остается необъяснимым в действиях людей, в их сцеплении с законами, которые нам кажутся всеобщими, и в их последствиях.

XVII

Постараемся же найти в себе самих поистине роковое действие великой тайны правосудия. В сердце человека, свершающего несправедливость, разыгрывается неизгладимая драма, свойственная по преимуществу человеческой натуре, и эта драма тем более оказывается опасной и роковой, чем человек выше стоит и больше знает.

Какой-нибудь Наполеон может уверять себя в такие тревожные минуты, что нравственность жизни великого человека не может быть так же проста, как нравственность жизни заурядной; что сильная и деятельная воля имеет прерогативы, которых лишена воля слабая; что можно тем законнее пренебрегать некоторыми сомнениями совести, что пренебрегаешь ими не по неведению или слабости, но потому, что смотришь на них выше, чем люди общего уровня; что имеешь великую и славную цель, и что эта самовольная и преходящая небрежность есть лишь победа разума и силы; что нет, наконец, никакой опасности делать зло, когда знаешь, что и зачем делаешь. Все это в конце концов не может обмануть нас. Несправедливое деяние всегда пошатнет доверие человека к себе и к своей судьбе. Он отказался в данный и, большею частью, самый важный момент рассчитывать лишь на себя и утратил навсегда свою самостоятельность. Он затуманил и, вероятнее всего, испортил свою судьбу, вводя в нее чуждые власти. Он потерял точное сознание своей личности и своей силы. Он не различает уже отчетливо того, чем он обязан самому себе, от того, что беспрестанно заимствует у зловредных сотрудников, призванных в минуту слабости. Он непохож более на генерала, имеющего лишь хорошо дисциплинированных солдат в армии своих мыслей; он незаконный вождь, имеющий лишь сообщников.

Его покинуло достоинство человека, жаждущего лишь такой славы, которая не нуждается в печальных уступках, как неверная женщина, которую любят горячо и несчастливо. Человек, поистине сильный, рассматривает заботливо похвалы и преимущества, приобретенные его действиями, и отбрасывает безмолвно в сторону все, что переходит за известную черту, намеченную им в своей совести. Он тем сильнее, чем ближе эта черта подходит к той, что начертала скрытая истина, живущая в глубине нашей души. Несправедливое деяние — почти всегда признание в собственном бессилии, и враг не нуждается в нескольких признаниях этого рода, чтобы открыть наиболее уязвимое местечко в нашей души.

Совершить несправедливость ради того, чтобы приобрести немножко славы, или спасти ту, которой уже обладаешь, значит сознаться, что недостоин того, к чему стремишься и чем владеешь, значит заявить открыто, что не в состоянии честно выполнить принятую на себя роль. Когда же, вопреки всему, желают удержать ее за собою, — заблуждения, призраки и ложь вмешиваются в жизнь.

Наконец, после двух или трех вероломств, двух или трех измен, нескольких неверностей, известного числа обманов и преступных слабостей, наше прошлое представляет собою безотрадное зрелище; а между тем, мы нуждаемся в поддержке нашего прошлого. В нем научаемся мы истинно познавать самих себя; в минуты сомнения оно шепчет нам: «Раз вы сделали то-то, вы можете совершить и это. В минуту опасности и томления вы не пришли в отчаяние, не утратили веры в себя и победили. Обстоятельства сходны, храните же в неприкосновенности вашу веру, и звезда ваша не изменить вам». Но что же нам ответить, когда наше прошлое может лишь тихонько пролепетать: «Вы добились успеха несправедливостью и ложью, — следовательно, вам понадобится снова лгать и обманывать». Ни один человек не любит мысленно возвращаться к бесчестному делу, злоупотреблению, низости или жестокости; а между тем все, на что мы в нашем прошлом не смеем обратить твердого, ясного, покойного и довольного взора, смущает и ограничивает горизонт, образуемый вдали нашим будущим. Только созерцая долгое время наше прошлое, приобретает наш глаз силу, необходимую для того, чтоб измерить пучину грядущего.

XVIII

Нет, не в силу правосудия вещей был наказан за свои три величайшие несправедливости Наполеон и будем наказаны мы за наши, — быть может, не таким громким, но не менее чувствительным образом. Не потому, чтоб существовало «от одного до другого края небесного свода» непобедимое правосудие, которое нельзя привести в заблуждение или подкупить. Это случилось потому, что дух и характер человека, словом, все его нравственное существо может жить и действовать лишь в сфере правосудия. Едва выступило оно из рамок правосудия, оно покинуло свой природный элемент и перенеслось, так сказать, на неведомую планету, где почва ускользает из-под ног, где все смущает; ибо если даже самый заурядный ум чувствует себя как дома в области правосудия и может без труда предвидеть все последствия справедливого дела, то самый глубокий и острый разум чувствует себя чуждым даже в области несправедливости, созданной им самим, и никогда не может предвидеть и десятой доли ее последствий. Достаточно одной попытки гения отстраниться от чувства справедливости, живущего в сердце простого крестьянина, чтоб он перестал сознавать, где находится, и что станется с ним, когда он перейдет границы своего собственного правосудия. Ибо требования правосудия растут с развитием человека и ставят новые границы вокруг всего, что открывают, укрепляя: в то же время старые, установленным инстинктом, и делают их еще более непроницаемыми. Мы теряем вдруг все, как скоро переступаем за первоначальную черту справедливости; ложь порождает сотни обманов, а измена влечет за собою тысячи измен. Пока мы в пределах правосудия, мы идем доверчиво, зная, что есть вещи, которым не могут изменить даже наиболее вероломные; но с того момента, как мы вступили в область несправедливости, мы не должны доверять даже самым преданным слугам, потому что есть вещи, которым они не могут оставаться верными. Весь наш нравственный строй создан для жизни в сфере правосудия, как наш физический организм создан для жизни среди атмосферы, окружающей нашу землю. Все наши свойства рассчитывают на правосудие гораздо больше, чем на законы тяготения, теплоты или света, и когда их толкают к несправедливости, то влекут, действительно, в неведомый и враждебный мир. Все в нас создано для правосудия, все влечет нас к нему, между тем как в области несправедливости мы вечно поддерживаем борьбу против наших же собственных сил; когда же, в час неизбежного возмездия, возмущенные предметы, небо, видимый и невидимый мир кажутся нам, наконец, справедливыми, карая нас, плачущих и кающихся, то это не значит еще, что они на самом деле правосудны, или когда-либо были таковы: это только мы, вопреки всему, остались справедливыми в самых недрах несправедливости.

XIX

Мы сказали, что природа совершенно игнорирует нашу нравственность. Если бы эта последняя приказала нам убить нашего ближнего или причинить ему наибольшую сумму зла, то природа пришла бы к нам на помощь точно так же, как помогает облегчить участь и сделать счастливым того же ближнего. Нам часто казалось бы, что она награждает нас за страдания, как она часто награждает нас за спасение ближнего. Позволительно ли заключить отсюда, что природа вовсе лишена нравственности, придавая в данном случае слову нравственность самый ограниченный смысл, какой она только может иметь, т. е. употребляя это слово в смысле логичного и непоколебимого подчинения средств осуществлению главной миссии? Вот вопрос, на который не следует спешить ответом. Нам совершенно неизвестна цель природы, если только она существует; нам неизвестна ее совесть, в том случае, если она у нее есть. Все, что мы можем констатировать, это не то, что она думает и думает ли она вообще, но что делает и как делает. Мы увидим тогда, что между нашей нравственностью и способом действий природы существует то же противоречие, что между нашим инстинктом, заимствованным у нее, и нашей совестью, которою в конце концов мы также обязаны ей, но которую сами воспитали и противопоставляем во имя высочайшей человеческой нравственности желаниям нашего инстинкта. Если б мы повиновались только этим последними, то действовали бы во всем так же, как и природа, которая, во время самых непростительных войн, самых вопиющих варварств и несправедливостей, отдает предпочтение сильнейшим и допускает торжество наименее щепетильных и лучше других вооруженных. Мы стремились бы тогда лишь к собственному торжеству, не принимая во внимание прав, страданий, невинности, красоты, нравственных или умственных преимуществ наших жертв. Но к чему же тогда вложила она в нас чувство совести, запрещающее нам поступать так, и чувство справедливости, мешающее стремиться к тому, чего она жаждет? Мы ли сами вложили их в наши сердца? Можем ли мы извлечь из самих себя что-либо не находящееся в природе, или же ненормально развивать силу в противовес ее могуществу? Почему — именно в нас и нигде больше эти две непримиримые тенденции, побеждающие поочередно, но никогда, ни у одного человека не прекращающие борьбы? Была ли бы одна слишком опасна без другой? Не переступила ли б она за намеченную цель; и жажда победы без поддержки чувства справедливости не вызвала ли бы уничтожения так же, как чувство справедливости без жажды победы могло бы породить застой? Которая же из этих склонностей более естественна и более необходима, которая уже и которая обширнее, которая временна и которая вечна? Кто укажет нам ту из них, с которой нужно бороться и которую нужно поощрять? Должны ли мы сообразоваться с бесспорно более общим законом, или утвердить в нашем сердце очевидно исключительный закон? Существуют ли обстоятельства, при которых мы бы имели право пойти навстречу кажущемуся идеалу жизни? Или же наш долг — следовать нравственности племени или расы, которая кажется неотразимой и составляет одну из видимых частиц темных и неведомых намерений природы или же, наконец, необходимо, чтоб индивидуум поддерживал и развивал в себе нравственность вполне отличающуюся от нравственности племени или расы, к которой он принадлежит?

XX

В общем, мы находим здесь, в другой лишь форме, вопрос, быть может, не разрешимый научно, лежащий в основе эволюционной нравственности. Эволюционная нравственность основывается, если позволено будет так выразиться, на природном правосудии, которое возлагает на каждого индивидуума добрые или дурные последствия его собственной натуры и его собственных дел. С другой стороны ей приходится ссылаться на то, что она называет против воли равнодушием или несправедливостью природы, когда хочет оправдать некоторые деяния, несправедливые сами по себе, но необходимый для процветания целого рода. Здесь две неведомые цели, — цель человечества и цель природы, — которые, как кажется, невозможно примирить в нашем разуме, благодаря тайне временной, быть может, которой они облечены. Собственно говоря, все эти вопросы составляют один, самый важный для нас вопрос о современной нравственности. В данный момент кажется, будто человечество приобретает, может быть преждевременное и роковое — сознание, не скажу своих прав, потому что вопрос еще не решен, но известных, повторяющихся исторических фактов.

Можно сказать, что это беспокойное сознание завладевает мало-помалу нашей умственной жизнью. Три раза в течение приблизительно одного года видели мы, как возникал и разрастался вопрос по поводу победы Америки над Испанией (но здесь он не был очень ясен, так как слишком давно накапливались ошибки и проступки Испании, и сам вопрос являлся нам в измененном виде); по поводу невинного человека, принесенного в жертву весьма веским интересам отечества; по поводу, наконец, несправедливой Трансваальской войны. Верно то, что явления эти не вполне новы. Человек всегда пробовал оправдать свою несправедливость, и когда не находил ни предлога, ни извинения в человеческом правосудии, то приписывали воле богов закон, стоящий выше его собственной справедливости. Но теперь извинение или предлог угрожают опаснее прежнего нашей морали в виду того, что взывают к закону или, по меньшей мере, обычаю природы более действительному, более неоспоримому и более общему, чем воля какого-нибудь эфемерного местного божества.

Победит сила, или правосудие, или же сила содержит в себе незнаемое правосудие, в котором теряется наша человеческая справедливость? Или же наше чувство справедливости, которое противится, как нам кажется, слепой силе, есть, в конце кондов, лишь видоизмененная частица той же силы, идет к той же цели, и лишь это видоизменение сбивает нас с толку? Для того, чтоб быть в состоянии ответить, надо было бы самому не составлять частицы тайны, которую желательно выяснить; надо было бы созерцать заданную задачу с высоты иного мира, знать цель вселенной и судьбы человечества. А пока, если мы оправдаем природу, то обвиним инстинкт справедливости, полученный нами от нее же и который, следовательно, есть также природа; если же мы одобрим этот инстинкт, то можем почерпнуть это одобрение лишь из сути того самого предмета, о котором идет речь.

XXI

Все это верно, но верно также и то, что одна из самых старых и самых бесполезных привычек человека — стремление заключить весь мир в рамки силлогизма. Опасно заниматься логикой в неизвестном и непознаваемом пространстве; и кажется, что здесь все наши сомнения происходят от другого рискованного силлогизма. Мы говорим себе, — громко порою, но чаще потихоньку, — что мы дети природы, что мы должны сообразоваться с ее законами и подражать во всем ее примеру.

Но природа нимало не заботится о правосудии; у нее другая цель — поддержание, постоянное возобновление и приумножение жизни, следовательно… мы еще не знаем хорошенько следствия, или, по крайней мере, оно еще не рискует открыто показаться нашей морали; но если до сего дня оно производило лишь скромное сравнительно разрушение в семейном кругу, охватывающем наших родных, друзей и наших непосредственных ближних, то оно проникает мало-помалу в огромную, пустынную область, куда мы помещаем наших незнакомых, невидимых, безыменных ближних. Оно лежит уже в основе многих наших действий; оно охватывает нашу политику, промышленность, торговлю, почти все, что мы делаем, переступив за пределы узкого семейного круга, единственного места для большинства людей, где царит еще немножко истинной справедливости, немножко благосклонности и любви. Законы общественные и экономические, развитие, усовершенствование, борьба за существование, конкуренция, — оно принимает тысячи имен, чтоб причинить то же зло. Между тем, нет ничего законнее этого следствия: не имея даже нужды перевертывать силлогизма, что было бы также очень разумно, и не заставляя его сознаться, что должна же быть в природе известная доля справедливости, раз мы, ее дети — справедливы, достаточно взять его таковым, как он есть, и заметить, что ничего нет таинственнее и спорнее одной, по крайней мере, из двух посылок. Мы видели из предыдущих глав, что природа не кажется справедливой относительно нас, но мы совершенно не знаем, справедлива ли она к себе самой? Из того, что она не смотрит на нравственность наших поступков, не следует еще, что у нее нет никакой нравственности, или что возможна единственно наша нравственность. Будем утверждать, что природа не принимает в расчет наших добрых или худых намерений, но не будем заключать из этого, что она лишена всякой нравственности и справедливости; это имело бы то значение, что мы утверждаем, будто не существует более ни скрытого, ни тайного, что мы знаем законы, происхождение и конец вселенной. Она поступает не так, как мы, но, повторяю, мы решительно не знаем, почему она поступает иначе; а мы не имеем права подражать кому-либо, кто совершает, на наш взгляд, несправедливость или жестокость, пока не знаем в точности причин, быть может, глубоких и спасительных, побуждающих его поступить именно так. К чему стремится природа? Куда стремятся миры, протекая вечность? Где источники совести? Может ли она явиться в другом виде, чем у нас? С какого мгновения законы физические становятся законами нравственными? Разумна ли жизнь? Проникли ли мы во все свойства материи, и единственно ли в нашей системе спинного мозга становится она разумом? Наконец, что есть правосудие, созерцаемое с иной точки зрения? Необходимо ли намерение должно быть центром его области, и не существует ли пространство, где намерение не играет никакой роли? Нам пришлось бы ответить на все эти вопросы и на тысячу других, прежде чем решить, справедлива или несправедлива природа относительно массы существ, живущих в ее области. Она располагает будущностью и пространством, о которых мы не имеем и представления, в которых существует, быть может, правосудие, пропорциональное ее продолжительности, ее размерам и целями, так же, как наш инстинкт правосудия пропорционален продолжительности и тесному кругу нашей жизни. Она может веками творить зло, на поправление которого имеет впереди еще века; но мы, чья жизнь длится несколько дней, мы не имеем права подражать тому, чего не можем охватить взором, чему не можем последовать, чего не можем постичь. У нас нет возможности судить ее, как скоро мы переступаем за пороги настоящего. Например, не делая изысканий в чуждой нам беспредельности, стоя на той незаметной точке, что отведена нам среди миров, мы должны признать, что не знаем ничего, что касается нашей возможной замогильной жизни, и мы забываем, что при настоящем положении наших знаний ничто не позволяет нам утверждать или отрицать существование какой-либо более или менее сознательной, более или менее ответственной сверх-жизни; для этого не нужно даже подчинять эту сверх-жизнь решениям внешней воли. Очень смело было бы уверять, что ничто из приобретений нашего ума, из усилий нашей доброй воли не существует ни у нас, ни у других после нашей смерти. Возможно, — и серьезные опыты если не доказывают, то позволяют зачислить этот феномен в число научных возможностей, — возможно, что частица нашей личности или нашей нервной силы не разрушается. Не обширная ли будущность открывается этим предположением законам, соединяющим причину с следствием, которые создают в конце концов справедливость, встречая человеческую душу и имея впереди целые века? Не будем терять из виду, что природа, если мы и утверждаем, что она несправедлива, по крайней мере логична, и если бы мы даже решились стать несправедливыми, нам было б трудно достигнуть этого, потому что мы должны остаться логичными; логика же, едва войдя в соприкосновение с нашими мыслями, чувствами, страстями, намерениями, становится неотличимой от правосудия.

XXII

Не будем торопиться заключением: слишком еще много есть невыясненных пунктов. Желая подражать тому, что мы называем несправедливостью природы, мы рискуем поощрять лишь нашу собственную несправедливость. Когда мы говорим, что природа несправедлива, то это сводится в конце концов к сожалению о том, что она не занимается внимательнее нашими маленькими добродетелями, нашими маленькими намерениями и нашим крошечным героизмом; наше тщеславие оскорбляется более, чем наше чувство справедливости. Но из того, что наша мораль не приурочена к огромности вселенной и ее безграничным судьбам, не следует еще, что мы должны ее оставить, ибо она строго сообразуется с нашими ограниченными размерами и судьбами.

Кроме того, хотя бы несправедливость судьбы и была неоспорима, пришлось бы рассмотреть другой, еще нетронутый вопрос, а именно: приказано ли человеку следовать природе в ее несправедливости? В этом случае послушаем скорее нас самих, прежде чем внимать голосу настолько внушительному, что мы почти не усваиваем произносимых им слов. Наш разум и наш инстинкт говорят нам, что законно следовать велениям природы, но говорят также, что не надо им следовать, когда они затрагивают в нас другой настолько же глубокий инстинкт — сознание правоты и неправоты. И если инстинкты приближаются к истине и должны быть почитаемы сообразно с их силой, то этот последний, быть может, могущественнее всех, потому что он один боролся доныне против всех других и не поколебался. Не наступил еще час, когда мы отступимся от него. Нам, людям, должно, в ожидании другой уверенности, оставаться справедливыми в человеческой области. Мы не достаточно дальновидны и ясновидящи, чтоб соблюдать справедливость в иной области. Не станем же и пробовать измерить бездну, выход из которой отыщут расы и народы, но куда человек в тесном смысле слова не должен проникать. Несправедливость природы становится в конце концов справедливостью для целого племени: у него впереди будущность, и эта несправедливость ему по росту. Но нас давит все это, да и времени перед нами мало. Допустим же силу царствовать над миром, а справедливость над нашим сердцем. Если раса неудержимо и, как я думаю, справедливо несправедлива, если даже толпа имеет права, которых не имеет единичная личность, и совершает порою великие, неизбежные, но спасительные преступления, то долг каждого индивидуума, принадлежащего к расе, долг каждого человека в толпе — оставаться справедливым в глубине своей совести, которую удастся ему соблюсти и затаить в себе самом. Мы тогда только будем в праве отречься от этой обязанности, когда узнаем все причины великой кажущейся несправедливости; a тех, которые нам известны, т. е. сохранение рода, воспроизведение и усовершенствование наиболее сильных, ловких и «наиболее хорошо приспособленных» людей, не достаточно, чтобы вызвать такую страшную перемену. Конечно, любой из нас должен постараться быть наиболее сильным и ловким и приспосабливаться как можно лучше к житейским нуждам, которых он не может переделать, но должен и помнить, что качества, дающие ему победу, указывающие уровень его нравственной силы и его разум и делающие его поистине счастливым, наиболее ловким и сильным, наиболее хорошо приспособленным, — были до сих пор самыми человечными, честными и справедливыми.

XXIII

«Во мне — наибольшее содержание» гласит прекрасный девиз, начертанный на балках и навесах каминов в старом патринианском жилище, посещаемом туристами в Брюгге и расположенном на углу одной из меланхолических и грустных набережных, покинутых и безлюдных, но между тем приветливых и похожих на картину. Во мне — наибольшее содержание: все нравственные законы, все тайны разума заключены во мне, может сказать человечество. Возможно, что существует много иных тайн над нами и под нами; но, если нам не суждено узнать их, то они для нас и не существуют, и если бы в один прекрасный день их существование открылось нам, то потому лишь, что неведомо для нас самих они были сокрыты в нас и уже принадлежали нам. Во мне — наибольшее содержание, и, быть может, мы в праве присовокупить: «Нам нечего бояться того, что составляет часть нас самих».

Во всяком случай, нам принадлежит вся деятельная и одушевленная область великой тайны правосудия.

Что касается других областей, то оные мало содержательны, вероятно призрачны и — еще вероятнее — пустынны и бесплодны. Без сомнения, человечество нашло в них несколько полезных, хоть и не всегда безобидных иллюзий, и, если рискованно утверждать, что все иллюзии должны быть уничтожены, то нужно, по крайней мере, добиться того, чтоб не было слишком явного разногласия между ними и нашим пониманием вселенной. Ныне мы желаем во всем иметь иллюзии истины. Это, быть может, не последняя, не лучшая, не единственно возможная, но в данный момент она представляется нам самой честной и самой необходимой. Ограничимся же тем, что засвидетельствуем присутствие изумительной страсти к правосудию и истине в сердце человека. Сосредоточивая такими образом наше восхищение на неоспоримой области, мы достигнем, быть может, познания, что такое эта по преимуществу человеческая страсть, но мы узнаем, без сомнения, — и это всего важнее, — каким образом можно ее расширить и очистить. Видя, как без устали действует правосудие в единственном обитаемом ею храме, т. е. в нас самих, видя, как оно примешивается ко всем нашим мыслям, всем нашим действиям, — нам не трудно будет открыть, что его просвещает и затуманивает, руководит и обманывает, питает и лишает сил, поражает и защищает.

XXIV

Есть ли правосудие лишь инстинкт самозащиты и самосохранения человечества? Есть ли оно чистейший продукт нашего разума, или же в нем заключены силы чувствительности, так часто побеждающие самый разум, которые, в сущности, лишь род бессознательного и более обширного разума? Ему-то разум сознательный почти всегда несет дань несколько изумленного одобрения, когда убеждается, что чувства восприняли давно то, чего он и не предвидел. От чего более зависит правосудие, — от нашего характера, или нашего разума? Все это не лишние вопросы, если задаться целью определить, что надлежит сделать, чтоб даровать всю силу и весь блеск любви к правосудию, этой главной драгоценности человеческой души. Все люди любят правосудие, но не все любят его одинаковой, суровой и исключительной любовью. Не у всех одинаковая щепетильность, одинаковая чувствительность, одинаковая уверенность. Мы встречаем иногда людей с весьма развитым умом, в которых чувство справедливого и несправедливого несравненно менее деликатно и верно, чем у других, по-видимому весьма обыкновенных, ограниченных людей; в данном случае частица нас самих, плохо изученная и плохо определенная, именуемая обыкновенно характером, имеет большое влияние. Трудно однако оценить, сколько именно простой и честный характер предполагает в себе более или менее сознательного разума. Кроме того, нужно раньше всего узнать, каким образом возможно просветить и расширить в нас любовь к правосудию; с этой точки зрения является вполне ясным, что наш характер ускользает от непосредственного действия нашей доброй воли, между тем как развитие нашего разума в большинстве случаев ей подчинено; делаясь разумнее — становишься и лучше, и всякому человеку позволительно развивать и расширять свой разум. Потому-то посредством разума улучшим мы и ту частицу любви к правосудию, что зависит от нашего характера, ибо, по мере того, как возвышается и просвещается разум, ей удается покорить, просветить и преобразовать наши чувства и инстинкты.

Но не будем искать и изучать эту любовь в беспредельном, сверхчеловеческом, а часто и бесчеловечном пространстве; она не будет иметь доли ни в величии, ни в красоте, свойственным этой беспредельности, но будет лишь бездеятельна и бессвязна, как и эта последняя. Между тем, приучаясь находить ее и прислушиваться к ней в нас самих, где она действительно обитает, видя, как она живет всеми приобретениями нашего разума, всеми радостями и страданиями нашего сердца, мы скоро узнаем и то, что нужно сделать для ее распространения и очищения.

XXV

Таким образом сокращенная, наша задача все же будет долга и кропотлива. Усилить, очистить в себе идею правосудия, — да знаем ли мы, как за это взяться? Мы знаем только приблизительно, к какому идеалу должны приблизиться, но как этот идеал переменчив и обманчив! Он умаляется всем, чего мы не замечаем, на что не вполне обращаем внимание, чего не изучаем в достаточной степени глубоко. Ни одному другому идеалу не угрожают более скрытые опасности, ни один не бывает жертвой более необыкновенного забвения, или столь мало вероятных заблуждений; нет ни одного, который мы должны бы окружать большей боязнью, более благоговейным и страстным любопытством, большею заботливостью. То, что нам кажется безукоризненно справедливым в настоящую минуту, представляет, вероятно, лишь крохотную частицу того, что показалось бы нам таковым, перемени мы место. Достаточно сравнить то, что мы делали вчера, с тем, что делаем сегодня, и то, что мы делаем сегодня, покажется, в свою очередь, переполненным ошибок против справедливости, если нам дано будет возвыситься и сравнить с тем, что мы предпримем завтра. Совершается событие, проясняется мысль, определяется обязанность к самому себе, проявляется неожиданное отношение, и вся организация нашего внутреннего правосудия колеблется и преобразуется. Как ни мало движемся мы вперед, нам все же трудно было бы вновь начать жизнь среди многочисленных печалей, невольной причиной которых мы были сами среди известного упадка духа, бессознательно нами же порожденного, а между тем, когда печали эти и скорби возникали вокруг нас, нам казалось, что мы правы, и мы не считали себя несправедливыми. Так же и теперь: мы довольны своей доброй волей; мы говорим себе, что никто не страдает по нашей вине; мы убеждены, что не помешали ни одной улыбке, не прервали ни разу топота счастья, не укоротили ни одного мгновения мира и любви, а в то же время мы не замечаем, быть может, направо и налево безграничной несправедливости, охватившей три четверти нашей жизни.

XXVI

Я читал сегодня третий том чудесного перевода «Тысячи и одной ночи», сделанного доктором Мардрюсом. Если б я перечитал «Одиссею», «Библию», Ксенофонта или Плутарха, — поучение великих исчезнувших цивилизаций было бы одинаково. Итак, я видел, как в течение одного из прекраснейших повествований султанши Шехеразады развертывалась картина жизни, самой удивительной, самой ясной, самой непосредственной, самой независимой, самой обильной, самой утонченной, самой цветущей, самой разумной, полной красоты, счастья и любви и в некоторых отношениях наиболее близкой к вероятнейшей истине, которую когда-либо знавало человечество, ее нравственная цивилизация во многих отношениях так же совершенна, как и цивилизация материальная. Такие деликатные идеи правосудия, такие проницательные предписания мудрости, что наше более грубое, менее счастливое и внимательное общество не находит даже случая их высказывать, поддерживают там и сям это несравненное здание блаженства, как бы столбы света, поддерживающие иной, яркий свет. А между тем, этот дворец блаженства, где нравственная жизнь так здорова, так грациозно-серьезна, так благородна и деятельна, где чистейшая и благоговейнейшая мудрость управляет всеми удовольствиями счастливого человечества, построен весь на такой несправедливости, окружен такой обширной, такой глубокой и страшной ложью, что самый несчастный из нынешних людей усомнился б проникнуть чрез нее к сверкающему драгоценностями порогу, манящему издали. Но ни один из обитателей чудесного жилища не подозревает и присутствия этой несправедливости. Кажется, будто они никогда не подходят к окну, и если открывают их случайно, видят и оплакивают между двумя пиршествами окружающую их нужду, то вовсе не замечают несравненно более чудовищной и возмутительной, чем нужда, несправедливости: я говорю о рабстве, а особенно о порабощении женщины, которая, несмотря ни на какое высокое положение, в ту самую минуту, как говорит с добродетельными и правосудными мужами и открывает им глаза на самые их трогательные и преисполненные великодушия обязанности, не видит бездны, в которую попала, и не сознается даже себе, что она лишь простое орудие удовольствия, которое покупают, перепродают или дарят в минуту опьянения, тщеславия или благодарности первому попавшемуся отвратительному и жестокому владыке.

XXVII

«Рассказывают», говорит Нозгату, прекрасная рабыня, которая, спрятавшись за занавесом из шелка и жемчуга, беседует с принцем Шарканом и мудрецами царства, — «рассказывают также, что калиф Омар вышел раз погулять ночью в сопровождении почтенного Аслам-Абу-Зеида. Он увидал вдали блестящий огонек, приблизился к нему, думая, что присутствие его будет полезно, и увидел бедную женщину, зажигавшую костер под горшочком; рядом с ней стояло двое маленьких худеньких ребятишек, жалобно плакавших. И Омар сказал: „Мир да будет с тобою, женщина! Что делаешь ты здесь одна, ночью и в такой холод?“ Она отвечала: „Господин, я согреваю немножко воды, чтоб напоить моих детей, умирающих от голода и холода; но настанет день, когда Аллах спросит отчета у калифа Омара в той нужде, до которой мы дошли“. Калиф, будучи переодет, весьма растрогался и сказал ей: „Но неужели ты думаешь, женщина, что Омар знает о твоей нужде и не облегчает ее?“ Она ответила: „На что же Омар и калиф, если он даже не знает о нужде своего народа и каждого из своих подданных?“ Тогда калиф замолчал и сказал Аслам-Абу-Зеиду. „Уйдем поскорее“. И он пошел очень быстро, пока не пришел к складам своего дома, вытащил мешок с мукой из-под других мешков, взял кувшин, наполненный бараньим жиром, и сказал Абу-Зеиду: „Помоги мне взвалить все это на спину“. Но Абу-Зеид воспротивился и сказал: „Позволь же мне отнести все это на моей спине, о повелитель правоверных!“ Он же отвечал спокойно: „А разве ты также, Абу-Зеид, понесешь все бремя грехов моих в день воскресения?“ И он принудил Абу-Зеида нагрузить ему на спину мешок с мукой и сосуд с бараньим жиром. Калиф, нагруженный таким образом, пошел весьма скоро, пока не пришел снова к бедной женщине, взял муки и жиру, положил их в горшочек над огнем, собственными руками приготовил кушанье и склонялся сам над огнем, чтоб раздувать его; и так как у него была очень большая борода, то дым от дров проникал в промежутки между волосами. Когда же кушанье было готово, Омар предложил его женщине и детям, которые и наелись досыта, по мере того, как Омар охлаждал для них пищу, дуя на нее. Тогда Омар оставил им мешок с мукой и кувшин с жиром и ушел, говоря Абу-Зеиду: „О Абу-Зеид, теперь, когда я увидел этот огонь, свет его просветил меня“. — „Но, о царь“, говорит несколько дальше одному весьма мудрому царю одна из пяти задумчивых отроковиц, которую хотят ему продать, „но, царь, знай также, что самое прекрасное деяние — есть деяние бескорыстное“. Рассказывают, действительно, что было во Израиле два брата и один из них сказал однажды другому: „Какое самое ужасное из совершенных тобою дел?“ Тот отвечал: „Следующее: проходя однажды мимо курятника, я протянул руку, схватил курицу и, задушив ее, бросил обратно в курятник. Это самая ужасная вещь в моей жизни. Но ты, о брат мой, что сделал ты самого страшного?“ Он отвечал: „Я помолился раз Аллаху, прося его о милости. Молитва же прекрасна лишь, когда она простое стремление души к небесам“.

„Научись познавать себя!“ продолжает одна из ее подруг, пленная рабыня, как и первая. „Научись познавать себя! И тогда только действуй! Действуй, сообразуясь с твоими желаниями, но берегись оскорбить твоего соседа“».

Наша современная мораль не могла бы ничего прибавить к этой последней формуле и не имеет более полного правила. Самое большее — она могла бы расширить смысл слова «сосед», возвысить, облегчить, сделать более тонким и чутким смысл слова «оскорбить». Итак, книга, где находятся эти слова, — памятник ужаса, крови, слез, деспотизма и порабощения, прикрытый цветами и выражениями мудрости. Рабыни являются провозвестницами этих слов. Купец покупает их, неизвестно где, и перепродает старухе, обучающей их, или дающей им возможность изучить поэзию, философию, всю мудрость Востока, чтоб сделать из них со временем дар, достойный царя. Когда воспитание закончено и красота и мудрость жертв возбуждают восхищение всех близких, находчивая и предусмотрительная старуха предлагает их, действительно, в дар правосудному, премудрому царю. Когда же премудрый и правосудный царь насладится их девственностью и будет жаждать иной любви, он подарит их, вероятно (ибо я не помню совсем точно продолжения истории, но такова неизменная судьба всех женщин в этих чудесных легендах), своим визирям. Визири же променяют их на сосуд с благовониями или пояс, украшенный драгоценными камнями, в том случае, если не отошлют их куда-нибудь в даль, чтоб потешить могучего покровителя или гнусного, но опасного соперника. Они же, вопрошающие свою совесть и читающие в совести других людей, задумывающиеся над прекраснейшими и величайшими задачами правосудия и нравственности народов и людей, — они не бросают даже и взгляда на свою судьбу, не подозревают ни на минуту ужасной, выносимой ими, несправедливости. Все те, кто их слушает, любит, ими восхищается или понимает, не подозревает ее точно так же. Мы же, удивляющиеся и также раздумывающие на тему о справедливости, доброте, жалости и любви, ничуть не гарантированы от того, что наш общественный строй покажется в один прекрасный день нашим потомкам столь же неутешительным зрелищем.

XXVIII

Трудно нам вообразить себе идеальное правосудие, так как все наши мысли, возносящиеся к нему, встречают препятствие во образе несправедливости, среди которой мы все еще живем. Нам незнакомы законы и новые соотношения, которые появятся, когда не будет более неравенства и несчастий, вменяемых в вину людям, и когда каждый, сообразно с правилом эволюционной морали, «пожнет добрые или худые плоды своей собственной натуры и последствия, отсюда проистекающие». В настоящую минуту это не так, и можно сказать, что для большинства людей «соотношение между поведением и его последствиями», по выражению Спенсера, в материальной области существует лишь как нечто шуточное, произвольное и несправедливое. Не дерзко ли было бы питать надежду, что наши мысли справедливы, когда тело каждого из нас всецело погрязло в несправедливости? Одни из нас страдают, другие пользуются выгодами своего положения; усилия одних вознаграждаются щедрою рукою, а других чересчур мало; одни являются существами привилегированными, другие лишенными всего. Мы можем попробовать освободить нашу мысль от этой закоренелой несправедливости, чересчур живучего остатка «низкого уровня человеческой нравственности», свойственного первобытным породам. Но тщетно было бы думать, что она в состоянии иметь ту же силу, ту же независимость, ту же проницательность и способность достичь тех же результатов, как в том случае, если б эта несправедливость вовсе не существовала. Лишь робко и неуверенно пробует частица человеческой мысли подняться выше уровня действительности. Человеческая мысль может совершить многое; она произвела в конце концов изумительные улучшения многого, что считалось неизменным в породах и расах. Но и в то мгновение, когда она замышляет какое-либо преобразование, предвидит его, надеется на его осуществление, она все же подчиняется власти и манере видеть, чувствовать и воображать того самого, что хочет изменить. Несмотря ни на что, она почти всецело принадлежит тому самому, что собирается преобразовать. Мысль человеческая создана скорее объяснять, обсуждать и приводить в порядок то, что уже было; помогать появиться на свет тому, что уже зародилось, но еще незримо; весьма редко предвидит она будущее или производит что-либо спасительное и долговечное, когда отваживается проникнуть в область того, что пока не существует. Потому-то и несет она на себе всю тягость общественного строя, среди которого мы живем. Кругом нас слишком много несправедливости, чтобы мы могли составить себе удовлетворительную идею правосудия и могли бы думать о нем с необходимым спокойствием и доверием. Для того, чтоб изучить его и не бесплодно толковать о нем, надо было бы правосудию быть именно тем, чем оно быть должно: общественной, безупречной и действительной силой. Но нам приходится ограничиться указаниями на его бессознательные, тайные и, так сказать, бесчувственные проявления. Мы будто созерцаем правосудие, стоя на берегу океана людской несправедливости, и нам незнакомо еще зрелище открытого моря под безграничным и ненарушимым сводом безупречной совести. Необходимо было бы, по меньшей мере, людям сделать все возможное в своей области; они имели бы тогда право идти дальше, изучать другое, их мысли были б, вероятно, яснее, совесть спокойнее.

XXIX

Один большой упрек парализует наше рвение, когда мы принимаем на себя труд совершенствоваться, прощать, любить и понимать. Мы можем стараться очистить свою совесть, облагородить наши мысли и усиливаться сделать жизнь более приятной и легкой для окружающих; все это почти ничего не значит вне нашей области, не переходит, так сказать, нашего порога; как же только выйдем мы из нашей интимной, личной области, то сознаем тотчас, что не сделали ничего, что нечего нам делать и что мы против воли принимаем участие в великой безыменной несправедливости. Не смешно ли решать у себя дома самые трогательные и деликатные вопросы совести, отгонять со страхом тень горькой мысли, желать быть постоянно благородным, простым, верным, честным, сострадательным, морально чистым, чтоб забыть тотчас же, не будучи в силах сделать иначе, всякую жалость, всякую справедливость и любовь, едва выйдешь на улицу, где встретишь других людей, лица которых еще не успели сделаться для нас привычными? Каково же достоинство и прямодушие этой двойственной жизни, порядочной, гуманной, возвышенной и разумной по сю сторону нашего порога, а по ту — безразличной, инстинктивной и безжалостной? Достаточно того, чтоб нам было не так холодно, чтоб мы были лучше одеты или более сыты, чем проходящий мимо работник, — достаточно купить какой-либо не безусловно необходимый предмет; по строгому анализу, после тысячи околичностей, это будет все тот же бессознательный возврат к поступку первобытного человека, пользующегося своей силой, чтоб без всяких угрызений совести ограбить слабейшего. Мы не пользуемся ни одним преимуществом, которое не было бы, если его разглядеть поближе, результатом какого-нибудь, быть может, очень давнишнего злоупотребления, неведомого нам насилия, старой хитрости, который мы воскрешаем к жизни, садясь за свой стол, прогуливаясь праздно по городу или ложась вечером в постель, постланную не нашими руками. И даже досуг, который мы употребляем на то, чтоб сделаться лучше, сострадательнее и добрее и подумать по-братски о несправедливости, постигающей других, не есть ли, в сущности, наиболее созревший плод великой несправедливости?

XXX

Я знаю прекрасно, что не нужно быть чересчур щепетильным; этим путем можно достичь лишь беспомощных и, быть может, роковых для всей людской породы возмущений, между тем как надо уважать ее могущественную и благодетельную медлительность. Или же возможен был бы возврат к бездеятельному, мистическому отречению, враждебному наиболее очевидным и наиболее неизменным велениям жизни? Есть законы, которые называют неизбежными; но уже говорят об этом менее уверенно. В этом-то и переменился взгляд на справедливое и разумное. Марк Аврелий, самая благородная чувствительная душа, впечатлительная, тревожно ищущая и беспокойно жаждущая правосудия, какая когда-либо существовала, не задает себе вопроса, что происходит вне удивительного, маленького светлого круга, где его добродетель, его совесть, его жалость, его божественная кротость согревают его близких, друзей и слуг. Вокруг него, он знает, бесконечная несправедливость, но эта несправедливость его не касается. Это неизбежный, таинственный и священный океан, это громадная область богов, рока и высших неведомых, неответственных, непобедимых, непреложных законов. Она не удручает его мужества; наоборот, ободряет его, сосредоточивает и возвышает, подобно пламени, которое освещает небольшое пространство, одно пронизывает тьму и усиливается от контраста с окружающим мраком. Ему не приличествует касаться власти судьбы, желающей порабощения большинства. Он подчиняется с печалью, но с доверием неоспоримым велениям, и это опять-таки дело благоговения и добродетели. Он замыкается в себе самом и становится гуманнее и справедливее среди неподвижного пустого пространства, лишенного блеска и лучей. Из века в век таково сосредоточенное и замкнутое в самих себе рвение мудрых и добрых. Не один непреложный закон переменит имя; но область несправедливости останется той же, и они будут смотреть на нее с той же безропотной и бодрой меланхолией. Но что же делать нам? Мы знаем, что нет необходимой несправедливости. Мы завладели областью богов, рока и неведомых законов. Быть может, остались на их долю: болезнь, внезапное несчастье, буря, удар молнии и большинство тайн смерти, — мы не проникали так далеко, — но верно то, что к их области не относятся более бедность, безнадежный труд, нужда, голод и порабощение. Мы сами устраиваем, поддерживаем и распределяем их. Это наши личные бичи, ужасные, но привычные и все реже и реже те люди, которые искренно верят в господство над ними сверхчеловеческой власти. Только в воспоминаниях наших остался священный и неприступный океан, защищавший и извинявший убежище мыслителя и праведника, замкнувшегося в себе самом. Теперь Марк Аврелий не сказал бы более с тем же спокойствием духа: «Они ищут себе убежищ, сельских хижин, берегов моря или гор: ты также питаешь по привычке живейшее желание подобных благ. Между тем, то поступок невежественного и недогадливого человека, ибо ты имеешь возможность в любое время замкнуться в себе самом. Нигде не найдет человек более мирного убежища, менее смущаемого делами, как то, что отыщет в душе своей, особенно если обретет в себе самом вещи, созерцания которых достаточно, чтобы дать нам насладиться полным спокойствием, которое является, по моему мнению, велением нашей души».

Есть ныне кое-что другое, кроме велений души, или, скорее, дело идет о том, чтоб разобраться во всем, что не существовало во времена Марка Аврелия, т. е. в трех четвертях людских бедствий, которые из непоколебимых, непостижимых, непреложных, роковых стали действительными, объяснимыми, настоятельными и человеческими.

XXXI

Это еще не значит, впрочем, что нужно избавиться от стремления древних мудрецов к «предписаниям». Мы не ждем более неограниченных «предписаний», которые они находили в своем извинительном эгоизме, но мы можем надеяться на нечто похожее на условное и временное предписание; это предписание не является последним словом нравственности, но необходимо тем не менее начать с того, чтоб быть столь же справедливым как к себе, так и к своим ближним, друзьям, соседям и слугам. В тот момент, когда мы совершенно справедливы к ним и совесть наша покойна, мы замечаем вдруг, что очень несправедливы ко всем остальным. Что же касается до средства быть на практике справедливее к последним, то оно еще неизвестно нам, если не прибегать к великому героическому самоотвержению, которое не может быть единодушным, а потому произведет мало впечатления и пойдет, вероятно, против самых глубоких законов природы, отвергающей самоотречение во всех видах, кроме материнской любви.

Это практическое правосудие составляет секрет человеческого рода; ему ведомы таким образом несколько тайн, которые и разоблачаются одна за другой в моменты истории, поистине опасные; решения вопросов, предлагаемых по поводу сильных затруднений почти всегда неожиданны и отличаются странной простотой. Возможно, что близок час, когда откроется новая тайна. Будем надеяться на это, но не преувеличивая наших надежд, так как мы не должны упускать из виду, что человечество далеко не вышло еще из периода «поколений, обреченных в жертву». История не знала других, и возможно, что все поколения до самого конца будут считать себя обреченными. Тем не менее, нельзя отрицать, что жертвы, как бы несправедливы и беспомощны они ни были, становятся все менее бесчеловечными и неизбежными по мере того, как они приносятся во имя все лучше и лучше познаваемых законов и, кажется, все более приближаются к тем, которые может допустить возвышенный разум, не будучи в то же время безжалостным.

XXXII

Но приходится сознаться, что «идеи» человеческого рода отличаются торжественной и внушительной медлительностью. Понадобились века для того, чтоб первобытные люди перестали избегать подобных себе или нападать друг на друга, встречаясь при входе в пещеру, и поняли, что им выгодно сблизиться и защищаться сообща от сильных внешних врагов. Кроме того, «идеи» всего человеческого рода часто очень отличаются от идей мудрейшего из людей, они кажутся независимыми и непосредственными, опираются часто на данные, которых и следа не находишь в развитии людей той эпохи, когда они зарождаются; один из важнейших и беспокойнейших вопросов, интересных для моралиста или социолога, — узнать, могут ли усилия людей ускорить хоть часом, или изменить хоть на волос решения великой безыменной массы, которая преследует шаг за шагом свою непостижимую цель…

XXXIII

Давно, так давно, что это — одна из первых истин науки в тот момент, когда она появилась из недр земли, ледников или гротов, и перестала называться геологией или палеонтологией, чтобы стать историей человечества, — итак, очень давно переживало человечество кризис, имеющий некоторую аналогию с тем, к которому оно теперь подвигается или с которым в наше время борется; разница лишь в том, что кризис этот казался более трагическим и неразрешимым. Можно утверждать даже, что род человеческий не переживал до тех пор более критического и решительного момента, периода, когда бы он был ближе к разрушению; и если мы живем и теперь, то обязаны этим, по-видимому, неожиданной уловке, спасшей всю расу в то мгновение, когда бич, вскормленный собственным разумом человека и всем, что было лучшего и непобедимейшего в его инстинкте, справедливого и несправедливого, готов уже был уничтожить героическое равновесие между желанием и возможностью жить.

Я разумею насилия, похищения и убийства, которые возникли естественно между первыми человеческими обществами. Они были, вероятно, ужасны, и должны были серьезно угрожать существованию рода человеческого, ибо мнение есть ужасная и, так сказать, эпидемическая форма, принимаемая прежде всего жаждою правосудия.

Очевидно, что предоставленная самой себе и усиливаясь на каждом шагу месть, за которой следует отмщение за месть, не преминула бы поглотить если не все человечество, то, по крайней мере, все, что было энергичного и гордого среди первых людей. У всех почти варваров так же, как и у большинства диких племен, которые можно наблюдать доныне, мы видим, как в известный момент — это обыкновенно тот момент, когда оружие племени делается чересчур губительно — мщение внезапно останавливается, благодаря странному обычаю, именуемому «ценою крови» или «мировой сделкой за человекоубийство», которая позволяет виновнику избежать преследований друзей или родственников жертвы, уплатив им вознаграждение, произвольное сначала, но вскоре точно установляемое.

Если рассмотреть хорошенько, то нет в героической и непосредственной истории народов в колыбели ничего страннее и неожиданнее несколько меркантильной и чересчур терпеливой изобретательности относительно этого почти всеобщего обычая.

Нужно ли приписать его предусмотрительности начальников? Но обычай этот встречается даже там, где, если можно так выразиться, нет никакой власти. Создали ли его старцы, мыслители, мудрецы этих первобытных обществ? Это также маловероятно. Здесь присутствует мысль одновременно более высокая и более низкая, чем это возможно для единичного гения, пророка варварского периода. Мудрец, пророк, гений, особенно неотшлифованный гений, скорее склонен преувеличивать великодушные и героические наклонности племени и эпохи, к которой он принадлежит. Это боязливое и почти скрытое колебание перед естественною и священной местью, этот довольно-таки гнусный торг дружбою, верностью и любовью должны бы ему показаться отвратительными. И, с другой стороны, вероятно ли, чтобы этот гений мог подняться достаточно высоко, чтоб разглядеть за немедленными, благороднейшими и бесспорнейшими обязанностями человека те высшие интересы племени и расы, ту таинственную силу жизни, которую даже мудрейшие из нынешних мудрецов не замечают обыкновенно и осиливают лишь после тяжелой и серьезной победы над своим одиноким разумом и сердцем?

Нет, не человеческая мысль нашла этот исход. То была бессознательность массы, принужденной защищаться против слишком личных, чисто человеческих мыслей, которые не могли примениться к неизбежным жизненным требованиям на земле. Род человеческий чрезвычайно послушен и вынослив. Он несет так долго и так далеко, как только может, бремя, возлагаемое на него разумом, стремлением к лучшему, воображением, страстями, пороками, добродетелями и чувствами, свойственными человеку; но в тот момент, когда бремя становится действительно подавляющим и роковым, он освобождается от него равнодушно. Ему нет дела до средств; он хватается за ближайшее и простейшее, будучи уверен, как кажется, что его идея самая справедливая и лучшая. А у него одна лишь идея: жить, и она-то перевешивает, в сущности, все геройские стремления и удивительные мечты, заключавшиеся, быть может, в покинутом бремени.

Сознаемся, что в истории человеческого разума не всегда возвышаются над другими справедливейшие и величайшие мысли. Мысли человека имеют некоторое сходство с фонтанами, которые бьют высоко потому только, что были в заключении, и вырываются через очень узенькое отверстие. При этом может показаться, что вода, устремляющаяся к небу, презирает большое недвижное и безграничное озеро, простирающееся под нею. Между тем, кто что ни говори, право на стороне большого озера. Оно выполняет покойно, среди своей кажущейся неподвижности и своего пассивного молчания, великое и нормальное отправление самой важной стихии нашего земного шара; фонтан же лишь любопытная случайность, возвращающаяся скоро к общему делу. Для нас род человеческий — большое озеро, всегда имеющее на своей стороне право, даже с точки зрения высокоразвитого человека, которого он подчас оскорбляет. Ему принадлежит самая обширная идея, — та, что заключает в себе все другие и охватывает безграничное время и пространство. А разве мы не видим день ото дня лучше, что самая обширная идея, в какой бы области это ни было, есть в конце концов самая разумная, самая мудрая, самая справедливая, а также и самая прекрасная?

XXXIV

Случается иной раз задать себе вопрос, не лучше ли было бы, если б выдающиеся люди или великие мудрецы управляли судьбами человечества вместо инстинкта человеческой породы, всегда медлительного, а часто и жестокого.

Не думаю, чтоб на вопрос этот можно было ответить так же, как прежде. Конечно, было очень опасно доверить судьбу рода человеческого Платону, Аристотелю, Марку Аврелию, Шекспиру или Монтескье. В худшие моменты французской революции судьба народа находилась, в сущности, в руках довольно выдающихся философов.

Но верно и то, что теперь привычки мыслителя решительно изменились. Он более не глубокомысленный политик, утопист или исключительно созерцатель. В политике, как и в литературе, в философии и других науках, он все более и более наблюдатель и все менее и менее изобретатель. Он следует по течению, смотрит, изучает, старается организовать то, что есть, гораздо более, чем предваряет и пытается создать то, чего нет и никогда не будет. Потому-то имеет он, быть может, право говорить более повелительным тоном, и опасность его непосредственного вмешательства не так уже велика. Правда, ему не дозволят вмешиваться больше прежнего, даже меньше, вероятно, ибо, будучи осторожнее и менее ослеплен своею ограниченною уверенностью, он будет менее смел и менее исключителен. Между тем возможно, что его влияние, находясь в согласии с духом человеческого рода, который он лишь наблюдает, — усилится мало-помалу, так что и здесь, в конце концов, род будет прав и произнесет решающее слово; если он руководит тем, кто его наблюдает, и следует за тем, кого руководит, то он следует лишь собственной неопределенной и бессознательной воле, которую тот осветил и выразил.

XXXV

В ожидании момента, когда род человеческий обретет новую необходимую уловку (а он без труда найдет ее, когда опасность будет серьезнее, — возможно даже, что он уже нашел ее и преобразует в данную минуту отчасти наши судьбы, в то время как мы этого и не подозреваем), в ожидании этого, работая постоянно, как будто бы спасение наших собратьев всецело зависело от нашей работы, нам все же дозволено, как и древним мудрецам, замыкаться порою в самих себе. Мы обретем тогда, быть может, в свою очередь одну из тех вещей, одного созерцания которой достаточно, чтоб дать нам насладиться хоть на миг, если не полным спокойствием, по крайней мере неразрушимой надеждой. Если природа не кажется нам справедливой, если ничто не дозволяет нам утверждать, что высшая власть или разум вселенной награждает и карает в сем мире или ином сообразно с законами нашей совести или другими, которые мы допустим в один прекрасный день; если, наконец, между людьми, т. е. в наших отношениях с нам подобными, существует поразительное стремление к правосудию, но в то же время неполная справедливость, подверженная всем заблуждениям разума, всем западням личного интереса и всем дурным привычкам общественного строя, то все же достоверно, что в глубине нравственной жизни каждого из нас находится образ той невидимой и неподкупной справедливости, которую мы тщетно искали в небесах, во вселенной и в человечестве. Он действует, правда, известным образом, ускользающим от взоров других людей и часто от нашей собственной совести, но оттого, что он скрыт и неосязаем, его действие не менее глубоко, человечно, в высшей степени реально. Кажется, будто этот образ слушает и видит все, что мы думаем, что мы говорим, все, что мы предпринимаем во внешней жизни, и если есть в глубине всего этого немножко доброй воли и искренности, то он преобразует их в нравственные силы, охватывающие и озаряющие нашу внутреннюю жизнь и помогающие нам думать, говорить, предпринимать еще лучшие подвиги в будущем. Этот образ правосудия не уменьшает и не увеличивает наших богатств, не отвращает от нас ни болезни, ни громового удара, он не может продлить жизни дорогого нам существа; но, если мы научились размышлять и любить, если, другими словами, мы исполнили свой долг по совести, то он поддерживает в глубине нашего ума и сердца понимание, быть может разочарованную, но благородную и неисчерпаемую удовлетворенность, достоинство жизни, которых достаточно, чтобы наполнить наше существование даже после утраченного богатства, после поразивших нас несчастья или болезни, после того, как любимое существо навеки покинуло нас. Добрая мысль и доброе дело вносят в наше сердце радость награды, которую отсутствие всеобщего Судии в природе не дозволяет распространять вокруг нас на все предметы. Счастие, которое им не суждено дать внешнему миру, стараются они внести в наш внутренний мир. Образ правосудия наполняет нашу душу тем более, что лишен внешних излияний; он подготовляет необходимое пространство разуму, миру, любви, которые будут последовательно возрастать. Он бессилен пред законами природы, но всесильно царит над законами, обусловливающими счастливое равновесие человеческой совести. Это одинаково верно для всех степеней мысли, как и для всех степеней действия. Работник, честно живущий своей скромной жизнью отца семейства и исполняющий честно свой долг работника и человека, и человек, питающий в себе задатки нравственного героизма, быть может и отделены друг от друга непроницаемой преградой, но они живут и действуют по одному плану и переносятся оба в одну и ту же область правосудия и утешения. Несомненно, то, что мы говорим и делаем, сильно влияет на наше материальное счастье, но, в конце концов, человек наслаждается вполне и продолжительно даже и материальным счастьем лишь при посредстве своих умственных органов. Вот почему то, что мы думаем, приобретает еще большее значение. Но что особенно важно в виду нашей оценки радостей и забот жизни — это характер, состояние ума, нравственные привычки, созданные в нас тем, что мы говорили, делали и думали. Здесь-то проявляется неоспоримое правосудие и существует тем более полное и совершенное согласие между обычной доброй волей нашего разума и сердца и интимным счастьем нашего нравственного существа, что счастье это — лишь показная сторона доброй мысли и доброго чувства, сияющих в глубине нас самих. Здесь-то находим мы воистину ту разумную и нравственную связь между причиной и действием, которую мы бесполезно искали во внешнем мире; и существует, действительно, в нашей нравственности царящее над злом и добром, обитающими на дне нашей совести, правосудие, в точности сходное с тем, к которому мы стремимся в проявлениях физической жизни. Не от него ли, впрочем, и зарождается наше стремление, и не потому ли, что это правосудие так живо и могущественно в нашем сердце, нам так трудно убедиться, что его нет во вселенной?

XXXVI

Мы долго говорили о правосудии, но не есть ли оно величайшая нравственная тайна человека, и не стремится ли оно заменить собою большинство тайн ума, царивших над его судьбою? Оно заняло место не одного божества, не одной безыменной власти. Оно — звезда, сияющая в тумане наших инстинктов и нашей непонятной жизни. Оно не есть решение загадки, и когда мы лучше изучим его сущность и убедимся, что оно воистину воцарится над землей, мы все же не будем лучше знать: что мы такое, к чему существуем, откуда являемся, и куда уходим? Но оно есть первое повеление загадки, и, повинуясь ему, мы можем идти с свободным разумом и покойным сердцем на поиски за тайной разгадки. Наконец, правосудие заключает в себе все человеческие добродетели, и одна лишь его приветливая улыбка очищает их, облагораживает и дает им право проникать в нашу нравственную жизнь, ибо всякая добродетель, не выносящая ясного и пристального взора правосудия, преисполнена хитрости и зловредна. Таким образом правосудие есть центр всякого идеала. Оно является средоточием любви к истине так же, как средоточием любви к красоте. Оно именуется также добротою, жалостью, великодушием и героизмом, ибо все это — проявления справедливости того, кто поднялся на такую высоту, откуда созерцает правосудие и несправедливость не только у ног своих, в тесном кругу случайных обязательств, но независимо от годов и будущности соседних народов, помимо своего долга и любви, помимо своих встреч, исканий, одобрений и неодобрений, помимо своих надежд и опасений, помимо провинностей и даже преступлений своих собратьев людей.

Эволюция тайны

I

Весьма разумно думать, и множество умов, несколько утомленных естественными сомнениями в науке, думают, за неимением лучшего, что главный интерес нашей жизни, все, что поистине возвышенно и достойно внимания в нашей судьбе, почти исключительно заключено в окружающей нас тайне, преимущественно же в двух наиболее страшных и возбуждающих общее внимание тайнах: в смерти и предопределения. Я думаю также, хотя и несколько иным образом, что изучение тайны во всех ее проявлениях есть наиблагороднейшее стремление нашего разума; впрочем, это изучение является заботой всех людей, которые в науке, искусстве, литературе и философии становятся выше наблюдения и воспроизведения мелких фактов, мелкой действительности, или мелких завоеванных истин. Они более или менее преуспевают в этом изучении, заходят более или менее далеко, более или менее высоко в том, что им известно, сообразно с почтением, которое испытывают они к неизвестному, сообразно с той полнотой, которую их воображение или их разум сумеют придать всей совокупности тех сил, которых нам не дано знать. Это-то сознание неведомого, в котором мы живем, сообщает нашей жизни значение, которого она не могла бы иметь, если б мы заключались в области известного, или же верили бы чересчур легко, что это известное гораздо важнее того, что еще скрыто от нас.

II

Надо составить себе общее понятие о мире. Вся наша нравственная, вся наша человеческая жизнь основана на этом понятии. Но общее понятие о мире, не будет ли оно для большинства, если рассмотреть поближе, лишь общим понятием о неведомом? Когда дело идет о столь важной идее, могущей иметь столь серьезные последствия, нельзя довольствоваться тем понятием, которое нам более нравится, кажется нам наиболее внушительным или красивым. Мы обязаны выбрать то, что покажется нам более верным или, скорее, единственно верным, ибо я не думаю, чтоб человек мог искренно колебаться между двумя кажущимися или действительными истинами. Одна из них всегда окажется в известный момент вернее другой. Во всем, что бы он ни делал, что бы ни говорил, что бы ни думал, в искусстве, науке, умственной или сердечной жизни, его долг держаться этой истины. Быть может, ему будет невозможно определить ее. Быть может, она не даст ему достаточной уверенности. Быть может, она окажется в конце концов лишь впечатлением, более глубоким, более искренним, чем прочие. Пускай! Для того, чтобы истина эта стала близка нашему сердцу, ей вовсе не нужно быть неопровержимой и неуязвимой. Хорошо уже то, что она показала нам, как идеи, любимые нами до нее, не согласовались с настоящим опытом жизни. Этого достаточно, чтобы мы привязались к ней со всею силой благодарности, пока сама она не испытает участи, которой заставила подвергнуться первоначальную идею. Наибольшее зло, разрушающее нашу моральную жизнь и грозящее целости нашего разума и характера, не в том, что мы ошибаемся и привязываемся душой к шаткой истине, но в том, что мы храним верность тому, во что вполне не верим. «Лучшее употребление, которое мы можем сделать из нашей жизни, сказал кто-то, это усиливать сходство между нашим разумом и действительностью».

III

Если бы задача наша состояла лишь в том, чтобы изобразить неведомое в наиболее грандиозном, трагическом, внушительном, подавляющем виде, нам незачем было бы ограничивать себя. Известно, что со многих точек зрения молчание и молитва, вера и страх перед лицом тайны являются самыми красивыми и религиозными побуждениями. С первого взгляда полнейшая беспомощность, серьезный, но сдержанный страх перед громадной, непреоборимой, непостижимой, но преисполненной внимания, человечно сверхчеловечной, в высокой степени разумной и, быть может, отеческой силой, кажутся более достойными, священными, чем терпеливое, тщательное и покойное исследование. Но в состоянии ли мы, в праве ли мы еще выбирать? Дело идет уже не о красоте или величии нашего отношения. Пред лицом тайны, как и пред лицом чего бы то ни было и еще гораздо более, чем где-либо, дело идет не о красоте и величии, но об истине и искренности. Долг наш не в том уже, чтобы стараться сообразовать факты с тем, что мы инстинктивно предпочитаем, с нашим идеалом, но в том, чтобы дать пищу стремлениям широким и беспристрастным, которые всегда в силу этого готовы согласоваться со всеми неоспоримыми фактами. Все прекрасное в коленопреклонении и падании ниц вложено в них прошлым или, вернее, тем, что в прошлом было истиною. Что касается нас, то возможно, что у нас нет иной веры, но мы не можем проникнуться уже той истиной. Если мы не знаем неведомого, если не имеем понятия о том, каково оно, мы, по крайней мере отчасти, узнаем, каким оно быть не должно; став перед неведомым в положение наших отцов, мы заняли бы это положение перед тем, чем оно, как мы знаем, не может быть для нас. Ибо, если и не установлено положительно, что неведомое преисполнено внимания и пристрастно, в высокой степени разумно и справедливо, если не доказано вполне, что оно не имеет ни образа, ни намерений, ни страстей, ни пороков, ни добродетелей людских, то несравненно более вероятно, что ему неизвестно все, что кажется нам важным в нашем существовали. Несравненно более вероятно, что оно предоставило, быть может, роду людскому среди своего безграничного и вечного пространства, маленькое эфемерное местечко, но поступок самого могущественного, лучшего или худшего между индивидуумами имеет в нем не более значения, чем в истории образования материков и океанов едва заметные движения неизвестной геологической клетки. Если и не доказано неоспоримо, что бесконечное и невидимое стоит на страже вокруг нас, взвешивая наше счастие или несчастье сообразно с добрыми или дурными нашими побуждениями, руководя шаг за шагом нашими судьбами и организуя, с помощью бесчисленных сил, все перипетии нашего рождения, нашей будущности, смерти и загробной жизни согласно с непостижимыми, но неизбежными законами, то несравненно вероятнее то, что невидимое и бесконечное ежеминутно вмешиваются в нашу жизнь, но в качестве равнодушных, громадных и слепых стихий, которые захватывают нас, проникают в нас, нас перерабатывают и оживляют, не подозревая в то же время нашего существования, как делают то вода, воздух, огонь и свет. Таким образом, вся наша сознательная жизнь, единственная вещь, в которой мы уверены и единственная определенная точка среди времени и пространства, покоится в сущности на «несравнимых» вероятностях того же порядка, и редко случается, чтоб они были настолько же «несравнимы», как только что упомянутые.

IV

Никогда не должно сожалеть о тех часах, когда покидает нас грандиозное верование. Угасающая вера, ломающаяся пружина, господствующая идея, которая не владеет нами больше, потому что мы хотим в свою очередь господствовать над нею, все это доказывает, что мы живем, идем вперед, расходуем много, потому что не остаемся неподвижными. Ничто не должно бы быть для нас отраднее, как сознание идеи, долго служившей нам поддержкой и лишенной силы поддержать себя самое. Если даже нечем нам заменить сломанную пружину, не будем этим мучиться. Пусть лучше место ее останется пусто, чем хранить ржавеющую пружину или же заменить ее идеей, которой мы верим лишь на половину. Кроме того, место пусто только по-видимому и, за неимением определенной истины, в глубине души таится другая, безыменная истина, которая ждет нас и призывает. Если случится, что истина эта ждет и призывает слишком долго в пустом пространстве, что не образуется ничего, могущего заменить изъятую пружину, то вы убедитесь, как в жизни нравственной, равно и в жизни физической, сама нужда создаст орган, и отрицательная истина, в конце концов, найдет в себе силу, необходимую для того, чтобы привести в движение отдохнувший механизм. Мы можем засвидетельствовать, что часто жизни, имеющие одну только подобную силу, не менее могучи и полезны, чем многие другие.

Кроме того, если даже верование покинет нас всецело, оно не унесет с собою ничего, данного ему нами, и ни одно искреннее и бескорыстное усилие, сделанное нами, чтобы распространить и украсить его, не потеряно. Каждая мысль, прибавленная к нему нами, каждая благая жертва, отважно совершенная нами во имя его, оставляет свой отпечаток на нашем духовном существе. Тело исчезает, но дворец, построенный им, остается цел, и пространство, им завоеванное, не исчезает. Таким образом, подготовлять жилища для грядущих истин, поддерживать в хорошем состоянии силы, приготовленные на служение им, расширять пространство в себе самом — все это труд не бесплодный, и дело, от которого никогда не должно отрекаться.

V

Я думал обо всем этом, будучи вынужден недавно бросить беглый взгляд на различные маленькие драмы, написанные мной, где мы имеем дело с понятными, впрочем, тревогами разума, увлеченного тайной, тревогами, которые, однако, не настолько неизбежны, чтобы мы имели право ими упиваться. Пружиной этих маленьких драм является ужас перед неизвестным, нас окружающим. Кто-то верил или, скорее, какое-то смутное поэтическое чувство верило — потому что даже у самых откровенных поэтов приходится часто отделять хоть отчасти инстинктивное чувство их искусства от идей их действительной жизни — в огромные, невидимые, роковые силы, намерений которых не дано было знать никому, но которые идея драмы предполагала враждебными, внимательно следящими за нашими поступками, врагами улыбки, жизни, мира и любви. Быть может, они были справедливы в конце концов, но только в гневе, и совершали правосудие так скрытно коварно-медлительно и так издалека, что их наказания, — ибо они никогда не награждали — казались произвольными и непостижимыми деяниями судьбы. Словом, то была отчасти идея христианского Бога, смешанная с идеей древнего рока, которая, скрывшись в непроницаемой тьме природы, находила удовольствие подстерегать, разрушать, ломать и омрачать предположения и счастье людей.

VI

Это неведомое нечто всего чаще являлось во образе смерти. Бесконечно таинственное, втихомолку деятельное присутствие смерти заполняло поэму. Задача существования разрешалась лишь загадкой его уничтожения. Кроме того, то была смерть равнодушная и беспощадная, слепая, хватающая наудачу, уносящая по преимуществу наиболее юных и наименее несчастных потому только, что они были менее неподвижны, чем другие, а каждое чересчур порывистое движение во тьме привлекало ее внимание. Кругом нее были только маленькие, хрупкие, дрожащие, простые существа, они волновались и плакали одно мгновение на краю пропасти, а произнесенные слова и пролитые слезы имели только то значение, что падали все в пропасть; порою случалось, что они звучали несколько особенно, позволяя думать, что пропасть обширна, потому что шум, доносившийся оттуда, смутен и глух.

VII

Не неразумно, но и не здорово смотреть таким образом на жизнь, и я не стал бы и говорить об этот взгляде, если б не видел, как в минуты малейшего неблагополучия это понятие, или родственное ему, появляется в глубине сознания большинства людей, тех даже, которые кажутся наиболее уверенными в себе и наиболее благоразумными. Очевидно, что с одной стороны, независимо от всего, чему мы научимся, несмотря на все победы, которые мы одержим, и все уверенности, которые мы приобретем, быть может, мы все же останемся маленькими, тщедушными и бесполезными существами, обреченными на смерть и предоставленными причудам несоразмерных, пренебрежительных сил, охватывающих нас отовсюду. Мы появляемся на минуту в безграничном пространстве и не имеем иной миссии, кроме размножения своего рода, который в свою очередь не имеет никакой определенной миссии в организме вселенной, пространство и долговременность которой ускользают от самого могущественного и смелого воображения.

Такова истина, одна из тех глубоких, но бездеятельных истин, перед которыми поэт может преклониться мимоходом, но у которых человек со своей тьмой обязанностей, живущий в поэте, не должен слишком долго застаиваться.

Существует, таким образом, множество истин великих и почтенных, в области которых не следует мешкать. Истины вокруг нас так многочисленны, что большинство людей, даже самых злых, руководятся, так сказать, и пользуются советом и помощью важной и достойной уважения истины.

Да, это истина, и, если угодно, самая обширная и верная из истин, что наша жизнь ничто, усилия, делаемые нами, смешны, наше существование и даже существование нашей планеты лишь жалкая случайность в истории миров; но истина также и то, что наша жизнь и наша планета являются для нас самыми важными феноменами и даже единственными важными в истории миров. Которая же из них вернее?

Первая необходимо устраняет вторую, а без второй могли ли бы мы формулировать первую? Одна действует на наше воображение и может быть нам полезна в своей области, но другая касается непосредственно нашей действительной жизни. Воздадим каждой свое. Суть не в том, чтоб избрать истину, наиболее справедливую с обшей точки зрения, но ту, которая вернее с точки зрения человеческой.

Нам неведомы цели вселенной и важны ли для нее судьбы нашего рода, или нет; следовательно, вероятная бесполезность нашей жизни или нашего рода есть истина, лишь косвенно затрагивающая нас и остающаяся для нас неразрешенной. Тогда как другая истина, та, что дает нам сознание важности нашей жизни, конечно уже, но касается нас действительно, непосредственно и бесспорно. Мы сделали бы ошибку, пожертвовав ею или подчинив ее чуждой истине. Разумеется, нам дозволено не терять из виду первой, она будет поддерживать и освещать вторую, научит нас не быть ее ограниченным и тщеславными рабом и извлекать пользу из всего, чего она не охватывает. Но, если она отнимает у нас бодрость и парализует нас, значит мы не отдаем достаточно отчета в огромном, но очень опасном месте, которое она занимает в области важных истин, ибо она зависит от большого числа еще нерешенных проблем, тогда как проблемы, от которых зависит вторая, разрешаются ежеминутно самою жизнью. Правда, она еще находится в том лихорадочном и опасном периоде, через который проходят все истины, проникающие в наш разум. Я хочу сказать, в периоде ревности и нетерпимости, в силу которых они не могут выносить ничего подле себя. Тогда нужно дождаться, пока утихнет лихорадка, и, если жилище, отведенное ей в нашем разуме, поистине здорово и обширно, то не замедлит тот момент, когда самые противоречивые истины будут видеть лишь таинственную связь, соединяющую их, и придут к молчаливому соглашению, чтоб выдвинуть на первый план, помочь и поддержать ту из них, которая покойно продолжала свою работу, пока другие испуганно метались, ту, которая может сделать наиболее добра и несет с собою наибольшую сумму надежд.

VIII

В данное время ничего нет страннее той неурядицы, которая смущает наши инстинкты и чувства, а порою даже и мысли — исключая впрочем, отсюда, наиболее светлые и разумные наши минуты — как только дело коснется вмешательства неизвестного, или тайны в действительно важные события нашей жизни.

В этой неурядице находим мы чувства, не соответствующие более никакой живой, точной и принятой идее, например, чувства, имеющие отношение к существованию вполне определенного Божества, более или менее человекообразного, внимательного, субъективного и заботливого. Тут же найдем мы чувства, еще наполовину сохранившие образ идей, например те, что относятся к року, судьбе, вещественному правосудию. Найдем мы и идеи, готовые превратиться в чувства, например те, что относятся к духу породы, законам эволюции и подбора, к расовой воле и т. д. Найдем, наконец, собственно идеи, чересчур неопределенные, чересчур разбросанные, чтоб можно было предугадать момент, когда они преобразуются в чувства и будут, следовательно, иметь серьезное влияние на нашу манеру действовать, глядеть на жизнь быть счастливым, или несчастным.

IX

В жизни не отдаешь себе отчета в этой неурядице, потому что она обыкновенно не выражается, не берет на себя труда точнее определить с помощью формулы или образа сознание того, что испытывает. Но она очень заметна у всех тех, которые берут на себя миссию изображать действительную жизнь, объяснять ее, толковать и выдвигать на свет тайные причины счастливых и несчастных уделов; я хочу сказать, — у поэтов и, особенно, у тех из них, которые более непосредственно занимаются внешней и деятельной жизнью, — у поэтов драматических; нам, впрочем, безразлично, идет ли дело о романах, трагедиях, собственно драмах, или исторических этюдах, ибо я беру слова «поэт» и «драматический поэт» в самом широком смысле.

Надо признаться, что господствующая и, так сказать, исключительная идея составляет великую силу для поэта или истолкователя жизни, особенно для поэта драматического, и эта сила тем неисчерпаемее, занимает в поэме тем важнейшее место, чем господствующая идея таинственнее, чем труднее ее проверить или определить.

Впрочем, это вполне законно, пока поэт не имеет ни малейшего сомнения относительно ценности своей господствующей идеи, и очень хорошие поэты никогда не задавали себе по этому поводу вопросов, никогда не сомневались и не колебались. Припомните, например, громадное место, занимаемое идеей героического долга в трагедиях Корнеля, безграничную веру в драмах Кальдерона, тиранию судьбы в поэмах Софокла.

X

Идея героического долга более человечна и менее таинственна, чем обе другие и, хотя она гораздо менее плодоносна, чем была во время Корнеля (потому что ныне весьма мало героических обязанностей, о которых было бы разумно и даже героически поднимать вопрос, и становится все труднее найти хоть одну, которая являлась бы действительно нужной), можно однако еще в известных вообразимых обстоятельствах к ней прибегнуть.

Но какой современный поэт найдет в вере, которая даже у наиболее верующих является лишь шатким воспоминанием, мощь и вдохновение, которое находил в ней Кальдерон, чтоб сделать из Бога христиан священное и невидимое действующее лицо, повсюду присутствующее и повсюду господствующее в его драмах? A тирания судьбы, непреклонной силы, направляющей человека или семью известными путями к предопределенному бедствию, к предопределенной смерти? Кто из нас разумно может допустить ее в своей жизни, правда, подчиненной многим неведомым силам, которые являются во всяком случае слепыми, равнодушными и бессознательными, но самых зловредных столкновений с которыми удается, однако, в известной мере избегнуть наимудрейшим?

Дозволено ли нам еще предполагать, что существует во вселенной сила, достаточно злая, достаточно праздная, чтоб иметь в виду исключительно горе и изумление людей по поводу несбывшихся предположений и предприятий?

Пользовались также и третьей таинственной и господствующей силой, — идеей постоянного правосудия. Но, надо заметить, что этой идеей, собственно говоря, осмеливались воспользоваться лишь в худших произведениях, лишенных всякой заботы о правдоподобии и реальности. Утверждать, что зло необходимо и видимо наказано, добро же необходимо и видимо награждено в этой жизни, значит чересчур явно противоречить ежедневному элементарнейшему опыту; и вряд ли хоть один истинный поэт мог когда-либо найти в такой неосновательной и произвольной мечте точку опоры, необходимую для его работы. С другой стороны, если отложить до будущей жизни заботу о награде и возмездии, мы рискуем кружным путем вернуться в область божественного правосудия. Если, наконец, постоянное правосудие не неизменно, не постоянно, не неизбежно и не непогрешимо, то оно, не более, как доброжелательная и необыкновенная причуда судьбы; с этого мгновения, это уже не правосудие и даже не судьба, а только случайность, т. е. почти ничто.

Есть, правда, постоянное, весьма реальное правосудие — то, которое заставляет порочного, жестокого, зложелательного, несправедливого, нечестного человека быть нравственно менее счастливыми, чем человек добрый, справедливый, преданный, любящий, доброжелательный, невинный и миролюбивый. Это то правосудие, которое, как говорится, заставляет зло тяготеть к скорби с тою же уверенностью, как земля тяготеет к солнцу. Но тогда дело идет о внутреннем, весьма человечном, весьма естественном, весьма объяснимом правосудии и, если б мы изучили его поводы и последствия, то дошли бы неизбежно до психологической драмы, которая развертывается на сцене, где нет более глубокого заднего плана, защищаемого тайной, придающей событиям драмы или истории грандиозную и священную перспективу. Однако вопрос в том, законно ли создавать этот задний план, прибегая к понятию о неведомом, весьма отличающемуся от того, что царит действительно в нашей жизни?

XI

Так как мы говорим о господствующих идеях и тайнах, то остановимся особенно на различных формах, которые приняла и принимает ежедневно идея рока, потому что и в настоящее время рок служить последним объяснением того, что не поддается объяснению, и о нем не перестают помышлять истолкователи жизни.

Они постарались преобразить эту идею, обновить ее. Они пытались ввести в свои произведения сотню новых, сложных каналов, ледяные воды громадной мрачной реки, с берегов которой мало-помалу исчезли людские жилища. Немногие из тех, что сумели заставить нас разделить иллюзию, будто они придали жизни окончательный и серьезный смысл, — не сознали инстинктом высокой важности, которую сообщает деяниям людей всегда священная, не подлежащая ответственности, всегда извинимая сила Судьбы.

Рок является по преимуществу трагической силой, и едва он проникает в произведение, как на долю его приходится три четверти всей работы. Можно утверждать, что поэт, которому удалось бы открыть теперь в материальных науках, в неведомом, нас окружающем, или в нашем собственном сердце нечто равносильное древнему року, т. е. столь же неотразимую и столь же общепринятую силу предопределения, — мог бы написать наверно образцовое произведение. Правда, он нашел бы, вероятно, в то же время и ключ к великой, пожирающей нас загадке, а следовательно, предположению этому не суждено осуществиться в скором времени.

XII

Итак, вот источник, где почерпают поэты живую воду, которая должна очистить самые жестокие трагедии. Существует в человеке инстинкт, преклоняющийся перед роком; все роковое кажется ему торжественным, неоспоримым и прекрасным. Он хотел бы быть свободным, но в известных обстоятельствах лучше иметь возможность сказать себе самому, что не пользуешься свободой. Зложелательное и непоколебимое божество часто легче признается, чем божество, требующее усилия для устранения зла. Невольно человек любит зависеть от силы, которую нельзя сломить, и все, что теряет при этом наш тщеславный ум, приобретает тщеславное чувство, воображая себе эту громадную силу, внимательно следящую за нашими намерениями и придающую самым простым и понятным нашим поступкам священное и вечное значение. Наконец, рок все объясняет и все извиняет, отодвигая на достаточное расстояние в область невидимого или непонятного все, что трудно было бы объяснить и еще труднее извинить.

XIII

Таким образом пытались воспользоваться осколками статуи той ужасной богини, которая царила в трагедиях Эсхила, Софокла и Эврипида, и не один поэт обрел между ее разрозненными членами мрамор, необходимый для создания новой, более человечной, менее неограниченной и менее непостижимой богини. Отсюда извлекли, например, идею роковых страстей. Но для того, чтобы страсть являлась, действительно, роковой в сознательной душе, чтобы вновь выдвинулась тайна, которая оправдывала бы все ужасы, возвеличивая их и возвышая над волей человека, необходимо вмешательство Божества — или другой какой-нибудь бесконечной и неодолимой силы. Таким образом Вагнер прибегнул к любовному напитку в «Тристане и Изольде», Шекспир к ведьмам в «Макбете», Расин к оракулу Калхаса в «Ифигении», а в «Федре» — к особенной ненависти Венеры. Совершив отступление в сторону, мы очутились вновь в самом центре древней необходимости. Это отступление более или менее допустимо в драме архаической или легендарной, где разрешается всякая поэтическая фантазия; но в драме, которая захотела бы коснуться ближе современной истины, пришлось бы поискать иного вмешательства, которое показалось бы нам действительно неодолимым, чтоб оправдать преступления Макбета, ужасный поступок, на который соглашается Агамемнон и, быть может, любовь Федры, и сообщить им таким образом мрачное величие и благородство, которых лишены они сами по себе. Отнимите у Макбета проклятое предопределение, вмешательство ада, героическую борьбу против тайного правосудия, которое ежеминутно проглядывает во все скважины возмущенной природы, и главное действующее лицо станет только омерзительным и бешеным убийцей. Уничтожьте предсказание Калхаса — и Агамемнон покажется нам ужасным. Уничтожьте ненависть Венеры, и Федра будет только больная женщина, «нравственное достоинство» которой, сила противиться злу, стоит ниже требований нашей мысли и помешает нам по истине заинтересоваться ее несчастьем.

XIV

По правде сказать, современный зритель или читатель не может более довольствоваться ни одним из этих сверхъестественных вмешательств. Хочет он того, или нет, знает, или не ведает, в глубине своего сознания он чувствует, что ему не возможно серьезно к ним относиться. У него иное понятие о вселенной. Он не видит более определенной, упорной, ограниченной и придирчивой воли среди множества сил, действующих в нем и вокруг него. Если в жизни встретится ему преступник, то он узнает, что человек этот дошел до преступления в силу своих несчастий, своего воспитания, наследственности, в силу, наконец, движений страсти, которые и сам он испытывал и подавлял, понимая в то же время отлично, что существуют обстоятельства, когда подавить их было бы ему весьма трудно. Он не всегда уразумеет причины этих несчастий или движений страсти. Он станет тщетно, быть может, доискиваться причин в несправедливостях воспитания или наследственности. Но, во всяком случае, он и не подумает приписать это преступление вмешательству ада, гневу божества или ряду непреложных постановлений, начертанных в книге судьбы. Тогда зачем же ему мириться в поэме с объяснением, которого он не допускает в жизни? Обязанностью поэта было бы, наоборот, предложить ему объяснение выше, яснее, шире, глубже и человечнее, чем то, которое сам он может найти. Иначе он увидит, что ад, гнев божества, веления судьбы — все это лишь тщеславные символы, которые не удовлетворяют его более. Пора поэтам сознать это: символ нужен для временного изображения принятой истины, или же истины, на которую не могут или не хотят еще взглянуть; но, когда наступил момент, и желательно видеть самую истину, символу должно исчезнуть. Кроме того необходимо, чтоб символ, достойный воистину живой поэзии, был по крайней мере так же высок и прекрасен, как и изображаемая им истина, необходимо также, чтоб он предшествовал истине, а не последовал ей.

XV

Вот почему гораздо труднее теперь выставить в своем произведении и в особенности вывести на сцену крупные преступления и по истине трагические, разнузданные и жестокие страсти, ибо не узнаешь больше, где найти таинственное оправдание, в котором они нуждаются. А между тем, мы готовы еще и теперь, когда дело идет о таких преступлениях и страстях, допускать вмешательство рока, если только оно не чересчур явно недопустимо, до такой степени сильно в нашей природе стремление к таинственному оправданию, до такой степени мы убеждены, что в сущности человек никогда не бывает так виновен, как это кажется.

Правда, мы ищем этого оправдания только тогда, когда речь идет или о преступлениях, безусловно противных человеческой природе, или о несчастьях, по истине анормальных, не вызванных ни проступками, ни совершенными преступлениями, или же о несчастьях, испытанных существами более или менее достойными и во всяком случае сознательными. Нам трудно допустить, что необыкновенное преступление или несчастье могут иметь лишь чисто человеческую причину. Мы желаем, вопреки всему, найти какое-либо объяснение для необъяснимого, и нисколько не сочли бы себя удовлетворенными, если бы поэт явился и сказал нам: «Вот зло, причиненное этим сильным, сознательным, разумным человеком. Вот несчастье героя, разорение и скорбь праведника, трагическая и непоправимая несправедливость, жертвой которой является мудрец. Вы видите человеческие причины этих событий? Я не могу указать вам других, кроме, быть может, равнодушия вселенной к людским делам». Мы не были бы даже недовольны, если б ему удалось хотя дать нам почувствовать это равнодушие, показать нам его, если можно так выразиться, на деле; но, так как свойство равнодушия есть отсутствие действия, полное невмешательство, то это почти что невозможно.

XVI

Но будет ли речь идти о ревности Отелло, в которой нет ничего неизбежного, о несчастьях Ромео и Джульетты, которые нисколько не предопределены, мы свободно обойдемся без очистительного влияния рока и всякого другого объяснения. В другой драме, образцовом произведении Форда: «Tis pity she's a Whore», всецело построенной на кровосмесительной любви Джиованни к его сестре Аннабелле, автор приводит нас к краю пропасти, где мы привыкли требовать таинственного оправдания, если не хотим с негодованием отвернуться. Однако и здесь, после мгновения болезненного головокружения, мы обходимся без него. Дело в том, что любовь брата и сестры, если взглянуть на вопрос повыше, составляет преступление против нашей морали, но не против человеческой природы, и, во всяком случае, находит себе извинение в молодости и страстном ослеплении тех, кто его совершил. С другой стороны, убийство Отелло находит себе оправдание в том состоянии безумия, до которого Яго доводить своими махинациями наивного и доверчивого полуварвара, а Яго в свою очередь находит оправдание в своей несправедливой, но не беспричинной ненависти. Наконец, несчастья Веронских любовников объясняются неопытностью жертв и чересчур явной несоразмерностью их сил с теми, которые должны они были победить, ибо можно заметить, что нам жаль человека, вынужденного бороться с превосходными человеческими силами, но, если он падет в борьбе, то это нисколько нас не удивит. Нам и в голову не приходит обращать взоры в другую сторону, вопрошать судьбу и, если только он не пал жертвой сверхъестественной несправедливости, мы просто говорим себе: «Это должно было случиться». Нуждается в объяснениях лишь то обстоятельство, что катастрофа может случиться после того, как все предосторожности, которые мы только могли принять, были действительно приняты.

XVII

Таким образом, нам трудно постичь и допустить естественную и человечную возможность преступления, когда его совершает субъект, по-видимому разумный и сознательный. Трудно нам также постичь и допустить естественно объяснимые, непредвиденные и незаслуженные несчастья. Из этого можно бы вывести заключение, что нельзя поставить в театре — когда я говорю, поставить в театре, то употребляю, разумеется, сокращенное выражение, надо бы точнее сказать: заставить нас присутствовать так или иначе при происшествии, ни обстоятельств, ни действующих лиц которого мы лично не знаем, — итак, из этого можно бы вывести заключение, что можно показывать со сцены только несправедливости, проступки, преступления, совершенные личностями, не обладающими достаточным сознанием, или несчастья, переносимые людьми слабодушными, жертвами своих желаний, невинными, но непредусмотрительными, неосторожными и ослепленными. Этою ценою избежали бы мы навсегда необходимого вмешательства всего того, что переходит за пределы обычной психологии человека. Но подобное понятие театра совсем не соответствовало бы реальной жизни, где мы видим, наоборот, как люди вполне сознательно совершают весьма преступные деяния, а субъекты добрые, осторожные, добродетельные, справедливые и мудрые изнемогают под тяжестью необъяснимых невзгод и несчастий. Первые драмы, драмы бессознательных, угнетенных людей, конечно, интересуют нас и пробуждают чувство жалости, но истинная драма, доходящая до сущности вещей, серьезно стремящаяся к истолкованию важных истин, наша общая драма, словом, парящая над всею нашею жизнью, есть та драма, где сильные, сознательные и разумные люди совершают почти неизбежные проступки и преступления; это драма, где праведник и мудрец борются против всемогущих и несчастий, против сил, отнимающих бодрость у мудрости и добродетели; ибо зритель, как бы слаб и нечестен он ни был в действительной жизни, всегда считает себя в числе праведников и сильных; если же он смотрит на несчастья слабых и даже принимает в них участие, то никогда не ставит себя всецело на место людей, переносящих эти несчастья.

XVIII

Мы вновь очутились у того темного пункта, где кончается влияние наисправедливейшей и наиболее просвещенной воли человека на события, от которых зависит наша удача или неуспех. Не существует ни одной мало-мальски возвышенной драмы, ни одной великой поэмы, где бы тот или другой из героев не очутился на этом перекрестке, решающем его судьбу. Почему этот бодрый и разумный человек совершает тот или иной проступок, то или другое преступление? Почему женщина, знающая, что она делает, не может удержаться от поступка, навеки обрекающего ее на несчастье? Кто выковал звенья той цепи бедствий, что опутала беззащитную семью? Почему все рушится вокруг одного и превосходно устраивается у другого, менее сильного, менее умного, менее деятельного и способного? Почему одному дана любовь, кротость, красота, и почему другой наталкивается на своем пути лишь на ненависть, измену и злобу? Почему людям равного достоинства суждены: одному упорное счастье, другому непрестанное несчастье? Зачем постоянная буря над одною кровлей, а над другой неизменно звездное небо? Почему одному гений, здоровье, богатство, а другому бедность, болезнь и идиотизм? Откуда зарождается страсть, источник стольких зол; откуда является страсть, источники бесчисленных благ? Почему отрок, повстречавшийся мне вчера, идет не торопясь к неизмеримому блаженству, и во имя чего друг его идет тем же мирным, неведующим и покойным шагом к смерти?

XIX

Жизнь часто задает нам вопросы такого сорта, но как часто, чтобы дать на них удовлетворительный ответ, нам приходится обращаться за ним в область сверхъестественного, предопределенного, сверхчеловеческого, в область тайны! Только немногие искренно верующие люди признают в этих событиях вмешательство божества. Но, если нам случится проникнуть в дом, в котором разразилась гроза, или в такой, где царит мир, то мы редко выйдем из него, не поняв простой, человеческой причины этой грозы или мира. Если мы знали доброго и разумного человека, совершившего известный проступок или преступление, то мы знали также и все обстоятельства, побудившие его к тому, и что эти обстоятельства отнюдь не были сверхъестественными. Если мы ближе знакомились с женщиной, отважившейся на поступок, который повлек за собою ее несчастье, то мы знали прекрасно, что поступок этот не был роковым, и что на ее месте мы бы так не поступили. Если мы были друзьями того человека, кругом которого все рушилось, и его соседа, у которого все отлично устраивалось, то мы видели также, как желудь с дуба падал то на скалистую, то на плодоносную землю, и не думали в то же время о зложелательных и преисполненных мрачных намерений силах. И если бедность, болезнь и смерть остаются тремя несправедливыми божествами человеческого существования, то, во всяком случае, уже не внушают нам былого ужаса. Нам кажется теперь, что они прежде всего бессознательны и слепы, что им неведом ни один из тех идеальных законов, которые, как мы верили, они одобряют, и часто приходилось нам констатировать, что в тот момент, когда мы звали их испытанием, наградой, наказанием, искуплением, причуды их без разбора опровергали то чересчур высокое и нравственное имя, которое мы давали им.

XX

Как ни склонно наше воображение допускать и даже желать вмешательства сил, превышающих человеческие, в практической жизни весьма немногие из нас, даже между самыми завзятыми мистиками, не будут убеждены, что наше нравственное несчастье зависит в сущности от нашего ума и характера, a физические наши бедствия от соединения известных, часто плохо изученных сил, от соотношения между причиной и следствием, сплошь да рядом плохо выясненного, но в то же время далеко не совсем чуждого нашей надежде проникнуть когда-нибудь в тайны природы. И мы живем, собственно говоря, в этой уверенности, которая колеблется серьезно лишь, когда дело заходит о собственных наших невзгодах, потому что тогда нам трудно разбирать или признаваться себе в совершенных проступках и чересчур тяжело для нашей человеческой надежды сознавать, что наши несчастья имеют не более глубокие причины, чем несчастья желудя с дуба, упавшего на утесистую почву, волны, рассыпающейся пеной по песку или разбивающейся о скалы, насекомого, маленькие крылышки которого отогреваются сверкающим лучом солнца и существование которого пресекается любой пролетающей мимо птичкой.

XXI

Предположим, что мой сосед, близко мне знакомый, которого я вижу ежедневно, и уважаю за его правильный образ жизни и чистые нравы, теряет последовательно жену, погибающую во время крушения поезда, одного из сыновей, делающегося жертвой кораблекрушения, другого, гибнущего на пожаре, и что, наконец, последний его сын умирает от болезни; я буду горестно поражен, но ни минуты не подумаю приписать весь этот ряд несчастий мщению божества, невидимому правосудно, странному и злобному предопределению, ожесточенному и сознательному року. Я подумаю о жизни, о ее тысячах несчастных случайностей, я увижу во всем этом ужасное совпадение, но мне и в голову не придет, что сверхчеловеческая воля сбросила в пропасть поезд, натолкнула на подводную скалу корабль, подожгла пожар, совершила целый ряд чудовищных усилий, чтоб огорчить или покарать несчастное существо, в том даже случае, если оно оказалось виновно в большем преступлении, одном из тех великих, человеческих преступлений, которые так малы пред лицом вселенной, в преступлении, не перешедшем, быть может, за пределы его мысли или желания и не поколебавшем даже былинки на поверхности земли.

XXII

Но он, пораженный этими неоднократными, сильными ударами, страшными словно молния в бурную ночь, будет ли он думать так, найдет ли он их столь же обыденными, естественными и объяснимыми? Слова: судьба, счастье, случайность, неудача, рок, звезда и, может быть, слово «Провидение» не примут ли в его мозгу никогда небывалого доселе значения? Не станет ли он вопрошать свою совесть, освещая все ее потаенные уголки, не ощутит ли он вокруг своей жизни присутствие таинственных влияний, сил, некоторую злую волю, которой не вижу я? Кто из нас прав? Кто из нас видит дальше и яснее? Быть может, в часы несчастий открываются истины, сокровенные в часы сравнительного затишья? Какой же момент нужно выбрать, чтоб отгадать смысл жизни?

Вообще истолкователь жизни, кто бы он ни был, выбирает часы несчастий. Он проникается и нас заставляет проникнуться душевным состоянием жертвы. Он изображает нам вкратце несчастья другого лица так внезапно и тяжело, что они дают нам на мгновение иллюзию личного несчастья. Сверх того, ему почти невозможно изобразить их нам такими, как в действительной жизни. Если бы мы прожили долгие годы с главными героем потрясающей нас драмы, если б этот герой был нашим братом, другом, мы, по всем вероятиям, перечислили бы, на лету узнали бы все причины его несчастья, которое казалось бы нам не столь удивительными и, чаще всего, показалось бы, наоборот, весьма естественными и почти неизбежными с человеческой точки зрения. Но истолкователь жизни не имеет ни времени, ни возможности сообщить нам все истинные причины. Обыкновенно они незначительны, бесконечно мелки, разнообразны и в высшей степени медлительны. Потому-то он естественно склонен заменить человеческие, действительный причины, которых он нам показать не может, которые ему невозможно перечислить и изучить, одной общей и в достаточной степени обширной причиной, чтоб охватить целую драму. А эту общую, в достаточной степени обширную причину, где же нам найти ее, как не в тех двух-трех словах, что мы лепечем, когда не хотим обрекать себя на молчание: Божество, Провидение, Рок, таинственное и безыменное Правосудие?..

XXIII

Можно задать себе вопрос, насколько это законно и благотворно, и в чем состоит задача поэта: в том ли, чтобы воспроизводить и поддерживать смятение и заблуждения наименее светлых моментов человеческой жизни, или же в том, чтоб усиливать прозорливость тех моментов, когда человек владеет всеми своими силами и всем своим разумом. Есть нечто хорошее в наших несчастьях, а стало быть и в иллюзии личного несчастья. Они заставляют нас углубиться в себя. Они указывают нам наши слабости, заблуждения и ошибки. Они освещают нашу совесть светом в тысячу раз откровеннейшим и сильнейшим, чем могли бы это сделать годы науки и размышления. Они заставляют нас также забыть о самих себе, учат наблюдать то, что совершается вокруг и делают нас отзывчивыми к страданиям ближнего. Больше того, они принуждают нас поднять глаза от земли, признать силу, превышающую нашу, приветствовать незримое правосудие, преклоняться пред непроницаемой и бесконечной тайной. По истине, это ли лучшее из действий несчастья? Да, с точки зрения религиозной морали считалось благотворным заставлять нас поднимать взоры к небу, когда глаза наши видели там неоспоримое Божество, являвшееся нам в высшей степени милосердным, справедливым, непреложным и достоверным. Считалось благотворным, чтобы поэт, для которого его Бог был непоколебимым идеалом, возможно чаще возводил наши взоры к этому единственному и окончательному идеалу. Но ныне, на что можем мы указать взволнованными взорами, когда отрываем их от обычных истин и повседневных опытов жизни? Что можем мы сказать при виде торжествующей несправедливости, безнаказанного и процветающего преступления, если увлекаем человека за пределы законов совести и внутреннего счастья, которые являются в большей или меньшей степени возмездием? Какое объяснение можем мы дать, созерцая умирающего ребенка, погибающего невинного человека, несчастливца, несправедливо преследуемого судьбой, если хотим, чтоб оно было возвышеннее, короче, разительнее и решительнее того, которыми приходится нам довольствоваться в повседневной жизни, так как только эти объяснения и дают ответы на известное число действительных фактов. В праве ли мы, ради того, чтоб окружить свое произведение атмосферой торжественности, пробудить вновь страхи и предрассудки, которые можем лишь порицать и против которых будем бороться, если встретим их в друзьях или детях наших? В праве ли мы воспользоваться минутным ужасом, чтоб заменить ту маленькую, но достойную уважения уверенность, которую человек с трудом приобрел благодаря наблюдению над привычками человеческого сердца и разума, обычным развитием материи, законами существования, причудами случая и материнским равнодушием природы; имеем ли мы право воспользоваться этим страхом, чтоб заменить эту уверенность роком, который отрицается всеми нашими действиями, силами, пред которыми мы и не подумали бы преклониться, если бы несчастье, поразившее нашего героя, поразило нас самих мистическим правосудием, избавляющим нас, от многих трудных объяснений, но ни мало не похожим на то более деятельное и положительное правосудие, с которым приходится нам считаться в личной нашей жизни.

XXIV

Между тем истолкователь жизни сознательно поступает именно так, как скоро хочет возвысить свое произведение, придать ему религиозную красоту, ввести в него сознание бесконечного. Но если даже произведение это искренно, насколько это возможно, и отражает по возможности ярко самые сокровенные субъективные истины, он считает своим долгом поддерживать и расширять эти истины, окружая их целым роем призраков прошлого. Я знаю, что ему необходимы образы, гипотезы, символы, — все, что составляет «краеугольный камень» неизъяснимого; но зачем же заимствовать их так часто там, где нет истины, и так редко там, где откроется, быть может, истина со временем? Разве смерть станет священнее в наших глазах, если мы окружим ее исчезнувшими ужасами или прольем на нее яркий свет, заимствованный из несуществующего более ада? Разве участь наша станет благороднее, если мы поставим ее в зависимость от высшей, но воображаемой воли? Разве правосудие, — громадная сеть, раскинутая действиями и противодействиями людей на непреложную мудрость физических и моральных сил природы, — расширится, если мы отдадим его в руки единого судии, которого самый дух нашего произведения низводит с высоты и отрицает?

XXV

Посмотрим, не настало ли время для серьезного пересмотра красот, образов, символов, ощущений, которыми мы пользуемся, чтобы пополнить у себя зрелище вселенной.

Достоверно, что большинство из них имеет лишь временную связь с явлениями, мыслями и даже мечтаниями нашей действительной жизни; и если они все еще дороги нам, то скорее в качестве невинных и гармоничных воспоминаний о доверчивом и близком детству человека прошлом. Не желательно ли было бы, чтобы те, кто имеет миссию обратить наше внимание на гармоническую красоту мира, в котором мы живем, сделали шаг вперед к познанию современной истины этого мира? Не желательно ли было бы, чтобы, не отнимая ни единого украшения у своего понятия о вселенной, они пореже старались изыскивать эти прикрасы между грациозными или страшными воспоминаниями и почаще, наоборот, в глубине мыслей, на которых по истине построена и организована как их умственная, так и сердечная жизнь?

Нам не безразлично жить среди ложных образов, даже и в том случае, если нам известно, что они ложны. Обманчивые призраки в конце концов займут место справедливых идей, которые заменяют. Создать иные образы, прибегнуть к более реальным понятиям не значит умалить область неизведанного и таинственного. При всем желании невозможно было бы серьезно сузить эту область. Она возникает постоянно в глубине нравственных задач, человеческого сердца и всей вселенной. Что в том, если ее положение и сущность не те точно, что были прежде; ее могущество и обширность приблизительно не меняются. Если мы возьмем одну из этих тайн, то, разве то явление, что между людьми существует высшее и вполне духовное правосудие без прикрас, без оружия и без посредников, подчас медлительное, но почти всегда верное, пребывающее, так сказать, неизменным в мире, где все, по-видимому, на стороне несправедливости, разве это явление не имеет столь же глубоких и неистощимых причин и следствий, как существование и мудрость всемогущего и вечного судии? Этот последний не потому ли сильнее пленяет нас, что его труднее постигнуть? Разве менее источников прекрасного, а для гения менее случаев проявить свое могущество и проницательность в том, на возможное, объяснение чего можно хоть надеяться, чем в том, что a priori неизъяснимо? Например, в годину счастливой, но несправедливой войны (я мог бы упомянуть о римлянах, победах испанцев в Америке, Наполеоне, современной Англии и многих других), которая кончается обыкновенно деморализацией победителя и повергает его в бездну привычек и ошибок, которыми он дорого оплачивает свой триумф, разве тщательная и беспощадная деятельность этого психологического правосудия не столь же захватывающе интересна и обширна, как и вмешательство сверхъестественного правосудия? Не то же ли самое можно сказать и о правосудии, царящем в нашей душе и по мере наших усилий в сторону справедливого или несправедливого увеличивающем или уменьшающем в нашем разуме и сердце место, отведенное миру, любви и внутреннему счастию?

«Прошу вас», говорит Томас Гёксли в прекрасном письме, написанном к другу, желающему утешить его с помощью старинных образов в смерти обожаемого сына, «прошу вас, поймите хорошенько, что я не делаю вам a priori ни одного возражения. Человек, изо дня в день находящийся в соприкосновении с природой, не может смущаться гадательными трудностями. Дайте мне доказательство, которое оправдало бы вашу веру в чудесное, и я уверую в него. Почему бы и не так? Это было бы далеко не так чудесно, как сохранение силы, или неразрушимость материи. Тот, кто сознательно оценит все, что примешано к падению камня, не может отрицать никакой доктрины на одном том основании, что она чудесна».

«Но, чем более я живу, тем очевиднее для меня, что наиболее священное действие человеческой жизни говорить и чувствовать: „я верю, что то, или другое истинно“. Все великие награды, все тяжкие наказания жизни связаны с этим действием».

«Вселенная вся одинакова; и если мне удастся распутать свои маленькие затруднения в области анатомии и физиологии лишь потому, что я отказываюсь верить в то, что не достаточно очевидно, то я не могу поверить, чтобы великая тайна жизни открылась мне при иных условиях».

XXVI

Возвращаясь к тайне, послужившей мотивом письму Гёксли, к наиболее ужасной из всех тайн — смерти, легко было бы определить, что чуткость к справедливому, прекрасному и доброму, силы разума и сердца, любознательность относительно всего, что соприкасается с областью бесконечного, всемогущего и вечного, умалились с тех пор, как смерть перестала для нас быть громадным и исключительным ужасом целой жизни. Трудно отрицать то обстоятельство, что страх смерти ослабевает с каждыми поколением, по мере того, как сглаживаются ее резкие формы и посмертные ужасы. Мы думаем о ней и страшимся ее гораздо менее прежнего. Чего мы в сущности наиболее боимся при мысли о смерти — это страдание, которое ее сопровождает, или болезни, которая ей предшествует. Но она уже не является нам в образе разгневанного и неведомого судии, единственной ужасной целью нашей жизни, бездною, преисполненной мрака и вечных мучений. Она становится мало-помалу и уже представляется часто желанным отдыхом угасающего существования. Она не тяготеет больше над нашими делами и, что в особенности является главными пунктом и великой переменой, не вмешивается более в нашу нравственную жизнь. Разве наша нравственность стала менее возвышенна, менее чиста и глубока с тех пор, как стала бескорыстнее? Разве человечество утратило хоть одно необходимое и драгоценное чувство с тех пор, как перестало испытывать страхи? И кто же воспользуется значением, которого лишилась смерть? Вероятно, жизнь. В нас есть запас нетронутых сил, которыми мы всегда можем располагать, и если мы теряем ощущение страха, печали и отчаяния, то получаем на место их чувство удивления, доверия и упования.

XXVII

Быть может скажут, особенно относительно правосудия и рока, что олицетворяют и рассматривают отдельно от нас две силы, в нас сокрытые, потому во-первых, что их гораздо труднее выяснить в нас, а во-вторых и потому, вероятно, что неведомое и бесконечное, насколько могут они назваться неведомым и бесконечным, будучи лишены самостоятельности, разума и нравственной силы, не в состоянии тронуть нас. Действительно, достойно замечания, что материальная тайна, как бы темна и опасна она ни была, и психологическое правосудие, как бы сложны ни были его результаты, нисколько не нарушают нашего спокойствия. Не то, что остается для нас непонятным в естественном порядке вещей, волнует и подавляет нас, а мысль, что высшая, сознательная, разумная, сверхчеловеческая, и все же сходная с человеческой, воля царит, быть может, над всею природой. Словом, это — присутствие Божества; и какое бы имя мы ни дали ему, — правосудие, рок, тайна, оно останется божеством, которого мы боимся, т. е. существом, подобным нам самим, хотя и вечным, бесконечным, невидимым и всемогущим, ибо не знаю, стали ли бы мы бояться нравственной силы, не созданной по образу и подобию нашей. Не неведомое в природе пугает нас, не тайна нашего мира, но тайна мира иного, не материальная, а нравственная загадка. Ничто, например, не известно менее той совокупности причин, которая производит землетрясение, и ничего не может быть страшнее. Но если землетрясение приводит в ужас наше тело, то оно может заставить затрепетать наш разум лишь при условии, что мы будем считать его действием правосудия, сверхъестественной карой. То же можно сказать о буре, болезни, смерти, о тысяче явлений, тысяче катастроф жизни человеческой. Истинный трепет, трепет разума, сильное волнение, затрагивающее не только физический инстинкт самосохранения, кажется только и производится идеей более или менее определенного Божества, неподкупного стража, постоянного, невидимого правосудия, непроницаемого и внимательного Провидения. Вопрос в том, чтобы узнать, что же ближе к истине и в чем миссия истолкователя жизни: в том ли, чтобы возбуждать чувство глубокого волнения и скорби, или же в том, чтобы умиротворять и освещать все.

XXVIII

Сознаюсь, трудно освободиться от традиционного истолкования и часто невольно возвращаешься к нему в ту самую минуту, как попробуешь от него отдалиться. Таким образом Ибсен в поисках за новой и, так сказать, научной формой рока, поставил в центре лучшей своей драмы таинственный, грандиозный и тиранический образ наследственности. Но в сущности не научная тайна наследственности пробуждает в его произведении известную человеческую боязнь, более глубокую, чем животный страх. Эта тайна, будь она одна, не пробудила бы в нас боязни, равно как и научная тайна той или другой страшной болезни, того или другого явления на небе или на море. Нет, если что и возбуждает в нем иной ужас, чем при мысли о неминуемой, но естественной опасности, так это таинственная идея правосудия, олицетворенная наследственностью, смелое утверждение того факта, что проступки отцов падают на голову детей, намек на то, что Высший Судия, нечто вроде Господина всей расы, следит за нашими поступками, вписывает их в бронзовую книгу и взвешивает своими вечными руками давно откладывавшиеся награды и бесконечные наказания. Словом, это образ Божества, который появляется снова в ту минуту, как его отрицаешь, и древнее адское пламя, все еще бушующее под запечатанной плитой.

XXIX

Однако, эта новая форма рока или рокового правосудия еще менее доступна защите, еще менее допустима, чем простая, беспримесная идея античного рока, которая оставалась общей и неопределенной, не пыталась ничего точно объяснять и могла, следовательно, применяться к большому числу разнообразных положений. Возможно, что в том специальном случае, который выведен на сцену Ибсеном, и есть нечто вроде случайного правосудия, как возможно, что стрела, пущенная в толпу слепым, попадет случайно в отцеубийцу. Но делать из этого случайного правосудия общий закон, значит еще раз злоупотребить тайной, ввести в человеческую нравственность элементы, которых в ней не должно быть, элементы, может быть, и желательные, и благотворные, если б они являлись представителями известных истин, но которые должны быть исключены, ибо не представляют никакой истины и чужды нашей реальной жизни. Мы знаем, действительно, что при настоящем состоянии нашего опыта невозможно открыть в явлениях наследственности хотя бы малейший след правосудия, т. е. самую хрупкую нравственную связь между причиной, которой является поступок отца, и следствием, т. е. наградой или наказанием сына.

Поэтам дозволено строить гипотезы и опережать некоторым образом действительность. Но часто случается, что, рассчитывая опередить, они лишь обходят ее, думая провозгласить новую истину, наталкиваются попросту на след отжившей иллюзии. В данном случае, для того, чтобы опередить опыт, пришлось бы, быть может, пойти еще далее в отрицании правосудия. Но, как бы мы на этот счет ни думали, для того, чтобы поэтическая гипотеза осталась законной и ценной, достаточно, чтобы ежедневный опыт не чересчур открыто ей противоречил, иначе она вполне бесполезна, весьма опасна и, если только заблуждение не совсем невольно, совсем не честна.

XXX

Что же вывести из всего предыдущего? Очень многое, если угодно, но прежде всего следующее: важно, чтобы истолкователь жизни наряду с теми, которые ее переживают, был в высшей степени осмотрителен в обращении с тайной и в допущении ее, и не воображал бы, что область, отведенная неизъяснимому, составляет необходимо все, что есть лучшего и великого в произведении или в жизни. Есть истинно прекрасные, в высшей степени гуманные и правдивые произведения, в которых почти всецело отсутствует «страх всемирной тайны». Не станешь великим, или достойным преклонения потому только, что будешь беспрестанно помышлять о неведомом и бесконечном. Идея непостижимого и бесконечного становится по истине благотворной только в том случае, если является неожиданной наградой разума, честно и безгранично преданного изучению постижимого и конечного; тогда скоро будет заметна значительная разница между тайной, предшествующей тому, чего мы не знаем, и тайной, следующей за тем, что мы уже изучили. В первой, как кажется, скрыто много скорбей; это потому, что им тесно в ней и они скопляются все на двух-трех чересчур близко лежащих друг к другу выдающихся местах. Во второй их, по-видимому, гораздо менее; поверхность ее обширнее, и на широком горизонте самые крупный скорби облекаются в форму надежд.

XXXI

Да, жизнь человеческая, во всей ее совокупности, довольно грустная вещь; и много легче, я скажу почти много приятнее говорить о ее огорчениях и выставлять их на показ, чем разыскивать ее радости и стараться доказать их ценность. Огорчения многочисленны, явны, неминуемы; радости, или, скорее, причины, которые вынуждают нас с известной радостью выполнять жизненный долг, кажутся редкими, мало заметными, непрочными. Скорби кажутся нам благородными, великими, преисполненными неопровержимой, отчасти личной, ощутительной тайны. Радости, наоборот, являются в наших глазах мелочными, эгоистическими, почти низменными. Однако, если рассмотреть повнимательнее, то каков бы ни был принимаемый ими на короткое время внешний вид, они всегда соприкасаются также с тайной, которая менее видима и осязаема лишь потому, что глубже и таинственнее. Жажда жизни или признание жизни, как она есть, пользуются, быть может, весьма вульгарными выраженьями, но повинуются в сущности, не сознавая того, или против воли, более обширным и сообразующимся с духом вселенной законам, чем стремление избегнуть житейских печалей или чем разочарованная мудрость, которая подтверждает их существование.

XXXII

Мы чересчур склонны описывать жизнь печальнее, чем она есть; это большая ошибка, но простительная в тот момент неуверенности, который мы переживаем. Нет для этого еще правдоподобного объяснения. Судьба человека по старому подчинена неведомым силам, из которых некоторые, быть может, и исчезли, но уступили место другим. Во всяком случае число действительно господствующих сил не уменьшилось. Пробовали различными способами объяснить действия и вмешательство этих сил, и, словно убедившись в несостоятельности большинства подобных объяснений перед лицом действительности, которая, не взирая ни на что, раскрывается мало-помалу, невольно возвращаются к той же идее Рока, чтобы в некотором роде подвести итоги неизъяснимому, или, по крайней мере, печалям неизъяснимого. Собственно говоря, вы ничего другого не найдете у Ибсена, в русском романе, в современной истории, у Флобера и т. д. (посмотрите между прочим «Войну и мир», «Сентиментальное воспитание» и прочее).

Правда, это не тот же точно античный Рок, ясно определенное божество (по крайней мере в понятиях толпы), упорное, непреклонное, беспощадное, слепое, но внимательное, — это рок более смутный, бесформенный, рассеянный, равнодушный, бесчеловечный, безличный, всеобщий. В сущности, это лишь временное наименование, приданное за неимением лучшего всеобщему, необъяснимому человеческому ничтожеству. В этом смысле можно допускать существование рока, хотя он ничего не объясняет и является только новым проявлением неизменной загадки. Но надо остерегаться преувеличения его роли и значения и отнюдь не воображать, что созерцаешь людей и события свысока и в окончательном освещении, что нечего уже искать помимо всего этого, потому что в известный момент чувствуешь в глубине души, сознаешь в конце всякого существования присутствие непобедимой и таинственной силы судьбы. Очевидно, что с одной точки зрения люди всегда будут казаться несчастными и всегда будут увлекаемы к роковой пропасти, потому что всегда будут они обречены на болезнь, непостоянство материи, старость и смерть. Если принимать во внимание лишь конец всякой жизни, то несомненно даже в самой счастливой и ликующей найдешь необходимо нечто роковое и жалкое. Но не будем злоупотреблять этими словами и особенно не станем пользоваться ими по беспечности, или из любви к мистической грусти, для того чтобы сократить область того, что может быть объяснено, если мы более пристально займемся изучением человека и природы вещей. Надо бы ссылаться на тайну и ограничиваться сопровождающим ее безропотным молчанием лишь в те минуты, когда ее вмешательство в жизнь человека по истине чувствительно, разительно, субъективно, разумно, нравственно и несомненно; а вмешательство ее, таким образом ограниченное, случается гораздо реже, чем это думают. До тех пор, пока эта тайна не обнаружится, нельзя останавливаться, опускать глаза, покоряться и безмолвствовать.

Царство материи

I

Несмотря на весьма естественное желание человека найти во вселенной одобрение своим добродетелям, нам пришлось признать в предыдущем этюде, что ни небу, ни земле нет ни малейшего дела до нашей нравственности; все стало бы доказывать человеку добродетельному, что он лишь жертва обмана, если б он в себе самом не находил трудно выразимого словами одобрения и настолько неосязаемой награды, что мы напрасно стали бы стараться описать даже наименее сомнительные из ее радостей.

Мне скажут: разве только этого и должно ждать от нашего великого усилия, от внимания и постоянного напряжения, от принесения в жертву инстинктов и удовольствий, которые, казалось бы являются законными и необходимыми и, следовательно, сделали бы нас счастливее, если б не жило в нас стремление к правосудию, приходящее неведомо откуда, лежащее, быть может, в нашей натуре, но, по всем видимостям, противоречащее общим законом матери природы, к которой и мы принадлежим? Да, если хотите, немногого стоит это неопределенное правосудие, дающее нам лишь далеко неполное удовлетворение, которое притом не может быть чересчур сознательным без того, чтобы не стать омерзительным и не уничтожиться. Но таким образом и с точки зрения, на которую вы становитесь, чтобы так рассудить, все, что происходит в нашем нравственном чувстве, в сущности немногого стоит. Немногого стоит также и любовь, когда промелькнет единственный реальный момент обладания, обеспечивающий продолжение рода; а между тем, по мере того, как человек цивилизуется, он придает больше значения тем смягченным и скрашенным часам и годам, которые и составляют то мало ценное, что предшествует, сопровождает и следует за обладанием, чем даже самому обладанию без этого немногого. Немногого стоит и красивое лицо, красивая поза, красивое тело, красивое зрелище, гармоничный голос, чудная статуя, восходи солнца над морем, звезды, сверкающие над верхушками леса, цветы, распустившиеся в саду, луч луны, скользящий по речными волнами, звучный стих, великая мысль, героическая жертва, свершенная в тайне глубокой и нежной душой. Мы любуемся всем этими одно мгновение, ощущая чувство удовлетворения и душевной полноты, которого не находим в других радостях, но в то же время ощущаем неопределенную тоску и беспокойство; а если мы несчастны сами по себе, то все это не даст нам того, что принято у людей называть счастьем. Все это не дает ничего осязаемого и определенного, ничего, что могли бы признать другие, что возбудило бы их зависть; а между тем, кто из нас, обладающих этими чувством прекрасного, если бы какой-нибудь волшебник мог сразу отнять его бесследно и без надежды на возврат, кто из нас не пожелал бы лучше утратить богатство, покой, даже здоровье и многие годы жизни, чем эту невидимую, почти не поддающуюся определению, способность. Сладость верной дружбы, дорогого, глубоко почитаемого или трогательного воспоминания и тысячи других мыслей и чувств, не двигающих с места гор, не могущих отдалить с нашего горизонта хотя бы единой тучки, не имеющие власти даже над единой песчинкой на пути — все это также вещи неосязаемые и в которых трудно отдать отчет. А между тем, все это есть лучшая, счастливейшая часть нас самих, все наше внутреннее я, все, в чем бы неимущие должны завидовать тем, кто им владеет. По мере того, как мы удаляемся от животного чтобы приблизиться к тому, что является нам наиболее устойчивым идеалом нашего рода, мы лучше и лучше видим, что все ничто в сравнении, например, с огромностью законов материи, но мы видим, в то же время, что это ничто наш единственный удел, и, что бы ни случилось, до конца времен вокруг этих светлых очагов будет более и более сосредоточиваться жизнь человеческая.

II

Мы живем в столетие, которое любит, по-видимому, одну только материю, но любя, и покоряет ее с большею страстностью, чем какое бы то ни было другое. Можно бы сказать, что оно торопится познать ее, проникнуть, подчинить себе, обладать ею всецело, насладиться ею хоть раз навсегда до пресыщения, как будто желая освободить грядущие времена от беспокойных поисков за счастием, которое можно разумно надеяться обрести в ней, пока еще не истощены все ресурсы, пока еще не открыты все тайны. Это так же необходимо, как необходимо испытать плотскую любовь для того, чтобы изведать истинную природу любви во всей ее глубокой и неистощимой чистоте.

Вероятно, что когда-нибудь появится весьма серьезная реакция против этой страсти к наслаждению материальному. Не то, чтобы человек когда-либо отрешился от него, — напрасно пытался бы он сделать это. В конце концов мы лишь частицы одушевленной материи и не должны пренебрегать исходным пунктом нашего существа. Но это еще не причина для того, чтобы заключить все наше счастие, все наши надежды в маленькую окружность, имеющую центром эту исходную точку. Почти все те, которых мы встречаем в жизни, с каким-то неразумным упорством стремятся поддерживать в себе преобладание материи. Войдите в общество, состоящее из мужчин и женщин, избавленных от наиболее гнетущих забот жизни, в избранное общество, пожалуй, провозгласите там слова: радость, счастие, блаженство, упоение, идеал, и предположите, что ангел собрал в тот же момент и запечатлел с помощью волшебного зеркала или магического ящичка образы, пробужденные этими словами в душах людей, их услыхавших. Что же отразится в зеркале или ящичке? Красивые, сплетшиеся в объятии тела, золото, драгоценные камни, дворцы, обширные парки, напиток, дарующий здоровье, причудливые украшения и драгоценности, олицетворяющие наши тщеславные мечты и, надо признаться, в большинстве случаев, хорошие обеды, тонкие вина, роскошные пиры, великолепные апартаменты. Не слишком ли еще близко человечество к исходной точке своего происхождения, чтобы создать себе иной идеал? Может быть, еще не настал час, когда можно будет найти отраженными в ящике могучий и беспристрастный разум, умиротворенную совесть, справедливое и любящее сердце, взгляды и внимание, которые научили бы нас воспринимать и проникаться всеми красотами как прелестных вечеров, города, моря или леса, так и очарованием лица, улыбки, слова, душевного движения или поступка? Когда увидим мы на первом плане в зачарованном зеркале не прелестных обнаженных женщин, а глубокую, всеобъемлющую любовь двух существ, которые познали, что телесные наслаждения теряют свой привкус беспокойства и горечи лишь в том случае, если мысли, чувства и то, что еще лучше, выше и таинственнее мыслей и чувств, с каждым днем все более сливаются? Когда увидим мы вместо болезненного, искусственного возбуждения, порожденного не в меру обильной и тяжелой пищей или возбуждающими средствами, которые в сущности являются лишь самыми опасными лазутчиками врага, которого мы стремимся покорить, когда найдем мы вместо этого гордую и серьезную радость разума, возбужденного постоянно, ибо он вечно стремится понять и любить?.. Давно уже известны все эти веши, и кажется бесполезным их повторять. Между тем, достаточно два-три раза побывать в среде тех, что являются лучшими представителями человечества в области интеллектуальной и душевной жизни, чтобы убедиться, до какой степени они все еще ощупью подвигаются в поисках за счастливыми мгновениями жизни, до какой степени бессознательное счастье, которого они ждут, все еще похоже на счастье человека, не имеющего духовной жизни, и как им трудно разорвать то облако, которое разлучает все, присущее существу совершенствующемуся, от свойственного существу унижающемуся. Не пробил еще час, скажут мне, когда человек будет в состоянии ясно сознать, как должно разделить области тела и духа. Но когда же пробьет он, если те, для кого он уже давно должен бы наступить, позволяют неразумным массовым предрассудкам руководить собою в выборе счастья? Когда они приобретают богатство и славу, когда они встречают на своем пути любовь, то просто исключают из них некоторые вульгарные утехи тщеславия, некоторые грубые излишества, но вовсе не идут далее ради завоевания более духовного, более собственно человеческого счастья, они вовсе не пользуются своими преимуществами, чтобы несколько расширить круг наименее оправдываемых требований материи. Они испытывают в жизненных удовольствиях то же духовное умаление, что испытывает, например, просвещенный зритель, попавший в театр, где играют драму, не принадлежащую к числу пяти-шести образцовых творений всемирной литературы. Он знает: почти все то, что восхищает аплодирующих кругом него людей, создано из более или менее пагубных предрассудков о чести, славе, любви, отечестве, самопожертвовании, правосудии, религии и свободе, или же из общих мест поэзии, самых неустойчивых, самых обессиливающих. Несмотря на это, он примет участие в общем возбуждении, и ему придется ежеминутно делать серьезное усилие над собой, изумленно призывать к себе всю свою уверенность, чтоб убедить себя, что оставшиеся верным своим старыми заблуждениям не в силах покорить его самобытный разум.

III

Впрочем, приходится не без удивления констатировать, что в отношениях человека к материи ничего, так сказать, не было доселе ни выяснено, ни подведено под известные правила. Между тем они крайне просты, но с самого начала сомневающееся человечество переходит поочередно от самой опасной доверчивости к самому систематическому недоверию, от обожания к ужасу, от аскетизма и полнейшего самоотречения к противоположной крайности. Дело не в том, чтобы проповедовать и применять в жизни тщетное неразумное воздержание. Часто оно не менее пагубно, чем обычная неумеренность. Мы имеем право на все, что может благоприятствовать и способствовать полному развитию нашего тела, но было бы необходимо определить по возможности точно границы этого права, потому что все, что за них переходит, вредит расцвету другой стороны нашего существа, похожей на цветок, питаемый или задушаемый листьями. Однако человечество, занимающееся с давних пор тончайшими и мимолетнейшими оттенками и ароматами своего цвета, предоставляет, чаще всего, доброй или злой воле темперамента, времени и случайности те бессознательные силы, которые играют роль скромных, трудолюбивых листьев кормильцев или же листьев в высшей степени эгоистичных, смертельных и все собою заполняющих. Статься может, все это сходило доныне довольно безнаказанно с рук, потому что идеал человечества, будучи первоначально исключительно связан с телом, долго колебался между материей и духом. Но вот он все с большею непоколебимою уверенностью утверждается вокруг разума. Мы не помышляем более соперничать в силе или ловкости со львом, пантерой, или большой, похожей на человека обезьяной, ни красотой с цветком или блеском звезд, отражающихся в океане. Использовать разумом всякую бессознательную силу, постепенно подчинить себе материю и отыскать решение загадки, — такова в данный момент наивероятнейшая цель, самая правдоподобная миссия нашего рода. В былые времена, в периоде сомнений, всякое удовольствие, даже всякое излишество было извинительно и нравственно, если не влекло за собою непоправимой потери сил или какого-либо органического повреждения. Ныне, когда выясняется задача нашего рода, наш долг избегать всего, что не благоприятствует прямо развитию духовной стороны нашего существа. Грех против духа, тот самый грех против здравого рассудка, который имел в виду Иисус, и который заклеймил неслыханными проклятиями, становится непростительным. Придется мало-помалу пожертвовать всем, что дает телу лишь бесплодное удовольствие, т. е. не выражается более сильной и продолжительной энергией мысли, всеми теми мелкими, так называемыми невинными удовольствиями, которые, как бы безвредны сами по себе ни были, поддерживают тем не менее в силу привычки и примера расположение к низким наслаждениям и отнимают место, которое должно было бы отвести удовольствиям разумным. Между тем, эти удовольствия не похожи на телесные, из которых одни могут быть полезны, другие вредны развитию и расцвету тела. В елисейских полях мысли всякое удовольствие выражается возвратом к молодости и дальнейшим развитием, и нет ничего более здорового для разума, как упоения и увлечения любознательности, понимания и восхищения.

IV

Нашей нравственности придется когда-нибудь сообразоваться с вероятной миссией нашей породы и заменить большинство произвольных и зачастую смешных ограничений, из которых она соткана, неизбежными и логическими ограничениями. Ибо единственная существующая мораль отдельного индивидуума, или целой породы, есть подчинение своего образа жизни исполнению общей, по-видимому порученной ему миссии. Мы увидим таким образом, как мало-помалу переместится ось большинства грехов и великих покушений, пока наконец все условные преступления против тела не заменятся истинными преступлениями против судеб человечества, т. е. всего, что посягает на могущество, неприкосновенность, свободу, перевес и досуги разума.

Это не значит, что тело есть непримиримый враг, как утверждает христианская теория. Далеко нет. Пусть оно будет прежде всего насколько возможно здорово, крепко и красиво. Но это капризное, требовательное, недальновидное, эгоистичное дитя, которое тем опаснее, чем сильнее. У него один лишь культ настоящей минуты. Ребяческая мысль и элементарное удовлетворение, счастливое, но непрочное, свойственное маленькой собачке или негру, вот все, чего оно может желать и к чему стремится. Впрочем оно бесцеремонно пользуется, как бы должным благосостоянием, безопасностью, досугами, удовольствиями и наслаждениями, которые умеет ему доставить более деятельный разум. Предоставленное же себе самому оно бы пользовалось всем этим так глупо и дико, что не преминуло бы заглушить разум, которому однако обязано всем своим счастьем. И потому существуют необходимые ограничения и самоотречения. Они предписываются не только тому, кто имеет право верить и надеяться, будто он действительно работает над решением загадки, исполнением человеческой участи, торжеством мысли над слепым веществом, но также и всем тем, что пассивно идут в густой бессознательной толпе арьергарда за блистающим фосфорическим блеском развитием разума наперекор всем стихиям и мраку, одевающему наш мир. Человечество есть нечто единственное и единодушное. Кажется странным, что понижение уровня мысли в массе, той мысли, которую едва так можно назвать, может иметь некоторое влияние на характер, нравственность, привычку к труду, идеал, чувство долга, независимость и умственную мощь астронома, химика, поэта или философа. Однако замечено, что оно имеет влияние, и решающее. Ни одна идея не загорится ярким пламенем на высотах, если бесчисленные и однообразные мелкие идеи равнины не достигнут известного уровня. Внизу мысли отличаются не силою, а численностью, и то немногое, что так передумывается, приобретает некоторыми образом атмосферическое влияние. Эта атмосфера враждебна или благоприятна тем, кто смело взбирается на острые вершины, подходит к краю пропастей и ледников, смотря по тому, насколько она тяжела или легка, более или менее насыщена великодушными идеями или грубыми привычками и желаниями. Героическое деяние народа (например, реформация, французская революция, все войны за независимость и свободу, убийство тиранов и т. д.) оздоровляет ее и делает плодородной более чем на целое столетие. Но не нужно даже так много, чтоб облегчить труд работающих над предначертаниями судьбы. Пусть только будут вокруг несколько менее низкие привычки, несколько более бескорыстные упования; пусть тревоги, страсти, удовольствия, любовь осветятся лучом благодати, беззаботности, душевного усердия, и они станут дышать свободно, почувствуют поддержку, избавятся от борьбы с инстинктами своего собственного «я», силы их сосредоточатся и подкрепятся. Крестьянин, который в воскресенье, вместо того, чтобы пьянствовать в трактире, останется покойно почитать под тенью яблонь своего огорода; мелкий горожанин, пожертвовавший благородному зрелищу или просто нескольким часам молчаливого отдыха волнениями и возгласами скакового поля; рабочий, идущий гулять за город или полюбоваться солнечным закатом со стены городских укреплений, вместо того, чтобы оглашать улицы непристойными или бессмысленными песнями, — все они, можно сказать, принесут долю бессознательной и безыменной, но значительной помощи, ради торжества великого человеческого племени.

V

Но сколько вещей нужно еще сделать и изучить, раньше чем сильное пламя ярко и уверенно загорится на высоте! Как мы только что сказали, в своих отношениях к материи, человечество все еще не ушло от догадок и первоначальных опытов. Оно не знает даже наверно, как нужно ему питаться, плодами или мясом животных, не знает количества пищи, которою должно довольствоваться. Его разум приводит, в заблуждение инстинкт. Очень недавно только стало ему известно, что оно, вероятно, заблуждалось до сих пор в выборе своих питательных средств, что необходимо сократить более, чем на две трети количество азота, и значительно увеличить количество углеводов, поглощаемое им; что небольшое число овощей, плодов и мучнистых веществ, вместе с умеренным количеством молока, словом все, что составляет лишь принадлежность тех обедов, которые являются главнейшей заботой, целью всех усилий человечества, зловредное излишество которых оно старается победить, всего этого достаточно, чтобы поддержать пыл прекраснейшей и полной сил жизни. Я не имею намерения углубляться здесь в вопрос о вегетарианстве, ни отвечать на возражения, которые мне могут сделать, но должно сознаться, что весьма немногие из этих возражений могут устоять против правдивого и внимательного исследования, и можно утверждать, что все, подчинившиеся этому режиму, почувствовали, насколько возросли их силы, восстановилось или укрепилось здоровье, облегчился и очистился разум, словно вышедший из вековой, зловонной, ужасной тюрьмы. Но не станем заканчивать этих страниц этюдом о питании. Между тем, это было бы весьма естественно. Все наше правосудие, вся наша нравственность, все наши чувства и мысли происходят, в сущности, от трех-четырех первобытных нужд, из которых главная — забота о питье. Малейшее изменение одной из этих нужд произвело бы значительные перемены в нашей нравственной жизни. Если бы в один прекрасный день сделалась общей уверенность, что человек может обойтись без мяса животных, то произошла бы не только великая экономическая революция, — потому что бык, для того чтобы произвести фунт мяса, потребляет более ста фунтов корма, — произошло бы еще нравственное улучшение, вероятно столь же важное и, разумеется, более искреннее и долговечное, чем если бы Посланник Отца вернулся вторично посетить нашу землю и исправить заблуждения и забывчивость своего первого путешествия. Действительно, констатируется, что человек, покинувший мясную пищу, почти необходимо отказывается от алкоголя, а отказавшийся от алкоголя покидает в силу этого большинство грубых и жестоких удовольствий. Таким образом, известного рода обаяние, предубеждение и страстная погоня за этими удовольствиями составляют великое препятствие к гармоническому развитию человечества. Отказаться от них, — значит создать себе благородный досуг, иные желания, надежду на развлечение, которое будет необходимо возвышеннее, ибо не в состоянии будет оставаться на том же низком уровне, как удовольствие, порождаемое алкоголем. Но приведется ли нам дожить до этого более легкого и чистого времени? Преступление алкоголя не в том только, что он убивает своих приверженцев и отравляет половину расы, а и в том, что он оказывает косвенное, но глубокое влияние даже на идеи тех, которые с испугом от него сторонятся. Он поддерживает в массе и, благодаря ее неотразимому действию, даже в обычной жизни избранных понятие об удовольствии, искажающем и унижающем все, что касается отдыха, мира, расцвета и радости человека; и можно сказать, что в данную минуту он делает почти невозможным появление идеала счастья, более реального, более глубокого, серьезного, остроумного и гуманного. Очевидно, что этот идеал счастья кажется еще весьма призрачным и незначительным; а уверенность тех, которые убеждены, будто наша раса ошибалась до сих пор в выборе пищевых продуктов, предполагая даже, что это будет доказано всеми опытами, употребит, как и всякая уверенность, бесконечно много времени, пока проникнет в смутную массу, которую должна просветить и облегчить. Но, кто знает, не это ли средство приберегается природой на тот случай, когда борьба за существование, которая является в данный момент борьбою за мясо и алкоголь, двойной источник расточительности и несправедливости, питающий все остальные, двойной символ нужды и счастья, которых нельзя назвать человеческими, станет наконец решительно невыносимой?

VI

Куда идет человечество? Такая забота о конечной цели является чисто человеческой чертой, чем-то в роде провинциализма или недостатка нашего разума, и ничего, по-видимому, не имеет общего со всемирной действительностью. Каждая вещь имеет ли собственную цель? Почему должна она непременно иметь таковую, и чем была бы эта конечная цель в вечном организме?

Но, если вероятно, что наша единственная миссия — занимать на мгновение крохотное местечко, которое могло бы принадлежать цикадам или фиалкам, и притом ничто бы не изменилось в сиянии или экономическом строе вселенной, судьбы ее не продлились бы и не укоротились на час, если мы идем вперед лишь с тем, чтобы двигаться, не имея определенного назначения, то мы, со всем тем, не можем интересоваться ничем, кроме этого бесполезного движения вперед; это кроме того вполне разумно и представляет собою самое высокое решение, которое только можем мы принять. Разве мы не осудили бы муравья, который, будучи в состоянии изучать законы движения звезд и не имея притом ни малейшей надежды когда-либо изменить хотя бы малейшее следствие этих законов, решил бы, что ему не зачем больше заниматься делами и задумываться над будущим муравейника? Мы, судящие его и господствующие над ним, с уверенностью и непринужденностью, похожими на подобным же чувства, которыми наградили мы свои почитаемые божества, назвали ли бы мы такого, чересчур интересующегося законами вселенной муравья, добрым и нравственным?

Разум, достигший своего апогея, бесплоден и научает нас одной неподвижности, если только, узнав всю мелочность и ничтожество наших страстей и надежд, всего нашего существа и даже самого разума, он не обратится вспять, чтобы заинтересоваться этими мелочами и ничтожеством, как единственными вещами, которым может он быть полезен на этом свете.

Если мы не ведаем, куда идем, то будем все же с удовольствием продолжать наше движение вперед и стараться отгадать будущий переход для того, чтобы сделать его легче и придать себе бодрости. Каков-то будет этот переход? Нам придется, очевидно, проходить через ужасное ущелье. Но, несмотря на это грозное ущелье, более широкие и ровные дороги, деревья с закругленными и зацветающими верхушками, безмолвие покойно стелющихся вод, — все возвещает, что мы приближаемся к самой обширной равнине, которую когда-либо до сих пор приветствовало человечество с высоты излучистых тропинок, на который взбирается оно с самого рождения. Можно ли будет назвать ее «первой равниной часов досуга»? Несмотря на то, что человечество недоверчиво относится к сюрпризам будущего, несмотря на все труды и заботы, ожидающие его в нем, кажется почти достоверными, что масса людей узнает дни, когда, благодаря менее призрачному равенству, благодаря машинами, химии, примененной к земледелию, благодаря, быть может, медицине, или не знаю какой еще нарождающейся науке, работа станет менее тяжка и непрестанна, менее материальна, тиранична и безжалостна.

Что сделает тогда человечество из часов своего досуга? Кто знает, не от их ли употребления зависит его судьба? Одной из первых обязанностей его советчиков было бы, может быть, постараться с этих пор приучить его пользоваться ими менее низким и роковым способом. Столько же, сколько работа или война, более или менее достойный, честный, разумный, изящный и возвышенный образ жизни, который ведет человек в свои свободные часы, помогает нам определить моральную цену индивидуума или народа. Он же истощает его или придает новые силы, унижает его или облагораживает. В настоящее время в больших центрах три дня праздности населяют больницы жертвами, пораженными гораздо более опасно, чем если бы они проработали три месяца.

VII

Все это вновь приводит нас к счастью, которое должно бы быть, и, вероятно, будет впоследствии, строго говоря, человеческим счастьем. Можно предположить, что, если бы мы принимали участие в сотворении мира, то придали бы тому, что есть в человеке лучшего, духовного и наиболее человечного, более ощутительную и действительную силу. Идея любви, созерцание разума, слово правосудия, поступок, вызванный состраданием, простая жажда самопожертвования и прощения, движение симпатии, порывание всего нашего существа к добру, красоте или истине, если бы все это являлось взору вселенной в том виде, как является взору познавшего эти побуждения человека, то могло бы производить чудесные цветы, необыкновенный свет, создавать непостижимую гармонию, удалять ночь, призывать обратно весну и солнце, остановить нищету, болезнь, страдание и бурю, освободить мысль, обессмертить чувства, продолжить юность, распространять радость и сделать вечной жизнь. Возможно предположить, что все эти ощущения были бы непреодолимы и были бы видимо вознаграждаемы, как деятельный труд земледельца, работы пчелы или пение соловья. Но мы не можем более не знать, что мир нравственный — есть мир, где мы совершенно одиноки, мир, заключенный всецело в нас самих, не имеющий, так сказать, никакого общения с материей и лишь случайно и исключительно влияющий на нее. Он тем не менее вполне реален и бесконечен и, если словами трудно пояснить его, как должно, то только потому, что слова, в конце концов, лишь крохотные кусочки материи, которые хотели бы проникнуть в сферу, где не существует царства материи. Они всегда более или менее выдают мысль посредством вызываемых ими образов. Чтобы выразить самое тонкое наслаждение, самое благородное духовное упоение, любовь самую совершенную и непоколебимую, им надо сравнить их со сладострастием и самым грубым опьянением, с обладанием или самым животным желанием; и не только они принижают до уровня своих сравнений, еще всецело принадлежащих первобытной природе, все, что ни есть лучшего в душе человека, но и побуждают нас верить, что сравниваемый предмет или чувство менее реальны, менее прочны, чем образец, с которым их сравнивают. Такова недостаточность и несправедливость всего, что пытается объяснить тайны человека. В ожидании чего-либо иного, мы были бы неправы, обратив лишь мимолетное внимание на события того внутреннего мира, который умаляется словами, ибо они единственные из всех, доныне нами встреченных, истинно и чисто человечны.

Не станем считать их бесполезными, хотя они и исчезают, подобно росе, по каплям ниспадающей с бледных лепестков утреннего цветка, в громадном потоке материальных сил. Мы живем в мире, который, будучи безграничным, так же герметически закупорен, как стальной шар. Ничто не может выйти за его пределы, в виду того, что вне его ничего не существует; очевидно, что в нем не затеряется ни единый атом. Даже в том случае, если бы наша порода всецело исчезла, то положение, через которое прошли некоторые частицы материи, осталось бы тем не менее, несмотря на все будущие преобразования, несокрушимым принципом и бессмертной причиной. Обильная предварительная растительность первобытной эпохи, хаотические и едва способные к жизни чудовища земных участков второй формации: плезиозавры, ихтиозавры, птеродактили, могли, таким образом почитать себя за тщетные и мимолетные попытки, возбуждающие смех опыты еще ребяческой природы, которые не должны оставить никакого следа на лучше уравновешенном шаре нашей планеты. Между тем, ни одно из их усилий не затерялось в пространстве. Они очистили воздух, смягчили невозможное для дыхания пламя кислорода, организовали более стройно жизнь своего потомства.

Благодаря такому-то лесу беспорядочно разбросанных древовидных папоротников, наши легкие находят в атмосфере нужное для них вещество. Благодаря такой-то, ужас наводящей породе летающих или плавающих пресмыкающихся, владеем мы нашими нервами и нашим мозгом. Они покорились порядку своей жизни и сделали то, что должны были сделать. Они изменили материю предписанным им способом. Так же и мы, нося в себе крупицы той же самой материи в состоянии необычайного пыла, свойственного человеческой мысли, подготовляем, очевидно, в будущем нечто, не могущее погибнуть.

Прошлое

I

Позади нас далекой перспективой лежит наше прошлое. Оно дремлет вдали, словно покинутый город в тумане. Несколько вершин выходят за пределы его границ и словно господствуют над ним. Несколько важных деяний поднимаются над ним, словно башни, одни еще освященные, другие разрушенные на половину и склоняющиеся мало-помалу под бременем забвения. Деревья облетают, стены понемногу разрушаются, громадные тени ширятся вокруг. Все кажется мертвым и не имеет другого движения, кроме того, которым мнит оживить его наша медленно разлагающаяся память. Но кроме этой жизни, заимствованной у самой мертвенности наших воспоминаний, все кажется окончательно неподвижным, на веки непреложным; оно отделено от настоящего и будущего рекою, которую нельзя уже перейти.

В действительности же жизнь сохранилась, и для многих из нас более страстная и глубокая, чем в настоящем или будущем. В действительности этот мертвый город является часто наиболее деятельным очагом нашего существования; и, смотря по духу, приводящему нас туда, мы или извлекаем оттуда все свои сокровища, или скрываем их там.

II

С нашими идеями о прошлом происходит то же, что и с идеями любви, правосудия, судьбы, счастья и большинства тех духовных организмов, мало определенных, но, несмотря на то, могучих, изображающих те великие силы, которым мы повинуемся. Мы получили их готовыми от своих предшественников; даже когда пробуждается наша вторая совесть, льстящая себя надеждою на то, что ничего больше не принимает наобум, даже когда мы тщимся исследовать эти идеи, мы только теряем время, вопрошая те из них, что говорят громко и не перестают повторяться, вместо того, чтобы поискать, не найдется ли подле тех других, еще ничего не промолвивших. Обыкновенно за ними недалеко идти, они поджидают в нас, когда мы вздумаем с ними заговорить. Впрочем, и храня молчание, они не остаются без дела. Помимо болтливых убеждений они покойно правят частью нашей действительной жизни и, стоя к правде ближе своих довольных сестер, они часто кажутся и проще и прекраснее.

III

Между этими готовыми идеями те, что управляют нашим понятием о прошлом, особенно определенны. Благодаря им прошлое кажется нам столь же значительной и несокрушимой силой, как и судьба. Оно и есть судьба, действующая позади нас и протягивающая руку судьбе, действующей впереди. Оно передает ему последнее звено наших цепей. Оно толкает нас вперед с тою же непобедимой грубостью, как будущее тянет за собою. Быть может, его грубость еще поразительнее и ужаснее. Можно сомневаться в судьбе. Это божество, от нападок которого терпят не все. Но никто и не помышляет оспаривать силу прошлого. Кажется невозможно, рано или поздно, не испытать его последствий. Даже те, которые отказываются допустить все, что не может быть осязаемо, приписывают прошлому, до которого они могут дотронуться пальцем, все влияние, все представления о тайне и верховном вмешательстве, которые они отнимают у того, что отрицают, и делают из него почти единственное и тем более страшное божество своего опустевшего Олимпа.

IV

По истине, сила прошлого есть одна из самых тяжелых сил, угнетающих человека и склоняющих его к печали. Между тем ни одна из них не могла бы быть послушнее, не могла бы охотнее следовать указанному ей направлению, если б мы только умели воспользоваться ее покорностью. Поразмыслив хорошенько, мы увидим, что прошлое принадлежит нам столь же действительно, как и настоящее, и гораздо податливее будущего. Так же, как и настоящее, и гораздо более будущего оно всецело заключено в нашей мысли и всегда в наших руках; это верно не только в области нашего материального прошлого, где нам еще является возможность восстановить сделанные нами развалины, но также и в тех областях этого прошлого, которые, кажется, безвозвратно закрыты для наших запоздалых добрых намерений; особенно верно это относительно нашего нравственного прошлого и всего, что кажется нам в нем неисправимым.

«Прошлое миновало», говорим мы; но это неверно, — прошлое всегда на лицо. «Мы платимся за наше прошлое», утверждаем мы еще; но и это неверно, — прошлое отплачивает нам за себя. «Ничто не может изгладить прошлого». Неверно и это, — при малейшем знаке со стороны нашей воли настоящее и будущее обозревают наше прошлое и уничтожают следы того, что мы предписываем им уничтожить. «Неразрушимое, непоправимое, непреложное прошлое!» Но нет правды и в этом. Настоящее непреложно и ничем не вознаграждает тех, кто так говорит. «Мое прошлое безотрадно, печально и одиноко», говорим мы наконец: «я не вижу в нем ни одного момента красоты, счастья или любви; я вижу в нем лишь развалины, лишенным всякого величия»… Опять таки это неверно, ибо вы видите в нем как раз то, что сами в него вкладываете в ту самую минуту, как обращаете на него взор.

VI

Наше прошлое всецело зависит от нашего настоящего и находится с ним в беспрерывной смене. Оно немедленно принимает форму сосудов, в которых хранит его наша настоящая мысль. Оно живет в нашей памяти, и нет ничего изменчивее и впечатлительнее, ничего независимее этой памяти, подкрепляемой и наставляемой постоянно нашим сердцем и разумом, которые становятся меньше или больше, лучше или хуже, смотря по делаемым нами усилиям. То, что имеет для каждого из нас значение в прошлом, нам от него остается, исходит от нас самих, — это не совершившиеся дела, или пережитые приключения, а нравственный реакции, которые производят на нас в этот момент прошедшие события; это внутреннее существо, которое они помогли образовать; эти же реакции, создающие близкое нам верховное существо, всецело зависят от того, как мы смотрим на минувшие события, они изменяют свой вид, смотря по нравственному материалу, который они в нас находят. Но нравственный материал нашего существа изменяется при каждой ступени, проходимой нашим разумом и чувствами; и тотчас же самые непреложные факты, словно созданные из камня и бронзы, принимают совершенно иной вид, изменяют свое место, оживляются, дают нам более смелые и широкие советы, увлекают память в своем стремлении вверх, и из груды гниющих в тени развалин вновь создают город, который заселяется, и над которым вновь восходит солнце.

VII

Мы произвольно располагаем позади себя известное число событий. Мы отодвигаем их до самого горизонта наших воспоминаний; и, раз они там, мы воображаем, что они принадлежат миру, в котором усилия всех людей, взятых вместе, не могут более ни поднять цветка, ни отереть слезы. Но — странное противоречие! — допуская, что мы не имеем более власти над ними, мы в то же время убеждены, что они влияют на нас. В действительности же они действующ на нас лишь настолько, насколько мы отказываемся воздействовать на них. Прошлое заявляет о себе только тем, чья нравственная жизнь остановилась. Оно принимает свой страшный вид лишь с минуты этой остановки. Считая с этой минуты, за нами действительно вырастает нечто непоправимое, и тяжесть от содеянного ложится на наши плечи. Но, пока мы продолжаем жить разумом и характером, оно висит над нашей головой и, подобно тем услужливым тучам, что Гамлет показывает Полонию, поджидает, чтобы наш взгляд передал ему образ надежды или страха, смущения или ясного спокойствия, который мы вырабатываем в себе.

VIII

Как скоро замедляется наша нравственная деятельность, свершившиеся события наплывают и осуждают нас; и горе тому, кто отворит им дверь и допустит их устроиться подле его очага! Наперебой они осыпают его дарами, наиболее способными сломить всякое мужество. Даже самое счастливое и благородное прошлое, если мы позволяем ему проникнуть в нас не в качестве званого гостя, а в качестве навязавшегося насильно паразита, делается так же опасно, как самое мрачное и преступное прошлое. Если это последнее влечет за собою лишь бессильные угрызения совести, то первое возбуждает лишь бесплодные сожаления; a угрызения совести и сожаления, проникающие в нашу душу такими образом, одинаково вредны для нас. Чтобы извлечь из прошлого все, что содержит оно драгоценного — а в нем почти все наши богатства — надо обратиться к нему в те часы, когда сила наша во всей своей полноте, надо войти в его область господином, выбрать то, что нам нужно, и оставить ему прочее, запретив переступать через порог наш без разрешения. Как и все, что в сущности живет лишь благодаря нашей духовной силе, оно быстро усвоит привычку повиноваться. Статься может, сначала оно попробует сопротивляться. Оно прибегнет к хитростям и просьбам, захочет соблазнить и растрогать вас. Оно покажет нам обманутые надежды, радости, которым не суждено вернуться вновь, заслуженные упреки, разбитые привязанности, угасшую любовь, издыхающую ненависть, растраченную веру, утерянную красоту, — все, что некогда было чудесной пружиной нашей страсти жить, и все, что скрывают ныне его развалины, печали, призывающие нас к себе, и похороненное счастие. Но мы пройдем мимо, не поворачивая головы, отстраняя рукой толпу воспоминаний, подобно тому, как мудрый Улисс отстранял с помощью меча своего черную кровь, которая должна была оживить и вернуть на мгновение дар слова всем теням умерших — даже тени его матери — которых не должен он был вопрошать. Мы прямо подойдем к такой-то радости или сожалению, к такому-то угрызению совести, совет которого нам необходим; мы пойдем с целью предложить весьма точные вопросы такой-то несправедливости, потому ли, что хотим исправить ее, если еще возможно сделать это, или же потому, что хотим позаимствовать при виде другой, нами свершенной, жертвы которой уже не существует, ту необходимую силу, чтобы стать выше несправедливостей, которые, как мы чувствуем, способны мы совершить сегодня.

IX

Да, даже в том случае, если встретились в нашем прошлом преступления, до которых мы при всей доброй воле не можем добраться, и последствий которых невозможно уже предотвратить, если принять в соображение, кроме обстоятельств времени и места, обширное поле каждого человеческого существования, то эти преступления исчезают на самом деле из нашей жизни с того самого момента, как мы почувствуем, что никакое искушение, никакая сила земная не могут побудить нас свершить нечто подобное. Они не получают прощения вне нас, ибо весьма немногое забывается и прощается во внешней сфере; они продолжают производить свои материальные последствия, ибо законы причин и последствий чужды законам нашей совести. Но на суде нашего личного правосудия, единственном, имеющим на нашу недосягаемую для других жизнь решающее влияние, единственном, действительно проникающим нас до мозга костей, приговоров которого не можем мы избежать, злое дело, на которое смотрим мы выше, чем с того места, где на него отважились, есть дело, существующее лишь затем, чтобы затруднить наше падение, и получающее впредь право восставать перед нами лишь в то мгновение, когда мы вновь клонимся к, пропасти, им охраняемой.

Разумеется, одной из глубочайших человеческих печалей является тот факт, если существуют в нашем прошлом несправедливые деяния, которыми, так сказать, заграждены все дороги позади нас, жертв которых невозможно уже разыскать, поднять и утешить. Одной из наименее скоро забывающихся скорбей можно назвать злоупотребление своей силой с целью обобрать слабого, окончательно погибшего человека, или же несправедливое, смертельное страдание, причиненное сердцу, любившему нас, даже просто пренебрежете к трогательной привязанности, которая нам представлялась. Необходимо, чтоб это сильно тяготело над нашим существованием. Но, сообразно с точкой зрения, на которой утвердили мы свою теперешнюю совесть, от нас зависит понизить эту тягость, или возвысить нашу моральную участь. Неизбежно, — ибо почти ничто из сделанного нами не умирает, — неизбежно, что многие из свершенных несправедливостей воскреснут однажды, чтоб заявить притязание на должные им доли, и начать законное преследование, они доберутся тогда и до нашей внешней жизни; но раньше, чем можно им будет затронуть духовное существо, стоящее в центре этой жизни, им придется подвергнуться суду, произнесенному уже нами над самими собою; качество этого суда определит отношение этих таинственных послов, исшедших из далекой глубины, где вырабатывается вечное равновесие между причиною и следствием. Если мы искренно допросили и осудили себя с высоты своей новой совести, то они не будут внезапными и грозными изобличителями, которые нападут на нас со всех сторон, но доброжелательными гостями, почти жданными друзьями, которые молчаливо приблизятся к нам. Они заранее знают, что не найдут более виновного, которого ищут; и вместо идей возмущения, отчаяния, ненависти, вместо унизительных и смертельных наказаний, они вольют в наше сердце мысли и заботы облагораживающие, очищающие и утешающие.

X

Между многими вещами, которые все почти происходят от одного и того же принципа доверия и страсти, различие между счастливыми и сильными с одной стороны, и плачущими и отчаивающимися с другой, делает главным образом не то, что они свершили или вытерпели, а манера, с какой они умеют вспоминать содеянное или перенесенное. Собственно говоря, ни у кого нет счастливого прошлого; любимцы судьбы, если рассмотреть, что им осталось от годов, протекших среди полного счастья, имеют, быть может, более оснований огорчаться, чем несчастные, доживающие остатки своей бедственной жизни. Все, что было некогда, и чего более нет, наводит на нас грусть, особенно то, что было прекрасно и счастливо. Предмет наших сожалений — обращенных ли на то, что было, или что могло быть — почти одинаков для всех людей; их печаль поэтому тоже должна бы быть одинакова. Однако, этого не замечается, — здесь царит она беспрерывно, там показывается лишь через долгие промежутки. Ясно поэтому, что она зависит не только от свершившихся фактов, но и от чего-то другого. Она зависит от того, как действует на нее сам человек. Победители в жизни, те, что не теряют времени и не загромождают своего горизонта призраками непреложного и непоправимого, те, которые словно нарождаются ежедневно на свет, беспрерывно рождающийся для будущего, те инстинктивно сознают, что не существующее по-видимому — продолжает существовать в неприкосновенности, и кажущееся нам оконченным, — лишь идет к концу. Они знают, что годы, похищенные у них временем, еще в работе, и под властью нового господина они все-таки покоряются прежнему властелину. Они знают, что прошлое их вечно движется, что мрачное, искалеченное и преступное вчера появится радостным, невинным и юным на завтрашнем пути. Они знают, что образ их еще не запечатлелся в протекших днях, что достаточно мысли или решительного поступка, чтоб перевернуть все созданное. Они знают, что, как бы густа и непроницаема ни была тень, расстилающаяся позади их, им стоит лишь сделать радостное движение, выражающее надежду, чтобы тень последовала их примеру, довела бы их до маленьких развалин раннего детства и извлекла из этих осколков непредвиденные сокровища. Они знают, что все может украситься и стать лучше, действуя в обратном направлении, что даже мертвые могут нарушить свои приговоры в глубине могил для того, чтобы заново обсудить прошлое, которое воскресло и преобразилось ныне. Счастливы те, кто находит этот инстинкт в складках своей колыбели! Но не обладающие им не могут ли подражать им, и не составляет ли цель приобрести здоровые инстинкты, в которых отказала нам природа, одну из миссий человеческой мудрости?

XI

Не будем, однако, замыкаться в своем прошлом. Чем оно славнее и счастливее, тем более подозрительным должно нам казаться, когда оно выкажет намерение словно сводом накрыть нашу жизнь, когда не будет беспрестанно меняться на глазах у нас, когда настоящее привыкнет посещать его не в качестве доброго работника, отправляющегося туда, чтобы сделать работу, к которой призывают его нынешние приказания, но в качестве бездеятельного и чересчур доверчивого паломника, который довольствуется созерцанием прекрасных неподвижных развалин.

Не будем также питать к нему глубокого уважения, внушаемого нам инстинктом, если уважение это будет угрожать нарушить его стройный порядок. Прошлое обыкновенное, знающее и хранящее свое место в тени, лучше прошлого великолепного, имеющего претензию властвовать над тем, что ему более не принадлежит. Лучше скромное, но жизнеспособное прошлое, действующее так, словно оно одно на свете, чем настоящее, гордо умирающее в цепях великолепного прошлого. Один шаг, сделанный нами в настоящую минуту по направлению к неопределенной цели, имеет для нас больше значения, чем тысячи верст, пройденные некогда по направленно к блестящей, но просроченной победе. Наше прошлое имело своей миссией только возвысить нас в известную минуту, снабдить нас оружием, опытом, необходимыми мыслями и жизнерадостностью. Если в этот данный момент оно отнимет у нас, или обратит в свою пользу хотя бы крупицу нашей энергии, то, как бы славно оно ни было, оно будет лишь бесполезно, и лучше бы ему никогда не существовать. Когда мы позволяем ему воспрепятствовать нам в каком-либо поступке, тогда-то и начинается наша смерть, тогда-то здания будущего принимают вдруг форму надгробных памятников.

XII

Есть и другое прошлое, еще более опасное, чем прошлое, исполненное счастья и славы; это то, которое населено чересчур могущественными и дорогими призраками. Много таких, что гибнут в объятиях любимых теней. Не будем забывать тех, которых уже нет, но пусть их мысленное присутствие среди нас будет утешением, вместо того, чтобы быть огорчением. Соберем и станем хранить в верной, счастливой своими слезами душе те минуты, которые они нам подарили. Уходя, от нас, они оставили нам в наследие наиболее чистую часть самих себя, — постараемся же не растерять во тьме того, что они нам оставили, и что похитила у нас смерть. Если бы сами они вернулись на землю, мудрые, ибо видели то, что скрывает от нас мимолетный блеск, то сказали бы нам, я думаю: «Не плачьте так. Вместо того, чтоб оживлять нас, ваши слезы отнимают у нас силы, потому что истощают вас. Отвыкните от нас, не думайте о нас более, по крайней мере пока мысль о нас примешивает лишь слезы к той жизни, которую вы нам уделили среди своего собственного существования. Мы существуем только в ваших воспоминаниях; но вы несправедливо думаете, что только те, которые нас касаются, и жалеют нас. Все, что вы делаете, вспоминает нас, и радует наши тени, хотя вы об этом и не знаете, хотя вам и не необходимо вечно обращаться к нам. Если наш бледный образ туманит ваш пыл, мы чувствуем, что умираем смертью более чувствительной и непреложной, чем наша первая смерть; когда же вы чересчур часто склоняетесь над нашими могилами, вы отнимаете у нас жизнь, любовь и бодрость, которые думаете нам вернуть.»

«Мы в вас самих; наша жизнь сплетена со всею вашею жизнью; и когда вы вырастаете, даже забывая нас, то вырастаем и мы, а наши тени дышат вольно, как пленницы, которым приотворили их тюрьму.»

«Если мы научились чему-либо новому в том мире, где мы живем, то это, во-первых, потому, что добро, сделанное нами вам в то время, когда мы были подобно вам на земле, не уравновешивает зла, причиненного воспоминанием, которое умаляет в нас силу и доверие к жизни».

XIII

В особенности не будем завидовать прошлому другого человека. Наше прошлое создано нами же самими и для нас одних. Оно единственное, подходящее для нас; единственное, которое может открыть нам истину, закрытую для всякого другого, единственное, дающее нам силу, которой бы не мог нам дать никто другой. Хорошо оно или дурно, блестяще или уныло, оно для нас словно музей, хранящий в себе единственный произведения искусства, близкие лишь нам одним; ибо никакое чуждое творение искусства не сумело бы сравниться с поступком, который мы свершили, поцелуем, который мы получили, красотою, которую мы прочувствовали, страданьем, которое мы испытали, тоскою, которая сжала наше сердце, любовью, которая осыпала нас улыбками или слезами. Наше прошлое — это мы сами, то, что мы есть, и чем сделаемся, и никто не сумел бы разгадать в той неведомой сфере, где мы действуем, — никто, от самого счастливого до самого несчастного, — насколько он потерял бы, заменив чужим следом тот, который суждено ему было оставить в жизни. Наше прошлое, — это наша тайна, обнародованная устами времени, это наиболее таинственный образ нашего существа, захваченный врасплох и сохраненный временем. Образ этот жив; малейший пустяк искажает его или украшает; он может еще просветлеть или затуманиться, смеяться или плакать, выражать ненависть или любовь, но его всегда можно отличить среди мириады окружающих его образов. Он изображает нас в прошлом так же, как наши стремления и надежды изображают нас в будущем; оба эти образа соединяются, чтобы показать нам самим, что мы такое.

Не факты прошлого достойны зависти, а та духовная ткань, которой обволакивает мудреца воспоминание о минувших днях. Ткань эта, соткана ли она в печали или в радости, извлечена ли из обилия или скудости событий, может быть равно драгоценна; и, глядя на блеск, которым наделяет он владеющую ею жизнь, затруднишься сказать, где были найдены украшающие ее звезды и драгоценные камни, — в жалком ли, скудном очаге лачужки, или на ступенях дворца.

Не существует пустого или бедного прошлого, не существует ничтожных событий; есть только события, дурно понятия. Если действительно с вами ничего не случалось, то это было бы самой необыкновенною вещью, которая только могла произойти, и вы могли бы извлечь из этого не менее необыкновенное поучение. На самом деле, те же факты, те же страсти, те же возможности и случайности почти одинаковым ожидают и подстерегают большинство людей. Разнятся обстоятельства и их блеск, но гораздо менее, чем внутренние реакции; таким образом малейшее, не законченное событие, попав в разум или сердце на плодоносную почву, легко достигает высоты и нравственных размеров случая аналогичного, который на другом жизненном поприще мог бы потрясти целый народ.

Тому, кто увидел бы перед собою различные прошлые целого человеческого общества, было бы очень трудно указать, которое из них желал бы он прожить, особенно если бы он не постигал в то же время моральных последствий всех этих отдельных, разбросанных фактов. Быть может он жестоко бы ошибся, избрав существование, изобилующее, подобно громадным алмазам, счастливыми событиями и несравненными триумфами, между тем, как его взгляд скользнул бы равнодушно мимо другого, на вид бедного, но тем не менее богатого отрадными волнениями и высокими, искупительными мыслями, которые делают его счастливейшим из всех, но не бросаются в глаза. Ибо мы прекрасно знаем, что достаточно одной мысли для того, чтобы перевернуть так же сильно, как это сделала бы великая победа или великое поражение, все то, что дала нам судьба, и что она нам готовить. Она не шумит, не стронет с места камешка на видимой нам призрачной дороге, но спокойно воздвигает несокрушимую пирамиду на повороте более реального пути, по которому идет наша тайная жизнь, — и вдруг все, что случается, включая сюда небесные и земные явления, принимает новое направление.

Важнейшим в жизни Зигфрида является не тот момент, когда он кует себе чудесный меч или убивает дракона и принуждает богов уступить ему место, даже и не та минута ослепления, когда он обретает любовь на горе, окруженной пламенем, но тот краткий миг, вырванный у вечных велений судьбы, — маленький ребяческий жест, когда, приблизив по нечаянности к губам одну из рук, обагренных кровью его таинственной жертвы, он чувствует, что глаза его и уши отверзлись; он понимает скрытый язык всего окружающего, открывает измену Карлика, олицетворяющего злые силы, и внезапно научается сделать то, что ему должно свершить.

Счастье

I

Жили были некогда два брата, говорит старая сербская сказка. Один был деятелен и несчастлив, другой ленив и награжден всеми благами жизни.

Несчастливый брат повстречал как-то раз прекрасную молодую девушку, которая пасла овец и пряла золотые нитки. — «Чьи это овцы?» спрашивает он. — «Они принадлежали человеку, которому принадлежу и я». — «А кому же ты принадлежишь?» — «Твоему брату, — я его счастье.» — «А где же мое счастье?» — «Далеко от тебя». — «Могу ли я найти его?» — «Да, если поищешь».

Он отправляется таким образом на поиски за своим счастьем. Раз вечером, в большом лесу он видит спящую под деревом бедную старуху с седыми волосами. Он будит ее и спрашивает, кто она такая? — «Ты не знаешь меня?» отвечает та. — «Правда, ты никогда не видал меня: я твое счастье.» — «Кто же это дал мне такое жалкое счастье?» — «Судьба». — «Могу я отыскать Судьбу?» — «Может быть, если постараешься поискать».

Он идет дальше на поиски Судьбы. После долгого пути ему наконец указывают ее. Она живет среди роскоши громадного дворца; но день ото дня богатства ее уменьшаются, а двери, окна и стены ее жилища сжимаются.

Она объясняет ему, что переходит попеременно от нищеты к довольству; положение, в котором она находится в известную минуту, имеет влияние на будущее всех детей, рождающихся в эту минуту. — «Вы родились», прибавляет она, «в час, когда богатство мое шло на убыль, отсюда и все ваши несчастья». — Она советует ему, чтобы умилостивить и обмануть свою неудачу, заменить свое счастье счастьем своей племянницы Милицы, которая родилась в течение благоприятного периода. Чтобы совершить эту замену, достаточно взять к себе эту племянницу и объявлять каждому спрашивающему, что все имущество принадлежит Милице.

Он следует этому совету, и его дела меняются к лучшему. Стада его жиреют и плодятся, деревья ломятся под тяжестью плодов, ему достаются непредвиденные наследства, его земли покрываются чудесными жатвами. Но раз утром, когда, застывший в одном положении от счастья, он любуется на великолепное хлебное поле, чужеземец спрашивает у него мимоходом, кому принадлежать роскошные колосья, качающиеся от ветра и обрызганные росой, вдвое более высоте и тяжелые, чем колосья соседских полей, и, забывшись, он отвечает: — «Они мои». — В ту же минуту огонь показывается на другом конце поля и начинает свое дело опустошения. Он вспоминает тогда о совете, которым пренебрег, бежит за чужеземцем и кричит: — «Я ошибаюсь! Я сказал тебе неправду; остановись, вернись назад; это поле не мое, а моей племянницы Милицы!» — Внезапно, услыхав эти слова, языки пламени уменьшаются, и колосья вырастают вновь.

II

Это наивное и очень старинное изображение показывает, что таинственная загадка счастья совсем не переменилась с тех порт, как человек принялся вопрошать ее. Она могла бы еще служить иллюстрацией нашему теперешнему невежеству.

У нас есть свои мысли, устраивающие нам внутренние счастье или несчастье, на которые случаи извне имеют большее или меньшее влияние.

Есть люди, у которых мысли эти стали столь могущественны и бдительны, что ничто не может более, без их соизволения, проникнуть в здание из хрусталя и меди, которое они воздвигли на холме, поднимающемся над обычною дорогою приключений. У нас есть и наша воля, вскормленная нашими мыслями и поддерживаемая ими, умеющая отстранить от нас большое количество бесполезных или вредных событий. Однако, вокруг этих более или менее безопасных, более или менее недоступных островков, расстилается область, столь же непокорная, столь же обширная, как океан, где, кажется, царит одна лишь только случайность, как ветер над волнами. Никакая мысль, никакая воля не могут воспрепятствовать одной из этих волн неожиданно появиться, застигнуть нас, оглушить и ранить. Их благотворное действие начнется вновь лишь после того, как отхлынет волна. Тогда они поднимут нас, перевяжут наши раны, оживят и позаботятся о том, чтобы боль от полученного толчка не проникла до сокровенных источников жизни. Этим и ограничивается их роль. На вид она очень скромна. В сущности, если только случайность не облекается в неотразимую форму жестокой болезни или смерти, она делает эту случайность почти бессильной и успевает сохранить все, что только есть лучшего и наиболее свойственного человеку в человеческом счастье.

III

Между поступками, собранными нами вокруг определяемых нами фактов, и с трудом указывающими на главные черты нашего существования, толпится и движется ужасающее множество случайностей, подстерегающих нас. Воздух, которым мы дышим, пространство, среди которого мы движемся, время, переживаемое нами, переполнены обстоятельствами, которые поджидают и выбирают нас в толпе. Наблюдая за их привычками, легко констатировать, что эти странные дети случая, которые должны бы быть слепы и глухи, как их отец, ни мало не действуют случайно. Они знают, что делают, и редко ошибаются. С необъяснимой уверенностью узнают они приближающегося путника, перед которым должны предстать. Пусть двое человек пойдут в один и тот же час по одной и той же дороге, — в двойном отряде, подосланном судьбой, не будет ни колебания, ни смущения. При приближении одного выступят чистые девы с пальмовыми ветвями, амфорами и тысячью неожиданных счастливых путевых случайностей; на встречу же другому бросятся из засады «дурные женщины», описанные нам Эсхилом, как будто им нужно выместить на своей невинной жертве какую-то непонятную обиду, предшествовавшую их рождению.

IV

Все мы более или менее следили в жизни за судьбою известных существ, на долю которых выпадало счастье или несчастье, ни мало не вызванные их поступками, и которые внезапно, на повороте улицы словно вырастали из земли или падали с неба, совершенные, беспричинные и неизбежные. Один, не думавший даже о должности, доступ к которой был ему загражден лучше вооруженным соперником, видит, как в решительную минуту исчезает этот соперник; другой, рассчитывавший на протекцию очень могущественного друга, узнает о его смерти в ту самую минуту, как этот последний протягивал ему руку помощи. Один, не обладающий ни талантом, ни красотой, не умеющий ничего предусмотреть, приходит ежедневно во дворец Фортуны, Славы или Любви в тот краткий миг, когда настежь открыты все двери; другой, преисполненный достоинств, долго обдумывавший свою законную попытку, является туда в тот самый час, когда неудача заперла двери на целое полстолетие. Один двадцать раз рискует своим здоровьем ради нелепых отважных поступков, и выходит из них невредим; другой осторожно решается принять участие в почтенном предприятии, и теряет здоровье безвозвратно. Тысячи незнакомых людей работают, никем незнаемые, чтобы помочь первому, хотя они никогда не видели его; тысячи незнакомцев тормозят дело второго, не подозревая в то же время о его существовании. И те, и другие не ведают, что творят; разлученные морями, они повинуются одному и тому же смутному и мелочному приказанию; потом, в предписанный час, отдельные части огромной машины соединяются и сцепляются, — и вот две полные и различные судьбы приводятся в движение Бременем.

V

Доктор Фуассак в своей любопытной книге «Счастье и Судьба» приводит бесчисленные, странные примеры основной предопределенной, упорной, непредотвратимой несправедливости, которые заполняют большинство жизней. Следя за ним, можно бы подумать, что проник вместе с ним в лабораторию иного мира, невольно приводящую нас в смущение; там мы не находим, для того чтобы взвешивать и распределять счастье и несчастье, ничего, что бы напоминало нам необходимые правосудию и человеческому разуму инструменты. Такова, между прочим, жизнь достойного удивления Вовенарга, самого несчастного из великих мудрецов, который, несмотря на свой гений, моральную красоту, отвагу, усилия, сломленный и обезображенный жестокими болезнями в то самое время, когда благосостояние его висело на волоске, переходил ежедневно от незаслуженного разочарования к беспричинной несправедливости, и умер тридцати двух лет, в то самое время, когда готовились признать его творение. Такова и ужасная история Лезюрка[1] в которой тысячи совпадений, словно измышленных самим адом, соединились и сплелись, чтобы погубить невинного, а истина, скованная судьбой и без голоса взывающая из-под груды заблуждений, отыскивающих ее, — подобно тому, как без голоса взывают во время дурного сна, — не может сделать ни единого движения, чтобы разорвать пелену. Такова история Эмара де Рансоннэ, президента Парижскаго парламента, честнейшего из людей, который, будучи несправедливо лишен должности, видел, как дочь его умирала в нищете, его сын погиб от руки палача, а жена была убита молнией, между тем, как сам он, обвиненный в ереси и заключенный в Бастилию, умер от горя, не дождавшись суда.

Мы почитаем сказочными и неправдоподобными бедствия Атридов и Эдипа, а между тем видим в современной истории, как рок с тем же упорством отчаянно преследует некоторый семьи, как например семью Колиньи, Стюартов[2] и т. д., или подвергает гонению до самой смерти с какою-то личной ненавистью некоторые невинные и растерянные жертвы, как например Генриэтту Английскую, дочь Генриха IV, Луизу Бурбонекую, Иосифа II и Марию-Антуанетту.

А в несколько ином порядке, что же можно сказать о неразумной, но словно сознательной, систематической несправедливости азартных игр, дуэлей, битв, бурь, кораблекрушений, огня и молнии? Что сказать о неслыханном счастии Шастенэ де Пюисегюра, который, прослужив сорок лет, принимал участие в тридцати сражениях и ста двадцати осадах, был всегда впереди, отличался легендарною храбростью, и ни когда не был ранен ни холодным, ни огнестрельным оружием, тогда как маршал Удино был ранен тридцать пять, раз, а генерал Трезель при каждой стычке заполучал пулю? Что сказать еще о необыкновенном счастье Лозёна, Шамильяра, Казановы, Честерфильда и т. д., о непостижимом и постоянном счастье в преступлениях Суллы, Мария, Дениса Древнего, который, достигнув крайней старости после омерзительной, но благословенной судьбою жизни, скончался от радости, узнав, что афиняне увенчали одну из его трагедий?

Что сказать, наконец, об участи Ирода, прозванного Великим, или Аскалонским, который купался в крови, погубил одну из своих жен, пятерых из своих детей, всех добродетельных людей, обличавших его, и был счастлив во всех своих предприятиях?

VI

В этих знаменитых примерах, которых можно привести бесконечное множество, увеличены до анормальных размеров истории более скромные, но не менее ярко очерченные зрелища, которые являет нам ежедневно на маленькой, скудно освещенной сцене обыденной жизни тысяча одна причуда счастья или неудачи.

Разумеется, обращаясь с вопросом к подобному дерзкому счастью или бессменному несчастью, приходится львиную долю отвести физическим и моральным причинам, которые могут их пояснить. Очень вероятно, что, если бы мы знали Вовенарга, то открыли бы в его характеров робость, нерешительность или неуместную гордость, которые помешали ему создать или достаточно энергично воспользоваться случаем. Возможно, что Лезюрку не хватало ловкости, или не знаю чего-то, — той внутренней и чудесной силы, которую ожидаешь найти в ложно обвиненной невинности. Вероятно и то, что Стюарты, Иосиф II и Мария-Антуанетта совершили ряд громадных ошибок, которые вызвали бедствия; что Лозён, Казанова, лорд Честерфильд освободили себя от большинства необходимых сомнений, связывающих честного человека. Равно вероятно и то, что если существование Суллы, Мария, Дениса Древнего, Ирода Аскалонскаго и было по внешности изумительно счастливо, то никто из нас, я думаю, не удовлетворился бы странным, беспокойным, кровавым призраком, почти лишенным мысли и чувства, который живет внутри счастья (если слово счастье еще применимо), основанного на беспрерывных преступлениях. Но, сделав насколько возможно разумно и широко такое исключение (чем более видишь и изучаешь жизнь, чем глубже проникаешь в тайны маленьких причин и великих последствий, тем шире оно будет сделано), мы увидим, что во всех этих упорно повторяющихся совпадениях, в этих неразрушимых рядах удачи или невзгод (давно уже замечено, что счастье или несчастье является всегда почти непрерывным рядом) остается еще тем не менее значительная, а часто и главная, иной раз исключительная доля участия того, что можно приписать только непроницаемой, но неоспоримой воле неведомой, но реальной силы, которую зовут Случайностью, Роком, Судьбой, Удачей, Неудачей, хорошей или дурной Звездой, Крылом чистого или падшего духа, и многими другими именами, смотря по более или менее изобретательному, более или менее поэтичному духу народов и веков.

В этом-то и состоит для человека одна из наиболее смущающих его и трудных задач среди всех тех, которые должен он разрешить, чтобы почувствовать себя в один прекрасный день главным, законным, независимыми и бессменным властелином земли.

VII

Предложим же эту задачу нашему разуму в самых простых выражениях, и посмотрим прежде всего, одного ли человека интересует она? У нас есть на нашем, довольно непонятном, земном шаре молчаливые и верные спутники жизни, которых часто полезно бывает искать взором в ту минуту, как голова наша кружится, забравшись на известные, статься может, призрачные высоты, где нам воображается охотно, будто созвездия, боги и таинственные представители высших законов вселенной занимаются одними нами. В своей доверчивой и покойной покорности они, кажется, знают гораздо более нас, эти бедные братья нашей животной жизни. Но они покойно хранят тайну, которую мы отыскиваем с таким волнением! Вероятно, что животные, а именно домашние животные, имеют нечто в роде судьбы. Им знакомы, как беспричинное и долгое счастье, так и упорное, случайное несчастье; они могли бы, как и мы, толковать о звезде удаче или неудаче, счастье или несчастье.

Участь извозчичьей лошади, кончающаяся на живодерне после того, как она прошла через руки сотни безыменных палачей, в сравнении с участью чистокровного рысака умирающего от старости в конюшне сострадательного хозяина, столь же необъяснима с точки зрения правосудия (если только мы не будем прибегать к буддистским доктринам, которые видят в этом награду или кару за прежде прожитую жизнь), как и участь человека, случайно обеднявшего или незаслуженно разбогатевшего. В стране фламандцев есть порода упряжных собак, на которую судьба изливает поочередно свою милость или ненависть. Если их покупает мясник, то они ведут прекрасную жизнь. Работы мало: утром, запряженные четверкой, тянут они на бойни легкую тележку и привозят ее вечером домой до краев полную мяса, скачут веселым и торжествующим галопом по извилистым улицам старинных городков с маленькими освещенными зубцами на стенах.

В промежутках между работой все время проходит в отдыхе, и отдыхе чудесном, среди крыс и обрезков мяса на бойне. Их изобильно кормят, они жирны, шерсть их блестит и лоснится, они вкушают во всей полноте единственное счастие, к которому стремится простая и пытливая душа доброй собаки. Но их злополучные собратья, приобретенные стариком, собирающим хозяйственные отбросы, или же торговцем песком, почти всегда хромым, или бедным крестьянином в тяжелых, грубых деревянных башмаках, вечно прикованные к тяжелым тележкам, безобразным тачкам, паршивые, облезшие, покрытые насекомыми, голодные, тощие, они до самой смерти вращаются в адском круге, куда попали они, благодаря нескольким копейкам, положенным в мозолистую руку. И в мире, не столь непосредственно подчиненном человеку, можно, очевидно, встретить перепелок, фазанов, ланей, зайцев, которым не везет, которые ранены при каждой встрече с охотником, между тем, как есть и другие, которые, неизвестно как, и по какой привилегии, выходят невредимыми после каждой охоты.

Они подвержены, значит, как и мы, бесспорной несправедливости. Но мы и не думаем, по поводу этой несправедливости, пускать в ход все божества, вопрошать все таинственные силы; а между тем, то, что с ними случается, есть, быть может, лишь наивно упрощенный образ того, что случается и с нами.

Правда, относительно их мы изображаем как раз те таинственные силы, которые сами ищем в небе. Но, в таком случае, в праве ли мы ждать от этих сил больного сознания и разумнейшего правосудия, чем мы сами уделяем на долю животных? Во всяком случае, если даже этот пример только отнимет у случайности капельку ее бесполезного обаяния, чтобы настолько же увеличить в нас дух инициативы и борьбы, то и это будет уже выгодой, которой не должно пренебрегать.

VIII

Несмотря на этот новый недочёт, нельзя отрицать, что есть, — по крайней мере в более сложной жизни человека, — сверх всего того, что мы сказали, в часто видимой воле случая, — этой мелкой монеты рока, — причины счастья или несчастья, до которых еще не могут добраться наши объяснения. Мы знаем, — и это составляет частицу тех бесформенных, но основных идей законов жизни, которые тысячелетний опыт превратил в нечто в роде инстинкта, — мы знаем, что существуют люди, которые, будучи во всем остальном одинаковы, имеют «легкую» или «тяжелую руку». Мне суждено было вблизи наблюдать за карьерой одного друга, бывшего жертвой постоянной неудачи. Я не хочу тем сказать, что жизнь его была несчастна. Достойно даже замечания, что враждебные случайности всегда словно щадили главные основы его действительного счастия потому, вероятно, что они были надежно защищены. Ибо в нем сильна была нравственная жизнь, глубоки мысли, надежды, вера и чувства. Он сознавал, что все эти блага были в безопасности от натиска судьбы, и что ничто не могло бы их уничтожить без его помощи. Судьба не непобедима, т. е. центральный путь существования, великий внутренний канал может отклоняться в сторону счастья или несчастья, хотя его разветвления, расширяющиеся день ото дня, и тысячи притоков, вливаемых в него случайностями извне, и ускользают от нашей воли.

Подобно тому прекрасная река, спустившись с высоты, и еще сохраняя благородный блеск ледников, орошает в конце концов равнины и города, откуда принимает в себя одну лишь зараженную воду. Она делается на мгновение мутной, и мы думаем, что она утратила безвозвратно отражение чистого неба, которое заимствовала у водоемов фонтанов, и которое, казалось, было ее душой и глубоким, ясным выражением ее силы.

А между тем, подойдите-ка к ней вон там, под теми большими деревьями, — она уже стряхнула с себя там грязь мутных потоков. Она вновь отражает лазурь в своих прозрачных волнах и стремится с нею к морю, столь же чистая, как и в то время, когда она еще журчала среди горных источников.

Таким образом, друг, о котором я вам говорю, хотя и не раз плакал, но ни разу не проливал тех слез, что приходится проливать над смертью собственного я, и которые никогда более не забываются. Таким образом, каждое разочарование, после неизбежной слабости, приводило его, в сущности, к еще большему сближению с его тайным счастьем, заставляло сосредоточиться на нем, очертить его более заметной чертой, чтоб оно казалось еще драгоценнее, вернее и пламеннее. Но, как скоро выходил он за пределы этого заколдованного круга, враждебные случайности осаждали его наперебой. Он был, например, искусным бойцом на шпагах, имел три дуэли и три раза был ранен гораздо менее ловкими противниками. Если он садился на корабль, то переезд редко бывал счастлив. Если он вкладывал деньги в какое-нибудь дело, оно принимало дурной оборот. Судебная ошибка, в которую вовлек его целый ряд удивительно враждебных обстоятельств, была для него источником долгих и серьезных неприятностей. Кроме того, будучи недурен собою, с приятным лицом и глазами, выражающими откровенный нрав и доброту, он не был тем, что называется «симпатичен». Он не привлекал с первого раза той внезапной любви, которую мы часто дарим, сами не зная почему, первому встречному незнакомцу, даже врагу. Его духовная жизнь была не более благоприятна. Любящий и бесконечно более достойный быть любимым, чем большинство тех, которых неожиданно предпочитали ему женские сердца, и здесь видел он одни измены, печали и разочарования. Он жил таким образом, выпутываясь, как мог, из посредственных ловушек, расставляемых ему на каждом шагу неблагодарной судьбой, нельзя сказать, чтобы теряя бодрость или глубоко опечаленный, но несколько изумленный таким ожесточенным преследованием, пока наконец не нашел единственного и великого счастья своей жизни: любви, равной той, что жила в нем, исключительной, страстной, совершенной и неистощимой. Начиная с этого времени, словно под благодетельным влиянием новой звезды, смешавшей свое сияние с сиянием его планеты, он ощутил, как, мало-помалу, неблагоприятные события встречались реже и реже, замедляли свой ход, удалялись от него и избирали иной путь. Можно было сказать, что они, словно с сожалением, бросали привычку за ним следовать. Он поистине увидел поворот счастия. И вот, теперь, вернувшись в равнодушную и нейтральную атмосферу случая, свойственную большинству людей, он вспоминает с улыбкой время, когда каждое его движение, подстерегаемое неуловимым врагом, возбуждало опасность.

IX

Не станем обращаться к божествам, чтобы объяснить эти явления. Они тогда только будут в праве что-либо объяснить нам, когда ясно объяснят нам себя самих. Судьба же, самое неизвестное среди всех остальных божеств, имеет менее всех других право вмешиваться и кричать нам, как она это делает, из глубины своего непроницаемого мрака: «Такова была моя воля!» Не станем также взывать к безграничным законам Вселенной, — предначертаниям истории, мировой воле, правосудию звезд. Эти силы существуют, и мы покоряемся их влиянию, как покоряемся и силе солнца. Но так же, как солнце действует, не зная нас, так и нам предоставлена, вероятно, громадная свобода в безграничной сфере их влияний, а у них есть дело поважнее того, чтобы склоняться над нами с целью посадить былинку травы или приподнять листок на узенькой тропинке нашего муравейника. Так как дело идет о нас, о нашей тесной жизни, то я думаю, что в нас самих находится и ключ к тайне, ибо весьма правдоподобно, что всякое существо носит в себе лучшую разгадку той задачи, которую из себя представляет.

Есть в нас под нашим сознательным, подчиненным разуму и воле существованием, существование иное, более глубокое, теряющееся с одной стороны в прошлом, недосягаемом для истории, а с другой в будущем, которого не в силах будут исчерпать тысячи лет. Совсем не будет чересчур смелым верить, что все божества скрыты в нем, и что те, которыми мы населяли землю и планеты, выходили поочередно оттуда, чтобы дать ему имя и форму, понятную для нашего воображения. По мере того, как просветлялся взор человека, и он менее нуждался в символах и образах, уменьшалось число этих имен и этих форм. Человек дошел мало-помалу до того, что стал произносить лишь одно имя, хранить лишь одну форму, и заподозрил вскоре, что эта последняя форма и это последнее имя только последний образ той силы, местонахождение которой было всегда в нем самом. Божества вернулись таким образом в нас, туда же, откуда вышли; и там-то мы ныне и вопрошаем их.

X

Я думаю поэтому, что в нашей бессознательной жизни, — громадной, неистощимой, неизмеримой и божественной, — следует искать объяснения нашему счастью или несчастью. В нас сокрыто существо, которое и есть наше истинное я, первородное, существующее с незапамятных времен, безграничное, всеобщее и, вероятно, бессмертное. Наш разум, словно фосфорическим сиянием освещающий этот внутренний океан, знает его еще далеко не в совершенстве.

Но с каждыми днем он более и более убеждается, что в этом существе заключены несомненно все тайны человеческих феноменов, которых он не постигал до сих пор. Это бессознательное существо живет по другому плану и, в ином мире, чем наш разум. Оно не ведает ни Времени, ни Пространства, этих двух призрачных, но страшных стен, между которыми наш разум должен проскользнуть, рискуя погибнуть. Для него не существует ни близости, ни отдаления, ни прошлого, ни будущего, ни долговечности материи. Оно все знает, и все может. Впрочем, всегда допускали в различных степенях это знание и эту силу, и придавали их проявлениям имена инстинкта, души, бессознательного, подвластного сознательному, рефлективного движения, внушения, предчувствия и т. д. Ему-то именно и приписывают ту неопределенную, часто чудесную силу тех из наших нервов, которые не действуют непосредственно на проявление нашего разума и воли; эта-то сила и есть, по всем вероятиям, существенная Жидкость, ультра-фиолетовый луч всеобщей жизни. Весьма вероятно, что жидкость эта, за немногими исключениями, должна быть одинакова у всех людей. Но она сообщается с разумом весьма различными способами. В одних этот неведомый принцип остается так глубоко спрятанным, что может интересоваться лишь физическими функциями и постоянными продолжением рода. У других, наоборот, он словно всегда наготове, поднимается часто, чтобы коснуться своими волшебными присутствием до поверхности внешней, сознательной жизни; при всяком удобном случае он вмешивается, предвидит, предостерегает, решает и впутывается в большинство имеющих значение для карьеры фактов. Откуда является эта способность? Трудно сказать. Законов точных и верных не существует. Нельзя, например, открыть никакого постоянного соотношения между деятельностью бессознательного и развитием разума. Эта деятельность покорна правилам, которых мы не знаем. В данную минуту, при теперешнем состоянии наших познаний, она кажется чисто случайной. Ее видишь в том-то субъекте, а не в этом, и ни один признак не допускает и заподозрить причины такого различия.

XI

Идет ли дело о счастливой или противоположной случайности, вероятно происходит следующее. Благоприятное или роковое событие, явившееся на свет из глубины великих законов вечности, вырастает на нашем пути и заграждает нам его. Оно стоит перед нами неподвижное, роковое, безмерное и непоколебимое. Ему нет дела до нас; оно явилось не ради нас. Оно существует лишь в себе и для себя. Оно попросту не подозревает нашего существования. Наоборот, мы подходим к нему и, попадая в сферу его влияния, должны или бежать прочь, или смело приблизиться, или обойти его, или же пройти через него. Я предполагаю событие несчастное: кораблекрушение, пожар, удар молнии; или же смерть, болезнь, несчастный случай, нищету в несколько анормальной форме. Оно поджидает, невидимое, слепое, равнодушное, совершенное, неизменяемое, но все еще могущественное. Оно существует все целиком, но только в будущем; для нас же, чьи чувства, в зависимости от нашего разума и нашего сознания, созданы так, что могут воспринимать предметы лишь поочередно, касательно времени, оно все еще как бы не существует. Предположим, для более точного пояснения, что дело идет о кораблекрушении. Корабль, который должен погибнуть, еще не вышел из гавани; скала или обломок, который разобьет его, покойно спит под волнами, и буря, которая разразится только через месяц, дремлет вне наших взоров в таинственных небесах. Нормально, если бы ничего не было предопределено, и если бы катастрофа не случилась уже в будущем, пятьдесят пассажиров, пришедших из пяти или шести различных стран, сели бы на корабль. Но судно уже намечено судьбой. Решено, что оно должно погибнуть. Точно также, уже в течение целых месяцев, быть может целых годов, таинственный подбор совершался между путешественниками, которые должны бы были отправиться в путь в один и тот же день.

Возможно, что из этих пятидесяти первоначальных путешественников только двадцать сядут на корабль в момент поднятия якоря[3]. Возможно даже, что ни один из пятидесяти не откликнется на призыв обстоятельств, которые, если бы не грядущее бедствие, понудили бы их ускорить свой ответ, и что они будут заменены двадцатью или тридцатью другими, в которых голос случая говорит с меньшею силой. Здесь погружаемся мы в самую глубину глубочайшей из человеческих загадок, и гипотезы наши невольно запутываются. Но в виду этого воображаемого факта, который лишь делает очевидным то, что так часто происходит в более обыденных обстоятельствах повседневной жизни, вместо того, чтобы прибегать к отдаленным и сомнительным божествам, не естественнее ли предположить, что всем этим управляет и решает за нас наше бессознательное чувство? Оно знает, должно знать, должно видеть катастрофу, ибо для него не существует ни времени, ни пространства, и катастрофа эта свершается в этот момент перед его глазами, как свершается она перед глазами вечных сил. Способ, которым оно предупреждает зло, не важен.

Между тридцатью предуведомленными путешественниками два или три имели действительное предчувствие опасности; это те, в которых бессознательное чувство свободнее и легче достигает первых, еще туманных слоев разума. Другие ничего не будут подозревать, будут проклинать непонятные задержки и препятствия, сделают все, что можно, для того, чтобы прибыть во-время, но все-таки не уедут. Одни заболеют, заблудятся, изменят свои планы, наткнутся на какое-либо незначительное приключение, поссорятся с кем-нибудь, влюбятся, просто поленятся или забудут, но запоздают невольно для самих себя. Другие совсем и не подумают отправиться на корабле, осужденном на гибель, даже если он будет единственный, который бы они должны логически, неизбежно выбрать. У большинства эти усилия бессознательного чувства спасти их совершаются в такой сокровенной глубине, что мысль, будто они обязаны жизнью своему счастью, совсем не приходит им в голову, и они верят от души, что никогда и намерения не имели пуститься в путь на корабле, обреченном морскими силами.

Что касается тех, которые неизменно прибыли на роковое место, они принадлежат к породе несчастливцев. Они образуют как бы особенную несчастнейшую расу в нашей расе. Когда все прочие бегут, они одни остаются на месте. Когда другие устраняются, они с доверием подходят. Они неизбежно попадают на поезд, сходящий с рельсов, проходят в предназначенный час мимо обрушивающейся башни, входят в дом, где уже таится огонь, идут через лес, который пронижет молния, несут все свое имущество к банкиру, который сбежит, делают тот шаг или движение, которых не должно было делать, любят единственную женщину, которой должны бы избегать. Наоборот, если дело идет о счастье, то, когда прибегают другие, привлеченные внутренними голосом благосклонных сил, они проходят мимо, не слыша ничего, и, не будучи никогда предуведомлены, будучи предоставлены единственно советам своего разума, старого, весьма разумного, но почти слепого проводника, которому неизвестны миленькие тропинки у подножия горы, они теряют верную дорогу в мире, еще не понятом человеческим разумом. Конечно, у них есть основание укорять судьбу, но не так, как они это разумеют. Они в праве спросить у нее, почему не вложила она в них ту осведомленную бдительность, которая защищает их собратьев. Но, сделав этот упрек, величайший упрек неизбежным несправедливостям, им уже более не на что жаловаться. Вселенная нисколько не враждебна им. Злоключения не преследуют их: они сами наталкиваются на них. Предметы извне не хотят сделать им зла, они сами отдают себя во власть злу, несчастье, за которое они ухватываются, не сторожило их; они сами избрали его. Вдоль всего ряда их годов, так же, как и у всех прочих людей, события поджидают, подобно тому, как товары на рынке поджидают покупателя, который приобретет их…

Никто их не обманывает; они просто сами ошибаются. Ничто не преследует их; но их бессознательная душа не выполнила своего долга.

Оттого ли, что она менее ловка и внимательна? Или она спит безнадежно в глубине темницы крепче запертой, чем у других, и никакая воля не может ни извлечь ее из столь рокового сна, ни поколебать ужасные двери, которые ведут из жизни, которая все знает бессознательно, к той, которая разумно ничего не знает?

XII

Друг, в присутствии которого я разбирался в этих задачах, сказал мне вчера: «Жизнь, ставящая нам вопросы получше философов, понуждает меня сегодня же прибавить к вашим вопросам довольно странный вопрос. Что случится, когда две судьбы, т. е. два противоположные бессознательные существа, одно счастливое и ловкое, другое неловкое и несчастное, соединятся и как бы смешаются в одном и том же приключении или предприятии? Которое одолеет? Я скоро узнаю это. Сегодня после полудня я сделаю одну важную попытку, от которой почти всецело зависят будущее, возможность жить согласно своей природе и правам, состояние и все внешнее счастье существа, которое мне всего дороже на свете. Вопрошая свое прошлое, которое всегда было милостиво, где случай был для меня всегда предупредительным и верным другом, оборачиваясь назад, чтобы вновь взглянуть на те пять-шесть моментов, которые в любой жизни уподобляются золотому стержню, на котором повертывалась благоприятная мне судьба, я верю в свою звезду и нравственно убежден, что если бы попытка эта интересовала меня одного, она удалась бы мне без всякого труда, потому что у меня „легкая рука“. Но особе, ради которой я ее делаю, никогда не везло в жизни.

Обладая тонким и обширным умом, волей в тысячу раз тверже и осторожнее моей, она, надо думать, имеет тупое или зложелательное бессознательное чувство, которое и вынуждает ее пройти, не пропуская ни одной остановки, весь трудный путь, усеянный несправедливостями, превышениями власти, досадными совпадениями, неприятностями и разочарованиями. Не сомневайтесь в том, что оно насильно бы отправило ее на том корабле, о котором вы говорили. Я и задаю себе вопрос, каким образом поведет себя мое проворное и хорошо осведомленное бессознательное чувство со своим ленивым и злополучным братом, во имя которого придется ему действовать, — и место которого оно, так сказать, займет.

Как, и где образуется в настоящую минуту то важное решение, в поиски за которым я сейчас отправлюсь? Пока я говорю с вами, где та сила, которая взвешивает все за и против, т. е. счастье или несчастье той, чьей представителем я являюсь? Из какой сферы, от какой, статься может, незапамятной добродетели, от какого скрытого духа, или с какой невидимой звезды появится сила, которая заставить весы склониться в сторону тени или света? по-видимому, решает разум, воля, интерес сторон, но, в действительности, часто бывает иначе. Когда стоишь таким образом лицом к лицу с жизненной задачей, и любовь, которую питаешь к тем, кто связан с нею, открывает нам мало-помалу глаза, то она не кажется уже настолько простой, и бросает изумленный, озабоченный и почти девственный взор на все неведомое, нами руководящее, которому мы повинуемся.

Я приступлю поэтому к этой попытке с большим волнением, большею силою и усердием, чем если бы моя собственная жизнь и счастье находились в опасности. Та, для которой я хочу попытаться, действительно „ближе мне себя самого“, и давно уже ее счастие служит источником моего. Разум мой и сердце твердо в том убеждены; но знает ли об этом мое бессознательное чувство? Разуму моему и сердцу, образующими мое сознание, едва минуло тридцать лет, но моя бессознательная душа, помнящая еще первобытные тайны, насчитывает, быть может, сотни лет. Она неспешно идет впереди… Она медлительна, как мир, вращающийся среди времени, которому не будет конца. Таким образом она, вероятно, не знает еще, что другое существование примешалось к моему и всецело поглощает его. Сколько лет протечет ранее, чем эта великая новость проникнет в ее глубину? И в этом случае она различна и неодинакова. У одного она узнает тотчас же, что происходит в сердце, — у другого лишь много времени спустя принимает участие в проявлениях разума… Впрочем, есть случаи любви, где бессознательное чувство опережает и сердце, и разум; например, материнская; любовь. Бессознательного чувства матери долго нельзя отделить от того же чувства у ее детей, и оно заботится прежде всего о детях с гораздо большим рвением и тревогой, чем о самой матери. Но в любви, подобной моей, невозможно сказать: знает оно, или нет, что любовь эта мне нужнее жизни. Что касается меня, то я думаю, оно остается убежденным в том, что попытка, которую я собираюсь сделать во имя моей любви, ничуть меня не касается. Оно не выскажется и ни во что не вмешается. В тот момент, когда я напрягаю всю свою энергию, все мои надежды гораздо более, чем если бы вопрос шел о моем собственном спасении, оно хлопочет о своих тайных делах в глубине своего неведомого жилища. Если б я шел просить правосудия для себя лично, оно было бы уже настороже. Быть может, оно знало бы, что мне лучше начать действовать не сегодня. Я думаю, что ни мало не отдал бы себе отчета в его вмешательстве, но оно воздвигло бы какое-нибудь непредвиденное препятствие. Я заболел бы, упал откуда-нибудь, был бы отвлечен событием второстепенной важности, которое помешало бы мне явиться в неблагоприятную минуту. Затем, в присутствии того, в чьих руках находилась бы моя судьба, мой заботливый, бдительный друг укрыл бы меня под своим крылом, воодушевил бы меня своим дуновением, просветил бы меня своим знанием. Он продиктовал бы мне слова, которые нужно сказать, и которые одни могли бы ответить на тайные возражения властелина моей судьбы. Он подсказал бы мне манеру держать себя, умолчания, движения; он придал бы мне веры в себя, подверг бы меня не имеющему имени влиянию, которое гораздо более всех доводов разума и красноречия моего собственного интереса определяет часто выбор людей. Я очень боюсь, чтобы мое чувство не воздержалось от всего этого. Оно не пожелает побеспокоиться. Оно не появится на привычном пороге. Непроницаемое, глухое к той мысли, что жизнь моя не заключается более всецело во мне самом, оно станет действовать согласно своим вековым убеждениям и, думая услужить мне неудачей того, что, по его мнению, меня не касается, причинит мне более зла, заставит пережить более тяжкое страдание, чем если б оно изменило мне при близости смерти. Я внесу таким образом в это дело лишь бледный отблеск, нечто в роде призрака моего счастья, и со страхом задаю себе вопрос, достаточно ли будет этого, чтобы уравновесить зложелательную волю чужой удачи, властью от которой я облечен, и представителем которой являюсь».

XIII

Несколько дней спустя друг мой уведомил меня, что попытка его не удалась. Возможно, что он обязан этой неудачей лишь случаю или недостатку веры в себя. Ибо уверенность, предчувствующая успех, изо всех сил старается заполучить его, находит ресурсы, незнакомые колебанию и сомнению, и не выказывает ни одной из тех невольных слабостей, которыми умеет воспользоваться инстинкт противника. Вероятно также и то, что много истины в его постановке вопроса о бессознательном чувстве. Впрочем, на известной глубине уверенность в себе и бессознательное чувство сливаются; и весьма трудно определить, где начинается одно и кончается другая.

Не останавливаясь на этих чересчур тонких изысканиях, послушаем, как жизнь предъявляет нам другие вопросы прямее относящиеся к счастью, которое является одним из величайших жизненных вопросов. Это имеет, так сказать, повседневный интерес. Жизнь спрашивает у нас, например, как должно вести себя относительно безопорных неудачников, несчастная звезда которых с роковой силой неминуемо приводит к бездействию все, что осмеливается войти в сферу, часто весьма обширную, ее губительного влияния. Должно ли без церемоний бежать от них прочь, как советует доктор Фуассак? — Да, разумеется, если их несчастья происходят от неосторожного, рискованного, невнимательного, неуживчивого, смутного или склонного к утопиям духа. Неудача — заразительная болезнь, которая часто сообщается от одного бессознательного чувства другому. Но, если дело идет о действительно незаслуженных несчастьях, поражающих тех, кого мы любим, то бегство несправедливо и постыдно. В этом случае свободная и гордая часть нашего существа, не ведающая многого, но созидающая истины другого рода, похожие на первые цветки только что возникающего мира, обязана противостоять всесветной мудрости бессознательного чувства, не обращать внимания на его предупреждения и увлечь его за собою в падении, которое является победою на поприще, освещенном идеалом, победою, с которою придется, быть может, в один прекрасный день посчитаться и бессознательному чувству.

XIV

Мы доведены таким образом до необходимости спросить у себя, действительно ли бессознательное чувство, которому приписываем мы свою удачу, непреложно, и не может быть усовершенствовано? Кто из нас не наблюдал за странными привычками счастья? Оно кажется, когда видишь его действующим в небольшом городке или среди известного числа людей, которых не теряешь из виду, чем-то в роде упорного и причудливого божества, похожего на слепня. Смотря по существу или событию, к которому оно прильнет, оно тотчас же принимает резко очерченные характер и личность. Оно имеет весьма различные мании, но, так сказать, неизменяемо в любой из них. Смотря по тому, застигнешь ли первое или второе из его движений, бывает немыслимо или легко предвидеть, как поступит оно дальше. Противобожество, которое нельзя всецело облечь ни в какой образ, в одном месте оно появляется вдруг неожиданно, словно струя воды среди пустыни, и исчезает, создав мимолетный оазис. В другом случае, оно возвращается через правильные промежутки, собирается в кучку и разлетается, словно перелетные птицы, повинующиеся порядку времени года. Направо от нас оно опрокидывает человека и не занимается им более; слева поражает другого и со страшными упорством преследует свою жертву. Но, почти всегда, идет ли дело о благе или зле оно останется удивительно верным характеру, принятому на себя раз навсегда. Например, тот, кто не имел успеха на войне, никогда и не будет иметь его; другой будет правильно проигрывать или выигрывать в картах; третий всегда будет неизбежно обманут; четвертый убедится в преследовании со стороны воды, огня или уличных приключений; пятый окажется постоянно счастливым или несчастным в любви, в денежных делах, и так далее. Не служит ли это, если не доказательством, то, по крайней мере, указанием на то, что оно царит не вне нас, а в нас самих, и что мы образуем его и облекаем скрытой силой, проистекающей исключительно от самих нас? Иной раз странные перевороты, которые сами похожи на мании, происшедшие от его маний, резко порывают его привычки и опровергают его характер, чтобы тотчас же подтвердить его в другой атмосфере. Тогда говорят, что «счастье повернуло». Не есть ли это скорее поступательное движение впереди бессознательного чувства? Не пробуждаются ли, наконец, его внимание и способность? Не замечает ли оно в конце концов, что важные события развертываются в мире, который приходит с ним в соприкосновение? Не приобретает ли оно известной опытности? Не проникают ли в его одиночество луч разума, удар молний воли, и не предупреждают ли они опасность? Не познает ли оно после многих годов и многих жестоких испытаний, что ему выгодно выйти из своей, чересчур доверчивой, апатии? Не потрясают ли несчастья извне его опасного сна? — Или же, если оно всегда знало, что происходить за пределами его тюрьмы, удастся ему после тщетных, тяжелых усилий в удобный момент проделать нечто в роде скважинки в толстом слое веков и равнодушия, который разлучает его с неведомыми сестрами, волею и разумом, — и принять таким образом участие в мимолетной жизни, от которой зависит часть его существования?

XV

Однако же придется признать, что этой гипотезы бессознательного чувства не достаточно для того, чтобы объяснить все несправедливости счастья. Из них три наибольшие, три самые реальные несчастья, которые только могут постигнуть человека, поражают его обыкновенно с самого рождения: я хочу назвать полнейшую бедность, болезнь (преимущественно в следующих ужасных проявлениях: физиологическая слабость и неизлечимые физические недостатки, отталкивающее безобразие и уродливость) и, наконец, низкую степень умственного развития. Вот три великие жрицы несправедливости, поджидающие и отмечающие невинные создания при самом их вступлении в жизнь. Но, если выбор их и кажется таинственным, то тройной источник, где почерпают они три бедствия, против которых нет средств, быть может, менее таинствен, чем это предполагают. Совсем не нужно разыскивать его начало в предустановленной воле, в роковых, предвечных законах. Первый из этих источников берет свое начало, и заканчивается в человеческой области; и если мы не знаем, почему такой-то родится бедным, а такой-то богатым, то мы знаем отлично, во имя каких, чисто человеческих, несправедливостей существует на свете слишком много нищеты с одной стороны, и слишком много богатства с другой. Боги и звезды совсем не принимают участия в этой несправедливости. Что же касается двух других, то, когда отнимешь у них все, чем они обязаны бедности, матери большинства физических и моральных бедствий, когда откинешь прочь все, что они позаимствовали у былых проступков отцов, проступков, не бывших вовсе неизбежными, то останется несколько особенно жестоких несправедливостей, в которых нельзя будет отдать отчета; но этот остаток тайны легко будет можно уложить на ладони руки философа, который примется впоследствии изучать его с большим, чем мы, досугом. Ныне же разумно не окружать своей жизни проклятиями или призрачными врагами, не затуманивать ее без достаточной уверенности.

Что же касается до нашего повседневного счастья, то допустим, в ожидании лучшего, что, когда мы составляем историю нашего благосостояния (которая не должна необходимо оказаться историей нашего действительного счастья, разумеется, внутреннего, потому что возможно устроить его выше случайностей), то мы составляем историю своего бессознательного существа.

Это правдоподобнее, чем примешивать вечность, звезды и дух вселенной к нашим маленьким приключениям; и это придает нашей бодрости лучшее направление. Статься может, так же трудно изменить характер нашего бессознательного чувства, как переменить порядок движения Марса или Венеры; но это кажется менее далеким и менее походящим на химеру; и, как только можно нам выбирать между двумя вероятностями, то нашим непременнейшим долгом является избрать себе ту, что менее связывает наш разум. Кроме того, если бы несчастье действительно было неизбежно, то было бы можно с известным гордым утешением сказать себе, что оно исходит только от нас, что мы не жертвы злой воли или игрушки бесполезного случая, но, терпя больше бед, чем наши братья, мы, быть может, только описываем во времени и пространстве необходимую форму своей личности. И пока несчастье поражает только внутреннюю гордость человека, он сохраняет силу продолжать борьбу и выполнять свою существенную миссию, т. е. жить со всею страстью, на которую он только способен, как будто бы жизнь его была важнее всякой другой для судеб человечества.

Это также и сообразнее с обширным законом, возвращающим нам одного за другим всех богов, которыми мы населили мир. Большинство этих богов были лишь следствиями, причины которых находились в нас самих. По мере того, как мы подвигаемся вперед, мы делаем открытие, что многие силы, властвовавшие над нами и приводившие нас в восхищение, только мало изведанные частицы нашего собственного могущества, и, вполне вероятно, что это будет подтверждаться все более с каждым днем.

Если приблизить к себе, заключить в нас самих неведомую силу не значит еще победить ее, то знать, где ее найти, и предложить ей вопрос, есть уже нечто. Мы окружены темными силами, но та, к которой мы всего прямее имеем отношение, находится в глубине нашего существа. Все остальные проходят через нее, соединяются в ней, к ней возвращаются, с нею совпадают, и интересуют нас лишь по отношению к ней.

Эту последнюю силу, чтобы отличить ее от множества других, и назвали мы нашей бессознательной силой. В тот день, когда нам удастся поближе изучить эту бессознательную силу, ее уловки, ее предпочтения, антипатии, таинственные промахи, мы в значительной степени притупим когти и зубы чудовища, преследующего нас под именем Счастья, Фортуны, Судьбы. Ныне же мы вскармливаем его, подобно слепому, кормящему льва, который должен пожрать его.

Скоро, быть может, увидим мы льва в его настоящем виде, и научимся тогда укрощать его.

Пройдем же без устали все пути, ведущие от нашего сознания к нашему бессознательному чувству. Нам удастся, таким образом, проложить нечто в роде тропинки на больших, еще непроездных дорогах, «идущих от видимого к невидимому», от человека к Богу, и от индивидуума ко вселенной. При конце этих путей скрыта общая тайна жизни. В ожидании же, допустим гипотезу, придающую бодрости нашей жизни среди жизни всемирной, нуждающейся в нас для того, чтобы решить свои собственный загадки, ибо мы те, в которых ее тайны всего скорее и всего прозрачнее кристаллизуются.

Будущее

I

Совершенно непостижимо в некоторых отношениях, что мы не знаем будущего. Было бы, вероятно, достаточно пустяка, перемещения частицы мозга, извилин его, устроенных на другой лад, тонкой сети нервов, прибавленной к тем, что образуют наше сознание, для того, чтобы будущее развернулось перед нами с тою же ясностью, с той же торжественной и непреложной полнотой, как расстилается прошлое, не только на горизонте нашей индивидуальной жизни, но и жизни той породы, к которой мы принадлежим. Это странный недостаток, любопытное ограничение нашего разума, которое служит причиной, что мы не знаем того, что должно с нами случиться, между тем как знаем то, что с нами случилось. С абсолютной точки зрения, на которую только в состоянии подняться наше воображение, хотя и не может всегда сохранить ее, не существует причины, по которой бы мы не должны были видеть того, чего нет еще, в виду того, что все, не существующее еще относительно нас, необходимо должно уже существовать и проявляться где-нибудь. Иначе пришлось бы допустить, что, касательно Времени, мы образуем центр вселенной, что мы единственные свидетели, которых события поджидают, чтобы иметь право появиться и занять место в предвечной истории причин и последствий. Было бы так же нелепо утверждать это касательно Времени, как и касательно Пространства, этой второй, несколько менее непонятной формы двойной бесконечной тайны, среди которой протекает вся наша жизнь. Пространство ближе для нас, ибо случайности нашего организма ставят нас в более прямые отношения к нему и делают его осязаемее. Мы можем довольно свободно двигаться в нем в известном числе направлений, впереди и позади себя. На основании этого ни один путешественник не осмелился бы утверждать, что города, которых он еще не посетил, станут действительными лишь в ту минуту, когда он проникнет в их ограду. А между тем, это почти то же, что мы делаем, когда уверяем себя, будто событие, еще не случившееся, не существует.

II

Но я не имею намерения теряться, вслед за многими другими, в решениях самой неразрешимой загадки. Не станем же больше говорить о ней, кроме того разве, что Время есть тайна, которую мы произвольно разделили на прошлое и будущее, чтобы попробовать что-либо понять в ней. Само по себе, почти вероятно, что существует лишь необъятное Настоящее, вечное, незыблемое, где все, что было, и что будет, непреложно, и где завтра, за исключением мимолетного человеческого разума, не отличается от вчера или сегодня.

Человек словно всегда чувствовал, что лишь простой недостаток его разума отделяет его от будущего. Он знает, что оно близко, живое, действительное и законченное, скрыто за чем-то в роде стены, вокруг которой не перестает он вращаться с самых первых дней своего появления на земле. Или скорее, он ощущает его в себе, знает, что оно известно частице его самого, но это знание, возбуждающее и беспокойное, не может достигнуть по слишком узким каналам до его чувств, до его сознания, которое является единственным местом, где знание приобретает имя, делается полезной силой и получает, так сказать, право гражданства в человеке. Словно отблески или случайные мимолетные течения проникают в его мозг будущие годы, которыми он полон, и настойчивая действительность которых окружает его со всех сторон. Он удивляется, что необычайная случайность почти герметически закрыла для будущего его мозг, в котором это будущее всецело погружено, подобно тому, как запечатанный сосуд, погруженный в самую глубину чудовищного моря, которое подавляет его, бросает или ласкает тысячью своих волн, и все же с ним не смешивается. Во все времена он пробовал найти трещинки в этой стене, вызвать приток извне в этот сосуд, проникнуть через перегородку, разделяющую его разум, который не знает почти ничего, от его инстинкта, который знает все, но не может воспользоваться своим знанием. Это удавалось ему, как кажется, не раз. Существовали ясновидящие, пророки, сибиллы, пифии, которым болезнь или нервная система, непроизвольно или искусственно повышенная, позволяли устанавливать необычайный сообщения между сознательным и бессознательным, жизнью отдельной личности и целой породы, между человеком и скрытым божеством.

Они сохранили столь неопровержимые свидетельства этой возможности, как ни одно другое историческое свидетельство. С другой стороны, так как эти странные истолкователи, эти таинственные исторические субъекты, в нервной системе которых обращались и перемешивались таким образом настоящее и будущее, были редки, то открыли, или вообразили, что открыли эмпирические приемы, чтобы постараться почти механически разгадать вечно существующую и раздражающую загадку будущего.

Льстили себя возможностью вопрошать таким образом бессознательную науку вещей и животных. Отсюда появилось истолкование будущего по полету птиц, внутренностями приносимых жертв, течению созвездий, огню, воде, снам, и все способы гадания, переданные нам авторами античного мира.

III

Мне показалось любопытным разыскать, на чем остановилась теперь эта наука о будущем. Ей не хватает ныне былых величия и смелости. Она не составляет более части общественной и религиозной жизни наций. Настоящее и прошлое разоблачают перед нами столько удивительного, что мы довольствуемся этим для утоления нашей жажды чудес. Поглощенные тем, что есть, или что было, мы почти отказались вопрошать о том, что могло бы быть, или что будет. Между тем, старая почтенная наука, так глубоко вкоренившаяся в непогрешимом инстинкте человека, не покинута. Она только не проявляется на свет Божий. Она скрылась в самых темных уголках, в самой вульгарной, легковерной, невежественной и презираемой среде. Она пускает в ход простодушные, ребяческие средства, — и все-таки она также подвинулась до известной степени вперед. Она пренебрегает большею частью приемов первобытного божества; она усвоила себе другие, часто странные и смешные, и сумела воспользоваться несколькими открытиями, которые нимало не были ей предназначены.

По этим-то темным закоулкам я и следил за нею. Мне хотелось ее увидеть не в книгах, а на деле, в реальной жизни, между скромными верующими, которые верят в нее, и просят у нее ежедневно совета или ободрения.

Я пошел туда охотно, неверующим, но готовым верить, без предвзятой мысли и приготовленной заранее усмешки, ибо, если и не надо слепо допускать возможности всякого чуда, то еще хуже, ничего не видя, смеяться над ним; во всяком же упорном заблуждении скрывается обыкновенно превосходная истина, которая ожидает часа своего появления на свет.

IV

Немногие города доставили бы мне более обширное и плодоносное поле для исследования, как Париж. Там-то и принялся я за свои изыскания. Для начала я выбрал момент, когда предприятие, осуществление которого (зависевшее не от меня одного), долженствовавшее иметь для меня большое значение, висело на волоске. Я не стану входить в подробности дела, которое само по себе не представляет интереса. Достаточно знать, что вокруг этого проекта тысяча интриг и несколько могучих и враждебных сил вечно находились в борьбе с моею волей. Силы уравновешивались, и, сообразно с человеческой логикой, невозможно было предвидеть, на какую сторону склонится победа. Мне надо было, таким образом, поставить будущему весьма определенные вопросы, что является необходимым условием, ибо если многие жалуются, что оно ничего не хочет им ответить, то часто потому, что вопрошают в ту минуту, когда ничего не подготовляется на горизонте их существования.

Я попеременно обращался к астрологам, хиромантикам, простым, устарелым и пришедшим в упадок сибиллам, которые воображают, будто умеют угадывать будущее на картах, кофейной гуще, форме яичного белка, распущенного в стакане воды и т. д. (Ничем не должно пренебрегать, и если обстановка подчас странна, то случается, что частица истины скрывается иной раз под самыми нелепыми действиями). Особенно же посещал я наиболее знаменитых из прорицательниц, которые под именем сомнамбул, ясновидящих, медиумов и т. д., умеют сообщить своему сознанию сознание и даже частицу бессознательного чувства тех, кто у них спрашивает, и которые, в сущности, являются самыми прямыми преемницами древних пифий.

Я встретил в этом неуравновешенном мирке массу коварства, притворства и грубой лжи. Но мне представился также случай изучить там поближе некоторые любопытные и неоспоримые явления. Их недостаточно, чтобы решить вопрос, дана ли человеку возможность приподнимать ту ткань иллюзий, что скрывает от него будущее, но они бросают довольно странный свет на то, что происходит в месте, которое мы считаем самым неприкосновенным, я хочу сказать во святом святых «Сокровенного Храма», куда наши интимнейшие мысли и подчиняющиеся им неведомые силы входят и выходят помимо нашего желания и ощупью отыскивают таинственный путь, ведущий к познанию грядущих событий.

V

Скучно было бы рассказывать, что случалось со мной у этих предсказателей и ясновидящих. Я удовольствуюсь тем, что вкратце передам один из наиболее любопытных опытов. Притом же, он резюмирует большинство других, и психология их всех, за малыми исключениями, одинакова.

Ясновидящая, о которой идет речь, была из числа знаменитейших в Париже.

Она утверждала, что в гипнотическом состоянии воплощает дух маленькой неизвестной девочки, по имени Юлия. Посадив меня за стол, который нас разделял, она приказала мне обращаться к Юлии на ты, и говорить с нею ласково, как говоришь с ребенком семи или восьми лет. Потом ее лицо, глаза, руки, все ее тело стало неприятно конвульсивно изгибаться в течение нескольких минут, волосы ее распустились, выражение же ее лица, совершенно изменившегося, стало ребячески наивно.

Тоненький детский голосок, резкий и ясный, раздался потом из этого большого тела зрелой женщины, и спросил меня, немного пришепетывая: «Что тебе нужно? У тебя есть неприятности? Ты пришел ко мне для себя, или для другой особы?» — «Для себя». — «Хорошо; хочешь мне немного помочь? Покажи мни мысленно то, отчего происходят твои неприятности». Я сосредоточил все свое внимание на интересовавшем меня проекте и на различных действующих лицах еще неведомой маленькой драмы. Тогда, мало-помалу, после нескольких предварительных догадок, при чем я не помогал ей ни словом, ни делом, она проникла действительно в глубину моей мысли, прочла в ней, словно в слегка затуманенной книге, так сказать, определила очень точно место действия, узнала главных действующих лиц, и коротко описала их маленькими ребяческими штрихами, переходя от одного к другому, но до странности верно и определенно. — «Очень хорошо, Юлия», сказал я в эту минуту: «но я знаю все это; я же пришел затем, чтобы узнать, что случится потом». — «Что случится, что случится… Вы все хотите знать, что случится; но это очень трудно…» — «Однако?.. Как кончится дело? Одолею ли я?» — «Да, да, я вижу; не бойся, я помогу тебе; ты будешь доволен…» — «Но враг, о котором ты говорила мне; тот, что действует против меня и желает мне повредить…» — «Нет, нет, он ничего не имеет против тебя: — все это по поводу другой личности… Я не знаю почему… он ее ненавидит О! он ненавидит, ненавидит ее!.. И потому-то, что ты ее любишь, он и не хочет, чтоб ты сделал для нее то, что желал бы сделать…» (Она говорила правду.) — «Однако же», настаивал я: «пойдет ли он до конца, не уступит ли?» — «О, не бойся его… Я вижу, — он болен; он не долго проживет.» — «Ты ошибаешься, Юлия, я видел его третьего дня, он совершенно здоров». — «Нет, нет, это ничего не значит; он болен. Этого не видно, но он очень болен… Он должен скоро умереть…» — «Но когда же, и как?» — «На нем кровь, и вокруг него, и повсюду…» — «Кровь? — Что же, это дуэль?.. (Я думал одно время найти случай вызвать на дуэль противника). Несчастный случай, убийство, или месть?» (То был несправедливый и недобросовестный человек, который причинил много зла многим людям). — «Нет, нет, не спрашивай больше, я очень устала… Позволь мне уйти…» — «Не раньше, чем узнаю…» — «Нет, я не могу ничего сказать… Я слишком устала… Отпусти меня… Будь добр, я помогу тебе…»

Тот же припадок, что и в начале, подернул все ее тело, в котором замолк тоненький голосок; выражение сорокалетней женщины снова появилось на лице ее; она словно очнулась от долгого сна. Нужно ли прибавлять, что мы никогда не виделись до этой встречи и так же мало знали друг друга, как если бы мы родились на двух различных планетах?

VI

В общем аналогично оказалось, за исключением некоторых менее характерных и убедительных подробностей, большинство опытов, при которых ясновидящие действительно спали. Чтобы сделать нечто в роде поверки, я отправил к женщине, которую «Юлия» избрала своей представительницей, двух особ, разумность и честность которых были известны мне. Подобно мне, им нужно было предложить будущему важный и точный вопрос, который мог быть разрешен только счастием или судьбой. Одной из этих особ, спрашивавшей относительно болезни друга, Юлия предсказала близкую кончину этого друга — и события оправдали ее предсказание, хотя в тот момент, как оно было сделано, выздоровление казалось гораздо более вероятным, чем смерть. Другой, которая спрашивала, чем кончится процесс, она отвечала на вопрос довольно уклончиво; зато внезапно открыла ей место, где находился предмет, весьма драгоценный для той особы, которая спрашивала, но потерянный так давно и так часто напрасно отыскиваемый, что особа эта была уверена, что больше и не думает о нем.

Что касается до меня, то предсказание Юлии оправдалось отчасти, т. е., хотя я и не восторжествовал по главному вопросу, дело все-таки уладилось удовлетворительно в других отношениях. Что же касается смерти противника, то этого еще не случилось, и я охотно освобождаю будущее от обязательства сдержать обещание, сделанное мне невинными устами ребенка из неведомого мира.

VII

Весьма удивительно, что можно таким образом проникать в сокровеннейшее убежище нашего существа, и читать там лучше нас самих мысли и чувства, подчас забытые или отстраняемые, но всегда живые или еще несформированные.

Право досадно даже, что чужой человек знает более нас, что происходит в нашем же собственном сердце. Это проливает необыкновенный свет на природу нашей внутренней жизни. Как мы ни оберегаем себя, как ни замыкаемся в самих себе, сознание наше не непроницаемо, — оно ускользает от нас, и не принадлежит нам; и, если необходимы специальные обстоятельства для того, чтобы другой захватил и завладел им, то верно также и то, что в нормальной жизни наше «внутреннее я», как называют его с той глубокой интуицией, которую часто можно найти в этимологии слов, есть нечто, подобное форуму, духовному рынку, куда большинство имеющих дело приходят и уходят, как им угодно, разглядывают и выбирают истины по-своему, и гораздо свободнее, чем мы могли это думать до сегодня.

Но оставим этот пункт, который не является предметом нашего этюда. Что хотелось бы мне разобрать в предсказаниях Юлии, так это участие неведомого, чуждое мне самому. Пошла ли она дальше того, что я знал? Не думаю. Когда она говорила мне о счастливом исходе дела, то это был в сущности предполагаемый мною исход, который мог, пожалуй, удовлетворить эгоистичную и грубую часть моего инстинкта, хотя моя воля, верная элементарному долгу, и решила скорее всем пожертвовать, чем расстаться с этим долгом и предпочесть ему несчастное личное торжество. Замечательно поэтому, что в сообщениях такого рода тайный голос инстинкта слышится гораздо яснее, чем голос самой решительной воли. Так же точно, когда она возвестила мне о смерти противника, она только открыла тайное желание того же самого инстинкта, одно из тех подлых и постыдных желаний, которые мы скрываем от самих себя, и которые не могут возвыситься до нашей мысли.

Предсказание было бы в действительности лишь в том случае, если бы, сверх всякого ожидания, вопреки всякому вероятию, вскоре произошла эта кончина. Но и в том случае, если бы она вскоре произошла, я не думаю, чтобы пифия проникла взором в будущее, но в меня, в мой инстинкт, в мое бессознательное существо, которое предвидело событие, с которыми тот был связан. Она прочла бы во времени не совсем так, как бы во всемирной книге, где записано все, что совершается, но посредством меня, через меня, в моем особом, созерцании, и только перевела бы то, что мое бессознательное чувство не могло открыть моей мысли.

То же было, я думаю, и с теми двумя особами, которые пошли спрашивать у нее. Та, которой она предсказала смерть друга, имела, вероятно, несмотря на уверения, даваемые дружбе разумом, внутреннее, естественное и неотразимое убеждение, хотя энергично подавляемое, что больной умрет, и это-то убеждение открыла сомнамбула среди сладких надежд, пытавшихся заглушить его. Что же касается до второй, неожиданно нашедшей затерянную вещь, то трудно знать достаточно точно состояние чужого ума, чтобы решить было ли здесь ясновидение или просто воспоминание. Тот, кто потерял вещь, разве совершенно не знал, где и при каких обстоятельствах потерял ее? Он утверждает, что да, что никогда не имел об этом ни малейшего понятия, наоборот, был убежден, что вещь не потеряна, но похищена и что он не переставал подозревать одного из своих слуг. Но возможно, что, помимо его разума, его бдительное внутреннее существо обратило на это внимание, а бессознательная и словно дремлющая часть его самого отлично заметила и помнила место, куда была положена вещь. Тогда, не менее удивительным чудом, однако другого рода, ясновидящая рассказала и пробудила тайное и почти животное воспоминание и вывела на свет сознанья то, что он тщетно старался воспроизвести в своей памяти.

VIII

Можно ли сказать то же самое о всех предсказаниях? Пророчества великих пророков, предсказания сибилл и пифий, довольствовались ли тем, что отражали, истолковывали и возвышали таким образом до мира вещественного инстинктивную проницательность индивидуумов или народов, которые им внимали? Пусть каждый удовлетворится ответом или гипотезой, которые подскажет ему его собственный опыт. Я дал вам свое объяснение просто и чистосердечно, как это необходимо делать, говоря о вопросах природы[4].

Повторяю, почти невероятно, чтобы мы вовсе не знали будущего. Мне представляется, что мы стоим с ним лицом к лицу, как и с забытым прошлым. Мы могли бы попробовать вспомнить о нем. Некоторые факты дают нам понять, что это не невозможно. Надо было бы изобрести, или вновь отыскать путь к этой памяти, которая опередила нас.

Я понимаю, что нам не дано знать заранее перевороты стихий, судьбу планет, земли, государств, народов и рас. Это не касается нас непосредственно, и в прошлом мы знаем все это лишь благодаря уловкам истории. Но то, что относится к нам, что нам доступно, что должно развернуться в небольшой области годов, отделения нашего духовного организма, которые окружают нас во Времени, подобно тому как раковина или кокон окружает в Пространстве моллюска или насекомое, все это и все внешние, относящиеся сюда, события вероятно начертаны в пределах этой области. Во всяком случае, гораздо естественнее, чтобы это было так, и мало понятно то, чтобы этого не было. Там происходит борьба действительности с иллюзией; и ничто не помешает нам думать, что здесь, как и везде в другом месте, действительность кончит тем, что победит иллюзию. Действительность — это то, что уже случилось с нами, что раньше случалось в истории, которая возвышается над нашей, в неподвижной и сверхчеловеческой истории вселенной. Иллюзия это густой вуаль, сотканный из эфемерных нитей, зовущихся вчера, сегодня и завтра, который мы вырабатываем, сообразно с тою же действительностью. Но совсем не необходимо, чтобы все наше существо вечно оставалось жертвой этой иллюзии. Можно даже задать себе вопрос, не явится ли наша необычайная неспособность к познанию столь простой, неоспоримой, совершенной и необходимой вещи, как будущее, одним из величайших поводов к изумлению для жителя иной планеты, который вздумал бы побывать у нас.

В настоящую минуту все это кажется нам до того глубоко невозможно, что мы с трудом представляем себе, как действительность, уверенная в будущем станет опровергать возражения, которые мы ей делаем во имя органической иллюзии нашего разума. Мы говорим ей например: если бы в тот момент, когда хочешь предпринять дело, мы могли знать, что исход его будет несчастен, то мы и не предприняли бы его; но, так как где-то во Времени еще раньше нашего запроса, должно было быть записано, что наше дело не состоится, в виду того, что мы отказываемся от него, то мы и не могли бы предвидеть исхода того, чему не суждено было иметь начала и т. д.

Чтобы не потеряться на этом пути, который завел бы нас в места, куда ничто не призывает нас, нам достаточно сказать, что будущее, как и все, что существует, вероятно более сообразно и логично, чем логика нашего воображения, и все наши колебания и сомнения будут включены в его предположения. Впрочем будем уверены, что ход событий нисколько не отклонится в сторону, если мы заранее будем знать его. Прежде всего, будущее или частица будущего была бы известна лишь тем, кто захотел бы потрудиться изучить его; подобно тому, как прошлое и часть их собственного настоящего известна лишь тем, кто имеет мужество и разум, чтобы исследовать их. Мы быстро применились бы к урокам этой новой науки, как применились мы к урокам истории. Мы быстро научились бы отличать зло, которого можно избежать, от зол неизбежных. Наиболее мудрые уменьшили бы для себя сумму таковых, a другие пошли бы им навстречу, как идут и теперь навстречу многих известных бедствий, которые легко предсказать. Сумма наших разочарования несколько уменьшилась бы, но менее, чем мы на то надеемся; ибо наш рассудок умеет уже предвидеть отчасти наше будущее, если не с тою материальною очевидностью, о которой мы мечтаем, то по крайней мере с часто удовлетворительной моральной уверенностью; и мы замечаем, что большинство людей нисколько не извлекают пользы из этих столь доступных догадок. Они пренебрегли бы советом будущего так же, как слушают, но не следуют советам прошлого.

Примечания

1

Вот эта история, в том виде, как вкратце передает ее доктор Фуассак: «8-го Флореаля IV года, кучер и почтальон, сопровождавшие почту из Парижа в Лион, были атакованы и убиты в 9 часов вечера в Сенартском лесу. Убийцами были Куриоль, который занял место в кабриолете рядом с кучером, Дюрошаль, Росси, Видаль и Дюбоск, которые выехали ему навстречу на наемных лошадях, наконец, Бернард, который добыл лошадей и принимал участие в дележе добычи. Из-за этого преступления, в котором участвовали пять убийц и один сообщник, семь индивидуумов сложили голову на плахе в продолжение четырех лет. Правосудие казнило таким образом одного лишнего человека, оно поразило невинного; то не мог быть ни один из шести преступников, которые все сознались в своей вине. Этот невинный был Лезюрк, который не переставал уверять, что он невиновен, и про которого каждый из его предполагаемых сообщников заявлял, что не знает его. Каким же образом был этот несчастный замешан в дело, которое должно было даровать его имени столь печальное бессмертие? Року было угодно, чтобы за четыре дня до преступления Лезюрк, покинувший Дуэ с 18.000 ливров годового дохода и основавшийся в Париже, чтобы дать лучшее воспитание детям, присутствовал на завтраке у одного из своих земляков, Гено, в ту самую минуту, как подоспевший Куриоль был также приглашен принять участие в завтраке. Так как подозрение немедленно пало на Куриоля, то факта этого завтрака было достаточно, чтобы арестовать на время Гено, однако, благодаря тому, что он доказал свое alibi, судья Добентон немедленно освободил его. Но, так как было уже поздно, то этот последний велел ему явиться на другой день, чтобы взять свои бумаги.

11-го Флореаля, утром, Гено, отправляясь с этою целью в префектуру полиции, повстречал Лезюрка, которому и предложил проводить его, на что последний согласился от нечего делать. Пока они дожидались в передней прихода судьи, туда же привели двух женщин, вызванных в качестве свидетельниц по делу, которые, будучи введены в обман сходством Лезюрка с бежавшим Дюбоском, не колеблясь, указали на него, как на одного из убийц и, к сожалению, продолжали до конца утверждать это. Прошлая жизнь Лезюрка свидетельствовала в его пользу, между прочими фактами, которые он привел, чтобы доказать, что он не выезжал из Парижа в день 8-го Флореаля, он упомянул, что присутствовали у одного ювелира при совершении некоторых сделок между Леграном и его собратом Альденовом. Переговоры эти, действительно, велись 8-го числа; но, когда потребовали, чтобы Легран предъявил свою книгу, то заметили, что он по ошибке записал их на 9-ое число. Он думали поступить благоразумно, подчистив цифру 8 и заменив ее 9-ю; он хотел спасти своего соотечественника, Лезюрка, в невинности которого был уверен, но этим только способствовали его гибели. Поправка и подчистка были легко доказаны; с этого времени министерство и суд присяжных не давали больше никакой веры восьмидесяти свидетелями защиты, вызванных обвиняемым; он был осужден, a имение его конфисковано. Прошло восемьдесят семь дней от его осуждения до казни, — отсрочка, совершенно необычайная для той эпохи: это произошло в виду того, что появились сильные сомнения в его виновности.

Директория не имела права помилования; она сочла долгом доложить об этом Совету Пятисот, запросив: „должен ли Лезюрк погибнуть ради своего сходства с преступником“. Совет, по свидетельству Симеона, поставили дело на очередь, и Лезюрк был казнен, простив своими судьями. И не только он постоянно утверждали свою невинность, но еще в момент произнесения приговора Куриоль воскликнули уверенным голосом: „Лезюрк невинен“. Он утверждали то же и на роковой тележке, до самого эшафота. Все другие приговоренные, признавая себя виновными, также заявляли, что Лезюрк был невинен; и только в 9-м году был арестован и осужден его двойник, Дюбоск.

Рок, поразивший главу семьи, не пощадил и ни одного из ее членов. Мать Лезюрка умерла с горя; его жена сошла с ума, трое его детей зачахли в одиночестве и нищете. Тронутое, однако, столь жестоким несчастьем, правительство уплатило в два приема семейству Лезюрка пятьсот или шестьсот тысяч франков, отобранных у него несправедливой конфискацией; но большая часть этого состояния была утаена одним мошенником. Прошло шестьдесят лет; из трех детей Лезюрка умерло двое; один только остался в живых, — то была Виргиния Лезюрк. Давно уже невинность и восстановление честного имени ее несчастного отца были признаны общественным мнением. Она желала большего и, как скоро был издан закон 29 июля 1867 г., разрешавший пересмотр уголовных дел, она стала питать надежду, что наконец-то наступил день, когда, ей можно будет реабилитировать отца в самом святилище правосудия; но, благодаря последней роковой случайности, кассационный суд, ссылаясь на некоторые законные тонкости, объявил приказом от 17-го декабря 1868 г., что нет причины заниматься пересмотром основной сущности дела, и что Виргиния Лезюрк не может быть допущена до суда со своею просьбою о пересмотре.

Кажется, будто видишь, как в самом ужасном сне, несчастного, сделавшегося добычей Эвменид. Со времени завтрака у Гено, почти столь же трагического, как обед Фиеста, он непрестанно вращается около бездны, которая тянет его к себе, между тем как судьба его, парящая над его головой, словно громадный коршун, затемняет свет всех, кто к нему приближается. И сверху, и снизу словно окружают его какие-то магические круги, которые сжимаются и съеживаются до тех пор, пока их вихрь не смешивается и не падает на труп злополучной жертвы.

Поистине, стечение убийственных, роковых случайностей должно казаться сверхъестественным в этом деле; дело же типично, страшно и символично, как миф. Но, можно быть уверенным, что целые серии подобных же случаев в миниатюре попадаются ежедневно среди тысячи заурядных или смешных разочарований множества жизней, подпавших под влияние роковой или коварной планеты.»

2

Несчастья Стюартов в достаточной мере известны; несчастья же семейства Колиньи менее популярны. Вот они в том виде, как передает их уже упомянутый автор: Маршал Франции при Франциске І-м, Гаспар де Колиньи, женился на сестре коннетабля, Анне де Монморанси. Его обвинили в том, что он опоздал двенадцатью часами напасть на Карла Пятого, когда мог это сделать с выгодой для своего войска, и пропустил таким образом возможность почти верной победы. Один из его сыновей, архиепископ и кардинал, принял протестантство и женился, несмотря на красную сутану. Он сражался в битве при Сен-Дени против короля и бежал в Англию, где и был отравлен одним из своих слуг в 1571 году. Спасшись однако от этого покушения, он хотел вернуться во Францию, но, взятый в плен при Ларошели, был осужден и казнен. Адмирал Колиньи, брат кардинала, слыл за одного из лучших вождей своего века; он творил чудеса во время защиты Сен-Кентена. Однако, когда крепость была взята, он остался военнопленным. Сделавшись во время принца де Кондэ истинною славою кальвинистов, он выказал не поддающуюся никаким испытаниям отвагу, богатый и изворотливый ум, и никто не сомневался в его достоинствах или его военных способностях; а между тем он был постоянно несчастлив во всех своих предприятиях. В 1562 году он проиграл битву при Дрё против герцога Гиза, битву при Сен-Дени против коннетабля да Монморанси и, наконец, битву при Жарнаке, которая также оказалась роковою для его партии. Побежденный также при Монкоитуре в Пуату, он тем не менее никогда не терял мужества; он сумел с помощью ловкости исправить измены счастья, и являлся страшнее после своих поражений, чем его враги во всем блеске побед. Часто израненный, но всегда недоступный страху, он сказал раз покойно друзьям своим, плакавшим при виде его струившейся потоками крови: «Наше ремесло не должно ли приучить нас к смерти так же, как и к жизни?» За несколько дней до Варфоломеевской ночи, Моревер стрелял в него из карабина из дома, принадлежащего монастырю Saint-Germain-l'Auxerrois, и опасно ранил его в правую кисть руки и левое плечо. Известно, что накануне этого кровавого дня Бем во главе отряда наемных убийц пробрался к адмиралу, пронзил его несколькими ударами кинжала и выбросил его за окно на двор его дома, где, говорят, он испустил последний вздох у ног герцога Гиза. Выставленное в продолжение трех дней для надругательств народа тело его было, наконец, повешено за ноги на виселице в Монфоконе.

Таким образом, хотя адмирал де Колиньи слыл за величайшего полководца своего времени, он всегда был несчастлив, всегда побежден, между тем как герцог Гиз, его соперник, менее осторожный, но более смелый, более верящий в свою судьбу, умел изумлять своих врагов и господствовать над событиями. «Колиньи был честный человек», говорить аббат де Мабли: «Гиз только носил маску большого числа добродетелей. Колиньи был ненавидим толпой, герцог Гиз был ее идолом». Передают, будто адмирал Колиньи оставил дневник, который Карл IX с интересом читал, а маршал Ретц приказал бросить в огонь. Наконец, роковая судьба, связанная со всем, что только носило имя Колиньи, преследовала и последнего потомка этой семьи, который был убит на дуэли кавалером де Гизом.

3

Поистине замечательно, и постоянно наблюдается, что в крупных катастрофах обыкновенно насчитывают гораздо менее жертв, чем можно бы предположить на основании самых разумных вероятностей. В последнюю минуту нечаянное и исключительное обстоятельство почти всегда удаляло половину, а иногда и две трети людей, которым угрожала еще незримая опасность.

Судно, которое тонет, имеет обыкновенно гораздо менее пассажиров, чем бы могло иметь, если бы ему не суждено было пойти ко дну. Два сталкивающихся поезда экспресс, падающих в пропасть и т. д. перевозят менее путешественников, чем в те дни, когда с ними ничего не случается.

Обрушивающийся мост делает это всего чаще совершенно против всех ожиданий, в тот момент, когда толпа уже покинула его. Не так бывает, к несчастью, при пожарах в театре или другом публичном месте.

Но там, как известно, не огонь, а самое присутствие обезумевшей и бешеной толпы составляет главнейшую опасность. С другой стороны, присутствие удушающего газа обнаруживается по преимуществу в те дни, когда число рудокопов в шахте значительно меньше обычного нормального количества. Точно также, когда взрывается пороховой склад или мастерская пороховых патронов и т. п., то в большинстве случаев это происходит в тот момент, когда большая часть рабочих, которые все неминуемо должны бы были погибнуть, удалились по какой-нибудь неожиданной, спасительной причине. Это настолько верно, что замечание это, почти не подвергающееся изменениям, обратилось в нечто в роде давно всем известного правила. Ежедневно читаем мы в газетах в отделе разных приключений фразы такого рода: «Катастрофа, которая могла бы иметь страшные последствия, благодаря такому-то обстоятельству счастливо ограничилась следующими» и т. д. Или же: «Невольно содрогнешься, когда подумаешь, что случись это происшествие минутой раньше, когда все рабочие, все путешественники, и т. д.»

Что это, милосердие ли случайности? Мы все менее и менее верим в личность, разумность и намерения случая. Гораздо естественнее предположить, что нечто в человеке почуяло несчастье, и смутный, но очень верный у многих людей инстинкт отвел их от опасности в тот момент, когда, внезапно вырастая, она приняла непосредственный и властный образ Неминуемого. Тогда-то нечто в роде глухой и скрытой паники нашего Бессознательного существа вырывается наружу в виде желания, каприза, приключения, часто ребяческого и несодержательного, но непреоборимого и спасительного.

4

Другие случаи моих изысканий дали мне не столь любопытные, но часто сходственные по существу результаты. Я посетил, например, известное число хиромантиков; и, видя роскошные помещения некоторых из этих предсказателей по руке, которые открывали мне одни только глупости (я делаю однако одно почетное исключение), я уже поражался наивностью их клиентов, когда один мой друг указал мне в переулочке близ Монт-де-Пьете, квартиру одного предсказателя, который, по его мнению, лучше всех разработал и развил великие традиции науки Деборолля и Арпентиньи.

Я нашел на шестом этаже ужасного дома-муравейника, на чердаке, служившем одновременно приемной комнатой и спальней, старика без всяких претензий, кроткого и вульгарного, речь которого напоминала скорее привратника, чем пророка. Я немногого добился от него; но некоторым более нервным личностям, которых я привел к нему, именно двум или трем женщинам, прошлое и характер которых были мне в достаточной степени известны, он открыл с удивительной точностью их душевные и сердечные заботы, весьма ловко указал на главнейшие перевороты их жизни, остановился на перекрестках, где судьба их действительно уклонилась в сторону или поколебалась, передал некоторые разительные, точные, словом почти анекдотические особенности (путешествия, любовные приключения, влияния, которым они подпадали, происшествия) и, вполне отдавая себе отчет в том роде самовнушения, которое побуждает наше воображение, более или менее разгоряченное близостью тайны, немедленно точно определять малейшее указание, он очертил им их прошлое и настоящее в форме несколько условной и символической, но схема была так точно определена, что они вынуждены были признать, не смотря на свое недоверие, специальную тропинку своей жизни. Что же касается до его предсказании, я должен заявить, что ни одно не сбылось.

Наверно в его созерцании было нечто большее счастливых совпадений. По-видимому, то было в меньшей только степени, нечто в роде нервного сообщения одного бессознательного чувства с другим, в том же роде, как и у сомнамбулы. Я встретил ту же особенность у одной гадальщицы на кофейной гуще, но с более случайными, более неуверенными проявлениями, почему и не стану на них останавливаться.

Content

М. Метерлинк
Сокровенный храм

Правосудие

Эволюция тайны

Царство материи

Прошлое

Счастье

Будущее

Примечания