Маша Гаврилова

Ужасы жизни (сборник)

© Маша Гаврилова, текст, 2023

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2023

Волшебный лес материнства

Ходит Юля по квартире: топ-топ-топ. Юля ждет ребенка. Скоро в квартире будет топ-топ-топ топ-топ-топ. Юля становится скучным человеком, мой интерес к ней исчезает. Однажды одна моя подруга сказала: «Иногда нужно быть занудой».

А потом она стала занудой, и в ней больше не было ничего, кроме занудства. Мне это надоело, и у меня больше не было подруги. Ради другой моей подруги я всё время переносила другие встречи, а она никогда не меняла свой график. Она говорила: «Главное – стабильность». А в отношениях ответственность сразу на двух сторонах. Третья моя подруга однажды уехала в США на стажировку, там ее пригласили поработать, и больше мы ее не видели и не слышали. Таковы издержки новой языковой жизни. Сколько же у меня было подруг, сколько же мы пережили вместе веселья и антивеселья! А теперь осталась только Юля. С Юлей мы были хорошими подругами.

Отношения строятся на еде. Кашку не поешь – подружиться не получится. Вот мы с Юлей и готовили друг другу еду раньше и вместе обедали. Во время беременности питание Юли изменилось: она увлеклась рыбой и клубникой. Я не любила рыбу. Я не любила и клубнику, потому что была зима, а зимой все любят мандарины. Питание разделилось.

Мои родители – неплохие люди, но живу я у Юли. Родители вяло сопротивлялись моему переезду, потом дали Юле пятьсот рублей, чтобы ей было чем платить за меня, и отвязались. Расставаться с родителями было даже не больно, меня ведь ждала интересная жизнь с Юлей. Только спустя две недели мы выяснили, что она ждет ребенка, и начался токсикоз.

Юля заботилась обо мне и платила за меня, ведь пятьсот рублей – это мелочи для двух подруг. Она была постарше, а я была помладше, но это было ничего страшного. Мы были неразлучной парой и вместе посмотрели «Игру престолов». Так что наши отношения были очень близкими.

У Юли болит живот, ей плохо. Я убежала в аэропорт. Я плохой человек, я всегда иду к новым людям: они интересуют меня своей неизвестностью. Новый друг лучше старых двух – вот моя жизненная позиция. Но на самом деле я просто не умею удерживать людей вокруг себя. Скоро точно потеряю всех.

В аэропорту я провела где-то час. Потом была посадка, а потом я вернулась к Юле. Она страдала от болей уже совсем невыносимо и ненавидела меня сильно. Я быстро вызвала ей скорую, ее увезли, и у нее случился выкидыш. Мне было грустно и страшно, я не знала, как помочь. Юля улыбалась и дышала спокойно, меня такое пугало.

Юля страдала без ребенка. Я понимала это настолько, насколько это может быть понятно. Юле нужно было о чем-то заботиться, она была женщина-мать, она такой родилась. Было непонятно, что делать, но моя беспомощность продолжалась недолго. Я купила Юле рыбок и аквариум – говорят, ухаживать за рыбками несложно. Юля поблагодарила, но смотрела на рыбок с тоской и всё время забывала их кормить. Нужно было совершить другое действие – более грандиозное.

Через несколько дней я взяла кастрюльку, положила в нее грибы, муку из фундука, немножко соли и немножко сахара и сварила всё это. Это был грибной соус. Мы с Юлей поели его, Юля ушла спать, а я убрала кастрюльку на подоконник. Теперь осталось подождать две недели, и Юле больше не будет так грустно. Беременность опоссума длится две недели. Юлю ожидало нечто большее, чем опоссум. Спустя две недели Юля попросила помыть кастрюльку. Я предложила вместо этого открыть кастрюльку. Она открыла. Перед ней в кастрюльке стоял микромальчик с серой кожей и красивым смущенным лицом. Юля не заорала.

Мальчик-плесень стал нашим раем и адом. Юля очень полюбила его, учила всему, что умела сама, показывала фильмы и кормила суши с авокадо. Могло показаться, что я оказалась задвинута на второй план, но нет – материнство сблизило нас: мы много обсуждали нашего мальчика, просили друг друга позаботиться о нем, вместе кормили его и разделили обязанности по уборке. Я включала ему французскую музыку и французское радио. Не было понятно, получает ли мальчик удовольствие от французского, я надеялась, что да. К мальчику я чувствовала много нежности. Юля помешалась на мальчике.

С появлением мальчика-плесени исчезло давление утраты. Юлино настроение больше не превращало нашу квартиру в темницу, а я стала гораздо меньше думать о поездках в аэропорты и пересечениях границ – было не до того. Мальчик-плесень был зайкой, котиком, лапочкой, ласточкой. Ему был интересен мир, но говорить он не умел, даже не издавал никакие звуки. Это было удобно – он не будил нас ночью. Это было неудобно – он не мог попросить нас о помощи. Мы нашли на антресолях новогодний колокольчик и научили мальчика звонить, когда ему нужно наше внимание. Ночи стали бессоннее, мы стали спокойнее.

Ему был интересен мир, и он стремился понять его. Как-то раз мальчик-плесень увлекся свечами, которые всё время жгла Юля, – я так и не поняла, ей было всё время холодно или она любила эстетику сгорания. Может быть, ей не хватало романтики. Юле всегда попадались неромантичные партнеры на одну ночь. Так что свечи всё время горели, и наш мальчик понюхал одну из них и поджег нос. Мы причитали, как плакальщицы на похоронах, а мальчик хмурился и пытался тереть нос, но мы его крепко держали. На следующее утро нос уже восстановился. Наш мальчик был самым волшебным ребенком на свете.

Дни летели, мальчик рос, а я стала уменьшаться. Сначала похудели руки, потом похудели ноги. Я не сразу заметила изменения и решила, что это стресс и нервное истощение. Хотелось отдыха и заботы о себе, но разве можно было оставить Юлю одну? Мы всё делали вместе: искали ему одежду и обувь в кукольных магазинах и пытались понять, нужно ли ставить прививки. Юля считала, что обязательно нужно, а я говорила, что он волшебный и в нем течет явно не кровь. Юля продолжала спорить и давить. Я поражалась дурости Юли, а потом сдалась – мальчик был для нее, а не для меня.

Прививки никак не отразились на мальчике – он ничего не почувствовал, я ничего не почувствовала, зато Юля обрадовалась. А мы жили ради Юлиной радости. Мальчик пытался что-то говорить, учился писать, объедался авокадо и обожал аниме. Аниме приручило его особенно сильно, поэтому он больше тянулся к Юле. Я была довольна – всё идет как надо. Аниме я не любила, а авокадо и многая другая еда стали пахнуть гадко, как будто испортились. Я больше не могла есть, и сил оставалось мало, поэтому в основном я тихо лежала в обнимку с кастрюлей остатков риса. Когда Юля готовила, я уходила на балкон и сидела на балконе несколько часов, чтобы запах еды успел выветриться. Юля этого не замечала – у нее был чудо-ребенок.

Мы с Юлей стали жить вместе через два месяца после знакомства. Знакомство произошло на танцах, где мы обе были несгибаемы, как два бревна, а остальные были грациозными белочками. И мы стали дружить. Юля была очень активной подругой и участливо вмешивалась в мою жизнь. Она всё время звонила мне, всегда приходила на мероприятия, где я пела. У меня всегда было мало слов для нее, зато она любила поговорить и обсудить что-то. Мама не одобряла Юлю, потому что мы разговаривали по телефону часами, а за телефон платила мама. Мама называла Юлю энергетическим вампиром, но сама она была не лучше. Когда мама перестала платить за телефон, было решено переехать к Юле.

Не знаю, почему мы не дали мальчику-плесени имя. Наверное, потому что он был лучше, чем какой-нибудь Толик, Тёма или Борис. Ни одно имя ему не подходило, поэтому мы называли его просто – малыш. Ему это не нравилось, но мы поняли это не сразу. Когда поняли, пришлось называть ему все имена. Он ничего не выбрал. Мы остановились на варианте, на котором не хотелось останавливаться, – масик, сокращенно от малыш. И будни материнства потекли дальше.

Я продолжала терять вес, еда продолжала пахнуть гнилью. А потом она перестала перевариваться и начала гнить внутри меня. Об этом мне сказал врач городской поликлиники номер семнадцать. Он сочувственно посмотрел, посоветовал есть рис и больше ничего. Такой вот у вас уникальный организм. Эта болезнь называлась гнилостная дисперсия. Я переживала, что совсем ослабну и не смогу заботиться о мальчике. Юле я ничего не стала говорить, а моего похудения она не заметила. Она вообще перестала замечать всё, что было связано со мной: мою худобу и гниль, в которую я обращалась. Мальчик-плесень как будто околдовал ее, но я ее не винила – меня он тоже околдовал. Я была гнилушка в волшебном лесу.

Всё это время я продолжала учиться в школе и петь. Школа меня не радовала, на уроках я думала о мальчике и о Юле. Иногда мне приходилось прогуливать уроки, чтобы посидеть с мальчиком, когда у Юли была смена. Я звонила маме и просила написать записку, что я заболела. Мама всегда в конце разговора просила меня вернуться. Я отказывалась. Мы с Юлей решили никому не рассказывать про нашего мальчика, и маме тоже. И про гниль я молчала.

На конец месяца назначили предновогодний концерт. Меня позвали петь – я согласилась. Юля впервые проигнорировала приглашение прийти. На репетиции у меня закружилась голова, и я отправилась домой. На следующий день у меня должны были начаться месячные, поэтому все репетиции с собой я отменила. В месячные петь нельзя: голос слабеет, связки не эластичные, можно сорвать голос. Дома я поела рис, пошла в ванную, а из ванной позвонила в скорую. Месячные начались на день раньше. Но вместо жидкой крови из меня вытекала болотная тина, вместо сгустков крови – комки гнили.

Врачи увидели меня и решили, что я шучу. Мне пришлось снова пойти в городскую поликлинику номер семнадцать. Гинекологиня недоверчиво подняла брови. Это точно не диарея? Вы точно едите только рис? А вам больно? А сколько у вас длится цикл? Если не больно, то потерпите эти четыре дня и всё. Такой вот у вас уникальный организм. Я ушла расстроенная и испуганная, но ничего не сказала Юле. Не надо было выводить ее из волшебного леса материнства, ей было там хорошо. Мальчик-плесень нежно обнял меня. Он всё понимал, как и всегда.

Гнилые месячные закончились через пять дней, а я начала пить кальций и другие витамины в таблетках, чтобы не умереть. Еда не становилась вкуснее, и даже запах кипяченой воды, о котором я раньше не знала, казался противным. Мальчик-плесень заинтересовался витаминами, пришлось их прятать – не хотелось, чтобы он причинил себе вред. Он вообще был рисковым существом – ничего не боялся и всё время куда-то лез. Однажды мы чуть не включили стиральную машинку, в которой он сидел. Юля вовремя заметила его пропажу и стремительно выдернула провод из розетки.

Приближался концерт. Я уже больше ничего не ела, только пила; всё время ныл живот. Оставалось два дня до концерта, а боль в животе усиливалась и усиливалась. Я отмахивалась от этой боли, а потом лежала скрюченная и тихо скулила, пока Юля гуляла с мальчиком. На концерт они не пришли, а я пела хорошо как никогда. После концерта боль в животе усилилась. Я пришла домой и потеряла сознание. Помню только испуганное лицо мальчика и аэропорты.

Я очнулась в палате больницы полностью раздетая, было очень больно, я не могла шевелиться. Я испугалась. Как-то оделась. Рядом орали маленькие дети. Пришла медсестра и сказала, что у меня был аппендицит и я чуть не умерла. И ни слова про гниль. Мама причитала в трубку. За окном был миллион салютов – тридцать первое декабря. Юля позвонила тоже в причитаниях и сказала, что мальчик-плесень только что упал в аквариум и его съели рыбки. После звонка Юли мне принесли еду. Она снова пахла собой. Силы возвращались. Путешествие в волшебный лес подошло к концу.

Санта-Дыня

Очень хотелось поесть. Был август и есть хотелось легкую еду, а также хотелось купаться. Как известно, купаться без купальника это не очень хорошая идея, а у меня купальника нет. Вариантов, кроме еды, не оставалось, только денег тоже не было. Я стояла на улице и думала, что же делать. Система капитализма вкручивает нас в отношения производства с самого рождения, ей невозможно противостоять, с ней невозможно бороться одной (или одному). Поэтому я позвала для встречи свою подружку Аню, и спустя час мы стояли у станции метро Люблино. С Аней было неплохо, только чего-то не хватало. Аня сказала: «Кажется, не хватает Дашеньки». Я согласилась. Дашеньки действительно не хватало. Мы написали Дашеньке, чтобы она приезжала на станцию метро Волжская. «Дашенькой» Дашу называла Аня, я называла Дашу «Дашей». Даша не была моей лучшей подружкой, Даша была интересной, немножко странной и напоминала домашнюю автономную кошку. Она написала нам: «Выезжаю». И мы с Аней пошли к станции метро Волжская от станции метро Люблино, посидели у Люблинского пруда, прогулялись вдоль этого пруда, вернулись, и около метро наконец была Даша. К приезду Даши есть и купаться хотелось ужасно, люди вокруг плавали вокруг знака «Купаться запрещено» и ели аллергичные для меня абрикосы и яблоки. Я манифестировала свой голод. Даша и Аня поддержали меня. Мы решили уйти подальше от пруда и для этого перешли дорогу. Через дорогу были ОНИ.

Мы видели дыни, видели арбузы, и тогда я поняла, в чем моя потребность. У Ани и Даши не было денег. У меня были только ключи от квартиры и арбуз в квартире, но квартира была далеко, а голод и дыни – близко. Мы поняли, что нам нужна дыня. Даша сказала: «А где гитара? Может, мы им споем?» Я и Аня не были удивлены такому предложению. Но меня смутило такое предложение: неловко петь перед чужими людьми. Было непонятно, что делать. Мы с Дашей очень тихо запели хорал. Мужчина-продавец подошел ко мне, взял в руки самую красивую на свете дыню и дал мне ее. Я спросила: «Как же так?» Мужчина ласково улыбнулся и сказал, что я похожа на его дочь. Быть похожей на чью-то дочь – одна из приятных сторон моей жизни. Так у нас в руках оказалась дыня. Люблинский пруд продолжал сверкать солнышком и купаться хотелось невыносимо. И я сказала: «Нужно уйти от этого пруда, иначе я пойду в него топиться». Аня и Даша хорошо ко мне относились, поэтому они поскорее повели меня от пруда в противоположную сторону, в парк через дорогу.

Мы решительно пересекли скучный парк и оказались в сельской местности. Там не было ничего, кроме забора с колючей проволокой. Забор выглядел внушительно и опасно. Я предложила избегать его, подружки согласились. Дальше было кострище и камни, и на камни мы присели с Дашей. Аня присела на поваленное дерево. Мы стали думать, как бы поесть дыни, ведь ножа у нас не было. Искать помощи непонятно у кого – только велосипедист ехал очень неухоженный и потерянный, и мы решили, что у него точно есть нож. Велосипед едет быстро, мы ходим медленно. Потому что, во-первых, по сухой траве неудобно идти. Во-вторых, отвлекала смена пейзажа. Мы вышли из травы, и около нас оказалось дерево, немножко сплющенное временем или местным климатом. За деревом находилось следующее: огромный бесконечный зеленый овраг и где-то вдалеке, за горизонтом, блестела водичка – озеро, океан или река. Мы увидели, как велосипедист медленно катится по дороге вдоль горы вниз. Пели птицы, никого другого не было. А единственный человек-велосипедист выглядел очень комфортно, мы чувствовали все трое к нему доверие и совсем не чувствовали насилие. Мы крикнули ему, чтобы он остановился. Он посмотрел на нас – в его взгляде был страх и какое-то глобальное понимание всего происходящего – и на огромной скорости поехал с горы. Я расстроилась и выпила глоточек воды, и девочки тоже выпили по глоточку. Воды становилось всё меньше, в овраге становилось всё жарче. Дынька становилась всё тяжелее, наши желудки всё громче урчали.

Дальше мы увидели скейтера на асфальтной дорожке. Скейтер великолепно скатывался на огромной скорости с высоких горок, и мы все волновались за него. Я закричала, когда он скатился вниз по горке от нас. На земле лежала его трогательная белая кепка, а он скрылся за поворотом. Я почти плакала. Мои подружки подумали, что я дурашка. Я побежала вниз с горки, ведь скейтер мог умереть. Но он не умер – я увидела, как он отдаляется от нас и спускается по асфальтной дорожке вниз – дальше по оврагу.

Мы пошли по асфальту в поисках скейтера, но его нигде не было, а асфальт скоро снова стал пыльной дорогой. Было скучно, жарко и уныло. Аня предлагала играть в города, Даша предлагала обсуждать что-то сложное и неинтересное. Я тупо думала мысли и не хотела никому ничего предлагать. Так мы и двигались в неизвестность. Через полчаса я остановилась и сказала: «Может, попробуем открыть дыню уже хоть руками». Камень, палка, удар о землю. Даша взяла мой ключ, мы помыли его остатками воды и стали делать операцию раскрывания дыни. И у нас получилось. Дыня была криво разломлена на две несоразмерные части, и от большей Даша пыталась оторвать еще один кусок. Я взяла себе лучший и ушла в кусты с полынью, потому что есть голыми руками без воды и салфеток почти не порезанную на части дыню ну очень не эстетично. Аня и Даша не поняли моей интенции, но мне было наплевать. В итоге мы все выглядели так себе. Теперь захотелось домой после такой вкусной сытной дыньки.

Мы решили, что будет логично идти дальше вниз по оврагу, и тогда мы выйдем где-нибудь у Выхино, или Новогиреево, или где-то еще. Овраг казался бесконечным, но точно известно, что конец есть у всего, кроме желания. И мы утомительно шагали, девочки снова хотели игр и коммуникации, а я хотела прийти домой и лечь. Они внезапно перестали разговаривать и остановились. Аня сказала, что в кустах что-то шуршит. Даша сделала испуганные глаза. Аня сказала: «Дальше я не пойду». Даша сказала: «Давай я проверю, что там». Даша пошла одна вперед, а потом исчезла. Даша крикнула нам: «Ой». И в этом «ой» не было ощущения опасности, только легкое доброжелательное удивление. Я и Аня доверились этому «ой» и пошли вперед в опасность. Я стала чувствовать присутствие других живых существ, Аня просто очень боялась и просилась пойти назад обратно. Я авторитарно сказала: «Нет». Аня сказала: «Ты не права». И мы пошли дальше. Справа шелестели кусты, слева кусты не шелестели – но почему? Лес стал заканчиваться: справа и слева были небольшие холмы, а на них росли кусты. А потом мы услышали протяжное «Муууууу» и заорали.

Это был коровник. В нем паслись коровы. Рыжие коровы, пятнистые коровы, черные коровы. Вся гора была покрыта коровами. Было стремно, коров было много, а людей не было. Где-то вдалеке я увидела Дашу верхом на корове, и, кажется, в этом она нашла свое призвание – тусить с коровами. Я почувствовала это сердцем. Корова с Дашей ускакала куда-то очень далеко. Мы остались с Аней вдвоем. Я была слабенькая, но Аня была еще слабее меня. Мне приходилось идти впереди, чтобы подбадривать ее, мы всё шли и шли, а потом, на кромке поля и леса, когда уже виднелась какая-то трасса, то есть цивилизация, я обернулась к Ане, чтобы рассказать ей такую чудесную новость, и увидела, как за ее спиной бежит огромный злобный рыжий бык. Я не знала, что делать в такой ситуации, поэтому я ничего не сделала.

Аня умерла. Это было неожиданно и странно. Кто бы мог подумать, что можно умереть такой смертью. Похороны были, кадило было, застолье было. Я переживала горе тяжело: месяц после ходила в траурной одежде, питалась скудно и покрывала голову кепкой. Аню кремировали, а что делать с прахом, было не очень понятно. Тогда я решила украсть прах Ани и развеять его в красивых местах, ведь красота это мой главный ценностный ориентир, помимо еды и денег. Я поехала в Иорданию, потому что это страна моей мечты для посещения с семи лет. В семь я гуляла летом во дворе бабушкиного двора, смотрела на мини-книжку из «Классного журнала» с десятью чудесами света и хотела в высеченный из камня город Петра. В шестнадцать я слушала песню про ледники и восполнение реки Иордан. В двадцать я позвала в Иорданию Аню и она со мной согласилась поехать, но держит ли хоть кто-нибудь обещания в наше время? В итоге я, конечно, поехала одна, не в двадцать да еще и с прахом. На берегу Иордана я торжественно встала и торжественно раскрыла урну. Прах рассыпался по всему воздуху и собрался в кучку, прах летел и на ветру гибли птицы чайки, ведь около Иордана живет много чаек. Прах полетел, но не улетел – всё кружился рядом и сводил меня с ума. Я поскорее решила уйти, несмотря на почтение памяти Ани. Аня умерла и ей наплевать, а мне хотелось счастливой жизни без праха. Но прах следовал за мной, и это было странно, ведь было бы сложно объяснить его присутствие другим людям. Преследование прахом продолжалось долго, люди вокруг были возмущены его присутствием, и я решилась на эксперимент, вдруг бы прах отвязался от меня. Я достала из рюкзака шампунь для мытья головы и вылила его в траву около Иордана, сделала приглашающий жест – полезай в банку, прах. Удивительно, но прах залетел внутрь, я бросила баночку в ту же траву и побежала скорее на автобус. Бежать надо было быстро, и я бежала. Автобус спас меня, кажется, от смерти, и я вернулась в Москву живая и не пострадавшая. В Москве первым, что я увидела, была баночка от шампуня. Прах не отставал от меня, я была вынуждена достать его из шампуня: если вокруг тебя летает кусок пыли – это одно, а если небольшая бутылка с шампунем – это уже слишком.

Аня много значила для меня, она была моей подружкой целый год. Мы познакомились на курсах по нейролингвистике, это было первое занятие, тогда же мы разочаровались в нейролингвистике и перестали туда ходить, но дружба появилась и сохранялась. Оказалось, что мы обе знаем Дашу, а Даша знала еще других приятных людей, и так мы стали иногда тусоваться, и дружба продолжалась. Мы с Аней виделись отдельно, и я даже отмечала Новый год с ее семьей.

Аня много значила для меня, но нужно было двигаться дальше. Прах так не считал. Не знаю, Аня это была или уже отдельная личность, но его присутствие меня утомляло. Я решила, что от праха, кем или чем бы он ни был или ни была, нужно избавляться. Спасти могла вода, но его нужно было поймать в замкнутое пространство, а чтобы это сделать, надо было как-то аргументировать это. Я решила проблему так: купила билет в город Таллинн и договорилась встретиться там с подругой из Петербурга. Я сказала это праху, достала большую зеленую бутылку из-под детского шампанского, открыла ее, чтобы он полез туда. Аргументация была следующая: не ехать же тебе так. Прах поверил мне и правда полез в бутылку. Я стремительно налила туда воды, но часть праха вылетела в воздух. Очевидно, ему не понравилось такое отношение. Прах бесшумно возмутился, и ненамоченные частицы злобно засыпались мне в глаза. Вся комната стала пыльной, прах соединился со всеми мелкими частицами мусора, еды, крошек, ногтей и кусочков отслоившейся кожи. Прах путал меня в слоях мелких частиц, и я, чтобы спастись, схватила собранный чемодан и уехала в Таллинн. Таллинн мне ничем не запомнился, хотя все говорят, что Эстония очень красивая страна. Таллинн мне запомнился только одним: вместо кофе я пила прах, вместо шоколадной посыпки вся моя еда была посыпана прахом, а вместо шампуня я посыпала голову пеплом. Подруга из Петербурга не приехала, от этого Таллинн казался еще менее запоминающимся. Через два дня я вернулась домой, и в моей комнате был только неподвижный мусор. Прах не появлялся в самолете, и я поверила, что он наконец отвязался от меня. Я сделала уборку и приготовилась к новой жизни без праха. И вот тут он стал ломать мою жизнь.

Это был настоящий сталкинг. Он преследовал меня везде, он пачкал меня и мою жизнь, он был грязью. Я поливала его святой водой, я ходила на кладбище, я ходила в крематорий. Никаких признаков исчезновения праха не наблюдалось. Он лежал на всех моих вещах, я расчесывала волосы прахом и всем казалось, что я поседела. Моя одежда тоже поседела: всё черное стало пыльным, всё белое стало грязным, а цветное я не носила. Я боялась звонить маме и лучшим подругам, чтобы прах не узнал о них и не сделал им больно. Я боялась трогать свои лучшие и любимые вещи, поэтому носить приходилось одно и то же, с испорченным пришлось смириться. Но прах прокрался в книжные страницы и стал менять буквы местами, книги рассыпались у меня в руках, и я не выдержала и подожгла их. Моя квартира горела, я кричала, соседи вызвали скорую и полицию. Прах парил рядом, и я чувствовала ненависть к нему от меня.

Спустя несколько дней после пожара я поняла, что так больше жить нельзя. Пора было перестать злиться на прах и вступить с ним в коммуникацию. Я спросила прах: «Прах, какова твоя глубинная мотивация?» Прах не мог мне ничего сказать, поэтому сложился в слова, и я поняла всё, что нужно было сделать. Я встала со стула, вышла из дома и купила в магазине «54-я параллель» дыню. Взяла дыню, разрезала ее, и прах сам залетел внутрь. Пришло время прощаться навсегда: до свидания, прах. Я печально соединила две половинки дыни, чтобы праху было хорошо внутри. Дальше вообще не было понятно, что должно произойти. Я решила позвонить Даше в парк и получить совет, как поступить достойно, но тут дыня вылетела из моих рук, ударила меня по голове, и я умерла. Даша пришла из парка и съела дыню. И как же хорошо ей стало от такой спелой дыньки.

Кошки-хорошки

1.

Мы приехали в Стамбул ранним вечером. Было наполовину темно, вкусно пахло, везде были рекламные вывески – таких вывесок в Москве нет. Я смешила подругу Яну тем, что называла Стамбул котлованом культур – это я прочитала в одном из туристических гидов. Возможно, на самом деле в том тексте он назывался культурный котел. Культурный котел начался, когда наш таксист сказал, что он курд. Нас это очень впечатлило. Таксист хотел общаться, я это чувствовала, но плохо знал английский. Яна тоже плохо знала английский. Я подумала, что лучшим решением будет помолчать, и мы все трое молчали. Было очень красиво смотреть и видеть природу Турции.

Таксист не довез нас до дома, а бросил где-то рядом, но я всё равно поставила ему пять звезд – я всегда ставлю таксистам пять звезд или не ставлю ничего, этому меня научила Яна. Яна научила меня многим вещам: уважать таксистов, не раздражаться на незнакомцев и думать перед тем, как говорить. И отучила тоже от многого: от самоуверенности и категоричности. Яна, в общем-то, была жизнеобразующим человеком в моей жизни.

Мы заселились в квартиру около площади Таксим, то есть в самом центре. Нельзя, конечно, сказать, что у Стамбула вообще есть центр. Центр Стамбула – пролив Босфор, а суша его окаймляет. Стамбул делится на три стороны: европейскую, азиатскую и константинопольскую. Поэтому точнее будет сказать, что мы жили в центре одной из суш. По крайней мере, так казалось при первом взгляде на карту.

Яна бросила сумку в угол комнаты, кинула в другой угол свитер – такие у нее бытовые привычки. Она предложила пойти гулять без карты, куда сердце поведет. Она называла это «шляться». Я не умела, как она, жить с одеждой в чемодане, зато тоже умела разбрасывать вещи. Спустя полчаса мы основательно захламили квартиру и вышли на улицу.

Было немного обидно, что уже темно и плохо видно городские красоты. В Стамбуле я мечтала побывать уже много лет. Я выучила главные достопримечательности, выучила историю, выучила современность и посмотрела несколько турецких сериалов. Единственным, чего я не знала совсем, был турецкий язык. Еще я плохо ориентировалась в городе, и для спонтанных прогулок это было вообще не очень. Вся надежда была на урбанистические интуиции Яны.

Мы пошли куда-то вперед. Везде были кошки, корм для кошек, плошки с водой для кошек, домики для кошек. О кошках я была заранее предупреждена. Яна была шокирована. Кошки были потрепанные, грязненькие и дерзкие. Дерзким был и транспорт. Из-за узких улиц нам и другим пешеходам всё время приходилось прислоняться к стеночке. Я быстро адаптировалась к таким условиям выживания, а Яна была рохлей, так что я каждый раз вытаскивала ее из-под машин.

Мы шли и шли, а улицы не становились шире или ориентированнее на пешеходов. Яна спотыкалась на каждом шагу, но взять ее за руку или под руку было нельзя – мы не прикасались друг к другу без необходимости, такими были наши отношения. Стабильная дистанция всегда присутствовала в нашей дружбе. Сначала мне это было непривычно и некомфортно, а потом стало нравиться настолько, что и в других дружбах я тоже начала практиковать атактильность.

Мы вышли на набережную и услышали азан. Азан – это призыв к молитве (намазу) в исламе, его поют пять раз в день. Яна сказала:

– Хочется плакать от такой красоты!

Мне не хотелось, хоть и было красиво.

Яна сказала:

– Хочется, чтобы кто-то спела азан тихо на ушко.

Начинался обычный вечер Яны. Три месяца назад, то есть в августе, у Яны закончились первые в жизни отношения. Она встречалась со своей начальницей, но никто, кроме меня и, возможно, каких-то друзей начальницы, не знал об этом. Некоторые коллеги слегка догадывались, но слишком любили начальницу, чтобы подозревать ее в таком. Казалось, что у Яны с Женей близкая дружба и профессиональный интерес. Это было неудивительно: они обе любили работу больше, чем всё другое. Когда они расстались, Яна потеряла работу, которую обожала. Она ушла сама, потому что слишком больно было видеть Женю. Потом она нашла другую работу и продолжила карьерные успехи. Яна была умницей.

Однажды, когда они даже еще не встречались, Женя спела ей азан на ушко. А потом еще раз. И еще раз. Так пела ей Женя азан все те четыре года, что они были вместе. Уже три месяца Яна не может говорить ни о чем другом. Уже три месяца Яна обвиняет себя во всех бедах. Я говорю ей:

– Женщина в беде – это Женя, а ты ни в чем не виновата.

Яна кивает. Она неспособна услышать меня. Женя даже не в беде, Женя сама беда. Я бы хотела ударить ее, хотела бы сделать ей большое зло, хотела бы, чтобы она умерла и перестала мучать Яну. Было бы здорово.

Яна начала встречаться с Женей, когда пришла на свою первую серьезную работу. Я в то время начинала учиться в университете. Тогда мы познакомились, и наша дружба стала спасительной для обеих сторон. Яне было важно делиться со мной всеми эмоциями, потому что на работе отношения приходилось скрывать. Не думаю, что я тогда особенно поддерживала ее. Скорее Яне нужна была благодарная слушательница. А мне как раз нечего было сказать – не жаловаться же отличнице Яне на неудачи в учебе.

Моя учеба с самого начала стала большой проблемой. Это Яна была талантливой, усидчивой и работящей. То есть идеальной. А я была самой обычной, но неглупой. Мне не было понятно, как мы смогли подружиться. Наверное, Яна стала моей последней надеждой на общность. С однокурсниками у меня ничего не вышло. Они были пугающе адаптивными. Университет для них был местом обычным, даже нормальным. Для меня университет был ужасом жизни.

Я не понимала правил и все время проваливалась. Что-то было со мной не в порядке, но никто не объяснял, что именно. А я бы с радостью послушала. Я могла разговаривать с однокурсниками, но не дружить. Я могла ходить на занятия, но не могла чувствовать ничего, кроме скуки и непонимания. Всего остального я не могла. Все вокруг твердили, что важно получить высшее образование. Наверное, нужно было купить диплом в переходе.

Первый год я закончила с грехом пополам, оставалось еще три. Продолжать мне не хотелось. Я много пропускала и каждый день думала только о том, как бы поскорее разделаться с высшим образованием. Но и вылететь не хотелось. Я просыпалась с мыслью: меня отчислят и я окажусь на обочине жизни. Что делать, когда ничего не умеешь делать?

Яна стала отдушиной: она для меня существовала отдельно от ужаса высшего образования. Ее я понимала, рядом с ней я могла стоять и чувствовать себя нормальной. Рядом с ней можно было говорить обо всем, кроме моих академических провалов.

Мы ушли с набережной в переулки. Яна давилась чувством вины от того, что не могла говорить ни о чем другом. На самом деле могла. Она запнулась в очередной раз о бетонный разделитель дороги и сказала, что это странно быть такой неустойчивой. Я неуверенно улыбнулась. Яна и в Москве плохо держалась на ногах и всё время в меня врезалась, когда мы гуляли. Я сказала утешительно:

– Это потому что мы всё время поднимаемся или спускаемся.

Надо было поддержать местный бизнес и мы зашли в магазин с дизайнерской одеждой. Магазин был модным, цены – высокими. Яне быстро стало скучно и душно из-за маски, и она как зашла, так и вышла. Правда, на улице тоже надо было быть в маске, но там Яна могла натянуть ее на подбородок. Я осталась в магазинчике и засмотрелась на синий свитер. В русском языке за синим цветом не закрепился образ печали, в английском – вполне. Я носила в основном черные и темно-синие вещи, чтобы соответствовать обеим языковым традициям. Яна стремительно зашла обратно в магазин и прервала мои мысли.

Истерически-высоким голосом она сказала, что видела Женю, и дернула за локоть, будто пыталась за меня ухватиться. Не то чтобы встреча с Женей была невозможной, скорее маловероятной. Яна была встревожена, пришлось оставить несчастный свитер. Всё равно он был недостаточно синим. Мы вышли из магазина, и Яна стала показывать, куда пошла Женя. Конечно же, мы пошли туда же и оказались в темном переулке, где никого не было, зато пахло мочой и сгнившими фруктами. Переулок заканчивался тупиком. Яна остановилась, достала телефон и стала искать, где мы. Яна всегда занималась ориентацией в пространстве. Я тем временем стояла и смотрела по сторонам. У маленького магазинчика с погасшей витриной сидела рыженькая кошка, она меня заинтересовала и я подошла ближе.

Когда я протянула руку, чтобы коснуться ее, кошка вскочила и побежала к стене, которая образовывала тупик. Я пошла за ней. На стене было что-то изображено. Кошка потерлась о мою ногу и замурчала. Кошка-хорошка. Я позвала Яну и подошла к рисунку. На нем были нарисованы женские ноги в красных уродливых туфлях. Ноги были красивые. Яна подошла и увидела рисунок:

– Ах, как хочется полежать на женских коленях!

– Понимаю. Чувствую то же самое.

Мы стояли и смотрели на женские колени с легкой тоской. Я включила фонарик на айфоне, чтобы лучше рассмотреть изображение. Яна сфотографировала его со вспышкой. Колени были как настоящие. Вдруг левое колено согнулось. Потом согнулось правое. Они и были настоящими, только в два раза больше обычных. Я закричала, Яна побежала. Я побежала следом за Яной. Колени побежали за нами. Я слышала, как стучат каблуки по плитке, и чувствовала, как содрогается земля. Рядом с нами, чуть впереди, трусила кошка-хорошка. У нее была довольная морда, как будто такая пробежка – приятная стамбульская рутина.

Мы добежали до светлой улицы, и я остановила Яну, потому что задыхалась. Коленей не было. Мы постояли минутку, отряхнулись. Я, игнорируя заведенный порядок, схватила Яну за рукав и повела очень уверенно на улицу с разной едой. Прийти в себя я смогла, только когда мы уселись в ресторане с ливанской кухней. Нам принесли много вкусной еды. Мы молча жевали.

Я не выдержала первая и спросила:

– Может, нам померещились колени? Ну это же совсем никуда!

– Нет! Они ударили меня вообще-то.

Яна показала локоть с синяком.

– Может, это ты сама, когда споткнулась?

Яна посмотрела гневно. Я не стала напоминать, что она видела Женю около дизайнерского магазина, а я нет. Мы не поссорились – мы уже давно не ссорились из-за таких мелочей, как газлайтинг.

После ресторана мы пошли домой, никаких коленей и мистических кошек не встретили, разговаривали о красоте Стамбула и планах на завтрашний день. Мыслями я оставалась около коленей. Хотелось понять, что с нами случилось, что мы натворили. Дома стало совсем не по себе: непонятно, что было хуже в этой ситуации – совместная галлюцинация или настоящие опасные женские колени. Я нервничала. Если бы я дружила не с Яной, а с кем-то другим, я бы, может, попросила меня обнять. Но Яна могла обнять только своими речами. Поэтому я сказала:

– Расскажи мне про вулканы.

Яна была гидрологом и работала в месте, связанном с очистительными сооружениями. Но ей всегда было всего мало, поэтому не так давно она нашла себе новый интерес – вулканологию. Вулканы они с коллегами любили обсуждать около кулера. Женя смеялась – работники гидростанции интересуются конфликтной стихией. Этот интерес пришелся по вкусу и мне. Я тоже увлеклась вулканами и всегда просила рассказать о них. Яна никогда не отказывала, вот и сейчас она начала:

– Вулканы бывают действующими, спящими и потухшими. У действующих магма выходит наружу. Магма – это жидкая внутренность вулкана, а лава – то, что оказывается на поверхности и стекает вниз. Лава – это магма, потерявшая летучие соединения. И всё это сопровождается пеплом и взрывами. Это извержение.

– У спящих вулканов магма бурлит внутри, а у потухших, как считается, магма окончательно застыла. Потухшими считаются вулканы, которые не активны несколько тысячелетий. Но я читала, как один потухший вулкан взял и устроил извержение. Так что деление на спящие и потухшие очень условное.

Яна всегда рассказывала с начала, чтобы мне не было сложно.

– Вулканы не так уж безобидны. Семьдесят тысяч лет назад случилось извержение, которое погрузило в пепел весь мир. Многие биологические виды тогда пострадали, наши предки вообще едва выжили. Представь, каким мощным был тот вулкан! Такие вулканы называют супервулканами.

Это была моя любимая часть. Я знала, что такое извержение обязательно случится. Оно часто снилось мне как напоминание: скоро станет еще хуже. Дома я хранила тревожный рюкзачок – вещи, необходимые для выживания. А перед сном читала, как защититься от лавы и пепла. Никто об этом не знал, даже Яна. Никто бы не поверил в мою теорию Великого извержения. Я ждала его со страхом и с надеждой: Великое извержение могло решить мои проблемы, а могло создать новые.

Яна закончила рассказывать, и я тут же уснула, убаюканная вулканической колыбельной. Конечно же, мне снова приснилось Великое извержение.

2.

Утром я проснулась очень рано – я всегда просыпаюсь рано. Первым, что я увидела, были несколько пропущенных звонков от моей научной руководительницы и десяток сообщений от нее же. Я не стала читать и перезванивать. Она не была права. Я тоже не была.

Моя научница единственная пыталась меня спасти: сначала она поддерживала меня и помогала, но потом разочаровалась. И от нее появились угрозы отчисления. Тревога только нарастала от таких манипуляций. Яна думала, что мы поехали в Стамбул сейчас, потому что у меня каникулы. Но каникулы начинались через неделю, а сейчас была сессия. Я не знала, как рассказать ей о своих проблемах.

Яна всегда презрительно говорила об однокурсниках, коллегах и прогульщиках. Все ей казались недостаточно умными, недостаточно мыслящими, недостаточно заинтересованными. Только я подходила ей: казалась умной и интересной. Было счастьем, что мы не учились вместе. Яна бы точно во мне разочаровалась. Мои академические провалы были основной угрозой для наших отношений.

На мои проблемы накладывалось расставание Яны – я не могла оставить ее одну и всё свое время отдавала ей, а не урокам. Поразительно, что Яна при этом продолжала работать, а я совсем забросила учебу. Было в этом что-то неправильное, но сил подумать не оставалось.

Я подождала полчасика в надежде, что Яна проснется, почитала книгу. По утрам мне нравилось читать. Яна не требовала моего внимания, потому что вставала довольно поздно; можно было передохнуть. С собой я взяла книжку французской писательницы Натали Леже «Белое платье». Книга увлекла меня: в ней главная героиня изучала биографию итальянской художницы-акционистки, которую изнасиловали и убили около Стамбула. Эта художница в свадебном платье поехала автостопом по Балканам и хотела добраться до Сирии и Ирана. Своей акцией она хотела сделать пацифистское высказывание. Авторку книги больше всего поразило, что художницу убили самые обычные мужчины с детьми и семьями. А мне кажется, эта художница просто красиво покончила с собой. Красивее было бы только прыгнуть в жерло вулкана.

Яна всё спала, и я пошла в одиночестве завтракать в ресторан на азиатской стороне. Я оставила ей сообщение с адресом – вчера мы договорились, что она присоединится ко мне, когда проснется. Я пошла пешком до вокзала Сиркеджи, чтобы поехать оттуда на Мармарае. Мармарай – электрички, которые ездят через Босфор по подводному тоннелю. Яна должна была приехать ко мне на пароме, она темных тоннелей боялась.

Я всё шла и шла куда-то. Сначала я потерялась на улице, потом я потерялась во времени и должна была уже спешить скорее на электричку. Меня спас проезжавший мимо автобус. Я села в него и тут же выпила средство от укачивания, но оно не успело подействовать. Автобус оказался быстр, а вокзал оказался рядом.

Я села в электричку и поехала. Выходить надо было на следующей станции. В электричке таблетка подействовала и начался седативный эффект. Все названия станций соединились в одно большое турецкое предложение Поспи еще немного. Я проснулась на конечной – в Гебзе, городе, где убили художницу из «Белого платья». Это был уже практически не Стамбул. Это было уже практически время встречи с Яной.

Я не понимала, как ехать обратно. Я подошла к мужчине и спросила его, как добраться в Каракёй. Он сочувственно посмотрел, улыбнулся и ушел. Начиналась паника. Я подошла к женщине, спросила то же самое. Женщина была добрее. Электричка обратно уезжала через десять минут. Я огляделась и здраво оценила шансы найти вайфай как нулевые. Оставалось только ждать электричку и надеяться на всепрощение Яны. Я ненавидела такие моменты беспомощности и вины. Также я ненавидела оставаться без дела. Я сразу начинала думать о худшем. Этот год был ужасным, этот месяц и предыдущий месяц были ужасными. Они доказали мне, что бывают трудности, с которыми невозможно справиться.

На вокзале я потерялась: все спешили, а как попасть на станцию, я не понимала. Меня спас кот. Этот кот был худощавым, подтянутым и готовым к непростым испытаниям. Его серенькая шерсть приподнималась от любого дуновения ветра. Она была как зола. Как пепел. Он появился из ниоткуда, ударил меня лапкой по ноге и повел за собой. Я, конечно, пошла. Он ведь был местный, хоть и кот. И конечно, он привел меня на станцию. За это я его полюбила.

На прощание я сказала ему:

– Назову тебя Пеплом, хоть мы больше никогда не увидимся. У всего должно быть имя.

Пепел посмотрел на меня умным взглядом, развернулся и ушел. Всё правильно. Приехала электричка, я зашла в нее.

Всю дорогу я думала о различии между мной и Яной. О Яниной способности помешиваться на чем-то: на Жене, на вулканах, на своей работе. Кажется, это называется гиперфиксация. В себе я такого не видела, хоть и старалась найти. Мне любые увлечения давались с трудом и быстро сходили на нет. Я умела только тревожиться и нервно ждать отчисления, отвержения, извержения. Яна была моим единственным гарантом стабильности, символом устойчивости. Поэтому, может, я прощала ей больше, чем следует, и терпела бесконечные монологи об одном и том же. Вот только расставание с Женей разрушило устойчивость наших отношений, и теперь мы с Яной были как два упавших дерева. Всё это я думала, пока электричка ехала обратно в Стамбул на азиатскую сторону. На азиатской стороне меня встретила очень злая Яна. Она сидела без еды. Я без предисловия начала оправдываться:

– Я выпила таблетку, чтобы не укачивало… Поезд ехал-ехал, усыпил…

Яна смотрела с осуждением, но всё же сказала:

– Ладно, прощаю.

Мы встали и куда-то молча пошли. Спустя минут двадцать Яна наконец растаяла и сказала:

– Я снова видела Женю, когда вышла с парома. И я пошла за ней и никак не могла догнать.

– И ты уверена, что ты видела Женю?

– Да.

Яна сегодня еще не ела. Она потратила весь день на преследование Жени и потеряла ее около Босфора. Мы пришли в какое-то место, заказали еду, жадно съели ее. Я рассказала, как уехала на электричке в Гебзе и встретила там кота по имени Пепел.

Мы пошли к парку около Босфора, шли-шли и наконец пришли. К водичке можно было спуститься по камням. Они тянулись полосой вдоль берега. Под камнями жили кошки с котятами. Я скакала по камням козочкой, Яна шла рядом по дороге и смотрела с завистью. Она называла камни агрессивными и недружелюбными, не хотела на них забираться и фотографировала меня. Потом ей надоели мои козьи радости и мы засобирались обратно в сторону ресторанных рядов. На выходе из парка была терраса с видом на камни и воду. Снова хотелось плакать от такого качества жизни. Мы сели и заказали чай, потому что заказать можно было только чай. Я смотрела и смотрела на воду и камни, а потом Яна сказала идти и мы пошли.

Мы пришли на пристань, запрыгнули в первый попавшийся паром и случайно поехали не совсем туда. Я предложила смириться и дойти пешком до нашего любимого ливанского ресторана. Яна сказала:

– Я не скажу нет.

И мы пошли. Темнело, дорога была шумной, а мы играли в игру «Угадай ошибку». Эта игра рассчитана на двух человек с разбитыми жизнями. Я рассказывала какую-то ситуацию из своей жизни, а Яна в ответ должна была понять, почему я считаю это ошибкой. Потом мы менялись ролями. Я надеялась, что Яна услышит, насколько иррациональны ее самообвинения, и ей станет легче. Но мы застряли на втором этапе – я никак не могла сформулировать, в чем ошибка Яны.

Она рассказала, как однажды они с Женей пошли на ужин и полвечера Женя рассказывала про свою новую подчиненную – как она нравится Жене и какая она красивая. Женя наслаждалась тем, как Яна реагирует, и продолжала ранить ее, даже когда они вышли из ресторана. Яна не выдержала и дала Жене пощечину, когда подъехало такси. И вместо такси пошла домой пешком.

Я сначала растерялась и сказала, что ошибки нет. Яна покачала головой, а у меня даже не было вариантов и я сдалась. Ошибка была в пощечине. Яна до сих пор корила себя за физическое насилие – великий грех. Грех, может, и великий, но и Женя вела себя не лучше.

Мы уже подходили к ресторану, когда я сказала:

– Мне не нравится эта игра. Ты не делала никаких ошибок, проблема была в Жениных играх. Она била тебя словами три года.

Яна ничего не сказала, и мы замолчали эту ситуацию. Я выбрала нам место на улице, но под тепловой пушкой и пялилась на людей вокруг. За соседним столиком сидела семья – две женщины, мужчина и крошечка-девочка. Было непонятно, кто они друг другу, все трое заботились о ребенке. Одна из женщин была ужасно красивой. Яна тоже смотрела на них. Она сказала:

– Эта женщина того типа красоты, который я никогда не встречала и всегда мечтала встретить.

Спустя минуту она резюмировала:

– Хочу жениться на этой женщине.

Я посмеялась и стала рассказывать про «Белое платье». Яна слушала и продолжала пялиться на семью за другим столиком. Девочка-крошка убежала, и другая женщина пошла за ней. Мужчина и крашка Яны заинтересованно общались. Женщина поймала взгляд Яны – она смутилась.

Яна сказала:

– Нет, ну я не понимаю, кто из них с кем в отношениях.

Меня смешила растерянность Яны. Спустя час семья стала собираться: девочки и женщины уже давно не было, мужчина положил чаевые и, видимо, пошел за ними. Крашка Яны встала последней, покатила коляску и, когда проходила мимо нашего столика, сказала с сильным акцентом:

– Хорошего вечера.

И улыбнулась, прямо глядя на Яну. Яна осталась сидеть с горящими щеками, хотя казалось, что она сейчас сорвется и примется догонять женщину. Мы расплатились и тоже ушли.

Всю дорогу я жаловалась, что переела, а Яна канючила – ресторанная женщина теперь думает, что она сумасшедшая. Я сказала:

– Не только она так думает.

Совсем недавно Яна отчаялась и была не в себе, она рассказывала мне, как ненавидит Женю и желает ей смерти. У нее даже было несколько планов, как это можно осуществить. Яна меня пугала. Мои слова ее задели. Мы замолчали и устало поднимались в горку. Коленей не было. Мы зашли домой, а колени так и не появились.

– Может, мы их правда придумали? Или это коллективная галлюцинация?

Яна не стала отвечать. Какой вопрос, такой и ответ.

Яна легла спать одновременно со мной – потому что устала. И сразу уснула. А я не уснула. Спустя час лежания я решила пойти за водой в круглосуточный магазин. Это было рисково из-за коленей и темноты, но что же поделаешь. Хотелось увидеть ночной Стамбул и отдохнуть от Яны.

Ночь была теплой и понятной. Я шла торопливо. В магазине не было никого, кассир спросил, откуда я приехала, в ответ сказал с сильнейшим акцентом и с сильнейшей улыбкой:

– Как дела? Хорошего вечера.

Меня это тронуло, но еще испугало, потому что я боюсь, когда кто-то хочет понравиться мне и делает слишком много усилий. Из магазина я почти выбежала, потом остановилась у местного книжного. За стеклом сидела вчерашняя кошка-хорошка, которая убегала с нами от коленей. Я помахала ей, она спрыгнула вглубь магазина и исчезла. Дальше мне надо было бы свернуть направо, и я бы оказалась у подъезда нашей квартиры, но вместо этого я пошла налево.

По переулкам бегали крысы, мужчины в костюмах заходили в потайную дверь клуба. Очень приятно пахло сандалом, а потом перестало. И я услышала запах пепла, будто где-то просыпался вулкан. Может, внутри меня.

Я думала, что жизнь моя кончена – что я буду делать без высшего образования, если я ничего не умею. Как ко мне будет относиться Яна, если я окажусь неудачницей. Запах пепла становился только сильнее. Я развернулась, расплакалась и побежала домой. Дома нужно было решить этическую дилемму: будить Яну или потерпеть до утра. Я выбрала, конечно же, терпение.

3.

Утром я проснулась бодрой и снова села читать книгу. В этот раз авторка рассказывала о своих непростых отношениях с матерью. Я задумалась о том, похожи ли мои отношения с научницей на отношения Натали Леже с матерью. Получалось, что не слишком похожи. На этом моменте Яна проснулась. Я решила не рассказывать ей о ночной прогулке – меньше знаешь крепче спишь.

Мы пошли завтракать куда глаза глядят, а глаза глядели направо. Так мы оказались в кафе «Роза» при отеле «Роза». Яна ела вкусный омлет с грибами, а я давилась овощами и тряслась от холода. Здесь был вай-фай, я подключилась. Мне пришел войс от моей научницы. Я не нашла наушников и решила послушать так.

– Полина, здравствуйте! Очень переживаю за вас. Сессия продолжается, а вас всё еще не было ни на одном из экзаменов…

Сообщение прозвучало на весь зал, и я тут же выключила его. Яна подавилась шампиньоном и закашлялась.

Я резко встала и пошла в туалет. Для меня это было слишком. Яна не должна была знать о моих проблемах. Я собиралась всё исправить, но попозже. Теперь Яна наверняка думала, что я глупышка. Я не была готова потерять ее, поэтому обманывала. В туалете я поплакала десять минут, потом вернулась. Яна ела гёзлеме. Я никогда не плакала при Яне, чтобы она не оказалась в беспомощном состоянии. Потому что когда кто-то плачет, принято такого жалкого человека обнимать. А что бы делала бедная атактильная Яна?

Яна смотрела строго. Я извинилась. Я еще раз извинилась. Яна стала смотреть помягче. Я замерла остывшей лавой и напряженно ждала, что она решит. Яна сказала, что я ей слишком дорога, чтобы злиться на меня из-за таких обманов, но сессию всё-таки стоит сдать. Лава стекла вниз и пропала.

Мы поехали на автобусе в парк Султангази на окраине Стамбула. На пути в парк меня укачало, и я стала неспособна дружить и общаться. К парку нас вела Яна. Когда спустя полчаса мы всё еще шли в горку по спальному району, доверие к Яне исчезло. Я посмотрела заранее, что к парку идти от остановки десять минут. Яна хотела обсуждать Женю и о дороге не волновалась. Я вспоминала убитую художницу из «Белого платья» и паниковала.

Яна всё говорила и говорила, а я кивала головой и искала глазами парк. Наконец мы увидели людей с сумками для пикника и вместе с ними дошли до входа. В парке очень захотелось в туалет. Я сказала об этом Яне, Яна смутилась. Ее смущает, когда говорят о физиологии. Меня тоже смущает, но создавать для Яны неловкие ситуации мне нравится больше. Охота к туалету усиливалась. Я повторила это Яне раз пять уже без желания смущать. Людей в парке почти не было. Яна сказала:

– Ох, как это похоже на Нагатинский затон.

Яна жила на Коломенской, а Женя жила рядом, и они вместе часто гуляли там. И обсуждали заломы, рельефы и грабены часами. Они обе были геологами по образованию. Или почвоведками. Я всё время забывала, в чем разница. В общем, любили землю.

Я ничего не ответила Яне, слишком хотелось к туалету. Какое-то место, похожее на кабинку, оказалось молельней. Стало неловко за себя. Я выбежала оттуда стремительно, а за мной следом выскочила-вытекла огненно-рыжая кошка. Я спросила игриво:

– Кошка-хорошка, где здесь туалет?

Кошка сказала мур-мур и побежала, очень здорово побежала. Ситуация была отчаянной, поэтому я пошла за ней. Кошка уверенно бежала по тропинке и действительно привела меня к туалету, а потом растворилась. Я крикнула ей вслед:

– Назову тебя Магмой! – потому что цвет ее шерстки был подходящим для такого имени. Когда я вышла из кабинки, Магма появилась из ниоткуда, потерлась о мои штаны и снова исчезла. Яна выползла из кустов и посмотрела на меня слишком в упор. Что-то опять произошло. Она сказала:

– Я снова видела Женю. Я стояла и смотрела на землю, думала об отличиях рельефа в Нагатинском затоне. И в меня плечом врезалась женщина. Она быстро прошла внутрь, в уборную. Я видела только спину, но это точно была Женя, я знаю это ее черное пальто. И я побежала за ней, но когда я оказалась у кабинок, никого не было. И все кабинки, кроме твоей, открыты.

– Начинаю бояться оставлять тебя одну.

– Полина, я схожу с ума?

– Да нет. Думаю, ты скучаешь так сильно, что видишь ее везде. Это нормально.

Дальше мы шли вперед. Этот парк чем-то напоминал Кармель, парк в израильском городе Хайфа. Я туда ездила к подруге, Яна была там с Женей и рассказывала о своих впечатлениях:

– В Кармеле мы заблудились по моей вине и жутко поссорились.

Я подумала: «Неудивительно. Нам с тобой это тоже грозило сегодня». Султангази, как и Кармель, был со спусками и подъемами и, можно сказать, состоял из нескольких уровней. Мы с Яной шли по самому верхнему и искали, как спуститься к воде. На параллельной дорожке, но на уровень ниже, шла женщина. Сначала я не обращала на нее внимания, а потом как обратила. Это была Женя. Яна тоже заметила ее и громко сказала:

– Женя!

Женя посмотрела на Яну, хитро улыбнулась и исчезла за поворотом. Мы стали спускаться вниз. Яна невротически повторяла:

– Я видела Женю, это точно была она. Женя-Женя-Женя!

Яна спустилась, забежала за поворот, я – следом за ней. Не было никого за поворотом и впереди тоже ничего не было. Чуть дальше дороги сливались в одну дорогу. Я нерешительно верила, что мы видели Женю в парке. Или тень Жени. Или призрак. Я заметила тоненький ручеек лавы: он стекал вниз по незаметной тропке. Мы пошли туда и наконец спустились к воде. Яна стала грызть пахлаву, а я кидала камешки в озеро.

– Другой берег напоминает Иорданию и Мертвое море. Мы с Женей ездили туда в нашу поездку в Израиль.

Яна доела свою еду, я выкинула все камушки и мы стали возвращаться обратно – подниматься на холм. Яна была ловкая и как будто совсем не уставшая. Я хрипела и сопела от таких кардионагрузок. Когда мы поднялись наверх, я выпила лекарство от укачивания, и мы пошли к автобусу. В автобусе я уснула. Яна разбудила меня спустя полчаса, сказала, что мы сели не в тот автобус и домой в Таксим не доедем. Пришлось выйти. Было уже темно и поздно. Карты показывали, что мы в районе Чукурбостан. Я ничего не знала про этот район и никогда не мечтала в нем побывать. Было решено пойти поесть. Это оказался исторический район довольно близко к центру. Вела я. Мы шли вдоль стен из очень старых кирпичей. Тротуара, как водится, не было. Яна споткнулась.

– Ты заметила, что в Султангази ты ни разу не пыталась упасть?

– Что это значит?

Это значило цок-цок-цок, цок-цок-цок. Это значило женские колени. Они приближались. Мы побежали вперед. Я очень боялась потерять Яну и очень боялась коленей. Яну как будто бы не держали ноги – мне пришлось быть ее опорой. Коленей не было видно, только слышно. Зато всё громче. Людей на улице не было. Как бы я заорала, если бы были.

Пять минут пробежки, и мы оказались на площади около ресторана при мечети. Колени не догнали нас. В ресторане были унылые мужчины, шахматы и газеты. Столы стояли на улице и внутри. Мы были согласны на всё, лишь бы оказаться внутри. А внутри места, конечно, не было. Наша растерянность привлекла внимание грустных турецких мужчин с шахматами. Наш страх улицы встретился с декадентской печалью столика у окна. Он был для четырех человек, но за ним сидели только двое. Они помахали нам рукой и предложили сыграть с ними в игру – тогда мы сможем остаться. Яна сомневалась, я согласилась за обеих и делегировала игру Яне. От мужчин пахло плесневым потом и усталой скукой. От нас пахло бегунским потом и настоявшимся горем. Мы были достойны друг друга. Яна выиграла.

Домой мы вернулись на такси. Я почистила зубы, легла в кровать, открыла инстаграм своей научницы и уснула. Ранним утром я проснулась с телефоном в руке. Ночью я случайно лайкнула один из постов руководительницы. Теперь она знала, что я помню о ней.

4.

Мы уехали в самую туристическую часть, шли вдоль самых известных мечетей (какая из них Айя-София, я так и не поняла) и любовались пальмами. Зазвучал азан, и я увидела, как Яна вытирает глаза. Яна никогда при мне не плакала, а тут заплакала. Меня расстроили ее слезы. Она сказала, что всё в порядке.

Мечети были красивые, пальмы были красивые, архитектура была тоже красивая. Потом мы пошли на рынок Гранд-базар. Он был действительно гранд, то есть грандиозный. Всё было дешево, и сразу захотелось купить всё, поэтому я не купила ничего. Яна была не в духе и ни на что не смотрела. Меня очаровали четки, я остановилась около маленького магазина. Яна из солидарности тоже стала смотреть.

– Полин, иди сюда.

Она трясла темно-красными четками и спрашивала, не плохо ли будет их купить, если она не мусульманка. На четках висели подвески в виде пистолетов. Яна первый раз за день улыбалась. Я сказала решительное ДА этой покупке.

Потом мы поехали на пароме на азиатскую сторону, там поели булгур с нутом и десерт из тыквы в ореховом соусе. Тыква была похожа на мягонький цукат. Еда была идеальной. Еда была лучше нас обеих. После еды мы пошли продолжать потребление. Яна купила мыло и мочалку, она была чистюлей в плане мытья. Дальше были магазины с одеждой, украшениями и предметами интерьера. Яну такое не интересовало. А я пялилась на каждый свитер, на каждую свечку. Наверное, потому что мне всё время было холодно. От долгого стояния в маске у Яны заболела голова, она начала злиться на меня. Я пожала плечами – в этом мы не сходимся, ну да. Яна стала ждать меня на улице. После трех магазинов я тоже больше ничего не хотела, мы свернули куда-то вправо, там были эзотерические магазины с одеждой. Яна настояла на том, чтобы мы зашли в один из них.

Внутри было уютно, но одежда не впечатляла. Я примерила две странные шубы, и на этом мои амбиции кончились. Но Янины нет. Она увлеклась рубашками и стала все их надевать. Я села на лестницу и стала играть в игру «смирение, принятие и понимание». Эта игра для одного игрока, и проходит она в голове. Я придумала ее, когда чувствовала раздражение на Яну и других подруг.

Игра состоит из трех частей:

сначала нужно уверенно сказать себе, что ты любишь свою подругу;

потом нужно вспомнить счастливый момент вашей дружбы: как вы что-то придумывали вместе или просто здорово проводили время;

в конце надо вернуться в телесное ощущение радости и тепла этого момента.

Получалось средне-успешно. Ко мне подошел огромный полосатый кот и стал орать. Его хозяйки говорили ему что-то рассеянно-ласково. Он не отходил от меня и продолжал орать. Я протянула руку – погладить. Он замолчал и начал мурчать. Так мы с ним и сидели десять минут, пока Яна выбирала между одинаковыми рубашками и ругалась на то, какая я бесполезная подруга. Лестница подо мной начала вибрировать и трястись – сейсмические толчки перед извержением. Потом они закончились и я продолжила гладить кота.

В магазине кроме нас не было никого. Работницы магазина смотрели на нас незаинтересованно. Я спросила имя кота – Джуниор. Я сказала о его красоте и очаровательности – спасибо. Яна наконец решила купить черную рубашку – до свиданья, хорошего вечера.

Когда мы вышли из магазина, было уже темно. Приближалось страшное время, я почти бежала, а Яна злилась, ей хотелось медленной прогулки. Я стала кричать, что это недальновидно. Яна ускорилась. Мы счастливо уселись в паром, и я поняла, что не держу телефон в руках уже минут двадцать, то есть с момента выхода из эзотерического магазина. Паром тронулся. Телефона не было нигде. Со слезами на глазах я смотрела, как мы уплываем от очень большой части моей жизни. Это был мой первый айфон, деньги на него дала мама, точнее взяла кредит и до сих пор его платила, но это было неважно. Мы отплывали от моего первого и единственного айфона всё дальше. Я, конечно же, хранила все фотографии на телефоне – год потерь продолжался и, видимо, входил в новую фазу. Сначала учеба, потом вещи.

Я сказала, что смертельно важно вернуться в эзотерический магазин, Яна была уставшая – Яна предложила завтрашний день. Мне не подходил завтрашний день, но и оставлять Яну одну с потенциальными женскими коленями было нельзя. Мы уже приплыли, стояли на пристани и переругивались. Яна была в недобром настроении:

– Да никому не нужен твой ухлюпок-телефон. И в магазин этот никто не приходит. А я устала и хочу есть и домой.

Я была в настроении подчинения и смирилась. План поесть около дома меня тоже устроил. Мы шли минут десять, а женских коленей всё не было. Это был хороший знак.

В нашем любимом ливанском ресторане мы заказали веган делюкс ужин. Мы ели: фалафель, шпинатную размазню (вкусно), мухаммару (вкусно), четыре вида хумуса (обычный, чесночный, тыквенный и неопределимый; вкусно), самбусеки со шпинатом (очень вкусные пирожки), грибные шарики (невероятно). Было тяжело встать после такого обильного объедения. Я кряхтела, Яна вздыхала. Это была беременность едой. Но домой надо было идти, и мы пошли.

Дорогу перебежала кошка.

– Полина, смотри, может, это тоже кошка-хорошка?

Яна теперь всё время говорила так про всех кошек, которых мы встречали. Но это была не обычная кошка, я узнала ее – с ней мы убегали от коленей. Про себя я называла ее Лавой.

Кис-кис-кис. Лава повернулась, у нее в зубах было что-то. Она бросила это на асфальт и умчалась. Яна включила фонарик и подсветила зад убегающей кошки. Она принесла нам айфон, очень похожий на мой, но не мой. Айфон был без пароля, совсем новый. И без сим-карты. Яна сказала:

– Теперь можно не ехать в магазин!

Я посмотрела на Яну осуждающе.

– Шутка!

– Не до шуток твоих. Думаешь, надо его взять?

– Наверное! Эти кошки просто твои фанатки и хотят помочь.

– Это какая-то бездарная помощь. Айфон всё равно не мой.

– Жалко тебя.

Мы двинулись дальше, я забрала айфон с собой. Наша скорость уменьшилась, мы делали остановки. Яна резко спросила:

– Как думаешь, сегодня колени снова появятся?

– Двух раз достаточно, чтобы начать видеть в этом закономерность?

– Наверное да.

– А еще они появляются только по вечерам.

– Потому что всё зло творится ночью?

– Потому что совсем тяжело обычно ночью.

– Да, так и есть.

Яна была совсем плоха и спотыкалась в два раза чаще, я еще как-то держалась. О такси мы, конечно, не подумали. Это была ошибка. Спустя десять минут мы услышали знакомый цокцокцок. До дома было еще столько же. Мы ускорились. Мы были кометами-ракетами, а потом Яна остановилась и стала таращиться куда-то в сторону. Я сначала не поняла, а потом она крикнула:

– Женя!

Бедная-бедная Яна. Я схватила ее за руку и потащила вперед. Женские колени настигли нас у поворота к дому. Сначала они пнули Яну и она отлетела к стене. Потом они ударили меня по голове и я упала на асфальт.

5.

Я проснулась в состоянии вяленой рыбы. Чувствовала себя как после большой пьяной вечеринки, хоть в этом вопросе я не экспертка. Болела голова, на мне была вчерашняя одежда, я ничего не помнила. Я окликнула Яну, она ответила тихо и неясно. В ванной я посмотрела на себя в зеркало – крови не было, только синяки на коленках и локтях. Яна тоже была в целом в порядке, у нее синяки были под глазом, на правой руке и на правой коленке. И тоже болела голова. Это приободряло. Но не Яну. Она рассказала, что вчера я сразу же уснула, а может, потеряла сознание. Колени убежали, но она долго слышала женский смех. Она до сих пор его слышит – это смех Жени.

Мы вернулись на азиатскую сторону. В магазине этнической одежды я стала спрашивать, не находили ли они вчера телефон. Они сказали, что нет. И более того, вчера приходила девушка, тоже потерявшая телефон. Мы с Яной стали обходить магазин и искать телефон на поверхностях. Но его не было нигде. Флегматичные работницы разволновались. Я спросила про девушку. Работницы сказали, что ее айфон был новый и даже без пароля. Я спросила, не оставила ли девушка свой номер – да. Я достала айфон от кошки-хорошки и протянула им. Сказала, что нашла его вчера на дороге. Они охнули и ахнули. Яна в беседе не участвовала. Она копалась в шубах и из кармана вчерашней примерянной шубы достала мой телефон. Всё было замечательно. Работницы снова ахнули, а мы пошли дальше.

После магазина нас ждала баня. Точнее, меня ждал хамам, а Яну ждала работа в хамамном зале отдыха и ожидания. Я выбрала самый лакшери вариант – Кылыч Али-Паша. Внутри, кроме нас, больше никого не было. Яна осталась работать, а я пошла на теплый камень и на пенный массаж. Больше всего приятно было от запаха мыла и от эстетического впечатления. Всё было сделано из серого мрамора, на круглом потолке – прорезанные звезды. Мыло пахло бог знает чем – одним из лучших запахов в моей жизни. Из хамама я вышла обновленной и довольной.

Яна стала совсем бодренькая, мы отправились в ресторан, про который я прочитала в одном из гидов по Стамбулу. Ресторан Ахэстэ. Еще только начинало темнеть и опасности мы не ждали, мы только шли себе и шли мимо винтажных магазинов около Таксима. В одном из них я купила подвеску с птицей, потому что продавец пообещал, что птица принесет мне спокойствие и отгонит беду. Мне понравилась такая клиентоориентированность. Птица тоже была неплоха.

Из переулков с магазинами мы вышли на большую улицу, похожую на Арбат: тоже пешеходная, тоже миллион туристических магазинов, тоже пугающие люди и громкие звуки. Я увидела столб дыма, такой бывает только в одном случае – при извержении. Потом он исчез, а мы, к счастью, свернули в первую же перпендикулярную улицу. Она напоминала Амстердам. И следующая улица тоже. Здания были невысокими, нейтральными; всё очень хорошо и буржуазно. В Ахэстэ было дорого, но оно того стоило. Нас встретила девушка-официантка и бойко стала объяснять всё-всё-всё. Она говорила очень быстро и я не понимала ничего. Девушка была красивой и очаровывающей. Когда Яна спросила про веганские опции, девушка встала на колени на пол, чтобы быть наравне с Яной, и рассказала про все пункты в меню. Когда девушка ушла, Яна спросила:

– Мне показался флирт или нет?

Я рассмеялась. Не показался.

Мы ели плов, тыкву, фалафель, салат и хлеб. Было здорово и вкусно. Но времени было мало, ресторан закрывался через полчаса. Наша официантка общалась с парой за дальним столиком, она даже принесла себе стул и села с ними. Яна закатывала на это глаза, а я говорила, что девушке доплачивают за такой плотный флирт. Флирт кончился, потому что время работы ресторана кончилось, и мы пошли домой – до дома было пятнадцать минут пешком.

Яна еле стояла на ногах то ли от переедания, то ли от голоса Жени в голове. Мне тоже было нелегко. Наши ноги были запеченными баклажанами, которые мы ели вчера, – такие же мягонькие и вяленькие. Никакие колени нас не волновали. Яна спотыкалась, спотыкалась и в конце концов упала. Я протянула руку, а она засмеялась, помотала головой и легла на асфальт. Хорошо, что мы спали на разных кроватях. Я наклонилась – пойдем, пожалуйста. Послышался знакомый, уже почти родной стук каблуков – ну приветик. Вместо страха я почувствовала злость. Колени стремительно мчались к нам. Я начала орать:

– Что мы сделали вам, колени? Может, хватит преследовать нас? Почему мы? Мы просто приехали отдохнуть и забыться, а вместо этого каждый вечер мы делаем кардионагрузки и нервничаем еще сильнее. Чего вы хотите, дурацкие женские колени? Вы не сможете сделать нам хуже.

Колени смутились и остановились. Яна даже поднялась с асфальта. Откуда-то появились все три кошки: Лава, Пепел и Магма. Они распушили хвосты и стали шипеть на колени. Пятеро против одних женских коленей. Колени колебались. Правое тянулось в сторону отступления, левое хотело сражения, но, видимо, женские колени были правшой, поэтому в конце концов они развернулись и убежали.

Это была маленькая победа, но останавливаться было нельзя. Я сказала:

– Мы не можем оставить колени здесь.

Яна отряхивалась от асфальтной пыли и соглашалась:

– Мы не можем. Но что же нам делать? Найти ту картинку? Мы не сможем, мы ведь тогда заблудились.

Муркнула одна из кошек. Они были готовы отвести нас к тому изображению. Яна вздохнула и побежала за ними, я – тоже. Оказалось, тот переулок-тупик был совсем недалеко, я даже не задохнулась, когда мы наконец добежали. Картина была на месте. Кошки-хорошки тревожно смотрели на нас. Я стала рыться в рюкзаке, чтобы найти засохший маркер. Я случайно забрала его из университета и всегда носила с собой. Пока я копалась в рюкзаке, Яна уже отковыряла изображение ключом и сделала большой прогресс. Маркер почти не писал, я отчаянно слюнявила его, но это почти не помогало. Яна соскребла уже половину левого колена. Я закрасила черным часть правого. Спустя полчаса от женских коленей ничего не осталось. Кошки-хорошки сидели рядом и смотрели. Когда мы закончили, они по очереди потерлись о наши – тоже женские, но совсем не злые – колени и убежали.

– Что ты чувствуешь? – этому вопросу меня тоже научила Яна.

– Облегчение. Теперь эти колени никого не тронут.

– И я.

Мы улыбались и вернулись домой без страха. Утром был самолет и совсем никакой еды на завтрак. Мы мягко приземлились в морозной Москве, сели в такси и разъехались по домам.

6.

После Стамбула мы с Яной стали общаться меньше – нормальная динамика отношений. Моя учеба оборачивалась ужасом: казалось, что все однокурсники надо мной втихую смеются, думают, вот неудачница. От научницы я пряталась в туалетах, когда пары были офлайн, и игнорировала ее в интернете. Я старалась держать себя в руках и приходить на все занятия, но часто не могла вовремя проснуться или засыпала прямо на столе. Силы оставляли мое вялое тело.

Размазня. Я всё время думала так про себя. Иногда я абстрактно писала Яне, что мне плохо, а она всегда переводила разговор на свои проблемы. Она имела на это право. Разбитое сердце – веский повод для страданий, а университетские трудности преодолимы. Это общее место нашей культуры.

Однажды мне не удалось убежать от научной руководительницы. Я столкнулась с ней и поняла, что мне конец. Это был крах. Она спокойно и без эмоций объяснила мне, что если я не смогу договориться с преподавателями и сдать пропущенную сессию, то меня исключат. В ней не было доброжелательности, не было и гнева. Только усталость.

Я пришла домой, сделала себе мятный чай – говорят, он успокаивает. У меня тряслись руки, а кипяток вытекал из кружки – словно лава. Я была крохотным вулканчиком. Руки всё тряслись – и я смотрела, как брызги кипятка разлетаются по ламинату. Это было только начало, только предвестник извержения. Трясущиеся ручки – сейсмические толчки.

Я начинаю говорить – жалобно и пронзительно рассказываю в пустоту, что я провалилась как человек. Магма внутри меня разогревается и вибрирует. Слова выплескиваются, а магма поднимается. Я рыдаю и вспоминаю, что иногда перед извержениями вулканов происходят так называемые вулканические крики. Вулканологи объясняют, что крики на самом деле – звуковые волны, которые появляются из-за толчков в земле. Это магма поет. А я вою.

Это длится настолько долго, что уже не походит на вулканические крики. Лава вытекает из меня и грозится утопить весь мир. Я затихаю и соплю – дышу, стараюсь успокоиться. Смотрю в одну точку.

Потом новый этап рыданий. Кажется, что внутри меня сидит маленькое зло и неласково колет ножом – так горько я плачу. Я опираюсь на стену, а потом растекаюсь на пол – жидкая бурлящая лава. Извержение вулкана может длиться несколько часов, а может – несколько лет. Существуют вулканы, которые всегда активны. Это не про меня. Магма во мне начинает остывать, слезы на щеках высыхают.

Тело бесслезно трясется, шмыгаю носом. Поднимаюсь, иду к зеркалу. Смотрю на лицо – красное, глаза – красные. Улыбаюсь-кривлюсь. Похожа на мухомор. Дышу спокойнее. Это еще не конец.

7.

С Яной мы почти не общались уже целых две недели. Я чувствовала вину: она была очень несчастна и поэтому писала мне много сообщений о всех своих чувствах, а я отвечала «(((» и «ох!» – лаконично и токсично, иногда вообще игнорировала.

Я переживала за Яну и за себя. Она скучала и хотела увидеться, много раз предлагала встретиться. Я всё не могла и не могла, но однажды смогла.

Мы пошли гулять в парк в выходные поздним днем. Уже настала почти зима, было холодно, везде лежал тонкий снег. Яна была бледная, молчаливая и колючая. Она говорила вопросы, но не слушала ответы. Я спросила, как ее дела – она проигнорировала. Делами отделаться было нельзя. Мы пошли к ней в гости; стал происходить разговор о нашей дружбе.

Яна сказала:

– Ты не пишешь мне, если я не пишу первая.

– Я просто не знаю, что тебе сказать.

– Говори, что думаешь.

– Я думаю об учебе, ты не поймешь.

Яна сказала:

– Но ведь есть не только учеба, есть еще твои подруги. Я, например.

– Ну да.

– Тебя не волнует, что со мной происходит?

– Волнует. Но всё ведь нормально.

Яна сказала:

– Ненормально!

Я сказала:

– Меня скоро исключат из универа, а ты даже слушать об этом не хочешь.

– Поверь, университет – не самое трудное, что с тобой случится.

– Но мне тяжело сейчас, а ты обесцениваешь мои проблемы.

– Ну а зачем ты учишься? Уходи!

Это было ударом ниже пояса. Я не знала, что буду делать с жизнью, если университета не будет. И я до дрожи боялась. И Яна сказала мне:

– Иногда нужно вовремя уйти, хоть это и непросто.

И я сказала Яне:

– Почему тогда ты не ушла от Жени и дождалась, пока она бросит тебя?

Это была ошибка. Яна молча развернулась и ушла в другую комнату. Догонять ее было опасно для жизни и самооценки. Она злилась очень. Женя была настойчива в начале их отношений, а Яна только соглашалась и сомневалась. Она делилась со мной своими неуверенностями и в решающий момент хотела отказаться, чтобы не смешивать рабочее и личное, но не смогла. Яна привязывалась к Жене постепенно, она была робким животным. Интерес Жени, наоборот, со временем угасал, она была стремительной птицей. И Яна чувствовала, как их отношения рушатся, уже где-то год чувствовала. Но, конечно, ничего не делала, а просто ждала и дождалась. По крайней мере, так казалось мне со стороны. Такими и бывают первые отношения.

Яна не выходила из комнаты, и я решилась зайти. Яна сказала:

– Уходи, пожалуйста, и больше никогда не возвращайся.

От Яны я выбежала, заплакала в лифте, разбила зеркало слезами. У Яны не было сердца. У меня, наверное, тоже.

8.

Ссора с Яной подействовала на меня удивительным образом – я взяла себя в руки и отправилась исправлять оценки. Некоторые преподаватели смотрели на меня с недовольством, другие жалели. В итоге за две недели я сдала достаточно экзаменов, чтобы меня не отчислили. Оставался только один предмет, и я бы точно вышла из зоны риска.

Эти успехи и похвала научной руководительницы меня приободрили. Я написала Яне извинения, но она не ответила. Я злилась сильно: почему она не отвечает, почему поступает так, как могла бы поступить Женя. Мы обе были не правы в нашей ссоре.

В те дни выпал ужасный снег, месячные осадки за одну ночь. Это всё глобальное потепление. Я не хотела выходить из дома, но еды не было. Яна однажды сказала, что не может заказывать доставку из этических принципов, и с тех пор я тоже не могла. Пришлось идти в магазин.

В магазине мне ничего не хотелось. Овощи были вялыми, зелень гнилой. И в то же время магазин уменьшал мою тревогу – я бродила вдоль полок и ни о чем не думала. А потом поняла, что мне нужно сделать, и поехала к дому Яны.

Я пробиралась сквозь нагатинские сугробы и наконец оказалась во дворе. Стала караулить Яну у подъезда, она как раз должна была вернуться. Изо рта шел парок, пальцы на ногах замерзли, но я не унывала. Яна пришла довольно скоро, заметила меня и только сказала:

– Ну пойдем.

И мы пошли к ней в гости. Нашу ссору мы проигнорировали, сделали вид, что ее не было. Иногда забывать обиды полезно для дружбы. Мы сидели, пили чай и рассказывали друг другу последние новости. Яна начала первая.

9.

– Я всё время каталась на автобусах по городу, чтобы оказаться подальше от своих мыслей и от затона. И всё думала и думала о Жене. Иногда Женя критиковала мои идеи на работе на общих собраниях. Однажды я узнала от коллеги, что работаю в компании, чтобы закрыть квоту на молодых специалистов – так им сказала Женя. Это было неправдой – меня взяли на работу, потому что я крутая экспертка. Я спросила у Жени, почему она так сказала. Она ответила, что это правда. В венах Жени течет не кровь живого человека, а руда. Зато золотая, никакая иначе. Я люблю Женю.

В тот день я не знала, куда мне поехать, и поехала к старой работе. Это была суббота, так что все отдыхали. Женя могла быть там, но это вряд ли. Говорили, что у нее появился новый романтический интерес – интрига с молодым мужчиной. У нас почти все друг друга шапочно знают, а Женю знали все без исключения, она была легенда и звезда. На самом деле она просто умела использовать людей. Я мечтала быть как она, тоже научиться использовать людей. Она, когда я поделилась своей мечтой, сказала, что я для этого, во-первых, слишком деревянная, а во-вторых, ужасно талантливая. Первое я пропустила, мысль о втором меня захватила.

Женские колени танцевали внутри меня танец Хозяйки Медной горы. Так Женя называла себя. Потом она заставила меня прочитать сказки Бажова. Женя была родом с Урала. Там все, говорила она, читали эти сказки и цитировали их. Сказы, а не сказки, поправляла меня Женя. В чем разница, она не объясняла. Хозяйка Медной горы была скорее позитивной героиней, чем негативной. Она наказывала плохих мужчин и одаривала хороших. Но мне всегда казалось неправильным, что в жизни одних людей она вмешивалась, а в жизни других – нет. Никогда нельзя было предсказать ее выбор. Мужчине, в которого она влюбилась и который полюбил ее, сначала предложила жениться на ней, а потом сказала забыть ее. Это было так похоже на Женю.

Окна офиса горели, но это мог быть охранник. Шапка упала мне на лоб, а я стояла, смотрела на окна и не чувствовала обмерзшего тела. Захотелось завыть, но я сдержалась. Всё-таки я еще не настолько квашня. Я простояла под окнами еще минут пятнадцать, а потом пошла домой. Около метро я услышала крик в спину: «Яна?»

Мы пошли ужинать. Это была моя бывшая коллежанка. За ужином она рассказала все сплетни – такая была ее функция в офисе. Женя и вправду охмурила молодого мужчину. Или он ее. И много всякого другого неинтересного контента. Мы попрощались через пару часов. Весь ужин я молчала. На прощание бывшая коллежанка сказала мне: «По тебе многие скучают, а Женя хмурится, когда произносят твое имя». Хотелось убить Женю.

Через неделю у Жени был день рождения. Это было самое быстрое время в моей жизни. В день рождения Жени я купила ее любимое вино. Она его обожала больше всего на свете и могла выпить бутылку за раз, ни с кем не поделившись. Об этом знали почти все ее близкие друзья и никогда не просили ни капли. Хотя бы потому что оно было ужасным на вкус. Это вино было трудно достать, потому что оно никому кроме Жени не нравилось и мало где продавалось. Женя шутила, что однажды купит себе винзавод и будет заниматься убыточным бизнесом. Лучше бы она так и сделала.

Я отравила вино, закрыла его новой пробкой и поехала в офис, чтобы оставить свой подарок на рабочем столе Жени. Но потом развернулась: в офисе сидел старый охранник, с которым мы все время здоровались. Он бы узнал меня, если бы я зашла. Я была в каком-то аффекте. Потом я поняла, что со мной что-то вообще не в порядке, раз я хотела отравить человека.

Я впервые видела Яну такой спокойной. Это было похоже на исповедь. Яне, как и всегда, нужно было, чтобы ее выслушали. Она спросила:

– А как твоя учеба?

Я рассказала про свои успехи и трудность с последним предметом. Яна радовалась за меня, как никто никогда не радовался. Было приятно.

На прощание она сказала:

– Знаешь, вся эта история с отравлением охладила меня. Боль утраты всё еще со мной, но я рада, что те отношения кончились.

Я сказала:

– Вулкан потух.

Яна улыбнулась, а я поехала домой впервые за много времени счастливая и спокойная.

10.

Не знаю, как я поняла, что всё началось. Проснулась от толчков и движения земли. Вышла из дома в тапочках и пошла по грязному снегу. Я шла и шла, потом увидела дым и пепел. Было темно, будто случилось затмение. Люди испуганно верещали и куда-то бежали. Над пустырем в пятнадцати минутах от моего дома стоял столб дыма, из него вылетали куски огня.

Было не страшно, я ведь уже давно ждала именно этого. Пепла было мало, пахло костром. Я увидела медленно текущую лаву. Она была везде, приходилось перепрыгивать через нее. Было не страшно, но я сразу поняла, что нужно выбираться из города как можно скорее. Я вернулась домой, разворошила комнату и набрала вещей в неудобную сумку и рюкзак. Вышла из дома.

На крылечке сидели три кошки. Я сразу узнала их: Лава, Магма и Пепел. Они взбудоражено мурчали – просили поторопиться, и я торопилась. Мы пошли вместе: они впереди, я сразу за ними. Лавы они не боялись, пили ее, как воду, и отряхивали лапки. Не зря я дала им вулканические имена. У них был свой особенный маршрут, по которому я никогда не ходила. Но я знала, что они приведут меня к Яне. Я знала, что мы больше не вернемся сюда.

Экспедиция

Как-то раз в селе Кучерла пасся конь. Я находилась в селе в этот день. Я стояла и смотрела на коня внимательным взглядом. Впереди меня шли мои друзья и подружки. Им было не до меня. Их спины удалялись, но за мной тоже шли мои друзья и подружки. Но и они прошли дальше, а я осталась в ожидании стоять. Конь стал плавно двигаться ко мне. В его лице был испуг. В моих глазах был интерес. Почему же конь идет ко мне? Я тоже пошла к коню, села на коня, и мы мрачно промчались мимо моих друзей и подружек. Поразительно. Я угнала коня.

Или конь угнал меня. Куда мы ехали, я не знала. В Кучерле я была проездом первый раз в жизни. Кучерла – поселок, или село, или деревня (я не знаю точно, в чем разница), где живут алтайцы (по крайней мере, так мне сказали). К алтайцам мы шли для разговора – я и мои друзья и подружки. К разговору мы были готовы плохо.

Мы бы говорили:

– Здравствуйте, хотим спросить про школу, а также алтайские обычаи и обряды, есть у вас какие-то обряды?

Нам бы начинали рассказывать про великую отечественную.

Нам бы сказали:

– А что будет дальше с моими внуками, этого я не знаю.

Нам бы говорили:

– Ну если разговор на пять минут, то давайте.

Но вместо этого я неслась на коне подальше от Кучерлы и от моих друзей и подружек.

Спина коня стала прогибаться и рассыпаться. Я читала, что сёдла нужны не только для контроля над конем, но и чтобы правильно распределить вес человека. Иначе позвоночник коня может не выдержать. За последнюю неделю я так отъела себе бока, что было понятно – позвоночник этого коня точно не справится. Я ела лапшу, картошечку, морковку, огурчики, хлебушек. Желудочный рай веганки. Сначала конь начал хромать на одну ногу, потом – на две ноги. Мне поездка причиняла дискомфорт в копчике. С коня пришлось слезть, и мы шли, как два старых подавленных друга. Точнее, друг и подруга.

Где мы были – этого я не знаю. К счастью, конь предпочел дорогу, а не лес, так что мы просто двигались куда-то вперед. А надо было назад. По Соне, моей подруге, я скучала. Конь был хорошим другом, но слишком маскулинным. А еще он был слабеньким, как и я. Соня слабенькой не была, Соня была хорошкой. Соня была моей соседкой по комнате. Соня меня ждала – наверное. С Соней мы иногда разговаривали, мне нравились эти разговоры. С конем выходило только молчание. Мы мирно шли без всяких слов. Конь и я были одинокими волчицами. Я и с Соней чувствовала себя одинокой волчицей. Я вообще всегда так себя чувствую, если честно.

Спустя час или два часа – я не засекала – появились знакомые места. Мы подходили к горе, с которой у меня тоже были отношения. Она называлась Филаретова гора. Или Филаретка. Я всё время просыпалась раньше всех, в четыре или шесть утра, и шла на Филаретку. Мне было страшно встретить медведя, нас предупреждали, что они тут водятся и могут убить человека, если голодные. Поэтому я разговаривала с горой и просила защитить меня. В обычной жизни я так не делала. Но экспедиция вообще меняла всех нас. Коней я раньше тоже не угоняла.

Всё детство я собирала фигурки лошадей и на дни рождения просила дарить мне не барби, а лошадку для барби. Лошадки мне нравились только в теории, на практике я никогда с ними не взаимодействовала. Так уж вышло, что я только один раз за всё детство прокатилась на пони, а больше никогда не ездила на лошадях. С тех пор всё поменялось: фигурки растерялись, а у меня появился конь.

Еще через полчаса мы с конем совсем пришли домой, только дома никого не было, все были в Кучерле. Так я стала прогульщицей Кучерлы. С того дня все мои друзья и подружки так меня называли. Обидным это не было. Обидно было другое – вечером конь ускакал от меня. Без слов.

Наступил следующий день. Мои друг и подруга пошли к алтайской гадалке (так ее называли местные жители), чтобы нагадать себе любовь, и, кажется, им это удалось. Они скрывали, что сказала им гадалка. Я тоже пошла к гадалке ради интереса. У гадалки во дворе бегали куры, кони и белые утки. Меня это впечатлило. Гадалка доставала камни и говорила мне, что всё будет хорошо. Ее слова вызывали у меня недоверие – без коня быть хорошо не может. Потом гадалка сказала, что я уже знакома со своим будущим мужем, и я подумала, что мою привязанность к коню ничто не сможет заменить. Разве может идти речь о мужчинах? От гадалки я ушла в сомнениях.

Гадалка сказала и другие вещи, часть из них была правдой. Часть из них была ложью. Кое-что проверить не удалось. Я, как она и сказала, была связана со словом, но денег у меня не было и так и не появилось. Порчу от завистников я не стала снимать – для этого нужно было умываться в ручье каждое утро две недели подряд. Я решила – пусть завидуют, что же я сделаю с ними.

Отсутствие коня меня расстраивало. Мы часто ходили в соседние деревни брать интервью, по дороге я забиралась на горы и долго смотрела вдаль. Вдруг так можно было хотя бы издалека посмотреть на моего коня. Еще в горах ловил интернет и можно было ненадолго почувствовать себя не такой одинокой. И почитать, что любят кони. Яблоки, морковь и сахар были куплены в тот же день. Но коня всё не было.

Интервью перестали мне удаваться. Точнее, я строго шла по шаблону с вопросами, но не запоминала ничего из того, что мне говорили. Каждое интервью я заканчивала вопросом: «Вы не видели одинокого коня?»

Никто не видел. А может, это конь не хотел видеться со мной и скрывался у моих респондентов. Я не знала, что и думать.

Руководители экспедиции в один из дней сделали нам выходной и повезли к горным озерам. Ехать надо было на машине, похожей на танк – страшно. Эта машина ехала по бездорожью, кренилась под невероятными углами, но так и не упала. Я цеплялась за руку Сони и орала у себя в голове. Никто не верил, что мы выживем. Это длилось два часа. Потом мы приехали живые и невредимые к озерам. Надо было идти вверх, чтобы добраться от одного озера к другому. Руководители отправили нас вперед, а сами двигались медленно. Я приободрилась: собирала чернику с кустов, любовалась белками и спотыкалась о корни столетних сосен. Это отвлекало от мыслей о коне. Также это отвлекало от дороги.

Мои друзья-коллеги потерялись где-то впереди. Когда я перестала слышать их голоса, я решила дождаться руководителей и идти с ними. Руководители всё не шли. Из кустов послышался шорох – мой конь подкрался, а я и не заметила. Он съел всю мою чернику и за это разрешил прокатиться. И мы поскакали вдоль Мультинских озер, обогнали всех коллег. Я гладила гриву коня, от ветра из глаз текли слезы. Мы доскакали до самого красивого и далекого озера, и я слезла с коня, чтобы всё сфоткать. Когда обернулась – его и след простыл. Интернета тоже не было. Была паника.

Я села на корень сосны и расплакалась, но несильно. Всё-таки вокруг было слишком красиво, а красота природы примиряет даже с самыми отчаянными ситуациями, как моя, например. Надо было идти обратно, чтобы успеть до вечерних заморозков встретить людей. Резко континентальный климат не располагал к шуткам. Но было тяжело подняться. Тут я услышала звук пилы. Было непонятно, спасут ли меня лесники или наоборот. Пока я размышляла о роли лесников в своей жизни, на горизонте показалась лодка. Это она издавала звук пилы. На лодке сидели мои коллеги. Я была спасена.

Мы сели в лодку и поехали обратно. Соня всё спрашивала, как я, и была заботлива. Оказалось, их предупредил конь. Он прискакал один, и местный лодочник, видевший меня на коне, сразу предложил «отправиться за всадницей». Они посовещались и согласились. Конец был радостным. Я простила коня за всё.

Оставшиеся дни экспедиции мы ходили в гости слушать истории про женщин, которые могут принять духовный сан; про сумасшедшего изобретателя, построившего дом-самолет из своего сна; про тайное место Филарета на горе. Филарет прятался на горе, которую потом в честь него и назвали, чтобы его не отправили то ли в тюрьму, то ли на войну. Потом он стал святым. Это был девятнадцатый век. Половина наших респондентов считала Филарета своим родственником. Некоторые рассказывали, что встречали его. Мне тоже этого хотелось, но, наверное, такое надо было заслужить.

Утром последнего дня на Филаретовой горе был туман. Мне не хотелось уезжать, хотелось стать частью горы. К восьми туман развеялся, и моя грусть вместе с ним. Нельзя, чтобы такая красота становилась обыденностью. Такая красота заслуживала ежесекундного восхищения. Как мой конь. Когда я слезла с Филаретки, конь пришел, ткнулся мне мордой в плечо и позволил погладить себя. Я достала из карманов куртки мятую морковку, погрызанное яблочко и раздавленный сахарок. Конь всё равно обрадовался и всё сожрал. А потом ускакал. Я не стала плакать, а пошла дежурить на кухне и готовить всем обед. Вечером мы смотрели, как падают звезды, и загадывали вернуться на Алтай еще разок.

Наступил мой день рождения. В этот день мы возвращались из экспедиции в Москву. Дружба – это всегда дистанция, она только крепнет от расстояний и разлук. Так что я села в самолет и спокойно полетела. Я знала, что конь точно найдет, чем занять себя, и всегда будет ждать меня. А я – его.

Веселая компания

У дедушки за печкою компания сидит

И, распевая песенки, усами шевелит

Мы встретились случайно и испугались друг друга. Они были стаей, я была одна, но им было страшнее. Потом мы начали привыкать друг к другу, даже улыбаться. Иногда я их не замечала и игнорировала, долго корила себя после. Они были удивительно светлыми, удивительно добрыми и всё мне прощали. Их было несложно впустить в сердце, даже мое снежное им подошло.

Время шло, и мы стали видеться по отдельности. Их магия не угасала. Они были разными, они были уникальными. С любым из них я готова была провести жизнь, но вместо этого старалась увидеться хотя бы раз в пару месяцев или реже.

Время шло, и становилось ясно, что только любовь к ним я могу выдерживать. Светлую, легкую, ненавязчивую, как первый снег. Мне не нужно было большего, мне нужны были они. И я делала всё, чтобы держаться рядом, – а они не делали ничего. Они даже вряд ли догадывались о моей любви. Зачем и кому вообще нужны признания?

А время шло, и я влюбилась в одну из них не по-человечески, а иначе. Я смотрела на нее и думала, что хотела бы с ней засыпать. Мы флиртовали всегда, когда виделись. Меня это забавляло и настораживало. Я была уверена, что эта любовь кончится скоро, когда нам обеим станет скучно. Я не сомневалась, что для нее это не значит ничего. Я падала в сугроб новой странной жизни.

А время шло, и я начинала чувствовать отчаяние. Убеждать себя, что мне нравится быть одинокой льдинкой, становилось сложнее. Была поздняя осень, за окном шел противный мокрый снег, мне хотелось негорького тепла и опереться о плечо. Я начинала сомневаться даже в дружбе со стаей и не чувствовала света. Мы с ней иногда держались за руки и никогда этого не обсуждали.

А время шло, и я решила стать снежной королевой. Кажется, я уже была кем-то такой, но нужно было еще поднажать. Снежные королевы, как известно, убивают любой флирт внутренним льдом и за руки не держатся, чтоб случайно не растаять. Еще мне рассказывали, что снежные королевы плачут только из-за работы, но никак не из-за любви. Мне это очень подходило.

А время шло, и я хотела запретить ей прикасаться ко мне, потому что карьеры снежной королевы у меня всё же не вышло. Раз уж эта любовь будет скоротечной, зачем удерживать ее сцепленными руками. Я смотрела на нее и думала, что с ней нестрашно воспитывать детей. Но дети мне были ни к чему. Ей наверняка тоже.

А время шло. Она отменяла встречи. Я плакала от обиды и горечи – как это всё некстати. Она была вежливой, но никогда не держала обещаний. Мне не хотелось обвинять ее. Она просто была такой. А я такой не была.

А время пришло – и я уехала далеко-далеко, чтобы они не смогли меня найти никогда. Снежной королевой я не стала и решила хотя бы поселиться в снежном королевстве.

В снежном королевстве время остановилось. Я тревожно дышала холодом и никак не могла замерзнуть. Мне было спокойно. Я почти не думала о ней, только в моменты слабости выла – так скучала. Но я надеялась, что скоро всё забуду.

В снежном королевстве мне понравилось – холодное, красивое. Только спать на льду было твердо. Это к лучшему, никаких кошмаров. Я устроила свою жизнь так, чтобы общаться только с продавцами в магазине. Мне очень хорошо удавалась отчужденность. Я даже начала верить, что смогу однажды превратиться в снежную королеву.

В снежном королевстве чужачкам не доверяли. «Ты никому не нужна», – мог сказать мне любой прохожий. Я кидалась снежками в недоброжелателей. Легче не становилось. Я и в старой жизни никому не была нужна.

Из снежного королевства я писала матери длинные письма:

Дорогая мама,

В снежном королевстве мне очень нравится. Меня тут никто не любит, и я тоже тут никого не люблю. Всё холодное, везде снег. Очень красиво! Навещать меня не надо, я отлично устроилась!

Откуда: Снежное королевство, улица Снежинок, дом 22

Куда: улица Отчаяния, дом 1

Кому: маме

Мать отвечала скомкано. Ей не хотелось приезжать, ей не хотелось со мной общаться. Ее желания ограничивались тем, чтобы я была жива и здорова. Наверное, моей стае тоже хотелось именно этого.

А время снова пошло, и мою морозно-холодную жизнь омрачили тараканы. Я визжала безумно, когда впервые увидела их. Они пришли вчетвером незаметно и стали обосновываться. Я пыталась убивать их предметами, но каждый раз они оказывались проворнее. Все жители снежного королевства в один голос уверяли, что тараканов здесь не бывает. Но мои ждали меня дома каждый день.

Мама говорила, что они разносят болезни и питаются крошками. Интернет говорил, что они могут адаптироваться к любым условиям. Продавщица в магазине сказала, что древнее тараканов на планете нет никого. Мне надоел этот снежный ком фактов о тараканах, и я отмахивалась ото всех. Я не желала знания, я желала им смерти.

Они были разумны. Я поняла это, когда около тараканьего яда оказалась записка: «Грустно и невкусно». Оставалась надежда, что они распробуют яд и скоро оставят меня. Но на следующее утро они как ни в чем не бывало бегали по раковине. Я кричала на них так, что осыпались сосульки, и покупала новые средства уничтожения.

В клейкой ловушке тараканы оставили записку – приглашение на концерт за печкой. Они поднимали белый флажок, им хотелось мира. А мне не хотелось. Я демонстративно ушла на весь вечер кормить уток на незамораживаемом пруду. Утки на пруду стали моим интересом и тихой гаванью. Я часто приходила к ним, смотрела на их лица, прикармливала. Их кряканье освобождало меня, и я рассказывала им о жизненных трудностях. Кому как не им. Но утки не были моими друзьями, утки были моими наставницами и покровительницами. Я жила этими встречами.

Тараканы не унывали. Они были неприятны во всём: усики, лапки, даже цвет их тел, – и всё время мельтешили на кухне. И пришло время мер – я вызвала службу уничтожения насекомых. Эта служба называлась «Белый туман». Наверное, из-за средства, которое распылялось по помещению. Я ушла на весь день к уткам, ужасно замерзла. А вечером вернулась. И тараканы сидели как ни в чем не бывало. А потом устроили концерт за печкой. Пели они красиво и, видимо, были бессмертны. И я смирилась.

И мы с тараканами стали друзьями. Нельзя сказать, что это произошло сразу: я скучала по моей стае и верила только уткам. Но тараканьи музыкальные таланты и способность веселиться давали надежду. Я оставила им деликатную записку с просьбой покинуть мою кухню. Они переехали за печь. Я приносила им еду и иногда рассказывала про старую жизнь. Мы вместе пели песни и любовались сосульками снежного королевства. Жизнь налаживалась.

И пришла новая напасть. У нас поселился сверчок. Две ночи я не могла спать из-за его стрекота. На третью тараканы нашли его и повязали: отвечай за свои поступки. Сверчок оказался очень страшным насекомым. Я думала, что боюсь тараканов, но сверчок был мерзче в десять раз. Он чем-то очаровал тараканов так сильно, что они уговаривали оставить его в доме. Я не смогла сказать нет.

Я привыкла и к сверчку, мне нравилось, как он музицировал с тараканами по вечерам. Со сверчком мне даже было проще, он понимал меня без слов и ругался, когда тараканы совершали ошибки. Казалось, жизнь наконец наладилась, вот они – новые друзья и новое счастье. И однажды днем я столкнулась со старыми друзьями, моей стаей, около дома. Они приехали каяться и вызволять меня из снежного королевства. Я не была рада – только испугана. Или даже зла. Я сказала, что мне нужно посовещаться с друзьями-тараканами и с наставницами-утками. Они посмотрели сочувственно-непонимающе. И мы пошли на пруд, а потом грелись у печи и слушали тараканьи песни.

И время пришло, и мои друзья задали самый опасный вопрос. Вернусь я или нет. И я посмотрела на них, посмотрела на тараканов и сверчка, взвесила все плюсы и минусы и осталась. Лед пророс в меня, и с этим совсем ничего нельзя было сделать. Она поцеловала меня на прощание в щеку, грустно посмотрела и вышла первой. Остальные обняли и тоже ушли. Кажется, у меня всё же вышло стать снежной королевой.

Подмигивают дружно и ложатся на бочок

Четыре неразлучных таракана и сверчок

Плюс один

Мы договорились встретиться с Полиной и вместе дойти от остановки. Полина знала, где живет, кажется, Лина. Я не знала имени хозяйки вечеринки. Полина, как и я, была опаздывающей гостьей. Остальные уже собрались. Мы немного заблудились, потому что в прошлый раз Полина уходила очень пьяной и на такси. Я не пью, потому что ненавижу запах и вкус алкоголя, и не езжу на такси, потому что всегда укачивает.

Дверь была открыта, квартира была огромна, я не знала никого, кроме Полины, даже хозяйку. С Полиной знали друг друга из театра, там она была пиарщицей. Ее часто приглашали на всякие премьеры, а она приглашала меня – как плюс один. В театр ходим плюс один, в гости ходим плюс один.

Было шумно и гетеросексуально.

Комнат в квартире было четыре: одна слева и три справа, если находиться спиной к выходу, то есть на пороге. Гостям можно было заходить только в правые комнаты. Я растерянно стояла в коридоре и искала, где притулиться. Это вообще глупая стратегия – приходить на чужие вечеринки и надеяться, что будет весело. Эта стратегия не работает.

Все столпились в комнате поменьше, она оказалась кухней. Полина отправилась в туалет. Гостья с внешностью птички сказала, что не пьет уже месяц, потому что принимает антидепрессанты. Остальные натянуто заохали – это поддержка. Другая девушка, больше похожая на вомбата, стала рассказывать о своей новой работе в самой успешной компании с самыми успешными коллегами. Остальные похвалили – это одобрение. Я зевнула. Все дружно обернулись на меня, а потом вернулись обратно к девушке-вомбату. Рассказ как раз подходил к самому интересному – зарплате. Третья девушка, девушка-барсучиха, перебила девушку-вомбата подробным рассказом о романтических приключениях. Остальные подвинулись к ней поближе – это интерес. Наверное, я завидовала всем троим, моя жизнь была гораздо скучнее. Тут мне нечего было ловить, и я направилась к выходу, осторожно расталкивая толпу. Кажется, я уходила недостаточно тактично. Девушка-птичка посмотрела на меня недовольно. Девушка-барсучиха остановила свой рассказ. Что я сделала не так?

Негде спрятаться. Полина не вернулась из туалета. В комнате подальше от входа планировали устроить импровизированные выступления гостей. В другую складывали куртки, а еще там стояли кровать, огромное кресло и большой книжный шкаф. Я стала рассматривать книги – я такой занятой человек и мне совсем не скучно на вашей вечеринке. Книги казались умными. Глядя на эти полки, можно было влюбиться. Но лучше не стоило. Я обернулась – в комнату зашла незнакомая девушка и села в кресло, как на трон. Настоящая королева. За ней шла свита из птички и вомбата, они хотели с ней общаться. Мне стало страшно.

А зря – ведь я пустое пятно этой вечеринки, невидимый человек. Девушка-королева глянула на меня с легким осуждением и предложила всем заказать пиццу – угощений в этом доме не предусматривалось. Подошла Полина и прошептала на ухо: «Это Лина, хозяйка квартиры». Я подумала: «А ведь и вправду королева, по крайней мере вечеринки».

Стараясь светски вращаться, я ушла в комнату с выступлениями. Там был стендап-номер какого-то мужчины. Он шутил про глупую жену и еще что-то расистское. Развлекаться собрались практически все гости и гостьи, даже Полина вернулась, но ко мне подходить не стала. Когда я к ней двинулась, отошла подальше. Многие даже старались внимательно слушать стендап – а зря.

Стендап закончился, начались разговоры. Разговоры петляли так, что было не ухватиться: критическая теория, лучшие яхты, новый харассмент-скандал. Я с этим не справлялась. Казалось, мне пора. Я подошла к Полине: «Кажется, мне пора». Полина скучающе протянула: «Маша уходит». «Как, уже?» – Лина принесла мне напиток, безалкогольный. Я выпила глоточек и упала. Решительный ответ на решительные действия.

Очнулась на кровати Лины – спустя полчаса. Вокруг стояли и переговаривались гости. Им было интересно, что же дальше. Я не могла пошевелиться и чувствовала себя той художницей, которая позволила зрителям-соучастникам делать с собой всё. Только вот я согласия не давала. Первым подошел, как это водится, мужчина – тот, который говорил стендап. Он ущипнул меня за щеку (больно) и постучал по голове (небольно, но зачем?). Отошел. Второй была девушка-птичка. Она взяла меня за руки, подняла с кровати и стала крутить по комнате. Все соучастники засмеялись. Полина, на которую не было никаких надежд, прошептала: «Ну и грация». Лина отсутствовала.

Они все подходили по очереди, они все смотрели на меня одновременно. Они все по-разному старались унизить меня. Прошлись и по внешности, и по деятельности. Запомнилось, что самой гомофобной оказалась женщина. Она сказала: «И непонятна ее ориентация». Остальным была понятна или безразлична. Кто-то упрекнул меня в молчаливости: «Что там у нее на уме?» Девушка-птичка достала антидепрессанты и стала засовывать их мне в рот. Я выплюнула таблетки ей в лицо.

Птичка ударила меня – снова по лицу – и вышла из круга. Остальные гости не торопились расходиться. Их интересовала не совсем я, им хотелось крови. Полина молчала и смотрела с интересом. Один кошмар превращался в другой. Стендапер спросил: «А мы можем сделать так, чтобы она заговорила?» Я криво улыбнулась.

Зашла Лина, увидела блеск в глазах гостей, подошла ко мне и посмотрела с теплотой. Она говорила, но я не понимала этой речи. Мне слышалось: ей жаль, что это произошло; она мне сочувствует; но просит меня остаться еще ненадолго; ведь веселье только начинается. Голос Лины лился манговым соком, а я совсем не чувствовала в себе сил даже сказать пару слов и осталась.

Лина была довольна, и мы начали. Сначала я не поняла, что начали, а потом вомбат довольно улыбнулась и произнесла: «Мафия». И началась игра. Мне завязали глаза и поставили к стеночке, в руки положили карточку. Я оказалась комиссаром. Игру вела Лина, она сказала, что мафий всего два человека, немного. В первую ночь никого не убивали, Лина знакомилась со всеми героями. Когда я сняла повязку, она довольно посмотрела и кивнула. В первый день никто ничего не обсуждал, Лина сразу объявила вторую ночь. Мы все так и стояли у стенок, я проверила, не мафия ли девушка-птичка – нет. Утром Лина сказала, что девушку-птичку убили, но врач ее вылечил. Следующее утро оказалось не таким радостным – мафия убила одного из мужчин. Лина говорила это, параллельно доставая что-то. А потом резко бросила в мужчину нож, он упал на пол. Все смотрели спокойно. Я кричала внутри себя и не понимала, что происходит. Дальше было хуже: люди падали один за другим, мафия была неуловима, Лина ликовала. В конце остались я, вомбат, птичка и барсучиха. К тому моменту я проверила их всех – Лина говорила, что они не мафия. Мафия победила, Лина всех обманула. Игра закончилась. Я с ужасом смотрела на тела людей и растекшуюся по светлым стенам кровь. Лина крутила в руках нож и смотрела на меня с интересом. Я упала и потеряла сознание.

Во второй раз я снова проснулась на кровати Лины. Ситуация повторялась – все гости стояли как ни в чем не бывало и пялились на меня. Видеть их не было радостью, но всё-таки облегчение я чувствовала. Мы стали играть в шляпу. Нужно было объяснять слова на скорость. Если никто не угадывал – ты выбывал/а. Все были очень успешны в этой игре. Наступила моя очередь, я достала из шляпы бумажку со словом, которое написала Лина. Я видела у нее в руках зеленый фломастер. Слово было «трансплантация». Было непонятно, как его объяснять. Когда время подошло к концу, Лина достала нож. Мафия повторялась. Я на всякий случай потеряла сознание.

Очнулась на кровати в комнате с куртками. Лина закутала меня в свое одеяло и повела в соседнюю комнату, в комнату с гостями. Лина шептала мне на ухо: «Ты должна быть сильной, ты должна преодолеть себя». А меня трясло в ответ.

Гости выглядели довольными. Наверняка они собирались предложить поиграть в бутылочку, фанты или крокодила. Их срочно нужно было остановить. Тут я решила вернуть себе субъектность. Я сказала: «Давайте поиграем в „Дай леща“?»

Гости проявили интерес. Я стала объяснять правила: нужно найти себе пару, сесть напротив друг друга и, глядя в глаза, по очереди рассказывать шутки. Кто смеется – получает пощечину. Играть нужно до тех пор, пока кто-то не получит пять пощечин. Правила были понятны, и все сели за игру, даже Лина.

Все били друг друга по щекам не без удовольствия. Моей целью, конечно, была Полина. Хотелось надавать ей лещей за эту вечеринку. Я собиралась воспользоваться преимуществом трезвого человека и не смеяться над шутками типа «пальчик-пальчик гнется, Маша улыбнется». Но Полина оказалась веселящим газом. Я еле-еле выиграла, счет был пять-четыре. А потом Лина предложила сделать второй тур для тех, кто выиграл.

Что-то затевалось, и мне не нравилась активность Лины. Всё так и получилось – в финале оказались мы с ней. Мы сели друг напротив друга скрестив ноги, как старые враги или недобрые подруги. Лина переплела пальцы, я нервно поправила волосы. За всю игру она не получила ни одной пощечины. Наверное, потому что не была смешливой. Я была. Так себе соперница из меня получалась. Лина нахмурилась, ее красивое лицо сделалось достаточно забавным, чтобы я могла рассмеяться.

Я смеялась и смеялась, все смеялась и смеялась и никак не могла закончить смех. И ничто в мире не остановило бы этот смех. Смех выливался из меня кровью из носа, градом из глаз. Смех залил квартиру Лины, район Лины и всю Москву. И все вокруг тоже засмеялись. И птички, и звери, и предательница Полина. И Лина тоже смеялась и смех ее говорил мне: «Смотри, что я могу сделать с тобой, но не сделаю».

Рыба моей мечты

Меня позвали работать в Большой аквариум. Я не была уверена, что такая работа мне подойдет – всё-таки рыбы не совсем мой интерес. Но Большой аквариум был настойчив, и я подумала – это судьба. На собеседовании меня спросили, люблю ли я воду и каких рыб знаю. Воду я любила и некоторых рыб знала. Так меня взяли в Большой аквариум.

В первый рабочий день я нарядилась и даже накрасилась – предстояла встреча-знакомство с коллежанками и с Большими начальницами, а мне хотелось стать частью дружного коллектива. Когда я пришла, никого не было: Большие начальницы опаздывали, а коллежанки уже трудились в аквариумах и совсем не интересовались ничем, кроме рыб.

Большие начальницы обещали, что работа будет интересной и насыщенной. Большие начальницы говорили, что рыбы будут участвовать в выставках, а я должна их сопровождать. Большие начальницы уточняли: «У нас прекрасные рыбы, общаться ты будешь только с ними». Так оказалось, что мой коллектив – полностью рыбно-аквариумный, то есть совсем безлюдный. И никакой макияж мне не пригодился.

Большие начальницы вручили мне три папки и отвели в каморку с аквариумным оборудованием. В папках были досье на всех рыб из моего аквариума. Мне нужно было изучить их в течение первого дня, чтобы всё разузнать про рыб. Большие начальницы – мудрые стратеги! Они ушли, а я осталась в каморке. Досье, как я надеялась, помогут мне понять, какие же у меня обязанности, потому что начальницы сказать об этом забыли. Когда я дочитала первую папку, разгадка обязанностей ближе не стала, зато я узнала много интересного. Как оказалось, в основном в одном аквариуме размещают рыб с одинаковыми потребностями в температуре (очевидно), а еще они должны быть похожего размера, чтобы не съесть друг друга / не быть съеденными (менее очевидно).

Мне не сказали, во сколько время обеда, поэтому я пошла изучать местную кухню после первой папки. В столовой подавали в основном рыбу, она выглядела так, как будто умерла от старости. К рыбе предлагались разные дополнения – пюре, рис, овощи, нут. И везде в этой еде лежали водоросли. Я поела фрукты и быстро вернулась к папкам. Кажется, пришло время научиться готовить.

Во второй рабочий день на меня надели скафандр, гидрокостюм, очки и дали мешочек с угощениями для рыб. На этом всё – отправляйся на дно. На дне оказалось неуютно: острые камни под ногами, громоздкие замки и башни, скользкие водоросли. Мой аквариум был огромным: я не видела его конца, когда стояла у одной из стенок. Там, где заканчивался мой аквариум, начинался другой. Между нами была перегородка из прочного стекла. Наверное, потому что не все рыбы уживаются друг с другом. Рыбы в соседнем аквариуме были холеными и казались дружелюбными. Иногда я наблюдала за ними – всё в них было хорошо. У меня появилась фаворитка из их аквариума, золотая рыбка. Она была полностью рыжей, не очень большой, ее плавники были тоненькими и развевались в воде, как будто около нее всегда был ветер. Позже я подошла к этому аквариуму с суши и прочитала, что золотые рыбки – вид с огромным количеством пород, а моя фаворитка называлась вуалехвостка. Все остальные жители ее аквариума тоже были золотыми рыбками, но не такими красивыми. С вуалехвосткой у нас сразу случился контакт: мы смотрели друг на друга, я улыбалась, а она подплывала ближе, прямо к стеклу.

Дни текли, как вода моего аквариума, – незаметно. Я постепенно начала узнавать от коллежанок, какие у меня обязанности – забота о рыбах. Не всё было понятно, но я училась догадываться, чего хотят рыбы, и подсматривала за коллежанками из других аквариумов. Вуалехвостка подплывала к перегородке, замирала на секунду, махала мне плавником и уплывала по рыбьим делам. Это стало нашим ритуалом, маленьким секретом и единственным счастьем.

В остальном работа в аквариуме с каждым днем становилась всё более горестной. Рыбы моего аквариума были крупными и неповоротливыми, они врезались в меня и иногда кусались. Аквариум оказался одним из самых старых, поэтому нужно было чистить его чаще, чем остальные. Я пачкалась в иле. И – самое грустное – по договору я должна была находиться в аквариуме всё рабочее время, кроме обеденного.

Через несколько дней после начала работы я почувствовала, что мне трудно дышать под водой. Я всплывала и лежала на воде, но не дольше пяти минут, иначе могли быть неприятности. Находиться в аквариуме было моей главной задачей, так мне сказали Большие начальницы, когда узнали, что я часто бываю на воздухе. Моя вольность их раздражала до визга.

У себя на теле я стала находить прилипшие водоросли, тину, песок, хотя старательно мылась. Меня это пугало, но несильно, слишком много забот было и без того. По вечерам я старательно читала про рыб, про чистку аквариума и сжимала зубы от того, насколько аквариумистика скучная наука.

Рыбы моего аквариума уже меньше кусались и чаще кидали брезгливые взгляды в мою сторону. Отношения у нас сложились пассивно-агрессивные с моей стороны и активно-агрессивные с их стороны. Мы ненавидели друг друга. Рыбы проплывали мимо меня, и я вслед им думала: «Иди нахуй, рыбка». Однажды у меня на ногах появилась чешуя. Я удалила ее щипчиками и больше ее не было. Я не испугалась, потому что пугаться уже не было сил. Такие были будни.

Рыбы из моего аквариума, как и другие, участвовали в аквариумных выставках. Перед выставкой мне пришлось приехать в Большой аквариум к шести утра, чтобы собрать рыб, упаковать их и покормить. На выставке моих подопечных разделили по видам и высадили в небольшие аквариумы. Мимо проходили рыбьи ценители, а я стояла рядом с моими рыбами и должна была отвечать на любые вопросы, если они появятся. Выставка длилась невыносимо долго, двенадцать часов. За это время я успела познакомиться с другими своими коллегами. Фотограф сверкал свадебным кольцом, рассказывал всем о своих сыновьях, трогал мои плечи и пытался погладить по щеке. Мне хотелось ударить его, опрокинуть ему на голову аквариум. Это кончилось, когда к нам подошли Большие начальницы. Они требовали, чтобы я включила презентацию с рыбами на экране. Но беда была в том, что у экрана не было пульта. Я сказала это Большим начальницам, а они завизжали в ответ. Я чувствовала себя беспомощной и виноватой.

За день до выставки провели инструктаж. Нам сказали: «Не питайте иллюзий – все богатые аквариумисты уже заняты. И не забудьте сменку». Единственная сменка, которая была у меня, – туфли с каблуком десять сантиметров. На выставке я приятно возвышалась над людьми, но старалась не двигаться, чтобы не свалиться на голову очень богатым мужчинам. Один из них устроился неподалеку и пялился на меня. В его взгляде был рассеянный интерес. Спустя час он ушел и больше не возвращался. Как хорошо, что все они были заняты.

На следующий рабочий день я поспешила к вуалехвостке, чтобы утешиться ее красотой. Она подплыла, махнула плавником и оставила меня. Наверное, у нее снова были рыбьи дела. Я сделала работу по аквариуму и отправилась на обед. Вместо обеда я оказалась в кабинете Больших начальниц, на ковре. Они обвинили меня в том, что вчера я не почистила аквариум и не покормила рыб. Они сказали: «Вы были так замотивированы на собеседовании, а теперь не можете справиться со своими обязанностями». Они давили на меня злостью и раздражением. Они знали, что весь вчерашний день я была на выставке. Я ушла обратно в свой аквариум, снова начала задыхаться и увидела в отражении чистой стенки аквариума жабры у себя на шее. Это было страшно. Я выбежала на улицу прямо в гидрокостюме. Шел снег, зато было свежо. Я простояла так пятнадцать минут и вернулась обратно. В тот день я так и не поела. Пора было спасать себя.

В последний рабочий день я пришла в Большой аквариум вовремя. Покормила рыб, протерла заросшие стенки аквариума, потрогала водоросли и поплыла к знакомой перегородке – прощаться. Но моей вуалехвостки не было. Я почувствовала, что больше не увижу ее, но всё равно продолжила ждать. Она не приплыла и через полчаса, и через час. Зато пришли Большие начальницы и велели мне покинуть аквариум. Я в последний раз посмотрела на своих рыб, водоросли, дно и сняла гидрокостюм с аквалангом. Большие начальницы смотрели с презрением и говорили, что решение уйти – глупость, а моя карьера теперь всегда будет омрачена этой неудачей. Они не знали, что мои интересы далеки от рыб и океанов. Они никогда не узнают.

Перед уходом я встретила в туалете коллежанку и спросила про мою вуалехвостку. Ее продали в частную коллекцию одного аквариумщика с безупречной репутацией. Это был конец, но мне не стало грустно. Наверное, такой и должна быть любовь.

Драгонеты

пара слов

Настоящая дружба похожа на дракона. Дружба – это магия, миф, жестокость, предательство.

Что мы вообще знаем о драконах? Мой младший брат родился в год дракона. В детстве мы трогательно заботились друг о друге. Он угощал меня вкусной едой, учил кататься на коньках, помогал социализироваться. Однажды я сказала гадости взрослым паренькам, а они побили брата, потому что девочек не били. Брат был совсем крошка, но даже не упрекнул меня. Я знаю, что дракон – идеальный друг.

Не все со мной согласны. В некоторых языках дракон означает «дьявол». Я узнала об этом из сериала «Страшные сказки» с Евой Грин. Дракон в нем не летает и выглядит как обычный симпатичный мужчина. Из-за него сериал кончается так плохо, что я в слезах думаю о жестокости драконов еще месяц. Драконы бывают жуткими разрушителями.

Чего мы не знаем о драконах? Многого. Раньше на картах писали «Здесь живут драконы», если было неизвестно, что находится в этой местности. Или если эта местность была опасной. В общем, драконы были символом неприятной неопределенности. От драконов жди беды. А с другой стороны, от чего не жди?

О драконах ходят разные слухи: одни говорят, что они могут существовать только в симбиозе с человеком; другие говорят, что драконы разумны, но враждебны людям; третьи утверждают, что драконы – милые монструозные питомцы. Мне нет дела до чужих мнений. Я знаю одно – жизнь без драконов невозможна.

1. похищение

Как-то раз меня похитил дракон. Я шла-шла, он навстречу, и всё. Похитил. Похищение было непростым. Мы долго летели в небе, меня укачало, тело затекло. Я, конечно, не обрадовалась. Зачем он похитил меня? Зачем драконам вообще похищать девиц и тех, кого они считают девицами? – Чтобы съесть или жениться. Вряд ли найдутся другие мотивации. Но моему дракону-похитителю было нужно другое. В его домике мы прилично поужинали, и он устроил собеседование: чего я хочу от жизни, кем себя вижу, куда стремлюсь. Ничего; никем; никуда. Чем дальше вопросы, тем мне становилось хуже. Приходилось доверять дракону и говорить только неприкрытую правду, он ведь и правда мог съесть меня. Собеседование прошло успешно, так он сказал, и предложил пожить у него, чтобы лучше познакомиться. Я подумала, что жить с драконами мне еще не приходилось, и согласилась.

Жили мы с драконом душа в душу. Он был кормильцем и заботливым семьянином. Я никем не была, потому что привыкала к новой жизни в пещере. Поначалу у меня был вопрос к дракону: зачем похищение, если можно было просто поговорить. Дракон объяснял – есть обычай похищать, зачем нарушать его. Со временем я свыклась с этой идеей. Похищение добавляло нашему знакомству пикантности.

Меня всё устраивало в новой жизни. Даже больше – дракон был заинтересован во мне как в человеке, как в личности. Мы много разговаривали: я рассказывала, как люди живут в домах, что едят и как отмечают праздники. Каждый день я принимала ванну внимания, бережно опрокинутую на меня. О себе дракон говорил мало, зато задавал много вопросов. За несколько дней я услышала к себе больше вопросов, чем за всю предыдущую жизнь. Только за это я быстро полюбила дракона всей душой, всем сердцем.

В один из доверительных разговоров он признался, что у него есть сокровищница, и предложил показать ее. Она находилась в той же пещере, где мы жили. Я достаточно хорошо изучила пещеру и никогда бы не подумала, что в ней остались укромные уголки, но вот дракон вновь удивил меня. Он нажал на камень в потолке, и одна из стен пещеры открылась. Оказалось, я не видела и половины всего. Сокровищница впечатляла. Везде стояло искусство: посуда, украшения, бытовые предметы. Я смотрела на золотое золото с напылением золота и не могла сдержать смеха. Дракон смущался; его ранили мои шутки, чешуя от них начинала тускнеть. Его вообще трудно было рассмешить и легко задеть. Я старалась быть сдержанной с ним.

Дни шли один за другим, меня всё устраивало в новой жизни. Как-то раз дракон вызвал меня на серьезный разговор и предложил работать в его сокровищнице смотрительницей. Я и расстроилась, и обрадовалась. Рабочие отношения с драконом меня напрягли. Я начала подозревать, что похищение затевалось ради одного – приобрести смотрительницу сокровищ. Дракон улещивал меня, мол, только мне он доверяет, только я хорошо ориентируюсь в пещере, только я умна и талантлива. Аргументов было много, а я одна. Я согласилась.

Работа в сокровищнице была легкой и занимательной. Казалось, что я самая богатая женщина на земле. Дракон позволял мне всё трогать и даже использовать. Я расчесывала волосы золотым гребнем, закалывала золотой заколкой, ела из золотых тарелок, носила золотые украшения. Только никто не видел этого богатства, кроме дракона, а дракон никакого интереса не проявлял. Кажется, ему было наплевать на мою внешность. Или даже вообще на меня.

Холодность дракона проявлялась незаметно – мне не в чем было упрекнуть его. Только вот как раньше уже не было. Дракон часто улетал по делам и возвращался с новыми золотыми вещами. Мы вместе расставляли их, немного обсуждали, ужинали, а потом он снова улетал.

Дракон был щедрым на золотые подарки, но в другом оказался скупым. Ему вдруг стало жаль времени на меня. Мы редко виделись и мало общались. Я скупой не была и жила от встречи до встречи с драконом. Работа в сокровищнице постепенно отодвигалась на второй план. Я засыпала спокойно в дни, когда у нас складывался диалог. В остальное время я не могла уснуть и всё думала, что же я сделала не так. Днями в сокровищнице я разрабатывала разные стратегии, как мне добиться интереса дракона. Сперва я пыталась поговорить прямо и попросить дракона не оставлять меня одну надолго. Он сказал: «Да, конечно», – и ничего не поменялось. Я зашла с другой стороны – притворилась больной. Дракон принес лекарства и улетел на пять дней. Сказал, что не хочет заразиться. Я подумала: «Его можно понять». И действительно заболела.

Когда я поправилась, а он вернулся после карантина, я начала действовать решительно. Обычно он улетал сразу после ужина. За ужином я не стала доедать, встала и перегородила выход. Он мягко спросил, что я делаю. Я начала кричать, что устала быть одна. Он стал успокаивать меня, нежно погладил по голове и просидел до ночи. Эта стратегия сработала один раз. На следующий день он не доел ужин и убежал без прощания. Я опустила руки.

Печаль охватывала меня всё сильнее; захотелось домой. Дракон заметил, как я поменялась. Его это, кажется, обрадовало или, по крайней мере, вернуло интерес. Он стал чаще разговаривать со мной, иногда приносил подарки. Это не помогало. Тогда он пошел на крайние меры – показал мне тайную сокровищницу. Она оказалась такой же по размеру, как и основная. Только вся она была заставлена статуями людей из золота. В основном печальными молодыми девушками, но были и дети, и мужчины. Казалось, они застыли на мгновение. Дракону и вправду удалось впечатлить меня.

Теперь я ухаживала еще и за статуями. Мыла их, чистила, натирала. Я даже разговаривала с ними, и больше мне не было так одиноко. Дракону нравилось, что я перестала быть навязчивой, но точно я не знала. Только замечала, что он стал бодрее. Мне казалось, он издевается надо мной. И однажды я подошла к нему и сказала: «Отпусти меня домой. Я больше не могу». Он удивился и согласился. Стало легче.

Мы отправились в сокровищницу, чтобы я собрала вещи и взяла с собой сувениры. Я шла первой, дракон – за мной. Вдруг я почувствовала, как что-то жгучее и обволакивающее течет по моему телу.

Жидкое золото капает мне на руки, жидкое золото капает мне на волосы. Слезы текут налево, слезы текут направо. Золото еще можно стряхнуть, еще можно спастись, но это лишнее. Дракон обманул меня. Не золото, а его предательство сковало меня. Я не стала ничего говорить, только печально посмотрела. Золото застыло, и я стала самой заплаканной статуей в его коллекции.

2. жертвоприношение

Однажды меня принесли в жертву дракону. Дракон жил на горе, я жила под горой, то есть достаточно близко к дракону; получилось неудобное совпадение. Мне сказали, что я достаточно юная, чтобы спасти город и накормить дракона. Было жалко всех людей, которых дракон обещал съесть, если не будет жертвы. Делать было нечего – пришлось идти в гору. Гора была высокой, я была потной и злой – дракону не повезло тотально. Дракон оказался миролюбивым и встретил меня душевно, почти с хлебом и солью. Мы поговорили о жизни, о смерти и слегка приуныли. Дракон начал извиняться. Он не хотел умирать, а чтобы не умирать, должен был есть людей. Я не знала, хочу ли я умирать, но в целом никакого страха и трепета не чувствовала. Меня больше заботило, как отреагируют другие – родственники и друзья. Наверняка им придется тяжело. Но делать было нечего – мои близкие как-нибудь справятся и без меня. Мы с драконом договорились о дате смерти, и он предложил мне уйти с горы на время, чтобы разделить последние несколько дней с близкими. Я отказалась – это как помахать пирожным перед носом, а потом выкинуть его на помойку. Ни себе ни другим. Так я поселилась у него в пещере на горе.

Мы быстро спелись. Он показывал мне владения и катал на спине. Я готовила ему веселую еду, развлекала сказками. Жизнь сама превратилась в сказку. Есть меня дракон не спешил, а я его не торопила. Каждый день нас ожидало новое приключение. Утром мы завтракали и затем летели куда-то. Днем мы обедали и разговаривали о делах, вместе придумывали, как можно сделать жизнь на горе лучше. По вечерам сидели у костра или камина и делились секретами. Иногда мы летали в очень далекие места и не бывали дома неделями. Благодаря дракону я впервые увидела снег, горы, другие страны. Раз в неделю мы отправлялись за продуктами. Золота дракона хватило бы, чтобы я жила безбедно несколько столетий, поэтому жизнь наша была хорошей и благополучной.

Дракон стал моим домом, крепостью, стеной между миром. Мы почти всё время были вместе. Видимо, у него, как и у меня, никогда не было лучшего друга. Мы веселились, пили, танцевали. Смотрели на звезды. Придумывали забавы. У нас не было никого важнее друг друга во всём мире. Только он понимал меня, только я понимала его. Всё прошлое показалось блеклым, и я забыла старую жизнь.

Мы с драконом много обсуждали, что не сможем больше друг без друга. Он умел превращаться в человека на пару часов в день и говорил, что хочет остаться человеком навсегда. Я говорила, что готова превратиться в дракона и больше никогда не быть человеком. Я была готова на любые жертвы ради этой дружбы. Но мы не могли поменять природу.

Но природа могла поменять нас. Я стала чувствовать, как со мной стало что-то происходить. Моя кожа грубела, ногти становились острее, глаза стали лучше видеть. Мой дракон как-то сказал: «Я воспринимаю тебя как соплеменницу, это так странно». Это были не только изменения в теле, но и еще что-то. Что-то невыразимое. Я знала, что однажды смогу полететь. Мы с драконом стали ждать этого, каждый день тщательно осматривали каждую новую чешуйку и радовались, как дети.

И вот однажды я превратилась в драконицу. Дракон был счастлив. Он надеялся, что я наконец пойму его, и мечтал, чтобы я почувствовала небо под крылом. Мы полетели вместе. Дракон не ошибся ни в чем: мне ужасно понравился полет, мне понравилось небо, понравилось смотреть сверху вниз. Я поняла своего друга во всём. Мы стали часто летать, путешествовали в другие места. Я познакомилась с сородичами дракона – такими же фанатами неба. Они могли часами обсуждать методики полета, способы поворачивать хвост и воздушные потоки, которые чувствовали, как я раньше – землю под ногами. Мой дракон был молод, но его уже уважали за страсть к небу. Он учил меня всему, что знал сам, но ученицей я была непутевой. Всё получалось не сразу. Но как он был горд, когда получалось!

А потом небо вдруг утомило меня. Я хотела ходить ногами, а еще больше хотела лежать на земле и чувствовать ее. Приходилось терпеть. Дракон любил небо, а я любила его больше, чем себя. Я летала и ненавидела себя, дракона, полеты и крылья. Долго это продолжаться не могло, и я начала сдавать. Я убегала в лес рано утром, когда дракон еще спал, пряталась в кустах, ждала, пока дракон улетит, и только тогда выходила. Прогулки по лесу радовали меня. В лесу можно было есть ягоды, пить воду из ручьев, собирать букеты из лесных цветов. В лесу я дружила с мышами, дружила с зайцами и оленями. С ними не было так интересно, как с драконом, у них не было в голове блестящих мыслей дракона. Зато в наших отношениях со зверьками не было угнетения небом. Каждый вечер я возвращалась на гору и придумывала новую причину, почему я не отправилась в небо. Я говорила, что уснула в лесу, говорила, что потерялась и плутала до ночи, говорила, что не получается превратиться в драконицу. Дракон был неискушенным другом и поначалу верил мне. Со временем дракон понял, что его обманывают.

Дракон – по нему это было видно – терпел мои выходки, но у себя в голове считал, что наше место – в небе. Он надеялся, что моя тяга к земле скоро пройдет и я снова захочу вернуться в небо. Но я не хотела. Я любила землю: камешки, цветочки, водичку. Я любила оставаться одна. Мы с драконом не были близнецами, хотя так казалось поначалу.

Конфликт интересов разгорался; дракон мрачнел и чувствовал себя неуверенно. Наши разговоры превратились в кашу – скучные и безыскусные. Я замечала, что он всё реже превращается в человека и совсем ненадолго. Вскоре дракон признался, что ему нужно есть людей, чтобы превращаться в них потом. А меня он есть не станет. Это был трогательный момент. Дракону не хотелось отказываться от превращений, он много плакал и рассказывал про свое одиночество. Было так жаль его, что я снова расправила крылья. И он решил, что всё опять станет как раньше. От этого его было еще жальче. Мне было понятно, что однажды нам придется расстаться навсегда.

Раньше дракон никогда не говорил о чувствах. Он считал чувства чем-то постыдным и нелепым. Если я рассказывала что-то эмоциональное, он мог подколоть меня и месяцами уязвлять. Я думала, что так и должно быть. И перестала говорить о чувствах, а когда говорила – всегда потом жалела. Но наши трудности с небом и землей его изменили, и он первым предложил диалог. Разговор был полезным: мы договорились, что я буду жить в лесу, когда у меня будет обостренная любовь к земле. Это решение могло спасти наши отношения.

Я ушла в тот же день. Без дракона я почувствовала себя опустошенной и брошенной. Меня больше не радовали ручейки, травы и зверьки. Лежать на земле было холодно и мокро. Я шла и всё думала и думала о своем драконе, о том, как сильно люблю его. На следующий день я вернулась. Дракон горел от счастья и поджигал всё вокруг, даже подпалил мне волосы. Мы отправились в небо, потому что дракон этого очень просил. Один раз это было здорово. А дальше снова начались дни самоуничтожения – полеты в небо, жестокий драконий юмор и никаких разговоров о том, как кто себя чувствует. Дракон говорил мне:

– Можешь рассказать мне всё, что захочешь.

Это было неправдой. При нем нельзя было упоминать, как я люблю землю, нельзя было говорить о сложностях в наших отношениях, нельзя было критиковать небо и других драконов. Сплошные нельзя. Через месяц я не выдержала, отказалась лететь и сказала, что вся наша дружба состоит из его манипуляций и насилия надо мной.

Дракон сказал мне уходить. Мне тоже хотелось сказать ему: «УХОДИ». Дракон всегда причиняет боль. Я ушла в лес к зайцам и больше никогда его не видела. Иногда мне хотелось вернуться, но я никогда не могла найти дорогу назад. По дракону невозможно не скучать.

3. отклонение

Может быть, дракона похитила я. Он летел себе, летел, я взяла сачок и как поймала. Птичка оказалась в клетке. Так говорят, когда выходят замуж. Я не хотела замуж даже за дракона, поэтому пришлось поймать его и поселить у себя дома.

Дракон оказался лощеной женщиной, то есть драконицей, так что шансы выйти замуж уменьшались еще сильнее. Она была крошечной, молочно-желтой, с хрупкими просвечивающими крыльями. Ее хотелось трогать, гладить, целовать. Хотелось отдать ей все свои заботу и внимание. Но что я могла получить взамен?

Драконица была хрустальной игрушкой, воздушным шаром, системой доверия. Она быстро привязалась ко мне. Я легко доверяла ей и с каждым днем рассказывала всё больше. Но обожание драконицы сбивало меня, не давало понять, что чувствую я. Чужая интенсивная любовь всегда сковывает, и я никогда не умею отвечать на нее. Цунами любви непросто пережить, а я еще и не умею плавать.

Она нравилась и не нравилась мне одновременно. С одной стороны, она была умничкой и красавицей, было интересно ее послушать. Это уже немало, когда вокруг полная тоска. С другой стороны, она была ужасно навязчивой и плохо пахла. Ее запах проявился не сразу: постепенно дом заполнял аромат плесень плюс собачья перхоть плюс гниение. Я не имею ничего против тех, кто плохо пахнет, но бывает непросто терпеть их. Оставалась надежда, что я скоро перестану обращать внимание на запах. Я ошиблась. Запах становился всё хуже, мне становилось всё сложнее с драконицей. Своим запахом она агрессивно вторгалась в мою жизнь и не знала границ. Вербально тоже не знала: всё время спрашивала, где я была; всё время просила взять ее с собой; всё время пыталась помочь, хотя я не просила о помощи. Она воняла во всех смыслах.

Но мне всё равно было интересно с ней, поэтому иногда мы подолгу разговаривали. Она умела слушать и задавать самые правильные вопросы. Ее крылья трепетали от волнения, когда она говорила. Это тоже очаровывало. Настроения были стопроцентно амбивалентные.

Жизнь тем временем становилась всё тяжелее, и безусловная поддержка драконицы оказалась кстати. Я напивалась каждый день, а потом на меня падали предметы, кипяток или падала я сама. Драконица смеялась надо мной, но всегда поднимала с земли и обрабатывала раны. Это продолжалось недолго – всё же я умела брать себя в руки. Горе стало уходить, вернулось счастье, и присутствие драконицы и ее запаха начали мешать. Я перестала ночевать дома. Драконица тревожилась, недоумевала, расстраивалась и в конце концов предложила поговорить. Я честно сказала, что не хочу больше дружить, и попросила ее уехать. Она отказалась, и мы разошлись по комнатам.

Ночью я собрала вещи и злобно покинула дом. Мне хотелось ломать предметы, пинать деревья, но больше всего мне хотелось, чтобы проклятой драконицы не было в моей жизни. Но она была, она догнала меня и пыталась отговорить, удержать. Поганая ящерица. Я сказала это вслух. Она остановилась, опешила и спросила, как я узнала, что она ящерица, а не драконица. Я всегда это знала. Дракона от ящерицы несложно отличить.

4. отражение

Однажды я путешествовала по лесу. Лес был большой, я всё время смотрела в карту и спотыкалась о корни деревьев. Спать приходилось тоже под корнями. Я ни на что не жаловалась. Я шла уже несколько дней и питьевая вода начала заканчиваться, а вокруг не было никаких источников. Только сожженные луга и черные деревья. Как будто дракон чихнул. Стоило убраться подальше, и я ускорилась. Выжженность сменилась мягкой зеленью, а потом даже интенсивной зеленью. Где-то вдалеке я услышала движение воды и крик птиц. Я ускорилась еще и пришла к живописному озеру, уже умирая от жажды. Не глядя набрала воду во все фляжки-баклажки и устроилась на привал. Было хорошо, идиллия. Я отдыхала до вечера, вечером приготовила ужин, а потом купалась под звездным небом. Было темно, но совсем не страшно. Я решила остаться у озера на несколько дней.

Утром я проснулась от приветственного шепота из кустов. Голос был приятный, я решила прислушаться. Он рассказывал о небольшой пещере, которая находится в полудне пути от озера. Пещера принадлежала дракону, в ней можно было найти ответы на вопросы. Вопросов у меня было много, поэтому я сразу отправилась туда. Голос следовал за мной: я слышала его то из неба, то из травы, то из кустов. Мне нравилось с ним разговаривать – такой похожий на меня. Хотелось, чтобы голос никогда не покидал меня, такой он был родственный. Мы спокойно дошли до пещеры, я осмотрелась: пещера выглядела заброшенной, рядом валялись какие-то кости, всё было неживым. Голос комментировал всё очень подробно:

– Вот тут дракон любил спать, а вот тут он завтракал. А здесь ему нравилось сидеть и смотреть на закат.

Голос всё говорил и говорил о драконе, даже когда мы повернули обратно к озеру. И я не выдержала:

– Ты так говоришь, как будто ты и есть этот дракон.

Голос замолчал и исчез. Подозрительный голос. Но я обрадовалась его пропаже – он меня сильно утомил своими рассказами. Знакомое озеро меня взбодрило, и я поскорее пошла пить воду. Я наклонилась, чтобы набрать воду и увидела ужасное чудовище, дракона. Я снова заглянула в озеро – и опять там сидело оно. Я залезла на дерево, но к вечеру тело заныло и я спустилась обратно.

Ночью вернулся голос. Но мне было так страшно, что я игнорировала все его вопросы и сильнее куталась в одеяло. Утром появилась смелость и с ней – желание не торопиться. Я неспешно позавтракала и еще более неспешно засобирала вещи. Пора было двигаться дальше. За сборами меня и застал голос. Он сказал, что я была права. Он – дракон. И озерное чудовище появилось передо мной. Он был клыкаст, пах тиной, а его глаза горели недобрым огнем.

Он сказал мне:

– Пойдем со мной. Мы так похожи, ты и я. Мы никому не нужны. Нас презирают и боятся. Ты же не просто так оказалась одна в лесу. Пойдем со мной?

Дракон слишком хорошо понимал меня. Я убежала в ужасе и бежала еще долго. А потом остановилась у другого прудика далеко от обители чудовища. Можно было наконец выдохнуть. Я наклонилась, чтобы налить воды. И снова увидела монстра. Этим монстром была я. Хорошо, что я убежала от дракона. Два одинаковых чудовища слишком дорого могли бы обойтись миру.

5. спасение

Не было никакого однажды и как-то раз. Я знакомлюсь с драконом случайно, не боюсь его, а он не боится меня. Сначала нам не слишком интересно вместе, но дальше происходят удивительные вещи. Когда я с драконом, всё вокруг становится волшебным, сказочным. Я могу видеть мир таким, каким он бывает только в снах: ярким, хаотичным и нелинейным. Я вижу, как кровь течет по артериям людей и животных, я вижу жизненные соки деревьев и трав. Я даже могу сказать, сколько звезд на небе. Мне всё понятно. Дракону тоже.

Дракон огромный, в мой дом он не вмещается, а его дом находится далеко от нашего города. Мы находим пещеру около города и селимся в ней. Пещера не самая уютная, но мы очень стараемся ее обставить – создать ощущение дома. Я приношу гирлянду с флажками и подвешиваю под потолком. Так пещера становится домом.

Мы часто разговариваем вечерами, поэтому я часто засыпаю у дракона в хвосте. Ему не нужно двигаться ночью, так что нам такая ситуация удобна: дракону всё равно, а мне теплее – хвост греет. Мы спим очень долго, от этого у меня болит голова. Он говорит мне: «Времени не существует».

Я говорю ему: «Время летит».

И то и другое – правда. Никаких однажды и как-то раз.

И вот однажды всё-таки случается. К пещере приходят латы. Латы встречает дракон. Говорит дракон латам: «Что вы тут забыли, латы?»

Говорят дракону латы: «Будем тебя убивать, выживших спасать».

Говорит дракон: «Некого спасать. Спасибо».

Латы, конечно, не уходят и что-то кричат о благородстве и чести. Дракон выводит меня, чтобы показать – все целы, всё по обоюдному согласию и никто не в беде. Латы смотрят на меня без интереса, кажется, они ожидают принцессу, а я больше похожа на оборванку. Сразу видно, латы в пещере не жили.

Меня пугает грохот лат, их буйная энергия, и я прячусь от них. Дракон любопытнее меня, в нем больше доверия к людям, даже к таким дико-энергичным. Его смешат рыцарские замашки лат, и он остается на пороге пещеры и сидит с ними весь день. Я еле дожидаюсь его к вечеру, а вечером он спрашивает, можно ли латам прийти к нам на ужин. Конечно можно – сжимаю зубы.

Латы увлекают дракона и постепенно захватывают полностью. Дракон становится загадочным и очень деловым. А я всё время сижу в пещере одна и кусаю губы от ярости. Мне не хочется ничего знать об их отношениях. Мне хочется убить латы. Латам на меня всё равно. Они полностью погружаются в дракона – это обоюдный процесс, и я тут лишняя.

Каждый раз, когда дракон приводит латы в гости, я молчу, а потом устраиваю скандал. Латы гремят, у меня от них болит голова. Зачем ты приводишь их сюда? Дракон терпит мои истерики, вот только дома я его вижу всё реже. Иногда он утаскивает наши вещи и я больше их не встречаю. Иногда латы приходят в пещеру и выпрашивают что-то у меня. Я всегда соглашаюсь с надеждой – забирайте хоть все мои вещи, только прекратите ломать мою жизнь и мой дом. Оказывается, для лат время существует. У них есть календарик, куда они записывают все важные для них обоих даты. Дракон тоже начинает верить во время. Мы отдаляемся друг от друга на часы, сутки, года.

Мне часто хочется собрать вещи, сбежать и оставить дракона на веки вечные. Но латы поступают хитрее. Они приглашают дракона жить к себе в замок, там вполне хватит места для такого огромного существа. И я остаюсь на обломках нашего пещерного счастья с порванной гирляндой. Я больше не могу сказать, сколько звезд на небе.

6. свадьба

Мне не нравится эфемерность дружбы; я бы хотела иметь гарантии. В романтических отношениях с гарантиями всё просто: в какой-то момент вы начинаете жить вместе, а потом даже можете вступить в брак (это уже совсем крайние меры). Так вы демонстрируете, что ваши отношения серьезны и вы готовы в них инвестировать какие-то ресурсы. С дружбой не так. Друзья часто начинают жить вместе из необходимости где-то жить, а не чтобы символически показать глубину дружбы. Вступить в дружеский брак тоже вряд ли получится. И вообще нет никаких инструментов, чтобы хоть как-то обозначить серьезность вашей дружбы. Только слова.

Близкие друзья могут пропасть в любой момент. Сложно представить такую хаотичность в романтических отношениях: они размеренны и ужасно протоколизированы. Вот было бы весело, если бы на следующий день после свадьбы жёны и мужья массово исчезали из жизней друг друга навеки. Я хотела бы посмотреть на такой мир.

Не то чтобы я стремлюсь к тому, чтобы дружба стала похожей на романтические отношения. Нет, напротив. Хочется кричать, что дружба – не придаток к романтическим отношениям. Она просто другая, не менее сложная и не менее болезненная (ну иногда).

Все мои близкие дружбы раньше превращались в обсуждение романтических отношений. Каждый день приходилось слушать и докладывать, как там у нас/вас дела. Это самое скучное занятие, в котором нет для меня никакой радости. И я знаю, что для многих близость дружбы определяется именно этим. Рассказывать о своей любви – синоним доверия. Но это не совсем так для меня. Такая дружба кажется неполноценной и удушающей.

Мне практически нечего сказать о романтических отношениях – у меня их почти никогда не бывает, а влюбленности приходят и уходят. Интересно зафиксировать моменты прихода и ухода, но больше ничего не интересно. Если всё время обсуждать чужие отношения, то на развитие своих времени просто не останется. Невесело жить в стагнированной дружбе.

Бывает и другое – тоталитарная дружба, как называет ее Настя. Такая дружба требует полноценного погружения в жизнь друга или подруги. Погружения такого, что не факт, что удастся всплыть обратно. Мне кажется, что я принадлежу своим подругам. Или что мы стали чем-то нераздельным. Нельзя сказать, что мы зависим друг от друга – опыт показал, что мы справляемся с жизнью по отдельности. Но всё же мне бывает тесно в этих отношениях. Я часто принуждаю себя к исполнению дружеского долга, делаю то, что не хочется. Это ответственно, но разрушительно.

Иногда дружба оборачивается провалом – когда дружеские чувства невзаимны. Как-то раз я нашла себе хороших друзей, которые очень подходили мне ценностно и энергетически. Я подумала: «Ну всё, будем дружить». Но ничего не вышло. Они прокрастинировали нашу дружбу, не писали и не звонили, и я оставила все попытки с ними сблизиться.

Варя часто говорит: «У меня много друзей». Я тоже так могу сказать про себя. Более того, я горжусь своей способностью заводить новые дружбы. Чуть меньше я горжусь умением поддерживать отношения, это бывает трудно, когда друзей так много и все очень интересные и любимые. Дружба для меня жизненно необходима – это моя вода, и я наверняка состою из своих друзей на семьдесят процентов. Так уж я устроена.

Однажды близкая подруга сказала мне, что поняла страшно важную вещь. Разница романтической и дружеской любви для нее в том, что дружеское расставание можно пережить, а романтическое – нет. Если честно, я не до конца поняла эту мысль. Кажется, она имела в виду, что друзей заменить можно, а любовь не получится. Тогда я этого не поняла, а сейчас понимаю. Понимаю, что она ошиблась. Она ни в чем не ошибается, но в этом ошиблась.

7. смерть

В конце дракон всегда умирает. Когда он умер, я потеряла всё. Ф. говорит: «Если бы со мной случилось такое, я бы не смогла ничего делать». С нами происходят похожие вещи. Но Ф. об этом не стоит знать. Я стараюсь заняться делами, чтобы отвлечься от смерти дракона, и ничего не получается. Ф. говорит: «Такое случается только раз в жизни» с придыханием. Я говорю: «Такое случается только раз в жизни» с облегчением. Второй смерти дракона мне не пережить.

Варя рассказывает, что Туве Янссон называла свою возлюбленную мой дракон. Но не ту, с которой провела остаток жизни. В конце отношений с женщиной-драконихой, пишет Варя, Туве сказала: «Мне снова придется отпустить тебя на волю в неведомый мир, где обитают прекрасные драконы». Дракон – это утрата или освобождение?

Когда дракон умирает, всё вокруг тоже умирает. Сначала у меня появляется насморк – ничего страшного. Потом горло отказывается издавать звуки – такое тоже бывает. Затем герпес – им вообще латентно болеет девяносто пять процентов людей на планете. Я слабею, устаю, мое нездоровье усиливается. Появляется повышенная температура; она проводит со мной много времени. Я часто плачу и чувствую себя всё хуже. Начинают болеть части тела, с которыми раньше не было проблем. Я превращаюсь в кусок боли, бетонную плиту горя. Лекарства не делают лучше. Мне лишь хочется положить голову на чье-нибудь плечо, но даже этого я, видимо, не заслужила. Болезнь протекает вяло и долго, затем уходит из тела и приносит чувство очищения. Но плакать и убиваться я продолжаю. Лучше никогда не узнать драконьего тепла, чем потерять его навсегда.

Появляются новые люди. Мы говорим об отвлеченном, видимся нечасто и только по делу, по-светски целуемся в щечку при встрече. Меня радует эта новая хилая дружба. Звезды больше не взрываются внутри, и я не думаю, что это поменяется в будущем. Варя говорит: «Наверное, этот вариант подходит тебе. Но не мне». Сложно сказать так сразу, подходит или не подходит. Дружба это не одежда; из драконьей шкуры шубы не сошьешь.

Благодарности

Арине – без тебя ничего бы не было

Оле – за многократное чтение одного и того же, поездку в Стамбул и смех над всеми шутками, даже самыми несмешными

Наташе – за трепетные чувства к моим текстам, даже самым дурацким

Варе – за веру и добрые слова

Гоше – за безусловную поддержку

Соне – за безмятежность

Дине – за спорные решения

Вике – за всех нарисованных драконов и существ

Лайме – за терпение и большой труд

Насте – за лучшую аннотацию

Ане – за глаз-алмаз

Саше – за воздух

А также спасибо журналу Незнание, где был впервые опубликован текст «Санта-Дыня».

Content

Маша Гаврилова
Ужасы жизни (сборник)

Волшебный лес материнства

Санта-Дыня

Кошки-хорошки

Экспедиция

Веселая компания

Плюс один

Рыба моей мечты

Драгонеты

Благодарности