Джон Уилер-Беннет

Король Георг VI. Жизнь и царствование наследника Виндзорской династии, главы Британской империи в годы Второй мировой войны

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Оформление художника Я.А. Галеевой

Часть первая

Принц Альбер

1895–1920

Глава 1

Детство и школьные годы

1895–1908

I

В субботу 14 декабря 1895 года в Сендрингеме в Йорк-Коттедже родился второй сын герцога и герцогини Йоркских[1]. Роды у герцогини прошли легко. До одиннадцати часов предыдущего вечера она не испытывала никаких недомоганий, а спустя четыре часа родился ребенок.

Все последнее время министр внутренних дел сэр Мэтью Ридли очень волновался и, поддерживая постоянную связь с Сендрингемом, выражал беспокойство, что не успеет «прибыть вовремя». 7 декабря сэр Дайтон Пробин сообщил ему, что герцог Йоркский не видит смысла в его приезде, пока «все не произойдет», и что, хотя событие ожидается тринадцатого, оно может произойти «в любой день между этой датой и Рождеством». Чтобы успокоить министра внутренних дел, ему послали карту поездов до ближайшей к Сендрингему станции Вулфертон, но он обнаружил в списке ошибку, ставшую причиной новых тревог и необходимости снова писать сэру Дайтону.

10 декабря возникла очередная проблема. Сэр Мэтью был приглашен в Виндзор на обед с королевой. Что ему делать, если во время обеда придет телеграмма из Сендрингема? Дворцовый эконом, лорд Эдвард Пелэм-Клинтон, убедил его передать в Сендрингем, что ему велено ехать в Виндзор, но потом передумал, о чем министр внутренних дел телеграфировал сэру Дайтону Пробину. Так или иначе, но, в конце концов, сэр Мэтью прибыл в Йорк-Коттедж «вскоре» после рождения принца, о чем было надлежащим образом сообщено в специальном приложении к «Лондон газет» и в дневной прессе.

В отличие от своего старшего брата, принца Эдуарда, рождение которого восемнадцатью месяцами ранее, в середине Аскотской недели скачек, было отмечено тостом, провозглашенным его дедом принцем Уэльским на большом балу в Рыбацком храме в Вирджиния-Уотер, следующий маленький принц пришел в мир, словно извиняясь. День, выбранный будущим королем Георгом VI для своего рождения, был неудачным, поскольку совпал с судным днем в жизни королевы Виктории, будучи годовщиной смерти принца-консорта в 1861 году и принцессы Алисы в 1878-м. В семье он до сих пор считался днем скорби и траура, и очевидно, что принц Йоркский смотрел на это несчастливое совпадение с опаской. Он надеялся, что его вторым ребенком станет девочка, и высказывал это пожелание в кругу семьи, но, несмотря на свое разочарование в этом отношении, в своем дневнике он написал: «Маленький мальчик весом почти восемь фунтов родился в 3:40 пополудни по сендрингемскому времени[2]. Все прошло как нельзя лучше, оба чувствуют себя хорошо. Отправил несколько телеграмм. Лег в постель в 6:45, очень устал».

Одна из отправленных из Сендрингема телеграмм предназначалась внушающей ему благоговейный трепет бабушке, королеве Виктории, которая в эту «страшную годовщину» оплакивала своих умерших:

«Дорогая Мэй сегодня утром в 3:30 благополучно разрешилась сыном. Оба чувствуют себя хорошо. Джорджи».

Теперь все зависело от того, как она воспримет эти известия. Герцог вырезал и вставил в свой дневник заметку из газеты «Глобус» от 14 декабря, которая, как он, очевидно, надеялся, найдет сочувственный отклик в сердце пожилой королевы:

«При любых обстоятельствах рождение второго сына его королевского высочества герцога Йоркского стало во всех отношениях знаменательным и обнадеживающим событием для дальнейшей передачи короны по мужской линии, но это радостное событие представляет дополнительный интерес, если вспомнить, что 14 декабря – черный день в анналах королевского дома, поскольку он является годовщиной смерти принца-консорта и принцессы Алисы. Отныне позволительно надеяться, что августейшая дама, чьи радости и печали желала бы разделять вся нация, сможет найти в счастливом событии 14 декабря 1895 года утешение печальным воспоминаниям о 14 декабря 1861-го и 14 декабря 1878-го».

Эта заметка эхом отозвалась в публикации «Стандарта», появившейся спустя два дня. Повторив горестные слова о трагических воспоминаниях, которые несла эта дата королевской семье, редактор продолжил:

«Но это 14 декабря наверняка может стать светлым знаком. Нет, прошлое не может быть забыто, и даже сегодняшние звуки праздничных колоколов не могут заглушить в нашем сознании печальные траурные ноты. Отличительной чертой людей высокого полета, а также наиболее зрелых сообществ является то, что они никогда до конца не расстаются со своими воспоминаниями, даже если они вносят в их существование определенную долю грусти. Однако „слишком много печали“, о чем неодобрительно отзывался Шекспир, несовместимо со здоровой активностью как индивида, так и нации, и все мы, начиная с нашей любимой королевы, несомненно, будем горячо приветствовать событие, которое, благодаря герцогине Йоркской, дает нам повод ни в коем случае не считать 14 декабря днем, посвященным исключительно скорби и сожалению».

Дети королевы тоже считали, что она не должна позволять, чтобы скорбь по поводу тяжелых утрат породила в ней предубеждение против последнего прибавления в королевском семействе.

«Не могу выразить, как я рада! – писала 17 декабря из Берлина вдовствующая императрица Фридерика своей матери. – С одной стороны, я чувствую некоторое сожаление, что дорогой малыш родился в день, связанный для нас с такими невыразимо печальными воспоминаниями, но, с другой, это дар небес, и очень ценный дар. И есть что-то невероятно трогательное в том, что в этот черный день вашей жизни спустя годы был послан луч солнца! И мне бы хотелось видеть его в этом свете!»

Однако, судя по всему, первая реакция Виндзора была далека от обнадеживающей для молодого отца из Сендрингема.

«Бабушка несколько расстроена, что это счастливое событие произошло в такую печальную для нас годовщину, – писал принц Уэльский своему сыну 14 декабря, – но я думаю, как и большинство из членов семьи, находящихся здесь, что оно „разрушит заклятье“, лежащее на этой дате».

Спустя два дня атмосфера слегка посветлела, хотя недовольство королевы не исчезло полностью. В своем втором письме отец писал герцогу Йоркскому, убеждая его предложить королеве стать крестной матерью малыша и что его следует назвать Альбертом.

«Бабушка ни в коем случае не сердится на тебя, – продолжал принц, – она лишь сожалеет, что мальчик родился 14-го, хотя мы все говорили ей, что это рассеет тьму, окутывающую печальную годовщину. Она быстро стареет, и, поскольку она всегда была очень добра к тебе и любила тебя, я действительно думаю, что, предложив имя Альберт, ты ей угодишь».

Герцог принял это утешительное предложение с готовностью.

«Я боюсь, дорогая бабушка, – писал он королеве, которая теперь направилась в Осборн, – что вы были несколько расстроены, что он родился 14-го, вдвойне скорбный день для вас и всей нашей семьи, но мы надеемся, что его рождение в этот день может сделать его менее печальным для вас. Дорогая бабушка, мы предлагаем, если позволите, назвать его Альберт в честь дорогого дедушки, и мы также надеемся, что вы станете его крестной матерью».

Среди этого сумбура опасений и извинений, которые ярко иллюстрируют благоговейный трепет, с которым все семейство относилось к королеве Виктории до последнего дня ее жизни, только один человек сохранял неизменное спокойствие – сама королева Виктория. Со своим исключительным и никогда не изменявшим ей здравым смыслом она видела события в подобающей перспективе. Она оценила тот факт, что ее сын и внук сожалеют, что рождение ребенка, которое должно было бы стать для нее радостным событием, оказалось неизбежно омрачено неудачным временем его появления на свет, но она была слишком разумна, чтобы позволить своей скорби настроить ее против маленького агрессора, неумолимо вторгшегося в чертог ее печали.

«Получила телеграммы от Джорджи и от сэра Дж. Уильямса, где говорилось, что этим утром в три часа дорогая Мэй благополучно родила сына, – написала королева в своем дневнике. – Первое, что испытал Джорджи, – это сожаление, что дорогому ребенку суждено было родиться в столь печальный день. У меня такое чувство, что это может стать благословением для дорогого мальчика, и это можно считать даром Божьим!»

Более того, ясно, что королеву порадовала просьба его родителей получить ее личное благословение. Она не только согласилась стать крестной матерью, но удостоила будущего крестника доказательством своего безграничного одобрения в виде бюста покойного принца-консорта, который подарила ему на крещение.

«Я не могу тебе сказать, как я довольна и благодарна, получив твое письмо, – писала она своему „дорогому Джорджи“. – Но прежде чем ответить на него, позволь мне выразить свою радость по поводу того, что дорогая Мэй так хорошо себя чувствует и так быстро восстанавливается. Слава Богу, что она такая сильная. Она переносит все это как ни в чем не бывало. Мы все очень довольны, что это второй мальчик, и я не стану говорить, как я довольна тем, что моему огромному желанию – я имею в виду, что малыш, родившийся в эту скорбную годовщину, будет носить дорогое мне имя Альберт, – суждено исполниться. Я с большой радостью принимаю предложение стать его крестной, и этот дорогой мальчик, рожденный в день, когда его любимый прадедушка вошел в новую вечную жизнь, будет мне особенно дорог. Я от всего сердца благодарю тебя за твое милое письмо и вскоре напишу снова, но сейчас я должна закончить.

Всегда преданная тебе бабушка V.R.I.»[3].

Чувства королевы к невестке были не менее теплыми.

«Я с нетерпением жду, когда увижу новорожденного, – писала она герцогине Йоркской, – появившегося на свет в такой печальный день, но, пожалуй, даже более дорогого мне, особенно потому, что он будет носить дорогое мне имя, синоним всего хорошего и великого».

Кроме того, прабабушке не терпелось узнать другие имена ребенка и кто еще будет его крестными родителями. Виктории хотелось бы, чтобы крещение проходило в Осборне и она смогла на нем присутствовать, но она уступила просьбам из Сендрингема.

Таким образом, ужасных последствий, которых опасались из-за неподходящей даты рождения маленького принца, удалось избежать, и 17 февраля 1896 года он с монаршего соизволения был подобающим образом крещен в церкви Святой Марии в Сендрингеме. Крещение проводил епископ Норвичский при участии заместителя декана королевских часовен преподобного Эдгара Шеппарда, бывшего наставника герцога Йоркского каноника Дж. Н. Далтона, и ректоров Сендрингема, Вулвертона и Дерсинхема. Помимо королевы крестными родителями были императрица Фридерика[4], великая герцогиня Мекленбург-Стрелицкая[5], великий герцог Мекленбург-Стрелицкий, кронпринц Дании[6], герцог Коннаутский[7] и принц Адольф Текский[8]. Маленький принц, облаченный в кружевное платьице, которое надевали все дети и внуки принца и принцессы Уэльских, получил имя Альберт Фредерик Артур Георг, но для своей семьи он всегда был Берти.

Церемония пошла не без помарок. Принц Эдуард, выразивший достаточно сильное удивление, впервые увидев своего новорожденного брата, затем проявил больше интереса к этому недавнему прибавлению в семействе и с явным удовольствием сопровождал своих родителей на крестинах. Он был сосредоточен и молчалив до самого торжественного момента крещения брата, который, лежа на руках епископа Норвичского, издал такой пронзительный крик, что старший принц захотел последовать его примеру. От сочувствия он так расплакался, что его пришлось увести в ризницу.

«Конечно, он еще слишком мал, чтобы ходить в церковь, – отметил его отец в своем отчете, который тем вечером отправил королеве Виктории, – но мы подумали, что с годами ему будет приятно узнать, что он присутствовал на крещении своего брата».

II

Эпоха, в которую в декабре 1895 года родился принц Альберт, пребывала в зените своего комфортного мирного покоя. Не было никаких зримых признаков тех двух катаклизмов, в которых суждено было содрогнуться миру до его смерти. Это было время колониальных империй и хорошей жизни, локальных войн и реального согласия в Европе. Политически мир в 1895 году изменился мало – не считая появления Германской империи, – с тех пор как восемь лет назад в Вене европейские государственные мужи очертили его границы. Европа по-прежнему оставалась центром влияния и культуры; Соединенные Штаты еще не стали мировой державой и не станут ею еще четверть века; Азия еще не проснулась. К востоку от франко-германской границы протянулись владения Гогенцоллернов, Габсбургов и Романовых; и все европейские столицы оживлял сонм русских великих князей, австрийских эрцгерцогов и немецких князьков. Кроме того, в это время Османская империя все еще владела значительной частью Балканского полуострова, хотя христианские князья из Афин, Белграда, Бухареста, Цетинье и Софии с завистью стяжателей смотрели на эти европейские санджаки[9].

Но тем государством, на которое мир смотрел с уважением и страхом – в некоторых случаях с ревностью и завистью, – была именно Англия. Великая королева, приходившаяся бабушкой половине европейских правителей, уже благодаря своему возрасту превратилась в национальную и международную институцию. Без этой английской королевы трудно было представить себе и Британию, и Европу, и, хотя британская политика «блестящей изоляции» и ее несносная «британская гордость» могла приводить в бешенство правительства и людей на континенте, их нелюбовь к Британии сдерживало невольное восхищение невероятной правительницей этой страны.

Более того, в 1895 году после Крымской войны сила Британии и могущество ее империи стали бесспорными. До кульминации имперского величия – бриллиантового юбилея королевы – оставалось два года, и более двух лет отделяли Англию от того дня, когда в Южной Африке горстка вооруженных фермеров обложила налогом все ресурсы империи, пока их окончательно не подавили. Это все еще была благополучная и несколько самодовольная Англия, Англия примитивных водопроводов, картин Чантри Бикуэста, подоходного налога в 8 пенсов с фунта и в целом умеренного налогообложения, хотя в 1894 году Харклорт ввел налог на наследство. Сельскохозяйственный рабочий, несмотря на то что его заработок составлял всего 15 центов в неделю, мог купить пинту пива или унцию табака за 2,5 пенса и не слишком возмущался разрывом между своим заработком и доходами более богатых классов.

За пятьдесят шесть лет жизни короля Георга VI мир и с ним Британия претерпели самые большие по скорости и характеру потрясения. Время клиперов и лихих экипажей, масляных ламп и стереоскопов уступило место эре атомной энергии и радаров, психиатрии, телевидения и радио, теории относительности, движущихся трехмерных изображений и самолетов «Комета», преодолевающих расстояние от Лондона до Йоханнесбурга за двадцать два часа.

На момент рождения короля в континентальной Европе насчитывалось двадцать правящих монархов. К моменту его смерти их осталось всего семь. Германская, Российская, Австро-Венгерская и Османская империи исчезли с карты мира. Британская империя доминионов стала Содружеством самоуправляемых наций, а Индийская империя распалась на две части, одна из которых осталась доминионом, а другая стала республикой. Изменилась даже политическая структура самого Соединенного Королевства, поскольку республика Ирландия вышла из состава как Содружества наций, так и Соединенного Королевства.

За время юности короля в употребление вошли электрические лампы, автомобили и граммофоны, а став совершеннолетним, он впервые услышал радиопередачу. Ему было восемь лет, когда в 1903 году в Китти-Хок братья Райт совершили свой героический полет. Он стал первым английским королем, носившим погоны летчика. Молодым человеком он стал свидетелем социальных потрясений, развязанных в Англии в период царствования его отца либералами перед Первой мировой войной и правительствами лейбористов и консерваторов после нее. Будучи правящим монархом, он вершил судьбы своей страны в эпоху куда более радикальных перемен при правительстве лейбористов и во время Второй мировой войны. В обоих великих конфликтах он служил своей стране с мужеством и преданностью сначала как младший морской офицер, став первым после Вильгельма IV британским сувереном, принимавшим участие в сражении – в молодости он участвовал в битве у мыса Сент-Винсент, – во второй раз как правитель своего народа.

Король Георг VI наблюдал, как времена менялись от спокойного самодовольства, гарантированной безопасности и стабильного общества в конце Викторианской эры к стрессу и напряженности, неопределенности международной обстановки и изменчивой скоротечности наших дней. Только с учетом этого меняющегося фона следует читать историю его жизни и понимать ее.

III

Структура королевской семьи при рождении принца Альберта представляла собой пирамиду. Вершиной была фигура легендарной пожилой королевы Виктории (Ганган), приближавшейся к своему семидесятисемилетию. Не слишком крепкая телом, но неизменно активная в умственной деятельности, она перемещалась между Виндзором, Осборном и Балморалом с редкими визитами в Букингемский дворец. Своим внукам она представлялась персонажем другого мира, который отделяли от них не годы, а периоды и эпохи, милостивым матриархом, не многим отличавшимся от божества, центральной точкой, вокруг которой вращалось все семейное созвездие.

Немного ниже, но все же существенно в стороне стояли принц и принцесса Уэльские («дедушка» и «бабуля»), чья неизменная доброжелательность была неисчерпаемым источником удовольствий для более молодого поколения и чье присутствие во дворце Мальборо в Сендрингеме давало внукам возможность для приятнейших визитов, моментов незамутненного счастья и буйных развлечений.

Однако главным фактором в жизни принца Эдуарда и принца Альберта являлось родительское влияние принца и принцессы Йоркских. Будущему королю Георгу V шел тогда тридцать первый год, и он завершал свою карьеру действующего военно-морского офицера. Благодаря своим достоинствам и упорному труду он поднялся до чина капитана, под которым и был записан в приходском регистре церкви Святой Марии в Сендрингеме по случаю крещения его второго сына. До недавнего времени он значился всего лишь третьим по счету в списке претендентов на трон, и вся его жизнь была сосредоточена на флотской карьере, которую он – весьма успешно – делал самостоятельно.

Но после смерти 14 января 1892 года старшего сына принца Уэльского герцога Кларенса судьба герцога Йоркского претерпела существенные изменения. Теперь он стал прямым наследником своего отца, в связи с чем ему пришлось оставить службу на флоте. Лишившись в одночасье любимого брата и горячо любимого занятия, герцог с грустью обратился от моря к делам государственным и начал осваивать вопросы внутренней политики и международных отношений.

6 июля 1893 года он женился на принцессе Марии Текской[10], которая до этого была помолвлена с герцогом Кларенсом, и вместе они обосновались в Йорк-Коттедже – маленькой и довольно унылой резиденции, располагавшейся на землях его родителей в Сендрингеме.

Несмотря на то что теперь он принял на себя роль сельского джентльмена – следует заметить, что с годами его любовь к Сендрингему росла и, в конце концов, почти сравнялась с любовью к морю, – герцог Йоркский навсегда сохранил характер морского офицера с твердыми взглядами, бескомпромиссным чувством долга, требованием беспрекословного послушания, незапятнанным поведением, исключительной аккуратностью и в довершение всего жизнерадостностью. Он безоговорочно принял место «второго в команде» после своего отца – которого любил и почитал – с необходимостью держаться в тени, которую оно неизбежно предполагало.

Неизвестно, разделяла ли самоотречение своего супруга герцогиня Йоркская, по крайней мере поначалу. Как тактично написал один из биографов короля Георга V:

«Выйдя замуж, герцогиня вошла в семью, которая годами была самодостаточной, в семью, которую талант принцессы испытывать привязанность превратил в нечто, определенно похожее на тщательно охраняемую группу, связанную чем-то близким к чувству взаимного восхищения. Это была семья, не уделявшая большого внимания интеллектуальным стремлениям, без особого понимания искусства или вкуса, семья, которую было бы нелегко склонить к образу жизни, отличному от того, что они считали полностью достаточным в те времена, когда привилегии решительно поддерживались.

Интеллектуально герцогиня превосходила их. Она была хорошо образованна и постоянно стремилась расширить круг своих познаний во многих сферах, выходящих за пределы, доступные принцессе Уэльской и принцессе Виктории. Она была очень деятельной и любознательной в интеллектуальном плане. Ее энергия требовала выхода и более широких горизонтов. Их развлечения ее не увлекали. Их способ существования не удовлетворял ее представлению о современном идеале интеллектуальной жизни. При этом она жила в маленьком доме в поместье, где вся жизнь зависела исключительно от принца и принцессы, где любое малейшее событие и изменение происходило по приказу или с соизволения принца. Даже обстановку ее комнаты и посадки в ее маленьким саду нужно было согласовывать в Сендрингем-Хаус, и малейшие инновации воспринимались с недовольством. Она могла бы сделать столько всего полезного в поместье. Ее идеи могли увеличить эффективность местных учреждений и повысить благосостояние окрестных мест. Но все эти вопросы были прерогативой принцессы, чье очарование и доброта часто подменяли нехватку системы и порядка.

В первые годы герцогиня временами испытывала интеллектуальный голод, и ее энергия, не находившая применения, иссякала. Она пришла из более молодого, более либерального мира, где намного серьезней относились к сфере деятельности женщин и к ответственности, которая возлагалась на первых леди королевства. Для многих женщин в то время, как и сейчас, постоянная необходимость следовать за мужчиной-охотником, смотреть на убийства, пусть даже самые безупречные, всегда весело и с благодарностью принимать участие в развлечениях, которые устраивали и ценили мужчины, означала жертвовать многими заветными желаниями, плодотворными и либеральными идеями. Будет справедливо предположить, что добровольное самоуничижение, которого в те годы требовали от здоровой, энергичной женщины условия жизни в Сендрингеме, давалось герцогине с большим трудом. Справедливо также предположить, что принц и принцесса могли бы сделать больше, чтобы поддержать ее инициативы и желание заполнить дни чем-то полезным, проявить больше понимания и сочувствия и помочь ей преодолеть робость, с которой она приступила к исполнению своих церемониальных обязанностей».

Непосредственное окружение, которое ожидало ее в супружеской жизни, тоже не могло особенно нравиться герцогине Йоркской. Йорк-Коттедж был маленьким приложением, стоявшим в сотне ярдов от «большого дома», и именно там она должна была провести свой медовый месяц. Нужно было видеть этот Йорк-Коттедж, чтобы понять, о чем идет речь.

«Это была – и по сей день есть – угрюмая маленькая вилла, – писал сэр Гарольд Николсон, скорее выражаясь сдержанно, чем преувеличивая, – окруженная зарослями лавра и рододендрона, стоявшая под сенью огромной веллингтонии. Круто сбегавшая вниз лужайка отделяла ее от пруда, в дальнем конце которого свинцовый пеликан уныло взирал на водяные лилии и бамбук. Построена она из местного коричневого камня, покрытого „шубой“ из каменной крошки, которую, в свою очередь, оживляет точная имитация тюдоровских балок. Внутренние покои с отделкой из мореного дуба, белыми резными рамами овальных зеркал над каминами, с их далтоновской плиткой и витражными светильниками-веерами, неотличимы от таких же в любом доме Сурбитона или Верхнего Норвуда. Гостиная самого герцога с выходящим на север окном, наглухо закрытым густым кустарником, кажется еще более темной из-за красной ткани, покрывающей стены. На фоне этой мрачной обивки (сделанной из ткани, которую в то время использовали на штаны для французской армии) висят великолепные репродукции некоторых наиболее известных картин, приобретенных Чантри Бикуэстом».

И это еще не все. Сантехническое оборудование в «этой на редкость неудобной резиденции» было самым примитивным, а спальни представляли собой простые комнаты кубической формы. Спальни и гардеробные герцога и герцогини были нормального размера, но те, что предназначались для детей и обслуги, были темными и неприглядными. Крохотная клетушка фрейлины располагалась прямо над буфетной, от которой ее отделял очень тонкий пол, пропускавший практически все звуки. Как-то раз леди, занимавшая эту комнату, отправила вниз записку, где сообщала, что если лакей, чистящий серебро, не возражает против того, что она слышит все его разговоры, то она, со своей стороны, тоже не против того, что слышит их. Что же касается слуг, то сам герцог однажды как-то туманно предположил, что они, видимо, должны спать на деревьях.

Однако именно в Йорк-Коттедже он совершенно счастливо прожил тридцать три года, с самой своей женитьбы, пока после смерти королевы Александры не получил в январе 1926 года Сендрингем-Хаус. Здесь родились пятеро из его шести детей, и здесь он с такой нежностью лелеял тот сендрингемский образ жизни, любовь к которому унаследовал его второй сын. «Милый старый Сендрингем, – как он его называл, – это то место, которое я люблю больше всего в мире».

Он стал домом и для его семьи. Потому что хотя дети участвовали в семейных миграциях в Осборн, Фрогмор, Абергелди, а позднее в Мальборо-Хаус и Букингемский дворец, именно Сендрингем с его садом, приморскими развлечениями и парком в 200 акров сформировали прочный фундамент их общих воспоминаний о детстве.

Это детство, как и детство многих других в конце Викторианской и в Эдвардианскую эпоху, было в первую очередь временем отчуждения. Современная теория, что родители должны быть «компаньонами» для своих детей, еще не родилась, и контакты с взрослыми были скорее необычным, чем обычным делом в детской жизни. Детей регулярно приводили к родителям в установленное время, а в остальном они пребывали на попечении – а иногда на милости – нянек, лакеев и других слуг. В результате отношения с обоими родителями носили несколько неестественный характер. Для детей эти регулярные встречи с родителями были пугающей и вместе с тем захватывающей, а иногда вознаграждаемой возможностью попасть в гардеробную или гостиную, для родителей – возможностью приятной, но часто обременительной, а иногда обескураживающей. Подобная система могла побуждать к любви, но она редко пробуждала близость и понимание.

Вполне естественно, что такое широко распространенное в то время положение дел было принято и в семейном обиходе Йорк-Коттеджа. Герцог Йоркский, как многие викторианские отцы, был предан своим детям, но, по его собственным словам, «ладил с ними, как с горящим домом». Однако, как часто случается, это озна чало «как с чужими детьми», а на самом деле – как с множеством более молодых членов королевской семьи: племянниками, племянницами и юными кузенами, что могли бы засвидетельствовать школьники из Сендрингема и Балморала. И все же со своими собственными детьми, хотя он был образцовым семьянином, любящим преданным отцом, купавшим их по очереди, взвешивавшим их, временами игравшим с ними, объяснявшим им, как пользоваться ружьем и скакать в седле, он держал дистанцию, оставаясь фигурой, которая вызывала почтение, сдержанную привязанность, а иногда неподдельный страх. Не обладая терпимостью и простым добродушием своего отца, он от природы был импульсивным и выражал свои чувства немедленно и без всякой сдержанности. Его манера подтрунивать над детьми или допрашивать их усиливала робость и лишала дара речи тех, кто по характеру был совсем другим, а те качества, которые завоевали ему преданность сотрудников аппарата и слуг и восхищение большого королевского семейства, когда он стал его главой, временами создавали барьер, отделявший его от собственных сыновей. Впрочем, важно заметить, что никакого недопонимания и недостатка сочувствия не осталось после женитьбы каждого из них.

Такие же ограничения касались и отношений герцогини Йоркской к детям. Она была глубоко предана им и любила их со всей искренностью и теплотой, и они отвечали ей тем же. И все же ей было трудно встать между ними и внезапными вспышками гнева их отца, и так же трудно было им полностью довериться ей. Вероятно, уровень непонимания между родителями и детьми был не больше и не меньше, чем во многих других семьях того времени, но это не делало этот факт менее печальным.

IV

Детская жизнь в Йорк-Коттедже не избежала превратностей и потрясений, характерных для британских детских учреждений того периода. Первую главную няню уволили за дерзкое поведение с герцогиней Текской, матерью герцогини Йоркской, а ее преемница, похоже, оказалась неумелой и при этом садисткой. Она оказывала очевидное предпочтение старшему из детей, но ее преданность была такой фанатичной, что ради того, чтобы продемонстрировать ему, насколько ее власть над ним сильнее власти его родителей, она щипала и выкручивала руку несчастного принца Эдуарда, перед тем как отвести его в гостиную к родителям. В результате плачущий и всхлипывающий ребенок быстро возвращался к няне, которая чудесным образом успокаивала его, устанавливая таким извращенным способом свое моральное превосходство.

На принца Альберта няня обращала так мало внимания, что доходила до полного игнорирования. Она настолько пренебрегала его потребностями и удобствами, что иногда он получал свою вечернюю бутылочку, когда его везли в коляске, что мало отличалось от путешествия по Каналу при сильной качке и имело аналогичный результат. Неудивительно, что у ребенка развились хронические проблемы с желудком, которые, вполне возможно, стали причиной гастрита, так сильно мучившего его впоследствии.

Однако, в конце концов, неблагополучное положение дел в детской обнаружилось, и этот персонаж из коллекции Фрейда был уволен, уступив место миссис Билл – любимой Лалле, которая при двух своих предшественницах была младшей няней. Она быстро установила рациональный и гуманный режим, основанный на любви, дисциплине и отваре шалфея, при котором все трое ее подопечных – поскольку в апреле 1897 года родилась принцесса Мария – стали цветущими и пышущими здоровьем.

Из шести детей герцога и герцогини Йоркских первые трое составляли обособленную группу. Старшего от младшей отделяло меньше трех лет, а принц Альберт был на восемнадцать месяцев младше своего брата и на шестнадцать месяцев старше сестры. Положение среднего не означало никаких преимуществ для его развития. Робкий, нервный и чувствительный ребенок, пугливый и склонный к слезам, не выдерживал сравнения ни со своим веселым и более открытым старшим братом, ни со своей милой маленькой сестрой. В результате он был обречен отойти на задний план и даже снова оказаться в небрежении. К примеру, королева Виктория так писала в дневнике о своем визите к ним: «Пришли милые маленькие дети Йорка, выглядевшие очень хорошо. Дэвид приятный ребенок, такой умный, милый и дружелюбный. Девочка – прелестная маленькая крошка». И никакого упоминания о маленьком Берти.

Тем не менее они росли дружной счастливой троицей. Принц Альберт был беззаветно предан своей сестре и непомерно восхищался братом, за которым следовал во всех его проказах. Но так или иначе вина за все эти шалости, похоже, обычно возлагалась на него, а не на других. Он рано приобрел репутацию непослушного ребенка, и родительские упреки сыпались на него даже во время поздравления с днем рождения. «Теперь, когда тебе исполнилось пять лет, – писал ему отец, – я надеюсь, что ты всегда будешь слушаться и сразу же делать то, что тебе говорят. Сделать это тем легче, чем раньше ты начнешь. Я всегда старался так делать, когда был в твоем возрасте, и нахожу, что это сделало меня намного счастливей».

Первое нарушение семейного распорядка случилось вскоре после того, как принцу Альберту пошел шестой год. Повсеместно считалось – хотя и ошибочно, – что Англо-бурская война идет к концу, а на Сендрингемском фронте четверо детей герцога и герцогини Йоркских находились на карантине из-за германской кори[11], которой сразу после Рождества заболел принц Эдуард. Их родители 17 января 1901 года уехали в Лондон, чтобы присутствовать на грандиозном приеме и обеде в честь вернувшегося героя, лорда Робертса, который, будучи главнокомандующим, привел к победе британские войска, до того терпевшие поражение в Южной Африке. В тот вечер в клубе Мальборо отец сообщил герцогу Йоркскому, что у королевы Виктории, на тот момент находившейся в Осборне, случился небольшой удар. Спустя два дня сообщения о ее здоровье стали более обнадеживающими, и герцог с герцогиней вернулись в Сендрингем. Они не виделись со своими детьми, опасаясь инфекции, и в понедельник 21 января снова спешно отбыли в Лондон. До детской дошел слух о том, что Ганган – мифическая, легендарная родоначальница семьи Ганган, к которой они, ее правнуки, относились со смешанным чувством благоговения, трепета и страха[12], – угасает, и на следующий день она умерла.

Несмотря на все предосторожности, герцог Йоркский не избежал заболевания. Приехав в Осборн со своим отцом и кузеном, германским императором, он почувствовал себя плохо. Он заставил себя сопровождать нового короля в Лондон на Совет престолонаследия, собравшийся в Сент-Джеймсском дворце, и принес клятву в палате лордов, но по возвращении в Осборн 24 января слег с тяжелой германской корью. До 10 февраля он безвыходно находился в своей комнате, где за ним преданно ухаживала жена.

В результате случилось так, что наследник трона не смог проводить великую королеву в последний путь из Осборна через Лондон в Виндзор, но по такому случаю троих его детей отпустили из Сендрингема. По специальной просьбе герцогини королева Александра распорядилась, чтобы они смогли увидеть заупокойную службу в часовне Святого Георгия и через два дня в Фрогморе присутствовать на ее погребении в личном мавзолее рядом с принцем-консортом.

Таким образом, в тот особенно холодный вечер 2 февраля 1901 года пятилетний принц Альберт стоял среди королей, сонма принцев и множества представителей знати, которые с грустью – и почти не веря в происходящее – смотрели на похороны королевы Виктории. Это был первый из трех подобных случаев, когда он посещал часовню Святого Георгия, а спустя полвека короли и принцы слушали там заупокойную службу по нему самому.

Меньше чем через два месяца после смерти королевы Виктории Йорк-Коттедж впервые надолго расстался со своими хозяевами. 16 марта герцог и герцогиня Корнуолльские[13] и Йоркские отплыли на корабле «Офир» в Австралию, чтобы от имени нового суверена открыть первую сессию парламента Австралийского содружества. Они отсутствовали почти восемь месяцев. Герцог оставил строгие указания, чтобы два его старших сына регулярно писали родителям. Помимо его ответов на эти письма, принцы получали из каждого порта длинные инструкции от своего сендрингемского школьного наставника мистера Уоллера, который был другом детства герцога и уехал в составе его свиты.

Принц Альберт относился к этим инструкциям со всей серьезностью и даже написал родителям первое письмо за четыре дня до их отплытия, чтобы они могли получить его в Гибралтаре:

«Дорогие мама и папа.

Мы надеемся, что вы не страдаете от морской болезни. Не встречались ли вам большие волны, когда вы проплывали по Бискайскому заливу? Шлем вам свою любовь и тысячу поцелуев.

С любовью,

ваш Берти».

Как большинство детей его возраста, те, кто остался в Йорк-Коттедже, вскоре привыкли к отсутствию взрослых. Во-первых, они были избавлены от достаточно жесткого родительского присмотра, оставшись под доброжелательной властью Лаллы Билл, к которому прилагались добросовестные, но малоэффективные образовательные усилия их гувернантки мадемуазель Хелен Брика, эльзасской дамы, обучавшей в детстве их мать; во-вторых, их сильно и с большим энтузиазмом баловали бабушка и дедушка. Король Эдуард и королева Александра обожали своих внуков и ничего так не любили, как проводить время вместе с ними. Таким образом, почти восемь месяцев три принца и принцесса Мария со всем содержимым своей детской участвовали в миграциях двора из дворца Мальборо в Сендрингем и из Осборна в Балморал. Жесткие рамки дисциплины определенно ослабели. Король Эдуард с присущим ему веселым добродушием и умением радоваться жизни, а также хранивший воспоминания о наставлениях, которые давались ему в детстве, отменял строгие инструкции, считая, что они ставят ненужные препоны веселью. И он, и королева поощряли в детях бурные жизнерадостные проявления и с удовольствием показывали их знатным визитерам, приглашенным к ланчу в Букингемском дворце и в Сендрингеме, позволяя устраивать шумную возню в гостиной.

После прежнего строгого режима в родительском доме этой свободой они пользовались с удвоенной радостью. По той же причине она захватила детей с особенной силой. Они стали по-настоящему непослушными, и нет ничего удивительного в том, что, когда осенью 1901 года их родители вернулись в Англию, они быстро решили, что коррективы не только необходимы, но и сильно запоздали и их старшие сыновья достигли такого возраста, когда женский присмотр за ними уже недостаточен.

V

1902 год стал важным этапом в жизни принца Альберта и его старшего брата, отмеченным тем, что из-под мягкой власти Лаллы Билл их передали в строгие мужские руки и из детской они переехали в классную комнату. Первая перемена пришла вместе с новым годом, когда мальчикам сказали, что теперь они переходят на попечение Фредерика Финча, до этого времени служившего лакеем в детской. Финчу на тот момент было тридцать, его подопечным – семь с половиной и шесть. Это был красивый крепкий мускулистый мужчина, «от природы почтительный, но без тени подобострастия». В течение следующих восьми лет ему предстояло стать сначала нянькой, а позднее арбитром, наперстником и преданным защитником двух принцев. Он следил за их одеждой и смотрел, чтобы они содержали себя в чистоте. Финч слышал, как они молились утром и вечером, укладывал их в постель, и он же при необходимости определял, каких наказаний они заслуживали. Они были преданы ему, а он им.

Второе изменение было более существенным.

Образование принцев долгое время являлось одной из самых неразрешимых проблем, стоявших перед монархами. Выбор ментора и учебного плана не раз менял ход истории и, несомненно, формировал умы юных наследников трона в отношении их взглядов на загадки, с которыми они сталкивались позднее. Точный и дисциплинированный ум принца-консорта еще в 1849 году так оценивал эту проблему: «От хорошего воспитания принцев, в особенности тех, которым суждено править, во многом зависит благополучие мира».

Действуя согласно этому предписанию, принц, еще когда его старший сын лежал в колыбели, разработал при содействии неподражаемого барона Стокмара ту суровую тщательно прописанную дисциплину, от которой затем все свое детство стонал король Эдуард VII и про которую его биограф писал: «Несмотря на то что эта система разрабатывалась с наилучшими намерениями, она, безусловно, была испорчена своим пренебрежением к особенностям нормального мальчика, каким бы ни было его общественное положение».

Памятуя свои собственные страдания, король Эдуард, когда пришел его черед выбирать наставника для своих сыновей, с большим волнением и осторожностью выбрал преподобного Джона Нила Далтона, которого так проникновенно описал сэр Гарольд Николсон в своей биографии короля Георга V. Мистеру Далтону удалось заслужить любовь и восхищение своего воспитанника, чьим личным другом и советником он оставался до самой своей смерти в должности каноника Виндзора в 1931 году, когда ему было уже за девяносто.

Если для короля Эдуарда воспоминания о детстве и учебе были несчастливыми, то у короля Георга все было совсем наоборот, и если король Эдуард хотел для своих сыновей участи противоположной его собственному опыту, то король Георг стремился воссоздать счастливые отношения, существовавшие между ним и его братом и мистером Далтоном. Для этой цели он выбрал мистера Генри Питера Хенселла, которому весной 1902 года поручил своих сыновей.

В то время мистеру Хенселлу исполнилось тридцать девять лет. Сын сельского джентльмена из Роксхэма, графство Норфолк, он учился в Малверн-колледже, где добился выдающихся успехов в английском, истории и как член крикетной и футбольной школы 11; а также в Мадлен-колледже Оксфорда, где он получил награду второй степени по истории. Затем он стал школьным учителем сначала в Росселле, а потом в Ладгроуве и был выбран герцогом Коннаутским в качестве наставника для его сына, принца Артура, которого тот недавно отправил в Итон. Внешне он был высоким и привлекательным, в отличие от покойного мистера Рэмси Макдоналда, бакалавра без особого чувства юмора. Но помимо того, что он был из Норфолка, принца Уэльского привлекла в нем слава заядлого яхтсмена. Он не отличался дружелюбным характером и был склонен надолго впадать в прострацию, когда с трубкой в руках подолгу смотрел в пространство невидящим взглядом. Тем не менее он сумел завоевать прочную привязанность своих юных подопечных, которые называли его «мидер» – детское искажение слова «мистер» – и еще долгое время переписывались с ним после того, как вышли из-под его опеки[14].

Однако следует признать, что мистер Хенселл не был ни прирожденным учителем, ни идеальным наставником. С другой стороны, справедливости ради, следует добавить, что он прекрасно сознавал свои недостатки и поначалу опасался за успех эксперимента. К его чести, он понимал, что с 1870-х годов, когда мистер Далтон давал уроки принцу Эдди и принцу Георгу, многое изменилось, и то, что мистер Гиббс открыл спустя полвека, а именно что многие юношеские недостатки принцев проистекали от нехватки общения со сверстниками. Он был глубоко убежден и не раз высказывал эту уверенность принцу Уэльскому – последний сразу же наложил на это вето, – что принцу Эдуарду и принцу Альберту было бы намного лучше в хорошей начальной школе, где они получили бы опыт участия в соревновательных играх и занятиях, научились сочетать жесткость и мягкость и быстро начали вести нормальную школьную жизнь.

Своим иногда странным способом мистер Хенселл стремился создать в Йорк-Коттедже атмосферу, максимально приближенную к такой школе. В угловом помещении первого этажа он оборудовал классную комнату с двумя стандартными партами, черной доской, книжными шкафами и т. д. Здесь перед завтраком, с 7:30 до 8:15, мальчики готовились к занятиям. С 9 до 13, а также между чаем и ужином они делали уроки. В некоторых случаях мистер Хенселл с помощью мистера Джонса организовывал детские футбольные матчи между принцами и мальчиками из местной школы, но сомнительно, чтобы кто-нибудь получал от них большое удовольствие.

Однако основным недостатком мистера Хенселла была его чрезмерная добродетель, та добродетель, которой он обладал в силу своей эпохи и происхождения. Он действительно словно сошел со страниц одного из великих романов о школьной жизни декана Феррара. Он был одним из «мускулистых христиан» церкви Святого Уинфреда[15], и это не повлекло бы за собой больших сложностей, если бы он не ждал, что его ученики тоже проникнутся достоинствами героя романа Феррара «Эрик, или Мало-помалу». Но с ними этого определенно не произошло. Они росли совершенно обычными маленькими мальчиками, не обладавшими ни какими-то особенными пороками, ни выдающимися добродетелями по сравнению со своими сверстниками. Они были жизнерадостными и умными, но зажечь в них искру стремления к учебе наверняка было бы непростой задачей для любого наставника. Старания мистера Хенселла вдохнуть в них эту искру закончились, похоже, чем-то вроде выстрела с сырым запалом.

В Королевском архиве Виндзора хранятся тетради в кожаных переплетах, содержащие еженедельные, а иногда и ежедневные отчеты мистера Хенселла принцу Уэльскому об успехах и поведении его сыновей. В них – даже если сделать скидку на неизбежное раздражение, которое вполне объяснимо периодически охватывает тех, кто учит молодежь, – наставнику, по-видимому, редко удавалось преодолеть недовольство, а временами он был просто ворчлив. «Оба мальчика должны подчиняться с большей охотой. Я часто называю их про себя мальчиками послушными со второго раза» (20 сентября 1902 г.). Это такое же типичное вступление, как: «Работа с простым делением разочаровывает больше всего. Я действительно думал, что мы освоили деление на 3, но деление на 2, похоже, выше его [принца Альберта] понимания» (25 июля 1902 г.). И еще: «Мне очень жаль это говорить, но на этой неделе принц Альберт устроил две неприятные сцены у себя в спальне. Во втором случае он, как я полагаю, нанес бы своему брату очень сильный удар, если бы в дело вовремя не вмешался Финч. Причем для такого поведения у него не было никакого повода» (16 января 1904 г.). Мистер Хенселл был не склонен замалчивать выходки своих подопечных.

Трудился мистер Хенселл не в одиночку. Со временем он собрал весьма разносторонний штат педагогов. Помимо мистера Джонса ему помогали двое бородатых европейских коллег: М. Хуа, который учил французскому принца Уэльского, а потом принца Георга на «Британнии», а затем стал преподавать в Итоне, и профессор Освальд, учитель математики в школе Тонбридж. Себя мистер Хенселл считал главным среди них, а его методы достаточно хорошо описаны в книге отчетов: «На этой, последней странице второго тома книги отчетов, – писал он 20 мая 1905 г., – не лишним будет, если я приведу несколько наблюдений по важному вопросу о том, как поддерживать учебу и поведение принцев на должном уровне. Тщательный обзор книги отчетов день за днем покажет, что отчеты о плохой работе были отмечены и проработаны мною. Высокое качество отчетов, которые предоставлялись его королевскому высочеству после каждого урока, будет сохранено доктором Освальдом, мистером Дэвидом и месье Хуа. В отношении моей собственной работы и ответственности я предполагаю только составлять отчеты непосредственно о случаях плохого поведения или лености. Такие отчеты могут быть сделаны только после соответствующего рассмотрения и с полной уверенностью».

Можно себе представить, какой эффект производили подобные отчеты на принца Уэльского c его приверженностью к морской дисциплине и жестким викторианским воспитанием. За их получением нередко следовал вызов сыновей в отцовскую библиотеку, предвещавший провинившемуся страшную головомойку. Все дети, даже принцесса Мария[16], которая на какое-то короткое время оказалась под властью мистера Хеселла, подвергались подобным «внушениям». Больше всех их боялся принц Альберт, отчасти потому, что был самым чувствительным из старших детей, а отчасти потому, что уже тогда страдал заиканием, которое причиняло ему страдания на протяжении всей жизни, с которым он так мужественно боролся и над которым в конечном счете одержал победу.

Истоки и причины заикания принца Альберта трудно определить. Он, несомненно, был очень нервным, возбудимым ребенком, а его первый детский опыт не способствовал улучшению этого состояния. Он был чувствительным, ранимым и склонным слишком серьезно воспринимать свои ошибки и слабости. Это находило свое выражение то в резких приступах депрессии, то во вспышках злости как на себя, так и на других. Но когда принц только начал говорить, он не заикался, и, видимо, эта проблема появилась у него в период от семи до восьми лет. Ее приписывали тому, что его, левшу от природы, заставляли писать правой рукой. Это породило тревожное состояние, известное в психологии как декстрастресс, и могло повлиять на способность говорить. Однако, какой бы ни была причина, у него начались нарушения речи.

Только те, кто сам пережил трагедии, вызванные заиканием, может оценить всю их глубину и остроту, приводящие в бешенство ограничения и фрустрации, горечь унижения и душевные муки, приступы жалости к себе и страшную усталость духовную и физическую. Но, возможно, самое главное ощущение, что ты не такой, как другие, и нежелание принимать помощь, предложенную из жалости. Только величайший такт, сострадание и понимание способны облегчить участь страдальца, однако эти качества не были доминирующими в атмосфере Йорк-Коттеджа.

Поэтому неудивительно, что мистер Хенселл докладывал об отставании принца Альберта в устных уроках и о том, что тот не склонен принимать участие в беседах на французском с мистером Хуа и на немецком с доктором Освальдом. Мальчик с трудом выражал свои мысли на родном языке, не говоря уже об иностранных, и нет ничего странного в том, что, представая перед своим разгневанным отцом, он терял дар речи и не мог защитить себя.

В некоторых аспектах заикание заставляло его чувствовать себя отрезанным не только от родителей, но и от брата с сестрой. Хотя с ними он чувствовал себя более непринужденно и потому меньше стеснялся говорить, оно мешало ему активно участвовать в их шутливой остроумной болтовне, что являлось частью семейной жизни, и он очень страдал, когда дети с бездумной непреднамеренной жестокостью молодости передразнивали его заикание. Замкнувшись в себе, он переходил от периодов мечтательной рассеянности, когда, по-видимому, был не способен сосредоточиться, к вспышкам эмоционального возбуждения, выражавшимся иногда в приподнятом настроении и чрезмерной радости, а иногда – в бурных рыданиях и депрессии. «Le temperament excitable du Prince Albert, sa disposition hative, la facilite avec laquelle il se rebute devant le moindre raisinnament sont les obstacles contre lesquels il y a a lutter et qu’il faut vaincre…»[17] – писал месье Хуа, проявляя лишь частичное понимание (14 июля 1908 г.).

Но это было не единственным несчастьем, выпавшим на долю принца в то время. Как и их отец, все сыновья принца Уэльского, за исключением самого старшего, страдали от проблем с коленными суставами. Для исправления этого недостатка сэр Френсис Лейкинг разработал систему шин, в которых принц Альберт должен был проводить несколько часов в день и в которых в то время ему приходилось спать всю ночь. Шины очень утомляли его и причиняли боль, но он продолжал их носить.

«Это эксперимент! – писал он матери в Мальборо-Хаус. – Я сижу в кресле, а мои ноги в новых шинах лежат на стуле. Я получил специальный стол, замечательно удобный для чтения, но на данный момент несколько неудобный для письма. Я жду, что смогу к нему привыкнуть».

Помимо этого, шины вызывали определенные душевные муки у мистера Хенселла. «Утренние занятия принца Альберта оказались почти бесполезными из-за шин, которые, должен сказать, подходят ему, видимо, гораздо больше и уже приносят пользу, – сообщал он. – Однако в таких условиях даже совсем небольших результатов можно достичь лишь ценой огромных усилий со стороны учителя» (21 мая 1904 г.). И еще: «Практически все занятия принца Альберта со мной проходят в шинах. Теперь стало совершенно ясно, что такое сочетание невозможно» (2 июля 1904 г.). Однако позднее мистера Хенселла успокоил тот факт, что сэр Френсис Лейкинг распорядился, чтобы злополучные приспособления использовались только ночью, а день оставался свободным для умственного развития. К счастью, лечение оказалось успешным.

Однако не надо думать, что детство принца Альберта проходило в атмосфере, описанной в романе Флоренс Монтгомери «Непонятый». Возможно, он бывал переменчив и мог вести себя бурно, но существовали длительные периоды светлой безмятежности. Семейный круг Йорк-Коттеджа и Мальборо-Хаус был наполнен счастьем. Вечерами принцесса Уэльская садилась за фортепиано и все пели детские песенки. Были и другие сельские развлечения. Мальчики учились ездить верхом, с подачи мистера Хенселла участвовали в мистериях и играли в гольф. В Лондоне наставник водил их по традиционным достопримечательностям, включая зоопарк, Белый город и крикетные матчи.

В ходе подготовки к коронации их дедушки 26 июня 1902 года два принца получили первый опыт королевских развлечений и впервые познакомились со своим историческим наследием. С мистером Хенселлом они ходили в лондонский Тауэр, чтобы посмотреть на драгоценности короны, которые затем надевали их дедушка и бабушка, и в Вестминстерское аббатство, чтобы увидеть коронационное кресло, на котором в течение последних шестисот лет их предков короновали в соверены Англии. Вместе с Британией и всей империей они пережили болезненный шок, разочарование и до какой-то степени тревогу в связи с внезапной болезнью короля и отсрочкой коронации. Но когда 9 августа этот великий день наконец настал, они сидели в аббатстве – два маленьких мальчика, каждому из которых предстояло стать королем, но только одному суждено было короноваться, – в королевской ложе, предназначенной для принцев, одетые в «балморалские костюмы» под присмотром мистера Хенселла и Финча. Очевидцы вспоминали, что они ерзали и постоянно перешептывались, но с благоговением наблюдали, как их отец присягал вновь коронованному королю. Однако катастрофа, случившаяся с одной из их двоюродных бабушек, которая в один из напряженных моментов церемонии со страшным грохотом уронила свою лежавшую на перилах ложи тяжелую тисненую богослужебную книгу в большой золотой сосуд, стоявший внизу, оказалась слишком сильным раздражителем для их чувства приличия и вызвала такое бурное веселье, что принцу Уэльскому пришлось их жестко осадить.

Из всех переездов, в которых дети следовали за своими родителями, они больше всего ждали ежегодной летней поездки в Шотландию. Там, в прекрасном романтическом замке XIV века Абергелди, расположенном в нескольких милях от Балморала, они избавлялись от любых ограничений. Все недели, остававшиеся до отъезда из Лондона, они считали дни. А потом был восторг от ночного путешествия на королевском поезде, раннее пробуждение и подглядывание из-за зашторенных окон в ожидании первого проблеска утренней Шотландии, переезд со станции Баллатер и, наконец, дорогой, прекрасный, чарующий Абергелди. Там принцы и их сестра дружно обследовали суровый ландшафт по берегам реки Ди и по ходу дела осваивали мастерство ловли лосося, охоты на рябчиков и травли оленей. Они с восторгом и страхом думали о том, что в башне замка обитает дух несчастной женщины, которую сожгли как ведьму, и приходили в радостное возбуждение, проходя в ветреный день по качающемуся подвесному мосту через Ди. Однако самое большое удовольствие доставляла головокружительная езда на велосипедах, когда на полном ходу, пригнувшись к рулю, они бесстрашно рисковали свернуть себе шею, а Финч, следовавший за ними по пятам, охрипшим голосом выкрикивал бесполезные предостережения. Постепенно длинные дни становились короче, и впереди маячила грусть, сопровождавшая последнюю неделю перед возвращением в Лондон, прощание с любимыми местами, печаль от отправки велосипедов на поезде в Сендрингем и, наконец, безысходная тоска от расставания с Шотландией до следующего года.

Эти ежегодные поездки в детстве зародили у принца Альберта любовь к Балморалу, соперничавшую с его любовью к Сендрингему. Эти чувства он сохранил на всю жизнь, став первым королем, унаследовавшим от королевы Виктории глубокую и сильную привязанность к этому шотландскому дому.

В 1905 году, вскоре после возвращения со своих шотландских каникул, принц и принцесса Уэльские снова расстались со своими детьми. С середины октября до начала мая они были с государственным визитом в Индии. Принцы и их сестра снова остались на высочайшем попечении своих бабушки и дедушки, а непосредственно под властью мистера Хенселла и мадемуазель Дюссо. Нынешняя ситуация несколько отличалась от той, что была четыре года назад. Король Эдуард больше занимался государственными делами, чем в 1901 году, когда он заменял им родителя. В 1905-м трения с партией консерваторов вынудили Артура Бальфура уйти в отставку, и подавляющее большинство, которое сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман и либеральная партия получили на всеобщих выборах 1906 года, принесли с собой первые невнятные отзвуки тех яростных конституционных бурь, которым суждено было омрачить последние дни царствования короля Эдуарда и начало царствования его преемника.

По этим и другим причинам король и королева бывали в Сендрингеме реже, чем раньше. Но когда они приезжали, прекрасные отношения между ними и внуками возникали снова, и их сказочно прекрасные визиты из Йорк-Коттеджа в Большой дом возобновлялись. Путы дисциплины снова слабели. «Из-за того, что они так поздно возвращались из Сендрингема, стало практически невозможно провести экзамены», – писал мистер Хенселл. А тяга к обществу бабушки и дедушки заставляла принцев пренебрегать, или в любом случае отвлекаться от их сыновних обязанностей по написанию писем родителям. Эта оплошность немедленно вызвала выговор из Дели. «Вы с Дэвидом, похоже, не поняли, что мы хотим, чтобы вы оба каждую неделю писали маме и мне по очереди, как это делает Мэри», – увещевал принц Уэльский своего второго сына. «Дэвид должен был написать мне на прошлой, а не на этой неделе. Не понимаю, как произошла такая путаница». А мистеру Хенселлу он написал: «Мальчики должны писать принцессе и мне каждую неделю по очереди, так чтобы оба писали еженедельно».

С возвращением родителей дисциплина укрепилась, но всем было ясно, что в классной комнате Йорк-Коттеджа не все благополучно. Принц Эдуард стал слишком взрослым для такой формы обучения, а принца Альберта начинало раздражать превосходство старшего брата. «Это удивительно, но присутствие одного влияет на другого как своего рода красная тряпка», – сообщал мистер Хенселл (18 января 1907 г.). Назревшая проблема разрешилась весной, когда принц Эдуард уехал, чтобы поступить кадетом в Королевский военно-морской колледж в Осборне. Его место в классной комнате занял принц Генри. «В прошлый понедельник мы серьезно приступили к летнему триместру в нашей новой классной комнате, – написал мистер Хенселл 11 мая. – Теперь принц Альберт стал старшим мальчиком, а принц Генри занял место второго. Я очень рад сказать, что принц Альберт дал обещание смотреть на свои обязанности серьезно и разумно».

Но успех такой несколько необычной организации частного обучения, где был «капитан» и второй мальчик, по-прежнему ускользал от мистера Хенселла. К концу года он с грустью сообщал принцу Уэльскому: «Я должен сказать, что принц Альберт не сумел оценить положение „капитана“» (20 декабря 1907 г.).

Правда заключалась в том, что принцу самым прискорбным образом не давалась математика, предмет, элементарное освоение которого было необходимо, чтобы пройти вступительный экзамен в Осборн, ожидавший его через год. По-видимому, ему не давались самые основы, а сложности и вовсе ускользали от его понимания. Кроме того, он не любил этот предмет, хотя прекрасно сознавал и стыдился своей неспособности к нему. Когда, несмотря на все его старания, задачи одна за другой отказывались решаться, его охватывало отчаяние, и в конце концов он разражался злыми слезами. «Ты непременно должен перестать злиться, когда делаешь ошибку в сумме, – писал ему отец. – Мы все иногда совершаем ошибки. Вспомни, что тебе уже почти двенадцать лет и ты не можешь вести себя, как маленький шестилетний мальчик». Это письмо он дополнил наказом мистеру Хенселлу: «Вы должны быть очень строги, заставить его проявить упорство и много работать».

Благодаря титаническим усилиям Мартина Дэвида и во многом вследствие развивавшейся у принца усидчивости, непокорный предмет был освоен, во всяком случае, до той степени, которая позволяла ему сдать экзамен. 5 ноября 1908 года он предстал перед комиссией на устном экзамене, и, хотя все согласились с тем, что он был самым робким и нервным кандидатом, принц Альберт проявил ту способность к мобилизации в критический момент, которая характеризовала его на протяжении всей жизни. Он начал сильно заикаться, но по мере того, как его уверенность росла, он справился с волнением и ответил на вопросы «ясно и правильно».

Через месяц он сдал письменный экзамен и получил оценки «очень хорошо» по английскому, истории и французскому, а его устный французский был почти идеален. Как и большинство кандидатов, он посчитал, что работа по географии превышает его знания, но по роковой математике его работу прокомментировали так: «Действительно очень хорошо, за исключением того, что по геометрии он, видимо, справился хуже среднего». Таким образом, эти суровые испытания принц Альберт прошел «самым похвальным образом».

Это был не последний раз, когда принц Альберт проявлял выдающиеся качества. Вероятно, его можно описать как человека, которому было трудно что-то начинать, который очень нервничал перед тем, как приступить к делу, и скептически относился к своим способностям, а в раннем детстве еще и имел склонность лениться. И все же, как только начало было положено, как только он оказывался лицом к лицу с реальностью, он всегда принимал необходимые меры. Он относился к тем, кому для проявления своих лучших качеств требовался толчок, вызов со стороны реальности.

Итак, к концу двенадцатого года для принца Альберта закончился второй этап его жизни. Первый – детская – прошел под любовным присмотром Лаллы Билл, на втором – в классной комнате – доминировали Финч и мистер Хенселл. Но над всем этим царил верховный авторитет родителей. Жизнь, которую он вел, была очень уединенной. Принц никогда не был предоставлен самому себе, никогда не контактировал с внешним миром, никогда не общался с мальчиками своего возраста, не считая тех благопристойных футбольных матчей с учениками сендрингемской школы, о которых принц Эдуард впоследствии писал: «Нет сомнений, что свисток мистера Джонса служил для того, чтобы сдерживать естественное превосходство других мальчиков». Изодранные ноги, глаза, заплывшие от синяков, и разбитые в кровь носы, с которыми большинство мальчиков сталкиваются до достижения двенадцатилетнего возраста, не имели к нему никакого отношения, как и умение учиться, которому его по-настоящему не учили. И вот теперь он, такой нежный и неподготовленный, оказался в суровом мире конкуренции, где использовались критерии достижений, весьма схожие с теми, что установлены для физического умения, и где тот факт, что он был сыном принца Уэльского, не давал ни преимуществ, ни защиты. Как и его старшему брату, знакомство с этим миром не показалось принцу Альберту приятным.

«…Я могу утверждать как факт, что он достиг стандартов во всех областях, – гласил последний отчет мистера Хенселла принцу Уэльскому, – но мы должны помнить, что в настоящее время он легкомысленный и рассеянный юноша, и совершенно невозможно сказать, как он справится… в Осборне под влиянием всех волнений, сопровождающих новую жизнь… Как и его брат, он не сможет обойтись без „небольшого пинка“, и после нашего опыта с первыми двумя семестрами принца Эдуарда я надеюсь, что он не будет слишком предоставлен самому себе. На сегодняшний день они должны получать определенную индивидуальную помощь и поддержку. Слишком буквальная интерпретация дирекцией того, что к ним следует относиться точно так же, как к другим мальчикам, которые до этого два-три года обучались в частных школах, непременно приведет к катастрофе. Однако я полагаю, что этот опыт следует получить и что принцу Альберту он пойдет на пользу… В то же время ему нужна твердая рука, хотя в этом отношении прекрасная дисциплина Осборна – это как раз то, что ему требуется. Я всегда считал его очень прямым и благородным мальчиком, очень добросердечным и великодушным, и он наверняка будет любим другими ребятами».

Глава 2

Осборн, Дартмут и «Камберленд»

1908–1912

I

В 1844 году королева Виктория и ее муж, в то время молодые двадцатичетырехлетние супруги, искали какую-нибудь загородную усадьбу, которая, располагаясь бы не слишком далеко от Лондона и правительства, могла дать им возможность на время скрыться от гнетущего великолепия двора и вести относительно простую и спокойную жизнь, которой жили другие люди. На самом деле им хотелось иметь свой дом и, говоря словами биографа принца-консорта, сэра Теодора Мартина: «Простые вкусы королевы и принца и их искреннее восхищение красотой природы рождали в их случае сильное желание иметь какое-нибудь тихое пристанище».

В процессе этих поисков сэр Роберт Пил обратил их внимание на северное побережье острова Уайт, которым тогда владела леди Изабелла Блэтчфорд. Впервые посетив это место в октябре 1844 года, они были очарованы его покоем и уединением, великолепным видом на море и Портсмут с огромным, прекрасным спидхедским рейдом и чудесным берегом, идеальным для купания. Переговоры о покупке начались сразу же и завершились быстро, и в начале нового года королева и принц приблизились к осуществлению своей мечты об обретении собственного дома, которая была оплачена из личных фондов королевы и начала реализовываться без помех и препятствий. «Это звучит так приятно и уютно, – писала королева Виктория, объявляя о покупке своему дяде Леопольду, королю Бельгии, – иметь свое собственное место, тихое и уединенное, не зависящее ни от каких лесных департаментов, которые суть настоящая напасть в жизни человека».

Ни купленный дом, ни территория не удовлетворяли потребностям королевской семьи и их хозяйства, и вскоре было приобретено соседнее поместье Бартон-Менор и еще несколько небольших участков, общая территория которых составила 2080 акров. Под личным руководством принца-консорта мистер Томас Кьюбит спроектировал новое более обширное и впечатляющее здание в необычном итальянском стиле, в котором сделал в некоторой степени успешную попытку воспроизвести на прелестном зеленом ландшафте острова Уайт экзотическое очарование Итальянской Ривьеры.

«Поместье, – писал сэр Теодор Мартин, – давало принцу простор для применения его навыков в обустройстве территории, посадке растений и совершенствовании приемов сельского хозяйства… Результат полностью оправдал его труды. Его насаждения, среди которых было много самых разных хвойных растений и цветущих кустарников, радовавших глаз своим активным и пышным ростом, стали приютом соловьев, „рассыпавших свои трели длинными летними ночами“. Среди всех птичьих песен эти принц любил больше всего. Ему нравилось слушать их во время „счастливых мирных прогулок с королевой Викторией и самому насвистывать долгую причудливую мелодию, на которою соловьи неизменно отвечали“, или по ночам слушать их песни, стоя на балконе».

Неудивительно, что после смерти принца-консорта для королевы Виктории, сохранившей эти счастливые воспоминания, Осборн стал любимым домом, вторым после Балморала, который они тоже приобрели вместе и вместе спланировали строительство. Именно в Осборне двор ежегодно пребывал с 18 июля по 23 августа и с 18 декабря по 23 февраля. Здесь ежегодно на рождественские праздники пожилая королева собирала своих детей, внуков и правнуков. Среди этих правнуков, чинно игравших в коридорах с мозаичными полами, на стриженых лужайках и в солнечной гостиной, где легендарная Ганган сидела в окружении фотографий своего семейства, были принц Эдуард и принц Альберт. Во время их последнего визита туда была сделана знаменитая фотография – последняя прижизненная фотография королевы Виктории с маленьким принцем на руках. Здесь 22 января 1901 года королева умерла.

Королева Виктория страстно желала, чтобы ее старший сын сохранил Осборн как официальную резиденцию, но лишь немногие из ее детей разделяли ее любовь к этому месту – один из них даже называл его «фамильным некрополем» – и одним из своих первых актов король Эдуард VII избавился от него. Проконсультировавшись со своими советниками, он с согласия принца Уэльского передал все поместье Осборн нации. Официальные помещения и земли были открыты для публики, а оставшаяся часть дома с личными покоями королевы Виктории, которые должны были остаться закрытыми, передали для использования в качестве «Дома для выздоравливающих офицеров вооруженных сил».

Однако это не все. В рамках реформы Гошена – Селборна – Фишера в отношении образовательной системы военно-морского флота было принято решение построить в Дартмуте военно-морской колледж взамен старинного освященного временем училища военно-морских офицеров на тренировочном корабле Britannia, где в семидесятых годах получили свои первые навыки принц Эдди и принц Георг. В марте 1902 года король Эдуард VII заложил первый камень в основание нового колледжа, но, поскольку согласно знаменитой схеме Селдорна вступительный возраст для кадетов изменили с четырнадцати с половиной до пятнадцати с половиной лет на двенадцать лет, возникла необходимость найти дополнительное помещение, где их можно будет обучать. Сделать это оказалось непросто.

Проблема Адмиралтейства была решена непредсказуемым флотским гением, адмиралом сэром Джоном Фишером, в то время вторым лордом Адмиралтейства, который предложил королю Эдуарду использовать для младшего отделения Королевского военно-морского колледжа оставшуюся часть поместья Осборн. Он предложил переделать каретный и конюшенный корпуса в классные комнаты, а в верхней части парка устроить игровые поля. Другие помещения для спален, оружейных комнат и офицерских квартир нужно было построить заново, как и большой зал «Нельсон», который мог бы служить для общих собраний. Королю очень понравилась эта идея, и строительство пошло так быстро, что хотя фундамент заложили не раньше марта 1903 года, все здания удалось довести до такого состояния, что 4 августа того же года они были официально открыты королем, которого сопровождал принц Уэльский. Оба остались довольны тем, что предстало их глазам. «Мы с папой поехали смотреть новый кадетский колледж в Осборне, и он оказался совершенно замечательным… – писал принц принцессе Уэльской с яхты „Виктория и Альберт“, – мне захотелось снова стать кадетом, чтобы там пожить».

Как мы видим, косвенным образом через его сыновей это желание принца Уэльского исполнилось. Принц Эдуард поступил в Королевский военно-морской колледж в феврале 1907 года, куда его лично сопроводил отец, как член курса «Эксмур». Спустя два года за ним последовал принц Альберт.

II

Таким образом, «кадет его королевское высочество принц Альберт Уэльский» – так он записан в книгах колледжа – имел определенную связь с миром старого Осборна, но в новом мире, обитателем которого он внезапно стал, принц Альберт был в значительной степени чужаком. Он оказался на курсе «Грейнвиль», как и семьдесят других тринадцатилетних мальчиков, значительное большинство которых имели перед ним существенные преимущества – физические, умственные и психологические, приобретенные за три, а в большинстве случаев за четыре года обучения в частных школах. Принц Уэльский не преминул дать указание, чтобы к его сыну относились во всех отношениях так же, как любому другому кадету. Эти указания имели целью предотвратить любые проявления фаворитизма в отношении принца Альберта как сына наследника трона и, как предполагалось, должны были поставить его в равное положение с другими мальчиками, чего с очевидностью не было. Фактически он оказался в невыгодном положении по сравнению со сверстниками. Помимо того что он был робким, нервным и больше других тосковал по дому, он никогда всерьез не играл ни в крикет, ни в футбол, никогда не сидел в классе, где было больше трех человек, и никогда по-настоящему не испытывал жажды знаний. Более того, его заикание провоцировало природную грубость, характерную для мальчиков такого возраста, и среди его товарищей кадетов нашлось немного тех, кто не поддался искушению похвастаться, что хотя бы раз пнул или ударил принца королевской крови.

Помимо этих индивидуальных трудностей, внезапный переход к жизни в военно-морском колледже с ее жесткой рутиной и напряженным существованием, к которому достаточно трудно было привыкнуть обычному мальчику, выглядел еще более странно и приводил в смущение того, кто рос в лоне семьи, каким бы строгим ни был родительский авторитет. Таким образом, принцу Альберту предстояло многому научиться, наверстать много упущенного и, несмотря на бравое заявление, сделанное в его первом письме домой матери: «Теперь я уже совсем освоился здесь», а также заверения принца Эдуарда в том, что «у Берти все в порядке», требовалось достаточно много времени, чтобы он смог сориентироваться. Принц Уэльский проявил изрядное понимание в отношении трудностей, с которыми столкнулся его сын, и написал мистеру Хенселлу, который был на прямой связи с руководством колледжа: «Нет сомнений, что понадобится один или два семестра, чтобы Берти по-настоящему освоился».

С точки зрения разделения власти Королевские военно-морские колледжи в Осборне и Дартмуте больше всего напоминали «величественный Лакедемон – город двух королей». В колледжах имелся командующий, отвечавший за администрацию, дисциплину и обучение военно-морским навыкам, и директор, руководивший учебным процессом в более широком смысле, и это деление отражалось на жизни любого кадета. У каждого мальчика был тьютор – учитель, который на протяжении всего курса обучения фиксировал его успеваемость и писал отчеты, но фактически его непосредственным наставником являлся офицер курса (Term Officer) – исполнительный лейтенант (executive lieutenant) примерно двадцатишести-двадцатисемилетний мужчина, выбранный благодаря своему характеру и своим техническим или физическим достоинствам. Именно офицер курса задавал тон и формировал характеры кадетов, за которых он отвечал. Он хвалил их или ругал, когда это требовалось, он был организатором всех игр и исполнителем наказаний. Отношения с ним имели для кадетов чрезвычайную важность. Если воспитатель в общеобразовательной школе мог нравиться мальчикам и пользоваться их уважением, но мало кто из них старался подражать ему, то кадеты сознательно или инстинктивно копировали своих курсовых офицеров. В конце концов, этих полубогов было всего шестеро, но отбирали их в кают-компаниях всего военно-морского флота. Таким образом, неудивительно, что четыре сотни потенциальных героев-флотоводцев только что со школьной скамьи находили в них невероятные достоинства. «Их пример и влияние, – писал некий морской офицер, – были той формой, в которой год за годом отливался жидкий металл будущих офицеров военно-морского флота, которым предстояло пройти по семи морям, закалиться ветрами и невзгодами и, когда Богу будет угодно, выдержать высшую проверку».

Принцу Альберту в Осборне исключительно повезло с начальством. Командующий, капитан Кристиан, и директор, мистер Годфри, были людьми высочайших достоинств в своих сферах ответственности, непосредственно заинтересованными в его благополучии и развитии, насколько это было возможно с их олимпийских высот. Его тьютор, мистер Джеймс Уатт, заместитель директора и руководитель научного департамента, обладал способностью стимулировать умственную деятельность ученика. Но самое сильное влияние на жизнь принца в Осборне, несомненно, оказал офицер курса «Грейнвиль», лейтенант Уильям Фиппс, характер и темперамент которого естественным образом делали его идеальным образцом для подражания среди подопечных. Кроме того, что он был отличным спортсменом и поборником строгой дисциплины, лейтенант Фиппс обладал тем тонким пониманием человеческой слабости, которая делала его справедливым и восприимчивым наставником. Но самое главное, он был способен отличить законченного лентяя от того, кто искренне растерялся. К первым он был беспощаден, для вторых при необходимости мог стать другом. Принц Альберт искренне восхищался своим офицером курса и помнил его долгие годы.

«Период адаптации» для принца Альберта пришелся на летний семестр, и к тому времени мнение о нем среди кадетов уже начало формироваться. Его характер – дружелюбный, веселый, легкий – начал всем нравиться, а его усердие в играх отозвалось теплотой и признательностью. Он не был прирожденным игроком ни в регби, ни в крикет, но он очень старался, а в легкой атлетике вскоре продемонстрировал быстроту и физическую выносливость в беге, выгодно отличавшие его и в Осборне, и в Дартмуте. «Он проявляет твердость духа и никогда не сдается, что является прекрасной чертой в характере человека», – с восхищением писал командующий Кристиан.

Одновременно с этим принц Альберт начал заводить первые дружеские отношения с товарищами, которым суждено было сохраниться на весь период его флотской карьеры и о которых он не забывал до конца своих дней. Несмотря на свою популярность среди кадетов, он не легко заводил друзей. Природная робость на всю жизнь сделала принца замкнутым в отношениях с людьми, но, если с кем-то у него возникала дружба, она оставалась с ним навсегда. В маленький круг его близких друзей в Осборне входили Джимми Джеймс, Колин Бьюист, Джордж Кавендиш, Билл Слейтер и Майлз Рид, и с каждым из них он поддерживал отношения еще долгое время после как ушел с военно-морского флота. Их привлекало в нем чувство юмора и озорство, искренность, цельность, мужество и его способность с «доброму товариществу». По их общему мнению, он был таким товарищем, который никогда не подведет.

С ними принц Альберт чувствовал себя свободно и раскованно, и его заикание практически исчезало. Такого не происходило в классе, где он считал заикание серьезным недостатком. Его нежелание выдать свою слабость озадачивало и раздражало учителей, которые приписывали его молчание либо глупости, либо чрезмерной робости. И здесь его отец снова проявил глубокое понимание. «Уатт считает, что Берти стесняется в классе, – писал принц Уэльский мистеру Хенселлу. – Я полагаю, что это нежелание демонстрировать свою запинающуюся речь не дает ему отвечать, но я надеюсь, что он это перерастет».

В конце летнего семестра 1909 года разнообразие в жизнь внесли известия о подготовке к государственному визиту русского царя, который 2 августа должен был прибыть в Спитхед на императорской яхте «Штандарт». На борту были также императрица, юные великие княжны и маленький цесаревич, и принцу Эдуарду с принцем Альбертом и принцессой Марией предстояло составить компанию этим молодым членам царской семьи. Находясь в преддверии визита со своими родителями в Бартон-Менор, принц Альберт сильно простудился и кашлял. Он уверял, что в конце семестра у многих кадетов начался кашель, но накануне прибытия царя стало очевидно, что у мальчика коклюш. Для него быстро организовали карантин в Бартон-Менор, и до самого отъезда императорской семьи с ним никто не общался. Нельзя сказать, чтобы все особенно сильно беспокоились по поводу его болезни, если не считать того, что в случае заражения цесаревича кашель мог вызвать разрыв сосудов, а это, в свою очередь, могло иметь катастрофические последствия из-за его гемофилии. Но ничего подобного не произошло, дети царя благополучно играли на берегу в Осборне и покупали открытки, а принц Эдуард показывал им колледж.

Эта болезнь принца Альберта, сама по себе детская и неопасная, имела своим последствием появление в его жизни человека, который в последующие годы оказал на него заметное благотворное влияние. Младшим офицером медицинской службы в колледже служил молодой шотландец, некий Льюис Крейг. В то время этому выпускнику университете Глазго исполнилось двадцать девять лет, он был помощником хирурга и героем кадетов, не столько благодаря своим медицинским навыкам, сколько потому, что играл за Шотландию в международных матчах по регби и тренировал команды колледжа с яростью и изобилием таких выражений, которые не оставляли иллюзий по поводу их смысла. Принцу Альберту очень нравился этот крепкий жизнерадостный молодой человек, своей веселостью скрасивший ему скуку во время болезни. Он вызывал у принца доверие, любовь и восхищение, и между ними возникла дружба, которой суждено было сыграть очень важную роль в становлении его личности и характера[18].

После болезни принц Альберт чувствовал себя вялым и ослабленным. Было решено, что он должен восстановить силы в Альт-на-Гитасах, поместье, расположенном в десяти милях от Балморала прямо над озером Лох-Муик. Мистеру Уатту предстояло потрудиться над его душевным и умственными состоянием, а ухаживать за принцем должен был верный Финч. Здесь, дыша чистым бодрящим воздухом Хайленда, он вновь почувствовал себя здоровым и сильным. Он поймал много лосося, а его наставник, сам заядлый рыболов, обучил своего подопечного множеству тонкостей, которые отличают опытного рыбака от обычного любителя. Вместе они истоптали множество вересковых пустошей и восполнили отставание в учебе. Несмотря на то что восстановление заняло большую часть сентября, принц не проявлял никаких признаков скуки, перенося свое затворничество с невозмутимостью, удивительной для мальчика его возраста, лишенного возможности общаться со сверстниками. Наконец, пробыв в поместье дополнительно еще неделю, принц в конце сентября вернулся в Осборн.

На первой неделе мая 1910 года принц Эдуард и принц Альберт были во Фрогморе, готовясь после завершения пасхальных каникул вернуться в Дартмут и Осборн соответственно. Неожиданно пришло известие, что королю Эдуарду VII, который 27 апреля вернулся из Биаррица в Лондон с недомоганием, стало хуже, и 5 мая принц Уэльский телеграфировал командующим Королевских военно-морских колледжей, что он желает, чтобы его сыновья вернулись в Лондон, поскольку король очень болен. На следующий день, через несколько минут после полуночи, король умер. Новость не была доведена до сведения двух принцев, но на следующее утро (7 мая), выглянув из своей бывшей классной комнаты в Мальборо-Хаус, принц Альберт увидел, что королевский штандарт над Букингемским дворцом приспущен. Он сказал об этом своему брату, и оба с молчаливой печалью осознали, что их любимый, обожаемый «дедуля», который с такой радостью потакал их пристрастиям, навсегда покинул их.

Через два дня в 9 часов утра с балкона Монастырского двора Сент-Джеймсского дворца объявили о восшествии на престол короля Георга V. Принц Эдуард и принц Альберт в форме кадетов военно-морского флота наблюдали за церемонией со стены парка Мальборо-Хаус. Затем прозвучал салют. Король и королева смотрели на Монастырский двор из-за штор классной комнаты, и тем вечером король написал в своем дневнике: «Мы с Мэй смотрели из окна комнаты мальчиков. Самым трогательным был момент, когда толпа запела государственный гимн».

И снова на улицах Лондона зазвучал похоронный марш из оратории «Саул» и погребальный марш Шопена; и снова собрались зарубежные монархи, чтобы проводить в последний путь британского суверена. Но если королеву Викторию опускали в могилу в пронизывающую февральскую стужу, то день похорон короля Эдуарда (20 мая) был ясным и солнечным. Толпы мужчин и женщин застыли в молчании, некоторые падали в обморок. В одном из государственных вагонов ехали два принца в форме кадетов, их сестра и их мать – новая королева. В Виндзоре они присоединились к процессии и прошли пешком за гробом своего дедушки от станции до часовни Святого Георгия.

По возвращении в Осборн перед «кадетом принцем Альбертом» (больше не Уэльским) встал серьезный вопрос, сможет ли он пройти отбор для поступления в Дартмут, куда ему предстояло перейти через шесть месяцев. Нельзя утверждать, что в какое-то время своего обучения в Осборне или Дартмуте он был образцовым учеником. В отчетах колледжа, которые теперь хранятся в архивах Виндзоров, он упорно значится в числе шести последних по успеваемости кадетов своего курса и довольно часто занимает одно из последних двух мест. Это расстраивало его учителей и приводило в бешенство отца, но, похоже, не слишком волновало самого принца Альберта.

«Со мной он постоянно кается и уверяет меня, что делает все, что может, и т. д., – писал капитан Кристиан. – Я уверен, что мальчик обладает решимостью и твердостью характера, но ему трудно применить их в работе, поскольку он очень сильно выкладывается в играх». Однако комментарии его тьютора были более обескураживающими: «Учитывая переменчивый характер принца Альберта, возможно все…», и еще: «Я не думаю, что он относится к упрекам более серьезно, чем к своей работе». Отец не раз сурово упрекал его. «Мой дражайший Берти, – писал принц Уэльский. – Мне жаль, но я должен сказать, что последние отчеты мистера Уатта о твоей учебе совершенно неудовлетворительны. Он пишет, что ты, похоже, недостаточно серьезно относишься к своей работе и, кажется, не слишком заинтересован в ней. Мой дорогой мальчик, так не годится. Если ты будешь продолжать в том же духе, то окажешься в числе худших учеников своего курса. Сейчас ты седьмой с конца, и если не будешь стараться, то не сдашь экзамены и, весьма вероятно, получишь предупреждение[19]. Ты знаешь, что мы с мамой очень хотим, чтобы ты пошел служить на флот, и я верю, что ты тоже к этому стремишься. Но если ты сейчас не приложишь усилия и не начнешь усердно трудиться, ты не сможешь сдать экзамены. Будет очень досадно, но, если я узнаю, что ты не работал, как положено, в конце семестра, мне придется взять тебе учителя, чтобы ты занимался все каникулы, и никаких развлечений у тебя не будет. Помни, что теперь все зависит от тебя. Ты достаточно умен и, если захочешь, можешь учиться хорошо. Я верю, что ты воспримешь близко к сердцу то, что я написал, и что следующий отчет будет хорошим, как и все остальные до конца семестра. Погода у нас хорошая, но нет того тепла, которое может и должно быть для Аскота…»

В течение следующих месяцев принц Альберт, по-видимому, благополучно избежал как унизительного «предупреждения», так и неприятностей, связанных с необходимостью заниматься в летние каникулы. Однако порог, отделявший его и от того и от другого, был небольшим, и, хотя у него бывали моменты явного улучшения, он по-прежнему оставался в опасной близости к концу списка по успеваемости. Тем не менее те, кто его учил, видели очевидное улучшение в его способности сосредотачиваться и готовность использовать ее. Несмотря на то что его нрав все еще был переменчивым, он стал менее подвержен тем резким перепадам настроения, которые омрачали его более ранние годы. За два года пребывания в Осборне он если и не проявил выдающихся схоластических способностей, то научился многим другим вещам, которые в жизни оказались для него более полезными. Он научился жить жизнью обычного мальчика, настаивать на своем в общении со сверстниками и относиться философски к маленьким жизненным трагедиям, которые склонны казаться такими большими в четырнадцать лет.

По мере того как приближались экзамены, назначенные на декабрь 1910 года, принца охватывало все большее смятение, и не только по поводу того, как он сдаст их. Если он сдаст их плохо, то как это отразится на короле, его отце? Ни одному сомнительному участнику скачек не уделяли столько внимания и заботы, сколько уделял мистер Уатт своему подопечному, о состоянии которого он так часто писал отчеты мистеру Хенселлу.

И тем не менее результаты были катастрофическими. Несмотря на то что накануне экзаменов принц Альберт усердно трудился, он, как и многие его сверстники, был слишком возбужден, предвкушая поездку домой на Рождество, и, хотя его тьютор писал: «Я по-прежнему считаю, что его королевское высочество проделал более серьезную и плодотворную работу, чем в любом из предыдущих се местров», факт оставался фактом: его результат из 68 кадетов на курсе был 68-м.

«Боюсь, для вас не секрет тот факт, что П.А. потерпел неудачу, – в отчаянии писал мистер Уатт мистеру Хенселлу. – Он был совершенно не в себе от возбуждения по поводу поездки домой через несколько дней, но, поскольку эти дни, к несчастью, были днями экзаменов, он совсем приуныл… Я боюсь, их величества будут очень разочарованы, и я их прекрасно понимаю. Но, в конце концов, мальчик, должно быть, пребывает в самом нестабильном периоде формирования своего ментального развития, и я жду, что на следующий год он сильно изменится».

У нас нет свидетельств того, какой прием ждал принца Альберта в Сендрингеме на Рождество.

III

Мир Осборна кардинально отличался от мира Дартмута. Несмотря на то что они были основаны с разницей в два года, Дартмут достиг состояния завершенности, которого всегда не хватало Осборну. Более того, он унаследовал традиции. Новые здания колледжа, расположенные на крутом холме, откуда открывался великолепный вид на низовья реки, стали наследниками двух морских ветеранов: «Британии» и «Индостана», пришвартованных чуть выше по реке, прямо у верфи Филипса, взрастивших поколения кадетов военно-морского флота в широкой пойме реки Дарт.

Здесь в красивой природной гавани, благодаря неожиданному изгибу реки, с обеих сторон защищенной холмами, кадеты могли получать первые практические уроки морского дела. В этих тихих водах они учились плавать под парусом на маленьких лодках, а затем начинали выходить в море. Тех, кто был настроен романтически и интересовался историей, привлекал тот факт, что именно из Дартмутской гавани вышел Ричард I, отправляясь в крестовый поход на Святую землю, и все его десять кораблей были построены в Дартмуте. Отсюда Хемфри Гилберт и Джон Девис отправились в то путешествие, в результате которого был обнаружен Ньюфаундленд. Именно сюда, отдавая дань большому количеству кораблей из Дарт мута, пополнивших английский флот, Дрейк отправил первую порцию добычи с побежденной Армады. Для четырнадцатилетнего мальчика романтическая история значит больше, чем он готов признать даже наедине с собой. То же самое справедливо и для красот окружающей местности. Сверкающая река, изгиб которой с обеих сторон обрамлял лес, сбегающий к самой кромке воды, делала Дартмут одним из красивейших уголков Англии. Его очарование не оставалось не замеченным юными варварами, которые в пору неподвижной жары летних каникул устраивали пикники у ручья Милл-Крик или совершали долгие прогулки к Диттишему, в конце которого награждали себя клубникой и девонширским кремом, прежде чем лениво плыть домой по течению.

Однако эти удовольствия были еще незнакомы принцу Альберту, когда в сгущающихся январских сумерках 1911 года он маленьким и немного испуганным новичком прибыл на железнодорожную станцию Кингсвир. Здесь он вместе с принцем Эдуардом, носившим теперь титул принца Уэльского[20], для которого это был последний год обучения в Дартмуте, навсегда попрощался с мистером Хенселлом, сопровождавшим его из Лондона. Переправившись на паровом катере через реку на пристань колледжа, принц Альберт вступил в новый мир.

Для кадета переход из Осборна в Дартмут являлся важным событием. Теперь от тех, кто меньше чем через три года должны были стать мидшипменами Военно-морского флота его величества, ждали большей зрелости и большей ответственности. В то же время здесь им предоставлялось больше свободы и больше возможностей как для удовольствий, так и для озорства. Формальная структура оставалась той же, что в Осборне, и принцу Альберту снова повезло с капитаном и с директором, мистером Эшфордом, который был переведен в Дартмут, после того как открыл колледж в Осборне. Кроме того, курс принца оказался под началом двух замечательных офицеров: лейтенанта Генри Спенсер-Купера и инженера-лейтенанта Сидни П. Старта.

Лейтенант Генри Спенсер-Купер, пожалуй, несколько более светский, чем лейтенант Филипс, продолжил работу по формированию характера принца Альберта, которая была так замечательно начата в Осборне. Понимая, что мальчик слишком инфантилен для своего возраста и ему не хватает уверенности в собственных способностях, он поставил задачу завоевать доверие принца и сделать так, чтобы он проявил свои лучшие качества, которые таились в нем так близко к поверхности. Он поощрял любовь принца к верховой езде и в их совместных поездках понял, что отважной и порой отчаянной ездой мальчик компенсировал свои ограничения в других аспектах жизни. Он посоветовал принцу Альберту следовать примеру гончих и заняться бегом по пересеченной местности, где он с его широким размашистым шагом и выносливостью мог достойно проявить себя и отличиться среди своих товарищей. То же самое относилось к теннису, который принц Альберт очень любил и в котором стал прекрасным игроком-левшой. В командных играх он всегда был не более чем рядовым игроком, но при правильном руководстве вскоре стал полезным членом команды и мог уверенно и мастерски править «голубой лодкой».

Лейтенант Старт, которого быстро прикрепили к принцу Альберту для дополнительных занятий из-за его отставания по математике и инженерии, тоже обладал достоинствами, вызывавшими уважение и восхищение кадетов не в последнюю очередь потому, что участвовал в международных играх по регби и выступал за флот против армии. Ему удалось вселить в принца Альберта определенную власть над этими грозными дисциплинами, и в качестве награды за упорство и трудолюбие ученика при случае незадолго до начала каникул он подарил ему набор чайных ложек, сделанных из сплава разных металлов (сплава висмута, кадмия, олова и свинца), которые были неотличимы от серебряных, но при нагревании плавились. Подложив эти приборы вместо настоящих, было весело наблюдать изумление человека, который, помешивая чай, видел, как тает ложка. Вернувшись в колледж после каникул, принц рассказал, что с успехом опробовал эту шутку в Сендрингеме, правда, отец ее не оценил.

Однако после поступления принца Альберта в Дартмут обстоятельства сложились самым неблагоприятным образом. Не прошло и месяца с начала семестра, как сильнейшая эпидемия кори, свирепствовавшая по всей Англии, добралась до колледжа и парализовала его работу. Это была особенно заразная и устойчивая форма заболевания, при которой заболевшие выздоравливали, а потом заболевали снова, и так до трех раз. Ситуация дополнительно осложнилась появлением свинки. В какой-то момент в лазарете оказалось одновременно более двух третей кадетов, и двое из них умерли.

Принц Уэльский и принц Альберт тоже были среди жертв эпидемии и довольно сильно пострадали от обоих заболеваний, настолько сильно, что пришлось выпустить бюллетени для прессы. Но к началу марта их выписали и лазарета и, предоставив «больничный», отправили восстанавливаться в Ньюки. Там в «Хедландс-отеле» под присмотром мистера Хенселла они играли в гольф, осматривали памятники истории и красивые места Корнуолла. Для принца Уэльского это было первое посещение герцогства, герцогом которого он теперь являлся. В Дартмут они вернулись за два дня до окончания семестра.

Таким образом, первоначальное пребывание принца Альберта в Дартмуте продлилось всего четыре недели – едва ли достаточное время, чтобы освоиться, – и, хотя оно закончилось летом, второй семестр тоже был прерван из-за важного события – коронации Георга V, на время которой он получил отпуск. Принц приехал в Лондон 20 июня, за два дня до церемонии, и в сам великий день в форме кадета прибыл в аббатство в свите принца Уэльского. Принц Уэльский, ехавший с ним в одной карете, был облачен в церемониальную мантию ордена Подвязки, принцы Генри и Георг были в костюмах шотландских горцев, а принцесса Мария в государственной мантии. Когда они прибыли в аббатство, принца Уэльского проводили к его креслу, и после того, как он сел, трое его братьев и сестра торжественно приветствовали его, проходя мимо на предназначенные для них места. Принцесса Мария сделала глубокий реверанс, а принц встал и отвесил ей низкий поклон.

Старинная церемония продолжалась во всем великолепии своего величественного ритуала, и младшие дети короля с благоговением наблюдали, как короновали их отца, отдавали дань почтения их старшему брату и возлагали корону на голову их матери. Затем последовало долгое возвращение в Букингемский дворец по улицам, заполненным восторженными толпами, и появление короля и королевы с детьми на балконе в ответ на приветственные крики тысяч зрителей, собравшихся на улице Молл. На следующий день принц Альберт со своими братьями и сестрой сопровождал короля Георга и королеву Марию в торжественной поездке по Лондону, и 24 июня со своими родителями, принцем Уэльским и принцессой Марией отплыл на яхте «Виктория и Альберт», чтобы присутствовать на грандиозном параде военных кораблей в Спитхеде. В тот вечер ему позволили вместе с королем посетить семафорную башню портсмутской верфи, чтобы посмотреть фейерверк и иллюминацию на Гранд-Флите[21].

Нетрудно понять, что после всех этих волнующих событий возвращение к более монотонной жизни в Королевском военно-морском колледже было в некотором смысле разочарованием. Воображение принца Альберта разыгралось, внутри все кипело, и, хотя он ни в коем случае не был по природе своенравным, присутствовало ощущение того, что ему нужно какое-то время, чтобы это возбуждение спало. Поэтому неудивительно, что преподаватели заметили в нем нехватку сосредоточенности. «Он может сосредоточиться, – писал его тьютор в конце своего отчета за семестр, – но в настоящее время не старается сохранить это состояние больше чем на пару минут. Это судорожное усилие, которое он делает для нас, а не его собственный свободный сознательный выбор». Чистый результат состоял в том, что он оказался на 67-м месте из 68, и на этот раз отцовская угроза о занятиях в каникулы была реализована.

В Балморале появился мистер Уатт, и в то лето последние два часа дня они посвящали физике и математике. В целом результаты были удовлетворительными, и, несмотря на вторжение занятий в его летний отдых, принц Альберт наслаждался этими каникулами. 18 августа он подстрелил своего первого оленя, а на «балу слуг» в Балморале все отметили его очаровательные живые манеры.

Тем не менее перед возвращением принца в Дартмут король Георг имел с ним серьезный разговор, за которым последовало письмо с суровым предостережением: «Я верю, что ты примешь близко к сердцу все, что я сказал тебе перед отъездом, и будешь помнить о своем положении и о том, что ты должен подавать пример другим, для чего тебе надо действительно много работать и делать все, что ты можешь. Надеюсь, что ты скоро поднимешься на несколько позиций, поскольку сейчас ты практически последний на своем курсе, и все говорят, что ты можешь учиться намного лучше, если захочешь».

По-видимому, принц Альберт серьезно отнесся к критике своего отца, потому что к концу года он стал 63-м на курсе (поднялся на четыре позиции) и все отчеты его тьюторов были хвалебными. Вместе с тем они сочли нежелательным разрешать ему прервать учебу, чтобы он мог участвовать в февральских официальных торжествах по случаю возвращения короля Георга и королевы Марии из поездки по Индии. Однако существует множество подтверждений того, что принц мужал, развивался в других аспектах и определенно начинал себе нравиться. Его способность к озорству – верный барометр хорошего настроения – тоже росла, о чем свидетельствуют записи против его имен в дартмутском журнале наказаний:

«Резвился (в компании восьми других кадетов) в галерее – наказание № 1А у квартердека.

Разговаривал перед молитвой – наказание № 3.

Разговаривал в аудитории – наказание № 3[22]».

И еще был один вопиющий инцидент, когда в компании других шестнадцати озорников принц получил «шесть горячих»[23] за то, что устраивал запрещенные фейерверки в Ночь Гая Фокса. Даже после того, как он стал королем, принц Альберт всегда утверждал, что наказание было не вполне справедливым, поскольку, когда на четвертом ударе палка сломалась, он не должен был получать оставшиеся два удара. Лейтенант курса не разделял его мнения по поводу этого случая.

В то время в Дартмуте кадеты часто «резвились», и однажды дерзким «грейнвилям» удалось выключить весь свет на квартердеке во время вечерних воскресных танцев и в полной темноте запустить туда стадо овец, несколько павлинов и кур. Начавшееся столпотворение превзошло все, что можно себе представить, и, хотя изначально принц Альберт не участвовал в этом преступлении, он с огромным удовольствием присоединился к всеобщей суматохе, сопровождавшей старания всех присутствующих по поимке злополучных животных.

Потом была история со статуей.

Дартмутскому колледжу подарили две статуи – одна короля Георга, другая королевы Марии, которые были установлены в Длинной галерее по обеим сторонам от входа на квартердек. В марте 1912 года для их величеств организовали инспекционное посещение, и в преддверии этого события колледж изо всех сил старались вычистить и вылизать до блеска. Однако это происходило в такое время, когда английская молодежь стала с некоторым неуважением относиться к общественным монументам в целом. Так, в Кембридже одну статую покрыли побелкой, в Оксфорде некие предприимчивые личности решили украсить сверху мемориал мучеников предметом домашнего обихода, обычно не выставляемым напоказ, который пришлось сбивать при помощи орудийной стрельбы. Эти события, удостоившиеся определенного внимания прессы, стали вызовом для части английской молодежи, являвшейся будущими военно-морскими офицерами, а именно для некоторых буйных элементов со старшего курса, – следует уточнить, что это были вовсе не грейнвили. Они вознамерились при благоприятной возможности покрасить статую короля красной краской. Неизвестно, вышло ли это предприятие за пределы «стадии обсуждения», но психологическая война, как мы узнали позднее, состоит больше из suggestio falsi [утверждение лжи], чем из suppressio veri [сокрытие истины], и, когда слух об этом дошел до капитана Эвана-Томаса и его начальника, он произвел впечатление подлого безобразия и, несомненно, подвергся соответствующему осмыслению.

С учетом предстоящего визита королевских особ перспектива такого происшествия выглядела еще более пугающей, и капитан приказал установить двадцатичетырехчасовое наблюдение за статуей. Это повлекло за собой привлечение гражданских служащих колледжа в дополнение к младшим офицерам морской пехоты. Но гражданские служащие возмутились таким приказом, выходящим «далеко за пределы их обязанностей», и некоторые даже угрожали объявить забастовку, в результате чего несколько потенциальных забастовщиков были уволены.

Этот момент принц Альберт счел подходящим для того, чтобы ознакомить с происходящим своих родителей:

«Статую папы установили в конце квартердека, справа от нее висит портрет дедушки, – писал он матери. – Она смотрится действительно очень хорошо. Ты видела ту маленькую фотографию в сегодняшней „Дейли график“ на странице 9? Сверху написано „Статуя и забастовка“. Предполагают, что какие-то кадеты собирались ее покрасить, поэтому прислуге колледжа было сказано следить за ней, чтобы не допустить этого. Погода здесь намного теплее и лучше. Вчера вечером мистер Диксон Райт рассказал мне о моей конфирмации…

С любовью, твой преданный сын

Берти».

Результат получения этого письма Букингемским дворцом несложно себе представить. Идея о том, чтобы использовать красную краску, совпала с охватившей страну забастовкой шахтеров-угольщиков, и сочетание этих фактов произвело на короля Георга сильное впечатление. Он сразу же потребовал объяснений от капитана Эвана-Томаса, от которого, судя по всему, получил удовлетворивший его ответ. Принцу Альберту он написал: «Я видел эту идиотскую фотографию в „Дейли график“. Думаю, это придумал один из тех слуг, что были уволены». «Я рад, что ты видел заметку про статую в „Дейли график“, – ответил ему сын. – Она показывает, какими идиотами могут быть люди».

В конце концов ситуация разрешилась, благодаря тому что королю и королеве пришлось отменить свой визит в колледж из-за серьезной ситуации, сложившейся весной 1912 года в связи с забастовкой угольщиков, которая продлилась пять недель и стоила стране потери тридцати миллионов рабочих дней. По ходу всеобщего огорчения «инцидент со статуей» был благоразумно похоронен и забыт. Однако принцу Альберту не удалось убедить своего отца удовлетворить просьбу, которую он озвучил от имени «большинства кадетов», о том, что им следует предоставить летом дополнительную неделю каникул, чтобы наверстать упущенное из-за отмененного королевского визита.

Именно в это время произошло первое духовное пробуждение принца Альберта. Приближался день его конфирмации, к которой его готовил один из капелланов колледжа, преподобный Генри Диксон-Райт. Принц подошел к делу серьезно, но без болезненного возбуждения, которое нередко сопровождает религиозные действия в юношеском возрасте. Он начал ненадолго посещать часовню колледжа для молитвы и медитации и обсуждать вопросы религии не только с капелланом, но и с лейтенантом курса, не проявляя при этом никакого смущения и демонстрируя достаточную свободу мысли и выражения.

Церемония конфирмации происходила 18 апреля 1912 года в приходской церкви Сендрингема, где принца Альберта крестили. Проводил ее королевский духовник, епископ Бойд-Карпентер, которому ассистировал каноник Эдгар Шеппард. «Прекрасный день, – записала королева Мария, – конфирмация Берти состоялась в 12, проводил ее епископ Бойд-Карпентер, который произнес чудесную речь».

Епископ, будучи красноречивым проповедником, включил в свою речь слова Христа из Евангелия от Луки: «Делай это в память обо мне». К сожалению, поскольку его речь была импровизацией, никаких записей текста не сохранилось, но то, что он сказал, очевидно, произвело сильное впечатление на принца Альберта, поскольку спустя два года он написал ему с корабля «Коллингвуд»: «Завтра будет ровно два года с тех пор, как вы конфирмовали меня в маленькой церкви Сендрингема. Я навсегда запомнил этот день, как один из тех, когда я сделал важный шаг в жизни. Я принял святое причастие в день Пасхи в присутствии только моих родителей, моего старшего брата и сестры. Приятно было, что служба прошла так уединенно, только для членов семьи».

К большой радости принца Альберта, ему было позволено до возвращения в Дартмут на летний семестр сопровождать отца во время смотра флота в Веймуте с 7 по 11 мая 1912 года. Это был удивительный захватывающий опыт для мальчика, который выбрал для себя карьеру офицера военно-морского флота, и, когда смотр закончился, принц Альберт написал яркий и фактически точный отчет, который хранится в королевских архивах Виндзора. В программу смотра вмешался туман, и в течение двух дней он был таким густым, что показательные стрельбы пришлось отменить, поскольку корабли не видели свои цели. Но и без этого нашлось много интересного и приятного. Вместе с отцом принц осмотрел самые новые и мощные корабли британского военного флота. Кульминацией стало посещение подводной лодки D.4. Здесь король и его сын не только обошли всю лодку в сопровождении ее командира, лейтенанта Мартина Данбар-Нэсмита, но и вышли на ней в море и погрузились под воду. «Мы прошли мимо волнореза, – записал принц. – Затем мы погрузились и прошли под водой около трех миль, что заняло примерно 20 минут. Когда мы снова всплыли, был густой туман, но он очень быстро рассеялся, и мы вернулись на яхту». В те дни, когда подводная лодка еще являлась новым и практически неопробованным видом вооружений, это посещение было для короля и его сына почти таким же революционным опытом, как полет на аэроплане.

Но за эти четыре дня произошел еще один случай, важность которого на тот момент определенно не была очевидна. Первый лорд адмиралтейства мистер Уинстон Черчилль прибыл на яхту «Виктория и Альберт», чтобы поприветствовать короля, и тогда принц Альберт впервые встретился с человеком, с которым позднее ему пришлось работать в таком тесном согласии ради спасения страны.

Последние шесть месяцев его пребывания в Дартмуте показали, что принц Альберт в значительной степени оправдал предсказание мистера Уатта, сделанное в его последнем отчете из Осборна. Дарт мут существенно изменил его. Он по-прежнему казался очень юным для своего возраста и определенно не был гигантом мысли, но его пастыри и учителя перестали гадать: был ли он неисправимо ленив или просто чудовищно глуп, и в их отчетах появилась новая нота общего одобрения. Его финальная позиция, 61-я из 67 – если принять гипотезу, что все относительно, – означала значительный успех, и окончательная оценка капитана звучала так: «Я думаю, он справится».

Развитие отмечалось и в более широком личностном смысле. Принц Альберт снискал всеобщую популярность как среди своих учителей, офицеров и своих товарищей кадетов, так и среди обслуживающего персонала колледжа, с которыми он был неизменно вежлив и внимателен. Это не было простым восхищением, с которым относятся к выдающимся школьным спортсменам или к ярким, блестящим личностям, потому что он не относился ни к первым, ни ко вторым, но это было уважение, которое он заслужил благодаря своему характеру и поведению. Он никогда не увиливал, не притворялся больным[24], никогда не бросал игру, бег или какие-то другие спортивные занятия. Он был великодушным и верным, очень веселым и любившим разные шалости, и одна из его лучших черт заключалась в том, что он никогда никого не расхваливал и не ругал. «Нисколько не лощеный, милый, честный, искренний и прекрасно воспитанный мальчик» – таково было мнение его наставников.

Кроме того, будучи сам чувствительным юношей, принц Альберт научился быть внимательным к другим. Лейтенант Спенсер-Купер, у которого было небольшое охотничье угодье, однажды пригласил группу кадетов понаблюдать за молодыми фазанами. Один из мальчиков, выходец из скромной городской семьи, сделал несколько замечаний, говоривших о его невежестве в делах охоты, чем вызвал всеобщий смех. Принц Альберт, безусловно, очень удивился, что кто-то может ничего не знать об охоте, но именно он на обратном пути стал объяснять своему товарищу технические подробности этой темы. Уже тогда в нем начал проявляться тот дружелюбный подход ко всем, которому суждено было стать путеводной звездой его жизни.

IV

Целью, к которой стремился каждый кадет практически с первого дня после поступления, был финальный тренировочный рейс с выходом в иностранные воды. По окончании этого рейса он считался достойным получения кортика и нашивок мидшипмена. Принц Альберт разделял это стремление не меньше, чем любой другой кадет, поэтому 17 января 1913 года он со смешанным чувством возбуждения, трепета и азарта поднялся на борт 9800-тонного крейсера «Камберленд».

Цель этого плавания состояла в том, чтобы дать кадетам возможность подняться на следующую ступень их подготовки как морских офицеров. В Осборне и Дартмуте кадет получал хорошие базовые знания по физике и математике, знакомился с различными типами двигателей и других механических приспособлений, которыми оснащались военные корабли, но, как правило, получал лишь самые зачаточные знания по наиболее существенным вопросам, касающимся собственно культуры военно-морского офицерства. Тренировочный рейс давал возможность перейти из царства теории на поле практики. Кадет переходил из классной комнаты и мастерской на квартердек и в машинное отделение современного военного корабля, где теория и практика соединялись в действенный сплав. Он получал более широкое, чем прежде на уроках, представление о повиновении и ответственности в дополнение к практическому пониманию задач, которые в будущем ему придется выполнять. Так, например, кадеты, как и каждый на борту, подбрасывали в топку корабля уголь и под присмотром своих офицеров стояли на вахте и вместе с тем повышали свой технический и интеллектуальный уровень в классах. Неоценимым дополнением к этим занятиям для многих стала возможность первого контакта с огромным внешним миром. До сих пор их горизонт был ограничен игровыми полями Королевского военно-морского колледжа. Теперь они впервые знакомились с другим климатом, встречали других людей и получали некоторое представление об огромных размерах той обширной империи, которой они со временем призваны будут служить и которую им предстоит защищать.

Для принца Альберта в этом походе был еще один важный фактор. До сих пор и в Осборне, и в Дартмуте он страдал от неизбежного сравнения со своим старшим братом. Искрящееся обаяние принца Эдуарда, его раскованные манеры, его внешняя привлекательность, сообразительность и острота ума неизбежно задавали ту высокую планку, с которой сравнивали робкого и застенчивого, упорного и замкнутого интроверта принца Альберта. «Это было все равно что сравнивать гадкого утенка с красавцем павлином», – спустя годы сказал один из его современников. «Ему желательно было бы иметь побольше смекалки и прилежания принца Эдуарда», – писал из Осборна мистер Уатт. Те же ноты, очевидно, звучали и в отчетах из Дартмута. Однако теперь принц Альберт был сам по себе, в мире, где это сравнение больше не работало, поскольку по окончании своего обучения в Дартмуте принц Уэльский, к своему огромному разочарованию, вынужден был пропустить тренировочный рейс по той причине, что должен был играть важную роль на коронации своего отца. Постоянное сравнение со старшими нисколько не портило отношений между братьями. Они оставались беззаветно преданными друг другу и во время тренировочного плавания обменивались письмами с каждой почтой.

«Камберлендом» командовал капитан Обри Смит, но принц Альберт находился под специальной опекой капитан-лейтенанта Спенсер-Купера и, кроме того, корабельного врача и его старого приятеля по Осборну, лейтенанта Льюиса Крейга. Они вышли их Девонпорта 18 января в полдень[25], и вскоре стало очевидно, что принц, как лорд Нельсон, страдал от морской болезни, не покидавшей его на протяжении всей флотской карьеры. Но в данном случае он оказался не одинок, поскольку, когда выход из Ла-Манша сменился непрекращающейся качкой Бискайского залива, большинство кадетов и даже кое-кто из офицеров слегли с морской болезнью. Однако к 24-му числу, когда они прибыли на Канары, все пришли в норму и были встречены с традиционным испанским гостеприимством.

На Тенерифе корабельное начальство впервые позволило себе сделать ряд отступлений от строгих указаний короля, согласно которым и в Осборне, и в Дартмуте к принцу Альберту следовало относиться, как к любому другому кадету. В городе устроили праздник в честь сына английского короля, и капитан Смит решил, что необходимы определенные ответные жесты. Он организовал проезд по улицам, что нисколько не обрадовало принца. «Сегодня во второй половине дня я проехал по городу с капитаном Смитом и майором Голдингом [британским консулом], поскольку людям хо телось меня увидеть, – писал он матери. – На всем пути они бежали за каретой и страшно шумели. Улицы были украшены очень красиво».

Энтузиазм подданных британского короля на островах Вест-Индии был еще больше. На Тринидаде, Барбадосе и Ямайке, а также на Бермудах восторг демонстрантов не знал предела – к большому смущению принца Альберта. Он питал большую нелюбовь даже к полупубличным появлениям, а заикание делало его еще более робким и неуверенным. Апогей пришелся на Ямайку, где ему предложили открыть новое отделение Кингстонского яхт-клуба, главное здание которого в 1901 году открывал его отец. Принц Альберт очень тщательно подготовил свою речь и усердно репетировал ее, пока не почувствовал, что произносит все слова безупречно. Но когда он вышел, чтобы говорить, то обнаружил, что со всех сторон окружен ямайскими дамами, единственная цель жизни которых, похоже, состояла в том, чтобы прикоснуться хотя бы к брюкам Белого Принца. В избытке верноподданнического обожания они толкали его коленями и бедрами, и было слышно, как одна шепнула другой: «Скажи, ты дотронулась до принца?» На что ее подруга в экстазе ответила: «Да, три раза». Такая ордалия могла бы вывести из равновесия даже более уверенного оратора, и неудивительно, что принц Альберт стал страшно заикаться, хотя он мужественно договорил до конца.

После этого происшествия принц решил принять свои меры предосторожности. Среди его друзей на курсе «Грейнвиль» был кадет, настолько похожий на него, что однажды в Дартмуте его отец принял принца за своего сына. Эти двое заключили секретный пакт, который состоял в том, что в некоторых случаях во время оставшейся части круиза, когда принцу нужно было появиться (но не говорить) на каком-то незначительном публичном мероприятии, а ему хотелось заняться чем-нибудь более интересным – например, поиграть в теннис, – его друг займет его место и будет мило улыбаться толпе. Такая подмена имела место не один раз, и о ней ни разу никто не догадался. По крайней мере, капитан Обри Смит ничего об этом не знал, хотя у капитан-лейтенанта Сперсер-Купе-ра, возможно, мелькали кое-какие подозрения.

Позднее, когда в ходе круиза представители канадской прессы прорвались на борт «Камберленда» и требовали интервью с принцев Альбертом, он убедил другого своего приятеля поговорить с ними вместо него. Этот юноша обладал воображением и своеобразным чувством юмора. Выдавая себя за принца, он заверил корреспондентов, что с ним действительно обращаются как с любым другим кадетом на борту: он ест такую же пищу, спит в таком же гамаке и выполняет те же обязанности. Единственная разница в том, что по воскресеньям он носит шляпу-котелок.

Но принц Альберт не все время избегал публичности. Круиз проходил очень весело, и одним из самых приятных инцидентов была джимхана[26] на Барбадосе, в ходе которой он выиграл скачки на четыре фарлонга для поло-пони. Кроме того, он выиграл «фермерские скачки», где участники должны были не только преодолеть заданное расстояние, но на финише изобразить птицу или животное, обитающее на ферме. Принцу Альберту выпало изображать осла, и его ослиный крик заслужил приз за громкость и правдоподобие.

19 марта, когда «Камберленд» достиг Пуэрто-Рико, он получил известие об убийстве своего двоюродного деда, короля Греции[27], флаги на мачтах были на время приспущены. Король Георг, который был очень огорчен, написал своему сыну из Виндзора:

«В прошлый четверг 18-го мы были страшно потрясены и опечалены, получив трагическое известие о том, что дорогой дядя Вилли, король Греции, был убит в Салониках неким греком. Это так ужасно. Он, как обычно, вышел на улицу погулять, когда этот скот подошел к нему сзади и выстрелил прямо в сердце».

Трудно сказать, насколько глубоко затронула принца Альберта потеря любимого брата его бабушки, поскольку он не упомянул о ней ни в своем дневнике, ни в письмах к родителям, но свое отношение к политическому убийству он решительно высказал в прошлом году по случаю неудавшегося покушения на жизнь короля Виктора Эммануила III. «Вчера видел в газетах, что один из этих зверей анархистов пытался убить короля Италии, – писал он отцу. – Как хорошо, что он был убит толпой».

Плавание медленно шло своим курсом, и тропические красоты Карибов сменились более суровыми видами канадского побережья, а 15 мая «Камберленд» достиг Галифакса. Здесь принц Альберт получил новый замечательный опыт. Как большинство англичан, он не имел никакого представления о размерах и великолепии доминиона Канада, которым правил его отец. Величина канадских озер и огромные расстояния, которые можно было покрыть по воде, двигаясь к сердцу страны, стали для него откровением. С тех пор он полюбил Канаду и ждал, когда снова поедет туда. Но прежде, чем он смог это реализовать, пришлось ждать четверть века.

Самым увлекательным стал день, начавшийся в семь утра в Торонто и закончившийся спустя двенадцать часов в Квебеке. За это время кадеты посетили Ниагарский водопад, осмотрели красоты архипелага Тысячи Островов и засняли пороги в Лонг-Солт. Единственной неприятностью было настойчивое внимание прессы и публики, доставлявшее принцу Альберту большое беспокойство.

«За мной постоянно охотились фотографы, а также американцы, которые совершенно невоспитанны и пытаются делать фотографии, – написал он в своем дневнике, вспоминая события того дня. – В 10:30 мы прибыли в Льюистон и потом сели на специальный трамвай, который ходит по американской стороне реки Ниагара. По дороге к водопаду мы сфотографировали пороги и знаменитый Уирпул [национальный парк]. В городке Ниагара-Фоллс мы вышли и потом с Козьего острова осмотрели Американский водопад. Некоторые из нас прошли под водопадом, что было довольно любопытно. Мы сняли с себя всю одежду и надели фланелевые костюмы, а сверху непромокаемые. Потом мы спустились вниз на лифте и пошли по тропинке, пока не дошли до моста, который проходит под водопадом. Брызги там летят с такой силой, что делаешься весь мокрый. Когда мы стояли прямо под водопадом, мы не могли ни видеть, ни дышать, потому что брызги бьют по лицу и можно только изредка хватать воздух… После этого я с несколькими другими кадетами прошел под водопадом „Подкова“ на канадской стороне. Они построили под водопадом тоннель длиной 150 футов. Потом мы поехали смотреть электростанцию Онтарио, которая передает электричество на 500 миль. С помощью тринадцати водяных турбин станция генерирует напряжение 60 000 вольт… Мы фотографировали пороги по пути в Монреаль. Когда мы фотографировали пороги Лонг-Солт, мы ударились о скалу, но никто не пострадал. Самыми потрясающими были Лачинские пороги».

Это был замечательный день, и принц Альберт получил намного больше удовольствия, чем от последовавших за ним светских мероприятий. Он по-прежнему сильно робел в обществе незнакомых людей, и на нескольких балах, которые были даны для кадетов, ничто не могло заставить его выйти на танцпол. Он предпочитал отойти подальше и забиться в какой-нибудь угол, откуда его практически невозможно было вытащить. Ему снова и снова представляли хорошеньких канадских девушек, но, хотя принц никогда не был груб, беседа быстро затухала. Впрочем, однажды его замкнутость удалось растопить. Капитан-лейтенант Спенсер-Купер, поддерживая обеими руками свои брюки, шепнул ему на ухо, что произошла катастрофа и у него сзади оторвались две пуговицы на подтяжках. Принц страшно развеселился. Оставив всякое смущение, он сообщал всем своим партнершам о затруднительном положении, в котором оказался капитан-лейтенант. Он даже пожалел, когда бал закончился.

Но еще больше удовольствия ему доставляла ловля лосося на полуострове Гаспе и на острове Ньюфаундленд. Здесь он был в своей стихии и наслаждался от души. Более того, было отмечено, что с устроителями рыбалки он вел себя совершенно свободно, говорил не стесняясь и не заикался.

Нельзя сказать, что канадская часть круиза проходила совершенно гладко. В какой-то момент недалеко от побережья Канады «Камберленд» попал в довольно сильный шторм. Большая волна подхватила принца Альберта и еще двоих и прибила к борту корабля. Когда волна схлынула, он был мокрым до нитки, но в хорошем настроении. Однако, как заметил один из присутствовавших, «он был на волосок от того, чтобы оказаться за бортом».

«Камберленд» вернулся домой в порт Плимута 8 июля 1913 года, и кадетам дали неделю отпуска, после чего им полагалось завершить свой тренировочный период маневрами в районе Нора. В это время король Георг и королева Мария в ходе королевского турне по герцогству Ланкастер вместе с лордом Дерби находились в Ноусли. Там принц Альберт и присоединился к родителям после шестимесячного отсутствия. Король остался доволен тем, как выглядел его сын. До начала плавания у короля не было твердой уверенности, как принц справится, но теперь он видел в нем большую перемену. Юноша уже не выглядел зеленым новичком. Он довольно сильно вырос, приобрел определенные навыки и уверенность в себе и больше не «глотал язык» в присутствии отца. Когда через несколько недель при завершении военно-морских маневров король посетил свой флот в Коузе, он пришел на «Камберленд» и похвалил всех присутствующих. А офицеру курса, на котором учился принц Альберт, он просто сказал: «Спасибо. Я доволен своим мальчиком».

Глава 3

Служба на флоте

1913–1917

I

15 сентября 1913 года принц Альберт получил назначение в качестве мидшипмена, положившее начало его карьере военно-морского офицера, про которую он, как и его отец, думал, что она станет главным делом его жизни[28]. Он был по-настоящему предан ей, считая своим призванием, проявлял заинтересованность и бдительность, и на данном этапе жизни его главная цель состояла в том, чтобы получить свою независимую команду и дорасти, как до него сделал отец, до звания капитана.

Однако существовала большая разница между королем Георгом V и его сыном в отношении к избранной ими стезе. Король Георг любил и море и военно-морской флот. Принц Альберт любил флот, но был равнодушен к морю. Можно усомниться, унаследовал ли он отцовскую страсть к морю, но он определенно не разделял его увлечение яхтингом. Большую часть своей флотской службы принц непрерывно боролся с морской болезнью, и такое упорство говорит о его моральном и физическом мужестве.

Свое первое назначение принц Альберт получил на 19 250-тонный военный корабль «Коллингвуд» (капитан Джеймс Лей), в то время ходивший под флагом вице-адмирала сэра Стенли Колвилла, командовавшего военной эскадрой флота метрополии. Адмирал Колвилл был старым приятелем и бывшим сослуживцем короля Георга, но это никак не отразилось на статусе вновь прибывшего мидшипмена принца Альберта.

В наши дни звание мидшипмена исчезло из списка званий военно-морского флота, но в то время оно считалось «низшей формой флотской жизни» и не вызывало особого почтения. Мидшипмену предписывалась очень строгая дисциплина и полное подчинение вышестоящим офицерам, у которых он был на побегушках, являясь чем-то вроде «шестерки» в общеобразовательных школах. В свободное время его мир ограничивался оружейной комнатой, а его божеством был младший лейтенант, проявлявший свою автократическую власть сообразно своему характеру, иногда как добродушный деспот, а иногда как кровавый тиран. Кроме того, мидшипмен был начисто лишен приватности. На палубе, которую он делил с дюжиной, а то и больше, таких же, как он, вся его одежда и личные вещи хранились в сундуке, над которым он каждый вечер вешал свой гамак, а утром убирал его. Он нигде не мог остаться один.

Принц Альберт вел жизнь обычного молодого моряка-«салаги», без малейших отклонений и привилегий. Он стоял на вахте, переправлялся с корабля на берег на сторожевой лодке, трудился в черном как смоль трюме угольщика, выполняя самую изнурительную работу, по окончании чего перед сном получал традиционную еду, состоявшую из хлеба, сыра, бобов и пива. В повседневной жизни его называли мистер Джонсон, и это имя использовали как старшие, так и сверстники.

Пребывание в качестве составной части – пусть и малозначимой – такого большого живого организма, как корабль, с его точно настроенным балансом послушания и ответственности, сыграло жизненно важную роль в становлении характера принца Альберта. Заставлять себя беспрекословно подчиняться приказам вышестоящих офицеров и вместе с тем быть готовым взять на себя командование сторожевым катером с командой матросов возраста его отца; без приключений доставить на борт лодку, набитую пьяными «свободными людьми», и управлять командой своего катера во время эскадренной регаты – все это было бесценной школой, которую принц запомнил навсегда и которая не только укрепила его моральные качества, но зародила то человеческое понимание, тот дружелюбный подход ко всем, которые так замечательно проявилась в его дальнейшей жизни.

28 октября 1913 года Первая эскадра вышла из Девонпорта, чтобы участвовать в маневрах в Средиземном море, а затем совершить круиз по водам Египта и Эгейскому морю. Это был первый контакт принца Альберта с континентальной Европой. Кроме того, как офицер действующего флота он получил первое практическое представление о военно-морской мощи Британии и познакомился с такими стратегическими пунктами, как Гибралтар, Мальта и порты Египта, которые составляли начало длинной линии коммуникаций с Индийской империей.

Маневры прошли в высшей степени успешно, и по их завершении флот направился в Александрию. Главнокомандующий, адмирал сэр Беркли Милн и сэр Стенли Колдвилл, которых лорд Китченер пригласил в Британское агентство в Каире, взяли с собой принца Альберта и его товарища мидшипмена. Будучи крупным военачальником, лорд Китченер не мог упустить возможность сделать хитрый ход в бесконечной игре восточной дипломатии, которую вел с изворотливым хедивом[29] Египта. Он сделал так, чтобы принц оказался в агентстве в то самое время, когда туда прибыл хедив с ответным визитом, и на Аббаса II[30] произвело должное впечатление, когда его представили сыну британского монарха. Фельдмаршал поручил одному из своих офицеров показать двум мидшипменам достопримечательности и на вершине Великой пирамиды обратил внимание принца Альберта на инициалы A. E., грубо нацарапанные на камне. Это были инициалы его деда, короля Эдуарда VII, вырезанные им пятьдесят лет назад в возрасте двадцати лет.

В честь военно-морского флота были организованы масштабные развлечения, и на торжественном открытии бального зала в агентстве присутствовало больше тысячи человек. «Мы все ходили на бал, который в честь флота давал в агентстве лорд Китченер, – записал принц Альберт. – Я танцевал почти все танцы и лег спать в 3 часа утра». И это был тот мальчик, которого шесть месяцев назад никакой силой невозможно было вытащить на танцпол в Квебеке!

«Я думаю, принц Альберт получил массу удовольствия, – писал адмирал Колдвилл королю Георгу. – Майор Блэр показал ему самое интересное. Он был представлен хедиву, когда тот приехал в агентство с ответным визитом; он побывал на балу лорда Китченера – но я не позволил ему присутствовать на официальном обеде в агентстве, хотя Китченер хотел, чтобы он там был. Я знаю, что таковы были желания вашего величества, и, если хоть однажды нарушить правило, в другой раз отказать будет очень трудно».

Из Александрии флот проследовал в Грецию и встал на якорь в заливе Саламин, где его осмотрели король и королева Греции. Принц Альберт мечтал, что получит неделю отпуска и проведет ее в Афинах со своими греческими кузенами. Но, к своему огромному разочарованию, сильная простуда заставила его отказаться от этого. Когда король Константин и королева София поднялись на борт «Коллингвуда», принцу пришлось принимать их в запасной каюте адмирала Колдвилла.

«К сожалению, я простудился, поэтому был вынужден оставаться в постели. Дядя Тино и тетя София приехали утром из Афин и осматривали флот, – писал он своему отцу. – Потом у них был ланч с сэром Беркли Милном на борту „Несгибаемого“, после чего они пришли повидать меня. Очень жаль, что я не смог поехать с ними и побыть у них два дня, но в понедельник 1 декабря я собираюсь утром поехать туда и провести с ними день».

К счастью, к тому времени принц полностью поправился.

«Я встал в 7:00 и в 9:00 выехал отсюда [из залива Саламин]. В 10:00 я прибыл в Афины. Я встретился с дядей Тино, тетей Софией и кузенами, а потом с Георгом и Александром поехал смотреть Акрополь и музеи. После ланча я посмотрел фотографии, сделанные во время войны. После чая мы с тетей Софией поехали в Пирей, и я вернулся на корабль на барже. Я переоделся и помог с главной грузовой стрелой. После ужина мы вышли из залива Саламин на Мальту. В 9:30 вечера лег спать».

Флот вернулся в Гибралтар через Неаполь, Мальту и Тулон, и теперь принцу предстояло встретить свой первый день рождения и первое Рождество вдали от дома, что, естественно, было досадно. Но теперь он действительно наслаждался жизнью, и этот день рождения знаменовал собой важный шаг по пути взросления. «В мой 18-й день рождения мне разрешили курить», – записал он в своем дневнике. Признанием его новых прав послужил подарок от королевы Марии. Принц с благодарностью писал ей из Тулона:

«Дорогая мама,

большое тебе спасибо за письмо и за чудесный портсигар, который ты прислала мне на день рождения. Сэр Стенли Колдвилл передал его мне сегодня утром. Мне очень жаль, что меня не будет дома на Рождество, но я буду думать о вас. Я очень жду возвращения домой.

Мы прибыли сюда в воскресенье 13-го. Утром французский вице-адмирал Марин-Дарбель, который здесь старший, поднялся на борт, чтобы встретиться с сэром Стенли Колдвиллом, и меня представили ему. Кроме него здесь сейчас сэр Френсис Бертье. Французский флот принимает нас очень хорошо, организуя для нас всевозможные танцы и театры. Вчера вечером я был на балу, который давал муниципалитет; было очень весело. Все происходило в театре, и там присутствовало 6000 гостей. Для танцев места не хватало, и вообще невозможно было двигаться. Гостями были обычные люди из города, и большинство за ужином напились допьяна. Я ушел очень рано.

Я так рад, что вы остались довольны посещением Частворта и что этот замок показался вам интересным, как и старинные предметы в нем.

С любовью ко всем вам, твой сын

Берти».

Рождество на военном корабле вовсе не означало праздное неопределенное времяпрепровождение. Его наполняли события, которые следовали одно за другим согласно установленному ритуалу. После церкви на борту происходил официальный обмен визитами между кают-компанией и оружейной комнатой, за которым, согласно заведенному с незапамятных времен обычаю, следовал проход офицеров по украшенным гирляндами жилым палубам. Они останавливались на каждой, чтобы обменяться поздравлениями с Рождеством и попробовать традиционный кекс с изюмом. «Честно говоря, – писал один флотский офицер, – такой ритуал приводит нормальный желудок в нерабочее состояние до конца дня». Но существовали разные способы пробовать, и часто офицерские фуражки превращались в тайные хранилища кусков кекса, сигарет, грецких орехов и других подарков.

В ясный теплый день Рождества 1913 года «Коллингвуд» встал на якорь в Гибралтаре, и, хотя мысли принца Альберта, возможно, были устремлены к семье, собравшейся в Йорк-Коттедже, его время было слишком плотно заполнено, чтобы он мог долго предаваться ностальгическим воспоминаниям. В этот день он выполнял на корабле ответственную миссию, поскольку отвечал за рождественскую почту, и потому его работа началась особенно рано.

«Я встал в 5:30 и отправился на катере на берег за почтальоном, – написал он тем вечером в своем дневнике. – После завтрака пошел в отсеки и церковь на верхней палубе. Потом я со всеми обитателями оружейки пошел в кают-компанию, после чего они пришли в оружейку с ответным визитом. В 11:30 мы прошли по жилым палубам. Все они были красиво украшены, и нас угощали кексом с изюмом и т. д. После ланча я писал письма. В 8:45 вечера адмирал в своей каюте дал обед для всех, кто был в оружейной комнате, в кают-компании, и уоррент-офицеров. После этого в кают-компании состоялся концерт».

Через несколько дней Первая эскадра вернулась в свой порт, и Новый год принц Альберт встречал со своими родными в Сендрингеме. Это было счастливое возвращение, потому что король мог разглядеть в своем сыне признаки дальнейшего взросления – процесса, который своим запозданием так беспокоил короля в прошлом. Для принца уходящий год был по-настоящему переполнен событиями. Он совершил путешествие длиной больше 13 000 миль и за двенадцать месяцев увидел больше, чем многие люди видят за всю жизнь. В последний день года принц в своем дневнике без комментариев написал впечатляющий список мест, в которых побывал, и общее расстояние, которое преодолел.

Следующие шесть месяцев обычной службы на своем корабле прерывались короткими отпусками, проведенными в Букингемском дворце или в Виндзоре, и несколькими поездками в Оксфорд к старшему брату. В апреле 1914 года принц Уэльский по приглашению капитана Лея десять дней гостил на «Коллингвуде», в то время совершавшем плавание вдоль западного побережья Шотландии, и оба брата получили от этого путешествия большое удовольствие.

В последние месяцы старого порядка интерес английского общества разделился между очередными демонстрациями научного прогресса и беспокойством, вызванным просочившимися слухами о решении правительства предоставить Ирландии самоуправление. И то и другое нашло свое отражение в письмах короля Георга сыну:

«В понедельник Гамель представил нам великолепный образец воздухоплавания, выполнив петлю 14 раз. Он прекрасный молодой человек и на сегодняшний день наш лучший авиатор».

Но главным, что занимало мысли короля, была Ирландия. На открытии сессии парламента 10 февраля он в своей тронной речи сделал главное ударение на параграф о самоуправлении, призывая к мирному урегулированию. «Я произнес речь в палате лордов, которая, как обычно, была переполнена, – писал он принцу Альберту. – Эта сессия будет особенно важной, поскольку ей предстоит решить ирландский вопрос и – я верю – предотвратить гражданскую войну». Надеждам короля, казалось, не суждено было сбыться, поскольку утром в воскресенье 21 марта, открыв свою газету, он прочитал об инциденте в Карраге, где несколько офицеров отказались выполнять свои обязанности, когда их спросили, будут ли они сражаться против Ольстера. Этот прискорбный эпизод очень расстроил короля Георга не только тем, как он влиял на сложившуюся ситуацию, но и своими далеко идущими последствиями для всей армии. «Я уже боюсь, что армия сильно пострадает, – писал он сыну, – понадобятся годы, чтобы преодолеть это».

Однако для мидшипмена «Коллингвуда» все эти сложные соображения были не так важны, как мелкие проблемы, возникавшие в его повседневной жизни.

«В пятницу вечером, после того как лег спать, я выпал из своего гамака, не без чьей-то помощи. Я ударился левым глазом, – писал он отцу. – Глаз сильно распух, и вчера мне наложили повязку. Само глазное яблоко не пострадало и не очень меня беспокоит, но вокруг все сильно болит. Сегодня все намного лучше, но думаю, несколько дней у меня будет синяк».

Происшествие было из разряда тех, которые король, вспоминая свои первые дни на флоте, хорошо мог себе представить, поэтому он ответил сочувственно: «Жаль, что ты, не без чьей-то помощи, выпал из гамака и ушиб глаз. Наверняка это очень больно, но я рад, что у тебя нет никаких необратимых повреждений. Если бы у меня была возможность, я бы сделал с виновником то же самое».

«Коллингвуд» как часть Первой эскадры находился в порту Портланда, когда пришло известие об убийстве эрцгерцога Фердинанда, который за шесть месяцев до этого гостил у короля Георга в Виндзоре. На принца Альберта это произвело такое же незначительное впечатление, как и на большую часть англичан. Погода стояла ясная и жаркая, и возможность того, что это неприятное событие на Балканах будет иметь далеко идущие последствия, казалась бесконечно малой. Что имело непосредственную важность в течение следующих нескольких дней, так это то, что корабль отчалил из Брайтона и туда «после ланча в 2:30 дня прибыли 50 девушек из Родин-Скул[31]. Мы показали им корабль, и перед чаем были танцы».

Но для Уайтхолла выстрелы в Сараево прозвучали предупреждающей нотой, которая пробилась сквозь шум «отвратительного и вместе с тем трагического конфликта в Ирландии, угрожавшего разделить британскую нацию на два враждующих лагеря». К счастью, британский кабинет по инициативе мистера Черчилля решил не далее как прошлой осенью вместо обычных летних маневров провести пробную мобилизацию, и на практике этот процесс начался 15 июля 1914 года. Военно-морскому резерву – хотя официально он не подлежал мобилизации – было предложено вернуться на свои корабли, и свыше 20 000 резервистов рапортовали о прибытии в свои лагеря. В Спитхеде был назначен общий сбор военных кораблей, и 17–18 июля король Георг провел большой смотр военно-морского флота, проинспектировав корабли всех классов. Принц Альберт сопровождал своего отца на яхте «Виктория и Альберт» и вечером 18-го присутствовал на обеде с шестнадцатью адмиралами. Утром в воскресенье 19 июля эта огромная армада, куда входил и «Коллингвуд», вышла в море для демонстрации различных учений. Для прохождения флота перед королем потребовалось почти шесть часов. «Проходя мимо папы, стоявшего на королевской яхте, мы отдавали ему честь», – писал принц Альберт.

Требования службы не позволили принцу Альберту проститься с отцом и другими членами семьи, и он написал ему, сожалея об этом, но выражая надежду, что вскоре приедет в отпуск. 28 июля король ответил ему из Букингемского дворца:

«Дражайший Берти!

Большое тебе спасибо за письмо от 26-го. Мне тоже жаль, что я не мог сказать тебе слова прощания перед уходом с „Коллингвуда“ в прошлое воскресенье. Я прекрасно понимаю, что ты был занят. На яхте я тоже пропустил тебя, поскольку мы прибыли в гавань с опозданием и шел сильный дождь. От твоего капитана я слышал, что на время все отпуска отменяются из-за ситуации в Европе. Он спрашивал, как поступить с твоим отпуском, запланированным на пятницу. Я, конечно, ответил, что ты не можешь уйти в отпуск, пока ситуация не нормализуется. Уверен, что ты первый не хотел бы, чтобы с тобой обходились не так, как с другими. Но я надеюсь, что все уладится, что войны не будет и что вскоре ты сможешь приехать как-нибудь в пятницу. Ирландский вопрос стоит очень серьезно, положение критическое, особенно после того, что произошло в воскресенье в Дублине. По причине сложившейся политической ситуации мне пришлось отказаться от поездки в Гудвуд, куда я должен был ехать вчера, и я не сделал никаких распоряжений относительно воскресной поездки в Коуз. Я, конечно, буду расстроен, если ты не сможешь приехать. Я надеялся по меньшей мере четыре раза прокатиться на „Британии“ на следующей неделе. Гарри простудился и приедет домой завтра, а Георг в четверг. Погода у нас довольно холодная, и каждый день сильный ветер, совсем не то, что та теплая погода, что стояла до этого.

Мне очень жаль, что ты не сможешь приехать в пятницу, но надеюсь, мы очень скоро встретимся.

Мама шлет тебе любовь, наш дорогой мальчик.

Твой отец».

Увы, надежды на отпуск и мечты о Коузе не осуществились, и отцу не суждено было встретиться с сыном еще несколько долгих недель. Над Европой сгущались тучи. Когда король писал свое письмо (28 июля), Австрия уже объявляла войну Сербии. В тот же день прозорливый ум мистера Черчилля осознал необходимость отправки флота к месту его дислокации в военное время, и эскадрам был дан приказ выйти из Портланда с тем, чтобы с максимальной быстротой и секретностью собраться в гавани Скапа-Флоу. «Можно себе представить, как этот огромный флот, – писал Черчилль, – с его флотилиями и крейсерами медленно выходит из гавани Портланда эскадра за эскадрой, и все эти многочисленные огромные стальные крепости идут по подернутому дымкой сияющему морю, подобно гигантам, склонившимся в тревожной думе. Можно себе представить, как они в сумерках, а потом в абсолютной темноте идут на большой скорости по узким проливам, неся с собой в широкие воды Севера гарантии благополучия в важных делах».

Дневник принца Альберта за 29 июля дает более прозаическое описание миграции этого огромного флота, как она виделась глазами мидшипмена: «Мы вышли из Портленда в 7:00 и направились на запад и потом повернули на восток. До полудня мы находились в состоянии боевой тревоги, чтобы опробовать все морские телефоны. Перед ланчем капитан сообщил нам место дислокации в военное время, и в час дня мы приступили к выполнению действий, предписанных на время войны. Нас поделили на три группы: вахтенные, офицеры наведения и навигационная часть. После полудня я стоял на вахте один, поскольку был одним их трех вахтенных мидшипменов. После чая все подготовили к ночной обороне: все шлюпки подняли на палубу, а кабели и стальные тросы связали и сложили внизу. После обеда я продолжил вахту, мы пошли к месту дислокации для ночной обороны. Все четырехдюймовые орудия привели в состояние боевой готовности. В 12:00 мы прошли через проливы в Дувре. Потом я пошел спать».

По инициативе мистера Черчилля, когда время, отведенное для призыва резервистов, закончилось, флот не стали рассредоточивать. Вместо этого 1 августа в ответ на то, что Германия объявила войну России, он был переведен в состояние перманентной мобилизации. Через пять дней время неопределенности закончилось и старый мир раскололся.

«Я встал в 11:45 ночи и простоял на вахте до 4:00 утра, – писал принц Альберт. – В 2 часа ночи мы объявили войну Германии. В 4:00 я снова пошел спать до 7:15. Сэр Джон Джеллико принял командование у сэра Джорджа Каллагана. Я снова стоял на вахте до 4:00. Эсминцы захватили два немецких траулера. Папа прислал флоту замечательную телеграмму. Я приведу ее ниже:

„В этот тяжелый момент нашей национальной истории я шлю вам, а через вас [сэр Джон Джеллико] офицерам и матросам военно-морского флота, которыми вы поставлены командовать, мои уверения и убежденность в том, что под вашим руководством они воскресят славу Королевского военно-морского флота и снова докажут, что в час испытаний он является надежным щитом Британии и ее империи“».

В Лондоне, когда толпы, собравшиеся перед Букингемским дворцом, разошлись, король Георг написал в своем дневнике: «Боже, сделай так, чтобы это поскорее закончилось, и защити нашего дорогого Берти».

II

В рамках того непрерывного наблюдения и охраны британских берегов, которая теперь была возложена на Королевский военно-морской флот, «Коллингвуд» играл свою роль, и на орудийной башне «А» выполнял свои обязанности принц Альберт. Офицером, ответственным за эту башню, был лейтенант Кэмпбел Тейт, который во время последнего апрельского визита на корабль принца Уэльского подружился с обоими принцами. Несмотря на то что для принца Альберта из этого не следовало ни фаворитизма, ни поблажек при выполнении его обязанностей, это породило счастливое чувство товарищества, которое запомнилось принцу на всю жизнь. Теперь его жизнь состояла из долгих периодов монотонного напряжения в море, чередовавшихся с короткими урывками отпусков на берегу в шотландском городке Розит, который не мог похвастаться хорошими условиями для отдыха.

Вместе с тем он все отчетливей сознавал, что между ним и его отцом складываются отношения, наполненные теплотой и взаимопониманием, и это приносило принцу глубокое удовлетворение. «Когда всего три недели назад я виделся с тобой на носовой башне „Коллингвуда“, я совсем не думал, что мы будем воевать с Германией, – писал король. – Все произошло так внезапно… Всегда исполняй свой долг. Да благословит и защитить тебя Бог, мой дорогой мальчик, – вот самая искренняя молитва преданного тебе папы». И еще через несколько дней: «Можешь быть уверен, что я постоянно думаю о тебе».

Очень скоро оказалось, что тревога короля и королевы о здоровье их сына была не напрасной. Не успел принц Альберт привыкнуть к флотской рутине военного времени, как его поразило первое из целой серии желудочно-кишечных заболеваний, которые сильно осложнили его военную службу, причиняя жестокие страдания, как телесные, так и душевные.

«После ланча у меня была дневная вахта, – написал он в своем дневнике 23 августа, – потом я пошел в лазарет из-за сильной боли в желудке. Я едва мог дышать. Они наложили теплый компресс, и мне стало легче… Мне вкололи морфий в руку и в 8:00 вечера отправили в постель в каюте командующего. Я проспал всю ночь».

Через два дня принцу поставили диагноз – аппендицит, но он был не настолько болен, чтобы его нужно было отправлять в плавучий госпиталь на корабле «Рохилла», стоявшем возле Уика. Вскоре его посетил сэр Джеймс Рейд, выдающийся шотландский врач, многие годы лечивший королевскую семью, которому король поручил разобраться в ситуации. Сэр Джеймс подтвердил диагноз судового врача и согласился, что пациента следует переправить на берег как можно скорее. Однако он не был уверен, что принц готов к транспортировке.

В тот момент возникла новая проблема. Британская разведка сообщила, что германский Флот открытого моря[32], или по крайней мере его часть, собирается вторгнуться в Северное море, чего Гранд-Флит, конечно, ожидал с момента объявления войны и к чему он готовился в обстановке строгой секретности. Это повлекло за собой необходимость переправки на берег всех находившихся в корабельных лазаретах серьезно больных пациентов, которые не могли участвовать в военных действиях. Сэра Джеймса Рейда проинформировали, что «Рохилла» с этой целью вызвана на станцию Скапа-Флоу. Он сразу же решил, что останется со своим пациентом, пока юношу не доставят в Абердин.

В среду 26 августа, двигаясь в густом тумане по заминированным водам, где только что подорвались два местных траулера, «Рохилла» вышла из Уика под охраной эсминца. Пришла информация о том, что вблизи обнаружена вражеская подлодка, и минуло несколько тревожных часов, прежде чем к вечеру плавучий госпиталь благополучно присоединился к флоту. На следующее утро главнокомандующий и сэр Джеймс Рейд провели совещание, где, узнав, что к субботе принц Альберт будет готов к отправке на берег, сэр Джон Джеллико согласился послать «Рохиллу» прямо в Абердин следующим вечером (в пятницу 28 августа), при условии что она не потребуется для перевозки раненых в результате «определенных операций», которые могут быть неизбежны. Из соображений безопасности он не мог сказать больше, но в тот же день после полудня с плавучего госпиталя было видно, как часть кораблей Гранд-Флита под командованием сэра Джона Джеллико на «Айрон Дьюке» ушла в туман. Они встретили врага и в битве в Гельголандской бухте одержали свою первую морскую победу в этой войне, потопив три немецких крейсера и два эсминца.

Главнокомандующий сдержал слово. «Рохилла» получила приказ немедленно идти в Абердин, и к вечеру субботы 29 августа принца Альберта благополучно разместили в больнице «Нозерн Нёрсинг Хоум». Здесь ему сняли острый приступ и подготовили к операции. Операция была проведена 9 сентября профессором Джоном Марнохом из университета Абердина в присутствии сэра Джеймса Рейда и сэра Александра Огстона. «Принц вел себя безукоризненно, не выказав ни признаков страха, ни нервозности», – написал королю сэр Джеймс тем же вечером, объявив, что операция прошла успешно. Очевидно, что принц Альберт скрывал свои эмоции, поскольку позднее он признавался отцу: «Он [профессор Марнох] действительно очень приятный человек. Человек намного лучше узнает хирурга после операции. Сначала я его боялся, но это быстро прошло».

Несмотря на то что принц Альберт, естественно, был очень разочарован, что пропустил первую операцию флота в этой войне, он показал себя прекрасным пациентом, с благодарностью воспринимавшим все, что для него делали, и внимательным ко всем, кто за ним ухаживал. Еще ему хотелось успокоить своих родителей:

«Я боюсь, вас немного напугало известие о том, что я болен. Мне гораздо лучше, и я чувствую себя хорошо. Вчера приезжал сэр Джеймс Рейд, чтобы осмотреть меня. Все ко мне очень добры, и мне здесь очень удобно. Вам наверняка очень жаль, что вы не сможете, как обычно, поехать в этом году в Шотландию. Вы наверняка устали от всех этих тягот: у вас так много работы, приходится встречаться с таким множеством людей, и не остается времени для отдыха…

С любовью, дорогие папа, мама и Мэри, мысленно всегда с вами, преданный вам сын

Берти».

Неизбежное одиночество в «Нёрсинг Хоум» дважды нарушили визитеры. Первыми были принц Уэльский и мистер Хенселл. «В 11:00 сюда приехали Дэвид и Майдер навестить меня. Оба сказали, что я выгляжу хорошо». Вторыми были принцесса Мария и мадемуазель Дюссо. Тем не менее 4 октября он с радостью покинул Абердин и поехал к родителям в Лондон. Его окончательное выздоровление, в ходе которого он мигрировал между Букингемским дворцом и Йорк-Коттеджем, прошло без происшествий. Ему не терпелось вернуться на «Коллингвуд» к друзьям, которым он писал с легкой завистью, в полной уверенности ожидая, что по окончании отпуска по болезни сможет присоединиться к ним на корабле. Однако возобновившиеся приступы боли поставили крест на этих надеждах, и принц был обречен на очередной период бездействия.

Принц чувствовал себя глубоко подавленным. Лишенный общества сверстников и близких флотских друзей, он, как любой молодой человек в военное время, страдал от острого ощущения, что не может внести свою лепту в общее дело. Это было время тяжелых потерь для Англии. Цвет нации погибал на полях Франции и Фландрии, под Ипром и в Ла-Басе. Среди погибших было много друзей принца Альберта, а он мог разве что присутствовать на их поминальных службах в Лондоне. Льюис Крейг, служивший в Королевской военно-морской дивизии, попал в плен под Антверпеном. Принц Уэльский отбыл в штаб-квартиру Британских экспедиционных сил, где занял должность адъютанта главнокомандующего, сэра Джона Френча. Младшие братья жили в школе. Король был поглощен многочисленными обязанностями монарха в военное время, у королевы тоже не оставалось ни одной свободной минуты. А принц Альберт тем временем был обречен в компании своей сестры курсировать между Сендрингемом и Лондоном, посвящая свое время чтению книг, верховой езде и охоте, радуясь самым незначительным происшествиям из тех, которые могли произойти.

«Большой олень в парке стал очень опасен, поэтому Бленд хотел, чтобы я застрелил его, что я и сделал вчера утром, – с явным удовлетворением писал он королю Георгу из Йорк-Коттеджа. – В то утро мы с Мэри ездили верхом, и он напал на Бленда, когда тот ехал к нам. Бленд решил, что лучше от него избавиться. Я поехал с Гэмблом и мистером Джонсом. Он весил 21 стоун 8 фунтов 11 пеннивейтов. Из-за времени года от него на редкость отвратительно пахло».

Мало того, казалось, все силы судьбы ополчились против него. Королевский хирург сэр Фредерик Тривс, частное мнение которого сводилось к тому, что принц Альберт больше никогда не должен служить на море, категорически утверждал, что процесс восстановления его здоровья нужно продолжить. Однако со временем из уважения к настойчивым мольбам принца он нехотя согласился, чтобы тот, в конце концов, вернулся на корабль, но только после того, как какое-то время послужит на берегу. Это было лучше, чем ничего, и в конце ноября принц Альберт с энтузиазмом и облегчением получил от отца сообщение о том, что король, перед тем как отправиться на фронт, распорядился, чтобы ему дали возможность служить в военном штабе Адмиралтейства – назначение, которое позволяло ему снова носить форму. «Я очень рад твоему распоряжению о том, чтобы направить меня работать в военном штабе Адмиралтейства, – писал в ответ принц Альберт, – это будет очень интересно, и теперь никто не сможет сказать, что я ничего не делаю». Принц очень стыдился своего вынужденного бездействия, о чем говорит то, что он повторил свои слова в письме к королеве, написанном спустя три дня (29 ноября): «Хорошо, что теперь никто не сможет сказать, что я ничего не делаю».

Итак, он отправился в Адмиралтейство, где был принят мистером Черчиллем и позднее, получив допуск к таинствам «командного пункта», выполнял задачу поддержания в актуальном состоянии огромных карт, на которых ежедневно отмечали положение каждого британского военного корабля и, насколько это возможно, кораблей противника. Эта работа занимала много времени, и принц Альберт выполнял ее с удовольствием. Особенно ему нравилось в режиме строжайшей секретности передавать королю, иногда предваряя «официальные источники», информацию о военно-морских операциях. Так случилось и в отношении битвы у Фолклендских островов[33].

«Я только что вернулся из Адмиралтейства и слышал, что „Кент“, один из кораблей того же класса, что и „Камберленд“, потопил „Нюрнберг“, – написал он вечером 10 декабря королю Георгу, находившемуся на тот момент в Сендрингеме. – Об этом знает лишь очень небольшое число людей, поэтому, пожалуйста, никому не говори, поскольку я не знаю, будет ли это в завтрашних газетах. Я подумал, что тебе будет приятно об этом узнать, поэтому я очень рад первым сообщить тебе об этом».

В данном случае принцу не удалось стать первым, о чем безжалостно проинформировал его отец.

Однако вскоре монотонная офисная рутина начала его раздражать, и он мечтал о том дне, когда вернется на свой корабль. Принцу Альберту было девятнадцать лет, и он чувствовал, что это не тот возраст, чтобы быть «на берегу». Тот факт, что вторая крупная операция флота в этой войне, битва у Доггер-банки, произошла, когда он все еще находился на суше, усилил его уныние. «Жизнь здесь очень скучна, – писал он своему бывшему офицеру курса капитану Спенсер-Куперу, – и мне очень хочется вернуться на „Коллингвуд“». В его дневнике все чаще появлялись записи «как обычно, нечего делать» или «это кажется такой пустой тратой времени, каждый день ходить туда и ничего не делать». Наконец, 4 февраля 1915 года, после беседы со вторым лордом Адмиралтейства, в ходе которой ему удалось получить разрешение вернуться в море, появляется радостная запись: «Я ходил в Адмиралтейство последний раз». Через неделю (12 февраля) в Портсмуте принц поднялся на борт своего корабля.

Как и многие молодые люди, возвращавшиеся из отпуска по болезни в военное время, принц Альберт разрывался между радостным облегчением, поскольку мог снова делать повседневную мужскую работу на службе во благо страны, и сожалением, что покидает своих родителей и свой дом. «Мне действительно очень жаль было уезжать в прошлую пятницу, и первую ночь я очень тосковал по дому, с непривычки ерзая в своем гамаке, – писал он своему отцу. – Но, конечно, я понимаю, что поступил абсолютно правильно, вернувшись теперь, когда поправился после аппендицита». «Я очень скучаю по тебе, особенно за завтраком», – отвечал ему король спустя несколько дней.

Жизнь, в которой он оказался по возвращении, сильно отличалась от той, с которой он расстался шесть месяцев назад. Теперь подразделения флота выходили в Северное море на три дня за раз и десять дней стояли в гавани Скапа-Флоу. Этот новый распорядок повлек за собой соответствующие изменения в обязанностях мидшипменов. Теперь принц Альберт был старшим мидшипменом и, следовательно, больше не занимался наблюдением за морем. Теперь его обязанностью было по ночам управлять прожекторами, а днем отслеживать возможное появление подлодок. В гавани он трудился в качестве помощника артиллерийских специалистов и под присмотром командира водил паровые катера и сторожевые лодки. На отдыхе моряки занимались гимнастикой, греблей, а на берегу играли в хоккей и футбол, но принцу Альберту все это было запрещено. Однако ему разрешали играть в гольф и время от времени в выходные уезжать на рыбалку.

Иногда в монотонные дни патрулирования на море врывались по-настоящему волнующие моменты.

«Вчера после полудня мы узнали, что где-то поблизости от нас обнаружено несколько подлодок, – сообщал принц Альберт отцу. – Мы стали очень тщательно наблюдать и на горизонте обнаружили одну из них, о чем рапортовали на флагман. Около 1:00 дня мы услышали, как „Нептун“, который был прямо у нас за кормой и шел последним, выстрелил по подлодке. Торпеда прошла за кормой. В 1:15 „Дредноут“ подал сигнал, давая понять, что протаранил и потопил эту подлодку. Офицер, стоявший на вахте, увидел перископ, а потом почувствовал удар. Через несколько минут они увидели, что нос подлодки поднялся из воды, и заметили выпуклую надпись U-29 и номер. Главком пока не собирается публиковать это, поскольку хочет посмотреть, признают ли это немцы».

Письма, которыми в тот период времени обменивались король и принц Альберт, были во многом такими же, как письма любых других отцов и сыновей, и указывали на углубление их взаимопонимания и сочувствия. В них отражалась недоумение и искренняя боль по поводу возрастающих потерь на Восточном фронте, где в битве при Нев-Шапель и в битве при Ипре[34] война собрала свою страшную жатву. А гибель сына личного секретаря короля Георга, лорда Стемфордхема, стала для них большой личной утратой. «Смерть бедного Джона Бигги стала для меня огромным потрясением, – писал принц Альберт. – Он был таким хорошим человеком. Должно быть, это разбило сердце лорду Стемфордхему». Ко всему этому добавилось беспокойство из-за нехватки снарядов. «Нам нужно больше снарядов, только тогда мы сможем предпринять новое наступление, – писал король. – Мы не можем исправить это достаточно быстро. Боюсь, какое-то отношение к этому имеет выпивка, поэтому я решил подать пример, бросив пить на время войны». Довершала эти настроения нарастающая волна ужаса и гнева от массированного использования Германией подводных лодок. «Сегодня мы узнали, что „Лузитания“ была потоплена у юго-западного побережья Ирландии, – писал принц Альберт. – Это страшная катастрофа, унесшая столько жизней[35]. Меня бесит мысль о том, что после такого, как потеря „Лузитании“, мы ничего не можем сделать, чтобы отомстить. Мы здесь в состоянии постоянной боевой готовности и тем не менее должны ждать». «Потопление „Лузитании“ – это возмутительный случай и страшное преступление против цивилизации», – отвечал король.

В течение трех месяцев после возвращения на «Коллингвуд» принц выглядел совершенно здоровым. Казалось, он полностью оправился от проблем с желудком, но с приближением лета опасные симптомы появились снова. «Я был в полном порядке, когда вернулся сюда, но совсем недавно опять началось это дьявольское несварение, – написал он мистеру Хенселлу 15 мая. – Я думал, что избавился от него, но оно вернулось в разных формах». С этого времени приступы становились все более частыми, и он уже не мог их игнорировать, как в Дартмуте. Вопреки своему желанию принцу приходилось все чаще обращаться в лазарет. Неуверенность – он никогда не знал, не выведет ли его из строя очередной приступ во время дежурства, – и общее ослабление организма, вызванное недугом, начали, в свою очередь, влиять на его физическое и психологическое состояние. Принц одновременно терял вес и уверенность в себе, и к началу июля положение стало настолько серьезным, что судовой врач запросил консультацию с выдающимся специалистом, сэром Уотсоном Чейни, временно служившим консультантом на флоте. Результатом стала рекомендация отправить принца Альберта в плавучий госпиталь для наблюдения. Это решение было одобрено королем Георгом во время его трехдневного визита на Гранд-Флит с 7 по 9 июля 1915 года. К счастью, в это время принц Альберт чувствовал себя хорошо, и отец с сыном с удовольствием провели время друг с другом после почти шестимесячной разлуки.

Второй раз за время своей военно-морской карьеры принц был вынужден покинуть «Коллингвуд» и отправиться в плавучий госпиталь на корабле «Дрина». Но на этот раз он знал, что к нему каждый день будет приезжать кто-то с его корабля и что он сможет продолжить подготовку к экзаменам на получение звания младшего лейтенанта, которые должны были состояться позднее летом. Кроме того, он получил от отца, от своего капитана и от сэра Уотсона Чейни твердые уверения в том, что, если флот выйдет в море для боевых действий, он вернется на «Коллингвуд».

Когда 12 июля его перевезли на «Дрину» под личный контроль и наблюдение доктора Уиллана, все были твердо уверены, что лечение быстро даст результат и в скором времени принц Альберт вернется на свой корабль. Врачи определили, что его недуг вызван потерей тонуса стенками желудка и, как следствие, его воспалением. Лечение состояло в спокойном, размеренном образе жизни, тщательном соблюдении диеты и вечером искусственной эвакуации остатков содержимого желудка. Принц снова вел себя как примерный пациент и был благодарен за избавление от тошноты, боли и беспокойства. Друзья с «Коллингвуда» навещали его ежедневно после полудня, и он под присмотром судового капеллана выполнял не слишком тяжелые упражнения. Кроме того, его поддерживали уверения в том, что, если «Коллингвуд» выйдет в море, он будет на корабле. Однако в конце месяца стало ясно, что, хотя принцу Альберту становилось лучше и он набирал вес, выздоровление его, вопреки всем надеждам, шло не так быстро, как ожидалось. Его стремление выздороветь и вера в эффективность лечения были очевидным и положительным фактором, но процесс выздоровления затягивался из-за вызывавших тревогу рецидивов, и оба его врача, как и капитан, все больше волновались по поводу выполнимости обещаний, которые они ему дали.

10 августа капитан Лей с некоторой робостью поделился своими сомнениями с королем:

«Сэр, я нахожусь в некотором затруднении относительно своих обещаний, данных вашему величеству и принцу Альберту, а именно относительно того, что я непременно возьму его назад на „Коллингвуд“ в том случае, если флот выйдет в море.

Десять дней назад доктор Саттон сказал мне, что это было бы крайне нежелательно и даже опасно для его здоровья. С того времени состояние принца неуклонно улучшалось, но сегодня он снова сообщил мне, что, принимая во внимание все обстоятельства, он не считает, что в настоящее время состояние принца позволяет ему выходить в море.

Я полностью доверяю доктору Саттону и доктору Уиллану и чувствую себя обязанным согласиться с их решением по данному вопросу, о чем я сообщил доктору Саттону. В то же время я повторил ему, как важно, чтобы принц не пропустил возможность участвовать в военных действиях. Вместе с тем меня преследует ощущение, что, если я, следуя решению докторов, уйду в море без него, я нарушу слово, данное вашему величеству и принцу Альберту. Тем не менее я полагаю, что с моей стороны это было бы правильным решением.

Я очень надеюсь, что он будет на борту, когда придет время, но доктора не могут сказать точно, как скоро состояние принца позволит ему вернуться».

Нет никаких сомнений в том, какой ответ дал король на это письмо. Он понимал, какой была бы его реакция, будь он на месте своего сына, и он был вынужден выбирать между риском для его жизни и здоровья и тем, что он упустит возможность принять участие в военных действиях флота. И он справедливо считал, что выбор его сына был бы таким же. Если принц Альберт останется в списке лиц, находящихся на действительной службе военно-морского флота, он должен любой ценой избежать унижения и разочарования при виде своего корабля, уходящего без него в море навстречу врагу. Полностью сознавая весь риск и, возможно, тяжелую утрату для него самого, его отец понимал также, какие долговременные последствия такое событие может иметь для сознания его сына. Поэтому он рукой своего личного секретаря дал следующий ответ:

«Дорогой капитан Лей,

король пожелал, чтобы я ответил на ваше письмо от 10-го числа текущего месяца, которое его величество тщательно обдумал. Он придает чрезвычайно большое значение тому, чтобы принц Альберт сохранил веру в отношении обещания, данного его королевскому высочеству, что в том случае, если флот выйдет в море, он вернется на „Коллингвуд“.

Доктор Росллестон признает, что хотя такое обещание сопряжено с риском, оно должно быть выполнено, поскольку нет сомнений, что, если принцу не позволят принять участие в военных действиях, мысль об этом будет преследовать его и сведет на нет всю пользу от лечения. Таким образом, его величество не может согласиться с предложением доктора Саттона.

По мнению короля, есть только одна альтернатива – объявить, что принц по медицинским показаниям не годен к службе, отправить его в отпуск по болезни и поместить в госпиталь для лечения.

Против этого, однако, его величество категорически возражает.

Из вашего сообщения следует, что состояние его королевского высочества существенно улучшилось. Кроме того, нет причин в ближайшее время ожидать каких-то экстренных военно-морских операций, но, даже если случится что-то непредвиденное и флоту будет приказано выйти в море на следующий день после того, как вы получите это письмо, король предпочел бы рискнуть здоровьем принца Альберта но не подвергать его горькому разочарованию из-за отсутствия на корабле, когда тот стоит на линии фронта.

В сложившихся обстоятельствах, пожалуйста, ничего не говорите принцу Альберту и позвольте нам надеяться, что он будет с каждым днем становиться здоровее и сможет вернуться к своим обязанностям до того, как настанет „тот самый день“.

Искренне ваш,

Стемфордхем.

Король также полагает, что в отсутствие д-ра Саттона у д-ра Уиллана может сложиться другой взгляд на ситуацию. Кроме того, его величество помнит, что вы считаете, что болезнь его королевского высочества каким-то образом связана с нервами, и это еще одна причина избегать любых действий, которые могут расстроить его высочество.

С.».

Хотя нет никаких сомнений, что мнение, высказанное в ответе короля, отражало не только его собственные взгляды, но и взгляды принца Альберта, вскоре стало ясно, что, каким бы благородным оно ни было, строго следовать ему невозможно. Несмотря на то что процесс выздоровления принца, которого тем временем перевели в госпиталь на корабле «Чайна», стабильно оценивался как «удовлетворительный», его состояние так же стабильно оценивалось как «еще не годен к морской службе». В конце двухмесячного срока такого полуинвалидного существования – в конце августа его заметно оживляли еженедельные посещения принца Уэльского – принц заскучал и впал в уныние. Он устал от строгостей предписанного лечения и все больше волновался из-за приближающихся экзаменов на звание младшего лейтенанта. Король советовал ему запастись терпением: «Ты не можешь ожидать, что поправишься за одну минуту. Все, что связанно с желудком, требует какого-то времени для выздоровления». Но постепенно самого короля охватило нетерпение, и, чтобы найти выход из положения, он решил прибегнуть к помощи своего старого друга, сэра Стенли Колвилла. Результат беседы между адмиралом Колвиллом и докторами заключался в том, что после восьми с лишним недель в плавучем госпитале принцу Альберту для окончательного выздоровления требуется полная смена обстановки. Сэр Стенли предлагал королю отправить принца в Абергелди под наблюдение доктора Уиллана. «Что касается возможного выхода флота в море, – добавил он, – что ж, я считаю, что на данный момент принцу Альберту лучше туда не возвращаться, а дождаться полного выздоровления. Будет очень жаль, если „тот самый день“ наступит в его отсутствие, но, если так случится, значит, такова судьба. Я обсудил все это с принцем Альбертом, как вы, ваше величество, хотели, и он полностью со мной согласился».

Итак, в середине сентября принц Альберт и доктор Уиллан отправились в Абергелди, где к ним присоединился мистер Хенселл. Там они пробыли месяц. Здоровый воздух Хайленда и счастливые детские воспоминания способствовали значительному улучшению здоровья принца, но неприятные симптомы упорно преследовали его, и по возвращении в Сендрингем в середине октября он по-прежнему не был годен к службе. Он был потрясен и встревожен несчастным случаем, произошедшим с королем Георгом во Франции в конце месяца[36], и тот эмоциональный всплеск вызвал рецидив. К концу года стало совершенно ясно, что он все еще нездоров, и медицинская комиссия отказала ему в праве вернуться на корабль, предоставив трехмесячный отпуск по болезни, на время которого он был направлен в Адмиралтейство для выполнения «легких обязанностей».

Счастливой интерлюдией в этот период стал четырехдневный визит к принцу Уэльскому в штаб-квартиру гвардейской дивизии в Ла-Горг в конце января 1916 года. Поездку предложил сам принц, и, хотя поначалу король сомневался, стоит ли ему соглашаться, королева Мария уговорила его. Все сложилось очень успешно. Под руководством своего брата принц Альберт увидел войну, насколько это было возможно, не подвергая себя опасности. Он видел обстрел позиций врага британской артиллерией, а позднее ответные удары немцев. «Я видел, как боши обстреляли несколько домов и оттуда с черного хода выбегали женщины и дети, – писал он своему приятелю на „Коллингвуд“. – Это заставляет задуматься об ужасах войны и о людях, которые ежедневно подвергаются обстрелам». Он посетил места, где шли бои в прошедшем сентябре, и такие названия, как Лоос, Халлух и Ла-Бассе, о которых до этого он лишь читал в газетах, теперь приобрели для него новую значимость. Но самое главное, эта поездка пробудила в нем свежий интерес к жизни. После унылых недель больничного существования он почувствовал, что снова попал в мир реальных действий, хотя, увы, лишь в качестве наблюдателя. Тем не менее в Лондон он вернулся с уверенностью в себе и со свежими силами продолжить медленный, приводящий в уныние процесс движения к тому счастливому дню, когда он сможет вернуться к действительной службе.

В это время было признано целесообразным позволить принцу Альберту начать свою официальную карьеру члена королевской семьи, чтобы освободить короля от некоторых мелких обязанностей. Его первым поручением стало присутствие в Вестминстерском дворце, где в то время был установлен новый стрелковый тир для использования членами обеих палат парламента. Его принц Альберт открыл 17 марта со словами: «Для меня большое удовольствие открыть этот тир в Вестминстерском дворце. Я очень благодарен многим видным членам обеих палат парламента за то, что они пришли меня поддержать. Уверен, что этот прекрасный тир может быть использован как для обучения, так и для отдыха. Наши поздравления тем, кто создал и установил его, и мы благодарны нашим верным друзьям и доброжелателям, предоставившим необходимые средства. Я объявлю тир открытым, сделав первый выстрел, и буду очень стараться, чтобы он попал в цель».

Спустя несколько недель, 1 апреля, король послал его встречать кронпринца Сербии, который должен был прибыть на вокзал Чаринг-Кросс с визитом в интересах своей страны, находившейся в руках врага и терпевшей жестокие страдания. Для принца Альберта это был повод продемонстрировать свои лингвистические способности, поскольку беседа велась на французском. Принц держался мужественно. «Я по-прежнему веду спокойную жизнь, сопровождая сербского принца, который появился на прошлой неделе, – писал он Льюису Крейгу. – Для меня это довольно напряженное время, поскольку он не говорит по-английски».

Но выполнение публичных функций не трогало его сердца, и каждое письмо, которое он писал в то время, было наполнено желанием вернуться на «Коллингвуд». Вслед за радостным известием о том, что он успешно сдал экзамены, в середине апреля последовало присвоение принцу Альберту звания младшего лейтенанта, а в конце месяца доктора смилостивились и разрешили ему вернуться к морской службе. 5 мая он прибыл на свой корабль.

III

К весне 1916 года в Германии были замечены серьезные признаки того, что Флот открытого моря готовится отойти от политики спокойствия, которой он неуклонно следовал после битвы у Доггер-банки, и что «тот самый день», которого с такой надеждой почти два года ждал британский военно-морской флот, вот-вот настанет. За изменениями в высшем командовании флота, произошедшими в марте, в ходе которых фон Капелле сменил адмирала фон Тирпица на посту статс-секретаря Морского ведомства, а фон Шеер взял на себя командование Флотом открытого моря, последовала успешная манифестация более активной стратегии. Наступательные действия против британцев на море были необходимостью, если германский военно-морской флот хотел оправдать свое существование в глазах немецкого народа. Нация, которая постепенно разочаровывалась в своих надеждах на окончательную победу и стонала от усиливающихся последствий британской блокады, требовала возмездия от своего флота, ради создания которого в мирное время ей пришлось нести такое тяжелое налоговое бремя. Более того, победы на море должны были компенсировать неудачи немецких армий на суше. Чудовищные жертвы, принесенные в отчаянных попытках победить под Верденом, до сих пор оставались напрасными[37]. Впервые с начала войны немцы пали духом. Их Vernichtungswille (воля к уничтожению) убывала, и только флот оставался последней надеждой укрепить ее.

Таким образом, обстоятельства способствовали укреплению склонности самого адмирала фон Шеера к активной политике, и в мае он разработал план провести обстрел Сандерленда линейными крейсерами под командованием фон Хиппера, что должно было заставить сэра Дэвида Битти выдвинуться вперед с его базы в Росайте, а затем уничтожить его корабли подводными лодками, которые в большом количестве будут его поджидать. По чистому совпадению сэр Джон Джеллико одновременно с этим усовершенствовал свой план, целью которого было заставить фон Шеера сделать именно это.

В действительности ненастная погода не позволила осуществить ни один из этих планов. Фон Шеер зависел от воздушной разведки, осуществлявшейся «цеппелинами» с целью защиты от опасности быть застигнутым врасплох одной из периодических вылазок адмирала Джеллико в Северном море, но погода изо дня в день была такой плохой, что дирижабли не могли подняться в небо. Между тем подлодки, уйдя далеко вперед, начали патрулирование, и уже почти не осталось времени до того, как им нужно было возвращаться на базу. 30 мая был последний срок, до которого фон Шеер мог откладывать свою операцию. Когда этот день настал, он увидел, что погода по-прежнему против него, и приказал фон Хипперу уходить в пролив Скагеррак с тем, чтобы его присутствие у берегов Норвегии стало известно британскому Адмиралтейству, в то время как сам фон Шеер тайно следовал за ним с линейным флотом. О действиях фон Хиппера было доложено в Лондон, и в ночь 30 мая британский линейный флот из Скапа-Флоу и Кромарти под началом сэра Джона Джеллико, а также эскадра линейных крейсеров из Росайта под командованием сэра Дэвида Битти вышли в море. Все было готово для величайшего морского сражения этой войны.

Здесь нам следует оставить общее ради частного, поскольку ни цели, ни обязанности биографа короля Георга VI не подразумевают – каким бы ни был соблазн – подробного описания битвы, которую британцы назвали Ютландской и немцы – битвой при Скагерраке, и уж тем более ему нет смысла вступать в разгоревшиеся позднее споры о ходе этой битвы. Его задача – показать роль, которую играл «Коллингвуд», и место принца Альберта в этой роли, его действия и его реакцию. Возможно, лучше всего о них говорят слова самого принца и его непосредственного начальника – командира орудийной башни лейтенанта Кэмпбелла Тейта.

Несмотря на то что все три недели после возвращения на корабль принц прекрасно себя чувствовал, в ночь 30 мая, когда «Коллингвуд» в составе Первой линейной эскадры вышел в море, он, к своему большому сожалению, оказался в лазарете. Однако его недомогание было вызвано не столько обострением старых проблем с желудком, сколько участием воскресным вечером в товарищеском ужине, который давал лейтенант с крейсера «Инвинсибл», где он ел «скумбрию в соусе». В списке больных и в состоянии крайнего уныния принц оставался до раннего вечера среды, когда внезапно получил сигнал, подействовавший лучше любого лекарства. Это была боевая тревога.

«Внезапно около двух часов дня был получен сигнал, что немецкий флот вышел в море и вступил в бой с нашими крейсерами всего в сорока милях от нас и что бой движется по направлению к нам, – писал лейтенант Тейт принцу Уэльскому. – Все пришло в волнение. Наконец-то. Полный вперед. Звучит сигнал тревоги. Вы представляете себе эту сцену! Джонсон вскакивает со своей койки. Болен? Да я здоров, как никогда! У вас достаточно сил, чтобы занять свое место на башне и стрелять сколько потребуется? Конечно, а как иначе!»

И он пошел к своей орудийной башне, чтобы остаться там до тех пор, когда на следующий день надежно не закрепил орудия. Несмотря на то что «Коллингвуд» подвергся массированному обстрелу миноносца, те, кто был на борту, мало что видели из главного линейного флота немцев, кроме отдаленных оранжевых вспышек их орудий. Но они видели другие доказательства бойни. Они видели гибель «Инвинсибла» – флагмана Второй эскадры линейных крейсеров (того самого, где принц Альберт так неудачно поужинал три дня назад). Они видели трагедию крейсерской эскадры сэра Роберта Арбутнота, оказавшейся между двумя флотами, видели, как ее окутало облако дыма и брызг, как разрывались снаряды и как корабли разлетались на куски, словно от удара гигантского молота. Они ничего не могли сделать, только смотреть – враг до сих пор был скрыт от них, – как сначала «Дефенс», а потом «Блэк принс» исчезали в море брызг и дыма. Их очередь настала, когда из тумана внезапно вынырнул «Дерффлингер», шедший во главе крупного вражеского дивизиона, который выстраивался в линию. По этой гигантской цели они дали три залпа на расстояние 8000 ярдов. Эффект оказался очень впечатляющим. Но хотя в бинокли они могли видеть огромные дыры в борту вражеского корабля, обнажившие главную палубу, которая пылала, словно печь, от пламени, вырывавшегося из дыры в квартердеке, им не удалось нанести последний удар, и их добыча, повернув в сторону, снова скрылась в клубящемся тумане. К тому времени было почти девять часов вечера и почти стемнело, так что, как написал принц Альберт брату: «Мы приготовились к ночи, установив четырехдюймовые орудия для отражения атаки миноносца, которая так и не случилась».

Рассказ самого принца Альберта об участии «Коллингвуда» в битве отличается ясностью и верностью фактам, отражая здравый смысл, характерный для объективного репортажа:

«Гранд-Флит вышел в море вечером вторника 30-го и направился на восток в сторону пролива Скагеррак. В среду утром пришли сообщения, что линейные крейсеры ведут бой с немецкими крейсерами. Чуть позже сообщили, что 5-я линейная эскадра тоже участвует в боевых действиях. Эта эскадра состояла из 5 быстроходных линкоров типа „Королева Елизавета“ и обычно называлась Быстроходная линейная эскадра. 1-я, 2-я и 4-я линейные эскадры вместе включали 6 дивизий линейных кораблей с сопровождавшими их эсминцами, миноносцами и легкими крейсерами.

Мы вышли на боевую позицию в 16:30 и увидели впереди по правому борту линейные крейсеры, ведущие бой. Несколько других крейсеров вели стрельбу по левому борту от нас. Когда мы подошли, на „Лайоне“, шедшем во главе наших линейных крейсеров, похоже, горела левая сторона полубака, но пожар был незначительным. Они повернули вправо с тем, чтобы не мешать флоту. Насколько можно было видеть, подошли только 2 немецкие линейные эскадры и все линейные крейсеры. „Колоссас“, возглавлявший 6 дивизий, и следовавший за ним „Коллингвуд“ находились ближе всего к врагу. В 17:00 весь флот был на месте и вступил в бой. В 17:37 мы открыли огонь по нескольким легким крейсерам немцев. Вторым залпом „Коллингвуд“ поразил один из них, и он загорелся, а еще два залпа отправили его на дно. Потом мы повернули орудия на другой легкий крейсер и смогли потопить и его. Следующей нашей целью стал линейный крейсер, мы думаем, что это „Дерфлингер“, или „Лютцов“, и один из залпов „Коллингвуда“ попал в него за кормовой башней, которая вспыхнула ярким пламенем. После этого он отвернул от нас и скрылся в тумане. К этому времени было уже слишком темно, чтобы стрелять, и мы пошли на станцию ночной обороны. Четырехдюймовые орудия были приведены в боевую готовность для отражения нападения ми ноносцев. Наша стрельба двенадцатидюймовыми была хорошей, но несколько замедленной, поскольку мы могли ориентироваться только на вспышки от немецких орудий. Дальность составляла 10 000 ярдов, а под конец 8000. Немцы выпустили несколько торпед, но только одна достигла цели, попав в „Мальборо“, флагман 1-й линейной эскадры. Одна из ее котельных, один гидравлический отсек и одно отделение генераторов были затоплены, и скорость упала до 14 узлов. Но ему удалось уйти в Хамбер. Одна торпеда прошла перед носом „Коллингвуда“, а другая – за кормой. У нас не было ни повреждений, ни убитых, хотя несколько раз нас чуть не „достали“. Один снаряд упал рядом с кораблем, а другой перелетел через него.

У „Коллосаса“ один раз попали в надпалубные сооружения, были ранены 9 человек и выведена из строя главная подъемная стрела. Повреждения получили „Бархэм“, „Малайя“ и „Уорспайт“ из 5-й линейной эскадры. Последнему пришлось сразу же уйти в Росайт. На двух других было много убитых и раненых. На „Бархэме“ было 28 убитых, 42 раненых, на „Малайе“ – 38 убитых, 53 раненых. Убитых похоронили в море. Крейсер „Дефенс“ обстреливали несколько немецких линейных крейсеров, и он был подбит одновременно несколькими залпами. От взрыва поднялось огромное облако огня и дыма, а когда оно осело, крейсер исчез полностью.

„Уорриор“ получил настолько тяжелые повреждения, что его пришлось оставить. Были потоплены несколько наших эсминцев, и еще несколько пришлось взять на буксир. Добрались ли они домой, пока неизвестно.

Когда рассвело, весь германский флот повернул от нас, за ним последовали наши легкие крейсера и эсминцы, которые атаковали его всю ночь. Мы еще не знаем, удалось ли им обнаружить еще какие-то вражеские корабли. Нас ночью никто не атаковал, и все было очень тихо.

Всю ночь флотилия шла на юг в 40 милях от побережья Дании. Бой проходил примерно в 40 милях южнее Скагеррака и в 40 милях от датского побережья. Мы прибыли на позицию 1 июня в четверг в 2 часа ночи, но никаких признаков врага не увидели. В 4 часа мы заметили дирижабль Шютте-Ланца, который прилетел, чтобы доложить о нашем местонахождении. В него выстрелили с нескольких кораблей. Его дальность полета составляла около 12 000 ярдов. Он развалился, как только мы в него выстрелили. Мы оставались на позиции весь день до 5:30 вечера. В пятницу 2 июня к полудню мы вернулись в Скапа-Флоу и сразу же пополнили свои запасы угля и снарядов.

Я находился на башне А и большую часть боя наблюдал через одно из оптических устройств наводчика. Вначале я сидел на верхушке башни А, и мне было очень хорошо видно все происходящее. Я был там во время затишья, когда германский корабль начал в нас стрелять и один из выстрелов „накрыл“ нас. Мы сразу же открыли ответный огонь. Я был настолько потрясен, что спрыгнул вниз в отверстие наверху башни, как подстреленный кролик!! Больше я не пытался повторить этот опыт. На главной палубе все было в порядке. Лишь несколько дюймов воды, которую вылили, чтобы предотвратить возгорание. Большая часть кают тоже была залита водой.

Стрелки действовали великолепно. Они были в прекрасном настроении, поскольку их желание – участвовать в бою с немцами – наконец-то исполнилось. Некоторые члены команд, обслуживавших башни, заключили друг с другом пари, что нам не придется сделать ни одного выстрела. Я подумал, что теперь кругленькие суммы денег поменяют хозяев.

Мои впечатления очень сильно отличались от того, что я ожидал. Я думал, что увижу мачты, свешивающиеся за борт, и трубы, взлетающие в воздух. На самом деле ничего такого не случилось, и у нас все было в порядке, как раньше. Глядя на наш корабль, никто бы не сказал, что мы побывали в бою. Но это определенно был великий опыт. Он показал, что мы на войне и что немцы могут драться, если хотят».

Эпизод на крыше башни «А» может быть дополнен одной деталью. Описывая, как снаряд вылетел из тумана и пролетел над головой принца Альберта, заставив его «спрыгнуть вниз в отверстие башни, как подстреленный кролик», он опустил, что, совершив такой же прыжок в целях безопасности, некий достаточно полный младший офицер втиснулся в отверстие и сопротивлялся всем усилиям принца и еще одного мидшипмена протолкнуть его вниз. Им удалось сделать это только после следующего залпа, когда снаряд пролетел так близко, что офицер, остававшийся снаружи, смог разглядеть его цвет.

Психологический эффект, который этот бой произвел на принца Альберта, был огромен и полностью оправдал веру короля Георга, что его сын должен, если существует хоть малейшая возможность, внести свою лепту в военные действия флота. Во всех его письмах, написанных после битвы, рефреном звучала мысль: «Слава богу, я вернулся вовремя». Она дала ему новый опыт и стала новым испытанием. Он почувствовал волнение битвы, хотя заявлял, что бой был скучным, и очень сожалел, что «Коллингвуд» не получил ни одной боевой отметины. Вместе с другими он познал гордость за победу и разделил сожаление, что эта победа не была окончательной. «О, если бы только они пришли снова, и мы смогли встретиться с ними не так рано утром, а когда стало светлее, мы бы разделались с ними, – писал он принцу Уэльскому. – В войне такого масштаба мы неизбежно должны нести потери, терять людей и корабли, но всем, кто остается в тылу, нет необходимости оплакивать погибших, которые гордились тем, что умирают за свою страну. Они не знают, что такое война, ведь со времени последних крупных сражений выросло несколько поколений». Но самое главное, он видел смерть и победил ее, он познал странное отсутствие страха, наступающее в бою. «Когда я сидел на башне, я совсем не боялся снарядов и всего остального, – писал он в другой раз принцу Уэльскому. – Это кажется странным, но всякое чувство опасности и все такое уходит, остается лишь одно-единственное желание – любым способом уничтожить врага». За один летний вечер он стал зрелым мужчиной со всеми его достоинствами, и, когда через несколько дней после битвы король Георг неожиданно посетил Гранд-Флит, он мог повторить: «Я доволен своим сыном»[38].

Однако гордость за победу была омрачена трагедией общенационального масштаба. Гранд-Флит, напрасно прождав, что немцы появятся снова, чтобы продолжить Ютландскую битву, вернулся в Скапа-Флоу, и спустя три дня лорд Китченер отплыл в Россию со своей роковой миссией. Долгими летними сумерками 5 июня крейсер «Хэмпшир» прошел мимо военных кораблей, среди которых был и «Коллингвуд», и моряки снова и снова приветствовали громкими криками стоявшую на мостике фигуру высокого седого человека в полевой форме и шинели, застегнутой на все пуговицы. Он отдавал им честь. Море сильно штормило. Так сильно, что сопровождавшие «Хэмпшир» эсминцы почти сразу же были вынуждены повернуть назад. Через несколько часов, находясь в пределах видимости с Оркнейских островов, крейсер наткнулся на мину и в течение пятнадцати минут исчез под водой, унося с собой всю команду из почти 800 человек, фельдмаршала и его штаб.

У современного автора, глядящего назад сквозь коридоры времени, слабо освещенные лампой истории, может возникнуть соблазн охарактеризовать смерть лорда Китченера фразой Felix opportunitate mortis («Счастлив тот, кто умер вовремя»). Несомненно, в его суждениях были допущены ошибки, и престиж лорда Китченера пошатнулся, но понимание этого ограничивалось только сравнительно узким кругом лиц, а для подавляющего большинства англичан его имя сохраняло ту магическую силу, которая породила «Первые сто тысяч»[39]. Известие о его гибели было воспринято как национальное бедствие всей империи от короля до людей из «армии Китченера» во Франции и Фландрии, которым предстояло совершить великое наступление в битве на Сомме.

«Гибель „Хэмпшира“ с лордом Китченером на борту стала для меня страшным ударом, – в глубоком горе писал король своему сыну. – Это огромная потеря для нации, и, хотя сейчас мы не можем заменить его, это заставит нас удвоить усилия для победы в этой войне… Он был моим большим другом, я знал его 30 лет, и он всегда все мне рассказывал. После его ухода осталась ужасная пустота».

Лето прошло в монотонном наблюдении за германским флотом, однако он больше не выказывал желания вступать в спор на море. Для принца Альберта его скрашивала растущая надежда и вера в то, что его болезнь и слабость наконец-то остались позади. «Теперь я действительно считаю, что я преодолел все свои проблемы со здоровьем, – писал он отцу в июле. – У меня не было рецидивов боли и плохого самочувствия».

Но не прошло и шести недель, как судьба, словно в насмешку, снова нанесла удар. Вечером 26 августа принц слег с резкой болью. Офицеры медицинской службы флота считали, что необходима срочная операция, но после прибытия на борт сэра Уильяма Макьюэна и сэра Джеймса Рида его отправили сначала в военно-морской госпиталь в Куинсферри и затем в Виндзор, где королева Мария нашла, что он «несколько похудел» и нуждается в отдыхе. Если бы он только знал, что покидает «Коллингвуд» навсегда! Но последовавшие затем совещания докторов – на этот раз это были сэр Фредерик Тривс, сэр Бертран Доусон и доктор Хьюит – пришли к согласию, что сейчас его жалобы, несомненно, вызваны язвой двенадцатиперстной кишки и что ему необходим длительный отдых.

В этот момент горького разочарования у принца Альберта нашлось два источника утешения. Соблюдение сбалансированной диеты и размеренная жизнь сняли ощущение грызущей изнутри боли, которая уже начинала приводить его в смятение, а точный диагноз ее причины избавил его от депрессии, вызванной предположениями о том, что он страдает от какой-то неизлечимой болезни или, еще хуже, от какого-то злокачественного заболевания. В конце концов, язву двенадцатиперстной кишки можно было вылечить или в худшем случае удалить хирургически. Для этого требовалось просто быть более терпеливым и дождаться того дня, когда все пройдет. Таким образом, вооружившись этой новой философией, принц Альберт подчинился необходимости лечиться и отдыхать. Так продолжалось до ноября, когда он после двухнедельного отпуска в отеле «Империал» в Торки в сопровождении лейтенанта Кэмпбелла Тейта отправился в Портсмут, чтобы приступить к службе в штабе главнокомандующего, сэра Стенли Колвилла.

Рутина канцелярских занятий никогда не привлекала принца. Это было лучше, чем безделье дома, но не шло ни в какое сравнение со службой на море. Несмотря на то что он добросовестно исполнял свои обязанности, принц продолжал упорно атаковать своего отца, адмирала Колдвила и Адмиралтейство, требуя нового назначения на флот. Потребовалось почти шесть месяцев, чтобы он достиг своей цели.

Тем временем нельзя сказать, чтобы жизнь протекала совсем без происшествий. Старый друг короля Георга и его конюший, сэр Чарльз Каст, нанес визит главнокомандующему, который, следуя своему интересу и интересу принца Альберта, организовал посещение новой подводной лодки К-3. «Мы вышли в пролив Солент и погрузились под воду, – писал позднее принц Альберт королю. – Погружение оказалось несколько неудачным, поскольку подлодка зарылась носом в грунт и мы проторчали так четверть часа. Команда была совершенно новая, и они забыли заполнить водой один из передних отсеков, когда заполняли остальные. Поэтому, когда они заполнили его, ее нос слишком резко пошел вниз в грунт. Но это не вызвало серьезных затруднений, и они быстро снова слили воду. Мне было очень интересно».

Принц Альберт приближался к своему двадцать первому дню рождения и совершеннолетию (14 декабря 1916 г.). Ему дали увольнительную, чтобы он мог отпраздновать это событие в Букингемском дворце, и, к его большой радости и гордости, отец наградил его орденом Подвязки. Был ли у короля Георга какой-то конкретный мотив, чтобы оказать такую честь своему второму сыну, сказать невозможно, поскольку он не сделал никаких записей относительно этого события в своем дневнике, а королева Мария лишь вскользь упомянула о нем. Принца Уэльского он произвел в рыцари ордена Подвязки при особых обстоятельствах в возрасте семнадцати лет, но с тех пор он награждал своих сыновей этим орденом только в их двадцать первый день рождения. Вероятно, он относился к этому просто как к признанию их совершеннолетия. Однако принц Альберт предпочел увидеть в этом проявление королевского доверия и уважения и был глубоко тронут. «Я не знаю, как мне благодарить тебя за то, что ты наградил меня орденом Подвязки, – писал он. – Я очень горжусь этим и всегда буду стараться быть достойным его». Королеве Марии он написал: «Ты не представляешь, как я был горд, когда папа вручил мне этот орден». «Я рад твоим словам, что ты намерен быть достойным ордена Подвязки, – отвечал король. – Помни, что это самый старый рыцарский орден в мире».

8 мая 1917 года – через год и три дня после того, как он вернулся на «Коллингвуд» перед Ютландским сражением, – принц Альберт снова получил назначение на службу в море, на этот раз это был 27 500-тонный военный корабль «Малайя» (капитан Алджернон Бойл), в должности исполняющего обязанности лейтенанта, и там, к его огромному удовольствию, к нему вскоре присоединился доктор Льюис Крейг, назначенный в июне вторым судовым врачом. «Так приятно иметь настоящего друга в качестве товарища по кают-компании, да еще такого веселого», – писал он королеве. Следующие шесть лет с этого момента они были практически неразлучны.

Приятно также было обнаружить в команде командора Кэмпбелла Тейта, с которым принца связывали общие воспоминания о событиях на передней башне «Коллингвуда» во время Ютландской битвы, и некоторых других сослуживцев, которые в дальнейшем стали «властелинами королевского флота», и среди них два молодых лейтенанта: Бринд и Макгрегор, впоследствии отмеченные судьбой. Помимо Тейта еще шесть младших офицеров c «Малайи» дослужились до адмиральского чина. Позднее бывшие офицеры «Малайи» гордились тем, что из их тогдашней кают-компании вышло четыре главнокомандующих и два адмирала флота.

На третьей неделе июня произошла короткая встреча отца и сына во время посещения Гранд-Флита королем. Всего через две недели после этого принц Альберт сообщил трагическую новость. Ночью 9 июля военный корабль «Вангард», пришвартованный в Скапа-Флоу, был уничтожен внутренним взрывом. В военное время в его команде числилось 1000 человек, из которых по счастливой случайности больше половины находилось на берегу в момент взрыва, но из тех, кто оставался на борту, выжили только один офицер и двое рядовых, а через неделю один из них умер. Одно дело – видеть, как в разгар битвы корабль тонет из-за вражеского обстрела, и совсем другое – быть свидетелем внезапного полного уничтожения огромного судна в мирных прибрежных водах. Те, кто в то время оказался на соседних кораблях, с ужасом вспоминали пережитое потрясение. Принц Альберт написал отцу об этой катастрофе:

«Он взорвался в прошлый понедельник в 23:15. Взрыв был не очень громким, и некоторые люди даже не услышали его. Я в тот день лег рано и уже спал. Большинство кораблей сразу же отправили шлюпки на место происшествия, чтобы собрать тела и пр. Все море вокруг было покрыто обломками и разлившимся топливом. На следующее утро не осталось никаких признаков корабля, все ушло под воду. Северное побережье Флотты было усеяно выброшенными на берег обломками, среди которых обнаружили несколько тел. Работы по очистке берега продолжались два дня, люди трудились не покладая рук. „Вангард“ стоял в том месте, с которого мы ушли всего за два дня до этого. Мы отошли к бую неподалеку от „Куин Элизабет“ для проведения регаты.

Когда все случилось, это стало для нас огромным потрясением, но сейчас все улеглось, и все снова нормально».

Пока комиссия по расследованию не установила причину катастрофы, нельзя было исключить возможность, что какой-то подлодке удалось преодолеть противолодочную оборону Скапы и подорвать корабль при помощи торпеды, поэтому 16 июля флот перебазировался южнее, в Росайт. Однако существовали и другие причины, связанные с моральным аспектом проблемы. «Скапа-Флоу теперь в ужасном состоянии. Похоже, что все тела с „Вангарда“ начали всплывать на поверхность. Я думаю, что именно в этом причина того, что мы теперь здесь, – писал отцу принц Альберт. – Это не официально, но я встретил человека, который слышал об этом от моряка с одного из оставшихся там кораблей».

Но морская карьера принца Альберта подходила к концу. Когда 26 июля его двоюродный дед, герцог Коннаутский, приехал с визитом на флот, он обнаружил, что принц слег с рецидивом своих желудочных проблем, и через десять дней его в сопровождении Льюиса Грейга перевели с «Малайи» в госпиталь Южного Куинсферри. Состояние его организма было плачевным, и судовой капеллан, который навестил его в госпитале, сказал, что он выглядел очень осунувшимся и больным. Он был сильно подавлен, и, хотя расстроенный король Георг советовал ему проявить терпение и мужество, сам принц теперь осознал, что, к своему глубокому разочарованию, он больше не сможет избежать того, чего пытался избежать последние три года. Он должен был взглянуть правде в глаза, и он это сделал. Принц очень любил флот, но понимал, что тяготы морской службы требуют от его организма больше, чем он в состоянии вынести, и доктора согласились с таким решением. «Я сам чувствую, что не годен для службы в море, даже когда справлюсь с этим небольшим приступом», – писал он отцу. Это была финальная и достойная капитуляция перед лицом превосходящих сил.

13 августа принц Альберт в сопровождении Льюиса Грейга и Кэмпбелла Тейта вернулся в Виндзор и, отдохнув месяц в тишине, отправился в Северный Уэльс восстанавливать силы в компании сэра Гарри и леди Джоан Верней. Но было очевидно, что, даже когда он вел самую что ни на есть спокойную жизнь и ел самую простую пищу, его болезнь не поддавалась лечению, поэтому при поддержке Льюиса Грейга, как профессионального медика, он написал родителям, умоляя их дать согласие на операцию, которая должна была устранить причину всех его проблем. «Я не думаю, что смогу поправиться без операции, и хотел бы сделать ее, чтобы покончить со всем этим», – в подавленном настроении писал он королю из Лангурига.

Мнение медицинских советников короля по поводу целесообразности немедленной операции разделились, и принц, все глубже впадая в уныние, почти два месяца ждал, чем закончатся их дебаты. Тем временем было принято решение перевести его с военного флота, который плавает, в военный флот, который летает, и 13 ноября он получил назначение на станцию Королевских военно-воздушных сил в Крэнуэлле. Этот план родился у самого принца и, к его удивлению, был сразу же одобрен отцом. «Как только я высказал эту идею, папа сразу же ухватился за нее, – писал он мистеру Хенселлу. – Грейг тоже перейдет туда… он превосходный человек».

Но, увы, эти планы не удалось осуществить. Вскоре после его назначения было объявлено, что принц слег с очередным приступом. Но это, как минимум, подвигло докторов определиться с решением, и королева Мария в своем дневнике написала:

«28 ноября 1917 года

Решено, что завтра бедному Берти сделают операцию, поскольку ему, похоже, совсем нехорошо и боль не прекращается. Он очень доволен таким решением.

29 ноября 1917 года

В 10 д-р Ригби сделал операцию, которая прошла очень успешно. Сэр Фред. Тривс, сэр Бертран Доусон, д-р Хьюит и д-р Грейг присутствовали на операции и потом пришли сообщить нам о ней. Операция была очень успешной, и они нашли причину всех проблем, которые были у него с 1915 года».

В связи с этим открытием невольно напрашивается мысль, что, если бы причина жалоб принца была правильно диагностирована два года назад и решение об операции было принято раньше, это избавило бы его от многих ментальных и физических мучений и военно-морской флот не лишился бы молодого перспективного офицера. Несмотря на то что по времени период, проведенный принцем Альбертом в качестве боевого военно-морского офицера, был недолгим[40], этого оказалось достаточно, чтобы начальство убедилось в превосходных качествах его характера. Вышестоящие офицеры высоко оценили его. Это нашло отражение в их отчетах, где его работу оценили выше среднего, а сам он характеризовался как бдительный, трудолюбивый, здравомыслящий офицер, наделенный здравым смыслом, благородным характером и способностью руководить людьми. У них не вызывало сомнений, что если бы он смог продолжить службу, то стал бы таким же полезным и результативным старшим офицером, каким был его отец.

Сослуживцы считали принца приятным товарищем, застенчивым, скромным и надежным, веселым, доброжелательным и внимательным к другим, за исключением тех вспышек гнева, которые, хотя были кратковременными, истощали его и физически и морально. И все же его страдания и разочарования в тот период не были напрасными. Они научили принца многим вещам: терпению и выносливости перед лицом длительной боли и огорчений и, самое главное, благодарности и признательности в отношении тех, кто служил ему. Эти уроки принц Альберт запомнил на всю жизнь. Через несколько лет, когда он полностью восстановил свое здоровье и жизненную силу, на одном из публичных выступлений сказал: «Я сам знаю, что такое нуждаться в медицинском уходе, и как хорошо, когда такой уход вам обеспечен, поэтому я с восхищением и благодарностью отношусь к профессии медсестер, всегда готовых помочь и позаботиться о тех, кто в этом нуждается». Эта нота благодарности, рожденная периодом болезни, снова и снова звучала в его публичных речах.

Глава 4

Крэнуэлл и Кембридж

1918–1920

I

Развитие современной авиации от лучезарной мечты увлеченных пионеров до признанного фактора повседневной жизни происходило как раз при жизни короля Георга VI. Ему было всего восемь, когда 17 декабря 1903 года в местечке Китти-Хоук, Северная Каролина, братья Райт оторвались от земли при встречном ветре 27 миль в час и подтвердили тот факт, что эпоха летающих машин наконец-то настала. Он был кадетом военно-морского колледжа, когда 25 июля 1909 года Луи Блерио пошатнул иллюзию британской островной изоляции, перелетев Канал за сорок минут. Он был мидшипменом, когда в 1914 году Хэмел продемонстрировал петлю в небе Виндзора. В период своей военной службы принц видел, как британские воздушные силы выросли со 150 машин в августе 1914 года до 14 000 на дату заключения мира, а в более поздние годы он стал свидетелем невероятного развития авиационной науки и ее использования как в конструктивных, так и в деструктивных целях. Благодаря ее могуществу Варшаве, Белграду и крупнейшим центрам Германии и Японии суждено было подвергнуться опустошению. Лондон и другие британские города тоже жестоко пострадали, и его собственный дом – Букингемский дворец – тоже не остался нетронутым. Но с другой стороны, гражданская авиация сделала огромные шаги, и его последнее появление на публике произошло в аэропорту Лондона, когда он помахал на прощание рукой своей дочери и ее мужу, которые улетали в Восточную Африку. Какой рывок по сравнению с тем первым полетом на полмили над песчаными дюнами Северной Каролины!

Таким образом, не было ничего удивительного в том, что Георг VI с самого начала ассоциировался с Королевскими воздушными силами, тем более что он стал первым британским монархом, получившим полетную лицензию.

Обстоятельства, сопутствовавшие рождению новых небесных тел, нередко носили хаотичный характер. Не зря Ницше написал: «Нужен хаос, потому что из хаоса могут рождаться новые звезды», и это вполне применимо к обстоятельствам, предшествовавшим рож дению Королевских военно-воздушных сил. Когда в 1911 году подкомитет Комитета обороны империи рекомендовал «созданную Британскую службу аэронавтики рассматривать как единое целое, подлежащее обозначению „Королевский летный корпус“», к этому добавили рекомендацию, чтобы этот корпус состоял из Военно-морского крыла, Военного крыла и Центральной летной школы для обучения пилотов, и на следующий год эти предложения были одобрены королевским ордером. Но сухопутные военные и моряки, естественно, смотрели на авиацию с точки зрения собственных профессий, да и различия в используемой терминологии существенно усложняли процесс совместного обучения пилотов. Незадолго до того, как военно-морской флот обрел независимость в вопросах обучения, снабжения и командования, Военно-морское крыло стали называть Королевской военно-морской воздушной службой, и для него учредили собственные учебные центры, в результате Королевский летный корпус стал частью армии.

После начала войны, когда военные действия в воздухе стали играть все более заметную роль, недостатки двойной системы контроля становились все более очевидными. Несколько попыток, предпринятых, чтобы собрать воедино командные бразды аэронавтики и подчинить их центральной власти, столкнулись с упорным сопротивлением обеих сторон, пока осенью 1917 года интенсивные немецкие налеты не заставили правительство приложить дальнейшие усилия, которые привели к успеху. Билль о Воздушных силах был представлен на рассмотрение парламента и 29 ноября получил одобрение короля. Согласно его положениям 1 апреля 1918 года была создана объединенная воздушная служба, позднее получившая название Королевских воздушных сил. Первым министром авиации был назначен лорд Ротермир, а первым начальником штаба и «отцом Королевских воздушных сил» стал генерал-майор сэр Хью Тренчард.

Король Георг чрезвычайно благосклонно относился к идее, чтобы один из его сыновей связал свою судьбу с новой службой. В это время принц Георг поступил в Военно-морской кадетский колледж, и с учетом очевидного желания принца Альберта он счел целесообразным, чтобы его второй сын перешел в Королевскую военно-морскую воздушную службу в ожидании ее объединения с Королевскими военно-воздушными силами. Как дополнительная предосторожность в отношении здоровья принца Альберта, была достигнута договоренность с Адмиралтейством, что штатный хирург Льюис Грейг тоже будет переведен в это подразделение. 1 января 1918 года принц Альберт получил назначение на «Дедалус» и через месяц прибыл туда.

Названный в честь мифического аэронавта, «Дедалус» на самом деле представлял собой пустынный участок земли в Крэнуэлле на продуваемом ветрами плато Линкольншира, примерно в 12 милях к северо-западу от Грентэма, который стал знаменитой тренировочной базой как для воздушных пилотов, так и для устройств наведения самолетов и дирижаблей. Командовать базой был поставлен герой с «Глазго», контр-адмирал Люс[41], так что она управлялась согласно строгой военно-морской дисциплине и терминологии, и, значит, не было ничего необычного и смешного в приказе подстричь траву на квартердеке. А для дежурного офицера предполагало, что он будет торжественно вышагивать с подзорной трубой под мышкой по узкой галерее, опоясывавшей часовую башню, расположенную рядом с учебным залом.

В январе 1918 года на «Дедалусе» не было ничего похожего на великолепие и величие Королевского кадетского колледжа военно-воздушных сил, который впоследствии заменил его. База представляла собой совокупность ангаров для самолетов и временных укрытий – некоторые из них до сих пор сохранились как напоминание о периоде «гофрированного железа», – где размещались 86 офицеров и несколько тысяч мужчин и мальчиков, подлежавших обучению. Эти мальчики, набранные из Королевского летного корпуса и Королевской военно-морской воздушной службы в количестве сначала 500, потом 1500 и, наконец, 2500, стали подопечными принца Альберта как командира эскадрильи № 4 юношеского крыла. В некотором смысле это была его первая реальная командная должность, и он с гордостью писал об этом королю: «Я буду руководить ими, как отдельным подразделением, не связанным с остальными мужчинами, и меня будут называть „офицер, командующий юношами“. Мне предстоит самому наказывать их, давать разрешение на отпуск и т. д. Пока у меня нет своего кабинета, но надеюсь, что скоро получу его. Эта работа для меня что-то совершенно новое, и мне довольно трудно начинать ее, но я привыкну. Они живут в маленьких домиках по 20 человек в каждом, и меня больше всего беспокоит, что они не будут содержать их в чистоте без постоянного напоминания, что их нужно убирать в нерабочее время».

Принц показал себя поборником строгой дисциплины – качество, которое смогли оценить не все из его подопечных. Помимо основной работы он выполнял обязанности того, кто в те первые дни, пока не была утверждена номенклатура новой службы, называли «помощник-адъютант» Восточного лагеря, где размещалось юношеское крыло.

Для принца в новинку была не только работа, но и сама жизнь в Крэнуэлле. Она очень сильно отличалась от жизни на военном корабле. В целом он находил своих товарищей офицеров «очень приятной, хотя и странной во многих отношениях смесью разных людей», и его глаз, глаз опытного военно-морского офицера, обнаружил, что тип младшего офицера, которого можно найти в Королевской военно-морской воздушной службе, оставляет желать лучшего. «Есть огромная разница между ними и собственно военно-морскими младшими офицерами, – писал он отцу. – Но, приложив немного усилий, я надеюсь заставить их понять, чего я хочу». Вместе с тем принц, которого старшие офицеры стали называть П. А., показал себя общительным человеком и, с энтузиазмом приступив к исполнению своих новых обязанностей, демонстрировал добросовестность и компетентность.

Такая жизнь его устраивала. Сильный ветер Линкольншира, тяжелая ежедневная работа – и он отправлялся спать усталым, но здоровым. В свободное время он ездил верхом, помногу играл в теннис и, научившись водить машину, постепенно превращался в лихача. Со временем принц совершил свой первый полет на самолете, во время которого, как и много раз потом, он испытал смешанные чувства. День, когда он должен был впервые сесть за штурвал, выдался дождливым, ненастным. В Крэнуэлле уже случались полеты с фатальным исходом, и офицер, ответственный за тренировку пилотов, уговаривал отложить полет. Принц возражал. Он сказал, что ему вовсе не хочется подниматься в небо, но завтра или послезавтра все будет ровно так же. Для полета все было готово, и, раз уж ему рано или поздно придется это сделать, он предпочел бы покончить с этим сегодня. Он поднялся в небо и успешно провел полет. «Я испытал любопытные ощущения, – писал он впоследствии королеве Марии, – в них было много того, к чему нужно привыкнуть. В целом мне понравилось, но не думаю, что я стал бы летать для собственного удовольствия. Скорее я предпочел бы остаться на земле! Там безопасней!»

Но главное, принц был счастлив. Доктор Грейг и его жена сняли маленький коттедж в стиле викторианской готики в Саут-Раус-би, в нескольких милях от Крэнуэлла. Крайнюю неприглядность его внешнего облика компенсировали трехсотлетние дубовые балки и винтовые лестницы. Сюда к ним приезжал принц Альберт, и здесь он впервые почувствовал уютную атмосферу маленького дома и полюбил ее. Было очень приятно после трудовых будней приехать в коттедж и отдохнуть в компании Крейгов, поработать в саду, построить загон для кур и сделать еще дюжину странных дел, необходимых в домашнем обиходе военного времени. Интерес к работе, приятные окрестности и ни с чем не сравнимая радость от того, что он снова здоров, сделали из принца нового человека. «Теперь я никогда не забиваю себе голову мыслями о себе, поскольку чувствую себя другим», – с восторгом писал он матери.

Король Георг и королева Мария прибыли в Крэнуэлл с инспекционным визитом 11 апреля 1918 года, через несколько дней после того, как были официально учреждены Королевские военно-воздушные силы, и капитан авиации принц Альберт, командовавший юношами, с огромным удовлетворением видел, что его подопечные, которых он с особой тщательностью холил и лелеял, – теперь их число выросло до 2500, – оправдывали его надежды, маршируя перед своим сувереном. «Мы побывали в Крэнуэлле, который теперь стал самым большим аэродромом в мире, – писал в своем дневнике по поводу этого визита король Георг. – Посмотрели мальчиков, за которых отвечает Берти, посетили ангары и осмотрели все виды машин, а также учебные классы. Мы видели самолеты, но, к сожалению, был туман, и мы не смогли увидеть полеты».

Никогда девиз Королевских военно-воздушных сил «Per Ardua ad Astra» («Через тернии к звездам») не казался таким подходящим, как в течение нескольких недель, непосредственно следовавших за их официальным созданием. Не успела новая служба появиться 1 апреля 1918 года, как различия в характерах и взглядах вызвали грандиозные разногласия между новым министром лордом Ротермиром и новым начальником штаба воздушных сил генерал-майором Тренчардом, в результате которых 13 апреля была принята просьба об отставке последнего. Почти сразу же после этого вице-президент Совета по делам авиации генерал-лейтенант сэр Дэвид Хендерсон тоже ушел в отставку на том основании, что он не может работать с новым начальником штаба военно-воздушных сил генерал-майором Сайксом, а 25 апреля было объявлено, что за ними по состоянию здоровья последовал министр авиации и его преемником стал сэр Уильям Уэйр. Вся эта череда неприятных событий была тем более серьезна, что совпала с крупным германским наступлением на Западном фронте, а поражение британской Пятой армии произвело самый удручающий эффект на офицеров новой службы, многие из которых служили под командованием генерала Тренчарда в Королевском летном корпусе и для которых он стал фигурой, вызывавшей всеобщее признание и восхищение. Оцепенение, вызванное его отставкой, нашло свое отражение в письмах, которыми обменивались принц Альберт и король Георг. «Как тебе нетрудно представить, из-за перемен в командовании авиацией здесь все очень расстроены, – писал принц, – и до сих пор ничего не решено в отношении распорядка, в соответствии с которым мы работаем. Сейчас у нас какая-то смесь военно-морского и армейского распорядка, что нельзя назвать большим достижением».

«Мне жаль, что отставка генерала Тренчарда привела в такое расстройство дела в военно-воздушных силах, которые только создаются, – отвечал король. – Но я надеюсь, что никто не потеряет голову и постарается добросовестно трудиться под руководством нового Военно-воздушного комитета. Я знаю, что генерал Сайкс не популярен в воздушных силах, но с этим ничего не поделаешь, и в такой серьезный момент каждый должен пытаться делать все возможное».

И еще через неделю:

«Я уверен, что теперь, когда лорд Ротермир и сэр Генри Норма ушли из Военно-воздушного комитета и новым министром Королевских военно-воздушных сил стал сэр Уэйр, все будет хорошо. В субботу я долго говорил с ним, он первоклассный человек и очень популярный. Он собирается дать генералу Тренчарду высокий пост в Королевских военно-воздушных силах, так что я надеюсь, все пройдет хорошо и все офицеры его поддержат».

Однако, несмотря на самые лучшие намерения, конфликты между армейскими и военно-морскими традициями неизбежно сотрясали Королевские военно-воздушные силы в ранний период их существования. Крэнуэлл не стал исключением. Офицеры и инструкторы приходили и уходили с поразительной быстротой, и уже сформированная система подготовки юношей, которая была предметом особого интереса и заботы принца Альберта, оказалась полностью нарушена. Будучи ответственным за всех мальчиков, он, естественно, возмутился, когда его командные функции были сильно урезаны в пользу новых неопытных офицеров, поставленных над ним. «Как тебе нетрудно представить, я несколько расстроен всем происходящим, поскольку был очень увлечен этой работой и старался делать все возможное, чтобы она была успешной, – написал он отцу в длинном письме в середине мая, возражая против увольнения своего старого инструктора. – Теперь, боюсь, мой интерес несколько угас, и так будет, пока я не пойму в точности, что будет дальше. Я пишу тебе об этом, поскольку уверен, что ты хотел бы знать, как все обстоит на самом деле. Поверь, это серьезный вопрос, и он касается меня лично».

Прошел месяц, но ситуация не улучшилась. «У меня все перевернуто с ног на голову, – писал принц другу, – и никто не понимает, что будет дальше. Я сыт этим по горло и не чувствую желания оставаться здесь дольше». Принцу не пришлось этого делать. К середине июля было решено, что для расширения его опыта по подготовке пилотов военно-воздушных сил его следует прикрепить к подразделению кадетов в Сент-Леонардc он-Си, и 1 августа принц и Льюис Грейг переехали туда.

Лето 1918 года стало победным. Весна оказалась самым мрачным моментом в судьбе союзных сил. Германское наступление – финальный бросок Людендорфа 21 марта – привело врага к самым воротам Парижа и портам Канала. С трудом избежать поражения и договориться о мире удалось отчасти благодаря военному гению маршала Фоша, отчасти благодаря тому, что германским армиям не хватило последней капли, чтобы прорвать фронт союзников, и благодаря неукротимой силе духа британской и французской пехоты. 15 июля Людендорф начал свое последнее наступление в Шампани, ту Kaiserschlacht («Битву кайзера»), которая проходила под наблюдением имперского ока самого повелителя войны. Через два дня наступление остановилось, а 18 июля маршал Фош нанес противнику первые сокрушительные удары, которые 8 августа – в черный день германской армии – пробили немецкий фронт и не прекращались до ее окончательного поражения.

Главной причиной смелости и успешности операций маршала Фоша было наличие почти двухмиллионного свежего американского резерва. Несмотря на то что части американской армии находились во Франции с июня 1917 года и участвовали в тяжелых боях, сохранился этот огромный резерв живой силы, который, в конце концов, склонил чашу весов в пользу союзников. Многие молодые американцы так никогда и не увидели боя, некоторые даже никогда не пересекали границу Франции, но мощь этих резервов дала маршалу ощущение превосходства, необходимое для окончательной победы.

Поэтому в то время Лондон кишел американцами, и День независимости (4 июля) был выбран для демонстрации англо-американского единства. На грандиозном мероприятии в Вестминстер-Холл мистер Уинстон Черчилль заявил, что теперь Декларация независимости – это «никакого мира до победы; никакого пакта с упорствующим злом», но главным событием стал баскетбольный матч между армией Соединенных Штатов и Королевским военно-морским флотом, состоявшийся в тот же вечер на футбольном поле Челси стадиона Стемфорд-Бридж.

Присутствовали король и королева, принц Альберт, получивший специальный отпуск, и другие члены королевской семьи. В атмосфере удушающей жары и неописуемого энтузиазма перед ними развернулось невероятное зрелище азарта и самовыражения, которые являются неотъемлемой частью американского баскетбола. Британцы способны увлекаться своими видами спорта – по меньшей мере, по мнению иностранцев – серьезно и безрадостно. Американцы не такие: они тоже серьезны, но полны безумного энтузиазма, а присутствие чирлидера или рутера столь же необходимо для правильного проведения игр, как сами команды, хотя, возможно, это справедливо больше для футбола, чем для баскетбола. Однако в этом случае дружеское соперничество со стороны американских вооруженных сил было совершенно очевидно, и британские зрители были увлечены и восхищены криками одобрения и ругательствами в адрес игроков – но больше всего в адрес судьи – со сторон американских болельщиков, не меньше, чем самой игрой.

«Это было проявление Америки в игре, – писала „Таймс“, – и вечер прошел в таком же напряжении, как при битве подушками в спальне мальчиков».

Королевская семья осталась довольна. Король, который счел все происходящее «совершенно потрясающим», по просьбе англо-американской баскетбольной лиги поставил свой автограф на мяче, который был отправлен в качестве презента президенту Вудро Вильсону. Эти впечатления запомнились принцу Альберту на всю жизнь.

Однако была и еще одна, более серьезная причина его присутствия в Лондоне в то время. В субботу 6 июля король Георг и королева Мария отмечали серебряную свадьбу, намеренно избегая демонстративности, но с тщательным соблюдением торжественности, приличествующей данному событию. Принц Уэльский был во Франции, но принц Альберт, принц Генри, принц Георг и принцесса Мария сопровождали своих родителей на специальную благодарственную службу в соборе Святого Павла, а затем на встречу в Гилдхолле, где король Георг отдал дань мужеству своих войск и стойкости своего народа.

Торжества закончились, и принц Альберт явился в штаб-квартиру Королевских ВВС, где поступил под начало бригадного генерала Критчли, динамичный характер которого вдохнул в сердца молодежи ВВС дух здорового энтузиазма. Получив назначение в кадетское крыло № 5 Военно-воздушных сил, принц Альберт сначала прошел двухнедельный курс в кадетской школе, а затем принял командование эскадрильей. Глубокий интерес к физической и технической подготовке молодых людей, который возник у него еще в Крэнуэлле – но потом несколько притупился, – теперь вспыхнул с новой силой под влиянием генерала Критчли, и принц исполнился восторженной гордостью за кадетов, вверенных его попечению.

30 августа король Георг снова посетил с инспекцией базу, где служил его сын, и это снова вдохновило его на теплые слова: «Я очень доволен своей поездкой к тебе в прошлую пятницу и должен сказать, что ген. Критчли прекрасный человек, именно такой, какой нужен для этого дела. Передай ему, что я никогда не видел таких увлеченных мальчиков, как его кадеты, и считаю, что его система подготовки совершенно замечательна и что это лучшая система подготовки, которую я видел, а за последние 4 года я видел их великое множество. Я поздравляю его с тем великолепным духом, который он вдохнул в мальчиков и который, я уверен, они не утратят, когда станут пилотами. Я считаю, что твоя эскадрилья показала себя прекрасно, учитывая, что они обучались всего неделю. Флаг на холме был очень хорош. Ты говоришь, тебе кажется, что генерал немного нервничает. Во время парада он сказал мне: „Сейчас пойдет 5-я эскадрилья, со вчерашнего дня ваш сын сам не свой от волнения“. Думаю, вы поработали очень хорошо, и он определенно заставляет вас шагать в хорошем темпе. Я считаю, что здесь тебе лучше, чем в Крэнуэлле; здесь весь дух совсем другой».

Принца Альберта очень обрадовала оценка, данная отцом его командиру и ему самому. Работа с кадетами разжигала его воображение. И в Крэнуэлле, и в Сент-Леонардс, и позднее в Фолкенстоуне, где он провел несколько недель, занимаясь с другим подразделением кадетов, он впервые вдохновился теми идеалами спорта и поддержания хорошей физической формы, которые впоследствии стали девизом его жизни и лейтмотивом его публичных выступлений и нашли свое отражение в его работе с Обществом улучшения условий промышленного труда, Национальным фондом игровых площадок и, самое главное, в его собственном Лагере герцога Йоркского.

Война на Западе близилась к концу. Германские армии, несмотря на упорное сопротивление, неуклонно отступали под натиском союзников, и в небе Независимые военно-воздушные силы генерала Тренчарда наряду с Королевскими военно-воздушными силами добились неоспоримого превосходства. Принцу Альберту очень хотелось попасть во Францию до того, как враг будет окончательно повержен, и он с большим удовлетворением воспринял назначение в штаб генерала Тренчарда. 23 октября он вместе с Льюисом Грейгом перелетел Канал и явился в штаб-квартиру Королевских военно-воздушных сил в Отиньи.

Под командованием генерала Тренчарда находилась обширная территория Западного фронта в районе Нанси, и принц Альберт имел возможность наблюдать операции дневной и ночной бомбардировки, проводимые не только британскими, но и американскими, французскими и итальянскими эскадрильями. Это было его первое знакомство с наступательными военными действиями в воздухе – до этого в Англии он имел лишь опыт противовоздушных операций, – и это произвело на него огромное впечатление. «У всех офицеров, похоже, отличное настроение, и они смотрят на свои рейды как на обычные полеты, что, конечно, совершенно правильно», – писал он королеве Марии. Но самое большое восхищение вызывал у него главнокомандующий Независимыми военно-воздушными силами. «Генерал Тренчард никому здесь не позволяет говорить о мире», – писал он королю Георгу в начале ноября, когда в воздухе появились первые намеки на мирные переговоры. – «Я никогда не видел человека, который был бы в большей степени поглощен вопросами командования. О том, что необходимо каждой эскадрилье, он знает намного больше, чем ее командир, и неустанно следит, чтобы каждый выполнял свою работу».

Между тем слухи о мире, циркулировавшие в то время в штабе НВВС, были верны, и конец наступил очень быстро. В одиннадцать часов утра 11 ноября пушки на Западном фронте умолкли и кровавая мясорубка продолжительностью четыре года внезапно остановилась. «Великий день настал, мы победили в этой войне, – писал сыну король Георг. – Понадобилось много времени, но я был уверен, что если мы проявим упорство, то обязательно победим. Это огромная победа над одной из самых совершенных военных машин, когда-либо созданных в мире».

Как и многие другие молодые офицеры, принц Альберт внезапно оказался не у дел. Независимые военно-воздушные силы были расформированы сразу же после заключения перемирия, и генерал Тренчард вернулся в Англию. Принца перевели в штаб генерал-майора Джона Салмонда, командовавшего Королевскими военно-воздушными силами на Западном фронте, штаб-квартира которых находилась в Камбре, но он не знал, соответствовало ли это назначение желанию его отца, и, прежде чем принять его, остался в Париже у британского посла лорда Дерби в ожидании королевского одобрения.

Новых приказаний не пришлось долго ждать, и они оказались весьма интересного рода. Через принца Артура Коннаутского король Бельгии попросил короля Георга прислать члена британской королевской семьи в качестве персонального представителя, чтобы тот сопровождал его во время официального въезда в Брюссель, назначенного на 22 ноября. Сначала предполагалось, что это должен быть принц Уэльский, но король Георг счел это нежелательным, поскольку принц должен был исполнять свои обязанности в Канадском корпусе, к штаб-квартире которого он был в то время прикомандирован. Затем выбор пал на герцога Коннаутского, который недавно был во Франции, но он уже вернулся в Англию и не изъявлял желания снова куда-то ехать. В результате эту историческую миссию доверили второму сыну короля Георга, и она стала для него первым случаем, когда он представлял своего отца в государственных делах.

Это был волнующий и незабываемый опыт. Четыре года прекрасный город Брюссель высоко держал голову и хранил свою честь, вопреки всем уловкам и безжалостным попыткам оккупантов принудить его к покорности. Четыре года король Альберт и королева Елизавета, вцепившись в последний оставшийся свободным клочок бельгийской земли, вели борьбу против угнетателя. Столица Бельгии и ее суверен смотрели в будущее с надеждой и уверенностью – со временем вспыхивавшей все ярче, – что придет день, когда они снова будут свободны и вместе. И вот теперь этот день настал, прекрасный день золотой осени, сверкающий солнцем и небесной синью.

Король Альберт и его семья провели ночь четверга 21 ноября в замке Лакен, а на следующее утро поехали в Порт-де-Фландр, где их встретил принц Альберт, одетый в униформу Королевских ВВС. Там вся компания села на лошадей: король в полевой форме и потрепанном окопном шлеме, королева в поношенной выцветшей амазонке серо-голубого цвета, принц Леопольд, герцог Брабантский, принц Карл, граф Фландрский и принцесса Мари Жозе. Они проехали по улицам города, и приветственные крики жителей Брюсселя, то тут, то там прерывавшиеся слезами радости, становились во много раз громче при виде короля, который символизировал возвращение свободы и перспективу скорого мира. Когда они подъехали к Национальному дворцу, их встретил герой Брюсселя бургомистр Макс и кардинал Мерсье – духовный светоч бельгийского сопротивления. Перед ними прошли части союзных войск, а затем они вошли в палату депутатов, где их ожидали защитник Льежа генерал Леман и генерал сэр Герберт Палмер. Принц Альберт сидел возле трибуны, рядом с принцем Леопольдом, и слушал, как в течение десяти минут король Альберт, нервно сжимая свой старый железный шлем, рассказывал о силе духа и жертвах бельгийцев в долгие годы войны и подтвердил аудитории, которая не стеснялась откровенно всхлипывать, свою бесконечную благодарность Бельгии, после чего все снова вышли на воздух, где крики радости смешивались со слезами.

В тот вечер, когда восторги и эмоции этого памятного дня утихли, принц Альберт написал своему отцу: «Сегодняшний въезд в Брюссель прошел очень хорошо. Утром я встретил короля и королеву за пределами города и въехал туда верхом вместе с ними. Король сказал, как он рад, что ты прислал меня своим представителем. Я ехал справа от него. Это было очень впечатляюще зрелище, и народ встретил его удивительно тепло. Перед нами прошли бельгийская дивизия и части, представлявшие британскую, французскую и американскую армии».

За этим последовал визит короля Георга V во Францию (27 ноября – 11 декабря), в ходе которого его с восторгом приветствовали толпы, собравшиеся на Елисейских Полях. Эту встречу описали как «великую демонстрацию благодарности Англии за все, что она сделала для Франции». После этого он посетил поля сражений, военные кладбища и разоренные территории. Во всех этих поездках его сопровождали два старших сына. Принц Уэльский и принц Альберт получили большое удовольствие, побывав на празднествах в Париже, а в ходе последующих поездок делали все возможное, чтобы их отец не слишком уставал. Они постоянно были рядом с ним, за исключением одного дня, когда оба улизнули, чтобы провести время в Монсе и Шарлеруа. В последнем они посмотрели фильм о въезде короля в Брюссель, на котором присутствовал принц Альберт. «Это очень плохой фильм», – написал королеве Марии один из сыновей.

После этого встал вопрос, чем сыновьям короля следует заняться в период между заключением перемирия и подписанием мирного договора. Возвращение британских армий и их демобилизация были одной из самых острых проблем, стоявших перед послевоенным правительством мистера Ллойд Джорджа, и король Георг с его тонким пониманием правильного поведения был решительно настроен сделать так, чтобы ни один палец не указал на членов королевской семьи в связи с их преждевременным возвращением к гражданской жизни. Зимой 1917 года уже пошел нежелательный шепот в отношении затянувшегося отсутствия принца Альберта на действительной военной службе, и король решил, что оба принца должны оставаться во Франции по меньшей мере до весны. С этим решением оба с готовностью согласились. «Так Берти может принести намного больше пользы, чем сидя в Англии, где он провел большую часть войны, хотя это не его вина! – писал принц Уэльский королеве Марии. – Оставаясь в армии до тех пор, пока не будет подписан мир, он полностью снимет те совершенно несправедливые вопросы о том, что он делает, которые, как ты помнишь, задавали в прошлом году всякие пакостные личности».

Таким образом, к Рождеству принц Альберт снова оказался в штабе генерала Салмонда, но теперь в Спа, в том бельгийском курортном месте, где всего несколько недель назад размещалась свита императора Вильгельма II и высшее командование германской армии. Это было не единственное напоминание о бывшем режиме германского императора. В конце года он посетил командующего Канадским корпусом генерала Куррье, который квартировал в Бонне во дворце Шаумбург – резиденции принцессы Виктории Прусской[42], сестры экс-кайзера, с которой принц встретился впервые. Здесь он первый раз столкнулся с тем массовым выражением симпатии, к которому была привлечена вся германская нация в годы, непосредственно следовавшие за Первой мировой войной, и которое во многом создало питательную основу для гитлеровской пропаганды и будущего нацистского режима.

Принцесса Виктория изображала полнейшее неведение относительно всех зверств, совершенных немцами во время войны, и неспособность понять чувство сильнейшего негодования, которое испытывали союзники. «Казалось, она не имеет представления о наших чувствах в отношении Германии, – писал принц Альберт родителям. – Казалось, все зверства и жестокости в отношении военнопленных для нее откровение, как будто все это держали от них в секрете… Грейг рассказал ей кое-что из своего опыта, когда он был в плену, и думаю, это дало ей какое-то представление о том, что тогда происходило. Она спрашивала о тебе и о семье и выразила надежду, что мы вскоре опять станем друзьями. Я вежливо ответил ей, что считаю это невозможным еще многие годы!!! Она сказала всем, кто там был, что ее брат не хотел войны и всех этих налетов цеппелинов и подлодок, но это, конечно, всего лишь уловка, чтобы подружиться с нами».

«Твой ответ кузине Вики (которую я, конечно, знаю всю жизнь) был совершенно правильным, – отвечал король. – Чем скорее она поймет, какие горькие чувства мы испытываем к ее стране, тем лучше».

Вскоре после его возвращения в Спа, 18 января 1919 года, принц Альберт получил известие о смерти своего самого младшего брата Джона, которому было всего тринадцать лет. Этот красивый, ласковый, но, к сожалению, совершенно ненормальный мальчик жил в полной изоляции в Сендрингеме под присмотром миссис Билл и ее помощника. Его внезапную мирную смерть можно было воспринимать лишь как избавление от дальнейших страданий и печалей. Принц не стал возвращаться в Англию на похороны, но написал своим родителям письмо, полное нежности и сочувствия.

То, что теперь принц Альберт решил обучиться пилотированию, стало характерным проявлением его основательности. Он был не в восторге от полетов, и, хотя с момента его возвращения во Францию он часто летал как пассажир, ему не удалось преодолеть свою нелюбовь к воздушному транспорту, родившуюся во время первого полета в Крэнуэлле. Тем не менее, если он хотел продолжать службу в ВВС, то не мог оставаться «бзиком»[43], ему нужно было обрести крылья. Таким образом, подавляя свое природное нежелание, принц обратился к сэру Джону Салмонду за разрешением на обучение. Разрешение было получено, и для этой цели из Англии прислали два самолета компании «Авро» и инструктора. После того как принц получил достаточное количество наставлений, они с генералом Салмондом, учитывая, что вся эта история не была санкционирована министерством авиации, решили, что им следует поставить вопрос перед королем. Кроме того, принц Альберт хотел окончательно вернуться в Англию и надеялся, что оба желания можно совместить. Он чувствовал, что во Франции его полезность для ВВС исчерпана и что ему следует расширить свои служебные познания, работая в британском отделении, и одновременно с этим учиться летать. Дополнительной причиной его желания вернуться в Лондон было стремление пройти курс лечения, чтобы избавиться от заикания, которое хотя и несколько уменьшилось после улучшения общего состояния его здоровья, но по-прежнему оставалось для него источником волнения и смущения. В столице появился новый специалист по исправлению дефектов речи, и принцу очень хотелось получить у него консультацию.

Все эти соображения он изложил в написанном в конце января письме к отцу. Король с пониманием ответил: «Ты хочешь в скором времени вернуться домой, поскольку тебе надо „обрести крылья“, иными словами, научиться летать, стать пилотом. То, что самые лучшие инструктора и машины находятся здесь, конечно, совершенно верно. Ты говорил мне, что у тебя нет желания летать, поэтому я ставил под вопрос твое дальнейшее пребывание в ВВС. Полагаю, что теперь ты изменил свое мнение, и потому, конечно, можешь поступить, как тебе хочется».

Вскоре документы о переводе были готовы, и к концу февраля принц Альберт оказался в министерстве авиации в Лондоне, где, как он впоследствии рассказывал своим товарищам, находившимся на гражданской службе, «я обнаружил, что меня переводят из одного отдела в другой, словно живую посылку с припиской „передано для принятия соответствующих мер“». Вместе с тем контакт с гражданскими служащими обеспечил принцу более широкий взгляд и дополнительные знания. Как до и после него многие из тех, кто на собственном опыте изнутри узнал, как работает огромный ор ганизм, который лорд Розбери в свое время назвал «пружины и колеса гигантской государственной машины», он испытывал искреннее восхищение преданностью и продуктивностью его членов. «Они никогда не щадят себя, – сказал он однажды, – и продолжают служить своей стране до того последнего печального дня, когда их, как и их досье, помечают роковой буквой У. („Убрать“), и они исчезают».

Летные занятия принца Альберта начались в начале марта на аэродроме Уоддон-Лейн в Кройдоне, в том месте, которое позднее вошло в состав аэропорта Кройдон. Льюис Грейг, которому на тот момент было уже почти сорок, мужественно и самоотверженно тоже взял курс, чтобы обучаться вместе с ним. Их инструктором был лейтенант У.А. Коритон, а их машинами были два моноплана «Авро» из эскадрильи связи Совета по авиации.

Лейтенант Коритон считал, что принц Альберт обладает одним бесценным для пилота качеством – инстинктивной координацией глаза, руки и мозга, возможно развившейся благодаря увлечению верховой ездой и теннисом. Он был умным и добросовестным учеником и за несколько месяцев овладел премудростями полетов по пересеченной местности, приземлений на отметку и таких акробатических номеров, как мертвая петля, сваливание и переворот Иммельмана. Но врачи на основании общего обследования его физического и психологического состояния посоветовали, чтобы он не летал в одиночку, и сэр Хью Тренчард сразу же запретил ему это.

Таким образом, когда пришло время сдавать финальные тесты, принца сопровождал лейтенант Коритон, однако он сидел на переднем сиденье, опустив руки вниз, и ни разу не дотронулся до рычагов управления. 28 июля принц Альберт прошел в Кройдоне модифицированный тест, а через три дня воздушные и наземные тесты и 31 июля 1919 года получил допуск к полетам и сертификат пилота, подписанный бригадным генералом, командовавшим Юго-Восточным отделением Королевских ВВС. На следующий день в газетах появилось сообщение о его назначении командиром эскадрильи.

Принц Альберт достиг своей цели. Он был сертифицированным пилотом, единственным членом королевской семьи, а позднее единственным британским монархом, добившимся этого отличия[44]. Он никогда не испытывал большого удовольствия от этого опыта, поскольку так и не смог преодолеть свою глубинную нелюбовь к полетам, но его решимость добиться поставленной цели привела его к успеху.

II

Англия, в которую в 1919 году вернулось повзрослевшее поколение принца Альберта, очень сильно отличалась от той, из которой они уехали мальчиками четыре с половиной года назад. Та часть общества, которая в 1914 году называлась правящим классом, понесла огромные потери, а непомерные налоги делали невозможным возврат к стандартам довоенной жизни, даже если бы это считалось желательным. Более того, первое время право этого класса управлять страной всерьез ставилось под вопрос. Несмотря на то что после всеобщих выборов в декабре 1918 года коалиционное правительство Ллойд Джорджа вернулось, получив 526 мест из 707, официальная оппозиция перешла в руки лейбористов, которые, получив 59 мест, создали альтернативное правительство. Либеральная партия со всем своим блестящим прошлым, сформировавшая утвержденное королем правительство в самом начале войны и имевшая 272 места в палате общин, сильно поредела и по возвращении получила лишь горстку из 33 мест, а ее лидер мистер Асквит даже не попал в парламент.

В ходе войны в обиход вошел термин «идеология», истоки которого лежат в вильсонизме Вашингтона и ленинизме Москвы, и его отзвуки звучали по всему послевоенному миру. Оптимисты свято верили, что они сражались в войне, «чтобы положить конец войне» и «сделать мир безопасным ради демократии». Они говорили о Лиге Наций и о сохранении во имя мира рожденного войной духа совместных усилий и жертв. Реалисты считали своей целью недопущение возрождения Германии как агрессивной державы. Пессимисты мрачно говорили о «следующей войне» и об опасности большевизма, а Джон Мейнард Кейнс предсказывал безрадостные экономические перспективы заключения мира.

Опрометчивая политика правительства в вопросе демобилизации армий, основанная на принципе освобождения от службы в первую очередь «ключевых людей», которых ждала промышленность и которые (по этой причине) призывались последними, спровоцировала возмущение и беспорядки. В Глазго и Белфасте вспыхнули восстания, а в городе Лутон разъяренная толпа сожгла здание ратуши. Ситуация становилась по-настоящему серьезной, и удержать ее удалось только благодаря мужеству и энергии военного министра мистера Черчилля, предложившего более адекватную систему демобилизации, основанную на длительности службы и полученных ранениях.

Помимо демобилизации существовали и другие причины недовольства, такие как нехватка жилья, повышение стоимости жизни и рост безработицы. Неудовлетворенными почувствовали себя рабочие военных заводов, которые во время войны получали высокие зарплаты, а теперь зависели от пособия по безработице. Вместе с тем вернувшихся солдат возмущали эти рабочие, которые во время войны, оставаясь дома, сколотили неплохие деньги. Все вместе это сделало первые дни послевоенного восстановления беспокойным и опасным периодом, в котором слишком очевидно угадывались очертания новых грядущих невзгод.

Идеология Москвы была столь же сильна и привлекательна, как и идеология Вашингтона. Проповедь мистера Вильсона о «самоопределении» вызвала рост националистических стремлений к независимости среди малых народов, но массово используемый Лениным марксистский лозунг «Пролетарии все стран, соединяйтесь!» звучал не менее сладкой и соблазнительной песней для рабочих, которые только теперь осознали свою силу и власть. Кроме того, падение тронов в Центральной и Восточной Европе не могло не отразиться на Западе, и, хотя бельгийскую монархию бури и бедствия войны только укрепили, в Нидерландах от королевы Вильгельмины и ее министров потребовалось изрядное мужество и значительные ресурсы, чтобы противостоять действиям Трульстры и его республиканского движения[45].

В такой тревожной атмосфере принц Альберт вернулся к гражданской жизни. Его поколение, возмужавшее в годы войны, узнало, что такое смерть и опасность, в том возрасте, когда в нормальной ситуации самым желанным для них было бы отличиться в игре в крикет или хорошо окончить университет. Теперь они вернулись, чтобы заново связать прерванную нить своей жизни.

В случае принца Альберта король решил, что пришло время, когда ему следует начать участвовать в общественной жизни. Принц Уэльский был нарасхват и в любом случае собирался отправиться в поездки по империи, поэтому в стране его место должен был занять брат. В то же время короля Георга убеждали, что принцу Альберту и принцу Генри нужно еще много сделать для формального завершения образования, пройдя несколько семестров обучения в кембриджском Тринити-колледже. Принц Альберт был не против оставить свою офисную рутину в министерстве авиации и начать новую жизнь, которая подготовит его к решению задач, с которыми он столкнется в будущем. «Сейчас я собираюсь оставить службу, чтобы в октябре поехать на год в Кембридж учиться всему тому, что может мне пригодиться, – писал он офицеру своего курса в Дартмуте в июле 1919 года. – Мой брат так перегружен работой, что теперь я буду ему помогать. Это лучшее, что я могу сделать теперь, когда ежедневно происходит столько всего».

Традиция, согласно которой сыновьям монархов полагалось пройти курс в каком-нибудь британском университете, была заведена принцем-консортом, как часть общей схемы воспитания принцев, которую он разработал для своего старшего сына. Между 1859-м и 1862-м король Эдуард VII и принц Уэльский посещали – в ныне упраздненном статусе «титулованного аристократа» – не менее трех университетов: Эдинбургский, Оксфорд и Кембридж, осваивая то, что один из биографов принца-консорта назвал «дотошная учебная программа, подходящая для того, кто намеревался провести свою жизнь в пышной мантии преподавателя, но совсем не подходящая для того, кто был предназначен Богом, чтобы носить не головной убор профессора, а корону. Тьюторы, профессора, ученые, историки, математики и проповедники – эти куклы, плясавшие под дудку принца-консорта, терзали интеллект мальчиков, словно болезненные видения в ночных кошмарах, вызванных перееданием сливового пудинга». В то время как король Эдуард в Кембридже был студентом Тринити-колледжа, проживая за его пределами в Мейдингли-Холл, и несмотря на очевидно неудобоваримую «пищу для ума», которую он там поглощал, его старший сын герцог Кларенс летом 1883 года был принят в тот же самый колледж как своекоштный студент[46]. Король Георг V под влиянием мистера Хенселла, который сам учился в оксфордском Магдален-колледже, отправил принца Уэльского туда. Однако теперь принц Альберт продолжил семейную традицию обучения в кембриджском Тринити-колледже.

В то время там училось много других молодых офицеров военно-морского флота, поскольку Адмиралтейство отправило несколько сот человек, чье обучение было прервано войной, в разные колледжи Кембриджа. Этот эксперимент вызвал в обществе заметный интерес и несколько скептическое отношение и вдохновил мистера Редьярда Киплинга на следующие строки:

О, покажите мне, как роза может закрыться и снова стать бутоном!

Нет, следите за лордами Адмиралтейства, у них работа в самом разгаре.

Они собрали мужчин, которые в четырнадцать были бесшабашными парнями в Дартмуте.

И запихнули их в сухопутные школы, как будто никакой войны и не было.

Они отправили этих детей по всем морям от Фолклендских островов до залива,

И расквартировали их по колледжам, чтобы они научились читать и писать!

Их книгами были дождь, мокрый снег и туман, сухой ветер и снег,

Их учителями были рогатые мины и горбатая Смерть внизу.

Их школы были окружены блуждающим туманом и накрыты ждущими небесами,

Когда они выполнили свою задачу на только что засеянном поле с помощью Жертвоприношения Лунного Света.

Их не считали слишком молодыми для преподавания и не считали непригодными для руководства,

Когда они сформировали свой класс на пляже Хеллеса на берегу реки Клайд.

Они знают цену, которую придется заплатить за ошибку – за неправильно прочитанные показания датчика,

Или сторожевой катер, поданный к трапу носом вперед на полном ходу,

Или секундное недомыслие сонного человека, которое стоит десятка смертей.

Они познали откровенную речь, когда их катера были отправлены,

Чтобы собрать страшную жатву на побережье, когда «Вангард» ушел.

Они научились великой вере, малому страху и высокомерному сердцу в беде,

И как терпеть каждый промозглый год накопившейся усталости.

В середине октября два принца вместе с подполковником авиации Льюисом Грейгом, теперь официально приставленным к принцу Альберту в качестве конюшего, а также миссис Грейг приехали в Кембридж. Король арендовал для них «Саутакр», маленький, на редкость уродливый, но удобный дом с приятным садом, расположенный в стороне от Трампингтон-Роуд примерно в миле от Тринити, и они ездили в колледж и обратно на велосипедах. Их официальным наставником был старший тьютор колледжа мистер Р.В. Лоуренс, который произвел на них яркое впечатление своим колким юмором и незаурядной личностью. Ему помогали два более молодых преподавателя, мистер Дж. Р.М. Батлер, сын знаменитого главы Тринити, и мистер Д.Х. Робертсон, – оба исключительно приятные и способные.

Если про короля Эдуарда VII мистер Гладстоун говорил, что он знал все, кроме того, что было в книгах, и аналогичное мнение высказывал о принце Уэльском президент оксфордского Магдален-колледжа сэр Герберт Уоррен: «Начитанным педантом ему никогда не стать», то принц Альберт и принц Генри в скором времени поразили преподавателей своим стремлением получить от университетских занятий максимум пользы. Они проявляли увлеченность и сообразительность, и, хотя методы обучения были для них непривычными, они сразу же начали работать так, как им предлагалось, и результаты не заставили себя долго ждать. Их живость и готовность учиться способствовали тому, что между учеником и учителем складывались самые приятные взаимоотношения, и все, кто контактировал с ними: и молодые, и пожилые – были очарованы их естественностью и дружелюбием.

Однако было два пункта, которые вызывали беспокойство у преподавателей принцев: краткосрочность периода их учебы в Кембридже и тот факт, что, проживая вне колледжа, они не могли вкусить всей полноты университетской жизни. «Будет очень жаль – с точки зрения их воспитания, – если их пребывание здесь окажется короче, чем то, что абсолютно необходимо, хотя я понимаю, насколько важными могут быть другие требования, которые будут предъявлены к ним в будущем», – писал мистер Батлер лорду Стемфордхему. – «Год, а тем более неполный год представляется мне слишком коротким периодом для получения всех преимуществ нашего колледжа». Король был готов оставить принца Генри в Кембридже до лета 1920 года, но в случае его второго сына он колебался, во всяком случае, пока не обсудит этот вопрос с ним самим. В конце концов, принц Альберт тоже провел в университете целый год.

Однако в отношении места проживания король был непреклонен. И мистер Батлер, и мистер Робертсон единодушно высказывали мнение, что «с точки зрения образовательного процесса оба принца выиграют, если будут жить в колледже. Они определенно узнают больше о своих сверстниках и, значит, получат больше от интеллектуального обмена с другими людьми, имеющими сходные интересы, что является очень важной составной частью системы университетского образования. На самом деле у нас большое число новичков, имеющих офицерский чин – в некоторых случаях даже чин старших офицеров, – так что принц Альберт, а тем более принц Генри не были бы исключением».

Этот вопрос уже обсуждался, и, как писал лорд Стемфордхем мистеру Батлеру, король Георг несколько неожиданно сказал, что хотел бы, чтобы у его сыновей было больше свободы, чем, как он думал, у тех, кто проживал в колледже. Поэтому он оставался столь же невосприимчив к доводам мистера Батлера, как в свое время и совсем по другим соображениям отклонил настоятельные советы мистера Хенселла, утверждавшего, что принцев было бы лучше отправить в подготовительную школу, чем обучать их дома.

«Хотя король сознает очевидные преимущества, которые дает проживание в колледже, писал лорд Стемфордхем мистеру Батлеру 27 ноября, – он считает, что, поскольку оба принца уже прошли период строгой дисциплины, едва ли будет справедливо просить их отказаться от той малой толики дополнительной свободы, которой они пользуются, обитая за стенами и воротами! В то же время его величество надеется, что оба принца будут иметь возможность завести друзей, общаться с другими новичками и пользоваться всеми теми преимуществами, которые вы справедливо приписываете жизни в колледже».

Можно спорить, действительно ли, живя за пределами колледжа, принцы пользовались большей свободой, но едва ли можно сомневаться в том, что, несмотря на гостеприимство, с которым к ним всегда относились в «Саутакре», они общались бы больше со своими сверстниками и им было бы легче завести друзей, если бы они «содержались» в колледже. Знаменательно, что те немногие, кто впоследствии сохранил дружбу с принцем Альбертом, стали его друзьями в Кембридже.

Однако проживание в «Саутакре» имело другие преимущества, поскольку в тот счастливый период, как ни в какой другой, принцу Альберту принесло много пользы общение с подполковником авиации Льюисом Грейгом. Поздно повзрослевший принц в зрелости сохранил определенные черты, которые чаще исчезают в более раннем возрасте. Он по-прежнему имел склонность впадать в уныние из-за мелких трудностей, хотя научился поистине мужественно справляться со сложными проблемами, например с теми, которые были вызваны его здоровьем или заиканием. В таких видах спорта, как гольф или теннис, где он достиг большого мастерства, он легко расстраивался из-за поражения или своей плохой игры в «не свой день», и даже мог дойти до того, что бросить игру до конца матча. Ему трудно было контролировать свою вспыльчивость. Льюис Грейг с бесконечным терпением, а иногда с грубоватой откровенностью, не отменявшей его неизменного дружеского отношения, старался помочь принцу Альберту преодолеть свою слабость, принять поражение, не опускаясь до неспортивного поведения и в целом усвоить банальный, но от этого не менее справедливый урок Редьярда Киплинга, что, встречаясь с триумфом или с катастрофой, нужно «относиться к этим двум самозванцам совершенно одинаково».

«Главная моя задача заключалась в том, чтобы вложить в него стальную твердость», – сказал однажды Льюис Грейг о том периоде общения с принцем Альбертом. Этот вклад имел неоценимую значимость и был принят с теплотой. Потому что позднее, когда его душе наносили удары, подобные острым стрелам, они натыкались на его стальную выдержку, и его огромное внутреннее мужество побеждало опасных призраков отчаяния.

В программу обучения принца Альберта в Кембридже входили история, экономика и гражданское право, но больше всего его заинтересовало возникновение и развитие конституции. Этот процесс он изучал по жесткому и бескомпромиссному «Закону конституции» Дайси, смягченному блестящими страницами Уолтера Бэджета. Более того, освещение этого вопроса не было односторонним. Принц высказал целый ряд новых оценок нашей конституциональной истории, а данное им описание встречи королевы Виктории с сэром Уиль ямом Харкортом до сих пор живо вспоминает один из методистов. Несмотря на то что принц, в отличие от своего отца, не оставил записей после прочтения блестящей работы Бэджета «Английская конституция», в сознании принца Альберта сохранилось множество его апофтем, которые вспоминались принцу спустя многие годы. «Королевская власть – это тип правления, при котором внимание нации сконцентрировано на одной личности, совершающей важные действия, – писал Бэджет. – Пока сердце в человеке сильно, а ра зум слаб, королевская власть будет могущественной, поскольку она взывает к общераспространенным чувствам». Но он добавляет: «Ее жизнь – это загадка. Мы не должны проливать свет на магию». Относительно домашней стороны монархии он пояснил: «Семья на троне – это тоже интересная идея. Она низводит монаршую гордость на уровень обычной мелочной жизни… Брак члена королевской семьи является блестящим воплощением универсального факта и как таковой приковывает к себе внимание людей… королевская семья подслащает политику, своевременно добавляя в нее приятные события. Она вносит несущественные элементы в дело управления страной, но эти элементы обращаются к сердцам людей и дают пищу их мыслям».

Мистер Бэджет предупреждает: «Мы привыкли считать монарха нашим нравственным главой. Мы привыкли верить, что для нас естественно иметь достойного суверена и что на троне мы, скорее всего, обнаружим выдающиеся добродетели, соответствующие высокому месту суверена».

Ко всем принципам монархии Бэджета – ее обязательной декоративности, ее социальной ценности и ее сущностной моральности – принц Альберт подходил с прямотой, серьезностью и исключительной честностью. Как и его отец, он верил, что корона непременно должна представлять самое лучшее, что есть в национальном характере, что суверен должен подавать своему народу пример верности долгу и служения государству и что в отношениях со своими министрами он должен использовать три неотъемлемых права короля при конституционной монархии: право быть информированным, право поощрять и право предостерегать.

В свободное время принц Альберт и его брат наслаждались радостями кембриджской жизни во всем их многообразии. Они носились по сельской местности на мотоциклах; они плавали на лодках; они выпивали свою утреннюю порцию в клубе «Хоукс»; они развлекались в «Саутакре», где принц Альберт, как когда-то в Роусби в дни его пребывания в Крэнуэлле, время от времени проводил счастливые часы в домашней атмосфере с Грейгами и их детьми. За принцем, как за любым другим студентом, «присматривали», и однажды он был лишен суммы 6 шиллингов 8 пенсов за курение в академической одежде. «Мне пришлось признать, что сигарета, которую я тогда курил, оказалась самой дорогой из всех, которые я когда-либо пробовал», – рассказал он позднее. В целом принц находил, что атмо сфера Кембриджа, а точнее, Тринити-колледжа подействовала на него успокаивающе и смягчающе. Когда в 1920 году в конце пасхального семестра его учеба закончилась, он испытал искреннее сожаление. «Я провел здесь прекрасное время, и мне очень жалко уезжать», – писал он мистеру Батлеру. Возможно, его первой привязанностью по-прежнему оставалась река Дарт, но часть своей любви принц определенно оставил на берегах реки Кем. Позднее он приезжал в университет сначала как принц Йоркский, а затем как король, но никогда не забывал заявлять о своей гордости тем, что он студент Кембриджа.

Время пребывания принца Альберта в Кембридже не было непрерывным периодом академических занятий и развлечений. Исполнение общественных обязанностей часто вторгалось в его университетскую жизнь, призывая его в Лондон или куда-то еще в качестве представителя его отца, и принц прекрасно сознавал все недостатки таких отъездов. Не успел начаться осенний триместр – первый триместр принца в Кембридже, – как 24 октября его вызывали в Лондон, где он должен был стать членом Почтенной компании драпировщиков, а еще через четыре дня получить «свободу Лондонского Сити»[47]. 30 октября он как представитель короля поехал в Дувр встречать шаха Персии султана Ахмеда, последнего из Каджарской династии, которого он сопровождал на королевском поезде до вокзала Виктории, где его ожидал сам король. Принц Альберт был постоянным спутником высокого гостя на протяжении большей части его государственного визита. Он возил его по Лондонскому Сити, сопровождал в качестве гида в Виндзорском замке, сидел рядом с ним на балете в Ковент-Гардене и на банкете в Гилдхолле и даже присутствовал на приеме в посольстве Персии, который шах давал для персов. Более того, он стал невольным свидетелем того, как падишах, весьма полный мужчина, сначала споткнулся, а затем скатился с парадной лестницы дома лорда Керзона на Карлтон-Хоус-Террас. Все случилось на приеме, устроенном государственным секретарем для его императорского величества, и принц Альберт пережил несколько мучительных моментов, прилагая титанические усилия, чтобы не рассмеяться. По ходу всей этой весьма обременительной программы принц Альберт поддерживал непринужденную беседу с молодым шахом на французском, и, как было замечено, ему не раз удавалось вызвать улыбку и даже смех у этого загадочного монарха. Не успел принц вернуться в Кембридж, как ему вновь пришлось уехать, чтобы встретить президента Французской республики и мадам Пуанкаре, прибывших из Франции 11 ноября.

Теперь ему снова пришлось много говорить. Во время своей учебы принц посетил два десятка, если не больше, общественных мероприятий в разных концах страны, на каждом из которых ему полагалось произнести речь. И каждый раз это было пыткой, поскольку заикание по-прежнему доставляло ему проблемы. Специалист, с которым он работал по возвращении из Франции, не добился никаких заметных результатов, но был найден другой – на этот раз профессор из Италии, – которому, похоже, удалось добиться большего.

Принц Альберт продолжал и упорно лечиться, и упорно работать над своими речами. Он давно заметил, что ему легче говорить экспромтом, чем произносить заранее написанный текст, и, поскольку возможности для экспромта выпадали редко, он использовал каждую из них. Особенного успеха он добился, когда во время своего первого семестра в Кембридже его попросили выступить на официальном ланче в честь тех, кому университет присвоил почетные звания. Это была трудная задача для любого молодого человека, поскольку среди них были великие полководцы войны, и принц служил под началом некоторых из них в качестве самого младшего офицера. Кроме того, на торжестве присутствовал опытный и красноречивый оратор, мистер Артур Бальфур, который в то утро был назначен новым ректором университета. Принц Альберт решил прибегнуть к импровизации, и результат получился блестящим. «Я не знаю, рассказывал ли вам Грейг, что в четверг на ланче в честь удостоенных почетных званий принц Альберт впервые отказался от заранее подготовленной речи и говорил своими словами, – писал мистер Батлер лорду Стемфордхему. – Я не был на ланче, но, судя по всему, речь всем очень понравилась». Это был не единственный хвалебный отчет, полученный королем. «Тренчард рассказал мне, что ты произнес хорошую речь на состоявшемся накануне обеде Королевских ВВС, – писал он сыну, – и что ты запнулся только один раз, и это показывает, что твой итальянский друг полезен тебе, а это великое дело. И если ты сейчас проявишь упорство и будешь продолжать, он, наверно, сможет полностью излечить тебя».

Тем не менее появления на публике оставались для принца источником боли и печали. Он боялся их так же, как некоторые боятся визитов к дантисту, и приближение каждого из них повергало его в уныние. «Я мечтаю, чтобы „академический обед“ с этой пугающей речью поскорее миновал, – писал от из „Саутакра“ королеве Марии. – Я надеюсь, что все пройдет хорошо, хотя, по правде сказать, для меня это пытка».

Король Георг с пристальным вниманием наблюдал за развитием своего второго сына. И ему нравилось то, что он видел. Он был доволен, что принц Альберт учился в Кембридже. Он верил, что принц прилагает усилия, чтобы преодолеть свой дефект речи, и что, несмотря на трудности, он все чаще занимает место королевского сына в общественной жизни страны. Он начал понимать, что принцу нужны стимулы, поддержка и понимание, чтобы проявилось все лучшее, что было заложено в его характере. К списку почетных гостей по случаю дня его рождения 3 июня 1920 года прилагалось следующее объявление: «Король рад направить патентную грамоту, заверенную Большой печатью Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, чтобы отметить эту дату, даруя сыну его величества, его высочеству принцу Альберту Фредерику Артуру Георгу и его наследникам мужского пола, рожденным законно, титулы: барон Килларни, граф Инвернесс и герцог Йоркский».

Часть вторая

Герцог Йоркский

1920–1936

Глава 1

Помолвка и женитьба

1920–1923

I

Когда в 1890 году принц Уэльский пожелал, чтобы титул герцога Йоркского пожаловали его старшему сыну, принцу Эдди, королева Виктория вполне определенно возразила. Для королевы этот титул, каким бы древним и традиционным он ни был для британской королевской семьи, слишком живо ассоциировался с ее ганноверскими дядями, чтобы она одобрила его использование. Она сказала, что для ее внука предпочтительнее будет титул герцога Ротесейского, или графа Честерского, но согласилась, чтобы он стал герцогом Кларенс, что было компромиссным реше нием.

Однако через два года – 12 января 1892 года – произошла трагическая смерть принца Эдди, и вопрос возник снова, теперь относительно принца Георга, и принц Уэльский снова захотел, чтобы его наследник стал герцогом Йоркским. На этот раз королева-матриарх согласилась, хотя и с некоторой неохотой, и в день награждения и присуждения почетных титулов, 24 мая 1892 года, принц Георг стал первым герцогом Йоркским после того прежнего великого носителя этого титула, «у которого было десять тысяч человек»[48]. Он получил также титул графа Инвернесс и барона Калларни. «Я рада, что тебе нравится титул герцога Йоркского, – писала внуку королева, – боюсь, что мне нет, и желаю тебе оставаться таким, какой ты есть. Принцем не может быть никто другой, а герцогом может быть любой аристократ, и многие ими являются! Я не очень люблю титул герцога Йоркского, поскольку он вызывает у меня неприятные ассоциации».

Спустя двадцать восемь лет король Георг V, у которого не было таких ассоциаций, не колеблясь, пожаловал эти титулы своему второму сыну. «Сегодня я пожаловал Берти титулы герцога Йоркского, графа Инвернесс и барона Калларни, которые носил сам», – написал он в своем дневнике 5 июня 1920 года. «Это радость для всех нас», – вечером того же дня написала королева Мария.

Принц Альберт получил известие об этом в Кембридже и был глубоко тронут таким знаком одобрения со стороны короля. «Я не могу не написать и не выразить снова свою огромную благодарность за то, что ты сделал меня герцогом Йоркским. Я очень горжусь тем, что буду носить имя, которое много лет носил ты, и надеюсь, что буду достоин его», – написал он отцу. Ответ короля, безусловно, согрел душу его сына.

«Мой дражайший Берти!

Мне было очень приятно получить твое письмо сегодня утром и убедиться, что ты оценил присвоение прекрасного древнего титула герцога Йоркского, который я носил больше девяти лет и который является старейшим герцогским титулом в стране. Я знаю, что в трудной для молодого человека ситуации ты вел себя превосходно и делал то, что я просил. Я верю, что в твоих руках этот прекрасный древний титул будет в безопасности и что ты никогда не сделаешь ничего, что могло бы запятнать его. Надеюсь, что ты всегда будешь считать меня своим лучшим другом и всегда станешь рассказывать мне обо всем. Я, со своей стороны, всегда буду готов помочь тебе и дать добрый совет.

Жду, что увижу тебя завтра, мой дорогой мальчик.

Преданный тебе отец».

Королю Георгу всегда было непросто выражать ту искреннюю любовь, которую он чувствовал к своим детям, а его детям оценить всю ее глубину и искренность. Будучи по натуре сторонником строгой дисциплины и человеком, упорно придерживавшимся стандартов и условностей в вопросе воспитания, король с трудом приспосабливался к родившемуся из пучины Первой мировой войны новому миру с его сильно изменившимися критериями. Молодое поколение, к которому принадлежали его дети, в значительной степени оставалось для него неразрешимой загадкой до самого конца. Но в характере принца Альберта он разглядел те базовые черты, которыми в полной мере обладал сам и которые вызвали у него признание и уважение.

Новоиспеченному герцогу Йоркскому доставило большое удовольствие то очевидное удовлетворение, с которым его новый титул был воспринят во всех властных кабинетах. «Я хочу, чтобы мое письмо было в числе первых поздравлений, полученных вами, – писал секретарь премьер-министра, мистер Филип Керр с Даунинг-стрит, 10 накануне публикации списка награждений. – Та честь, которой вы удостоились, доставит удовольствие всем вашим друзьям и является в высшей степени заслуженной… Я надеюсь, что ваша жизнь будет протекать легко и вы обретете все счастье и успех, которые может предложить этот мир». А Кэмпбелл Тейт, бывший командир башни на «Коллингвуде» и его старый друг, теперь служивший на яхте «Виктория и Альберт», написал: «Я посылаю тебе белую розу – теперь это твоя эмблема – просто на удачу! Мы купили дом в Алверстоуке, в сельской местности, и этот цветок из нашего сада. Я привез его на борт сегодня утром, чтобы поставить себе в каюту, но меня вдруг осенило, что будет хорошо послать его тебе с моими самыми лучшими поздравлениями и пожеланиями. Помню, что ты не раз задавался вопросом, кем ты будешь: Йорком, Кларенсом, Глостером и кем-то еще. Что ж, в любом случае Йорк – это самое почетное, если судить по энциклопедии, куда я заглянул, – про него написано намного больше, чем про других, – и теперь тебе предстоит добавить туда что-то достойное о себе! Я знаю, ты справишься».

23 июня герцог впервые появился в палате лордов, чтобы занять свое место. Его сопровождали герцог Коннаутский, который более четверти века назад выполнял такую же миссию для короля Георга, и герцог Нортамберленд. Принц очень нервничал, и когда он подошел к месту лорда-канцлера, то едва стоял на ногах. Спас си туацию лорд Биркенхед. Наклонившись вперед, чтобы взять руки новоиспеченного пэра в свои, он прошептал: «Наверно, вы слишком много играли в теннис, сэр?» – и к герцогу вернулось самообладание.

В то время теннис действительно сильно занимал мысли герцога, поскольку они с Льюисом Грейгом принимали участие в соревнованиях Королевских ВВС и, к своему удивлению, обнаружили, что оказались первыми в полуфинале, а потом, 8 июля, в финале, где получили огромное удовлетворение, выиграв в трудном матче. Кроме того, они встретились в одиночном финале, и герцог проиграл доктору Грейгу. Король и королева, уехавшие с визитом в Эдинбург, прислали герцогу свои поздравления телеграфом. 9 июля он ответил:

«Мой дорогой папа!

Огромное спасибо за телеграмму, которую я получил вчера вечером. Мы оба очень довольны, что выиграли кубок ВВС в парном разряде. Самым трудным для нас был матч в полуфинале, когда мы проиграли 1-й сет, а потом, после того как с легкостью выиграли 2-й сет, мы еле-еле выиграли 3-й.

Я очень удивился, что прошел три раунда для одиночек в полуфинале. 1-й раунд был легкой прогулкой, поскольку мой соперник получил травму.

И 2-й и 3-й раунды длились очень долго. Я проиграл первые сеты в обоих, но выиграл оставшиеся два сета.

Как я и предполагал, Грейг легко обыграл меня в полуфинале. В одиночном финале у Грейга был отказ, поскольку он в тот день сыграл четыре матча и очень устал. Как и в парном разряде, мы оба валились с ног от усталости. Мне кажется, я никогда в жизни не играл так хорошо, и даже в критические моменты я, к счастью, не терял голову.

Боюсь, погода немного подпортила вам визит в Эдинбург, но я вижу, что вы не отказались ни от одной из своих договоренностей. Полагаю, вы слышали, что Дэвид попал в железнодорожную аварию. Все могло быть намного серьезней, но, кажется, с ним все в порядке.

Люблю вас, мама и папа.

Остаюсь всегда преданный вам сын

Берти».

Пожалуй, самым существенным аспектом этого эпизода было то, что общество в целом получило убедительное доказательство, что герцог не только восстановил свое здоровье, но находится в такой форме, которая позволяет ему справляться с изнурительными физическими испытаниями.

Ему требовалась большая выносливость, поскольку к его собственной напряженной программе визитов и речей по всей стране король Георг делегировал ему все новые и новые официальные обязанности. 20 июля 1920 года он впервые проводил инвеституру в Букингемском дворце вместо своего отца, который в это время присутствовал на похоронах императрицы Евгении[49], после чего были и другие похожие случаи, что позволяло герцогу получать опыт и укрепляло его уверенность в себе. В феврале следующего года король отправил его в Брюссель, чтобы вручить королю Альберту крест «За выдающиеся летные заслуги», а также наградить бургомистра Макса и других бельгийских подданных за услуги, оказанные Британии во время войны. Для герцога это был первый государственный визит, и он полностью оправдал оказанное ему доверие. «Я не могу закончить это длинное письмо, – писал британский посол лорду Стемфордхему, – не рассказав вам, как хорошо герцог Йоркский справился здесь со своей ролью. Он самым приятным образом говорил с бельгийцами, которых я имел честь представить ему, и позднее многие из них благодарили меня за предоставленную возможность познакомиться с его королевским высочеством».

В 1922 году герцог вступил в прямой контакт с балканскими королевскими семьями и балканской политикой. Королева Румынии Мария пригласила короля Георга стать кумом на свадьбе своей дочери и короля Сербии, Хорватии и Словении и прислать одного из сыновей в качестве своего представителя на церемонии в Белграде. Это приглашение, должно быть, пробудило множество печальных и тяжелых воспоминаний. В прошлом на свадьбах королей Сербии эту роль традиционно играл русский царь, но теперь царя уже не было, а любовь короля Георга к своему несчастному кузену Николаю была хорошо известна. К тому же за последним случаем, когда Николай II был кумом короля Сербии, вскоре последовала трагедия, почти столь же ужасная, как убийство его самого.

Летом 1900 года состоялась свадьба последнего короля этой злосчастной династии Александра Обреновича с его любовницей Драгой Машин. Три года спустя ночью 11 июня 1903 года в королевском дворце Белграда король и его супруга были зверски убиты заговорщиками из числа армейских офицеров и выброшены из окна. Одновременно с этим в городе участники того же заговора убили премьер-министра генерала Цинцар-Марковича, военного министра и двух братьев королевы.

Мир, на тот момент еще не испытавший жестокостей большевиков и зверств нацистского режима, содрогнулся в ужасе. Европа отпрянула, потрясенная и возмущенная зрелищем этих изуродованных полуобнаженных тел, лежавших средь бела дня под дождем на газоне у королевского дворца. Пресса, церковные кафедры и парламент разразились бурей негодования, а король Эдуард VII выразил свое возмущение, отозвав из Белграда своего представителя. Его примеру последовали практически все европейские дворы и правительства.

Но унять гнев короля Эдуарда было не так просто. Хотя было ясно сказано, что новый правитель Сербии, король Петр, представитель соперничающей династии Карагеоргиевичей, которого заговорщики призвали на опустевший трон из изгнания в Женеве, был абсолютно невиновен в совершенном преступлении, он не мог сразу избавиться от неприятных ассоциаций с ними, и король Эдуард сделал этот факт краеугольным камнем своего отношения. Когда в 1905 году русский царь и король Италии объединились в своем желании восстановить дипломатические отношения с Сербией, король Эдуард уведомил их послов, что ни он, ни его правительство не станут рассматривать такой шаг, пока из окружения короля Петра не будет изгнан последний из цареубийц. «Помимо этой причины, у меня есть другая, так сказать, личная причина. Mon metier a moi est d’etre Roi (Моя работа – это быть королем). Король Александр по своей metier тоже был „un Roi“. Как видите, мы принадлежим к одной гильдии, как рабочие и мастера. Если бы мы, короли, считали, что убийство короля может остаться без последствий, нам следовало бы оставить свою работу. Сожалею, но, как вы видите, я не могу сделать то, что вы хотите, чтобы я сделал».

Послы удалились ни с чем, а король остался непреклонен. Только в июне 1906 года, через три года после убийства, когда последнего цареубийцу отправили в отставку, британский представитель снова представил Белграду свои верительные грамоты.

С 1906-го по 1922 год многое изменилось. Гильдия королей сильно пострадала в результате войны и революции. Ее значимость во внутренних делах уже не была такой огромной, как в дни короля Эдуарда, но необходимость в солидарности не стала меньше. Дом Карагеоргиевичей обеспечил своей стране хорошее правительство, и сама Сербия показала себя стойким и верным союзником Британии в Первой мировой войне. Волею судьбы и истории сын короля Петра – еще один Александр, которому предстояло умереть от пули убийцы, – был помолвлен с внучатой племянницей короля Эдуарда[50], а сын короля Эдуарда должен был стать кумом.

Король Георг после консультаций с министерством иностранных дел принял приглашение королевы Румынии Марии и от правил герцога Йоркского своим представителем на этой свадьбе, состоявшейся 9 июня 1922 года. Поскольку представитель кума являлся на церемонии главной фигурой после четы новобрачных, он был принят по высшему разряду и ехал в составе процессии непосредственно за каретой жениха и невесты. Сербские королевские конюшни недавно пополнились несколькими прекрасными ирландскими лошадьми, которые все были прекрасно обучены, за исключением той, которую предоставили герцогу Йоркскому. Это животное отличалось исключительной своенравностью, и наблюдатели были приятно удивлены, с каким мастерством управлялся с ним герцог, которому оно позволило твердо направлять его, с видимой радостью воспринимая приветственные крики толпы, сопровождавшие процессию по ходу движения. Следующее и самое популярное действие кума состояло в том, чтобы раздать несколько горстей серебряных монет стайке ребятишек в ответ на традиционный крик: «О, кум, твой кошелек горит». Во время сложного и утомительного ритуала венчания в православной церкви герцог Йоркский с достоинством играл свою роль и оставил после себя в Белграде репутацию как нельзя лучше.

«Он прекрасно исполнил свою роль и стал в Сербии очень популярен, – писала румынская королева Мария королю Георгу. – Все чрезвычайно высоко оценили то, что вы прислали своего сына, и были страшно довольны… В чем-то ваш мальчик сильно напомнил мне вас, хотя улыбка у него в точности как у Мэй, но движения ваши и руки».

Через четыре месяца принц Альберт снова оказался на Балканах в качестве представителя короля Георга на коронации короля Румынии Фердинанда и королевы Марии, состоявшейся 16 октября в Алба-Юлия[51]. Здесь он снова произвел прекрасное впечатление, и в Лондон были отправлены сообщения о его достоинствах. «Приятная внешность герцога, его военная выправка и блестящее умение управлять лошадью, которое он продемонстрировал во время движения процессии через весь город [Бухарест], а также на параде в Алба-Юлия стали предметом многочисленных лестных наблюдений», – писал британский представитель лорду Стемфордхему. «От официальных лиц, двора и правительства мне довелось слышать исключительно комплиментарные отзывы… М. Дука (министр иностранных дел) был особенно восхищен и сказал, что герцог самый популярный королевский представитель из всех, которые приехали по этому случаю. …Надеюсь, вы будете любезны сказать его величеству, что за долгое время моего знакомства с такими церемониями я никогда не испытывал большей гордости за специального представителя моей страны, который был признан всеми полностью соответствующим своей миссии и пользовался всеобщей популярностью».

Неизвестно, отмахнулся ли король от такой оценки, посчитав ее лицемерной, или он просто не распознал способностей своего сына в выполнении таких миссий за рубежом, но очевидно, что он не оценил в полной мере достижения герцога, даже несмотря на аналогичные свидетельства сопровождавших его полковника Рональда Уотерхауса и адмирала сэра Генри Кэмпбелла. На этот факт ясно указывал лорд Стемфордхем в своем письме королеве Марии, в котором воспользовался случаем, чтобы восстановить справедливость.

«Я рискую побеспокоить ваше величество этим письмом, – писал он, – на случай, если вы не до конца осознаете, какой невероятный успех имел герцог Йоркский в Румынии.

Мне довелось быть в комнате короля, когда его величество разговаривал на эту тему с вашим величеством. Я говорил с полковником Уотерхаусом – он в любом случае не склонен преувеличивать – и понял, что оценка его величества очень несправедлива. Полковник Уотерхаус сказал, что у него нет слов, чтобы описать, насколько блестяще справился его высочество, и когда он действовал „сам по себе“, то во всех случаях оказывался „на высоте положения“ и вел себя так, что стал самым главным из иностранных гостей на коронации».

Сыновьям короля Георга V всегда было не просто угодить своему отцу.

II

По возвращении из университета герцог Йоркский обнаружил, что он очень занятой молодой человек. Помимо своих обычных ежедневных обязанностей, как члена королевской семьи, и государственных визитов за рубеж, он был занят работой с Обществом улучшения условий промышленного труда, с которым он совершал поездки по всей стране, а позднее у него возник новый всепоглощающий интерес – «Лагерь герцога Йоркского». В свободное время он охотился с собаками охотничьего клуба «Пичли» или с другими сворами, показав себя прекрасным охотником и, безусловно, лучшим наездником в королевской семье. В Сендрингеме и Балморале он доказывал, что стал прекрасным стрелком из пистолета и из ружья. Кроме того, он часто появлялся на небольших приватных танцах, которые устраивали в Лондоне в послевоенные годы.

Жизнь, которую вел герцог, была насыщенной и полезной, но в глубине души он чувствовал одиночество, нехватку понимания и одобрения. Ему казалось, что его любовь не находила полноценного отклика. Букингемский дворец по-прежнему был его «домом», но родительский надзор оставался придирчивым, и его приходы и уходы часто становились предметом комментариев и излишнего интереса.

В довершение всего он был влюблен, и «предметом его любви», как назвали бы это авторы викторианских женских романов, была леди Елизавета Боуз-Лайон. Впервые они встретились в 1905 году на детском празднике в Монтегю-Хаус, где, как говорят, она отдала ему засахаренные вишни со своего пирожного. Но потом они долго не виделись, а летом 1920 года встретились на танцевальной вечеринке, которую давал лорд Фаркуар. Той же осенью герцог приезжал из Балморала с визитом в замок Глэмис, но, лишь когда он оказался там во второй раз, стали проявляться признаки влюбленности. «Мне здесь так хорошо, Елизавета очень добра ко мне, – писал он королеве Марии. – Чем больше я ее вижу, тем больше она мне нравится». С тех пор он стал часто упоминать ее в своих письмах королеве.

Леди Елизавета Боуз-Лайон была предпоследней из десяти детей четырнадцатого графа Стратмора, который женился на мисс Нине Цецилии Кавендиш-Бентинк, первой кузине шестого герцога Портланда. Она родилась 4 августа 1900 года в Сент-Полс-Уолден-Бери, графство Хертфордшир. От остальных детей ее и ее младшего брата Дэвида отделял такой большой отрезок времени, что леди Стратмор говорила, что этих двоих будут принимать за ее внуков.

Но несмотря на большую разницу в возрасте, дети Боуз-Лайонов были очень дружной и любящей семьей. Родители очень любили их, но особенно много они получили, благодаря талантам и качествам своей матери. Леди Стратмор была одной из тех счастливых одаренных натур, которые добиваются успеха на любом поприще, которое они выбирают. Своим младшим детям она дала не только фундаментальные основы воспитания и образования, но в раннем возрасте научила их рисованию, музыке и танцам. Именно от нее младшая дочь унаследовала способность к пониманию, жизненную силу, бодрость духа и разнообразие интересов, а также изысканную внешность Кавендиш-Бентинков. Помимо этого, она была обязана своей матери тому душевному равновесию, которое впоследствии оказалось неисчерпаемым источником утешения для нее и ее мужа.

Ранние годы леди Елизаветы проходили между тысячелетним замком Глэмис с его историческими воспоминаниями и легендами о призраках, тянувшимися от Макбета и Малколма II до принца Чарльза Эдварда и Клейверхауса, и красивым и элегантным Сент-Полс-Уолден-Бери времен королевы Анны c тихим садом, извилистыми аллеями и зелеными видами между стрижеными буковыми изгородями. Оба места дышали семейной любовью и домашним теплом, и если младшие дети были слишком малы, чтобы участвовать в занятиях спортом и играх старших, то им все равно никогда не позволяли чувствовать себя вытесненными за пределы семейного круга.

Поскольку в годы войны Глэмис стал госпиталем для выздоравливающих, леди Елизавета как могла помогала матери и сестрам развлекать пациентов и не уезжала на юг во время первых безумных послевоенных сезонов, но когда она поехала, то взяла Лондон штурмом. Ее не только вскоре признали лучшей в лондонских бальных залах, но ее очарование и грация, ее внешняя и душевная красота привлекли к ней толпу поклонников. Она стала близкой подругой принцессы Марии, и, когда в 1922 году дочь короля Георга выходила замуж за лорда Ласеллса, леди Елизавета Боуз-Лайон была подружкой невесты.

Удовольствие, которое герцог Йоркский получал от визитов в Глэмис и Сент-Полс-Уолден-Бери, вполне объяснимо. Отношения лорда и леди Стратмор со своими детьми, добродушное подшучивание и любовь, царившие в этой большой дружной семье, стали для него откровением, создавая атмосферу, на которую он сразу же откликнулся и в которой его собственная личность расцветала. Он был влюблен и обрадовался, когда король и королева с теплотой и благосклонностью отнеслись к мысли о том, чтобы он женился на леди Елизавете. «Если она согласится, можешь считать, что тебе повезло», – сказал король Георг.

Но леди Елизавета испытывала вполне естественное нежелание расставаться с неограниченной свободой в большой знатной семье в обмен на весьма ограниченную свободу члена королевского круга, где каждое действие становилось достоянием общественности, за каждым шагом нужно было пристально следить и каждое слово тщательно взвешивать. Возникла неопределенность, отсрочки с ответом, и, хотя герцог с отчаянным упорством настаивал на своем, ему пришлось больше двух лет оставаться терпеливым воздыхателем. Однако в конце концов его настойчивость возобладала и 13 января 1923 года из Сент-Полс-Уолден-Бери в Сендрингем пришла телеграмма со словами: «Все хорошо. Берти», сказавшая королеве Марии, что предложение ее сына принято.

Через два дня он лично объявил родителям о своей помолвке. «Берти с Грейгом приехали после чая и сообщили нам, что он помолвлен с Елизаветой Боуз-Лайон, на что мы с радостью дали свое согласие. Я уверен, что они будут очень счастливы», – написал король Георг в своем дневнике 15 января, а королева Мария сделала запись: «Мы рады, а он сияет». «Вы с папой были так добры ко мне вчера в связи с моей помолвкой, – писал герцог королеве Марии из Лондона на следующий день. – Не знаю, как благодарить вас за то, что вы дали согласие на мою женитьбу. Я очень, очень счастлив и могу только надеяться, что Елизавета чувствует то же самое. Я знаю, что мне очень повезло, что я наконец завоевал ее».

20 января леди Стратмор c дочерью приехали на уикэнд в Сендрингем, чтобы познакомиться с королем, королевой и королевой Александрой. Не будет преувеличением сказать, что это было тяжелое испытание, но леди Елизавета с успехом прошла его. «Елизавета очаровательна, красива и естественна. Берти несказанно счастлив», – написала тем вечером королева Мария. Комментарий короля был не менее комплиментарный: «Она милая, очаровательная девушка, Берти просто счастливчик».

И действительно, с этого момента король Георг относился к леди Елизавете с большой теплотой. Он восхищался ее бесстрашием, ее красотой, и даже его строгая пунктуальность не могла устоять перед ее очарованием. Никому другому он не сказал бы того, что сказал ей, когда его сын с невесткой явились к обеду с опозданием на две минуты. В ответ на извинения леди Елизаветы король ответил: «Нет, дорогая, вы не опоздали, это мы, должно быть, сели за стол немного раньше времени». «Чем больше я узнаю твою дорогую жену, тем больше мне хочется ее видеть, – писал он своему сыну из Балморала вскоре после его женитьбы, – тем очаровательней она мне кажется. Здесь все просто влюблены в нее».

Церемония бракосочетания принца Йоркского и леди Елизаветы Боуз-Лайон состоялась 26 апреля 1923 года в Вестминстерском аббатстве и проходила в пышной и торжественной атмосфере. Целых пятьсот тридцать лет после того, как король Ричард II женился на принцессе Анне Богемской, ни один из принцев царствующего дома не сочетался браком в аббатстве, и это событие всколыхнуло всю империю. Предложение Би-би-си о том, что они будут транслировать церемонию в прямом эфире, – хотя оно получило одобрение декана Вестминстера, – было отвергнуто капитулом, в глазах которого эта новаторская идея выглядела слишком вызывающей. В результате ни одной записи свадебной церемонии не существует. Однако пресса и киноиндустрия всего мира засвидетельствовали чувство глубокого одобрения, верности и любви, охватившее весь народ.

«Королевская свадьба – это блестящее проявление всеобщего факта, и, как таковая, она трогает всю нацию», – прочитал, будучи студентом Кембриджа, герцог Йоркский в блестящей работе Уолтера Бэджета. Британская публика с ее врожденной любовью к пышным зрелищам изголодалась за суровые годы войны и после нее, возбужденная двумя предыдущими королевскими свадьбами, была в восторге от романтичности и великолепия церемонии, и никакое другое событие после коронации в 1911 году определенно не могло соперничать с ним по популярности. Как отметила в своей редакционной колонке «Таймс», это была «одна из тех свадеб, которых люди ждут с неизменным интересом, свадьба, в которой наследник трона получил жену и, возможно, будущую королеву Англии и всех народов Британии». Другой автор добавил: «Если принцы Уэльские почти неизбежно должны получать жен, которых выбирают в соответствии с интересами государственной политики, герцоги Йоркские почти всегда действуют по велению собственных сердец».

В этой паре новобрачных было что-то невероятно теплое и привлекательное. Они были такими молодыми, свежими и счастливыми, такими красивыми: герцог c той очевидной свежестью, которую дает хорошее здоровье, и герцогиня c ее завораживающей красотой, так живо схваченной Ласло на ее портрете. Тот факт, что она была шотландкой, тоже нравился людям, а специалисты по генеалогии с большим удовольствием демонстрировали, что и она, и герцог – оба вели свое происхождение от короля Шотландии Роберта I. Шотландцы испытывали особое удовлетворение, поскольку в день свадьбы король Георг пожаловал своему сыну орден Чертополоха.

Теперь многие впервые осознали ту симпатию и уважение, которую герцог Йоркский справедливо заслужил своей борьбой с недугами во время войны. «Такой молодой и такой великий по своему положению, – писал некий автор, – герцог познал достаточно разочарований, чтобы заставить всех почитателей мужества и настойчивости желать ему счастья и успеха на этом поприще».

Кроме того, для герцога настало время пожинать плоды своей работы в сфере улучшения условий промышленного труда, а также в обустройстве его лагеря. Среди тех, кто приветственными криками провожал герцога Йоркского по ходу движения в Вестминстерское аббатство и из него, многие видели, как он стоял рядом с ними у ткацкого или токарного станка или у сборочного конвейера и всегда находил для них слова, отражавшие его искренний интерес и понимание. Были среди них и те мальчики, которые участвовали с ним в заплывах или играли в пушбол в его лагере в Ромни. И все они были едины в своих искренних наилучших пожеланиях.

В день свадьбы стояла типично апрельская погода с короткими дождями и внезапными проблесками солнца, и король Георг записал: «Около 9:30 дождь перестал и, как раз когда невеста вошла в аббатство, выглянуло солнце». Ее сопровождали шесть подружек невесты. Рядом с женихом шли принц Уэльский и принц Генри. Службу вел архиепископ Кентерберийский, а архиепископ Йоркский обратился с поздравлением, которое король Георг назвал «красивым», а королева Мария «очаровательным». В частности, обращаясь к жениху и невесте, он произнес: «У этого алтаря вы получили от Него новую жизнь, и ваши отдельные жизни отныне и до самой смерти стали одной жизнью. Мы всем сердцем желаем, чтобы эта жизнь была счастливой. Но вы не должны разрешать, чтобы она была счастливой. Вы должны желать, чтобы она была благородной. Горячее и щедрое сердце этого народа сегодня принимает вас в себя. Разве вы не примете его со всеми его радостями и горестями в свои сердца?»

Отдельно архиепископ упомянул деятельность герцога в промышленности: «Вы, сэр, постоянно предоставляли многочисленные подтверждения вашей заботе о благополучии трудящихся. Вы стали своим на шахтах, верфях и фабриках. Вы собрали мальчиков из мастерских и государственных школ, объединив их в свободном товариществе. Вы многое сделали, чтобы повысить общественное понимание чести и достоинства труда».

Поздним вечером молодожены уехали, чтобы провести первую часть своего медового месяца в Полесден-Лейси, расположенном недалеко от Доркинга доме миссис Рональд Гревилл. После этого они поехали в Глэмис, где герцогиня заболела коклюшем. «Это так неромантично, подхватить коклюш в медовый месяц», – писал герцог королеве Марии и во Фрогмор, где герцогу вспомнилось детство. «Забавно оказаться здесь снова! – написал он мистеру Хенселлу. – Здесь ничего не изменилось, кроме того, что теперь замок предоставлен нам! Здесь меня постоянно посещают старые воспоминания. Наша классная комната совсем такая же, как тогда, включая чернильные пятна на парте. Кажется, что в комнате Мэри Мозер в конце колоннады все так же сидит старый Хуа со своей знаменитой книгой отметок. Это заставляет чувствовать себя намного старше».

Возможно, герцог представлял себе чувства тех, кто остался дома. Мать, как он думал, будет скучать без него. «Надеюсь ты не очень скучаешь обо мне, – писал он ей, – хотя я думаю, скучаешь, поскольку я оставался с тобой намного дольше, чем мои братья». А что отец? Ответ дало письмо от короля Георга, показавшее не только его несколько непредсказуемые реакции, его глубинную, хотя иногда скрытую, привязанность к своим детям и то, что, какие бы ограничения он ни накладывал на них, пока они оставались под его родительским контролем, были оправданы и забыты, как только они вступали в брак и начинали самостоятельную жизнь.

Король писал:

«Мой дорогой Берти,

ты действительно счастливый человек, имея такую очаровательную восхитительную жену, как Елизавета. Будьте счастливы. Уверен, что впереди у вас долгие счастливые годы, что вы будете счастливы, как мы с мамой после 30 лет брака, лучшего вам желать невозможно…

Должно быть, тебе было больно покидать дом в 27 лет. Я очень скучаю по тебе и сожалею, что тебе пришлось нас покинуть, но теперь у тебя будет свой дом, который, я надеюсь, станет таким же счастливым, как тот, который ты оставил. Ты всегда был таким разумным, с тобой было легко работать. Ты всегда готов выслушать любой совет, согласиться с моим мнением о людях и вещах, что я всегда чувствовал, как нам хорошо вместе (совсем не так, как с дорогим Дэвидом). Я верю, что так будет и дальше и, что бы ни случилось, ты придешь ко мне за советом, когда бы он тебе ни понадобился… Благодаря своей тихой полезной работе ты завоевал любовь народа, как показал великолепный прием, оказанный тебе в четверг. Я совершенно уверен, что Елизавета будет для тебя прекрасным партнером в работе, которую она будет разделять с тобой, и помощником во всех твоих делах.

Желаю тебе и Елизавете удачи и счастливого медового месяца.

Навсегда мой дорогой мальчик,

твой любящий отец».

III

Женитьба стала первым кульминационным событием в его жизни. Она означала не только прощание со всем, что окружало его дома, где, несмотря на чувства, высказанные в отцовском письме, не все было ему близко. Она дала ему много того, чего ему так долго недоставало: любовь, понимание, сочувствие, поддержку. Теперь всего этого у него было в изобилии, и его взгляд на жизнь полностью изменился. До сих пор он старательно исполнял свои обязанности и с такой же серьезностью относился к своим удовольствиям, но имел тенденцию к болезненному самокопанию и испытывал жалость к себе. Теперь под влиянием счастливых любовных и дружеских отношений расцвела его природная веселость, которая с очевидностью делала его личность по-новому интересной. Мир заиграл для него свежими волшебными красками, и с годами его семейная жизнь в собственном доме с женой и дочерьми стала источником тихой радости и покоя.

«Я совершенно уверен, – написал сыну король Георг, – что Елизавета станет для тебя прекрасным партнером в работе, которую она будет разделять с тобой, и помощником во всех твоих делах». Ни одно пророчество не сбывалось с такой полнотой, как это, и ни одно выражение уверенности не было более оправданным. Герцогиня не только стала его партнером в новой счастливой жизни, она придавала ему мужество перед лицом невзгод, была для него источником силы в радости и в горе. Одной лишь улыбкой и жестом она могла поддержать и одобрить его в публичных баталиях, в которые ему приходилось вступать со своим заиканием. Одним словом она могла успокоить те гневные вспышки, которые время от времени грозили выйти из-под контроля. Их брак был не только удачным союзом взаимодополняющих личностей, но и слиянием душ и сердец во благо семейной жизни и служения государству.

Самым важным в этом браке был тот факт, что жизнь герцога и герцогини Йоркских с самого начала во всей полноте олицетворяла справедливость представлений Бэджета о монархии, а именно то, что она удовлетворяла ожиданиям общества, что «семейные добродетели на тронах столь же вероятны, сколь и высоки, когда они там присутствуют». В то время британское общество еще надеялось получить принцессу Уэльскую, которая впоследствии займет место супруги-консорта своего мужа-короля. Но годы шли, а принц оставался холостяком, и постепенно люди все больше привыкали к мысли о том, что однажды место короля и королевы займут герцог и герцогиня Йоркские. Их семейное счастье, их любовь к детям, их неутомимая приверженность к исполнению общественных обязанностей и то, с какой радостью они исполняли их, вызывали в обществе удовлетворение и восхищение. Спустя годы это нашло свое выражение в возгласе, заглушившем приветственные крики, когда они направлялись в Букингемский дворец по случаю юбилея короля Георга V: «Вот едет надежда Англии».

Глава 2

Трудовые отношения

I

Еще до своего восхождения на трон огромный вклад, который внес в жизнь Британии король Георг VI, заключался в улучшении условий труда в промышленности – сфера, где он выступил настоящим пионером. Мир промышленности и коммерции, где великие силы Труда и Капитала соединяются в производстве тех товаров, которые представляют собой жизненную основу существования нации, были для королевской семьи практически terra incognita. За четыре года, предшествовавшие Первой мировой войне, король Георг и его сыновья посетили не более двенадцати фабрик.

Годы войны сказались на индустриальной сфере национальной жизни, вероятно, сильнее, чем на любой другой. Новые идеи свободы пошатнули старый порядок; трудящиеся, которые впервые почувствовали свою силу и влияние, требовали права на отдых. Хорошие отношения между нанимателем и его рабочими стали жизненно необходимы для послевоенного восстановления и реконструкции Британии, а поддержание мира в промышленной сфере по важности сравнилось с дружбой между народами.

Возникла необходимость установления некоей персональной связи между королевской семьей и сферой производства, и именно роль такого связного с огромным успехом сыграл герцог Йоркский. Однако, чтобы дать справедливую оценку важности вклада, внесенного герцогом, необходимо понимать условия, в которых это происходило.

II

Крах императорской власти в России в марте 1917 года волной землетрясения прокатился по всему миру, и в реакции многих людей неразрывно смешались тревога и ожидание, страх и надежда. Те, кто долго надеялся на установление конституционного правительства в России и последующего исчезновения неудовлетворенности, рожденной тяготами войны, с появлением Временного правительства князя Львова почувствовали, что их надежды сбываются. Те, кто боялся разрастания революции, увидели в падении царского режима первую волну катаклизма, способного поглотить всю монархическую систему. Для мирового пролетариата русская революция ознаменовала рассвет новой эры и новых возможностей. И даже в Британии, где казалось, что после 1872 года республиканская идея мертва и похоронена, послышались призывы к английской революции по русскому образцу.

31 марта 1917 года в Альберт-Холл состоялся массовый митинг в ознаменование падения царизма под председательством мистера Джорджа Ленсбери, а 21 апреля мистер Г.Дж. Уэллс написал письмо в «Таймс», в котором утверждал, что для народа Британии настало время избавиться от «древних атрибутов трона и скипетра», и выступал за немедленное формирование республиканских объединений.

Значительная часть этого академического революционного энтузиазма угасла с приходом к власти большевиков в ноябре 1917 года и последовавшим в июле следующего года страшным и жестоким убийством императорской семьи, но невозможно отрицать, что события в Петрограде и Екатеринбурге имели далеко идущие последствия для всех государств Европы. Казалось, монархия теряла популярность и уважение людей.

В Англии, несомненно, тоже наблюдалось недовольство и разочарование. Нехватка продуктов питания и их высокая цена, подозрения в несправедливом распределении существующих запасов продовольствия, волнения среди рабочих, вызванные в значительной степени усталостью от войны, личные трудности и несчастья и усугубляющийся конфликт Труда и Капитала, – все это, вместе взятое, создавало далеко не благоприятную идейную атмосферу, которую не могли смягчить обещания золотого послевоенного века мистера Ллойд Джорджа.

В это сложное время пример, который подавала королевская семья, был поистине выдающимся. Несмотря на то что русская революция и убийство царской семьи пошатнули веру короля Георга во врожденную порядочность человечества, он неизменно сохранял верность долгу, мужество и решимость. Его решение на время войны убрать со своего стола алкоголь привлекло внимание публики – хотя далеко не все последовали его примеру, – а его поездки на фронт и вдохновляющие посещения военных лагерей, госпиталей и бунтующих предприятий в стране снискали симпатию британского народа, поразив его неподдельной простотой и искренностью характера короля. Действительно, в оценке различных факторов, позволивших Британии пережить бурный период 1917–1918 годов, «очень высокое место, – по свидетельству мистера Ллойд Джорджа, – следует отдать той преданности, которую внушал король, и неустанному усердию, с которым в те черные дни он выполнял функции, связанные с его высоким положением».

И все же в августе 1918 года лорд Кромер написал: «Несмотря на непрерывные труды и преданность общественному долгу в течение последних трех лет со стороны короля и королевы, факт остается фактом: сегодня в 1918 году положение монархии не так стабильно, как в начале войны. Таким образом, представляется необходимым, чтобы в критические времена, с которыми теперь столкнулась страна, были использованы все средства для укрепления положения короны. Корона – это то, что связывает империю воедино, и ее судьба неотделима от судьбы всех британских владений».

Но впереди были новые потрясения. Окончание войны привело к дальнейшему ослаблению монархических принципов и традиций. Свержение императорских династий Германии и Австро-Венгрии и появление нового спасителя человечества в лице президента Соединенных Штатов Вудро Вильсона превратили республиканизм в манящую панацею от всех общественных болезней, с которыми столкнулся мир в борьбе за установление стандартов нового послевоенного порядка. Могла ли британская монархия устоять перед той волной, которая смела с тронов Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов? Достаточно ли глубоко укоренились в Британии монархические принципы, чтобы позволить ей выдержать и преодолеть трудности, вызванные демобилизацией, безработицей, волнениями среди рабочих и огромными социальными сдвигами, порожденными войной?

«Мы стоим на перепутье, – писал лорд Эшер лорду Стемфордхему 4 ноября 1918 года. – Некоторый риск неизбежен. В будущем необходимо оправдать монархию и расходы на нее в глазах измученного войной, голодного пролетариата, наделенного огромным преимуществом, которое дает право голоса.

Я вижу великое будущее короля в его участии и усилении „имперского“ контроля за государственными делами. Но потребуется воображение и смелость, поскольку нам придется расстаться со многими старыми представлениями о конституционной монархии.

Король и королева должны принять этот риск. Сила республиканизма лежит в личности Вильсона и в том, как он использовал свое положение. Это нам урок. Он ввел „моду“ на республику. Но мы можем „превзойти соперника“, если попытаемся».

Важность и несомненная истинность этих слов стала очевидна только спустя десять лет.

14 ноября 1918 года палата общин объявила о проведении всеобщих выборов. Лейбористская партия сразу же вышла из состава коалиционного правительства и в тот же вечер на митинге в Альберт-Холл начала свою избирательную кампанию. Там же среди прочих бурных сцен секретарь профсоюза транспортных рабочих мистер Боб Уильямс заявил: «Я надеюсь увидеть красный флаг, развевающийся над Букингемским дворцом» – и предупредил, что, если чаяния рабочих не будут удовлетворены в рамках конституционного процесса, организованные рабочие прибегнут к «другим средствам». Вилли Галахер, гордо называвший себя «большевик из Глазго» – впоследствии член палаты общин от коммунистов, – откровенно признался, что он выступает за революцию. Выступления более умеренных ораторов, таких как мистер Дж. Р. Клайнс, заглушал рев толпы. Перед тем как разойтись, толпа пропела «Красный флаг», передала сердечный привет «большевикам», «Ленину и Троцкому» и под взрывы всеобщего смеха – «кровавой революции».

23 ноября король Георг с принцем Уэльским и герцогом Коннаутским (мужчины ехали верхом) в сопровождении королевы Марии, королевы Александры и принцессы Виктории (в открытом экипаже) провели в Гайд-парке смотр 35 000 бывших военнослужащих, награжденных Серебряным значком. Короля встретили с энтузиазмом, и, когда он ехал вдоль строя (как он писал в своем дневнике), «они расступились, окружили меня, чтобы пожать мне руку, и чуть не стащили меня с лошади». Но было и другое. Люди были достаточно искренни в своей лояльности, но они не упустили возможности пожаловаться лично королю на неадекватный размер своих пенсий, отсутствие жилья и работы. И словно по сигналу, над головами суетящейся вокруг короля человеческой массы вызывающе развернулись спрятанные до этого момента плакаты с лозунгами. В такой тесноте не исключено было возникновение серьезных проблем, но, к счастью, полиция смогла вывести короля без происшествий. В сопровождении старшего сына он молча поскакал назад в Букингемский дворец. Там, спешившись, Георг сказал принцу Уэльскому: «Эти люди как-то странно настроены», и, покачав головой, словно хотел отделаться от неприятного воспоминания, он быстрым шагом вошел во дворец.

Но неприятное воспоминание оказалось настойчивым, от него не удавалось избавиться, напротив, к нему добавились известия о новых волнениях и недовольстве в стране и об ослаблении связей в Содружестве. Как можно было укрепить положение короны? Как сделать, чтобы корона отождествлялась с народами Британии и заморских британских доминионов?

Ответ на второй из этих вопросов в той мере, в которой это касалось доминионов, был предложен плодовитым умом мистера Ллойд Джорджа. Именно он предположил, что принцу Уэльскому следует совершить серию поездок, чтобы в качестве представителя короля от его имени поблагодарить народы Содружества за их вклад в победу в войне. Король Георг быстро уловил значение этого проекта. Такие турне послужили бы не только выражением его благодарности империи, они позволили бы принцу получить всестороннее представление о масштабах и разнообразии его владений и об условиях, в которых живут его народы, и в то же время дали бы его подданным возможность увидеть своего будущего монарха. 5 апреля 1919 года принц отправился в первое из своих грандиозных путешествий по империи.

Оставалась сама Британия, и здесь решение пришло, откуда не ждали, поскольку его истоки восходили к первым дням войны. Как-то вечером в воскресенье в ходе пеших прогулок по Эпсом-Даунс мистер Сибом Раунтри[52] открыл глаза мистеру Ллойд Джорджу, в то время министру вооружений, на примитивные условия, в которых вынуждены жить и работать многие из тех, кто эти вооружения производит. Не существовало традиций заботиться о здоровье и комфорте рабочих сверх минимума, обязательного согласно фабричному законодательству. Многие временные фабрики и пристройки к ранее существовавшим предприятиям не имели самых необходимых условий для жизни. Там не было ни туалетов, ни раздевалок, ни кабинетов первой помощи, ни столовых, ни буфетов. Более того, там царила безнравственность.

Тогда мистер Ллойд Джордж решил создать в министерстве вооружений Департамент социального обеспечения и пригласил мистера Раунтри возглавить его. Раунтри принял предложение и первым делом сосредоточился на социальном обеспечении женщин, работавших в этой отрасли. Однако вскоре стало очевидно, что аналогичная проблема актуальна для тысяч подростков, занятых на производстве. Чтобы справиться с ситуацией, Раунтри по совету доктора Кристофера Эддисона в апреле 1916 года заручился поддержкой священнослужителя из Ист-Энда, преподобного Роберта Хайда, викария церкви Сент-Мэрис Хокстон и главы «Морис Хостел Сетлмент», который специализировался на работе с мальчиками.

Поступив в Департамент социального обеспечения министерства, мистер Хайд продемонстрировал настоящее призвание к этой работе и профессиональное чутье. Она настолько захватила его, что он исполнился решимости сделать ее постоянной движущей силой в промышленной жизни Британии и посвятить ей всю свою оставшуюся жизнь. Но он столкнулся с бюрократическими трудностями. Правительство не желало продолжать работу в области социального обеспечения иначе, чем в соответствии с законодательством и посредством государственных служащих. Они хотели объединить его с деятельностью Промышленного департамента министерства внутренних дел или министерства труда. Однако мистер Хайд был убежден, что такой подход не принесет успеха и что руководство работой по социальному обеспечению и контроль за ней должен зависеть не от государственных органов, а от доброй воли и сотрудничества работодателей и представителей рабочих.

В связи с этим в июле 1918 года он ушел из министерства вооружений и основал Ассоциацию социального обеспечения мальчиков – организацию, посредством которой промышленность могла взять на себя ответственность за процесс развития быстро растущего движения за улучшение условий труда, создание рабочих комитетов, обустройство медицинских кабинетов и столовых на фабриках, а также условий для того, чтобы рабочие могли как можно лучше использовать свое свободное время. Задача, которую поставил перед собой преподобный, была непростой. В первое время он столкнулся с существенным неприятием со стороны непросвещенных представителей обеих сторон. В ряде случаев руководство предприятий отказывалось заниматься работой по социальному обеспечению, считая ее разновидностью большевизма, в то же время некоторые профсоюзы высказывали не меньшие возражения по двум причинам: во-первых, потому, что это могло лишить их части влияния на рабочих, во-вторых, потому, что слишком большая гармония между Трудом и Капиталом в промышленности была не в их интересах.

Тем не менее мистер Хайд настаивал и, заручившись поддержкой ряда крупных промышленников, например сэра Уильяма Бирдмора, и ряда профсоюзных лидеров, таких как Дж. Х. Томас, Артур Хендерсон и Джон Ходж, он сумел за полгода превратить Ассоциацию социального обеспечения мальчиков в структуру, которая вызвала интерес, уважение и похвалу выше сотни фирм.

Именно в этот момент мистеру Хайду пришла в голову счастливая мысль о королевском патронаже. Таким патронажем пользовались спорт, благотворительность и армия, но не промышленность. Почему бы одному из сыновей короля не проявить интерес к социальному обеспечению в промышленности? И поскольку Ассоциация социального обеспечения мальчиков не была политически ангажирована и занимала нейтральную позицию между сторонами в промышленности, то почему бы ей не стать каналом для проявления такого интереса?

Способ реализации этой идеи оказался ближе, чем можно было ожидать. Мистер Хайд являлся членом комиссии архиепископа Кентерберийского по вопросам «христианства и промышленных проблем», куда входил архиепископский капеллан доктор Джордж Белл. Они стали близкими друзьями, и мистер Хайд посвятил его в свой план. Что думает капеллан архиепископа по поводу того, чтобы один из сыновей короля стал президентом Ассоциации социального обеспечения мальчиков? И если он относится к этой идее положительно, то не могли бы они с архиепископом довести ее до сведения лорда Стемфордхема?

Предложение было сделано, и король его одобрил. Он посчитал, что для принца Альберта было бы замечательно, если бы его стали ассоциировать с деятельностью, в ходе которой ему нужно будет посетить крупные промышленные города Британии, в то время как его старший брат совершает турне по британским доминионам. Это стало бы полезным опытом для принца и пошло бы на пользу монархии.

Реакция принца Альберта тоже была положительной. Вернувшись из Франции и готовясь отправиться в Кембридж, он увидел в предложении мистера Хайда более широкие возможности, нечто более увлекательное и конструктивное в дополнение к рутине официальных функций, которые неизбежно возлагались на него как члена королевской семьи: закладка первого камня, посадка мемориальных деревьев, открытие новых магистралей и т. д. Его привычная робость и проблема с заиканием заставляли его сторониться церемониальных событий, предполагавших множество речей и жесткий протокол, поэтому, соглашаясь, он поставил одно условие. «Я это сделаю, – сказал он, – при условии, что там не будет проклятого красного ковра». Не считая этого, принц выразился, что «принимает предложение с удовольствием и даже больше».

К своей новой деятельности принц Альберт приступил с характерной для него энергией и самоотверженностью. Он решительно настроился, что эта работа не должна стать синекурой. Поприсутствовав на собраниях Совета ассоциации, он сразу же предпринял большую серию визитов по индустриальным центрам, что со временем дало ему глубокое внутреннее понимание промышленной жизни нации. Верный поставленному им первоначальному условию, принц настаивал на том, что должен увидеть фабрики и тех, кто на них работал, в обычных условиях без всяких церемоний и предварительной подготовки, что в прошлом составляло основную часть королевских визитов. Как только о его желании узнали и поняли его, оно стало честно соблюдаться.

Эффект от проявленного принцем Альбертом интереса сразу же стал очевиден. Сначала мужчины, женщины и мальчики, чью работу он инспектировал, были удивлены, но потом им понравилось, что сын короля свободно ходит среди них и без всякой помпы искренне интересуется ими и их работой. «Не сомневаюсь, что вам будет приятно узнать, что его [принца Альберта] деятельность уже делает большое дело», – с восторгом писал мистер Хайд архиепископу Девидсону. – «Я как никогда уверен, что если те тенденции, о которых мы сожалеем, можно остановить и развернуть куда следует, то только если доброй воле, существующей во всех слоях общества, позволят объединиться и дадут выход. Вклад принца в этом направлении имеет немаловажное значение».

За действиями принца Альберта в этой новой сфере пристально и заботливо наблюдали из Букингемского дворца. Король Георг был доволен тем, с какой серьезностью его сын относится к своим новым занятиям, и в том же году королева Мария предложила, чтобы масштаб деятельности ассоциации, которая до этого была ограничена работой среди мужчин и мальчиков, был расширен настолько, чтобы плюсы социального обеспечения в промышленности смогли почувствовать все рабочие.

Предложение королевы было встречено тепло, и на общем собрании ассоциации 22 мая 1919 года, на котором председательствовал принц Альберт, оно было официально одобрено. Организацию переименовали в Общество улучшения условий промышленного труда (I.W.S.), а его задачами были названы разработка и развитие многочисленных видов деятельности в сфере промышленности, образования, отдыха и развлечений, объединенных словами «социальное обеспечение» на пользу всех тех, кто работает в промышленности.

Принц Альберт продолжил деятельность на посту президента и подтвердил свой интерес и уверенность в нужности этой работы в письме к новому обществу: «Благодаря моим поездкам на различные предприятия и участию в собраниях вашего Совета я осознал, какую важную задачу мы стараемся решить. Я уверен, что, если все мы будем действовать сообща, это принесет реальную пользу промышленным рабочим нашей страны».

Расширение сферы деятельности общества неизбежно сопровождалось увеличением доли его личного участия в ней и расширением его горизонта. Принц получил технические знания о промышленности, которые позволяли ему задавать вопросы, удивлявшие своей глубиной и рабочих, и управленцев тех фабрик, куда он приезжал, и свидетельствовавшие о том, что его интерес не был поверхностным. Он спускался в угольные шахты, взбирался на строительные леса, водил локомотивы и бензиновые катера, а один раз проехал на трамвае по улицам Глазго. К ужасу тех, кто отвечал за его безопасность, он выливал расплавленный метал из тиглей, нажатием кнопки взрывал скалу весом несколько тысяч тонн. Все это он делал из желания самому понять, как это работает и как проходят трудовые дни нации. Как отметил один из менеджеров крупного предприятия после визита принца Альберта: «Среди всех многочисленных посетителей, приезжавших сюда, я не встречал ни одного, который задавал бы более осмысленные вопросы или демонстрировал лучшее понимание наших базовых проблем. Он доходит до самой сути вещей».

Принца ничуть не смущали – напротив, его очень интересовали – неизбежно случавшиеся иногда сбои оборудования, которое он инспектировал. Как признавался сам принц: «Такое впечатление, что я налагаю какие-то дьявольские заклятья на машины, к которым проявляю особый интерес, и они либо останавливаются, либо ломаются. Однажды, к моему большому удивлению и огорчению, я уронил лифт. В другой раз очень надежная штамповальная машина выбросила из-за меня сорок не проштампованных писем. Нитки на ткацком станке рвутся каждый раз, когда я приближаюсь к этим машинам. Тем не менее я вижу, что промышленники готовы принять меня в свою среду».

Он никогда не уклонялся от неприглядной стороны того, что считал своей работой. Однажды при посещении мыловаренного завода он выяснил, что при заводе существовал цех по производству клея, который, мягко говоря, был каким-то зловонным. Когда принц попросил, чтобы ему показали этот цех, ему сказали, что процесс производства очень неприятный, а запах почти невыносимый. Ответив, что если цех достаточно хорош для тех, кто там работает, то он достаточно хорош, чтобы он его увидел, принц вошел внутрь. Таким образом, вполне заслуженный титул «индустриальный принц» был заработан нелегким трудом.

Вместе с опытом, который он получил в процессе личного знакомства с предприятиями, к принцу Альберту пришло глубокое понимание их базовых проблем. Уже по своим первым поездкам он быстро понял, что в стране очень много недовольства и неблагополучия. Это были дни, когда надежды, основанные на словах Ллойд Джорджа перед выборами 1918 года, когда он обещал сделать Британию «страной, пригодной для жизни героев», заметно померкли, и появилось много тех, кто разделял точку зрения одного политического сатирика, что под управлением послевоенного коалиционного правительства Британия превратилась в страну, где жить могли только герои. Принца Альберта очень сильно тревожило то, что он видел и слышал. Чтобы смягчить эти условия, он без устали трудился, стараясь улучшить жизнь промышленных рабочих. Кроме того, у него появилось страстное желание лично возглавить продвижение добрых гуманных отношений. К общему собранию Общества улучшения условий промышленного труда в 1920 году он подготовил следующий тезис:

«Для меня важность вопроса социального обеспечения состоит в том, что оно помогает рабочему высвободиться из хватки машины и позволяет ему более полно использовать свое свободное время.

За рубежом появилась новая промышленная философия, которую мы должны усвоить и стать в ней пионерами.

Спасение и улучшение жизни рабочих должно стать и в конечном итоге станет задачей промышленности, и, когда общество поймет, что богаче та страна, которая вскармливает наиболее счастливых людей, будет сделан большой шаг к благополучию и процветанию нации».

Счастье рабочего и достоинство труда стали неизменными тезисами промышленной философии принца Альберта, и из этого вытекала мораль, что счастливый рабочий делает свою работу лучше, чем тот, который работает в условиях ограничений и неудовлетворенности. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, он приводил историю рабочего, занимавшегося ремонтом интерьера церкви. Он красил стену широкими мазками кисти, нанося их в такт с песенкой «Лошадка, держи хвост вверх», которую распевал во весь голос. Вошедший в церковь ректор был возмущен таким светским аккомпанементом. «Если тебе необходимо петь во время работы, то хотя бы пой гимны», – посоветовал он. Ректор ушел и, когда через некоторое время вернулся снова, обнаружил, что рабочий замедлил работу в соответствии с тоскливым и протяжным ритмом гимна «Пребудь со мной».

Когда принц Альберт стал герцогом Йоркским, женился и поселился в собственном доме, он еще больше расширил сферу своих контактов. Капитаны промышленности и лидеры профсоюзов стали регулярными гостями Пикадилли, 145, и влияние герцога стало чувствоваться в промышленной жизни по всей Британии. Король был доволен, и однажды, когда премьер-министр на аудиенции поднял какой-то вопрос отношений в промышленности, его величество ответил: «О, это по части моего второго сына» – и засмеялся, а братья герцога стали называть его «бригадир».

Не отставало и общественное признание:

«Возможно, дело не в том, что королевская семья презирала промышленность, а в том, что ее члены не нашли способа сблизиться с ней, – писал автор передовиц в „Йоркшир пост“. – Но даже такое кажущееся пренебрежение не могло не иметь отрицательного влияния на менталитет рабочего. В глубине души он даже немного стыдился, что занимается ручным трудом, который казался ему неблагородным. Повышение социального статуса в его понимании ассоциировалось с переходом в разряд белых воротничков.

В наши дни наиболее мудрые деятели индустрии перешли к культивированию гордости за хорошо сделанную работу вместо стыда за комбинезон и грязные руки. И герцог принимает участие в решении этой задачи. По всей стране он быстро превращается в лидера, в нечто большее, чем громкое имя в ряду капитанов индустрии. Он вкладывает в свое дело блеск и престиж своего положения. Без показухи, официоза, шума и суеты он намеренно и содержательно вступает в контакт с людьми всех классов, работающими на промышленных предприятиях».

Была в работе герцога и более легкая сторона, как, например, присутствие на знаменитом матче по гольфу в Ронда-Велли.

В январе 1922 года на обеде, устроенном I.W.S., лидер профсоюза шахтеров мистер Фрэнк Ходжес пригласил герцога Йоркского поиграть в гольф на поле для шахтеров в Южном Уэльсе. Герцог сразу же принял вызов, и была надежда, что матч состоится в ближайшие сроки. По стечению обстоятельств оказалось невозможно организовать игру до весны следующего года, но 17 мая 1924-го на поле для гольфа в Ронда-Велли состоялась игра с двумя мячами девятью лунками между герцогом и капитаном Бейзилом Бруком, с одной стороны, и Фрэнком Ходжесом – в то время гражданским лордом Адмиралтейства в первом лейбористском правительстве мистера Рамсея Макдоналда – и президентом Горнодобывающей ассоциации Великобритании мистером Эваном Уильямсом – с другой.

Первоначально это поле было создано маленькой группой любителей гольфа из числа местных шахтеров, которые получили один или два акра неровной земли, сделали лунки на уклоне, не имея других инструментов, кроме старых складных ножей, и играли в гольф без меток, без паттинггрина – без ничего, кроме голого энтузиазма. В 1922 году при содействии двух горнодобывающих компаний был основан гольф-клуб, и участок в два акра превратился в поле размером пятьдесят акров. Его обустройством занимались сами шахтеры, трудившиеся в свободное от работы время, и в результате к моменту визита герцога на этом поле по меньшей мере можно было играть.

Предполагаемый матч вызвал бурю восторгов, и еще до того, как поезд прибыл в пункт назначения, верные валлийцы подняли флаги и сопровождали герцога приветственными криками на всем пути следования. Помимо флагов по пути было развешано много белья, среди которого герцог заметил красную нижнюю юбку. «Ходжес, вот еще один член вашей партии!» – воскликнул он.

Герцог был приглашен на ланч Океанским рекреационным союзом, председателем которого был полковник Дэвид Дейвис. Полковник говорил о работе I.W.S. по созданию площадки, где люди с разными мнениями и мыслями могли бы собираться вместе и находить общие интересы. «Сегодняшний день символичен для этой работы. Сэр, ваши сегодняшние соперники мистер Эван Уильямс и мистер Фрэнк Ходжес не всегда играют вместе. Я знаю их обоих как бесстрашных бойцов, которые на других полях ведут тяжелую жесткую борьбу, но вы сделали так, что сегодня они в одной команде».

Герцог и капитан Брук проиграли своим соперникам, и день, отмеченный многими веселыми моментами – одним из самых забавных было появление возле последней лунки маленькой собачки, которая, очевидно являясь страстным собирателем сувениров, убежала, унося в зубах мячик герцога, который так и не удалось вернуть, – закончился неожиданным и незапланированным инцидентом на железнодорожной станции Истрад, где какой-то бойскаут, сумевший пробраться на платформу, в момент отправки поезда герцога внезапно протрубил «отбой».

Герцог с огромным удовлетворением наблюдал, как постепенно, но неуклонно идеи, которыми он проникся ранее и которые теперь развивал, получали все более широкое признание. Далеко не всегда было легко обеспечить взаимное доверие труда и капитала и их сотрудничество в реализации его планов. Кроме того, возникавшие при этом добровольные организации воспринимались некоторыми государственными чиновниками как «оппозиционное шоу». Действительно, были те, кто опасался, как бы связь герцога с I.W.S. не привела к тому, что сын короля выступит против правительства короля. Но вскоре такие опасения исчезли перед лицом бесспорного и очевидного успеха его работы, и в 1934 году герцог с гордостью победителя писал мистеру Хайду: «Сегодня по всему миру лидеры признают, что чем выше степень механизации в промышленности, тем более необходимо понимание такого элемента, который мы привыкли называть „человеческий фактор“. I.W.S. заявляла об этом уже много лет назад, когда далеко не все были настроены это слышать, и сегодня вам, как и мне, приятно сознавать, что теперь эта истина нашла такое широкое признание».

Из своего опыта герцог вынес для себя новую философию отношений между трудом и капиталом, основанную на социальном обеспечении рабочего, о чем он заявил публично 20 ноября 1935 года на общем собрании I.W.S. Если бы он знал, что это последнее такое собрание, на котором он смог присутствовать, поскольку оставалось меньше года до трагических событий, возложивших на его плечи бремя государственных дел, которое ему суждено было нести до конца своей жизни. Оглядываясь назад, на шестнадцать лет своего президентства в I.W.S., герцог сказал:

«Я вижу, как повсюду наблюдается смена настроений, как возрождаются лучшие черты трудовой жизни Средних веков, которые в значительной степени были утрачены с развитием фабричной системы. Мы должны доказать, что на протяжении веков постоянно присутствовал импульс создать общество, где люди могут совместно трудиться в гармонии.

В прошлом мастер-ремесленник селил своих учеников у себя. Сегодня работодатель должен предоставлять дома для своих рабочих. Мастер отвечал за то, чтобы его ученики были сыты. Сегодня он организует столовую. Целью ученика было обрести независимость, став мастером. Пока это не всегда осуществимо, но, используя планы продвижения и пенсионные фонды, фирма в состоянии предложить гарантии в дальнейшей жизни. Мастер следил за здоровьем своих работников. Сегодня работодатель развивает медицинские услуги и фонды для оплаты больничных. В прошлом мастер отвечал за то, чтобы его молодые подмастерья соблюдали дисциплину в свободное время. Сегодня такой ответственности не существует, но мудрый работодатель при необходимости предоставляет условия для отдыха и восстановления сил. Я даже могу предположить, что современные заводские советы являются прямыми наследниками той тесной почти родственной связи, существовавшей между мастером и подмастерьем, которая, если верить рассказам, часто вела в счастливой женитьбе ученика на дочери мастера.

С появлением больших промышленных групп многие из этих старых человеческих связей исчезли, и с ними практически полностью исчезло чувство партнерства. Однако с тех пор, как началась наша работа, мы показали, что партнерство способствует благосостоянию и повышает эффективность предприятия».

Такова была квинтэссенция той огромной работы, к которой в молодые годы приложил руку герцог и которой он усердно занимался, пока обстоятельства не призвали его к еще более важным делам. С присущей ему скрупулезностью он не жалел себя. С 1919 по 1935 год он совершил многочисленные поездки по промышленным областям и посетил от 120 до 150 производств и фабрик. Его интерес к тысячам мужчин, женщин и мальчиков, с которыми он встречался, никогда не был взглядом поверхностного наблюдателя, и они это понимали. Куда бы он ни шел, на предприятие легкой промышленности или тяжелой индустрии, в кузнечный цех или на литейный завод, на верфь или на стройку, спускался ли в шахту к угольщикам или внезапно появлялся в офисах и магазинах, где работали женщины, – везде эффект был одинаков – искренний интерес и понимание. В общении с этими мужчинами и женщинами герцог не проявлял робости и забывал о своем заикании. Его интерес к людям проявлялся во всем, и своими словами и действиями он устанавливал стандарты человеческих отношений на работе, которые создали в Британии наилучшие условия труда.

Но на самом деле он сделал больше. Он принес в страну новую концепцию монархии, монархии, тесно связанной с людьми и искренне заинтересованной в их делах. Это было твердое убеждение, оставшееся с ним на всю жизнь, которое позднее составило один из главных принципов его правления.

Глава 3

«Мой лагерь»

Хотя на момент своего восхождения на трон король Георг был известен многим тысячам работавших в промышленности мужчин и женщин по своей работе в Обществе улучшения условий промышленного труда, в широком общественном сознании его имя оказалось особенно прочно связано с «Лагерем герцога Йоркского». К 1936 году это ежегодное мероприятие стало национальным достоянием, и его основатель имел право гордиться тем праздником, который своей идеей и концепцией был обязан его ини циативе и поддержке.

С первых дней своего сотрудничества с Обществом улучшения условий промышленного труда герцог искал способ внести свой личный вклад в продвижение добрых и гуманных отношений в обществе. Он был не удовлетворен тем, что подавал пример заинтересованности в расширении работы по социальному обеспечению, и хотел какими-то практическими шагами привлекать внимание к той простой истине, что дружба и общие интересы важнее, чем внешние классовые различия и предубеждения. Зачастую, чтобы стремление к общему благу и сердечной доброте, присущие английскому народу вопреки классовым барьерам и сдержанности, получили внешнее проявление, нужны какие-то драматические события. Это стало особенно очевидно во время Второй мировой войны: в бомбоубежищах, где люди прятались от воздушных налетов. Но в двадцатых, когда горечь и рознь были, пожалуй, острее, чем в более позднее время, это было не так очевидно. Идеи герцога стали неожиданностью для страны, раздираемой противоречиями в промышленности и в мирное время не привыкшей получать общественную выгоду от военной службы.

Герцог уже более года вынашивал свои идеи, когда вдруг неожиданно представилась возможность для их реализации. В марте 1921 года занимавшийся социальным обеспечением служащий сталелитейной компании Брайтон-Ферри из Южного Уэльса, сотрудничавшей с I.W.S., прислал письмо с просьбой организовать несколько футбольных матчей для команды мальчиков, работавших в компании, которые накопили деньги для поездки в Лондон. Для этой команды организовали три игры: одну с персоналом Артиллерийского колледжа, вторую с клубом для мальчиков при кондитерской фабрике McVitie & Price Biscuit Works и третью с Вестминстерской школой. На последней игре, проходившей 10 марта на поле Винсент-сквер, присутствовал герцог Йоркский. С ним были сэр Александр Грант, сэр Чарльз Уейкфилд и мистер Хайд из I.W.S. Игра проходила в острой спортивной борьбе и закончилась вничью, причем ни одна из сторон не смогла забить ни одного мяча.

Это был первый случай, когда мальчики, работавшие в промышленности, и ученики государственных школ встретились на равных, и все присутствовавшие были под впечатлением от успеха, который имел этот эксперимент, продемонстрировавший поведение и настрой игроков. У сэра Александра Гранта родилась мечта расширить этот эксперимент. Короткое время игры было недостаточным, чтобы игроки могли познакомиться ближе. Нужно было найти способ дать им такую возможность. Когда они ушли с Винсент-сквер, он поделился своими мыслями с герцогом Йоркским, уверяя, что было бы очень хорошо разработать план, чтобы свести вместе в равных условиях мальчиков с промышленных предприятий и из государственных школ.

Герцог хорошо знал и уважал этого сурового шотландского мечтателя, который своим трудом поднялся на лидирующие позиции в мировой индустрии и коммерции. Именно на его фабрику в Уилсдене он совершил свой первый визит под эгидой Общества улучшения условий промышленного труда в апреле 1919 года, и, как он свидетельствовал позднее, именно в результате этого визита у него появилось желание внести свой вклад в улучшение взаимопонимания между рабочими и так называемым «неработающим классом». «Идея, которая возникла, когда я впервые приехал на вашу фабрику в Уилсдене, нашла свое воплощение в лагере, – писал спустя годы герцог Йоркский сэру Александру, – и благодаря вашей огромной щедрости вы позволили мне осуществить великий эксперимент, коснувшийся жизни огромного числа мальчиков, чьи жизни, идеи и воспитание были совершенно другими». До этого момента его стремление не находило способа выражения, но теперь мечта сэра Александра Гранта распалила его воображение.

Герцог не стал терять время. Уже через несколько дней он пригласил мистера Хайда в Букингемский дворец, чтобы обсудить идею сэра Александра. Вмести с ним пришел командующий Б.Т. Кут, который, будучи пионером развития физической культуры в военно-морском флоте, а позднее в первые дни становления движения бойскаутов сотрудничавший с сэром Робертом Баден-Пауэллом, был привлечен к работе Общества улучшения условий промышленного труда. На этой встрече обсуждалось несколько предложений, но ни одно не нашло одобрения у герцога. Между тем форму обретали его собственные мысли. Если нужно, чтобы люди лучше узнали друг друга, они должны жить вместе, утверждал он, так почему бы группе мальчиков из государственных школ и с промышленных предприятий не провести неделю вместе в качестве его гостей? И вдруг его осенило. «Пусть это будет лагерь», – сказал он.

Таким образом, идея обрела форму. И снова герцог не стал терять ни дня. Прошло совсем немного времени, и началась подготовка к открытию лагеря, которое должно было состояться в августе того же года. Мистер Хайд и I.W.S. взялись прощупывать различные промышленные предприятия. Проконсультировались с доктором Дэвидом из Рагби, в то время председателем конференции государственных школ, и он отозвался о плане герцога с большой теплотой и одобрением. Сэр Александр взял на себя финансовую ответственность за проведение первого лагеря, а командующему Куту были даны широкие полномочия по организации этого мероприятия. Подходящее для лагеря место нашли на заброшенном аэродроме на побережье графства Кент в Нью-Ромни, где сохранились хорошо построенные просторные домики с современными санитарными удобствами, электрическим освещением, большой общей столовой и соответствующим кухонным оборудованием, которые обеспечивали идеальные условия для проживания. Рядом на площади в сто акров располагались поля для спортивных игр. И все это недалеко от моря, где можно было безопасно купаться в любое время дня. Герцог с энтузиазмом вникал во все детали.

Конечно, в самой идее летнего лагеря не было никакой особенной новизны. Школьные миссии и университетские городки в течение многих лет организовывали их для мальчиков из лондонского Ист-Энда и из других мест. Движение скаутов, «бригады мальчиков», кадетские корпуса и клубы для мальчиков – тоже. Однако это подразумевало размещение дисциплинированных групп гомогенного характера, члены которых были более-менее знакомы друг с другом. План герцога подразумевал совсем другое. На самом деле он предполагал, что сотне государственных школ и сотне промышленных фирм будет предложено прислать по два мальчика от семнадцати до девятнадцати лет, чтобы они встретились в качестве гостей герцога и провели вместе неделю, занимаясь, играя и проживая совместно в условиях абсолютного равенства. Система приглашения пар была одобрена, поскольку мальчики из обеих групп, оказавшись в одиночку среди незнакомцев, могли испытывать слишком сильное смущение. За исключением этого, мальчики не знали друг друга и не были знакомы с персоналом лагеря.

Такой большой эксперимент в области социальной интеграции не обошелся без проблем и препятствий, но по большей части их удалось преодолеть благодаря патронажу и самой личности герцога Йоркского, живой интерес которого снимал всевозможные подозрения и скептическое отношение с обеих сторон. «Если бы созданием лагеря занимался не член королевской семьи, а кто-нибудь другой, – писал сэр Роберт Хайд, – то я не сомневаюсь, что средний родитель мальчика из государственной школы отнесся бы с некоторым опасением к тому, желательно ли разрешать своему Клоду связываться с Биллом и не подцепит ли он что-нибудь вредное для своего здоровья или, что еще хуже, для своих манер. Другая сторона определенно рассматривала лагерь как ловушку для укрощения юных большевиков».

На самом деле не было большой конкуренции среди желающих попасть в первую смену лагеря. Новизна идеи неизбежно давала основания для опасений. Среди школ и фирм, которым изначально предлагалось участвовать, нашлись некоторые неготовые к сотрудничеству. Они изобретали достаточно наивные предлоги, чтобы отклонить приглашение герцога. У самих мальчиков, которые приехали, поначалу было смутное представление, что они участвуют в каком-то новом странном социальном эксперименте. Они совершенно не понимали, в чем он заключается и чего ждут от них. В связи с этим в день открытия лагеря 30 июля 1921 года одни приехали к назначенному месту сбора в школе верховой езды в королевских конюшнях Букингемского дворца в котелках и с зонтами, а другие явились в элегантных мужских костюмах с иголочки.

Как только мальчики собрались в школе верховой езды, их неформально приветствовал герцог Йоркский, и все четыреста незнакомцев отправились на ланч. Там не произошло никакого магического слома барьеров и скованность никуда не исчезла. Все шло своим чередом сообразно юношеской психологии. И совершенно естественно, что какое-то время подростки присматривались и оценивали друг друга, и на лицах мальчиков можно было заметить то интерес, то недовольство, в зависимости от того, на кого падал их взгляд. «Нужно признаться, что, когда они сидели за столами, в воздухе висела почти зловещая тишина, – вспоминал капитан Петерсон. – Нужна была абсолютная уверенность в успехе эксперимента, чтобы на том этапе сохранить моральный дух персонала, и я думаю, что из самих мальчиков многие „дезертировали“ бы, если бы у них хватило смелости это сделать». Ясно, что первоначальный успех или провал большого эксперимента герцога Йоркского висел на волоске и зависел – по вполне естественным причинам – от обычной для мальчиков враждебности друг к другу.

Специальный поезд, предоставленный Южной железной дорогой, – не самое мелкое проявление сотрудничества, учитывая, что речь шла о выходном дне во время августовских отпусков, – доставил гостей герцога Йоркского с Кэннон-стрит в Димчерч, откуда после пешей прогулки длиной три мили они добрались до лагеря в Нью-Ромни. Прогулка немного растопила лед, и, хотя отчужденность по-прежнему была заметна, свой путь мальчики проделали с удовольствием.

Только благодаря бесконечному уважению, которое внушали начальник лагеря командующий Кут и его командиры отрядов, одни из которых были сотрудниками I.W.S., другие учителями государственных школ, руководителями клубов, социальными работниками и молодыми работодателями, предприятие герцога Йоркского не провалилось уже в первые часы. Движимые преданностью герцогу, они приложили сверхчеловеческие усилия и удержали корабль на плаву. Обычная реакция на непривычные условия и возня с переодеванием в обычную походную одежду – рубашку и шорты – помогли мальчикам избавиться от робости и смущения. Итонцы и воспитанники школы в Харроу, валлийские горняки и рабочие ланкаширских хлопчатобумажных фабрик обнаружили, что именно в самой непохожести их происхождения и воспитания скрывается секрет всего плана – большого плана их хозяина, герцога Йоркского, разработанного с целью продвижения ощущения равенства и товарищества между высшими и низшими классами Англии.

Персонал лагеря сделал основную ставку на систему отрядов и игровые соревнования. Все четыреста мальчиков были поделены на двадцать отрядов по двадцать человек, которые подбирались так, чтобы обеспечить максимальное социальное перемешивание, и все игры проводились между отрядами. Каждый мальчик играл не сам за себя, а за свой отряд. В последний день было оглашено количество очков, набранных каждым отрядом, и два первых получили медали. Отряды подбирались с такой тщательностью, что разница в результатах первого и последнего, как правило, была совсем незначительной.

Игры и соревнования тоже тщательно планировались, чтобы все имели одинаковые возможности победить. Так, уличный крикет и футбол исключили из состава игр, поскольку они давали слишком большие преимущества мальчикам из государственных школ. Как написал в местной газете по возвращении домой один из участников, позднее ставший выдающимся дипломатом, игры, которые проводились в лагере, были «абсолютно новыми и непривычными, каких прежде, вероятно, никто не знал и уж тем более не играл в них… Это была работа гения – придумать игры, которые были настолько справедливы по отношению ко всем. Именно игры задавали всему лагерю ключевую ноту – равные шансы для всех, где каждый, будь то мальчик из школы или паренек с фабрики, работал не на себя, а на свой отряд».

3 августа своих гостей посетил герцог Йоркский. Он прошел на королевской яхте от Коуз до Дувра и закончил путешествие, приехав в Нью-Ромни на машине. Вероятно, он достаточно хорошо предвидел, что может там увидеть. Однако никто никогда не делал ничего подобного. Ни один из членов королевской фамилии никогда не принимал такого активного личного участия в подобном предприятии. Хорошо это или плохо, но он поставил престиж и влияние своего имени на проект, в котором участвовали едва знакомые ему люди. И хотя герцог был глубоко уверен в необходимости и оправданности такого эксперимента, общее настроение времени едва ли способствовало его успеху. В начале двадцатых повсеместно царила атмосфера подозрительности и грубости, с которой он постоянно сталкивался во время своих посещений промышленных предприятий, и даже самые лучшие побуждения могли вызывать недоверие и неверное истолкование. Идея герцога встревожила профсоюзы, а многие представители «другой стороны» открыто выражали свое скептическое отношение к ней. На герцога смотрели с повышенным любопытством, и не по его вине, пресса встретила его план без всякого сочувствия. В таких условиях, чтобы гнуть свою линию, требовались сила духа и терпение – качества, которыми герцог Йоркский всегда был наделен с избытком, – но, когда он проделывал свое путешествие с острова Уайт в Кент, не было бы ничего удивительного, если бы он задавался вопросом, способны ли идеалы, заложенные в основу эксперимента, принести реальные плоды, или все, чего он добился, – это организовать для четырех сотен счастливцев уникальный отдых.

Любые подобные сомнения, которые могли мучить герцога, очень быстро рассеялись, когда он приехал в лагерь. Дух счастливого товарищества был очевиден повсюду, как и оказанный ему теплый прием и сожаление при его отъезде. За несколько часов визита он своими глазами увидел искреннюю благодарность и доброжелательность, выраженную в самой приятной неформальной манере, благодаря которой исчезли все подозрения в неискренности и обычная вежливость, и в тот вечер герцог уезжал в уверенности, что результат полностью оправдал его усилия. «Он уже не такой незащищенный. Теперь он может с уверенностью двигаться дальше, – писал капитан Престон. – У него появилось четыре сотни верных сторонников. Он нашел способ показать кое-что из той ерунды, которую говорят о классовых отношениях, и оставил печать своего влияния и лидерства на предприятии, которому было суждено набирать силу в трудные годы между войнами и которое, несомненно, внесло свой вклад в укрепление связи между короной и народом».

После успеха первой смены лагеря у всех, кто имел к ней отношение, уже не возникало вопросов о целесообразности проведения второй и третьей. Первый опыт многому научил организаторов, и их задача стала легче благодаря новым предложениям помощи. Несмотря на то что сэр Александр Грант продолжил нести значительную часть финансовых расходов, были и другие, готовые оказать то или иное содействие. Сэр Чарльз Уэйкфилд, у которого был дом по соседству, поставлял всевозможные сезонные деликатесы.

Поставку еды взял на себя исполнительный директор крупной сети отелей, а глава большой лондонской электрической компании стал казначеем лагеря. Неутомимый мистер Хайд с самого начала до самого конца с неизменным успехом исполнял роли падре и лагерного шута.

На должности командиров отрядов существовала конкуренция, и с годами их стали занимать те, кто раньше приезжал туда мальчиками. Всех вдохновлял идеал герцога Йоркского, согласно которому «культивируя отношения товарищества и понимания, лагерь играл роль смазки колес промышленности» и распространял его вдохновляющее влияние по всей стране.

Четыре сотни мальчиков, ставших гостями первого лагеря герцога, унесли с собой опыт, который никогда не был забыт и которым они стремились поделиться с другими. «За эту короткую неделю, – писал один из них, – была достигнута большая цель – мальчик из государственной школы познакомился со своим братом, фабричным рабочим (и наоборот), узнал его как спортсмена и верного товарища. Факт тот, что этот лагерь возник в то время, когда он очень нужен, когда люди тянутся к фальшивой тени демократии, склоняющейся к большевизму, когда разворачивается конфликт между классами».

По возвращении домой все «первые четыреста» подверглись в своих школах и на фабриках допросам с пристрастием, но все отвечали одно и то же: «Езжайте и посмотрите сами». В следующий раз у герцога Йоркского не было отбоя от желающих откликнуться на его приглашение, притом, что было введено правило, согласно которому ни один мальчик не мог приехать в лагерь дважды. И когда мальчики встречались впервые в школе верховой езды Букингемского дворца, там больше никогда не возникало зловещей тишины. Да, первоначальная природная робость никуда не делась, но, как позднее писал один мальчик: «Мало кто из нас мог ожидать, что за такое короткое время между мальчиками из таких разных сфер может возникнуть это спонтанное и далеко идущее чувство товарищества». Сыновья промышленников занимали тюфяки рядом с теми, кто работал на их отцов, и заводили с ними теплую дружбу. Был случай, когда видный владелец угольной копи, занимавший должность командира отряда, жил в одном домике с двумя пареньками со своей шахты, которые на тот момент участвовали в забастовке, но это обстоятельство никого не смутило и не помешало их товарищеским отношениям.

С годами интерес герцога Йоркского и то удовольствие, которое он получал от успешности своего начинания, росли, что отразилось на частоте и характере его визитов. В первый раз он испытывал такое же естественное смущение и робость, как все остальные. Он прибыл одетым в повседневный костюм и котелок, и его первый визит продлился всего несколько часов. Вскоре это изменилось, и «День герцога» стал кульминацией всей недели. Ему предлагали провести в лагере все время, но он отказался, заявив со свойственным ему здравым смыслом: «Если я останусь с вами, вы каждое утро будете говорить: „Что, черт возьми, нам с ним делать дальше?“ и станете пренебрегать своими собственными занятиями». Вместе с тем его собственная идея приезжать в полночь, утром одеваться в походную одежду и свободно разгуливать по лагерю неузнанным, была отвергнута, поскольку могла привлечь слишком большое внимание прессы. В результате герцог взял в привычку приезжать утром до ланча, ел, участвовал в играх и купании и после вечерних развлечений уезжал.

Находясь в лагере, герцог, несмотря на пожалованный ему титул великий шеф, вел себя как обычный паренек на каникулах и с энтузиазмом принимал участие во всех занятиях. Однажды, когда была организована игра в пушбол, его попросили стать судьей. «К черту судью, – сказал он, – я буду играть». Вскоре после этого какой-то крепкий молодой шутник врезался плечом в ребра стоявшего перед ним мужчины с призывом «Дави изо всех сил!» и тут же услышал ответ герцога: «Проклятье! Я и так давлю изо всех сил».

Когда песня «Под раскидистым каштаном» стала гимном лагеря, герцог громко подпевал, сопровождая это взмахами рук. А во время вечерних развлечений он пребывал, пожалуй, в самом хорошем настроении. Важной особенностью лагеря, в которой он был особенно заинтересован, являлись визиты выдающихся людей. Это могли быть министры действующего правительства, рабочие лидеры, крупные промышленники или известные публицисты. Каждому предлагали выступить с трехминутным обращением и предупреждали, что в конце этого временного интервала прозвучит некий сигнал. О чем их не предупреждали, так это о том, что сигналом будет холостой выстрел из револьвера. Герцог получал какое-то странное озорное удовольствие, наблюдая, как эти большие ораторы, привыкшие излагать свои взгляды, не стесняя себя во времени, старались уложиться в трехминутный лимит, и их досаду, когда их прерывали на полуслове. Мальчики слушали выступающих внимательно и с интересом, но тоже считали эту игру вполне справедливой. Когда все видели, как человек отчаянно старается соблюсти временные рамки, аудитория, часто подстрекаемая герцогом, разражалась бурными аплодисментами, что заставляло его либо продолжать говорить, невзирая на шум, либо сделать паузу и потерять драгоценные секунды. Однажды выступающий попросил добавить ему минуту, чтобы он мог закончить, и герцог шепнул: «Дайте ему четыре», имея в виду четыре минуты. Но хронометрист неверно понял его указание и оборвал несчастного четырьмя выстрелами из револьвера.

То, что герцог с большим удовольствием проводил день в лагере со своими гостями, было совершенно ясно. Из всех восемнадцати смен существования лагеря он пропустил только одну в 1934 году, когда получил заражение крови, уколовшись шипом розы, и смог только поприветствовать мальчиков в школе верховой езды. Помимо всего прочего, день, который герцог проводил в лагере, служил для него предлогом ускользнуть с регаты в Коуз, которую он никогда не любил. Таким образом он получал возможность принять личное участие в большом проекте, ставшем реальностью по его инициативе, а ощущение успеха вместе с полным отсутствием формальностей позволяло расслабиться и почувствовать себя счастливым.

Более того, если герцог знакомился в лагере с каким-нибудь мальчиком, он никогда не забывал его. В своих многочисленных поездках по промышленным предприятиям он не раз останавливался у проходной или возле станка рядом с каким-нибудь молодым человеком со словами: «Привет, ты был в лагере в таком-то году. Как у тебя дела?», к изумлению всех присутствующих. То же самое случалось и с учениками государственных школ. Один посол, явившийся поблагодарить короля за назначение в столицу за «железным занавесом», был очень удивлен, что король Георг VI вместо того, чтобы обсудить с ним ситуацию в стране, куда он был аккредитован, обменялся с ним воспоминаниями о пребывании в лагере. Через несколько лет тот же посол снова явился на аудиенцию к своему монарху – на этот раз чтобы быть посвященным в рыцари, – и король, завершив церемонию, снова вернулся к теме «мой лагерь».

Что касается реакции мальчиков, то достаточно привести только два случая, чтобы показать, насколько успешным оказался большой проект герцога. В первом случае ученик государственной школы написал: «Возможно, прибывая в лагерь, мы были склонны ощущать себя животными с Ноева ковчега – „каждой твари по паре“ – но уходили мы оттуда отрядами, и ничто не могло разобщить эти отряды, кроме вагонов поезда. Для нас было настоящим ударом прощание со столькими добрыми товарищами. Наше знакомство длилось всего неделю, но мы все равно были лучшими друзьями».

Второй случай – это молодой житель Глазго, который тоже выразил герцогу признательность за его гостеприимство, но по-своему. Своим работодателям он был известен как человек, склонявшийся на сторону красных, но не стало препятствием ни для того, чтобы выбрать его для отправки в лагерь, ни для того, что он был принят другими мальчиками без всякого предубеждения. Домой он вернулся убежденным поклонником герцога Йоркского и через несколько лет в родном Глазго прогнал с митинга агитатора-коммуниста, который пренебрежительно отзывался о монархии.

Однако существование лагеря герцога Йоркского не обошлись без взлетов и падений, и, поскольку окончательная ответственность лежала на герцоге, именно ему приходилось решать главные проблемы. Место в Нью-Ромни, которое в 1921 году сочли идеальным, стало центром притяжения туристов. Более того, несколько отдыхающих проникли в ближайшие окрестности лагеря, и их вторжение повлекло за собой слишком много неприятных и отвлекающих моментов, чтобы и дальше считать этот участок пригодным для лагеря.

Учитывая, что инициатива создания лагеря и его проведения из года в год принадлежала герцогу, возникшую проблему также предстояло решать ему. Поразмыслив, он пришел к выводу, что лучше будет на время прервать работу лагеря, чем проводить ее в неудовлетворительных условиях.

Сообщая о своем решении сэру Александру Гранту, он написал:

«Как вы знаете, из-за того, что участок в Нью-Ромни стал непригоден для проведения лагеря, я принял решение больше не проводить его в этом месте. Оно стало слишком многолюдным, и я не вправе брать на себя риски в отношении мальчиков, которые приезжают в лагерь в качестве моих гостей. Я всегда считал лагерь моим личным предприятием и не хочу, чтобы люди смотрели на него как на некое постоянное учреждение, какими являются другие лагеря.

По этой причине, а также по ряду других причин, изложением которых я не стану вас обременять, я решил совсем не собирать лагерь в этом году. Мне жаль, что пришлось принять такое решение, но я надеюсь, что на следующий год подходящее место будет найдено и лагерь продолжит играть свою важную роль в жизни нации, как это было раньше».

Итак, в 1930 году лагерной смены не было, но нельзя сказать, что этот перерыв пошел во вред делу. Он подчеркнул тот факт, что, как написал герцог, это было «моим личным предприятием», а не постоянным учреждением, и сделал необходимостью поиск нового места. Надежда герцога, что такое место появится уже в будущем году, сбылась, благодаря духу гражданственности и щедрости жителей морского курорта Саутуолд в графстве Саффолк, которые через своего мэра и городской совет предложили герцогу Йоркскому участок в Саутуолд-Коммон как постоянное место для его лагеря, если оно ему понравится. Предложение было принято с искренней радостью, и начиная с 1931 года в течение девяти лет лагерь располагался там, и его приватность со всем уважением соблюдалась как местными жителями, так и приезжими.

Несмотря на то что герцог всегда считал лагерь своим частным предприятием – и таким оно действительно было, – он ограничил свое участие неуклонно растущим интересом и готовностью при любой необходимости оказать помощь. Он всегда был готов обсудить любые организационные детали, даже самые незначительные, но никогда не вмешивался. Его абсолютное доверие к тем, кто осуществлял руководство, и неизменная благодарность были постоянным источником поддержки и удовлетворения.

«Хотя я очень плохо умею это выразить, – однажды написал он капитану Престону, – но я не могу не сказать, как высоко ценю то, как вы управляете лагерем, во время его проведения, а также огромную работу, состоящую в том, чтобы убедить работодателей прислать именно тех мальчиков, которые нам нужны.

Я понимаю, сколько труда это требует и до, и после, и очень благодарен вам за вашу огромную помощь мне в этой работе. Надеюсь, вы сможете быть начальником моего лагеря еще много лет».

Никогда до церемонии закрытия последнего лагеря, проводившейся в особых условиях 1939 года, интерес герцога не угасал, а успех и влияние его экспериментального проекта было таким большим, что в результате разговора, состоявшегося в 1927 году во время его турне по Австралии, между ним и лордом Сомерсом, тогдашним губернатором Виктории, на следующий год там был организован лагерь, устроенный по такому же принципу.

Оценивая вклад, сделанный герцогом Йоркским, трудно переоценить его важность как для самого герцога, так и для социальной жизни страны. Герцогу он дал возможность личными действиями оказать услугу стране, что соответствовало его желанию и было ему необходимо, а также выразить тот практический идеализм, который составлял важнейшую часть его натуры. Кроме того, это было раннее проявление той теории монархии, которую он позднее с таким успехом воплотил на практике, теории монарха, поддерживающего связь со своим народом, интересующегося его социальным обеспечением и способствующего его развитию настолько, насколько это в его власти.

Делать что-то трудное, и делать это «самому» – вот что доставляло герцогу невероятное удовольствие, а проблемы, которые ставило создание и развитие лагеря, безусловно, были масштабными. Принимая во внимание ситуацию в промышленности Британии в 1921 году, удивительно, что он смог реализовать свой идеал, но еще удивительнее, что проведение лагеря стало возможно в 1926 году после ожесточения, порожденного всеобщей забастовкой, и в самый разгар забастовки угольщиков, которая продолжилась после окончания всеобщей забастовки.

Несмотря на то что успех предприятия герцога был очевиден, определить секрет этого успеха оказалось сложнее. Возможно, самая удачная попытка сделать это принадлежит министру правительства, посетившему лагерь в 1923 году, который рассказал по Би-би-си о своем опыте и своих впечатлениях. С материальной стороны, сказал он, по его мнению, этот лагерь ничем сильно не отличался от других. «Его отличительной чертой была реальная жизненная и духовная сила, воодушевлявшая как организаторов, так и участников, жизненная и духовная сила помощи и сотрудничества – одним словом, любовь».

Глава 4

Расширяя горизонты

1923–1926

I

В начале июня 1923 года по окончании медового месяца герцог и герцогиня Йоркские вернулись в свою резиденцию Уайт-Лодж в Ричмонд-парке, пожалованную им королем Георгом.

Расположенная между Шин-Гейт и Робин Гуд-Гейт с прекрасным видом на Дир-парк и Ричмонд, Уайт-Лодж была построена в 1727–1729 годах Георгом II как «место отдыха после погони». По своему первоначальному проекту она представляла собой простой приятный дом, поначалу носивший название Стоун-Лодж, чтобы отличаться от Олд-Лодж, еще одной резиденции в Ричмонд-парке, которую историк Лайсонс описывает как построенную на месте «господского дома в приходе Кингстон, известного как Хартингтон», и в 1624 году находившийся во владении короля. Он давно исчез.

Несмотря на то что первоначально она предназначалась Георгом II для отдыха во время охоты, резиденция Нью-Лодж вскоре стала любимым местом отдыха королевы Каролины, которой нравилось ходить пешком по длинной, обрамленной вязами аллее с гладко постриженным газоном, которую теперь называют «тропой королевы». Именно туда сэр Вальтер Скот в своем романе «Сердце Мидлотиана» поместил сцену знаменитой встречи королевы, герцога Аргайла и Джени Динс, когда шотландская девушка так успешно вымолила прощение для своей сестры Эффи, приговоренной к смерти за убийство ребенка.

Дочь короля Георга II, принцесса Амелия, жила в Нью-Лодж как смотритель Ричмонд-парка. Она сильно расширила дом, пристроив два кирпичных крыла, и изменила его название на Уайт-Лодж. Ее сменил лорд Бьют, а того Генри Аддингтон, первый виконт Сидмаут. В период его долгой, почти пятидесятилетней жизни, с 1792 по 1844 год в Уайт-Лодж побывало много выдающихся людей. Здесь утром 10 сентября 1805 года лорд Нельсон, приехавший из Мертона навестить старого друга, перед тем как подняться на борт «Виктории», обрисовал контуры плана атаки, которую он собирался предпринять, если ему посчастливится заставить объединенный испано-французский флот принять бой. «Родни, – сказал он, – пробил линию фронта врага в одном месте, я пробью его в двух», и, сунув палец в вино, он нарисовал на маленьком круглом столике общий план удара – впоследствии он осуществил его у мыса Трафальгар, – который предполагалось нанести по двум направлениям им самим и Коллингвудом.

В период царствования королевы Виктории Уайт-Лодж превратили в независимое хозяйство принца Уэльского, хотя слово «независимое» – это слишком сильное слово, поскольку будущий король Эдуард VII обитал в одном боковом крыле в монашеском уединении с двумя наставниками и тремя конюшими, действовавшими в соответствии со строгим сводом правил, призванных способствовать военным и интеллектуальным занятиям их подопечного, а также его нравственности и хорошим манерам.

После смерти ее матери в 1861 году королева и принц-консорт провели часть своего последнего лета в Уайт-Лодж, читая дневники и письма герцогини Кентской, а спустя несколько лет, в 1869 году, дом перешел герцогу и герцогини Текским.

Таким образом, для королевы Марии этот дом имел особую значимость. Это был дом ее детства, дом, который она покинула, чтобы выйти замуж, и в который вернулась, чтобы родить своего первого сына. Кроме того, здесь умерли ее родители. Именно у нее появилась идея, чтобы молодые герцог и герцогиня Йоркские поселились в этом доме, – стремилась оставить его в семье – и именно она надзирала за процессом ремонта и украшения дома перед их возвращением.

Как у многих молодых пар, у герцога и герцогини возникли мириады проблем, связанных с обустройством нового дома, наймом персонала, расстановкой мебели и размещением вещей их личной прислуги, и старой и новой. Наконец все было готово, и 28 июня, в четверг Аскотской недели они с некоторым трепетом пригласили на ланч короля Георга и королеву Марию. «Я лучше предупрежу тебя, – писал герцог своей матери, – что кухарка у нас не очень хорошая, но она хорошо готовит простые блюда, а я знаю, ты такие любишь». Визит, однако, прошел с огромным успехом. Король и королева не только с удовольствием съели «простой» ланч, они обошли весь дом и остались довольны увиденным. «Мы с Мей побывали у Берти и Елизаветы в Уайт-Лодж и пообедали с ними, – написал король тем вечером. – Они прекрасно обставили дом, и подарки его очень украсили». Королева Мария тоже сочла, что дом «очень мил».

Но почти с самого начала Уайт-Лодж казался герцогу и герцогине слишком большой обузой. Он был чрезмерно просторным, дорогим в содержании, но самое главное, очень неудобным. Если двести лет назад Георг II и его супруга считали его приятным уединенным местом для сельского отдыха, то теперь это было не так. Тогда Ричмонд-парк находился практически в деревне, но теперь до него можно было с легкостью добраться из Лондона, и в конце недели и в период отпусков сюда на машинах и в экипажах приезжало множество любителей достопримечательностей. Они толпились вокруг Уайт-Лодж и подходили так близко, что герцог с герцогиней не могли высунуть носа из дома, и всякое ощущение приватности исчезало. В то же время близость к Лондону была относительной. На самом деле Ричмонд был слишком далеко для тех, кого в Лондоне ждали дела, и ко времени любого события требовалось добавить лишних полчаса. Более того, зимой это место окутывали туманы, и шофер не раз сбивался с пути и битый час в отчаянии кружил по окрестностям в поисках Ричмонд-парка.

К 1924 году герцог стал настаивать на смене места жительства и убеждать, что ему необходимо иметь дом в Лондоне. Однако сделать это оказалось непросто. Во-первых, в Лондоне трудно было отыскать подходящий дом, во-вторых, правила, регулировавшие деятельность королевских резиденций в Ричмонд-парке и в Виндзоре, затрудняли переезд. Три года шли долгие переговоры, прежде чем проблему решили, но только после возвращения из Австралии и Новой Зеландии герцог и герцогиня смогли обосноваться на Пикадилли, 145, ставшем их домом на следующие десять лет. Место проживания было не единственной личной проблемой, с которой столкнулся герцог в первые дни своей семейной жизни. Перед ним встал вопрос о подборе приближенных. До сих пор ему полагался конюший, и сначала это место занимал лейтенант-коммандер Кэмпбелл Тейт, позднее подполковник авиации Льюис Грейг. Но когда в 1920 году он получил титул герцога Йоркского, Грейг стал его управляющим, а капитан Джеймс Стюарт – конюшим. В течение года до своего назначения в администрацию премьер-министра должность его личного секретаря занимал полковник Уотерхаус. Однако именно Льюис Грейг, к которому герцог привязался еще в Осборне, который был его неизменным другом, компаньоном и ментором в годы холостяцкой жизни, отношения с которым всегда складывались наилучшим образом, оставался для него самым полезным спутником. Герцог понимал, что многим обязан Грейгу, и был к нему внимателен и благодарен ему. Однако совершенно естественно, что после того, как герцог женился и обзавелся собственным домом, многое изменилось и они оба сознавали необходимость перемен. В начале 1924 года подполковник Льюис Грейг ушел с должности управляющего домашним хозяйством герцога, но до конца жизни он оставался его личным другом и сохранял доверие как короля Георга V, так и его сына.

Новым управляющим стал недавно вышедший в отставку офицер военно-морского флота, капитан Бейзил Брук, а своим конюшим герцог назначил лейтенанта Колина Буиста, старого друга и сокурсника по Осборну и Дартмуту.

II

Прежде чем перейти к размеренной семейной жизни, и герцогу, и герцогине очень хотелось совершить путешествие, чтобы своими глазами увидеть страны Британского Содружества. Во время Имперской конференции[53] герцог намекнул одному из премьеров, что был бы рад посетить его страну, и тот поговорил на эту тему с королем. В принципе король Георг был не против, но он чувствовал, что это нельзя делать сразу, «поскольку молодые люди только что поженились и им нужно прижиться» – точка зрения прямо противоположная той, которой придерживали сами эти молодые люди, – и на этом разговор закончился.

Однако осенью возможность совершить путешествие возникла сама собой, хотя причина была не той, которую они предполагали изначально. 21 и 22 октября 1923 года в Белграде должно было произойти важное двойное событие. Инфанту, сыну короля Югославии Александра, предстояло крещение, а кузен короля Александра принц Павел собирался жениться на греческой принцессе Ольге. На первую из этих церемоний герцог и герцогиня Йоркские были приглашены в качестве крестных (кум и кума) инфанта принца Петра, а на второй герцогу предлагалось быть официальным представителем короля Георга.

Самому герцогу Йоркскому перспектива третьего визита на Балканы не представлялась привлекательной, поскольку он планировал провести каникулы в Холвик-Холл, принадлежавшем семейству Стратмор из графства Дарем. Ни король, ни министр иностранных дел лорд Керзон не давили на него, заставляя принять приглашения югославов, и, фактически оставив мысль об этом, герцог согласовал свое пребывание в Холвике, когда министерство иностранных дел внезапно изменило свое мнение. По целому ряду причин государству представлялось крайне целесообразным, чтобы герцог присутствовал на этих двух церемониях в Белграде, и лорд Керзон так убедительно внушил это королю, что 23 сентября его величество прислал сыну телеграмму из Балморала, где с некоторым смущением просил сына без промедления отправиться туда.

Герцог был не в восторге. Будучи холостяком, он мог считать такое изменение своих планов не слишком обременительным, но для герцогини внезапный отъезд оказался не таким простым делом. В любом случае вмешательство в их каникулярные планы герцогу совсем не нравилось. «Керзона следует утопить за то, что он известил меня так поздно, – возмущенно писал он Льюису Грейгу 24 сентября. – Он должен понимать, что теперь все изменилось». Но несмотря на все неудобства и недостаточное время для подготовки, 18 октября герцог и герцогиня отбыли из Лондона в Белград.

Их ожидало пышное великолепие балканских королевских церемоний. Важность события заключалась в том, что оно предназначалось – весьма ошибочно – для демонстрации гарантированной преемственности дома Карагеоргиевичей на троне нового триединого королевства сербов, хорватов и словенцев (вскоре получившего название Югославия) и вместе с тем дальнейшего укрепления династических уз, связывавших балканские королевские семьи. Неутомимая королева Румынии Мария не упустила случая подчеркнуть свои родственные связи с Британией и солидарность с балканскими монархиями, которые она стремилась объединить путем заключения фамильных альянсов[54]. В Белграде присутствовали все, кто в них входил. «У нас здесь очень большое семейное сборище, и как мы все помещаемся во дворце, просто загадка, – писал герцог отцу. – Здесь не очень удобно, нет горячей воды!»

Дар предвидеть будущее, пожалуй, не самый желанный дар, но, если бы им обладали некоторые из участников этого двойного торжества, эффект наверняка был бы мрачным. Потому что из двух главных действующих лиц маленький принц был свергнут нацистскими агрессорами с трона, на который взошел в нежном возрасте одиннадцати лет, а жених в момент, когда его страна находилась в опасности, повел себя так, что навлек на себя позор в глазах всего мира.

Однако подобные предвидения не омрачали этих двух торжеств. Во время первой церемонии, состоявшейся 21 октября, герцог Йоркский сыграл видную и несколько неожиданную роль. Сначала родители ребенка передали ему расшитую вручную нижнюю рубашку младенца в обмен на традиционный подарок кума – золотую монету, а затем и сам ребенок был полностью предоставлен его попечению, поскольку герцог должен был большую часть службы носить его на подушке. И только благодаря его сообразительности удалось избежать беды. Настал момент, когда патриарх сербской православной церкви, человек весьма достойный и весьма пожилой, должен был взять ребенка у кума, чтобы погрузить его в крестильную чашу, руки старика разжались, и ребенок, выскользнув из них, упал в чашу. Герцог стремительным движением подхватил младенца и вернул его в дрожащие руки патриарха. После этого герцог, держа на руках свою ношу, заливавшуюся возмущенным криком от такого обхождения, трижды обошел алтарь, следуя за деканом с кадилом, испускавшим облака благовоний.

«Ты представить себе не можешь, каково мне было носить младенца на подушке, – писал герцог королю Георгу. – Он все время вопил, заглушая и пение, и саму службу. Ее постарались сократить, насколько возможно, что было очень кстати, поскольку в церкви стояла ужасная жара из-за того, что они боялись, как бы ребенок не замерз. Бедняжка Миньон[55] все время пролежала в постели, поскольку, когда она встала, у нее начались какие-то неприятности. Надеюсь, она скоро поправится».

Согласно сербской традиции обязанности кума ни в коем случае не заканчиваются процедурой крещения. Он обязан наблюдать за обучением ребенка, а затем, когда встанет вопрос о его женитьбе, с ним полагается советоваться в выборе невесты. Герцог Йоркский никогда не относился легкомысленно к тому, за что отвечал, и в последующие годы он исполнял свои обязанности не просто демонстративно.

На следующий день патриарх Сербии провел торжественную церемонию венчания принца Павла и принцессы Ольги, после чего королевские родственники, а также герцог и герцогиня Йоркские смотрели, как невеста, следуя сербским свадебным обычаям, перешагивает полоску ткани, символизирующую ров, вокруг дома ее мужа, разбрасывает зерно и целует младенца-мальчика – в этом случае только что крещенного принца Петра. Об этой свадьбе герцог написал: «Кузина Мисси, как всегда, в прекрасной форме. Тетя Софи там тоже была. Она сильно постарела, бедняжка, после всего, что пережила. Она отправила вам с мамой много писем и очень хочет вернуться в Англию».

Это была первая встреча герцогини Йоркской с континентальной частью огромного королевского семейства, в которую она вошла, выйдя замуж за герцога. Не считая невесты с женихом, она никогда не знала никого из балканского королевского созвездия, с которым встретилась теперь. Она прошла это испытание с большим успехом, затмив всех своим очарованием. Герцог с гордостью писал отцу: «Все очарованы Елизаветой, особенно кузина Мисси. Она держалась прекрасно, хотя не знала никого, кроме Павла и Ольги».

По возвращении в Англию внимание герцога привлек ряд вопросов, как больших, так и мелких. В мае 1923 года у правительства консерваторов, в котором мистер Стенли Болдуин сменил мистера Бонара Ло на посту премьер-министра, возникли серьезные трудности, как внутри страны, так и за ее пределами. Кризис в Руре[56] и инцидент на Корфу[57] обострили отношения Британии с Францией и Италией соответственно, а внутренняя экономическая ситуация казалась мистеру Болдуину требующей революционных фискальных мер – а именно протекционистских – для ее исправления. В результате 12 ноября, через две недели после возвращения герцога в Лондон, премьер-министр попросил короля Георга распустить парламент, чтобы он смог получить от страны мандат на проведение реформы тарифов. Король использовал все доступные ему способы, чтобы отговорить Болдуина от такого решения, но тщетно, и смотрел на перспективы консерваторов на выборах достаточно мрачно.

Его предчувствия оправдались. Страна в большинстве своем отвергла доктрину протекционизма. 8 декабря мистер Болдуин потерпел тяжелое поражение на избирательных участках. Консерваторы потеряли 88 мест, их представительство в палате общин сократилось с 346 до 258. Лейбористы вернули себе представительство в 191 человек. А либералы, временно объединившиеся под лозунгом «свободы торговли», нарастили число мест с 117 до 158. Рост был беспрецедентным.

Герцог Йоркский разделял беспокойство своего отца и, как многие другие в Англии, смотрел в будущее c тревогой. «Результат всеобщих выборов наверняка беспокоит папу. Не знаю, что теперь будет», – писал он королеве Марии 10 декабря.

Король Георг не сомневался в том, что происходит. Он настоял, что мистер Болдуин должен встретиться с палатой общин и после поражения подать в отставку. Когда это случилось благодаря голосам лейбористов и либералов, он 22 января 1924 года послал за мистером Рэмси Макдоналдом и доверил ему задачу формирования первого в Британии социалистического правительства. Одновременно с этим он заклинал своего сына: «Ты должен пойти в палату общин, когда сможешь, там состоятся очень интересные дебаты, которые станут историческими».

Выполняя его просьбу, герцог в то время действительно посетил несколько заседаний палаты общин. Он присутствовал там, когда мистер Болдуин подал в отставку, и лично познакомился с парламентскими процедурами и персоналиями.

На зиму 1923/24 года герцог и герцогиня Йоркские поселились в «Старом доме» возле Гилсборо в графстве Нортгемптоншир, откуда было удобно добираться в охотничьи клубы «Пичли» и «Уод-дон-Чейз», где герцог охотился, когда позволяло его расписание. Часто он участвовал в утреннем сборе охотников, потом ехал в Лондон, чтобы присутствовать, например, на параде церковных служек в Народном дворце, и возвращался в Гилсборо, а на следующий день снова ехал на охоту. В то время он вел очень напряженную жизнь и никогда не позволял, чтобы удовольствия мешали его общественным обязанностям.

Однако весной супруги снова вернулись к проблеме с Уайт-Лодж. Строительные компании медлили, приводя их в отчаяние. «Управление общественных работ фактически закончило бойлерную к среде, – писал герцог королеве Марии, – и, о чудо из чудес, они работали в воскресенье!» Но было ясно, что, учитывая многочисленные встречи наступавшего сезона высокой общественной активности, оставаться в Уайт-Лодж не представлялось возможным, и они с облегчением приняли предложение арендовать Честерфилд-Хаус, лондонский дом виконта Ласеллса и принцессы Марии.

Сезон действительно выдался блестящим и многолюдным. Лондондерри-Хаус, Уимборн-Хаус, Форбс-Хаус и Крю-Хаус по-прежнему оставались в то время крупными центрами частной благотворительности, добавьте к этому публичные выступления в Лондоне и за его пределами, которые постоянно заполняли его календарь, а также развлечения, в которых участвовали герцог и герцогиня со своими друзьями. Кроме того, летом состоялись два государственных визита, и в обоих, несмотря на присутствие принца Уэльского, герцог тоже играл существенную роль. 12 мая прибыли король и королева Румынии, а за ними 26 мая последовали король и королева Италии. 7 июля герцог должен был встречать прибывшего в Лондон наследного принца Эфиопии Раса Таффари, которого на следующий день ему полагалось проводить в Букингемский дворец на аудиенцию к королю.

Не успел отбыть этот «Лев Иуды», как 19 июля начался официальный визит герцога и герцогини Йоркских в Северную Ирландию. В течение этой напряженной недели герцог открыл военный мемориал сотрудникам Королевского университета в Белфасте; получил почетное звание свободного горожанина Белфаста и Лондондерри и почетную степень Королевского университета; заложил несколько первых камней и посетил местные промышленные предприятия. Это был первый случай после состоявшегося три года назад[58] открытия первой сессии парламента королем Георгом V, когда член королевской семьи посещал Северную Ирландию и герцогу и герцогине была продемонстрирована вся глубина преданности и любви к британской короне со стороны жителей Ольстера. Оказанный им прием глубоко тронул герцога и герцогиню. Находясь в резиденции герцога Аберконского Баронс-Корт в графстве Ньюта-унстюарт, где они провели две ночи перед возвращением в Англию, герцог написал письмо своему отцу, из которого видно не только впечатление, которое произвела на него эта демонстрация, но и искреннее удовлетворение ролью, сыгранной герцогиней: «Прием, оказанный нам, был совершенно потрясающим. У меня нет другого слова, чтобы описать необыкновенный энтузиазм жителей Белфаста. Они выходили на улицы в любое время дня и ночи, а шум от их приветственных криков был просто оглушительный. И все время чувствовалось, что они действительно искренни, что они рады видеть нас… Прием был одинаково замечательным, куда бы мы ни приехали, даже в самых бедных районах, что показывает, насколько все они преданы тебе… Елизавета, как всегда, держалась прекрасно, и люди уже полюбили ее. Я, правда, очень счастлив, что она рядом и помогает мне, поскольку она всегда понимает, что именно надо делать и что говорить людям, с которыми мы встречаемся…»

III

Зимой 1924 года давнее желание герцога Йоркского увидеть Британскую империю своими глазами наконец сбылось. И ему и герцогине был очень нужен отдых от изнурительного круга официальных обязанностей, и король Георг дал согласие на их визит в Восточную Африку и Судан, который сочетал в себе определенные официальные обязанности с охотой на крупную дичь. Герцог был безмерно рад, и 1 декабря он с маленькой свитой отправился в путешествие через Париж в Марсель, где они должны были подняться на борт лайнера «Малбера» компании P. & O.

«Мне кажется, что я не достаточно поблагодарил тебя за то, что ты разрешишь Елизавете и мне поехать, – написал герцог в своем прощальном письме прямо перед отъездом. – Я уверен, что это доставит нам огромное удовольствие. Но помимо того, что это будет очень интересно, мы получим потрясающий опыт».

«Малбера» вышла из Марселя 5 декабря в солнечную погоду, но вскоре Средиземное море подтвердило свою репутацию переменчивого, и, когда после пятидневного перехода сквозь холод и ненастье они прибыли в Порт-Саид, все испытали большое облегчение. Здесь они обнаружили британские военные корабли, прибывшие из-за напряженной ситуации, возникшей после убийства сидара, сэра Ли Стэка[59]. Герцог с радостью увидел среди них старый корабль «Малайя», на котором когда-то обедал. Вторую половину дня герцог и герцогиня провели в Адене, а 16-го представилась возможность посетить знаменитые Танки, снабжающие город водой. Местные жители считают, что их построил прозорливый царь Соломон. Проходя между Аденом и Момбасой, «Малбера» «пересекла черту», и герцог в компании пятидесяти других неофитов со всеми освященными веками почестями вступили в свободные владения Нептуна. 22 декабря они сошли на берег в Момбасе.

Здесь состоялось их первое знакомство с тем странным сплавом ритуала и ритма, составляющего значительную часть африканской мистерии. В их честь был организован грандиозный фестиваль народного танца, куда они поехали после приема, который давал сэр Роберт Кориндон в саду дома правительства. Фестиваль проходил на огромной открытой площадке и являл собой поистине впечатляющее зрелище. Там собрались пять тысяч местных мужчин и женщин в одеждах самого невероятного вида и цвета, представлявших разные племена, и каждая группа исполняла танец своего племени. Они танцевали уже три дня и были опьянены ритмами, странными навязчивыми звуками необычных музыкальных инструментов и непрекращающимся пульсом тамтамов.

«Были собраны представители различных племен, – писал герцог королю Георгу, – они танцевали свои танцы, некоторые были очень необычными. Музыка тоже была очень странной, а издавали ее многочисленные тамтамы, какие-то особенные горны, в которые они дули, и временами звук просто оглушал. Смотреть было очень интересно».

Во время своих путешествий герцог стремился получить как можно больше информации о работе колониальной администрации. В тот вечер, прежде чем уехать из Момбасы, он имел долгую беседу с губернатором и задавал ему самые разные вопросы, которые указывали, что перед отъездом из Англии он готовился. Своему отцу он сообщал: «Сэр Роберт Кориндон кажется очень симпатичным человеком, он очень живо относится к своим обязанностям здесь. Я поговорил с ним вчера вечером, и он рассказал мне, какое прекрасное будущее ждет эту колонию. И до, и после войны все было не слишком хорошо, но теперь все улажено, и это место уверенно растет. Здешние поселенцы люди очень хорошего сорта, большинство из них джентльмены в прямом смысле этого слова».

Рождество, проведенное герцогом и герцогиней Йоркскими в доме правительства в Найроби, вряд ли могло бы сильнее контрастировать с теми, которые они проводили в Сендрингеме, в Сент-Полс-Уолден-Бери или Глэмисе. Во время путешествия на губернаторском поезде из Момбасы они проехали через удивительный мир джунглей, горы и равнины, и почти в каждый момент их интерес и любопытство приковывал к себе какой-то новый вид, какой-то новый опыт. Когда поезд вез их в сторону знаменитых равнин Ати, в шестидесяти милях возвышалась покрытая снегами гора Килиманджаро, а когда они добрались до охотничьего заповедника, то пересели ближе к началу поезда, чтобы лучше видеть чудеса страны.

«Путешествие на поезде было невероятно интересным, – писал герцог. – Расстояние в 325 миль по абсолютно дикой местности, не тронутой руками человека по причине отсутствия воды на поверхности, хотя в какие-то моменты мы видели разных животных, включая зебру, коноги, страуса, бабуинов и антилопу гну совсем близко к железной дороге. На всем протяжении местность очень открытая, поросшая травой и чахлыми деревцами. Ближе к Найроби ты проезжаешь по равнинам Ати – совершенно ровной местности, и животные бродят вокруг прямо за городом. На вокзале и по дороге к этому дому нам устроили прекрасный прием. Люди были очень добры к нам во всех отношениях, и я уверен, что мы по-настоящему хорошо отдохнем».

За этим последовали шесть недель сафари с охотой, которую невозможно было распланировать лучше, чтобы порадовать сердце настоящего спортсмена и прекрасного стрелка, каким был герцог, хотя, как каждый новичок, в первые пару дней он не показал своей лучшей формы. Сверкающее солнце и чистейший воздух действовали на всех, кто впервые участвовал в сафари, и, хотя герцогу говорили об этом, его это немного смутило.

«Утром, когда свет здесь очень странный, мне оказалось трудно оценить дистанцию при стрельбе, – посетовал он в своем дневнике. – Такое случается с людьми, которые впервые охотятся здесь. Это приводит в замешательство. Здесь вообще все по-новому».

Но вскоре эти трудности удалось преодолеть, и герцог начал стрелять так же хорошо, как всегда. То же самое относилось и к герцогине, которая блестяще демонстрировала свое умение обращаться с ружьем Ригби.

Вместе с тем даже на отдыхе герцог не мог избежать внимания прессы. Еженедельно для представителей прессы в Найроби выходили новые репортажи из лагеря, которые те обильно приправляли красочными преувеличениями. Так, в Англии появился тревожный репортаж о том, что герцог подвергся нападению носорогов, и высказывались опасения относительно его безопасности, если он будет подвергать себя неоправданному риску. Инцидент был раздут сверх всякой меры, поскольку герцог в своем дневнике пишет следующее: «Мы обнаружили одного орикса и подобрались к нему на расстояние 200 ярдов, скрываясь за деревом. Я немного отдохнул за деревом, потом выстрелил и ранил его. Он посмотрел на меня. Он отошел подальше, мы последовали за ним, я выстрелил в него еще три раза, и он упал. Я был готов добить его, но мы увидели носорога на краю густых зарослей. Мы забыли про орикса и пошли за носорогом. Мы зашли за ним в кусты и внезапно наткнулись не на одного, а на двух носорогов, лежавших в самой чаще в 8 ярдах. Один пошел на нас. Андерсон выстрелил и убил его. Я не стрелял, потому что плохо видел его. Это было потрясающе. Другой носорог убежал прочь. После этого мы пошли назад и прикончили орикса. В 11:30 мне стало очень жарко, и мы с радостью сели на мулов, которые отвезли нас домой. К вечеру Елизавета пошла с нами посмотреть на носорога. Это был тот самый носорог, который, по сообщениям прессы, напал на меня».

Родителям он, успокаивая их, написал: «Я очень сожалею об инциденте с носорогом. На самом деле то, что он напал на нас, полнейшая неправда. Он лежал в 8 ярдах от нас, потом поднялся, и все было кончено… Мы не подвергаем себя ненужному риску, но всегда есть шанс, что он может возникнуть».

Это действительно было потрясающе счастливое время, не лишенное тягот, неизбежных на сафари, но с новыми, удивительными приключениями за каждым поворотом. Длинные жаркие дни на охоте; возвращение после нее в лагерь на машине или верхом на муле; холодные бархатные ночи под навесом, когда тишину может внезапно нарушить стук копыт бегущих зебр, за которыми гонятся львы или гиены. А иногда внезапно налетала гроза с дождем и ветром, переворачивала вверх дном весь лагерь и разбрасывала в темноте все их вещи. Все это надо было пережить и бережно сохранить в своей памяти. Герцог и герцогиня влюбились в Кению с ее романтикой и невероятными возможностями. Однако любопытно, что в письмах домой, описывая ее, герцог предпочитал обращаться со своими восторгами и критическими замечаниями к своей матери, а не к отцу. В свете дальнейших событий его взгляды представляют дополнительный интерес.

«Нас обоих впечатлила эта необыкновенная страна, – писал он королеве Марии, – она определенно превзошла все наши ожидания. Я уверен, что люди у нас дома не имеют никакого представления о ее перспективах и о том, какой она станет когда-нибудь в будущем. Здесь все ново и совершенно не похоже на другие части империи. Она еще так молода и должна строиться постепенно самыми лучшими людьми, которых мы можем прислать из Англии. Я не имею в виду поселенцев, которые очень милые люди и в большинстве своем настоящие джентльмены, я говорю об официальной стороне жизни Кении. Я несколько раз беседовал с губернатором сэром Робертом Кориндоном, и он с грустью был вынужден сказать, что дела идут не совсем так, как должны, прежде всего из-за недостатка знаний у чиновников в Англии. Ормсби-Гор, который только что вернулся из продолжительного визита, как я понимаю, уехал отсюда с представлениями, заметно отличающимися от тех, с которыми он сюда приехал. Я знаю, что ты не будешь против того, что я все это тебе рассказываю, но я чувствую, что для этой огромной страны важно, чтобы ее понимали лучше».

К сожалению, ответ королевы Марии на это письмо найти не удалось, но он наверняка был сочувственным, поскольку 21 марта герцог снова писал: «Я очень благодарен тебе за письмо от 8 февраля, в котором ты говоришь, что благополучно получила мое письмо. Уверен, то, о чем я писал, тебя заинтересовало, поскольку ты всегда стремилась получать сведения из первых рук. На тот момент я был сильно потрясен тем, как нелепо все делается в Англии и к каким ужасным результатам это приведет, если кто-нибудь не расскажет об этом, пока еще не поздно. Кения слишком большая ценность, чтобы управлять ею плохо».

Его любовь была взаимной, поскольку Кения ответила на тот восторг и интерес, которые так явно выражали герцог и герцогиня. К его большому удивлению – и не меньшему смущению, – колония изъявила желание подарить герцогу ферму, о чем ему сообщил сэр Роберт Кориндон. Он был глубоко тронут этим выражением любви и сообщил о нем своему отцу. Однако в Лондоне сочли нецелесообразным, чтобы герцог принял этот дар.

«Конечно, со стороны губернатора было очень любезно предложить тебе ферму как дар от колонии, – ответил король Георг. – Я сразу же проконсультировался с министерством колоний и полностью согласен с ними, что принять его невозможно (о чем я тебе телеграфировал). Это создаст прецедент, который будет означать, что другим членам нашей семьи тоже могут быть предложены фермы в других колониях, когда они поедут туда с визитом. Что ты будешь делать, если ферма не будет окупаться? Тебе останется только купить ее самому (но у тебя нет свободных денег), как сделал Дэвид в Канаде, и я считаю, что это была ошибка».

10 февраля отдых герцога в Кении закончился неожиданным и трагическим событием, поскольку до него дошло известие о смерти сэра Роберта Кориндона в результате срочной операции по поводу панкреатита. В тот момент герцог и его свита находились с лордом и леди Френсис Скотт в Ронгаи, расположенном в 250 милях от Найроби, но он сразу же прервал встречу и вместе с капитаном Бруком и лейтенант-коммандером Буистом выехал назад в столицу колонии, чтобы присутствовать на похоронах одного из тех, кто посвятил себя Кении как доблестный солдат, знаменитый охотник и крупный администратор.

«Губернатор был похоронен с воинскими почестями, – написал герцог в своем дневнике. – Все жители, и европейцы, и индийцы, и местные, вышли, чтобы посмотреть на процессию. Это было красивое зрелище, оно показало, как высоко в колонии ценили сэра Роберта Кориндона. В настоящее время это большая потеря, поскольку он понимал, что здесь нужно, и делал все возможное, чтобы этого добиться. Такого человека будет трудно заменить».

Но принца тревожило не только это. До него дошли известия, что король Георг серьезно болен. 15 февраля у него случился острый приступ бронхита. И хотя телеграммы из Лондона обнадеживали, сообщая, что его отец поправляется, доктора настаивали на круизе по южным морям. «Я очень расстроился, узнав, что ты заболел, но твоя телеграмма стала большим облегчением, – писал герцог. – Значит, ты отправляешься на яхте в круиз по Средиземному морю. Надеюсь, это поможет тебе снова стать здоровым».

Из уважения к памяти покойного губернатора колонии герцог отказался от продолжения своего тура по Кении, включая, к его глубокому сожалению, охоту на льва в округе Нанди, и сразу же уехал в Уганду, отбыв 15 февраля из Кисуму, и завершил свой визит 5 марта в Нимуле на границе с Суданом. Его отчет об этом восемнадцатидневном путешествии содержался в письме к королю Георгу:

«Мы выехали из Кисуму на пароходе, пересекли озеро Виктория и после осмотра водопада Рипон, который является истоком Белого Нила, на следующий день добрались до Энтеббе. Нас встретил действующий губернатор, мистер Джарвис, и следующие два дня мы пробыли в Кампале, где посетили кабаку Буганды[60], и я сообщил ему о посвящении его в рыцари-командоры ордена Святого Михаила и Святого Георгия. Он был очень доволен. В воскресенье мы ходили в кафедральный собор и посетили католическую миссию, которая делает много добрых дел для местных жителей. Прошедшую неделю мы провели на сафари в долине Семилики, где хорошо поохотились, поскольку там много дичи и нам было не слишком трудно добраться до нее. Долина пролегает параллельно хребту Рувензори, расположенному в Бельгийском Конго. Эта страна очень сильно отличается от Кении, она более тропическая и намного жарче. Уганда во всех отношениях далеко не так привлекательна, как Кения. Это не лучшее время года, чтобы посещать ее, потому что сейчас сухой сезон и местные жгут слоновью траву, которая вырастает очень высокой, и дым от пожаров образует огромное облако, закрывающее солнце, и повсюду летает пепел, который оседает на всем. Но однажды вечером мы все-таки видели из долины заснеженные вершины Рувензори. Два дня назад мы добрались до озера Альберта и, позвонив из Бутиабы, стоящем на озере, поехали дальше в наш следующий лагерь, где ожидали увидеть слонов. Когда мы прибыли туда, то обнаружили, что они ушли вглубь суши, поэтому сели на пароход и поплыли по Белому Нилу в другое место. Через три часа мы высадились в Катенгери и разбили лагерь. Ближе к вечеру мы с Соломоном сходили к егерю, и вечером я подстрелил довольно большого слона, бивни которого весили по 90 фунтов каждый. Это была огромная удача, потому что таких больших осталось немного. Спустя два дня я подстрелил еще одного поменьше, Брук добыл одного 70-фунтового и одного 45-фунтового. В последний день Буист тоже подстрелил одного. Так что мы хорошо поохотились. На следующий день, 3 марта, мы приехали в лагерь за носорогами. Я вышел из лагеря и подстелил белого носорога с рогом длиной 33 дюйма, что очень хорошо. Здесь это считается очень ценным трофеем. Но стрелять их очень легко, и они не нападают на людей, как кенийские. Мы видели штук тридцать, но все они были маленькие.

Свой визит в Уганду мы закончили вчера утром в Нимуле, куда прибыли накануне поздним вечером. Прошлой ночью рулевая стойка „Семюэля Бейкера“ покосилась, и нам пришлось сделать остановку, чтобы починить ее, что заняло всю ночь.

Теперь мы на борту речного парохода „Назир“, на который мы сели вчера, проехав на машине из Нимуле в Реджаф 90 миль по очень плохой дороге. Я уверен, что будет интересно проплыть вниз по Нилу и мы увидим много самой разной дичи».

Герцог не был разочарован в своих ожиданиях. Путешествие вниз по Нилу доставило им массу удовольствий. Погода была очень жаркой, и из-за засухи большие стада белоухих кобов и других животных подходили прямо к реке, чтобы напиться. Время от времени организовывались лодочные походы, а иногда делались остановки на пару дней, чтобы пойти вглубь суши на охоту. В Тонгу они прибыли как раз во время проведения ежегодного схода местного племени талоди, на котором прошел парад 12 000 нубийских воинов, а потом состоялись состязания по знаменитой местной разновидности борьбы.

«Одна из особенностей этих состязаний – это нубийская борьба, – писал герцог королю. – Участники – огромные мужчины, которые борются полностью одетыми, в том смысле, в котором они это понимают. Одежда состоит из пояса, увешанного колокольчиками, у которого сзади посередине свисают обезьяньи хвосты и всякая всячина, которую можно подвесить. Они, видимо, понимают, что такое спортивные состязания, потому что никогда не спорят по поводу решения судьи и не нарушают правил».

Затем они прибыли в Хартум, «где Голубой Нил впадает в Белый Нил, и эти обрученные давно наконец берутся за руки», и остановились в огромном дворце, который Китченер построил на месте более простой резиденции, в которой Гордон встретил свою одинокую трагическую смерть и которую разрушил Махди. Здесь их развлекал новый генерал-губернатор, сэр Джеффри Арчер. Он повез их на место Омдурманской битвы, где были разбиты орды махдистов и пришел конец власти эмиров, а смерть Гордона в конце концов была отомщена[61].

9 апреля герцог и герцогиня сели в Порт-Судане на лайнер «Малайя» и через десять дней прибыли в Лондон как раз вовремя, чтобы 25 апреля встретить короля Георга и королеву Марию, возвращавшихся из своего средиземноморского круиза. Семья собралась не в полном составе, поскольку принц Уэльский за месяц до этого отбыл в турне по Южной Африке. Король полностью оправился от болезни. В своем сыне и невестке он увидел двух молодых людей, которые, благодаря прошедшему путешествию, расширили свои горизонты и теперь смотрели в мир открытыми глазами, доказав свою способность сохранять спокойствие в чрезвычайных ситуациях и не унывать перед лицом трудностей.

IV

Можно себе представить, с каким зарядом энергии герцог, получивший массу свежих впечатлений и горевший энтузиазмом после своего турне по Восточной Африке, бросился исполнять свои обязанности в качестве президента Британской имперской выставки. Чуть больше года назад тысячи людей, собравшихся на стадионе Уэмбли, наблюдали за стройной золотоволосой фигурой принца Уэльского, когда он официально обратился к своему отцу с просьбой открыть это грандиозное собрание имперских достижений, привезенных сюда в его честь и в честь Британской империи. В ответ король Георг сказал краткую речь, и многие сотни британцев впервые услышали голос своего суверена, поскольку это был первый случай, когда его голос транслировался по радио. «Все прошло как нельзя лучше», – отметил король в своем дневнике.

Теперь герцог Йоркский стал преемником своего старшего брата на посту президента выставки, а датой, выбранной для ее повторного открытия, стало 10 мая 1925 года – пятнадцатая годовщина царствования короля Георга V. Сильно беспокоясь о том, чтобы стимулировать интерес публики к этой большой выставке, герцог пошел по пути прямого обращения к публике. Он вернулся из Африки 19 апреля, и в следующий четверг в «Таймс» появилось послание за его подписью:

«Цель Британской имперской выставки в том, чтобы завершить в 1925 году образовательную работу во имя единства империи и имперской торговли, которая так успешно началась в 1924-м. Задача демонстрации новых аспектов нашего огромного наследия была воспринята с интересом и энтузиазмом, и новый образ империи будет еще более живым, чем старый. Я призываю общественность оказать выставке всестороннюю поддержку.

Альберт, президент».

Но герцога отчаянно тревожила его собственная роль в предстоящей церемонии. Заикание по-прежнему оставалось для него тяжелым бременем, не говоря о том, что, как всякий нормальный человек, он испытывал страх перед микрофоном. Его речь была короткой, и он лихорадочно репетировал ее и дома, и в Уэмбли. В последнем случае его нелюбовь к микрофону получила дополнительный стимул. Стоя перед огромным пространством пустого стадиона, он начал говорить, чтобы инженеры смогли проверить усилители. Однако, произнеся несколько предложений, он понял, что они не издают никакого звука, и повернулся, чтобы привлечь внимание служащих к этому факту. И тут вопреки его ожиданию на весь стадион проревели слова: «Эти чертовы штуки не работают». Вероятно, именно в этот момент кто-то включил аппаратуру.

По мере того как приближался день открытия, волнение герцога росло. Он не только должен был говорить перед огромной толпой зрителей и еще более многочисленной аудиторией радиослушателей, но ему предстояло впервые выступать перед своим отцом, и его сердце лихорадочно билось в груди. «Я надеюсь, что все пройдет хорошо, – писал он отцу. – Но я очень боюсь, поскольку ты никогда не слышал, как я говорю, а громкоговорители способны испугать кого угодно. Поэтому я надеюсь, ты поймешь, что я буду волноваться сильнее обычного».

Когда день открытия настал, герцог справился с этим испытанием лучше, чем ожидал. В какие-то моменты ему не удавалось говорить абсолютно четко, но он не впадал в панику и решительно продолжал свою речь, пока не закончил. «Берти хорошо справился со своей речью, хотя сделал несколько довольно длинных пауз», – писал на следующий день король принцу Георгу.

Однако и самому герцогу, и тем, кто его окружал, становилось все ясней, что смелости и решимости недостаточно. Если он собирался играть полноценную роль в жизни страны, – а он жаждал этого с томлением человека, который видит, как много нужно сделать, – необходимо было найти более эффективные способы избавления от этого дефекта речи. Но должно было пройти восемнадцать месяцев, прежде чем эти способы были найдены, и все это время герцог упорно выполнял свою работу, продолжая страдать.

Зимой 1925 года герцога постигла тяжелая утрата. 19 ноября, когда он вместе с принцем Уэльским был на охоте в Лестершире, пришло известие, что у их любимой бабушки, королевы Александры, которая шестьдесят два года тому назад была приглашена в Англию, словно «заморская дочь морского царя», случился в Сендрингеме тяжелый сердечный приступ. Когда на следующее утро они прибыли на вокзал Вулфертон, им сказали, что она умерла. Они добрались домой как раз вовремя, чтобы вместе со своими родителями прочитать молитвы возле ее смертного одра, оплакивая уход той, кто была последним связующим звеном с короткими счастливыми эпизодами из их детства.

Однако в скором будущем герцога ожидала огромная радость. 21 апреля 1926 года в 2:40 утра герцогиня Йоркская родила их первого ребенка, ставшего третьим в очереди на трон. Ребенок родился на Братон-стрит, 17, в доме родителей герцогини, и об этом сразу же сообщили в Виндзор. В тот же вечер король и королева приехали в Лондон, чтобы посмотреть на свою первую внучку.

«В 4 часа утра нас разбудила Реджи Сеймур, – писала королева Мария в своем дневнике, – которая сообщила нам, что в 2:40 дорогая Елизавета родила дочь. Это такая радость, такое облегчение… в 14:30 мы поехали в Лондон на Братон-стрит, 17, чтобы поздравить Берти, и встретили там Селию Стратмор, увидели малышку, очень милую, с красивыми светлыми волосиками».

Герцог был вне себя от радости от рождения дочери и от того, что видел явное удовлетворение на лицах своих родителей. Возможно, существовала некоторая неуверенность в том, что они рады девочке, но несомненно, что ее появление стало счастьем для ее отца и матери. «Ты не представляешь, какую невероятную радость испытываем мы с Елизаветой теперь, когда у нас есть наша маленькая девочка, – писал герцог королеве Марии. – Мы всегда хотели иметь ребенка, чтобы наше счастье стало полным, и теперь, когда это наконец случилось, это кажется таким прекрасным и удивительным. Я очень горжусь Елизаветой после всего, что она пережила за последние несколько дней, и очень благодарен тому, что все прошло так успешно. Надеюсь, что ты и папа, так же как мы, рады иметь внучку, и, возможно, скоро у вас появится еще один внук[62]. Я знаю, что Елизавета хотела девочку. Позволю себе сказать, что я надеюсь, вы не станете баловать ее, когда она станет чуть-чуть постарше».

Почти сразу же за этим последовала чрезвычайная ситуация, связанная с всеобщей забастовкой, проходившей с 4 по 12 мая. Благодаря тому, что герцог обладал существенными знаниями условий труда в промышленности, а также его глубокой обеспокоенности фундаментальными последствиями случившегося он отложил в сторону радость отцовства и принял активное участие в процессе преодоления этого кризиса. Он ежедневно приходил в палату общин, внимательно выслушивал дебаты и холодные логические доводы сэра Джона Саймона, утверждавшего, что забастовка неконституционна, и уходил, унося с собой впечатления, чтобы на их основании сделать собственные выводы.

Однако параллельно с этим ум герцога и герцогини Йоркских занимал жизненно важный семейный вопрос – выбор имени для дочери. Наконец, герцог написал отцу письмо с просьбой одобрить их выбор:

«Елизавета и я подумали над тем, как назвать нашу малышку, и нам бы хотелось назвать ее Елизавета Александра Мария. Надеюсь, ты одобришь эти имена, и я уверен, что наличие в семье двух Елизавет не приведет к путанице. Нам очень хочется, чтобы первым именем было Елизавета, потому что это очень красивое имя и потому что в нашей семье долгое время не было никого с таким именем.

К тому же Елизавета Йоркская тоже звучит красиво».

Король Георг с радостью одобрил их выбор. «Мне оно нравится, я думаю, это красивое имя», – ответил он. 29 мая в домашней часовне Букингемского дворца в присутствии короля, королевы, принцессы Марии, герцога Коннаутского, леди Элфинстоун и лорда Стратмора как ее крестных маленькую принцессу окрестил архиепископ Йоркский. «Конечно, бедная малышка плакала», – написала в своем дневнике королева Мария.

Глава 5

Мировое турне и после него

1927–1929

I

9 июля 1900 года обеими палатами парламента Соединенного Королевства был принят и получил согласие короля «Акт о конституции Австралийского содружества». Благодаря этому акту Новый Южный Уэльс, Виктория, Куинсленд, Южная Австралия, Западная Австралия и Тасмания перестали быль колониями и стали «штатами», в особых целях объединенными по принципу федерации под властью единого правительства доминиона. Акт вступил в силу 1 января 1901 года и стал последним имперским законом Викторианской эры, положившим начало процессу превращения британских доминионов в независимые государства[63]. Три недели спустя великая королева умерла.

Король Эдуард VII после некоторых колебаний, вызванных смертью сына, последовавшей вскоре после его восшествия на трон, признал важность доминиона, отправив герцога Корнуольского и Йоркского открывать 9 мая 1901 года от его имени первую сессию парламента Австралийского содружества – прецедент, которому суждено было повториться.

Изначально и правительство содружества, и правительство штата Виктория находились в Мельбурне, но в 1911 году австралийское правительство получило от штата Новый Южный Уэльс участок земли площадью около 900 квадратных миль, на котором, как на федеральной территории, оно намеревалось построить столицу содружества. Планирование нового города Канберра было прервано Первой мировой войной, но в 1923 году строительство началось, и предполагалось, что правительство следует официально перенести в федеральную столицу в 1927 году, когда парламент впервые соберется в новых административных зданиях. Чтобы отметить этот поворотный момент в австралийской истории, премьер-министр содружества мистер Стенли Брюс в июне 1926 года попросил, чтобы один из старших сыновей короля Георга последовал его примеру и приехал, чтобы открыть церемонию.

Принц Уэльский уже бывал в Австралии в 1920 году, и его встречали с большим энтузиазмом, поэтому, поразмыслив, король решил, что теперь у его второго сына есть возможность предпринять миссию первостепенной важности для империи. Однако у него возникли некоторые сомнения. Несмотря на то что все, кто имел отношение к миссиям герцога за рубежом, оценивали их исполнение не иначе, как прекрасное, король по-прежнему был не вполне уверен в способности сына исполнять обязанности, которые предполагало предстоящее королевское турне. Кроме того, оставалась еще проблема заикания. На самом деле это был решающий фактор. Мистер Брюс во время имперской конференции 1926 года несколько раз слышал, как говорит герцог, и его смущала перспектива, что короля будет представлять человек с таким серьезным недостатком. Да и сам герцог, как никто, остро сознавал свою проблему и сомневался, что сможет выполнить сложную программу с большим количеством выступлений, составлявших неотъемлемую часть королевского турне. Теперь ему было тридцать лет и, несмотря на мужество, с которым он упрямо встречал испытание публичными выступлениями, а также понимание, сочувствие и поддержку герцогини, разочарование, связанное с тем, что все предыдущие старания специалистов излечить его заканчивались неудачей, породило в нем безысходное отчаяние хронического заики и тайный страх, что корень проблемы лежит скорее в его сознании, чем в его теле.

Между тем близилось время отъезда. 19 октября 1926 года стало поворотным моментом в жизни герцога Йоркского, потому что в этот день состоялась его первая беседа с мистером Лайонелом Логом, который оставил об этой встрече следующую запись: «Он вошел в мой кабинет в три часа дня, стройный, тихий мужчина с усталыми глазами и очевидными симптомами человека, на котором привычный дефект речи уже оставил свою печать. Когда в пять часов он уходил, было видно, что в его сердце снова вспыхнула надежда».

Карьеру мистера Лога во многих отношениях можно назвать феноменальной. Он родился в 1880 году в Австралии и по образованию готовился стать инженером. Он вовсе не был профессиональным медиком, и его дар исправлять дефекты речи обнаружился во время Первой мировой войны при драматических и почти мистических обстоятельствах. Позднее он развил свои способности и стал высококвалифицированным специалистом, а в 1924 году начал практиковать в Лондоне. Его слава быстро росла, и в конце 1926 года с ним связался личный секретарь герцога, мистер Патрик Ходжсон.

Поначалу герцог не имел желания встречаться с мистером Логом. Он был сыт по горло специалистами, которые заявляли, что способны вылечить заикание, и сильно разочарован серией неудач. Однако герцогиня убедила его сделать «всего одну попытку», и в результате жизнь открылась перед ним с новой стороны.

Подход мистера Лога был и физическим и психологическим. Уже одно его присутствие внушало уверенность, но причина крылась скорее в его чрезвычайной простоте и искренности, чем в какой профессиональной «врачебной манере». Те, кто желал получить его профессиональный совет, сразу же начинали чувствовать, что он не только сам уверен в своей целительной силе, но способен и им внушить такую же веру в него и в себя. Прекрасно понимая свои цели, он знал, что главный страх заики состоит в том, что он чувствует себя «не таким, как другие». Поэтому его первой задачей было убедить своего пациента, что заики – это абсолютно нормальные люди, имеющие вполне излечимый недостаток. Лечение заключалось в том, чтобы научить пациента правильно дышать, при необходимости развив легкие с помощью физических упражнений, и контролировать свой диафрагмальный ритм. Базовый секрет его успеха был следующим: начиная с самой первой встречи он заставлял пациента поверить, что он обязательно вылечится, и вместе с тем абсолютно ясно давал ему понять, что успех лечения в равной степени зависит и от врача, и от самого пациента. Его любимым изречением было: «Существует только один человек, способный вас вылечить, – это вы сами». «Я могу сказать вам, что надо делать, но сделать это можете только вы». Таким образом, пациент, почувствовав первоначальную уверенность, активно включался в процесс собственного излечения и начинал считать, что окончательный результат успешного лечения является его завоеванием.

Именно этот элемент вызова привлек герцога Йоркского. Находясь под большим впечатлением от уверенности и простоты мистера Лога, он без колебаний отдался в его руки. В течение следующих двух с половиной месяцев герцог посещал его кабинет практически ежедневно и с религиозным рвением выполнял все прописанные ему упражнения. Герцогиня Йоркская, со своей стороны, относилась к этому процессу с искренним интересом. Она тоже часто бывала на Харли-стрит и старалась вникнуть в детали лечения, чтобы помогать герцогу в той большой одиссее, в которую они отправились вдвоем.

Прогресс в речи герцога стал проявляться почти сразу. Уже после первого месяца лечения он с вновь вспыхнувшей надеждой писал королю Георгу: «Я посещаю Лога каждый день и уже заметил значительное улучшение в своей способности говорить, а также в тех речах, которые я произносил на этой неделе. Уверен, что со временем я буду в полном порядке, но 24 года неправильной речи невозможно исправить за месяц. Жаль, что я не встретил его раньше, потому что теперь, когда я знаю, как правильно дышать, моя боязнь говорить исчезает».

Несмотря на то что герцог навсегда сохранил нелюбовь к публичным выступлениям, особенно если велась их трансляция, лечение мистера Лога в значительной степени смягчила ее, и в последующие годы, когда требования, предъявляемые к нему, росли, это становилось все более и более заметно. На тот момент главным достижением стало то, что исчезли страхи, связанные с его способностью совершить королевское турне, и накануне отъезда он с благодарностью писал мистеру Логу: «Я должен послать вам несколько строк и рассказать, как я благодарен за все, что вы сделали, чтобы помочь мне с моим дефектом речи. Я действительно считаю, что вы обеспечили мне хороший старт в деле его преодоления. Я уверен, что, если буду выполнять ваши упражнения и инструкции, возврата к прошлому не будет. Сейчас перед этим путешествием я исполнен уверенности».

Как будет видно, уверенность герцога в себе не была ошибочной. Его выступления в Австралии и Новой Зеландии в целом были очень успешными, хотя, когда он сильно уставал, заикание возвращалось. Результатом его успехов стало рождение новой веры в себя и возросшее чувство безопасности во взаимоотношениях с отцом. Он больше не «глотал язык» в присутствии короля Георга. Теперь он мог говорить бегло и решительно. В том же году после возвращения из Австралии он написал Логу из Балморала: «Я здесь много говорю с королем, и у меня нет никаких проблем. Более того, я могу заставить его слушать, и мне не нужно повторять все по нескольку раз».

Король Георг также высоко оценил достижения своего сына.

«Я рад, что Берти со мной, – писал он королеве Марии. – Он приехал вчера вечером. Я несколько раз говорил с ним и нахожу, что он весьма здравомыслящий молодой человек, совсем не такой, как Д.»[64].

II

6 января 1927 года герцог и герцогиня Йоркские отплыли из Портсмута на боевом корабле «Реноун» (капитан Н.А. Саливан). Король и королева пожелали им доброго пути на вокзале Виктория. Прощальный момент получился грустным, поскольку означал для герцогов разлуку с их маленькой дочкой, принцессой Елизаветой, которой не исполнилось и года. «Во вторник во время отъезда я очень разволновалась. Малышка была такой милой, играя с пуговицами на мундире Берти, что я чуть не расплакалась», – писала герцогиня позднее королеве Марии. Двадцать шесть лет назад король и королева по зову империи сами принесли такую же жертву, оставив своих малолетних детей, и теперь настала их очередь быть снисходительными дедушкой и бабушкой. Они часто отправляли бюллетени о том, как растет и как ведет себя принцесса Елизавета, и получали в ответ родительские увещевания не баловать ребенка. «Я рад, что могу дать тебе наилучший отчет о твоей маленькой дочери, которая растет не по дням, а по часам, – писал король. – Сейчас у нее четыре зуба, что очень хорошо для одиннадцатимесячного ребенка, и она очень счастливая. После полудня ее катают в коляске, и ей это очень нравится».

«Я очень рад, что малышке Елизавете так хорошо с вами, – отвечал ее отец. – Я, правда, надеюсь, что вы не слишком сильно ее балуете, что – как мне всегда говорили – свойственно дедушкам и бабушкам».

Но не только разлука с дочкой тревожила герцога Йоркского в момент расставания. Он остро переживал свою ответственность за то, что ждало его впереди, и был глубоко признателен королю, что ему поручили такую важную для империи миссию. «Это первый раз, когда ты отправляешь меня с миссией, касающейся империи, и я могу тебя заверить, что сделаю все возможное для ее успеха, на который все мы надеемся», – писал он с борта «Реноуна», державшего курс на запад. В подтверждение своих слов герцог часто проводил совещания с начальником своего штаба, генералом лордом Каваном[65], и своим секретарем по вопросам политики, мистером Генри Баттерби[66], которые входили в состав его свиты.

Маршрут, которым предполагалось идти «Реноуну», был определен не без некоторых угрызений совести. За приглашением совершить визит в Австралию в скором времени последовало приглашение от правительства Новой Зеландии, и оно тоже было принято. Однако австралийское правительство заявило, что, раз открытие сессии парламента содружества в Канберре 9 мая является fons et origo [источником, первопричиной] королевского турне, герцогу и герцогине следует сначала приехать в Австралию, а визит в Новую Зеландию оставить на потом. Этими соображениями престижа не следовало пренебрегать, однако с учетом климата и требований, которые предъявлял предел выносливости герцогини Йоркской, было решено, что их высочествам следует плыть по Тихому океану и посетить сначала Новую Зеландию, а затем завершить турне знаменательным событием в Канберре. Такое решение не вызвало восторга в Австралии. «Вопрос о визите герцога и герцогини Йоркских в Новую Зеландию и его место в порядке следования их королевских высочеств нарушил спокойствие в правительстве содружества», – писал лорд Стемфордхем генерал-губернатору Новой Зеландии сэру Чарльзу Фергюссону. Но несмотря на это, решение осталось неизменным.

В Лас-Пальмас и на Ямайке, где их принимали с большим энтузиазмом, герцогу вспомнились былые времена круиза на «Камберленде» пятнадцать лет назад, но после того как Вест-Индия осталась позади и «Реноун» повернул в сторону Панамского канала, начались новые незнакомые места. Они вышли в Тихий океан 28 января и через четыре дня пересекли экватор, что сопровождалось традиционной церемонией инициации и вхождения во владения морского царя Нептуна. Герцога приветствовали следующими строками: «Теперь нелюбимая нами зима стала прекрасным летом, благодаря этому солнцу из Йорка».

И хотя он уже проходил инициацию во время своей поездки из Адена в Момбасу в начале своего восточноафриканского вояжа, и он сам и капитан Саливан предложили себя в качестве первых жертв хищным «медведям» Нептуна.

Ранним утром 22 февраля «Реноун» прошел через узкие проливы в залив Вайтемата и порт Окленд. Через несколько часов королевский визит в Новую Зеландию начался официально в пелене дождя. Спустя два дня герцог получил телеграмму от короля Георга и королевы Марии:

«Еще немного, и ты сойдешь на землю Новой Зеландии и начнешь первую стадию своей миссии. Мы, как никогда, желаем тебе исполнять все задуманное с любовью и интересом. Тебя ждет напряженное время, но мы знаем, что вы оба сделаете все возможное, чтобы обеспечить успех, который уже сопутствует вашим усилиям.

К. Г. & М.».

О том, насколько напряженной была программа визита, можно судить по письму, которое герцог, усталый, но довольный, написал королеве Марии из Роторуа спустя пять дней. «В первое утро мне пришлось произнести три речи. Последняя в Таун-Холл была довольно длинной, и я могу тебе сказать, что по-настоящему доволен тем, как я ее произнес, поскольку был совершенно уверен в себе и нисколько не колебался. Наука Лога по-прежнему хорошо работает, но, конечно, когда я устаю, заикание все еще меня беспокоит».

Это было только начало. Теперь герцог и герцогиня приступили к исполнению поистине жуткого расписания обедов, приемов, садовых вечеров, балов и других официальных мероприятий, разбавленных короткими поездками на рыбалку, которые вполне могли бы поколебать мужество и выносливость пары, настроенной не так решительно. Повсюду их встречали с выражением искреннего восторга и преданности, поскольку новозеландцы оказались еще большими роялистами, чем сам король. И повсюду их визит оставлял впечатление, во многом превосходящее все ожидания. Это впечатление было не просто мимолетной вспышкой, оно носило более длительный и жизненно важный характер.

«Нет никакой необходимости говорить, что эти двое влюбили в себя всех и каждого, – писал королю генерал-губернатор. – Я понимаю, что эти слова звучат как фраза из газеты, но от этого они не перестают быть правдой.

Хочу рассказать вашему величеству об одном инциденте. На второй день визита мистер Коутс[67] случайно встретил человека, который был известным коммунистическим агитатором в Окленде. Он сказал мистеру Коутсу: „Ба! Да они люди! Вчера я стоял в толпе со своей женой, и один из моих детей помахал рукой. Будь я проклят, но герцогиня помахала в ответ и улыбнулась, глядя прямо мне в лицо. Я больше никогда не скажу ни слова против них. С этим покончено навсегда“».

Живость и очарование герцогини Йоркской действительно стали реальным фактором успеха турне. Будучи более отзывчивой, чем герцог, она смогла существенно компенсировать его робость, освещая все вокруг своим сиянием. «Она светит и греет, как солнечный свет, – писал в то время один молодой шотландец. – Я никогда не верил историям, где можно прочитать про людей, которые клялись, что „готовы умереть“ за Марию, королеву шотландцев, или Марию-Терезию. Но если они были такими, как герцогиня Йоркская, мне нетрудно их понять».

Герцог тоже производил впечатление. Он держался с большим достоинством, и было отмечено, что он обладает способностью безошибочно определять, кому, когда и при каких обстоятельствах нужно уступить. Более того, его неизменно искреннее желание вникать в интересы людей, которых он встречал в городе и в сельской местности, и то, что он не щадил сил, чтобы понять их точку зрения, производило такое же благоприятное впечатление, как и в Британии. Его речи были просты и уместны, а то, что он часто делал акцент на социальном обеспечении детей, выглядело особенно привлекательно. Именно теперь герцог придумал лозунг, который стал часто повторять он сам и другие по всей империи: «Позаботьтесь о детях, и страна позаботится о себе». Кроме того, в стране увлеченных спортсменов тот факт, что он показал себя более чем умелым наездником, рыбаком и теннисистом, стал дополнительной причиной любви, с которой к нему стали относиться в Новой Зеландии.

Однако неприятности не заставили себя долго ждать. Их королевские высочества завершили свою поездку на Северный остров и добрались до города Крайстчерч на Южном острове, когда 12 марта герцогиня, не выдержав напряжения этого турне, слегла с тонзиллитом и по совету врачей вынуждена была вернуться в Веллингтон, чтобы в доме правительства отдохнуть и поправить здоровье.

Для герцога это стало настоящей трагедией. То, что он в дополнение к своей природной тревожности лишился поддержки жены, было ударом, от которого у него поначалу сердце чуть не вылетело из груди. Со свойственной ему скромностью и застенчивостью он считал, что именно герцогиню восторженно приветствуют все эти толпы, что именно ее они на самом деле хотят видеть. Его первой мыслью было отказаться от последней части визита и вместе с ней вернуться в Веллингтон, но сознание своего долга пересилило это инстинктивное желание, и герцог с болью в сердце решил следовать программе.

Не принесло облегчения и полученное от отца письмо, которое указывало, что король Георг с большим интересом следит и оценивает турне своего сына. Фотографии прибытия герцога в Лас-Паль-мас появились в Лондоне в конце января, и король написал: «Я отправил тебе фото, где ты инспектируешь почетный караул (мне не очень понравилось, как они одеты) со своим конюшим, который идет справа от тебя рядом с командиром караула, и ты полностью игнорируешь его. Это определенно нехорошо. Твой конюший должен идти справа от него и за ним».

Герцог устало ответил: «…получил твое письмо от 25 января и благодарю тебя за него. Я подумал о том же, когда увидел фотографию, которую ты прислал, и могу все объяснить. Я закончил смотр почетного караула и шел назад, чтобы присоединиться к Елизавете. В это время я что-то говорил Буисту. Фотография была сделана в неудачный момент».

В каком-то смысле болезнь герцогини не была абсолютным злом, поскольку она добавила элемент вызова, на который герцог всегда отвечал с готовностью. Тот факт, что ему приходилось повсюду ездить в одиночку, всколыхнул его скрытые резервы и вынудил стараться с удвоенной силой, что дало замечательный результат. В Крайстчерче и Данидине, Эшбертоне, Тимару, Вайтаки и Оамару, а также в сельских районах, куда он приезжал, люди толпились вокруг него, окружая радостной и сочувственной преданностью, которая становилась лишь теплее, поскольку они знали, что, приехав к ним, герцог в определенном смысле жертвует своими интересами. Он закончил турне с еще большей уверенностью в себе, рожденной теплом их сердец.

22 марта герцог и герцогиня воссоединились на борту «Реноуна» при несколько рискованных обстоятельствах. Если по прибытии в Новую Зеландию погода была ненастной, то на момент отъезда она стала просто ужасной. Чтобы принять на борт герцога, «Реноун» пошел к Инверкаргилу, расположенному в проливе Фово на Южном острове. Однако в проливе дул яростный штормовой ветер, а на море было сильное волнение, поэтому крейсер пошел в Блафф в надежде, что там будет легче причалить. Но герцогу и его свите все равно пришлось воспользоваться портовым буксиром «Диомнед», чтобы добраться с берега до корабля, а пересадка оказалась настолько сложной, что герцога буквально втаскивали на борт два матроса. Герцогиня с тревогой наблюдала за этим с палубы корабля. «В Блаффе я порадовалась, что уже нахожусь на борту, – писала она леди Алисе Фергюссон, – когда увидела, как моего мужа практически бросали с мостика буксира на наш квартердек. Это выглядело крайне неприятно, но ему, похоже, было все равно».

Так закончился первый этап королевского турне. «Я не стану говорить вашему величеству, что турне имело успех, поскольку об этом лучше судить другим, – писал сэр Чарльз Фергюссон королю Георгу. – Но с точки зрения Новой Зеландии оно, вероятно, не могло бы доставить большего удовольствия… Позвольте только сказать, сэр, что все в полной мере оценили то, что его королевское высочество вкладывал душу и сердце в проведение этого турне. Он не жалел себя и каждый раз выходил к людям, чтобы доставить всем максимум удовольствия».

Это была правдивая и совершенно заслуженная похвала.

III

Дистанция между Австралией и Новой Зеландией намного больше двенадцати миль Тасманова моря, которое разделяет их географически. По настроению, культуре и образу жизни Новая Зеландия принадлежит Старому Свету, и, хотя она пережила череду лейбористских правительств, это не меняет того, что в основе своей она консервативна и отличается большим почитанием существующих институтов, особенно монархии, и тесной связью с короной империи.

Дух островного континента совсем другой. Если Новая Зеландия принадлежит Старому Свету, то Австралия принадлежит и Старому, и Новому. Эта страна в полном расцвете молодости, уже дошедшая в своем развитии до собственной государственности, наделенная жизненной силой и независимостью, однако сохраняющая многие традиции и большую любовь к старой Британии. Если одной из основ Новой Зеландии является преданность имперской короне, находящейся в Лондоне, то Австралия столь же решительно стоит за корону в Австралии. Обе стойкие сторонницы монархии, но в различной интерпретации, что делает концепцию Британского Содружества практичной, зримой, работоспособной и в то же время непостижимой для иностранца. Но главное, австралийцы уважают человека за то, какой он есть, а не за то, кого он представляет, и именно исходя из этого они оказали герцогу и герцогине Йоркским такой щедрый прием.

Конфликт по вопросу престижа, связанный с тем, кого их королевские высочества посетят первыми: Новую Зеландию или Австралию, который так усложнил составление их расписания, повторился перед их прибытием в Сидней в масштабе микрокосма. Теперь он касался деликатных моментов взаимоотношений в федеральном правительстве. Поскольку они должны были ступить на землю Австралии в столице Нового Южного Уэльса, власти штата потребовали, чтобы им оказали честь первыми встретить их. Однако правительство Австралийского содружества возразило, что королевский визит совершается в Австралию в целом, а не в какой-то определенный штат, и привилегия первыми встретить герцога и герцогиню является их прерогативой. Поскольку ни одна из сторон не желала уступать в этом споре, пришлось прибегнуть к компромиссному варианту – неизменный способ решать проблемы в Британской империи. С берега в море был возведен понтон, который признавался федеральной территорией, на которой федеральным министрам полагалось провести свою церемонию встречи, в то время как знатные люди Нового Южного Уэльса ожидали гостей на берегу.

Несмотря ни на что, утром 26 марта ни один намек на разногласия не нарушил гармонию встречи, когда при чудесной погоде огромный крейсер в сопровождении свиты из эсминцев королевского военно-морского флота миновал Хедс[68] и вошел в одну из самых больших и красивых гаваней мира.

«Представьте себе прибытие „Реноуна“ в Сиднейскую гавань. Прекрасное осеннее утро: яркое солнце, легкий бриз, ровно такой, как нужно, чтобы красиво развевались флаги, – писал генерал-губернатор лорд Стоунхейвен лорду Стемфордхему. – Он бросил якорь прямо перед домом Адмиралтейства в Нейтральном заливе с точностью до минуты. (Хорошее начало, выгодно контрастировавшее с прибытием американского флота, которому понадобилось 35 минут, чтобы пришвартоваться к своему причалу.) В гавани находилось множество всевозможных судов, однако они очень уважительно отнеслись к требованию не гудеть, не свистеть и не шуметь, пока якорь не будет спущен. Тишина сильно способствовала тому, что прибытие получилось особенно впечатляющим. Как только „Реноун“ встал на якорь, воздух на несколько минут взорвался немыслимыми приветственными криками и визгом, чего, конечно, невозможно было избежать».

Восторженный прием в Сиднее задал тон всему австралийскому турне. Следующие два месяца герцог и герцогиня Йоркские перемещались из одного штата Содружества в другой в атмосфере всеобщего экстаза, вызывавшего столь же бурный эмоциональный отклик. «Сказать, что они сразу же произвели наилучшее впечатление, какое только возможно, было бы почти наглостью, – сообщал лорд Стоунхейвен, – поскольку это лишь бледное отражение той искренней гордости и радости, которую всколыхнуло их присутствие… Я не верю, что подобные сцены могли иметь место где-нибудь за пределами империи, и убежден, что ничто, кроме этого королевского визита, не могло их вызвать».

В той неформальной атмосфере, которую он встретил в Австралии, герцог сразу же почувствовал себя как дома. Он не боялся, что в ходе бесед могли возникнуть разногласия, и выражал свои взгляды сдержанно, но свободно. Вскоре за ним закрепилась репутация человека, который, по словам одного австралийца, был «по-настоящему искренним молодым мужчиной со своими взглядами, и это то, что нам нравится». И он, и герцогиня были глубоко тронуты теплотой оказанного им приема и духом преданности короне, который они встречали повсюду. «Люди здесь охвачены самым удивительным духом преданности тебе и империи, – писал герцог своему отцу из Брисбена. – Это невозможно понять, пока не приедешь сюда. Это просто прекрасно, и мы рады, что можем стимулировать это своим приездом сюда от твоего имени».

Как молодые родители, они были удивлены и тронуты интересом, который люди повсеместно проявляли к их дочери, принцессе Елизавете. «Поразительно, насколько все здесь рады ее появлению на свет, – писал герцог королеве. – Куда бы мы ни ехали, все передают ей привет, а дети пишут нам о ней». Их почтовая сумка действительно была переполнена письмами, и секретари не знали отдыха, отвечая на них. «Мы практически завалены письмами с приветствиями и добрыми пожеланиями, – писал личный секретарь герцога королеве Марии. – Некоторые из них очень забавны. Многие написаны детьми, а одно начинается словами: „Мне четыре с половиной года, и я бы очень хотела получить фотографию принцессы Бетти“. Нет нужды говорить, что это попытка матери получить фотографию для себя. Другая корреспондентка выражает страстное желание показать их королевским высочествам свои варикозные вены».

Среди множества трогательных эпизодов, случившихся с герцогом в Австралии, возможно, самым драматическим была церемония по случаю Дня защитника отечества, отмечавшегося 25 апреля. Для австралийцев и новозеландцев этот день с его пронзительными отголосками Галлиполи, Франции, Фландрии и Палестины является одним из мрачных напоминаний, хранимых и почитаемых с подобающим чувством. А в данном случае он был еще более значимым, поскольку парад салютовал сыну суверена. Ради него им пришлось принести жертвы, напоминанием о которых служил этот день. Жители со всего штата Виктория хлынули в Мельбурн и тысячами стояли вдоль дороги, а бывшие военнослужащие из всех частей Содружества и Новой Зеландии собрались, чтобы пройти церемониальным маршем.

Возложив венок у памятника погибшим, расположенного перед зданием парламента, герцог присоединился на трибуне к генерал-губернатору и губернатору Виктории, и парад начался. Первыми прошел «морской оркестр» с «Реноуна», потом Джон Монаш[69] со своим штабом, а за ними по восемь в ряд шеренга за шеренгой прошли двадцать пять тысяч ветеранов, среди которых шли двадцать девять человек, награжденных Крестом Виктории. Хотя к тому времени прошло девять лет после войны, эти мужчины шли с гордой осанкой и строго соблюдали военный строй. Герцог нашел их марш «исключительно впечатляющим».

После парада в выставочном центре был организован специальный банкет для ветеранов, на котором присутствовало не меньше двадцати тысяч человек. Там после исполнения «старого сотого»[70], гимна «Ближе, мой Бог, к Тебе» и «Гимна отпуска» Киплинга сэр Джон Монаш призвал австралийский народ «свято чтить День защитника отечества». Затем герцог Йоркский поддержал эту тему в одной из самых эмоциональных речей, произнесенных им за время этого турне. Он сказал:

«Для меня великая честь – принимать участие в сегодняшней церемонии по случаю двенадцатой годовщины высадки в Галлиполи австралийского и новозеландского корпуса, который навсегда прославил имя Anzac.

Этот великий ратный подвиг и героические свершения всех, кто в нем участвовал, будут помнить столько, сколько будет существовать империя. Они отдали все за короля и империю, и их жертва навсегда останется блестящим примером того, на что способны воля и стойкость человека.

Памятник тем, кого мы сегодня вспоминаем, воздвигнут в Галлиполи – на земле, ставшей священной для британских сердец. Но самый лучший и достойный памятник, который мы можем им воздвигнуть, – это стремление черпать вдохновение в их примере, готовность усвоить тот урок мужества, терпения и самопожертвования и посвятить себя тем великим целям, ради которых они отдали свои жизни.

Поэтому я прошу вас считать этот день не столько днем скорби по мертвым, сколько днем искренней решимости со стороны нас – живых – следовать их примеру. Давайте попробуем сделать свою жить более достойной тех, кто принес великую жертву ради нас, и сделаем все, что в наших силах, чтобы поддержать и передать нашим детям традиции верности, твердости и преданности долгу, которые воодушевляли тех доблестных мужчин и от сохранения которых зависит благополучие и безопасность империи».

Для ветеранов Anzac это была кульминация дня. Когда после банкета герцог подошел к ним и, пожимая им руки, говорил со многими, по их реакции стало очевидно, что его слова они воспринимали всем сердцем.

Приближался самый важный день – открытие первой сессии парламента, и глаза всего Содружества были обращены к Канберре. Те, кто занимался выбором участка для федеральной столицы, едва ли могли найти место, тронутое рукой человека в наименьшей степени. На равнине, покрытой невысокими мягкими холмами, и у реки, бегущей меж берегов, поросших ивами, спокойно паслись стада овец и крупного рогатого скота, а фоном для этой мирной панорамы служили голубые горы. Здесь в сороковых годах прошлого века вырос крохотный городок, ничего не знавший о том, что спустя три четверти века ему суждено будет стать столицей большой страны. И все же в старой Канберре витал какой-то пророческий дух, потому что в 1845 году на кладбище при церкви Иоанна Крестителя кто-то выгравировал: «Ибо здесь у нас нет постоянного города, но мы ждем тот, который придет».

Безграничная вера австралийцев в свою судьбу проявилась в выборе места для столицы и в том, каким им виделось ее развитие.

Первый камень был заложен в 1918 году, и, когда принц Уэльский посетил Канберру в 1920-м, он описал ее как «город надежд и закладки фундаментов». С тех пор надежды расцвели пышным цветом, а фундаменты оправдали свои обещания стать большими зданиями.

9 мая выдалось теплым и безоблачным. Этот день, исторический сам по себе, наполняли воспоминания, потому что ровно двадцать семь лет назад другой герцог Йоркский исполнял для содружества ту же функцию, которую сегодня должен был исполнить его сын. Из-за огромных толп, которые приехали, чтобы присутствовать на церемонии, герцог предложил изменить первоначальную программу, поскольку предполагал, что момент открытия огромных дверей нового здания парламента предоставит ему прекрасную возможность в дополнение к официальному обращению к палате обратиться с короткой речью к собравшимся на улице. Некоторые возражали против этого, но герцог стоял на своем, несмотря на определенные неудобства для себя, поскольку он никогда не приветствовал дополнительных выступлений. Чувство глубокой связи монархии с народом убедило его, что такое жизненно важное историческое событие, как это, должно обладать особой привлекательностью не только для тысяч собравшихся у парламента, но и для народа Австралии в целом.

На самого герцога все это произвело большое впечатление. Его чувствительная душа остро сознавала исторический характер происходящего. Он понимал, что все это значит для самоуважения молодого народа и для древней монархии, представителем которой он выступал, и отчаянно стремился наилучшим образом исполнить роль, которая была ему поручена. Накануне ночью он плохо спал и часто просыпался, и его нервы были как натянутые струны. Однако, когда через несколько часов он стоял перед входом в здание парламента под взглядами двадцатитысячной толпы, ничто в его облике не выдавало волнения.

Возможно, именно этот случай стал наилучшим примером силы традиций и благородства монархии. Не было ничего неуместного в процессии официальных экипажей в сопровождении облаченных в красное форейторов и эскорта в париках и шапках с кокардами, проезжавшей по широкой австралийской равнине, освещенной ярким осенним солнцем, потому что этот ритуал соответствовал церемонии открытия любого парламента под эгидой британской короны независимо от того, где оно происходило – в Вестминстере, Оттаве или Дели. Точно так же и новое здание парламента обладало величественными чертами, неотделимыми от древней традиции органа законодательной власти. Величие короля сияет во всем своем великолепии всякий раз, когда оно призвано сыграть свою роль.

Речь герцога Йоркского, после того как он золотым ключом открыл двери парламента, по мнению многих, была самой трогательной и удачной из всех, произнесенных им в ходе этого турне. «Его речь, произнесенная у входа после того, как он открыл двери, имела невероятный успех и полностью соответствовала самой идее королевской власти», – писал лорд Каван королю Георгу на следующий день. Ее слышали не только тысячи собравшихся у здания парламента, но и радиослушатели по всей Австралии.

«Сегодня утром мы собрались здесь, чтобы открыть первое заседание парламента Австралийского содружества в новой столице, и мне бы хотелось, если позволите, попытаться высказать некоторые мысли, которые посетили меня в этот исторический момент.

Никого не может оставить равнодушным значимость сегодняшних событий, как поворотной точки в истории Австралии. Я говорю это не только потому, что сегодня состоится открытие нового здания парламента и инаугурация новой столицы, но больше потому, что мы присутствуем при рождении нового этапа национального развития и полностью сознаем вашу судьбу как судьбу великого самоуправляемого объединения Британской империи.

Этот день знаменует конец одной эпохи и начало другой, и все мысли инстинктивно обращаются к тому, что может таить в себе будущее. Никто не может прожить жизнь без надежды на лучшее, и жизнь нации без такой мечты о лучшем будущем была бы поистине жалкой.

Стоя здесь и глядя вокруг на прекрасное место, выбранное для федеральной столицы, я думаю о тех великих людях, которые работали ради создания Австралийской федерации и чьи цели были достигнуты, когда в 1901 году мой отец открыл заседание первого парламента. Сегодня мы строим на том фундаменте, который был заложен тогда.

Я думаю, что теперь мы всем сердцем должны видеть другую мечту. В День защитника отечества мы вспоминали тех доблестных мужчин и женщин, которые положили свои жизни во время войны. И хотя они ушли из жизни, по-прежнему говорят с теми, кто хочет их услышать. И если Австралия услышит голоса славной армии умерших, а великая армия живых и тех, кто еще не родился, пойдет с ними в ногу к тем идеалам, за которые они умерли, то славная судьба этой страны будет обеспечена на все времена».

Изнутри здание было впечатляюще торжественным, но в нем остро ощущался дискомфорт. Палата сената была маленькой, и свет устроен так, чтобы создать наилучшие условия для фотографов и операторов, представлявших прессу. «Освещение было настолько ярким, – писал лорд Каван, – что за двадцать минут температура в сенате поднялась с 18 до 27 градусов, несмотря на то что по специальному распоряжению треть светильников была выключена». Тем не менее большая речь герцога, которую он произнес, сидя на троне, после того, как именем короля открыл парламент, была «произнесена превосходно», а заключительные фразы восприняты присутствующими с очевидным удовлетворением:

«Британская империя выдвинула новую концепцию автономии и свободы с тем, чтобы каждая нация, входящая в нее, свободно организовывала свою жизнь, но все они оставались связаны воедино преданностью короне и сотрудничеством друг с другом во всем, что касается общего блага.

Король искренне молится – в чем я горячо присоединяюсь к нему, – чтобы в будущем, следуя божественному провидению, мы увидели то же движение к развитию и процветанию во всех частях империи, тот же дух взаимопонимания и сочувствия и такую же решимость всегда поддерживать друг друга, если понадобится.

Особенно знаменательно, пожалуй, то, что мы собрались на открытие этой новой столицы сразу после Имперской конференции, которая являет собой начало новой главы в истории империи. И пусть сегодняшняя церемония знаменует подтверждение приверженности этого содружества тем великим идеалам свободы, добра, справедливости и преданности делу мира, за которые выступают империя и все ее члены».

Когда часы в Канберре пробили полдень, раздались звуки фанфар и залп королевского салюта из двадцати одного орудия, и сессия парламента Содружества была открыта.

Завершился день смотром войск австралийской армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил, который, однако, был отмечен трагической нотой, поскольку один их самолетов ударился о землю и пилот скончался спустя два часа. Это стало вторым серьезным инцидентом за время австралийского турне герцога. В ходе поездки их королевских высочеств в дом парламента в Мельбурне 21 апреля два самолета эскорта столкнулись и разбились. Пилоты погибли. По счастливой случайности крушение произошло в стороне от многолюдных толп, заполнявших улицы. «Королевские австралийские военно-воздушные силы представляют собой наиболее продвинутую и эффективную часть вооруженных сил, но они молоды и пытаются выполнять слишком сложные задачи группового полета. К сожалению, машины у них не самые лучшие», – прокомментировал герцог эти инциденты в письме к своему отцу.

Свою великую миссию от имени короля герцог исполнил как нельзя лучше и с огромным облегчением и обоснованной гордостью писал:

«Церемония открытия дверей дома парламента была организована таким образом, чтобы публика могла видеть и слышать происходящее. Для удобства заморских гостей, представителей иностранных государств и людей, приехавших из разных мест, были установлены трибуны. Думаю, что всего вместе там было 20 000 человек.

Твое послание и поручение были зачитаны в палате сената. На церемонии присутствовали только члены обеих палат. Это очень маленькое помещение и не самое удобное для выступлений. Когда я произносил речь, то нервничал не очень сильно, поскольку та, которую я произнес на улице, прошла без запинки, и я уже не сомневался в себе. Это большое облегчение, потому что речи по-прежнему немного пугают меня, хотя уроки Лога сотворили для меня настоящее чудо, и теперь я знаю, как предотвратить и преодолеть любые трудности. Теперь я стал намного увереннее в себе, и источник этой уверенности в том, что я наконец могу говорить нормально.

Я очень рад, что цель нашей миссии достигнута, и еще больше тому, что выполнил свою задачу успешно, по крайней мере, я надеюсь, что это так».

Прошло меньше двух недель, и 23 мая «Реноун» отчалил из Фримантла в долгий путь домой. Герцог и герцогиня с сожалением попрощались с Австралией, поскольку они очень высоко оценили очевидную спонтанную теплоту оказанного им приема и не сомневались в том, какое впечатление о себе оставляют здесь. «Его королевское высочество глубоко тронул людей своей молодостью, простотой и естественностью, – писал королю Георгу губернатор Южной Австралии сэр Том Бриджес, – а герцогиня заслужила бурные овации и оставляет нам континент, влюбленный в нее. Визит принес несказанную пользу и определенно перевел часы дезинтеграции и нелояльности в отношении этого государства на 25 лет назад».

Путешествие домой по Индийскому океану не обошлось без происшествий. В четверг 26 мая после нескольких дней шторма выдался ясный теплый день. Несмотря на заметную качку, «Реноун» продолжил свой путь в сторону Маврикия, куда он должен был добраться за четыре дня. Это был день рождения королевы Марии, и согласно традиции в полдень служба королевского салюта давала залп. Через два часа, когда послеполуденный воздух дрожал от жары, герцогу сообщили, что в одном из котельных отделений возник сильный пожар, вызванный разливом топлива при переливе из одной емкости в другую. Вскоре помещение превратилось в настоящий ад, и кочегарам, которые сделали все, что могли, приказали уйти оттуда. Четверо из них надышались газом и получили ожоги.

«Реноун» поддерживал беспроводной контакт с австралийским кораблем «Сидней», но на тот момент он находился на расстоянии 800 миль, что означало минимум три дня пути. Основная опасность заключалась в том, что пожар мог полностью охватить основной источник подачи масла. В этом случае у корабля практически не осталось бы шансов избежать разрушения. Рабочая группа на корабле собиралась затопить артиллерийский погреб, и был разработан план покинуть корабль, хотя из-за сильных штормов, в которые недавно попадал «Реноун», часть спасательных шлюпок вышла из строя. Однако благодаря самоотверженным действиям пожарной команды этого удалось избежать, и к половине одиннадцатого ночи огонь удалось потушить. Опасность миновала, но к тому моменту, когда этого удалось добиться, горящее топливо было уже в нескольких футах от основного хранилища.

Все это время герцог и герцогиня оставались совершенно невозмутимыми, хотя, как со знанием дела объяснил герцог королю: «Нефть пожароопасное вещество, и все могло быть серьезно». В тот вечер он находился на минимально безопасном расстоянии от места действия, а на следующее утро осмотрел сгоревшую кочегарку и навестил в лазарете пострадавших.

Оставшаяся часть путешествия домой, включая посещение Маврикия, Мальты и Гибралтара, прошла без приключений, за исключением одного забавного маленького эпизода. Когда «Реноун» выходил из гавани Гибралтара, выстроившийся на берегу гарнизонный оркестр провожал их музыкой. Герцога очень развеселило, что последними звуками, которые доносились до корабля, были звуки гимна «Теперь мы все благодарим нашего Господа».

В понедельник 27 июня утром герцог и герцогиня снова ступили на землю Англии. В Портсмуте их встречали три брата герцога, а на вокзале Виктория ждали король и королева. Король Георг дал подробные указания относительно того, какие мундиры должны были надеть герцог и его свита по этому случаю, к которым добавил последний наказ для своего сына: «Мы не станем обниматься на вокзале перед таким большим количеством народа. Когда будешь целовать маму, сними фуражку».

За шесть месяцев своего путешествия вокруг света герцог Йоркский преодолел тридцать тысяч миль по морю и несколько тысяч миль по земле. Он стал свидетелем неизменной преданности короне и империи со стороны всех классов Австралии и Новой Зеландии и их любви к метрополии. Благодаря своей проницательности он увидел нечто большее, чем восторженные толпы и развевающиеся флаги, и понял, что эта преданность не только лично королю и его семье, но более широкая верность тому, символом чего являлась корона и империя, – свободе, справедливости, честности и любви к миру. В результате этого турне герцог исполнился бодрости и энтузиазма в отношении будущего Британского Содружества, что отразилось в его речи, произнесенной 15 июля в Гилдхолле на празднике по случаю его возвращения: «Я вернулся законченным оптимистом. Когда путешествуешь по огромной территории империи, когда становишься свидетелем того, чего достигли наши отцы, когда видишь, что благодаря твердости в достижении своих творческих целей наши земляки преодолели самые невероятные трудности, невозможно сомневаться в будущем британской расы. Если мы сохраним единство, как члены одной семьи, то те же качества, которые вели нас к успеху в войне, – я убежден – позволят нам преодолеть все трудности, какими бы неожиданными и пугающими они ни были. Если мы будем держаться вместе, мы победим…»

IV

Герцог вернулся из своего турне не только с новым видением империи, но и с новой уверенностью в себе. Он с большим успехом справился со своей сложной миссией, но главное, он одержал победу над проблемой с речью. На протяжении всего турне он продолжал выполнять упражнения мистера Лога и, насколько позволяла наряженная программа, поддерживал с ним почтовую связь. Через четыре дня после возвращения в Лондон он возобновил регулярные визиты на Харли-стрит. Так что теперь ему легче было снова приступить к выполнению своих многочисленных обязанностей, подразумевавших публичные выступления.

Вместе с этой вновь обретенной уверенностью пришло желание поближе познакомиться с основами государственного управления. Теперь герцог брал на себя вполне определенную и весьма заметную роль в жизни страны, роль, которая свела его с руководителями общественных организаций и, конечно, с советниками короля, поэтому было крайне желательно, чтобы он изнутри познакомился с их работой в области международных отношений и дел Содружества, представленной в отчетах британских представителей в зарубежных странах и доминионах. Однако в этом он неожиданно столк нулся с недовольством короля Георга. Его величество был против подобной процедуры, полагая, что в обязанности его старших сыновей не входит доступ к такой конфиденциальной информации, и по-прежнему игнорировал тот факт, что от них неизбежно будут ждать осведомленности в международных делах, и им придется изображать хорошую информированность и понимание. Даже своему наследнику принцу Уэльскому король не разрешал присутствовать на аудиенциях, которые предоставлял министрам, и знакомиться с содержимым курьерских ящиков, где находились распоряжения премьер-министра и глав департаментов правительства, и не приветствовал его контакты с политическими лидерами. Единственной привилегией, которой пользовались принц и герцог Йоркский, было разрешение просматривать очень ограниченную подборку телеграмм министерства иностранных дел и министерства по делам доминионов. Но и это считалось огромной уступкой и было предоставлено им после долгого сопротивления.

Между тем приближалось время, когда герцогу Йоркскому нужно было играть важную роль в делах короны. 19 октября 1928 года он представлял своего отца в Дании на похоронах вдовствующей русской императрицы, а по возвращении 6 ноября вместе с королем открывать сессию парламента и присутствовать на церемонии в честь Дня перемирия у памятника погибшим в войне. Там король очень сильно замерз, но не обратил на это внимания и через десять дней очень серьезно заболел. Анализ крови, взятый в полночь 21 ноября, указывал на острый сепсис с центром инфекции в правом легком. Его состояние становилось все более тяжелым, и принца Уэльского, который в то время находился в Восточной Африке, предупредили, что «есть основания для беспокойства». Он сразу же решил вернуться в Англию, но не смог приехать раньше 11 декабря. В бюллетене Букингемского дворца от 1 декабря сообщалось об «ухудшении сердечной деятельности».

Герцог Йоркский, который охотился в Нейсби, вернулся на Пикадилли, 145 сразу же после того, как получил сообщение о болезни отца, и оставался в Лондоне в состоянии крайнего волнения. 2 декабря стало ясно, что король утратил трудоспособность надолго и на время его болезни необходимо назначить советников для выполнения государственных дел. Были предложены шесть кандидатур: королева, принц Уэльский, герцог Йоркский, архиепископ Кентерберийский (доктор Ленг), лорд-канцлер (лорд Хейлшем) и премьер-министр (мистер Болдуин). Заседание этого приватного совета назначили на 4 декабря, чтобы суверен одобрил передачу власти в их руки.

Герцог стал одним из советников, сформировавших кворум. Король был очень слаб, и ему пришлось сделать над собой большие усилия, чтобы выполнить то, что от него требовалось. Стоя с лордом Болдуином и лордом Стемфордхемом в дверном проеме, отделявшем зал для аудиенций от королевской спальни, герцог смотрел, как сэр Уильям Йонсон в одиночку вошел в комнату и, приблизившись к постели короля на несколько ярдов, прочитал приказ. Затем он услышал, как хриплый от болезни голос короля отчетливо ответил «согласен», и увидел в руках лорда Доусона Пенна бумагу с подписью короля.

Спустя два дня герцог написал два письма своему старшему брату, который мчался домой с максимально возможной скоростью, о чем герцог Виндзорский позднее написал в своих мемуарах. Письма дали ему общее представление о болезни короля, а во втором письме был абзац, указывавший, что, несмотря на серьезность ситуации, сыновья короля не потеряли чувство юмора: «Тут ходит забавная история, которая распространилась из Ист-Энда, будто причина твоей спешки в том, что в случае, если с папой что-то случится, я собираюсь захватить трон в твое отсутствие!!! Совсем как в Средние века».

Первый кризис болезни короля случился 11 декабря, в тот самый день, когда принц Уэльский прибыл в Лондон, а лорд Доусон оказался перед лицом необходимости делать операцию. В тот вечер герцог Йоркский встретил своего брата на вокзале Виктория и за трехминутную поездку до Букингемского дворца поведал ему о мрачном предчувствии, тяжелой пеленой накрывшем всю Британию.

«Он подготовил меня к тому потрясению, которое мне предстояло испытать при виде отца, – писал позднее принц. – „Ты увидишь, что он очень изменился, – сказал он, – и теперь Доусон говорит, что в ближайшие один-два дня необходима операция“. Потом он с восхищением сказал о матери: „Несмотря на всю свою тревогу, она ни разу не выдала своих чувств в нашем присутствии“. Это, похоже, взволновало его, потому что он быстро добавил: „Она действительно слишком сдержанна, все держит внутри себя. Я боюсь, что у нее случится срыв или еще что-нибудь ужасное. Но она великолепна“».

Операция прошла должным образом, и по всей Британии и империи люди с тем почтительным чувством преданности и любви к короне, которая особенно ярко проявляется в моменты больших кризисов, ждали и слушали новости о борьбе короля за жизнь. Церкви держали открытыми днем и ночью для тех, кто молился о его исцелении, и день за днем, ночь за ночью, несмотря на холод, молчаливые толпы стояли возле дворца в ожидании вестей о своем страдающем суверене, как будто этот больной человек был их ближайшим родственником.

Наступило и прошло Рождество, но к концу года король выиграл битву, и можно было объявить, что «выздоровление не за горами». В начале февраля его перевезли в госпиталь Богнор, откуда он в мае вернулся в Виндзор. Однако лишь в середине июня было объявлено, что он достаточно поправился, чтобы выдержать публичную церемонию. В воскресенье 7 июля 1929 года в сопровождении королевы и своих детей король приехал в Вестминстерское аббатство на благодарственную службу. Это известие разлетелось по всему миру.

Болезнь короля вызвала небывалый всплеск верноподданнической тревоги. «Возможно, когда-нибудь наука откроет формулу чудес, которые – даже в физической сфере – может вызвать сконцентрированная воля больших людских масс, – писал один из его биографов. – Наши предки более благочестиво и, возможно, более мудро приписали его выздоровление людским молитвам».

V

Из-за болезни отца и связанных с ней недель сильной тревоги на плечи герцога Йоркского легли дополнительные обязанности, одни из которых он воспринимал спокойно, от других старался избавиться. Это был сильный стресс, но он не вывел герцога из равновесия, и он с удовлетворением писал мистеру Логу: «Несмотря на нервное напряжение, моя речь не изменились нисколько». Он научился владеть собой.

Глава 6

Лорд верховный комиссар Генеральной ассамблеи

церкви Шотландии

1929

I

Тесная связь королевской семьи с Шотландией проистекала не столько из того, что они вели свое происхождение от злосчастных Стюартов, и даже не из романтического эпизода 1822 года, когда король Ганноверской династии Георг IV появился в Эдинбурге в килте из стюартовского тартана. Скорее она шла от той любви с первого взгляда, которая родилась в сердцах королевы Виктории и принца Альберта в 1842 году, когда они открыли для себя шотландское высокогорье и им захотелось иметь свой дом, свое место отдыха в этих красивых и сравнительно недоступных местах.

Желание становилось все сильнее, и были изучены преимущества и привлекательность различных поместий. Сначала выбор королевы и ее супруга пал на поместье Ардверики на озере Лох-Логган, принадлежавшее лорду Аберкорну. Оно показалось им особенно привлекательным, когда, проезжая по дороге Кингусси, они заметили, что местность «очень сильно напомнила нам Тюрингию». Однако перспектива покупки Ардверики была буквально смыта дождем, когда королева приехала туда в 1847 году и застала период отвратительной погоды. После этого поиск поместья с более приемлемым климатом продолжился в восточном направлении. В конце концов спустя год он завершился успехом, когда в связи со скоропостижной кончиной сэра Роберта Гордона появилась возможность арендовать стоявшее неподалеку от реки Ди поместье Балморал.

По-настоящему пользоваться этой резиденцией начали в сентябре 1848 года, и королева радостно писала королю Бельгии:

«Это маленький, но красивый дом, и, хотя холмы, которые видны из окна, не очень хороши, окружающие пейзажи, пожалуй, самые прекрасные из всех, какие мне доводилось видеть. Это совершенно дикое уединенное место, но при этом веселое и поросшее красивым лесом. Между холмами течет река Ди. Самый высокий холм поблизости – это Лох-Нагар, и он принадлежит нам.

Кроме того, земля здесь очень сухая, а холмы твердые, как дорога. Климат тоже сухой и в целом не очень холодный, хотя один-два дня бывает очень холодно».

Для страдавшего ностальгией принца Альберта дополнительная привлекательность заключалась в том, что здешняя дикая лесистая местность напоминала его родную Тюрингию, но королева просто полюбила эти места. «Я люблю мой мирный дикий Хайленд, – писала она своему дяде Леопольду. – Великолепный пейзаж, милые добрые люди, которые так привязаны к нам и очень сильно переживают свое Einsamkeit [одиночество]».

Однако, как и в Осборне, королеве и принцу больше всего хотелось иметь «свой собственный дом», к тому же «маленький, но красивый» дом на деле оказался слишком мал. Поэтому, когда через пять лет срок аренды, заключенной в 1847 году, истек, принц Альберт выкупил Балморал у доверенных лиц графа Файфа за 31 500 фунтов. Старый дом снесли и на соседнем участке по проекту самого принца Альберта построили нынешний замок в шотландском баронском стиле. В новом доме впервые поселились 7 сентября 1855 года, и через год королева писала в своем дневнике: «С каждым годом мое сердце все больше прикипает к этому раю, и это чувство тем сильнее, что все здесь творение самого дорогого Альберта: он сам все придумал, сам выбрал место, сам все построил, как в Осборне. И во всем здесь видна печать его руки, его прекрасный вкус».

Время от времени поместье расширялось. Так, впоследствии к нему добавился Биркхолл с его 6000 акрами и очаровательным георгианским домом, старинная крепость в Абергелди и живописный домик в Альт-на-Гитасах, который королева приобрела ради еще большего уединения. Все это вместе с Балморалом стало убежищем королевской семьи, где она могла отдохнуть, восстановить силы вдали от сводящей с ума суеты двора и насладиться сельскими радостями, не нарушаемыми, насколько возможно, неизбежными требованиями общественной жизни.

Королева и принц приезжали в Балморал прежде всего ради здоровья и удовольствий. «Для них это был эквивалент современной гидротерапии, лечебницы, морских вояжей и курорта с минеральными водами, вместе взятых». Они наслаждались не только обществом друг друга, но не оставались глухи к традиционным развлечениям шотландцев. Но поскольку появление принца-консорта в стюартовском королевском тартане, вероятно, показалось бы несколько странным, они избежали ошибочной попытки играть роль шотландских лиардов.

Несмотря на то что королева Виктория любила и наслаждалась своим домом в Хайленде в счастливые годы своей супружеской жизни и находила уединение и покой, приезжая туда в годы одинокого вдовства, вспоминая, как они с принцем Альбертом с любовью смотрели на эти каменистые пейзажи, ее любовь к Балморалу суждено было унаследовать лишь ее правнуку. Король Эдуард VII не отличался любовью к сельской местности и предпочитал берегам Ди бальнеологические курорты на континенте. Король Георг V, который, несомненно, был привязан к Сендрингему, не питал столь же теплых чувств к Балморалу. Однако король Георг VI сочетал в себе обе привязанности, и было бы трудно определить, какому из двух поместий он отдавал предпочтение, настолько близки ему были оба.

Безусловно, Балморал и все, что с ним связано, было близко сердцу короля Георга. В Абергелди он провел счастливейшие моменты своего детства, и его тьютор отмечал веселое довольное настроение, которое способствовало процессу его долгого выздоровления в Альт-на-Гитасах. Будучи герцогом Йоркским, он несколько лет счастливо жил осенью в Биркхолле, а став королем, каждый год с нетерпением ждал поездки в Балморал. Здесь он отдыхал, обретая мир и покой; здесь, несмотря на то что он не мог полностью отключиться от государственных дел, ему удавалось хотя бы освободиться от рутины лондонской жизни; здесь, благодаря физическим нагрузкам, он восстанавливал свой душевный покой. С ружьем в руке и собакой он взбирался на холмы и бродил по болотам иногда в компании, иногда в сопровождении местного паренька-носильщика. Ему нравилось упражняться в стрельбе из ружья и пистолета, в чем он был большой мастер. Еще ему нравилось просто и смиренно преклонять колени в церкви деревеньки Крети.

II

Крепкие узы – личные, супружеские и наследственные, – которые так прочно связывали герцога Йоркского с Шотландией, стали еще крепче в 1929 году, когда король Георг V назначил его лордом верховным комиссаром Генеральной ассамблеи церкви Шотландии. Это был первый раз, когда член королевской семьи занимал эту должность, после 1679 года, когда другой герцог Йоркский, впоследствии король Яков II, был назначен верховным комиссаром.

1929 год стал поворотным в истории шотландской церкви, поскольку это был год воссоединения. Восемьдесят шесть лет назад пресвитерианская церковь Шотландии пережила тяжелое потрясение, истоки которого коренились в фундаментальных проблемах взаимоотношений между церковью и государством и в вопросе о местном патронаже при назначении священнослужителей. Следовавшие один за другим кабинеты министров в Лондоне, в особенности кабинет лорда Мельбурна и кабинет сэра Роберта Пила, относились к претензиям церкви на «эксклюзивную юрисдикцию» в делах духовных равнодушно и без понимания и, видимо, испытывали фатальное предубеждение в отношении этой «шотландской истории» из-за ее сходства с Оксфордским (Тракторианским) движением, в свое время сделавшем смелую заявку на религиозную независимость в рамках англиканской церкви. В конце концов, в 1843 году после десяти лет ожесточенных споров наступило «великое разрушение», когда 18 мая на сессии Генеральной ассамблеи церкви, собравшейся в церкви Сент-Эндрюс в Эдинбурге, доктор Дэвид Уэлш выразил решительный протест против отказа британского правительства рассмотреть «Требование права». Затем он покинул ассамблею в сопровождении двухсот других «несогласных» и сторонников «невмешательства». В тот день возникла Свободная церковь Шотландии, которую поддержали более четырехсот священнослужителей. «Во имя совести» они оставили церкви, которые любили, и положение, которое ценили.

Такой крупный акт несогласия оказал огромное влияние на жизнь Шотландии, тем более что он случился в середине «голодных сороковых», и демонстрировал глубокую и горячую духовную убежденность своих адептов и их готовность идти на определенные жертвы материального характера. Этот акт был назван «самым благородным фактом во всей шотландской истории», и лорд Джеффри выразил широко распространенное мнение, заявив: «Я горжусь своей страной. На земле нет другой такой страны, где происходило бы подобное».

С тех пор в Шотландии существовали две крупные церкви, хотя только одна из них – церковь Шотландии, – была официально признана Лондоном[71]. «Разрушение» породило сильное ожесточение, но со временем страсти улеглись, и мудрые, дальновидные люди в обеих церквях стали прилагать усилия в сторону воссоединения.

Задача была не простой, но проявление большего понимания имеющихся проблем со стороны Лондона, удовлетворение особенно вопиющих жалоб, постепенное смягчение враждебности сторон и укрепление национального единства в целом, вызванное Первой мировой войной, повлияли на то, что брешь стала затягиваться и на горизонте забрезжил тот великий день, когда церковь Шотландии объединится со Свободной церковью Шотландии.

К лету 1928 года главы двух церквей проинформировали премьер-министра, что воссоединение произойдет в течение двенадцати месяцев, и выразили мнение, что было бы уместно, если бы такое важное событие получило определенное признание со стороны короны. Как следствие, мистер Болдуин высказал лорду Стемфордхему мысль о назначении герцога Йоркского верховным комиссаром на первую Генеральную ассамблею объединенной церкви, которая состоится в мае следующего года, и пожелание, чтобы король сам присутствовал на одном из заседаний. Король Георг сразу же согласился с предложением о назначении своего сына, но что касается его личного присутствия на ассамблее, то это было бы возможно, только если сессия состоится осенью, когда он приедет в Эдинбург на обратном пути из Балморала в Лондон. Таким образом, все согласились, что последние заседания двух независимых ассамблей должны пройти, как обычно, в мае с участием герцога как верховного комиссара, а первое заседание объединенной ассамблеи будет отложено до октября, чтобы на нем смог присутствовать его величество.

Все эти договоренности были достигнуты до болезни короля. Но с приближением весны 1929 года, когда объявление о назначении герцога становилось все более настоятельным, он все больше волновался и сомневался в том, что король по-прежнему желает видеть его своим представителем в Шотландии. Визит 7 марта к отцу в Богнор, куда герцог прибыл, чтобы попрощаться перед отъездом на свадьбу кронпринца Норвегии[72], давал ему возможность поднять этот вопрос, но он ею не воспользовался и, вернувшись в Лондон, попросил о содействии лорда Стемфордхема: «Сегодня я ездил в Богнор и заметил значительное улучшение состояния короля. У него прибавилось сил, он может сам ходить по комнате, он много говорил и не уставал. Я поговорил с королевой, поскольку премьер-министр спрашивал моего согласия выступить в этом году в роли лорда верховного комиссара в Эдинбурге, и мне бы хотелось, чтобы вы сообщили об этом королю, прежде чем об этом объявят. Я знаю, что премьер-министр уже обсуждал это с королем в ноябре, но он, конечно, этого уже не помнит и, если объявление появится в прессе, может спросить, почему с ним не посоветовались. Я слышал, что вы собираетесь увидеться с королем в субботу, так не могли бы вы воспользоваться этой возможностью и напомнить ему? Королева считает это весьма желательным».

Лорд Стемфордхем исполнил поручение и вскоре прислал положительный ответ. Объявление о назначении герцога было сделано должным образом 28 марта.

Должность лорда верховного комиссара Генеральной ассамблеи шотландской церкви и старинная, и почитаемая. Она обеспечивает взаимосвязь высшего церковного органа с правящими государственными органами. После реформации возникли некоторые сомнения в законности действий ассамблеи новой церкви без санкции суверена, и, хотя Джон Нокс заявлял: «Забрать у нас свободу собраний – все равно что забрать у нас Евангелие», в 1561 году ассамблея поддержала требование королевы Марии назначить представителя, который информировал бы ее обо всех их действиях. С того времени это вошло в практику. Один король, Яков VI Шотландский, сам сидел в ассамблее и действительно голосовал на выборах председателя, но, за исключением его внука, ни один член королевской семьи не занимал этого поста до сына короля Георга V.

В течение того времени, которое действует это назначение, равное времени существования этой Генеральной ассамблеи, лорд верховный комиссар как представитель короля, первый подданный в королевстве, имеет приоритет даже в отношении его старшего сына. Он не председательствует в ассамблее, поскольку у нее есть собственный председатель, но, сидя на троне, который считается местом «за пределами палаты», он открывает сессию именем короля, присутствует там ежедневно и тем же именем закрывает ее, назначая время сбора очередной ассамблеи на следующий год. Однако, чтобы подтвердить право церкви собираться без королевского комиссара, председатель в каждом случае тоже проводит акт открытия и закрытия ассамблеи и делает это до комиссара. К лорду верховному комиссару следует обращаться «ваша светлость», проживает он в королевском дворце Холируд, и в его свиту входят казначей и капеллан, а генеральный солиситор является ex officio его советником. Когда он входит или выходит из ассамблеи, перед ним несут серебряную булаву. Также ему полагается конный эскорт, почетный караул и салют из двадцати одного орудия.

В случае герцога Йоркского были внесены определенные изменения в привилегии и титул. К нему обращались «ваше королевское высочество», а не «ваша светлость», и ему полагался эскорт наследного принца из младшего офицера и двадцати восьми, а не двадцати кавалеристов. Их набирали из драгун Роял скотс грейс, и их внешний вид – во всем красном и медвежьих шапках – по иронии судьбы напоминал о том, как двести пятьдесят лет назад другой герцог Йоркский проехал через Эдинбург в качестве королевского комиссара с намерением подавить в Шотландии пресвитерианство и главным инструментом этого подавления был драгунский полк, теперь известный как Роял скотс грейс.

Возможно, человеком, которому больше всех понравился бравый вид королевского эскорта, был король Георг V. В то время он восстанавливался в Виндзоре после рецидива болезни, случившегося 20 мая, и увидел это зрелище в иллюстрированных журналах. Тот факт, что они появились в полной парадной форме, наполнил короля «чувством радости, которое мне трудно описать, – писал лорд Стемфордхем генералу сэру Уильяму Пейтону. – Его величество не осмелился спросить, как удалось этого добиться». Объяснение этому чуду – а это было чудо в те годы всеобщей суровой экономии – заключалось в том, что в распоряжении командира Роял скотс грейс оказалось оставшееся с довоенных времен обмундирование в количестве достаточном, чтобы одеть королевский эскорт согласно королевским правилам. Он запросил разрешения у Шотландского командования сухопутных войск одеть эскорт, как положено, и генерал Пейтон, убедившись, что никакого приказа об отмене королевских правил не поступало, дал свое согласие. Но как он писал лорду Стемфордхему: «Чтобы избежать недопонимания, я не сообщал об этом военному министерству».

20 мая герцог как лорд верховный комиссар разместился во дворце Холируд, и в тот же вечер на официальном обеде состоялась традиционная церемония передачи городских ключей, которую провел лорд-провост Эдинбурга. На следующий день после утреннего приема он в сопровождении эскорта проехал в открытом ландо – нововведение, подчеркивающее его королевский ранг, – чтобы исполнить ритуал открытия Генеральной ассамблеи с его причудливым смешением церковной и государственной церемонии. Назначение сына короля на этот высокий пост, а также присутствие его супруги-шотландки очень польстило Шотландии, и по пути из Холируда в кафедральный собой Сент-Джайлз, а затем мимо Лендмаркет в историческую церковь Толбут, где заседала ассамблея, толпы людей сопровождали его громкими сердечными приветствиями. Жители Эдинбурга – большие романтики во всем, что касается монархии, – были рады наблюдать это пышное королевское зрелище и не скрывали своего удовольствия. В самом начале маршрута со стороны Северного моря сошел белый туман, смягчивший резкие очертания Касл-Рок и придавший людским толпам, собравшимся на улицах, видимость бесконечных. К тому времени, когда герцог и герцогиня вышли из кафедрального собора, он исчез, и дальнейший путь до церкви Толбут они проделали при ярком солнце.

Собравшаяся в церкви ассамблея ждала королевского послания с выражением благодарности за их усилия по воссоединению, и они услышали ее в словах герцога:

«Сегодня план по объединению церкви Шотландии и Объединенной свободной церкви Шотландии, который так долго и тщательно готовился, будет приведен в исполнение и обеспечит обеим церквям общее одобрение церковных судов, являющихся одной из исторических особенностей вашей системы церковного управления. Ему еще предстоит получить одобрение двух ассамблей. Но меня радует понимание, что этого финального акта ассамблей, которые встречаются здесь сегодня, этого великого акта воссоединения ждут по всей Шотландии.

Назначая меня на почетный пост лорда верховного комиссара, его величество король желал высказать свое личное сочувствие и свой личный интерес к этой ассамблее».

Герцога и герцогиню встретили бурные аплодисменты собравшихся церковных уполномоченных, и такая же сцена повторилась спустя несколько дней, когда они посетили Генеральную ассамблею Свободной церкви, где герцог выступил с аналогичным посланием.

Тот факт, что сессии двух ассамблей совпали с празднованием шестисотой годовщины со дня вручения городу Эдинбургу грамоты их общим предком королем Робертом Брюсом, возложил на герцога и герцогиню бремя дополнительных встреч, помимо тех, которые обычно в большом количестве планировались для дорда верховного комиссара и его жены, но они исполняли свои обязанности с неизменным благородством и хорошим настроением и даже нашли время в дополнение к своей программе провести прием в саду Холируда, куда пригласили детей. Их дружелюбие, интерес и доброта признавались всеми, а в отношении герцогини газета «Шотландец» написала, что «возможно, что хрупкий призрак Марии – королевы шотландцев, залетев в замок, ощутил уколы ревности».

У самих герцога и герцогини Йоркских была только одна причина для печали – разлука с дочкой.

«Единственное, о чем я жалею, – это что с нами нет Лиллибет, – писала герцогиня королеве Марии. – Боюсь, что это стало большим разочарованием для людей. Конечно, они бы все равно ее не увидели, но они бы чувствовали, что она здесь. В торжественной древней ассамблее председатель в своем приветственном обращении упомянул „нашу дорогую принцессу Елизавету“, которая, я уверена, совершенно уникальна. Меня даже немного пугает, что люди так сильно ее любят. Но полагаю, это хорошо, и она будет этого достойна, наша дорогая малышка».

Когда 29 мая герцог Йоркский сложил с себя полномочия лорда верховного комиссара, объединение церквей Шотландии стало свершившимся фактом, и у всех еще оставалась надежда, что в октябре король Георг лично приедет на первое заседание объединенной ассамблеи. Однако ей не суждено было сбыться. 20 мая, в день, когда герцог официально разместился во дворце Холируд, у короля случился рецидив, который оказался настолько серьезным, что ему пришлось принимать своих новых министров не в Букингемском дворце, а в Виндзоре. Он искренне хотел присутствовать на судьбоносном заседании ассамблеи и как можно дольше откладывал окончательное решение об отправке туда герцога Йоркского, который понимал, какое большое разочарование вызовет в Шотландии отсутствие его отца. Однако лорду Стемфордхему пришлось с глубоким сожалением проинформировать председателей, что врачи короля высказались против поездки, и, поскольку оказалось, что хотя здоровье его величества улучшилось почти – но только почти – настолько, чтобы позволить ему присутствовать на благодарственной службе в аббатстве 7 июля, он недостаточно здоров, чтобы в этом году посетить Шотландию.

Таким образом, в знаменательный день объединения 2 октября герцог Йоркский снова выступал представителем своего отца. На этот раз все прошло без помпы – никакого ландо, никакого эскорта, – но значимость события уже сама по себе определяла его величие и трогательное благородство. После ненастной ночи с сильным ветром, дождем и грозой на рассвете наступила довольно хорошая погода с проблесками солнца. Две ассамблеи, в последний раз собравшиеся порознь в церкви Толбут и в Эссембли-Холл, прошли двумя процессиями: одна вниз по Лоунмаркет, другая вверх по Маунд и Бенк-стрит, чтобы встретиться на Королевской миле, где стоит собор Сент-Джайлз. Два председателя пожали друг другу руки, а те, кто шел за ними, смешались и вместе пошли через придел Джона Нокса в церковь Джона Нокса.

После службы в кафедральном соборе верховный комиссар и конгрегация проследовали в огромный гараж, превращенный в Эссембли-Холл, единственное строение, способное вместить такое большое собрание.

«Реальная церемония объединения была очень впечатляющей, – писал герцог отцу, – даже несмотря на то, что Холл на самом деле гараж. Там собралось почти 10 000 человек. Хорошо, что мы были без экипажей и эскорта, потому что гремел гром и шел дождь».

Сцена в Холле действительно была впечатляющей. Крупные представители шотландской церкви и государства собрались вместе с видными представителями всех профессий, военные и моряки высокого ранга, архиепископ Кентерберийский и его предшественник, лорд Дэвидсон из Ламбета – позднее оба обратились к ассамблее – и представители других протестантских церквей Европы, Америки, Южной Африки и с антиподов. Как вспоминал один из присутствовавших: «Это было ни с чем не сравнимое по численности, разнообразию и представительности собрание христиан, съехавшихся вместе по такому случаю». Тысячи голосов собравшихся, слившись в величественной красоте псалмов, возблагодарили Господа за то, что две христианские церкви, «каждая верная своему собственному наследию, теперь стали одной церковью Христовой под названием Церковь Шотландии».

Сидевший в этом огромном собрании и невероятно тронутый тем, что он видел, герцог Йоркский слушал, как читали письмо короля, и слышал слова, которые трогали не только его сердце, но и сердца всех присутствующих: «Мы сочли, что будет правильно, чтобы наш дорогой сын Альберт, герцог Йоркский, которого мы назначили представлять нас на последней ассамблее церкви перед объединением, снова будет нашим представителем на первой ассамблее объединенной церкви. Мы верим, что наш выбор при дется вам по душе, тем более что оказанный ему прием на вашем прошлом собрании стал счастливым свидетельством преданности трону, которая всегда радовала нас своим пылом и постоянством».

Когда последовавшие за этим бурные аплодисменты утихли, герцог выступил со своим собственным обращением, в ходе которого сказал, как он рад, что это воссоединение свершилось, и о том, как опечален король тем, что его отсутствие стало причиной разочарования для шотландцев. «Его величество сам был глубоко разочарован и просил меня сообщить вам, что до болезни с готовностью рассматривал перспективу визита в ассамблею, которая знаменует такое важное событие в истории любимого им народа Шотландии».

К вечеру следующего дня все церемонии воссоединения завершились, и председатель и лорд верховный комиссар исполнили ритуал закрытия ассамблеи, сопровождавшийся пением псалма: «Молитесь, чтобы в Иерусалиме был мир и счастье». Все, кто присутствовал на этих заседаниях и слышал незабываемые обращения богословов и мирян, адептов епископальной церкви и пресвитерианцев, чувствовали, что принимают участие в важнейшем небывалом духовном действе. «Мы возвращаемся в мир, – писал один из них, – с новым пониманием наших упущений в прошлом и задач, ожидающих нашу веру в будущем».

Ни одна из частей этого грандиозного опыта не осталась в стороне от герцога Йоркского, на которого события этих двух дней произвели неизгладимое впечатление. Он тоже почувствовал присутствие Божьего духа в этой ассамблее и был глубоко тронут посланием англиканской церкви, переданным ее приматом объединенной церкви: «Возможно, празднование вашего объединения ускорит наши робкие шаги в поисках града нашей мечты – единственной святой церкви». Он привез из Эдинбурга множество воспоминаний и пищи для размышлений, и в тишине болот, окружавших Балморал, обдумывал то, что увидел и услышал.

Были у него и другие причины чувствовать личное удовлетворение. Те два периода, когда он занимал пост лорда верховного комиссара, позволили герцогу – как это было в Англии, Австралии и Новой Зеландии – почувствовать еще более тесную, чем раньше, связь с народом Шотландии, постичь внутренние глубины его национального характера, узнать о его специфических интересах. Кроме того, из Сендрингема пришли краткие слова одобрения от отца. «Поздравляю тебя с твоими речами по случаю объединения шотландских церквей», – написал король Георг.

Глава 7

Шесть спокойных лет

1930–1935

I

С началом третьего десятилетия XX века появились первые едва заметные симптомы катастрофы, которой было отмечено его завершение. Большие надежды на сохранение мира, которые родились после подписания Локарнских договоров 1925 года и достигли своего эфемерного апогея в результате подписания в августе 1928-го пакта Келлога – Бриана об отказе от войны, зашатались под влиянием экономической депрессии, упадка демократического правления в Германии и упорного роста империалистической экспансии со стороны Японии. Эра, когда народы мира теоретически провозгласили отказ от войны как инструмента национальной политики, была обречена стать свидетелем более откровенной и необузданной агрессии, чем какой-либо другой период новой истории, и завершилась самым жестоким конфликтом из всех, которые знало человечество. Британская монархия пережила кризис, и его последствия пошатнули ее до самого основания.

Однако для герцога Йоркского первые шесть лет этой декады стали периодом тихой семейной жизни. Фактически это был последний промежуток спокойствия и мира, который ему суждено было увидеть, время счастливого равновесия между нелегкими обязанностями служения государству и жизнью счастливого мужа и отца.

На второй неделе января 1930 года герцог как представитель короля Георга поехал в Рим на свадьбу кронпринца Италии и принцессы Мари Жозе Бельгийской.

Церемония, проходившая 9 января в часовне Паулины дворца Квиринале, имела особую значимость, поскольку знаменовала первые плоды урегулирования разногласий Савойского дома и итальянского государства с Ватиканом, которое было закреплено в прошлом году синьором Муссолини и папой Пием XI в Латеранском договоре.

Кроме того, она сопровождалось страшным хаосом и сумятицей, во многом обусловленными тем, что великий маршал итальянского двора, почтенный представитель римской аристократии приближался к своему столетнему юбилею, но отказывался сдавать полномочия. Результатом была неразбериха, посреди которой сам великий маршал обратился с призывом: «Может мне кто-нибудь сказать, кто жених?», а бывшему королю Афганистана был предоставлен приоритет перед всеми другими королевскими особами.

Герцог, страдавший от сильной простуды и того, что герцогиня, у которой случился бронхит, не смогла сопровождать его в Рим, остался крайне недоволен полнейшим отсутствием организации, о чем без колебаний сообщил британскому послу, сэру Рональду Грэму. Это было не самое удачное королевское собрание.

Летом того же года у герцога и герцогини Йоркских родилась вторая дочь. Они были в Глэмис, и по какому-то недосмотру или ошибке в подсчетах, сделанных доктором, сообщили министру внутренних дел, мистеру Дж. Р. Клайнсу, что его присутствие потребуется в начале августа. Вместо того чтобы дождаться более точной даты, он от избытка усердия прибыл 5 августа и обнаружил, что сильно поторопился. Его отвезли в Кортачи к вдовствующей леди Эарли и поселили там. Ему предстояло долгое ожидание. Через пять дней герцог писал королеве Марии: «Мне очень жаль, что Клайнсу приходится сидеть здесь так долго. Я всегда хотел, чтобы он приехал, когда за ним пошлют, что было бы намного проще». 13 августа мистер Клайнс все еще ждал, и герцог, несколько извиняясь, писал королю о продолжающемся присутствии министра внутренних дел. В конце концов, 21 августа ребенок родился, и мистер Клайнс освободился от своего затянувшегося дежурства. «Получил известие, что прошлой ночью в 9:30 в Глэмис Елизавета родила девочку. Обе чувствуют себя хорошо», – записал король в своем дневнике. 22-го король и королева выехали из Сендрингема в Балморал, и 30 августа они посетили свою новорожденную внучку в Глэмис. Королева Мария писала, что «Е. выглядит очень хорошо, а ребенок просто прелесть».

Предметом серьезных размышлений и обсуждений стало имя новой принцессы.

«Мне очень хочется назвать ее Энн Маргарет, – писала герцогиня королеве Марии, – поскольку я думаю, что Энн Йоркская звучит красиво, а Елизавета и Энн хорошо сочетаются друг с другом. Интересно, что вы думаете? Многие предлагают Маргарет, но это не фамильное имя ни для одной из сторон».

Однако король Георг был против имени Энн, и, несмотря на свое разочарование, родители уступили его желанию в этом вопросе. Герцогиня смиренно, но решительно написала королеве Марии: «Теперь, поскольку имя Энн не нравится папе, мы с Берти решили назвать нашу малышку Маргарет Роуз. Надеюсь, что вам понравится, По-моему, звучит очень красиво».

По-видимому, король не выразил несогласия с этим решением, потому что 30 октября в Букингемском дворце архиепископ Кентерберийский окрестил принцессу Маргарет Роуз.

Спустя несколько месяцев встал вопрос о назначении преемника лорду Веллингтону, который ушел с поста генерал-губернатора Канады, и его решение проливает интересный свет на отношение лейбористского правительства мистера Макдоналда к связи между королевской семьей и Содружеством. В ходе обсуждения возможных кандидатов британским правительством и премьер-мистером Канады консерватором Р.Б. Беннетом среди прочих называли герцога Йоркского. Но согласно записке, посланной сэром Клайвом Уигамом лорду Стемфордхему, мистер Дж. Х. Томас, в то время министр по делам доминионов, «был не вполне уверен относительно герцога Йоркского, и, когда я спросил его о причине, он ответил, что они не хотели бы иметь у себя в Канаде члена королевской семьи, поскольку Канада находится слишком близко к США и канадцы гордятся тем, что они не меньшие демократы, чем американцы. Я не могу поверить, что это правда… но так оно и есть!». Эта точка зрения вызвала яростные возражения лорда Стемфордхема. «Я не верю в это, – писал он королю Георгу 3 января. – Американцы самые большие поклонники всего, что относится к королевской власти: титулов, королевских особ и т. д. Когда Томас был в Балморале, он настаивал, что принцы должны ехать в доминионы в качестве генерал-губернаторов или даже губернаторов австралийских штатов!»

Мистер Томас, однако, остался при своем мнении, и король, верный долгу, последовал его совету. Имя герцога Йоркского исключили из рассмотрения, и, в конце концов, все сошлись на лорде Бессборо, который и был назначен.

Было ли у самого герцога Йоркского желание занять пост генерал-губернатора Канады, неизвестно. В то время он стремился увидеть как можно больше частей Содружества и империи, и его опыт в Австралии и Новой Зеландии был самым счастливым и успешным. Но теперь он стал отцом семейства, и ему хотелось пожить в своем собственном доме. Если бы желательность его назначения в Оттаву была представлена ему как вопрос долга, он, безусловно, поехал бы туда, поскольку служение обществу всегда находило отклик в его сердце, но похоже, он был не слишком разочарован и с удовольствием посвятил все свое внимание устройству своего дома.

II

В сентябре король Георг предложил герцогу и герцогине Йоркским в качестве загородного дома Роял-Лодж в Большом Виндзорском парке. Изначально названное Лоуэр-Лодж, это скромное дополнение к Грейт-Лодж было даровано Уильямом Августом, герцогом Камберлендским, его личному секретарю Томасу Сендби, который служил с ним в сражениях при Деттингене и Каллодене и которого, когда герцог в 1746 году стал смотрителем Большого парка и поселился в большом доме, переименованном им в Камберлен-Лодж, он назначил своим помощником. Сендби жил там до самой своей смерти в 1798 году.

Когда в 1811 году Георг, принц Уэльский, стал принцем-регентом, ему понадобился загородный дом, откуда было бы легко добираться до Лондона и Виндзора. Принц не мог жить в замке, поскольку он был убежищем Георга III и домом королевы Шарлотты и ее дочерей. В результате он остановился на Лоуэр-Лодж, которую по его указанию следовало переделать в соответствии с тогдашней модой в cottage orne[73]. Однако постепенно принц все больше и больше привязывался к маленькому дому, теперь известному как Роял-Лодж, который он использовал исключительно для себя, оставив Камберленд-Лодж для своих гостей. Став королем в 1820 году, он сохранил этот обычай и жил там в то время, когда в Виндзорском замке велись серьезные переделки.

По мере того как непопулярность короля среди его подданных росла, он все чаще стремился укрыться от публики в уединении Роял-Лодж. Он чувствовал отчужденность недовольного рабочего класса, который в первые годы его царствования поддерживал королеву Каролину в основном из неприязни к ее супругу. В отличие от своего жизнерадостного преемника на троне, встретившего собирающуюся грозу радикальных взглядов с буржуазной фамильярностью ко всем и каждому, Георг IV предпочитал затворничество в Роял-Лодж и потому был непопулярен.

Георг IV, как всегда, не смог удержаться, чтобы не внести изменений, дополнений и украшений. Он распорядился построить «величественный дворец» сначала руками Джона Нэша, а позднее – сэра Джеффри Уайтвилла. Стоимость дворца была огромной и стала предметом неблагоприятных комментариев в палате общин, но король остался непреклонен. Его строительным планам не было конца, и когда в 1830 году он умер, то оставил незавершенным большой банкетный зал, спроектированный Уайтвиллом.

Сопровождавшая царствование короля Вильгельма IV волна «мир, экономия и реформы» буквально смела странный дом, строительство которого так занимало его предшественника в течение восемнадцати лет. Когда грабители довершили задачу уничтожения здания, не осталось ничего, кроме часовни и большого зала Уайтвилла, до сих пор стоявшего без крыши. Его король и королева Аделаида часто использовали для пикников, и впоследствии королева велела построить в его конце очаровательную восьмиугольную комнату, отделанную изнутри чинзом на манер шатра. Позднее из фрагментов, оставшихся от дома, она воссоздала чайный павильон в Хоум-парке, известный как Аделаида-коттедж, сохранившийся до наших дней.

За сто лет, прошедших между разрушением дома мечты Георга IV и тем временем, когда Роял-Лодж заняли герцог и герцогиня Йоркские, усеченные остатки превратились в жилище, жалуемое монархами разным членам королевской семьи, друзьям и слугам суверена. Чтобы удовлетворить их текущие потребности, время от времени делались различные изменения и дополнения, по большей части весьма неумелые. Величественный зал Уайтвилла накрыли крышей и поделили на три помещения, и, чтобы добраться до парадной двери, входящий должен был пройти через длинную стеклянную оранжерею. Основными чертами дома в то время, когда герцог и герцогиня впервые побывали там в сентябре 1931 года, являлись обветшание и неудобство, и только смелость и прозорливость позволили им разглядеть потенциал этого дома, а увидев его, не остановиться перед трудностями в деле его реализации. «С твоей стороны очень любезно предложить нам Роял-Лодж, – писал герцог королю Георгу после первого осмотра дома, – и теперь, посмотрев его, я думаю, что он прекрасно нам подойдет». «Я очень рад слышать, что Роял-Лодж понравился и тебе, и Елизавете, и вам будет хорошо там, – ответил король из Балморала. – Я надеюсь, ты всегда будешь называть его Роял-Лодж – именем, данным ему Георгом IV на момент строительства».

Это было отнюдь не идеальное время для обустройства своего дома. Крах нью-йоркского фондового рынка в октябре 1932 года ознаменовал новую и более тяжелую фазу послевоенной экономической депрессии во всем мире. В 1930-м волна политических и экономических волнений распространилась на Латинскую Америку, вызвав череду стремительных восхождений и падений правительств и диктатур и вместе с ними снижение объема торговли в материальном выражении. Экономический упадок и финансовое замешательство ярко проявились в Австралии, а падение Кредитанштальт-банка в Вене в мае 1931 года стало началом периода невиданных экономических потрясений по всей Европе. В июле волна кризиса достигла Британии, и лейбористская администрация мистера Ремси Макдоналда оказалась совершенно неспособной противостоять чрезвычайной ситуации в сфере финансов. В результате после исторического совещания кабинета министров 24 августа он был вынужден подать в отставку. В этот момент король Георг продемонстрировал выдающийся пример конституционной мудрости. Он предложил мистеру Макдоналду сформировать национальное правительство из представителей всех партий с мандатом принимать необходимые меры для спасения национальной экономики. Принятые меры включали в себя Билль об экономике и 21 сентября окончательный отказ от золотого стандарта.

Кризис имел последствия для экономической жизни страны, и законом дня стало жесткое ограничение расходов, как общественных, так и личных. В этом вопросе яркий пример подавала королевская семья. Одним из первых актов короля после утверждения национального правительства стало посланное премьер-министру сообщение о том, что, пока длится чрезвычайная ситуация, его цивильный лист[74] должен быть урезан до 50 000 фунтов. «Я собираюсь отменить охоту в Виндзорском парке, – писал он герцогу Йоркскому, – поскольку не могу себе этого позволить. Жаль, там развелось столько птиц. Возможно, Дэвид возьмет их на себя». Но принц Уэльский тоже принял участие в движении за сокращение расходов и сразу же внес 50 000 фунтов в национальное казначейство.

Герцог Йоркский оказался перед лицом аналогичных финансовых ограничений, не последним из которых стал отказ от охоты и от лошадей в его конюшнях. «В этом году я не смогу охотиться с Пичли, – писал он председателю клуба, мистеру Роналду Три. – Для меня стало шоком, что в связи с экономическими ограничениями мне придется обойтись без охоты. И лошадей мне тоже придется продать. Это самое худшее во всем, поскольку расстаться с ними будет просто ужасно». Ему действительно было очень больно расставаться с конюшней, которую он создавал с такой любовью и заботой и которая подарила ему так много счастливых часов. «Я делаю это только после тщательного рассмотрения фактов (будь они прокляты!), – писал он своему конюшему коммандеру Колину Буисту, который занимался этой вынужденной продажей. – Лошади так хорошо выглядят».

Давление экономического циклона понемногу ослабевало. Народы мира выходили из своих штормовых убежищ и начинали подводить итоги и оценивать ситуацию. Чрезвычайные меры уступили место более обдуманным правовым действиям, строгость персональных ограничений ушла. По мере того как кризис отступал, герцог и герцогиня обнаруживали, что они снова вольны делать то, чего требовал Роял-Лодж, и сосредоточили все свои усилия на том, чтобы сделать его по-настоящему своим домом. Домом, где они могли бы уединиться и отдохнуть от бесконечной программы официальных и полуофициальных встреч, домом, который они могли бы создать для себя, в котором ключевыми нотами стали бы веселье, смех и любовь, но самое главное, домом, где их дети могли бы расти в благословенном мире семейной жизни, переполненном любовью и пониманием, таким, которым наслаждалась герцогиня и которого никогда не знал герцог.

В рамках того, что позволяли обстоятельства, мало-помалу планировались и претворялись в жизнь различные улучшения, пока на месте первоначального «коттеджа» Георга IV снова не вырос довольно внушительный дом. Теперь большой зал Уайтвилла, освобожденный от деливших его на части стен, вернул себе великолепные пропорции и стал гвоздем программы, формируя большое приятное жилое пространство с новыми крыльями, пристроенными с двух сторон, и весь экстерьер, выкрашенный в теплый розовый цвет. Никакие двое – даже королева Виктория и принц Альберт – не могли быть так счастливы, создавая свой дом, как герцог и герцогиня Йоркские.

Работы в саду тоже доставляли большую радость, и здесь герцог обнаружил возможность выразить один из своих главных интересов. У него был талант к декоративному садоводству, который вскоре завоевал ему видное положение на этом поприще, поскольку сочетал в себе серьезные знания о садоводстве с даром проектировать и воплощать. Кроме того, он обладал бесценной «легкой рукой». Герцог не был поверхностным садоводом, которому нравится лишь пройтись в погожий денек по своим лужайкам и цветникам. Он действительно знал, о чем говорил, и с помощью мистера Эрика Сейвилла, помощника смотрителя виндзорских парков и лесов, создал в Роял-Лодж один из самых красивых небольших садов в стране, отличавшийся как своей планировкой, так и цветовыми решениями.

Герцог специализировался на кустарниках, и среди них наибольший интерес проявлял к рододендронам. В этом мире он был признанным знатоком. Как сказал один из экспертов, нанятый комиссаром королевских земель для ухода за рододендронами: «Его никто не сможет поставить в тупик». Герцог с радостью включился в обмен информацией и саженцами с другими знатоками – эту страсть всех коллекционеров-садоводов. Он так сильно заинтересовался, а его знания были такими обширными, что однажды после визита в замок Лохинч он написал графине Стейр письмо на «языке рододендронов».

«Дорогая леди Стейр!

Я должен написать и сказать вам большое спасибо за то, что вы пригласили меня посетить Лохинч. Этот визит доставил мне огромное удовольствие, вы подарили мне такое Agapetum (восхитительное) время.

Для меня стало большим разочарованием, что моя жена не смогла поехать со мной, ей очень жаль, что она упустила два Formosum (прекрасных) дня, которые мы провели здесь. Я рад вам сказать, что ей гораздо лучше, хотя я застал ее разглядывающей Microleucrum (маленький и белый).

Очень любезно с вашей стороны сказать, что я хорошо заменил ее в субботу, но чувствую, что она сделала бы все намного лучше, поскольку обладает Agastrum (очаровательной) способностью Charidotes (дарить радость). …Она Pothinum (очень хотела) побывать здесь и опечалена тем, что пропустила этот визит. Однако мы Sperabily (очень надеемся) Timeteum (удостоиться чести) получить приглашение в будущем».

На это письмо леди Стейр ответила с таким же остроумием и изобретательностью: «Сэр, письмо вашего королевского высочества очень Charopoeum (повеселило) нас. Это было Assumistum (очень приятное) письмо, и я Timetum (польщена) тем, что получила его. У меня возникло желание попытаться ответить в таком же Asteitum (элегантном) стиле, но я сомневаюсь, смогут ли мои старания оказаться Axium (стоящими)».

III

В середине тридцатых годов XX века для британской монархии наступил период великой стабильности. На Европейском континенте многих тревожил приход к власти Адольфа Гитлера и нацистский режим в Германии, а также опасная разобщенность Франции. Одновременно с этим источником восхищения немалого числа людей стал великий эксперимент президента Рузвельта в виде его «нового курса» по ту сторону Атлантики. В то же время безудержная агрессия Японии в Китае и Италии в Эфиопии пошатнули надежды поборников коллективной безопасности и стали источником роста новых опасений. Однако национальное правительство в Британии пережило экономический кризис, и, когда осенью 1935 года мистера Макдоналда на посту премьер-министра сменил мистер Болдуин[75], который в ходе всеобщих выборов подтвердил свою власть существенным большинством голосов, стало казаться, что стабильность обеспечена. Же нитьбы двух младших сыновей короля, герцога Кентского и герцога Глостерского, вызывали большое удовлетворение в обществе, а невероятный всплеск народной любви и преданности по случаю серебряного юбилея короля 6 мая 1935 года, похоже, удивил самого Георга, когда он, проезжая через лондонский Ист-Энд, увидел огромное скопление своих подданных. Своим присутствием они выражали самую глубокую любовь и преданность, существовавшую все двадцать пять лет его правления, как в отношении личности их суверена, так и в отношении короны. Глядя на них, король сказал: «Я понятия не имел, что они так ко мне относятся. Я начинаю думать, что они, должно быть, любят меня таким, какой я есть».

Герцогу Йоркскому казалось, что теперь его образ жизни окончательно установился, и жизнь эта была весьма приятной. Семья и дом стали для него источниками огромного счастья. Он всегда испытывал живейший интерес к воспитанию своих дочерей и никогда не переставал заботиться о них. Вспоминая свое собственное далеко не безоблачное детство, герцог исполнился решимости, чтобы, оглядываясь назад, принцесса Елизавета и принцесса Маргарет видели свои ранние годы как золотой век. Любовь, понимание и дружеское отношение герцогини стали частью его существа. Они действительно так много значили, что невозможно представить герцога лишенным этих жизненно важных частей его души.

Герцог высоко ценил свой статус второго наследника отцовского трона. По общему признанию, здоровье короля Георга ухудшалось. В то же время принц Уэльский до сих пор не был женат. Но даже в случае, если бы отец умер и старший брат унаследовал трон, герцогу Йоркскому казалось почти невероятным, чтобы он когда-нибудь стал королем, по крайней мере в обозримом будущем, поскольку они происходили из семьи долгожителей и брат был старше его всего на восемнадцать месяцев. За все время герцог Йоркский, похоже, никогда не рассматривал вероятность того, что займет трон. Он по-прежнему следовал программе своих официальных встреч и исполнял свои обязанности с неизменным рвением и в то же время наслаждался счастливой семейной жизнью и не думал об этой возможности, считая ее выходящей за пределы вероятного.

Однако дни его спокойной жизни были сочтены. Жизнь короля Георга V близилась к концу, и последующим событиям суждено было возложить на плечи герцога Йоркского бремя ответственности, о котором он не просил, которого не ждал и которому не был рад.

IV

Здоровье короля вызывало беспокойство уже в течение некоторого времени. В феврале 1935 года возобновились проблемы с бронхами, потребовавшие восстановительного периода в Истборне. Однако официальные церемонии по случаю своего серебряного юбилея он пережил с удивительной стойкостью, и его внешний вид в июле, когда он приехал проводить смотр флота в Спитхеде, дал повод надеяться, что он полностью вылечился. Облегчение, которое испытала нация, прозвучало в молитве придворного поэта:

О, Боже, даруй ему долгие годы,

Весь мир – друг Англии,

И Англия блистает среди равных

Мудростью, которой нет конца.

Но молитва не помогла. Осенью по возвращении из Балморала королю стало заметно хуже. Смерть его сестры, принцессы Виктории, случившаяся ранним утром 3 декабря, нанесла ему сокрушительный удар. Пожалуй, первый и последний раз в своей жизни его невероятно сильное чувство долга по отношению к обществу дало сбой, и он в кратчайший срок отменил официальное открытие парламента, назначенное на тот печальный день, чувствуя, что под гнетом своей тяжелой утраты не сможет вынести испытание появлением на публике. Король уехал в Сендрингем, где всегда проводил рождественские праздники, и сделал свое последнее радиообращение к нации, в котором многие слушатели уловили заметное ухудшение его состояния.

15 января в Сендрингеме прошла небольшая семейная вечеринка. Король совершил короткую прогулку верхом на своей белой лошади, королева сопровождала его пешком. На следующее утро он пожаловался на простуду и весь день не выходил из своей комнаты. «Мне очень тревожно, – написала королева Мария в своем дневнике. – Я послала за Берти, чтобы он помог мне с приемом».

У герцога Йоркского были свои причины для беспокойства, поскольку герцогиня недавно перенесла инфлюэнцу, следствием которой стала пневмония. Она лежала больная в Роял-Лодж, но оба согласились, что герцог должен немедленно ответить на призыв матери. Он сразу же выехал в Сендрингем и был там поздно вечером 16 января.

На следующий день королю стало совсем плохо. «Я чувствую себя отвратительно», – написал он в дневнике. Весь день он был сонным и вялым, и королева послала за принцем Уэльским, который был на охоте в Виндзоре, и лордом Доусоном Пеннским. Оба прибыли в тот же вечер, принц Уэльский – самолетом. В следующие два дня ситуация становилась все мрачнее и мрачнее. Приехал сэр Морис Кэссиди, который сказал, что у короля отказывает сердце. Все надежды на выздоровление растаяли. 19 января принц Уэльский с герцогом Йоркским вернулись в Лондон и сообщили премьер-министру, что их отец проживет не больше двух-трех дней.

Утром 20 января собрался Тайный совет с целью назначить государственных советников. События этого дня с пронзительной простотой изложены в дневнике королевы. Ослабевший умирающий король сидел в кресле, и государственные советники едва видели его через открытую дверь гостиной.

«Лорду Доусону удалось получить от Г. слово „согласен“ и два маленьких крестика, поскольку он был не в силах написать свое имя, что его очень расстроило… В 2:30 вернулись Дэвид и Берти на самолете Д. …За вечер Г. ослабел еще сильней, и мы поняли, что приближается конец. Мы – семья, пообедали одни, а потом периодически заходили в комнату Г. Без пяти 12 мой дорогой муж мирно ушел. Мои дети вели себя как ангелы».

На следующей странице печальная королева добавила следующую фразу: «Слова по случаю смерти короля Георга V: „Закат его смерти окрасил небо всего мира“».

Глава 8

Царствование короля Эдуарда VIII

Январь – декабрь 1936

I

Новое царствование и новая эра, короткая, но значимая для нашей истории, началась 20 января 1936 года. Она родилась в сиянии яркой и лучезарной надежды и завершилась нотой большой трагедии. Ни одного британского суверена, восходящего на трон, люди не встречали с большей доброжелательностью и с большими надеждами, чем короля Эдуарда VIII. И в Британии, и в Содружестве, и во всей империи принц Уэльский вызывал расположение своей лучезарной привлекательностью, веселостью, неформальностью, смелостью, но прежде всего своей способностью говорить на равных с «сыном герцога, сыном кухарки и сыном миллионера». Не зря его называли «принц Очарование». Для мужчин и женщин своего поколения он олицетворял все лучшее в XX веке, и они с нетерпением ждали прихода современного монарха, понимающего проблемы своего народа и близкого их интересам и стремлениям.

«Никто с такой готовностью не заводит друзей и так не чтит обязательства дружбы, – писала „Таймс“ о новом короле. – В то же время он ценит человечность в самом широком смысле этого слова. Как для последнего короля Эдуарда, его библиотека – это люди, а не книги, и он обладает такой же способностью черпать от них знания. Он испытывает подлинный интерес, который многие „демократы“ скорее декларируют, чем чувствуют, ко всему, что касается людей и их обстоятельств. Он жаден до знания, что восхищает и располагает к себе в любом человеке, но неоценимо в суверене, до знания о человечестве».

Тон и темп нового царствования были очевидны с самого начала. Недаром первым актом короля стала отмена «сендрингемского времени» и то, что свое первое путешествие в качестве суверена он совершил по воздуху. Он был из поколения, для которого скорость – смысл жизни, которое мыслило просто и четко и стремилось освободиться от того, что считало устаревшими поверьями Викторианской эпохи. Насколько близки были эти взгляды королю Эдуарду и насколько он им сочувствовал, можно понять из его собственных слов: «В конце концов, я был первым королем XX века, который не провел, как минимум, половину жизни под присмотром королевы Виктории. Мой отец прошел свой жизненный путь почти до половины, когда умерла его бабушка, и по своему характеру он видел образец суверена скорее в ней, чем в своем более живом отце. Его двор до самого конца сохранял викторианский колорит, и я привык смотреть на него, как на какое-то собрание шестидесятилетних и по составу, и по внешнему виду».

Персональный режим покойного короля Георга был заключен в строгие регулярные рамки определенных личных правил и установленных норм общественного календаря. Натура его сына была менее жесткой. Король Георг каждое воскресенье ходил в церковь. Король Эдуард посещал божественную службу, когда ему хотелось. Если дело не касалось чрезвычайных ситуаций в государстве или серьезной болезни, старый король никогда не пропускал дерби, ежегодные скачки «Две тысячи гиней» или регату в Коуз. 12 августа каждого года он охотился на тетеревиных пустошах. В тех редких случаях, когда он обедал не дома, это были частные дома его личных друзей из очень узкого круга.

«Но этот новый монарх был другим, – писал король Эдуард сам о себе. – Он работал сверхурочно, если дело касалось его обязанностей, но в то же время в августе его с большой вероятностью можно было обнаружить играющим в гольф в Биаррице, купающимся у Эден-Рок или складывающим в стога пшеницу на своем ранчо в Канаде. Он отказался от охоты в пользу менее мужественного увлечения садоводством. Он предпочитал гольф гонкам на яхтах и вместо стандартной охоты с друзьями, которая по-прежнему была в моде у тех, кто мог себе это позволить, выслеживал серну в Тироле или стрелял куропаток в качестве гостя регента Хорти в Венгрии. Свои свободные вечера он предпочитал проводить в небольшой компании близких друзей в посольском клубе, а не в богатых домах и салонах Лондона».

Таким был лейтмотив нового царствования и нового монарха. Он был готов и хотел взять на себя королевские обязанности, но на своих условиях. Он не собирался, например, замыкаться в том тесном мире властного официоза, которого начал избегать, еще будучи принцем Уэльским. Хотя, как он сам писал в своих мемуарах, если бы он мог выбирать, то, вполне возможно, не выбрал бы трон в качестве желанной цели своих устремлений, теперь, когда он стал королем, он хотел быть успешным современным монархом. При этом он был полон решимости, насколько позволяли конституционные рамки его положения, оставаться хозяином самому себе. Он намеревался сделать свое царствование эпохой упорной работы по модернизации, эпохой, в которой формализм и волокита будут сведены к минимуму, эпохой, где король мог насладиться заработанным усердным трудом отдыхом, как хотел, где хотел и с кем хотел, не стесняя себя жестким дворцовым этикетом. «Он был, – пишет герцогиня Виндзорская, – возбужден и восхищен тем, что должно было стать его миссией по модернизации монархии с сохранением ее традиционной силы и величия». Были те, кто приветствовал его отход от традиций, но нашлись и такие, кто задавался вопросом, чем это может кончиться.

II

Герцогу Йоркскому новое царствование принесло груз новых обязанностей. Теперь он был ближайшим наследником своего брата, отделенным от трона всего лишь одной жизнью, и в ближайшей перспективе жениться король не собирался. Но все же, несмотря на новые обстоятельства, герцог и тогда, и все последующие месяцы упорно отказывался думать о том, что может стать преемником брата.

В тот момент у него действительно было чем занять и тело, и разум. Быстрое выздоровление герцогини от пневмонии развеяло его тревогу, и герцог почувствовал себя свободным, чтобы играть свою роль, помогая новому суверену в решении многочисленных стоявших перед ним задач. Утром того дня, когда умер король Георг, король Эдуард и герцог полетели в Лондон, чтобы принять участие в прошедшем в Сент-Джеймсском дворце заседании Тайного совета, посвященном наследованию трона. Затем они вернулись в Сендрингем, чтобы проследить за организацией похорон.

Королева Мария высказала особое пожелание, чтобы покойный король не оставался непогребенным более недели. В соответствии с этим пожеланием 23 января его тело было перевезено из Сендрингема в Лондон. С вокзала Кингс-Кросс гроб, покрытый королевским штандартом с имперской короной, на орудийном лафете в сопровождении Гренадерской гвардии короля и его братьев проследовал по улицам, заполненным молчаливыми скорбящими толпами, в Грейт-Холл Вестминстерского дворца. Там его поместили на помост под роскошным балдахином, где он стоял пять дней, и все это время мимо него шел нескончаемый поток мужчин, женщин и детей – многие плакали, – пришедших отдать последнюю дань уважения тому, кого они почитали и любили.

У каждого угла помоста стояла неподвижная фигура офицера Гвардейской бригады со склоненной головой и руками, сжимавшими рукоять опущенного меча. Однако в последнюю ночь этого дежурства их места по инициативе короля Эдуарда заняли четыре сына покойного короля, которые, каждый в мундире того рода войск, где он служил, несли последний караул у гроба своего отца.

Серым ветреным днем 28 января короля Георга V провезли по улицам Лондона и Виндзора к его гробнице в часовне Святого Георгия. За гробом шли четверо его сыновей и пять иностранных монархов[76]. За ними следовала процессия иностранных государственных деятелей и военачальников, составлявших весьма странную компанию: маршал Петен, герой Верден и создатель правительства в Виши; Максим Литвинов, в то время переживавший период популярности, как антрепренер короткого медового месяца взаимоотношений Советского Союза и Запада; маршал Тухачевский, годом позже репрессированный; великий князь Дмитрий, кузен убитого царя; Фрайхерр фон Нейрат, министр иностранных дел Германии, который через десять лет был осужден Нюрнбергским трибуналом как военный преступник; фельдмаршал фон Бломберг, в будущем павший жертвой каприза фюрера; и старый больной артритом герцог Саксен-Кобург-Готский. Из Австрии приехал бравый принц Штаремберг, безуспешно стремившийся добиться протекции и Гитлера, и Муссолини, за что и пострадал; из Финляндии – ветеран фельдмаршал барон фон Маннергейм, который так доблестно сопротивлялся нападению Красной армии. Все они сопровождали короля Георга V в Виндзор, а за ними шли скорбящие Англии и империи, провожая того, чей уход знаменовал конец Викторианской эпохи.

III

Характерными чертами царствования короля Эдуарда были его страсть к экономии и к переменам, которые он считали давно назревшими и которые должны были привести его жизнь в качестве суверена и жизнь его окружения в соответствие требованиям времени. Он считал, что монарх XX века должен жить в XX веке и соответствовать стандартам XX, а не XIX века. Эдуарду казалось, что вся жизнь его отца была упрямой тайной борьбой против признания того факта, что наступает его (Эдуарда) время, и он не сомневался, что с этим нужно кончать.

Наверно, естественно, что свою первую атаку он направил на Сендрингем, который считал воплощением того «сонного, пустого» образа мысли, где, по его собственным словам, «личная война короля Георга с XX веком закончилась почти полным поражением последнего». Сам он давно утратил любовь к этому дому своего детства. Его духовным домом стал форт Бельведер, а поместье Сендрингем фигурировало в его сознании лишь как ненасытный «белый слон», содержать которого по традиционным стандартам можно было, лишь глубоко погрузив руку в личный кошелек, что, по его мнению, являлось неоправданным расточительством.

Король был твердо уверен, что Сендрингем необходимо подвергнуть серьезным изменениям, и с этой целью он в первый месяц своего царствования попросил герцога Йоркского досконально изучить вопрос о том, как наиболее эффективно сократить текущие расходы. Герцог взял с собой опытного землевладельца и их общего друга лорда Рендора, и они вдвоем посвятили две недели осмотру поместья.

Их доклад, в значительной степени написанный самим герцогом, являлся замечательным примером ясности и здравомыслия, которые сделали бы честь его прадедушке принцу-консорту. Рассмотрев проблему реально и объективно, он предлагал продуманную программу экономии. В докладе ясно отразилась преданная любовь к Сендрингему самого герцога. Однако он не позволил ей сгладить свою оценку при вынесении рекомендаций в отношении необходимых решений, которые, хотя, возможно, и были для него несколько болезненными, он тем не менее считал необходимыми и большую часть которых он последовательно осуществил уже в период своего царствования.

В действительности этот доклад во многом резюмировал отношение герцога Йоркского к новому положению дел, сложившемуся после смерти его отца. Он тоже тяготился отцовским гнетом, но не до такой степени и по другим причинам, чем его старший брат. По своей природе он был гораздо больше сыном своего отца в том смысле, в котором король Эдуард никогда им не был и не мог быть. Конфликты и сложности в его отношениях с покойным королем не имели большого значения по сравнению с чертами и вкусами, присущими обоим. Это обстоятельство признавали как факт и его отец, и его брат. «Ты всегда был таким здравомыслящим; с тобой легко работать; ты всегда готов выслушивать любые советы. Благодаря этому мы всегда хорошо ладили друг с другом (совсем не так, как с дорогим Дэвидом)», – писал король Георг герцогу Йоркскому перед его женитьбой, и король Эдуард признавал, что среди трудностей, с которыми он столкнулся, когда занял трон, его успокаивал тот факт, что его брат, наследник и преемник «по своим взглядам и характеру был очень похож на отца. Они во многом вели одинаковый образ жизни с устойчивыми привычками, которым они следовали год за годом, посещая один и те же места в одно и то же время с одними и теми же спутниками».

И все же, хотя у герцога Йоркского было много общего с отцом, он обладал мировоззрением человека XX века, почти таким же твердым, как у его старшего брата, хотя их взгляды могли отличаться. Он видел и не отрицал необходимость перемен и прогресса, но считал, что для их реализации не обязательно объявлять войну прошлому. Потому что если король Георг V, по утверждению короля Эдуарда, вел личную войну с XX веком, то сам король Эдуард на протяжении всей жизни был общепризнанным бунтовщиком в отношении Викторианской эпохи.

Его брат, и будучи герцогом Йоркским, и став королем, не обременял себя ни тщетной борьбой с современностью, ни фантомным конфликтом с прошлым. Он тоже стремился к переменам, но по возможности так, чтобы провести трансформации, необходимые для прогресса, с наименьшими неурядицами и разрушениями существующих условий жизни. Он был человеком прогрессивным, но не революционером или иконоборцем. Будучи нетерпеливым по характеру, он тем не менее признавал ценность терпения в общественных и домашних делах, отдавая предпочтение постепенному образу действий перед ускоренным.

После краткого визита короля Эдуарда на берега Ди изменения в составе персонала и в правилах содержания коснулись и Балморала. Однако в этом случае решения принимались его величеством после консультаций только с органами власти и без ведома его брата, хотя последний в это время находился в Биркхолле.

Герцог Йоркский с болью воспринял такое пренебрежение. Кроме того, его беспокоили сами решения, принятые королем Эдуардом в отношении его шотландского дома и тех, кто его обслуживал. Для герцога окрестности Ди с их обитателями были воплощением понятия дома и счастья. Он искренне и сердечно любил их, и все, что касалось их благополучия, затрагивало и его интересы. «Я так много знаю об этом месте и чувствую себя его частью. Я люблю этих людей и верю, что они любят меня», – писал он лорду Уиграму в то время. Тяжесть, лежавшую у него на сердце, он излил в письме к матери, написанном в Глэмис: «Дэвид рассказал мне о том, что сделал, только когда все было уже кончено, что, позволю заметить, меня несколько опечалило. Он все решил с местными властями. Я не смог застать его одного ни на мгновение».

Герцог питал надежду, что на следующий год сможет убедить короля пробыть в Балморале дольше, чтобы он поближе познакомился с владениями, хозяином которых стал. Но когда Эдуард снова приехал в Шотландию, он уже не был королем Эдуардом VIII.

IV

Роковой год царствования короля Эдуарда медленно приближался к своей трагической кульминации, хотя народ его королевства не видел и не чувствовал ни намека на трагедию. Шла подготовка к коронации, назначенной на следующее лето, и перспектива этого грандиозного спектакля вызывала растущее возбуждение. И июле, после окончания официального шестимесячного траура, король исполнил ряд своих общественных обязанностей. Он провел смотры многочисленных подразделений военно-морского флота, военно-воздушных сил и королевской гвардии. 16 июля, когда он возвращался в Букингемский дворец после передачи новых знамен отдельным батальонам Гвардейской бригады в Гайд-парке, произошел курьезный инцидент. Один обиженный сумасшедший персонаж, некто Джордж Эндрю Макмэхон – настоящее имя Джером Беннинген, – попытался привлечь к себе внимание, устроив публичные беспорядки. Вооружившись револьвером – хотя практически не вызывает сомнений, что это была скорее самореклама, чем желание напасть на короля, – он угрожающе вскинул руку в сторону короля, который с герцогом Йоркским по левую руку мирно спускался верхом по Конститьюшн-Хилл. Когда король проезжал мимо него, Макмэхон шагнул вперед и направил револьвер, заряженный четырьмя из пяти пуль, на его величество, ударив им по задней ноге лошади короля. Инцидент не имел никакого значения, и было отмечено, что, не считая пары слов, которые буркнул король, и ответной улыбки герцога, никто даже не замедлил движения и не проявил никаких признаков беспокойства.

Последними публичными мероприятиями короля в сезоне стали открытие канадского военного мемориала в Вими-Ридж и посещение садовой вечеринки в Букингемском дворце для паломников из Канады, которые пересекли Атлантику, чтобы присутствовать на этом памятном событии. Исполнив свои обязанности, король с компанией друзей уехал в круиз по балканским водам на яхте «Налин», которую взял в аренду у леди Йоль.

Тем временем герцог и герцогиня Йоркские с дочерьми уехали в Беркхилл, где их мысли обратились к вырисовывающейся перед ними неприятной перспективе.

Среди развлечений летнего сезона и подготовки к коронации над головой королевской семьи и многих ее самых верных слуг и приближенных нависла темная туча. Король был влюблен в даму, которая уже дважды побывала замужем, причем оба ее мужа были живы, а с одним из них она еще состояла в браке. Более того, со временем становилось все более вероятно, что король хочет на ней жениться.

Принц Уэльский познакомился с миссис Симпсон (урожденной Уоллис Уорфилд) зимой 1930 года в Мелтон-Моубрей. Ее родители происходили из старых аристократических семей Мэриленда и Виргинии. В 1916 году она вышла замуж за лейтенанта военно-морского флота Соединенных Штатов Уинфреда Спенсера, с которым развелась в 1927 году, поскольку он обвинялся в дезертирстве. Спустя шесть месяцев в Лондоне она вышла замуж за англичанина, мистера Эрнеста Симпсона.

Знакомство принца и миссис Симпсон переросло в дружбу, а дружба – в любовь. Ситуация не ускользнула от внимания короля Георга V и омрачила последние годы его жизни. Однако публично ни о какой связи между мистером и миссис Симпсон и принцем Уэльским известно не было до тех пор, пока он не взошел на трон. После этого их имена дважды упоминались в придворном циркуляре в связи с тем, что они обедали с королем в Йорк-Хаус в компании премьер-министра и миссис Болдуин, мистера и миссис Черчилль, полковника Линдберга с супругой и другими. По словам короля: «Секретность и маскировка не в моем характере. Мы виделись друг с другом при каждой возможности». В выходные дни миссис Симпсон часто гостила в форте Бельведер, где король проводил время с друзьями, и летом была среди его гостей во время круиза на яхте «Налин», а позднее осенью – в Балморале.

В то время имя миссис Симпсон было практически неизвестно в Англии. Однако, благодаря ее дружбе с королем, оно получило широкую известность во всем мире. Летом не стесненные условностями газеты и журналы Соединенных Штатов стали все более и более открыто обсуждать вероятность «королевского романа», и, когда в октябре стало известно, что миссис Симпсон подала прошение о разводе с мужем при согласии ответчика, пресса Херста открыто заявила, что, как только бракоразводный процесс закончится, она выйдет замуж за короля.

Эти слухи неизбежно дошли до Лондона и доминионов. По мере того как лето подходило к концу, растущий поток писем самого критического содержания, написанных в основном британцами, живущими в Соединенных Штатах, стал приходить в Букингемский дворец, на Даунинг-стрит, в Ламбетский дворец, Мальборо-Хаус и на Принтинг-Хаус-сквер, где они вызвали сильный испуг. Однако в британской прессе не появилось ни слова, и в целом страна по-прежнему пребывала в полном неведении относительно стремительно ухудшавшейся ситуации.

Но если в официальных кругах Лондона царил испуг, то можно представить, насколько печальнее и тревожнее воспринималось все это членами королевской семьи. Королева Мария, вероятно первейший оплот базовых добродетелей и обязательств монархии, была глубоко опечалена несговорчивостью своего старшего сына, в то время как герцогу Йоркскому перспектива представлялась беспросветным мраком.

Для него наступающий кризис был вдвойне печальным. Он нежно и искренно любил короля и восхищался всеми теми качествами, которых, как он считал, недоставало ему самому. В юности они были друзьями и товарищами, а после женитьбы герцога их дружба обогатилась обществом герцогини. Теперь же герцог чувствовал себя отрезанным и от своего брата. Ему казалось, что им пренебрегают, его игнорируют, что он больше не нужен. Во время краткого визита короля в Балморал ситуация походила на ночной кошмар, не только потому, что все решения принимались без его ведома, но и из-за безнадежно сложного личностного фактора. Герцог чувствовал, что потерял друга и стремительно теряет брата.

Но это был не единственный аспект кошмара. То, о чем герцог упорно отказывался думать, та судьба, от которой он в своих молитвах просил Господа уберечь его, становилась все более неизбежной. Если слухи верны, если король настаивал на том, чтобы взять в жены женщину, которая уже развелась с одним мужем и собиралась развестись со вторым, то всем – кроме того, кого это касалось в наибольшей степени, – было очевидно, что он не сможет остаться сувереном. И тогда бремя королевской власти ляжет на плечи его брата.

Однако герцог не оставлял надежды. Он не позволял себе верить, что, встав перед выбором, корона или женитьба, король Англии без колебаний выберет миссис Симпсон. Он упорствовал в этой вере до тех пор, пока вскоре после возвращения из Шотландии в Лондон не встретился с личным секретарем короля майором Александром Хардинжем. Смысл того, что он сообщил, был следующим. 20 октября премьер-министр после долгих размышлений набрался смелости и попросил у короля аудиенции. Показав королю письма, полученные из самых разных источников, в которых осуждалась связь его величества с миссис Симпсон, он попросил короля убедить ее прекратить бракоразводный процесс. Но король был непреклонен. Он сказал, что не имеет права вмешиваться в дела частного лица. Процесс продолжится.

Теперь вероятность отречения уже нельзя было игнорировать. И все же герцог с ужасом отрицал такую возможность, как нечто немыслимое. Всем своим существом он стремился освободиться от кошмара, который медленно затягивал его в свою страшную сеть, но в глубине души начинал сознавать неизбежность своей участи.

Во вторник 27 октября миссис Симпсон получила в Ипсвиче решение о разводе.

V

К середине ноября Лондон и университетские города были полностью в курсе ситуации и кишели слухами. Однако британская пресса с самой похвальной и почти сверхчеловеческой сдержанностью продолжала молчать. Это не было результатом сговора владельцев газет или давления, оказанного на них сверху. Это шло от разумного уважения к английским законам о клевете (существенно более строгим, чем по ту сторону Атлантики), а также от очень правильного отношения к частной жизни суверена… до тех пор, пока она оставалась частной.

Правда, существовала договоренность между Лондоном и провинциальной прессой не делать сенсации из бракоразводного процесса миссис Симпсон, достигнутая в результате консультаций короля с лордом Бивербруком 16 октября и прошедшей в тот же день встречи в Уорик-Хаус, на которую лорд Бивербрук и мистер Эсмонд Хармсворт[77] пригласили своих коллег представителей прессы[78]. Но на тот момент ни владелец «Дейли экспресс», ни владелец «Дейли мейл» не подозревали, что король уже решил жениться на миссис Симпсон, как только она будет свободна. Они просто сказали своим коллегам, что король обеспокоен тем, чтобы защитить даму от неприятной публичности. Договорились, что, когда бракоразводный процесс закончится, следует сообщить только сухие факты без намека на то, что он представляет какой-то больший интерес, чем сотни других разводов, которые ежегодно слушаются в судах. Это «джентльменское соглашение» скрупулезно соблюдалось – факт, по поводу которого король засвидетельствовал свою благодарность, – но оно распространялось только на освещение бракоразводного процесса.

Таким образом, в то время как французская пресса сообщала о разводе миссис Симпсон под заголовками типа «L’Amour du Roi va bien» («С любовью короля все в порядке»), а американская пресса с пеной у рта тиражировала тему предполагаемой женитьбы короля, британская пресса хранила добровольное молчание. Однако ясно, что это не могло продолжаться бесконечно и хватило бы одной искры, чтобы поджечь пороховую бочку огласки.

Тем временем миссис Симпсон в сопровождении своей тети по-прежнему была частым гостем в форте Бельведер, что вызывало растущее беспокойство министров его величества, поскольку указывало, что ее отношения с королем ничуть не изменились. Теперь, получив решение о разводе, она могла выйти за него. Если бы король женился на ней, она стала бы королевой. Если бы она стала королевой, архиепископу Кентерберийскому пришлось бы короновать ее и короля в Вестминстерском аббатстве, проведя торжественную церемонию Святого причастия и ритуал церкви (главой которой является король), утверждающий, что христианский брак заключается навечно. Таковы были факты, с которыми предстояло иметь дело премьер-министру. Настоятельно требовалось прояснить ситуацию и поставить короля в известность о том, какую глубокую озабоченность вызывали у официальных советников короля его очевидные намерения, а также о серьезных последствиях, вытекающих из этой ситуации.

Именно в этот момент личный секретарь короля майор Хардинж с одобрения премьер-министра взял на себя деликатную и мучительную задачу разъяснить своему господину его положение. Его право и долг сделать это не вызывали сомнений, поскольку в обязанности личного секретаря входило уведомление суверена о надвигающемся кризисе. Однако это была обязанность, которую он с радостью избежал бы, если бы имел такую возможность.

3 ноября король открыл свою первую и последнюю сессию парламента, а в День перемирия присутствовал на традиционной церемонии у монумента павшим. Поле этого он на три дня уехал в Портленд, чтобы нанести визит военно-морскому флоту метрополии, который оказался чрезвычайно успешным. Он стал непревзойденным примером блестящих способностей короля управлять большими массами людей и воодушевлять их. «Казалось, он лично знал каждого офицера и матроса на флоте, – писал один из сопровождавших его официальных лиц. – Здесь он действительно был принц Очарование, способный завоевывать сердца всех мужчин и женщин и приводить в восторг огромные толпы».

Возбужденный этим личным успехом и согретый доказательствами своей популярности, король вернулся в Лондон 13 ноября и направился прямиком в форт Бельведер. Там его ждало следующее письмо майора Хардинжа:

«Букингемский дворец

13 ноября 1936 года

Сэр,

во исполнение моего смиренного долга.

Как личный секретарь вашего величества, считаю своим долгом довести до вашего сведения следующие факты, которые стали мне известны и которые, как я знаю, являются достоверными.

1. Молчание британской прессы по поводу дружбы вашего величества с миссис Симпсон не будет сохранено. Вероятно, взрыв произойдет в ближайшие дни. Судя по письмам британских подданных, проживающих в зарубежных странах, где пресса открыто говорит об этом, эффект будет катастрофическим.

2. Премьер-министр и старшие члены правительства встретятся сегодня, чтобы обсудить, какие действия следует предпринять, чтобы справиться с ситуацией, становящейся все более серьезной. Как, несомненно, известно вашему величеству, отставка правительства – обстоятельство, которое в любом случае невозможно исключить, – будет означать, что вашему величеству придется искать кого-то еще, способного сформировать правительство, которое сможет получить поддержку существующей палаты общин. У меня есть основания полагать, что с учетом чувств, превалирующих среди членов палаты общин от всех партий, это выходит за пределы возможного. Единственной оставшейся возможностью является роспуск парламента и проведение всеобщих выборов, в которых решающую роль будут играть личные дела вашего величества, и я не могу не сознавать, что даже те, кто симпатизирует вашему величеству, как частному лицу, будут глубоко возмущены вредом, неизбежно нанесенным короне – этому краеугольному камню, на котором стоит вся империя.

Если ваше величество позволит мне сказать, то есть только один шаг, который даст возможность избежать этой опасной ситуации, и это немедленный отъезд миссис Симпсон из страны, и я умоляю ваше величество серьезно обдумать это предложение, прежде чем положение станет безвыходным. Учитывая меняющееся отношение прессы, дело не терпит отлагательства.

Честь имею…

Александр Хардинж.

P. S. Сегодня вечером после обеда я еду в Хай-Уикем на охоту, которая состоится завтра. Но я оставлю на почте свой номер телефона, и, если вам что-нибудь понадобится, я в вашем полном распоряжении».

Письмо майора Хардинжа привело короля в состояние «шока и злости», но оно, несомненно, имело куда более далеко идущий эффект и повлияло на его решение окончательно прояснить свою позицию премьер-министру.

16 ноября в 6:30 вечера он вызвал мистера Болдуина в Букингемский дворец и заявил ему, что бесповоротно намерен жениться на миссис Симпсон, как только она будет свободна, чтобы выйти замуж. Если он сможет это сделать, оставаясь королем, тем лучше, но, если правительство категорически против его желания, он готов отречься[79].

Премьер-министр был поражен и расстроен. Он ожидал чего угодно, но не предвидел такого упрямства. Его ответом, как он позднее рассказал палате общин, были слова: «Сэр, это самая печальная новость, и сегодня я не в состоянии никак ее комментировать». Он действительно был так потрясен, что вернулся на Даунинг-стрит и, проинформировав своих старших коллег по кабинету о том, что произошло на аудиенции, почувствовал себя на грани срыва. «Дэвид, – сказал он руководителю своей парламентской фракции, капитану Дэвиду Маргессону, – сегодня я услышал от короля такое, чего никак не ожидал услышать. Я иду спать». И он отправился спать, чувствуя, что не в состоянии даже встретиться с помощником личного секретаря короля, мистером Аланом Ласселсом, который терпеливо ожидал его.

Между тем на короля все это произвело далеко не такое сильное впечатление. Он сделал большой шаг навстречу тому, чего желало его сердце, и теперь перед ним открылась перспектива счастливого брака.

В тот же вечер король имел тяжелый разговор с королевой Марией, в котором рассказал ей о своем твердом решении, а на следующий день сообщил то же самое сначала герцогу Йоркскому, а затем двум младшим братьям.

VI

История последних дней кризиса, закончившегося отречением, была подробно изложена двумя главными действующими лицами: королем и премьер-министром, каждым со своей точки зрения. Обстоятельства, связанные с несостоявшимся предложением лорда Ротермера о заключении морганатического брака между королем и миссис Симпсон; страстным романтическим призывом мистера Черчилля проявить терпение и подождать; отъездом миссис Симпсон из Англии; и окончательным решением короля отречься от престола, принимая во внимание высказанный английским кабинетом и зарубежными правительствами совет, – все это хорошо известно. Единственный аспект этого прискорбного дела, о котором никогда не говорили, – это чувства наследника короля, человека, который с мучительным пониманием наблюдал постепенное, но неуклонное приближение того страшного момента, когда он будет вынужден взять на себя бремя королевской ответственности, которое готовился сложить его брат.

В королевских архивах Виндзора хранится рассказ об этих трагических днях в истории британской монархии, написанный в те дни собственной рукой герцога Йоркского, – простая и мучительная хроника, живо рисующая его мысли и переживания.

С самого момента его возвращения из Шотландии в Лондон в октябре, когда ему стало известно о возможном отречении короля, герцог, потрясенный такой перспективой, постоянно пытался урезонить своего старшего брата, но тщетно.

«Я собирался приехать повидаться с тобой, но сначала хотел встретиться с Дэвидом, – пишет он королеве Марии в начале ноября. – Его очень трудно застать, а когда это удается, он не хочет говорить об этом. Все это так беспокоит меня, и мне кажется, все мы живем в тумане догадок. Мы никогда не знаем, что случится завтра, а потом происходит то, чего мы не ждали».

В этот момент тяжелых испытаний и переживаний именно королева Мария, еще пребывавшая в печали по случаю своего недавнего вдовства, стала тем знаменем и оплотом, вокруг которого сплотилась королевская семья. «Слава богу, у нас есть ты – наш центр силы, потому что, не будь тебя, она [семья] могла бы с легкостью распасться», – писал ей один из близких. Они отчаянно надеялись, что королева Мария с ее глубоким сознанием достоинства короны и пониманием обязательств монархии сможет убедить своего старшего сына подчинить свои желания исполнению долга суверена.

Однако после судьбоносных встреч 16 и 17 ноября даже эта надежда угасла. Решимость короля жениться на миссис Симпсон была сильнее любых сдерживающих факторов, и, как следствие, отречение становилось все более неизбежным. 25-го герцог Йоркский уже с некоторым смирением писал сэру Годфри Томасу: «Если случится худшее и мне придется взять это на себя, вы можете быть уверены, что я сделаю все, что смогу, чтобы разобраться с неизбежными проблемами, если вообще вся структура не рухнет от потрясения и напряжения».

Вечером 29 ноября герцог и герцогиня Йоркские уехали в Эдинбург, где герцогу предстояло стать великим мастером масонов Шотландии. Он уезжал из Лондона с большей неохотой и с ощущением нависшего над ним тяжелого рока. «Мне страшно не хочется ехать в Шотландию и делать то, что я должен, потому что меня очень тревожит вся эта ситуация, – написал он Эрику Миевилю в ночь отъезда. – Я чувствую себя пресловутой „овцой, которую везут на бойню“, и это не самое приятное чувство». Когда герцог и герцогиня проезжали по Эдинбургу, их встречали восторженные толпы, и казалось, что эти бурные приветствия имеют какое-то особое значение. Но от ежедневных сообщений о развитии событий в Лондоне на сердце герцога становилось все тяжелее. Между тем в Англии разразилась гроза.

Во вторник 1 декабря доктор Уолтер Блант, епископ Бредфордский, обращаясь к своей епархиальной конференции, заявил, что вверяет короля милости Божьей, в которой нуждается весь христианский мир, «поскольку король человек, как и мы с вами». Епископ добавил: «Мы надеемся, что король сознает необходимость. Но некоторым из нас хочется, чтобы он подал более позитивные сигналы своего понимания». Слова епископа Бланта, относившиеся на самом деле к нерегулярным посещениям королем божественной воскресной службы, стали ключом, открывшим двери молчания. На следующий день провинциальная пресса опубликовала его слова с комментариями, а лондонская пресса процитировала провинциальную. К четвергу всякая сдержанность была отброшена, и новость о желании короля жениться на миссис Симпсон, набранная кричащим шрифтом, впервые появилась на страницах британских изданий.

Такова была ситуация, когда герцог Йоркский 3 декабря вернулся в Лондон, и с этого момента начинается его собственная хроника:

«Я вернулся в Лондон из Эдинбурга утром 3 декабря. На Юстонском вокзале меня поразило и ужаснуло, что на первых страницах ежедневных газет большими буквами были напечатаны заголовки: „Король женится“.

Зная то, о чем мне рассказал мой брат во вторник 17 ноября, что он намерен жениться на миссис… и что прошлым вечером он рассказал об этом королеве Марии и премьер-министру, я в среду 18-го поехал к королеве Марии, 19-го – к премьер-министру, а потом снова к королеве Марии. Я снова встретился с королевой Марией вечером 23 ноября и с моим братом вечером во вторник 24-го.

Потом в воскресенье вечером 29 ноября я уехал в Эдинбург, чтобы в понедельник 30 ноября вместо моего брата принять титул великого мастера масонов Шотландии. Мне сообщали всю информацию о том, что происходит. По возвращении я поспешил к королеве Марии и рассказал ей, как меня удивило, что вся эта история стала достоянием гласности. Я увидел своего брата, который находился в состоянии страшного возбуждения, и сказал, что выступит по радио с обращением к своим подданным, после чего покинет страну в сане короля и оставит им решать, что делать[80]. В 9 часов вечера того же дня к нему приехал премьер-министр, и позднее (в присутствии меня и Мэри) Дэвид сказал королеве Марии, что не может жить один как король и должен жениться на миссис… Когда Дэвид, сделав своей матери это ужасное заявление, ушел, он сказал, чтобы я приехал к нему в форт на следующее утро [в пятницу 4 декабря]. Я позвонил ему, но он не стал встречаться со мной и отложил все до субботы. Я сказал ему, что к 12:30 буду в субботу в Роял-Лодж. В субботу я звонил ему. Его ответ был: „Приезжай ко мне в воскресенье. Я встречусь с тобой и расскажу о своем решении, когда все обдумаю“. Вечером в воскресенье я позвонил ему. „Король на совещании, он поговорит с вами позже“, – ответили мне. Но он не позвонил. Наступил понедельник [7 декабря]. Я позвонил в час дня, и мой брат сказал, что сможет увидеться со мной сегодня вечером. Я сказал ему: „Мне надо ехать в Лондон, но я приеду в форт, когда ты захочешь“. Я не поехал в Лондон и стал ждать. Я отправил в форт телефонное сообщение, чтобы сказать, что если понадоблюсь, то буду в Роял-Лодж. Брат позвонил мне без десяти семь и сказал: „Приезжай, мы встретимся после обеда“. Я ответил: „Нет, я приеду прямо сейчас“. В 7 я был у него. Ужасный кошмар ожидания закончился. Я застал его ходившим по комнате взад-вперед, и он сказал, что решил уйти. Я поехал назад в Роял-Лодж обедать, но позднее вернулся в форт. Я почувствовал, что раз я здесь, то никуда не уйду. Он мой старший брат, и мне надо быть здесь, чтобы попытаться помочь ему сейчас, когда это будет ему нужно.

Той же ночью мы с женой уехали в Лондон.

Во вторник утром [8 декабря] я виделся с королевой Марией.

В тот же вечер я встретился с Уолтером Монктоном (которого до этого не допускали ко мне), и он выложил мне все факты. Узнав их, я пошел к королеве Марии и все рассказал ей, потом уехал в Роял-Лодж, где встретился со своим братом Гарри и сообщил ему, что происходит. Пока я говорил с Гарри, Монктон срочно вызвал меня в Форт на встречу с братом и премьер-министром. Мы пообедали вместе. Этот обед я, наверно, никогда не забуду. В то время как все остальные (всего 8 человек) Д., П.М., Г.К., Э.П., У.М., Дж. А., У.А., Г.Й[81], были очень расстроены (мы знали финал, бесповоротное решение было принято), мой брат был душой вечеринки, рассказывая премьер-министру вещи, которые, я уверен, тот никогда прежде не слышал, про центры для безработных и т. д. (имя в виду свой визит в Ю. Уэльс). Я шепнул У.М.: „И этого человека мы потеряем“. Невозможно было в это поверить, никто не мог.

Позже я вернулся в Лондон.

В среду утром [9 декабря] я виделся с королевой Марией, чтобы договориться о ее встрече с моим братом в Роял-Лодж.

Тем же утром позднее я виделся с Пикоком и Монктоном, потом с премьер-министром и после этого со своим адвокатом Бирхэмом. Я встретился с братом в Роял-Лодж, где он какое-то время провел со своей матерью. После этого я поехал в Форт, где мы с Дэвидом поговорили с Биркхэмом и Алленом (Дж. А.). Мне пришлось прервать беседу, поскольку нужно было поговорить с У.М., который только что вернулся с № 10[82]. Потом у меня состоялся долгий разговор с Д., но я увидел, что все мои слова не изменят его решения. Он все решил. Я уехал в Лондон с У.М., поскольку (к нашему обоюдному удивлению) Д. с большим подозрением отнесся к моей беседе с ним, и мы смогли обсудить все, что хотели, конфиденциально. Я поехал к королеве Марии, и, когда стал рассказывать ей о произошедшем, не выдержал и расплакался, как ребенок. Через несколько минут мне сказали, что 10 декабря в 10:00 меня вместе с моими двумя младшими братьями ждут на № 10, чтобы мы засвидетельствовали отречение Д. Но сначала я встретился с Уиграмом в Р-Л [Роял-Лодж] и присутствовал при судьбоносном моменте, который сделал меня преемником Д. на троне. Д. абсолютно спокойно подписал пять или шесть копий документа, потом пять копий своего обращения к парламенту: по одному для парламента каждого доминиона. Ужасный момент, никто из присутствовавших его не забудет. Я пробыл там все утро и весь день. Потом я уехал в Р.Л., чтобы отдохнуть, поскольку напряжение, царившее в форте, становилось невыносимым. Но я не смог отдыхать в одиночестве и в 5:45 вернулся в форт. Уиграм был на ужасной встрече с адвокатом, которая закончилась тихо и спокойно. Очень большую помощь оказал Э.П. Мы с Уиграмом и Э.П. пообедали в Р.Л. Позднее я поехал в Лондон, где у своего дома обнаружил большую толпу, встретившую меня безумными приветственными криками. Я был ошеломлен.

Я поехал в королеве Марии.

В пятницу [11 декабря], в тот жуткий день я занимался делами, связанными с моим воцарением: обсуждал детали со своим советом, составлял прокламацию, встречался с адвокатами короны по поводу нового титула Д. и т. д.

Я поехал в Форт, теперь уже в качестве короля. Со мной был Гарри, который прибыл в 7 вечера. Вся прислуга обращалась ко мне „ваше величество“. Сэр Дж. Р. (Джон Рит) в своем радиообращении хотел назвать Д. мистер Э. Виндзор. Я это исправил. Уладил еще пару вопросов.

Обедал в Р.Л. Были мама, Дэвид, Мэри, Гарри, Джордж, тетя Элис [принцесса Элис, графиня Атлон], дядя Элджи [граф Атлон] и я[83].

Прощаясь, мы с Д. поцеловались и разошлись, как масоны. Он поклонился мне как своему королю».

Так сошел с трона Британии суверен, который сделал то, что, как он твердо верил, было для него правильным решением. Когда он той ненастной декабрьской ночью ехал в Портсмут, он жалел только об обстоятельствах, но не о самом решении, но «мое сердце окутала всепоглощающая грусть, когда я покидал Великобританию и ее народ».

В субботу 12 декабря в два часа утра его королевское высочество принц Эдуард Виндзорский отплыл из Портсмута в Булонь на эсминце «Фьюри», а в одиннадцать часов король Георг VI прибыл в Сент-Джеймсский дворец на заседание Совета по престолонаследию. Мысли присутствующих невольно обратились к тому дню, после которого не прошло еще и года, когда они засвидетельствовали воцарение короля, только что отплывшего из страны. Он был обходительным, уверенным в себе, жизнерадостным и полным юношеского обаяния. Суверен, представший перед своими личными советниками теперь, был совсем другим. Он был скромным, неуверенным и всегда избегал быть в центре внимания. На его лице угадывались следы тяжелых испытаний, которые ему пришлось недавно пережить. Воистину, «достойные люди проходят испытание в горниле невзгод».

Бледный и осунувшийся, но наделенный внутренним благородством и цельностью, вызвавшими у собравшихся уважение, благоговение и инстинктивное желание защитить его, он обратился к ним низким чистым голосом, в котором угадывалось множество сомнений:

«Ваши королевские высочества, милорды и джентльмены!

Сегодня я встречаюсь с вами при обстоятельствах, не имеющих параллелей в истории нашей страны. Теперь, когда обязанности суверена легли на меня, я заявляю вам свою приверженность принципам конституционного правления и прежде всего свою решимость работать во благо Британского Содружества наций.

Вместе со своей женой и спутницей жизни, всегда находящейся рядом со мной, я беру на себя тяжелую задачу, стоящую впереди. И в этом я жду поддержки от всего своего народа.

Кроме того, моим первым актом в качестве преемника моего брата станет жалование ему герцогства, и с этого момента его следует называть его королевское высочество герцог Виндзорский».

Таким образом, первым актом короля стал акт милости и, как будет видно в дальнейшем, мудрости.

Во второй половине дня он был провозглашен королем со всей пышностью традиционного церемониала, и на следующий день, в субботу, во всех уголках империи предлагалось возносить молитвы за него. В больших кафедральных соборах метрополии и в маленьких серых деревенских церквях взывали к всемогущему Господу: «Молимся за его королевское величество, самого милостивого суверена нашего, короля Георга… так наполни его… исцели его… даруй ему… укрепи его… приведи его… Молимся за королевскую семью… за нашу милостивую королеву Елизавету… за принцессу Елизавету… исцели их… даруй процветания им…»

Как сказал позднее один из молившихся: «Это было почти как если бы мы слышали эти молитвы впервые, так много они значили».

Часть третья

Король Георг VI

1936–1952

Глава 1

Первый год

1936–1937

I

Король Георг VI был Roi malgre lui (король поневоле), и, возможно, ни один монарх не наследовал трон с такой неохотой. Со всех сторон его внезапное величие было ему нежеланно. И трагические обстоятельства, приведшие к нему, и его личная нелюбовь к публичности и к тому, чтобы быть в центре внимания, и его неготовность к этому с практической точки зрения – все это, как казалось поначалу, должно было раздавить его.

Сказалась и ошибочная политика короля Георга V, отказывавшегося допустить своего второго сына даже к рутинной ежедневной работе по управлению страной. Новый король был потрясен объемом и природой дел, день за днем появлявшихся из тех отделанных кожей папок с документами, которые неумолимо сопровождали жизнь каждого британского суверена. Более того, теперь он, как никогда, сознавал свой физический недостаток, из-за которого считал себя неполноценным по сравнению с братом.

Это ощущение неполноценности особенно яркое проявилось в страстном излиянии души его кузену лорду Льюису Маунтбеттену, имевшему место в первую ночь царствования Георга VI. Они оба находились в форте Бельведер, наблюдая за последними приготовлениями принца Эдуарда Виндзорского к отъезду. «Дики, это просто ужас, – говорил новый король, пребывавший в полном расстройстве. – Я никогда не хотел, чтобы это случилось. Я совершенно к этому не готов. Дэвид всю жизнь к этому готовился. А я всего лишь офицер военно-морского флота, и это все, что я знаю». Лорду Льюису удалось его утешить. «Какое причудливое стечение обстоятельств, – сказал он. – Мой отец как-то говорил мне, что, когда герцог Кларенс умер, твой отец пришел к нему и сказал почти то же самое, что ты говоришь мне сейчас. И мой отец ответил ему: „Георг, ты не прав. Для короля нет более подходящей подготовки, чем военно-морской флот“».

Справедливость этого замечания стала очевидной сразу же и во многих отношениях. Тот факт, что король жил и работал как часть команды корабля, дал ему понимание природы человека и представление о гуманности, которое предстояло с пользой употреблять снова и снова. Его предрасположенность, как морского офицера, к прагматичному использованию здравого смысла часто позволяла ему сформировать точку зрения или даже найти решение проблемы, ускользавшее от его советников.

Это было особенно ясно продемонстрировано в первом серьезном решении, которое королю предстояло принять на заре своего царствования. Представители власти разделились в отношении того, какой титул следует избрать для короля Эдуарда VIII после его отречения. В истории не нашлось прецедента, на который можно было бы сослаться, поскольку Яков II, последний британский монарх, лишившийся трона подобным образом, формально никогда не отрекался. Вместо этого парламент объявил, что трон «освободился». Яков до самой своей смерти оставался «the King over the Water» и как таковой представлял серьезное неудобство для своего преемника.

Эксперты были сбиты с толку и, чтобы решить проблему, обратились за советом по этому чрезвычайно деликатному вопросу к королю Георгу. В памятной записке, приложенной к сделанной им записи о кризисе отречения, король описывает встречу с представителем лорда-канцлера в пятницу 11 декабря и свое решение проблемы:

«Утром ко мне пришли лорд Уиграм и сэр Клод Шустер (как представитель лорда-канцлера), поскольку Шустер хотел спросить меня, каким будет обращение к моему брату королю Эдуарду VIII после отречения. Вопрос был срочным, поскольку тем вечером сэр Джон Рит (директор Би-би-си) собирался назвать его мистер Эдуард Виндзор. Я ответил, что это совершенно неправильно. Прежде чем двинуться дальше, я спросил, от чего он отказался в связи с отречением. Ш. сказал, что не знает. Я сказал, что было бы очень хорошо выяснить это, прежде чем идти ко мне. Теперь что касается того, как его будут называть. Я предложил его королевское высочество Д. Виндзорский. Он не может быть мистером Э. В., поскольку рожден от герцога. Это делает его лордом Э. В. в любом случае. Если он когда-нибудь вернется в страну, то сможет баллотироваться и быть избранным в палату общин. Вам это понравится? Ш. ответил: нет.

Как Д. В. он сможет присутствовать и голосовать в палате лордов. Вам это понравится? Ш. ответил: нет. Что ж, если он станет герцогом – членом королевской семьи, то не сможет выступать и голосовать в палате лордов и не будет лишен своего ранга в армии, военно-морском флоте или военно-воздушных силах. После моих слов Шустер воспрянул духом и ушел вполне довольным».

Насущную проблему в отношении того, как следует называть бывшего монарха по радио уже этим вечером, тоже решил лично король Георг. С его подачи сэр Джон Рит представил его как «его королевское высочество принц Эдуард», и, как мы уже упоминали, на следующее утро на заседании Совета по престолонаследию король объявил о своем намерении сделать своего брата герцогом Виндзорским.

Однако титул герцога Виндзорского получил законную силу только после коронации Георга. 28 мая в «Лондон газет» было объявлено, что согласно письменному патенту, заверенному большой печатью королевства – что означало по совету министров, – титул «королевское высочество» присвоен исключительно герцогу и не может употребляться в отношении герцогини. Заявление звучало следующим образом:

«Король удовлетворен письменным патентом от 27 мая 1937 года, заверенным большой печатью королевства, объявляющим, что герцог Виндзорский, несмотря на отречение от престола, подписанное им 10 декабря 1936 года, и объявленный его величеством Акт об отречении, придающий законную силу этому отречению, будет удостоен чести именоваться „его королевское высочество“, однако его супруга и потомки, если таковые появятся, не будут носить этот титул».

II

Здравый смысл и человечность, высокая личная сознательность в сочетании со скромностью, обостренным чувством долга перед обществом, моральное и физическое мужество сверх обычного и смиренное признание своей зависимости от милости и руководящей руки всемогущего Бога были теми выдающимися качествами, с которыми король Георг VI пришел на свой высокий пост. И именно эти качества помогли ему быстро преодолеть первоначальный шок. Поначалу он пребывал в большом волнении, затем последовало спасительное бесчувствие, однако постепенно он вернулся к реальности, которая потребовала от него приложения всех его сил и мужества. И как всегда, за помощью и поддержкой он обратился к своей жене, и как всегда, помощь не заставила себя ждать. Вместе они смотрели в будущее с естественным трепетом, но без страха. «Сейчас мне трудно поверить, что мы были призваны выполнить эту невероятную работу, но (пишу вам совершенно откровенно), как ни странно, нам не страшно. Думаю, что Бог дал нам сил спокойно справиться с ситуацией», – писала королева Елизавета архиепископу Кентерберийскому.

Показательным для короля Георга было то, что через три дня после воцарения он отметил свой сорок первый день рождения (14 декабря) – свой первый день рождения в сане короля, – пожаловав орден Подвязки королеве, как до него сделал его отец. «Он узнал, что папа пожаловал его вам в свой день рождения, 3 июня, – писала королева королеве Марии, – и это так очаровало его, что он решил последовать его примеру, пожаловав мне орден в свой собственный день рождения». Однако в этом действии короля было не просто фамильное совпадение. Посвящение королевы в члены самого древнего рыцарского ордена при первом же удобном случае стало публичным проявлением любви и благодарности той, что так храбро делила с ним бремя обязанностей в прошлом и с таким благородством намеревалась нести испытания в будущем.

Эмоционально и физически измотанные, король и королева предвкушали рождественские каникулы в Сендрингеме. Там со своими детьми они могли найти убежище от всех дел, кроме самых насущных государственных проблем. Там жизнь текла в привычном распорядке, предполагавшем отдых и расслабление. В мирном Сендрингеме, любимом и его отцом, и им самим, король мог подвести итог всех невероятных событий, произошедших за последние двенадцать месяцев со дня смерти его отца. Годом раньше народы Британского Содружества слушали последнее рождественское радио обращение короля Георга V, и многие сделали вывод об ухудшении здоровья своего суверена. В это Рождество радиообращение короля не предполагалось. Новый монарх еще не был готов взять на себя эту часть огромного наследства своего отца. Произошедшее было слишком важным, слишком ошеломляющим, чтобы он мог обратиться к своему народу, как обычно[84].

Со времени прошлогоднего Рождества один король умер, а другой отрекся от престола. Структура британской монархии подверглась слишком серьезному испытанию и пережила его. Но нужно было проделать еще очень много тяжелой работы, и проделать ее спокойно, чтобы восстановить и укрепить эту структуру, и король понимал, что это его первейшая и самая главная задача. Он встретил ее с присущей ему решимостью и с настроением преданности своему долгу, с тем самым настроением, которое за несколько дней до этого вдохновило его на заключительные слова обращения к парламенту: «Я всегда буду стремиться с Божьей помощью и поддержкой моей дорогой супруги отстаивать честь королевства и счастье моего народа». Теперь, в последний день уходящего года, он сел и написал премьер-министру: «Я новичок в этой работе, но я надеюсь, что время позволит мне возместить то, что произошло».

Мистер Болдуин ответил на это словами, которые наверняка воодушевили короля: «Сэр, позвольте мне сказать, что вам не нужно бояться будущего, в том что касается вас. За вами вся страна, и она смотрит на вас с глубоким пониманием и симпатией».

III

В тот день, когда король взошел на трон, невозможно было оценить, насколько велик был масштаб воздействия, оказанного кризисом отречения на саму ткань монархии. Он потряс ее до самого основания, и все же она осталась тверда. Но насколько тверда? Структура не была разрушена, но насколько сильно она была подорвана и насколько глубоки были повреждения?

Нация прошла через горнило ужаса, который, хотя и длился не более недели, был тем тяжелее, что разразился так внезапно. Газетные заголовки, так сильно поразившие герцога Йоркского по прибытии на Юстонский вокзал 3 декабря, стали лишь первыми известиями, которые средний англичанин получил о конституционных конвульсиях с участием короля Эдуарда и его министров. Общей реакцией был испуг и недоумение, а поначалу неверие в то, что это правда. Король пользовался большой симпатией народа, но она растаяла, когда стало ясно, что способом решения своей дилеммы он выбрал отречение. Несмотря на то что со времени завоевания норманнами несколько британских монархов умерли отрешенными от исполнения своих королевских функций, не было ни одного случая, чтобы английский суверен отказался от трона не только потому, что перед ним открылись другие возможности, но и потому, что на самом деле его вынудили к этому его министры.

Таким образом, когда вокруг Букингемского дворца собирались толпы, кричавшие: «Долой Болдуина, мы хотим короля», среди подданных Эдуарда нашлось немало тех, чьи чувства были глубоко задеты, и среди них росло возмущение тем, что казалось им неисполнением своих обязанностей со стороны короля. Они чувствовали большое разочарование, а в некоторых случаях ожесточение.

Более того, это разочарование выходило за рамки индивидуального, оно отразилось на положении монархии в целом. Было бы наивно полагать, что, раз кризис отречения длился недолго и был умело купирован, есть основания считать, что он был не самым тяжелым и, что бы ни случилось, стабильности монархии ничего не угрожало. Например, покойный сэр Арнольд Уилсон, непоколебимо консервативный член парламента, высказывал мнение, что в случае прямого голосования в палате общин было бы подано не меньше сотни голосов в пользу установления республики. Независимо от того, насколько справедливым было это утверждение, мистер Макстон, выступая в палате общин от имени Независимой лейбористской партии в ходе дебатов об отречении, действительно заявлял: «Мы как палата совершим ошибку и глупость, если не воспользуемся представившейся нам возможностью установить на нашей земле истинно демократическую форму правления и покончим со старым институтом монархии и принципом наследования». Кроме того, он предлагал внести следующее дополнение к биллю об отречении:

«Данная палата отклоняет второе чтение билля, необходимого в данных обстоятельствах, ясно указывающих на опасность, которую представляет для этой страны и Британского Содружества наследственная монархия в то время, когда покой и процветание людей требуют более стабильной и благородной формы правления республиканского типа, более тесно связанной с волей народных масс и более отзывчивой к ней».

Хотя дополнение Макстона было отклонено подавляющим большинством голосов, 403 против 5, тот факт, что оно вообще могло иметь место, много значил. Кризис отречения не вызывал острых политических последствий и не породил неприязни и взаимных обвинений по двум причинам: благородство и готовность, с которой король Эдуард VIII принял конституционное решение, и личные качества его преемника.

То, что новый король во всей полноте оценил тяжесть и потенциальную опасность ситуации, уже было показано. Он хмуро высказал сэру Годфри Томасу предположение, что вся ткань монархии может «разрушиться от шока и напряжения», вызванного отречением, а в записке, адресованной мистеру Болдуину после своего воцарения, выразил надежду, «что время позволит мне возместить то, что произошло». Его не пугали стоящие перед ним задачи, однако он определенно был подавлен их масштабом, но твердо решил справиться с ними и уже очень скоро поразил тех, кто его окружал, своей растущей силой и уверенностью.

Базовый элемент осознанной политики состоял в том, чтобы во многом вернуться к критериям и традициям царствования короля Георга V, царствования, когда семейная жизнь суверена в значительной степени была на виду. Признаки такого поворота можно усмотреть в том, что он сразу же решил, что «Георг VI» – это и его титул, и его стиль жизни, а также в том, что он призвал к себе старого друга и советника отца, лорда Уиграма, который ушел с поста личного секретаря в 1935 году и теперь был назначен постоянным придворным лордом. Кроме того, почерк короля и его инициалы G.R.I. были практически неотличимы от почерка и инициалов его отца.

Но огромным выдающимся достижением короля Георга в первые дни его царствования – возможно, более выдающимся, чем принято считать, – стало то, что он просто и спокойно показал способность истинного чувства долга тронуть воображение и симпатии его народа не меньше, чем громкие призывы. Уже через несколько недель после его воцарения всем стало ясно, что не будет никакой «партии короля», а будет король, которому все, что он делает, нужно не для себя, а для его королевства. Как писал один обозреватель в первый день нового, 1937 года: «Таким образом, за один год государство дважды салютовало в честь воцарения нового монарха, но, чтобы второй залп был настолько мощным, истории понабилось вернуться на много лет назад».

IV

По мере того как уходила зима, мрачные воспоминания о кризисе отречения сменялись в сознании людей мыслями о приближении весны, а вместе с ней величественного зрелища коронации, которую, как уже было объявлено, назначили на 12 мая 1937 года.

При нормальных условиях интервал между воцарением суверена и его коронацией составлял около восемнадцати месяцев. Этот период, из которого шесть месяцев составлял глубокий траур и год – полутраур по его предшественнику, изначально задумывался, чтобы дать новому монарху возможность подготовиться к церемониям коронации и чтобы подготовить и организовать сами церемонии. Кроме того, во время последней части этого периода проходили такие требующие существенных временных затрат события, как представление обращений к суверену со стороны привилегированных институтов и корпораций.

Однако обстоятельства воцарения короля Георга VI были далеки от нормальных, и, поскольку все посчитали неразумной мысль о том, чтобы отложить дату коронации, назначенную для короля Эдуарда, подготовительный период сократили до шести месяцев. Это неизбежно вызвало большое напряжение, но и король, и королева, оправившись от первоначальных испытаний, демонстрировали казавшуюся неисчерпаемой энергию и не пытались уклониться от напряженного графика предварительных встреч. Однако в первые дни нового года королю пришлось принять важное решение, вызвавшее разочарование как у него самого, так и у миллионов его индийских подданных.

Король Эдуард согласился, что во время холодного сезона 1937–1938 годов в Дели состоится дурбар (торжественные собрания и ритуалы) по случаю его коронации. Если король не сможет лично присутствовать на нем, то от его имени прием проведет вице-король. Его величество в принципе одобрил идею лично посетить Индию, но с учетом сложной международной обстановки любое лишнее публичное заявление было признано неразумным. Осторожная надежда на посещение королем Индийской империи была высказана в его тронной речи на открытии парламента 3 ноября. После воцарения короля Георга (2 января) было сделано несколько более определенное повторное заявление о том, что для проведения дурбара их величества надеются посетить Индию зимой 1937/38 года.

Затем советники короля разошлись во мнениях. Самые близкие из них уговаривали его отложить визит в Индию на том основании, что его величеству необходимо время, чтобы спокойно разобраться в том, как функционирует государственная машина в метрополии, особенно потому, что после коронации ему почти наверняка придется работать с новым премьер-министром. Более того, участие короля и королевы в утомительной программе дурбара вскоре после напряженного дня коронации, которому предшествовал сжатый по времени предварительный период многочисленных встреч и церемоний, могло оказаться для них слишком тяжелым. Эту точку зрения поддерживал главный медицинский советник лорд Доусон Пенн. Было также признано неразумным для короля покидать Соединенное Королевство и назначать государственных советников так скоро после потрясений кризиса отречения. Последний аргумент в пользу отсрочки визита короля-императора в Индию заключался в том, что его следовало совместить с объявлением о каком-нибудь шаге в направлении расширения самоуправления этой страны, как это было в случае с королем Георгом V в 1911 году. Но хотя в 1935 году новый акт об управлении Индией, учреждавший всеиндийскую федерацию, но не предполагавший полного самоуправления, дошел до оформления в виде закона, он по-прежнему находился на стадии предварительной разработки, а время считалось неподходящим для предоставления ей статуса доминиона.

Вопреки всем этим аргументам государственный секретарь по делам Индии лорд Зетланд и вице-король лорд Линлитгоу уверяли, что отсрочка королевского визита вызовет большое разочарование народных масс Индии, которые продемонстрировали огромную преданность по случаю серебряного юбилея короля Георга V, и теперь, когда он умер, это было бы воспринято как страх правительства империи перед партией Индийский национальный конгресс, недавно принявшей резолюцию об отказе от участия в дурбаре. К зиме 1938/39 года позиция партии Индийский национальный конгресс могла еще усилиться и стать еще более враждебной в отношении визита короля. К тому же у его величества могла возникнуть настоятельная необходимость посетить какие-нибудь другие доминионы, и, если бы он сделал это до того, как будет коронован королем-императором, это, как считалось, произвело бы на Индию катастрофический эффект.

Оказавшись перед лицом таких противоположных советов, король Георг тщательно обдумал аргументы обеих сторон. Сам он хотел бы поехать в Индию отчасти потому, что это была часть его владений, в которой он никогда прежде не бывал, отчасти потому, что хотел пойти по стопам своего отца и со всей торжественностью быть коронованным в Дели королем-императором. Но еще потому, что он понимал трудность управления Индией и хотел лично ознакомиться со всеми проблемами. Вместе с тем он остро сознавал свою собственную неопытность в практических вопросах государственного управления и необходимость это исправить. Именно этот факт оказал решающее влияние на то, что король принял решение в пользу отсрочки своего визита, решение, которое он объявил лорду Зетланду в личном письме:

«Как бы мне ни хотелось пойти навстречу вашим желаниям и желаниям вице-короля, я чувствую, что, с моей личной точки зрения, будет лучше отложить визит до зимы 1938/39 года. Как сказал сам вице-король в недавней телеграмме (которую вы цитировали в своем письме от 18 января), мне действительно нужно время, чтобы во всем разобраться. Я лишен преимущества моих предшественников на троне, которые в качестве принцев Уэльских долго готовились к своему предназначению и были до определенной степени знакомы с обязанностями и сферой ответственности суверена.

Не следует также забывать, что, когда в ноябре следующего года я открою сессию парламента, у меня будет новый премьер-министр, и я не думаю, что для меня будет желательно и полезно отсутствовать в стране в год моего воцарения на троне.

Я уверен, что вы и вице-король поймете причины, которые я изложил, и поможете мне следовать тому, что я не могу не считать правильным курсом».

Необходимость отложить дурбар стала источником большого разочарования для короля Георга и на деле означала, что он так никогда и не увидел Индийской империи[85], но в данных обстоятельствах это было, несомненно, мудрым решением. Это решение – ясное и четкое – стало еще одним примером прагматичного здравого смысла и способности делать то, что нужно в первую очередь, которая сопровождала короля на протяжении всей жизни, но особенно в те первые дни, когда он, руководствуясь верой, нащупывал свой путь в незнакомых водах.

Тем временем подготовка ко дню коронации шла полным ходом, и здесь король Георг пожинал плоды той разумной предосторожности, к которой прибег король Эдуард, приводя своего брата на все свои предварительные беседы с графом-маршалом и архиепископом Кентерберийским.

В частых обсуждениях, которые вел доктор Лэнг (архиепископ Кентерберийский) с королем Георгом и королевой, они сходились во мнении, что церемонию в Вестминстерском аббатстве нужно использовать как возможность донести до народов Британского Содружества реальную и духовную важность коронации, установить их связь с ней так, как никогда раньше не делалось, и утвердить положение суверена согласно словам Бейджота, как «главу нашей морали». Коронация должна была подчеркнуть, что англиканская церковь по-прежнему воплощает собой религиозный аспект нации, и это как никогда ярко проявляется в торжественной коронационной службе, где король представляет государство, а архиепископ – церковь. Действительно, невозможно придумать другой службы, которая бы с большим великолепием отражала истинное значение христианского государства с этими двумя фигурами, доминирующими на сцене среди пышности и великолепия. Как писал покойный архиепископ Йоркский, доктор Сирил Гарбетт: «Именно архиепископ представляет короля народу, чтобы люди могли его поприветствовать, именно он совершает помазание, вручает королю меч, дает ему державу с сияющим над ней крестом, вкладывает ему в руку скипетр и, взяв с алтаря корону, возлагает ее на голову короля. На всем протяжении службы, благословляя и увещевая короля, архиепископ тем самым освящает государство. И прежде чем начнется ритуал помазания, король, преклонив колени, просит у Бога помощи на своем великом поприще, взывает к Святому Духу и просит благословения у архиепископа. Потом король совершает подношение и, в конце концов, получает Святое причастие».

Такова была концепция коронации самого короля Георга, и он желал, чтобы его народ принял в ней максимально возможное участие. В этом он разделял взгляды архиепископа Кентерберийского в пику тем, кто не хотел, чтобы из аббатства велась радиотрансляция, понимая, что таким образом к ней приобщатся миллионы слушателей не только в доминионах, но и по всему миру. Преодолеть сопротивление было непросто, но со временем все препятствия удалось устранить, и Би-би-си были предоставлены все условия. В то же время по просьбе графа-маршала на проведении телетрансляции церемонии настаивать не стали. Однако она была записана на пленку.

По сравнению с коронацией короля Георга V архиепископ внес в порядок проведения церемонии четыре важных изменения, предварительно одобренные монархом. Первое заключалось в том, что литанию перенесли с обычного момента ее исполнения. Теперь капитул Вестминстерского аббатства должен был исполнить ее, выходя из алтаря перед началом службы, после внесения регалий, второе – в том, чтобы опустить проповедь, третье – в восстановлении древнего порядка помазания: сначала руки, потом голову, а не наоборот.

Четвертое и самое важное изменение касалось королевской клятвы: как ее места в ритуале, так и формы. В 1911 году король Георг V давал клятву после начала ритуала причащения, но теперь эту церемонию вернули на старое место, после признания и перед совершением Святого причастия. Однако это изменение носило не только литургический, но и конституционный характер и было вызвано совершенно новым положением самоуправляющихся доминионов короля, закрепленным Вестминстерским статутом.

Такое изменение затрагивало не только клятву, но и форму признания. Со времен коронации Вильгельма III и Марии всех суверенов во время процедуры признания представляли просто: «несомненный король этого королевства», но теперь эта формула не годилась. Король больше не был «король Великобритании и Ирландии и правитель заморских доминионов Британии». Он был таким же королем Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки и Ирландии, как и Великобритании, и каждый доминион желал, чтобы их короля короновали и рукополагали в одно и то же время и согласно одному и тому же древнему ритуалу. Проблема заключалась в том, чтобы удовлетворить это желание, используя форму признания и клятвы, приемлемую для деликатных чувств подданных короля в Оттаве, Канберре, Веллингтоне, Претории и Дублине.

Как писал архиепископ Кентерберийский, задача оказалась «в высшей степени запутанной и сложной», и в результате «в течение нескольких недель эфир разрывался от сообщений» между министерством по делам доминионов и правительствами доминионов. Основные проблемы возникли с Южной Африкой и с Ирландией, и потребовалось все терпение и такт государственного секретаря по делам доминионов, мистера Малколма Макдоналда, прежде чем удалось достичь общего согласия и устроившая всех формула была найдена. Для признания решение состояло в том, чтобы просто опустить слова «этого королевства» и представлять короля как «король Георг, ваш несомненный король». Что касается клятвы, от короля требовалось утвердительно ответить на следующий вопрос: «Даете ли вы торжественное обещание и клятву править народами Великобритании, Ирландии, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южно-Африканского Союза и других принадлежащих и относящихся к ним территорий, а также вашей Индийской империи согласно их законам и обычаям?»

Однако не успели они преодолеть эту трудность, как возникла другая. В ритуале коронации за клятвой следует торжественное обещание суверена поддерживать протестантскую веру. В Англии оно всегда относилось к англиканской церкви Англии, однако с расширением текста клятвы, очевидно, приобретало другой смысл. Мистер де Валера из Ирландии, мистер Макензи Кинг от лица франкоканадцев и премьер-министр Австралии, католик мистер Лайонс потребовали, чтобы была найдена новая формула, подтверждающая обещание короля выполнять эту роль в качестве короля Великобритании, но не в качестве суверена их королевств.

И снова машина консультаций между Уайтхоллом и правительствами доминионов заскрипела под грузом сообщений, вызванных обсуждением этого запутанного вопроса. И снова примирительные таланты мистера Макдоналда были напряжены до предела. И снова терпение и здравый смысл возобладали и приемлемый компромисс был достигнут. Король должен был поддерживать «правдивую проповедь Писания» («Против этого никаких возражений не возникло», – заметил архиепископ) и поддерживать реформированную протестантскую религию, только в том смысле, в котором это утверждено законом в Соединенном Королевстве, и это конституционное требование было отделено от его обещания поддерживать права и свободы англиканской церкви.

V

По мере приближения коронации обнаружились неприятные проявления общественного упадка, выражающиеся в готовности людей верить тем злонамеренным общественным деятелям, которые, будучи сами по себе малозначимыми и презираемыми, все же имели определенное влияние. Появившись неизвестно откуда, переходя из уст в уста, в одних случаях между прочим, в других с дурным намерением, по Лондону прокатилась волна злобных досужих сплетен не только по поводу общего состояния здоровья короля и королевской семьи, но и по поводу его способности выполнять свои функции в качестве суверена. Объявление об отсрочке дурбара стало основанием для кампании слухов, будто король настолько слаб здоровьем, что, возможно, не выдержит даже напряжения, связанного с церемонией коронации. Утверждалось, что ритуал и служба урезаны до минимума и что коронация вообще может не состояться. В довершение всего был пущен клеветнический слух, что, даже если ему удастся пережить испытание коронацией, король никогда не сможет исполнять все те тяжелые обязанности, которые лягут на его плечи, что он никогда не сможет выступать публично, что он будет затворником или, в лучшем случае, будет исполнять роль «резиновой печати».

Газеты изо всех сил старались опровергать и клеймить эту злобную молву, но она оказалась живучей, и преподобному Роберту Хайду, товарищу и коллеге короля по работе в его лагере и в Обществе социального обеспечения в промышленности, пришлось дать публичный ответ. Выступая 6 мая 1937 года на ланче, устроенном Промышленной партнерской ассоциацией, мистер Хайд в обтекаемых выражениях упомянул об этих слухах, а затем рассказал о своем давнем знакомстве с королем в его бытность герцогом Йоркским и о работе с ним в самых разных обстоятельствах. Многие из них предъявляли жесткие требования к физической выносливости и ментальному здоровью короля и показали силу его характера. «Я никогда не сталкивался с доказательствами его физической и ментальной слабости, которую ему приписывают пресловутые слухи. Те из нас, кто наблюдал, как он в течение последних двадцати лет боролся и побеждал проблемы своей устной речи, действительно мучившие его, чувствовали одно лишь восхищение… Те из вас, кто услышит эти слухи, не верьте им. Они ложны, несправедливы и незаслуженны».

На самом деле король Георг был совершенно здоров. Но, по общему признанию, он нервничал из-за предстоящего обращения к народу по случаю коронации, с которым ему нужно было выступить по радио. Король постоянно консультировался с мистером Лайонелом Логом, и они вместе репетировали не только текст радиообращения, но и речь, которую король должен был произносить на открытии мемориала короля Георга V в часовне Святого Георга в Виндзоре – его первое публичное выступление со дня воцарения.

Мистера Лога возмущал повышенный интерес публики в отношении дефекта речи короля, вызванный знаменитым радиообращением об отречении, с которым выступил архиепископ Кентерберийский 13 декабря 1936 года. Тогда в своей речи доктор Лэнг сказал: «По своим манерам и речи он [король Георг VI] более спокоен и выдержан, чем его брат. (И здесь я должен вставить предложение, которое, возможно, будет нелишним. Когда люди слушали его, они замечали отдельные короткие запинки в его речи. Но он научился полностью контролировать их, и у тех, кто их слышал, они не вызывали никакого смущения, поскольку они не вызывали смущения у того, кто говорил.)»

Хотя архиепископ говорил с наилучшими намерениями, чувствовалось, что его замечание усилило нервозность короля, и потенциальные слушатели ожидали, что услышат еще более сильное заикание, чем то, которое имело место в действительности. Все было так, но, к большому облегчению для всех заинтересованных, речь короля 13 апреля в часовне Святого Георгия оказалась в высшей степени успешной, хотя было очевидно, что король говорил в состоянии сильного стресса и личных эмоций. Стоя в толпе, мистер Лог испытал огромное удовлетворение, услышав, как один человек сказал своей жене: «Архиепископ правда сказал, что у этого человека дефект речи, дорогая?», а она ответила: «Не стоит верить всему, что говорят, дорогой, даже если это говорит архиепископ».

VI

В среду 12 мая 1937 года король Георг VI и королева Елизавета были коронованы в Вестминстерском аббатстве со всей пышностью и великолепием тысячелетней традиции. Перед этим они тихо провели уикэнд в Роял-Лодж и в воскресенье вечером вернулись в Лондон, чтобы встретиться с архиепископом Кентерберийским в Букингемском дворце. Этот последний акт духовной подготовки был приурочен к вечерним службам, проводившимся по всей стране, во время которых прихожане возносили молитвы за их величества. «Поговорив о некоторых духовных аспектах коронации, – записал архиепископ, – и о ее духовном значении для них самих, они преклонили колени вместе со мной. Я молился за них, за их королевство и империю, а потом я благословил их. Я был очень тронут, они тоже. Когда мы встали с колен, в глазах у них стояли слезы. С этого момента я знал, о чем они будут думать во время помазания и коронования».

Теперь можно было не сомневаться, что король и королева отправятся на коронацию смиренно и благочестиво, с сознанием своего предназначения и стойкостью. Они были призваны занять самое высокое положение в государстве и сделали из ритуала своего официального воцарения подлинный акт поклонения и самоотдачи, акт признания власти всемогущего Господа во всем, что касалось духа, силы и власти, необходимых для выполнения такой тяжелой и требовательной миссии.

И это не было скрыто от других, это было очевидно всем. «Я совершенно уверен, – писал королеве епископ Ферс из Сент-Ал-банс, – что те, кто удостоился быть рядом с вашими величествами, несмотря на сложный замысловатый ритуал, должны были почувствовать – как почувствовал я, – что ощущение реальности происходящего исходит в основном от того прекрасного способа, которым вы оба заставили нас осознать, что значит для вас коронация. Что прежде всего вы на всю жизнь отдаете себя и все, что у вас есть, служению Богу и вашим соотечественникам в простой вере, что Он даст вам силу, равную этой задаче».

Король, как и его отец, был человеком религиозным, человеком простой веры. Для него важнейшим аспектом всей этой пышной церемонии был тот факт, что здесь, перед алтарем аббатства, его посвящали служению народу, которому он давал торжественную клятву. Он был исполнен духа служения с самого начала своей общественной деятельности, и теперь на пороге своего царствования этот дух был освящен и приумножен. И еще присутствовало ощущение огромной благодарности своим подданным. Он был глубоко тронут очевидной любовью, преданностью и энтузиазмом, которые после воцарения окружили его со всех сторон, и упомянул это в своем радиообращении по случаю коронации: «Если в будущем я смогу выразить свою благодарность в служении вам, то это именно тот путь, который я выберу… потому что высшая доблесть – это служить другим, и этому королевскому служению я, и вместе со мной королева, как вы слышали, торжественно обещали посвятить себя. И с Божьей помощью мы оправдаем ваше доверие».

Памятная записка самого короля о его коронации, написанная тем же вечером, – это очень человечный документ, не лишенный определенной веселости. В нем признание им как сувереном важности события сочетается с присущим морскому офицеру скрупулезным указанием на все неподобающие оплошности в церемониале:

«Нас разбудили очень рано, в 3 часа утра. Они тестировали микрофоны, размещенные на Конститьюшн-Хилл, но один, вероятно, оказался в нашей комнате. В 5 утра прибыли оркестры и войска, которые должны были стоять вдоль улиц, так что спать было невозможно. Из-за тяжести в желудке я не смог позавтракать. Я понимал, что мне предстоит очень трудный день и самая важная в жизни церемония. Самое большое нервное напряжение вызвали часы ожидания перед отъездом в Вестминстерское аббатство. Наконец, время пришло, и мы в королевских мантиях поехали в аббатство в парадной карете.

Когда мы подъехали, нас встретили пажи, чтобы нести шлейфы наших мантий до туалетных комнат.

Первой пошла Елизавета, но вскоре ее процессию остановили, поскольку выяснилось, что один из пресвитерианских капелланов упал в обморок и его некуда было отнести. Тем не менее после небольшой задержки его унесли, и процессия двинулась дальше.

Из-за этого инцидента мне пришлось ждать, как мне показалось, несколько часов, но в конце концов все было готово, чтобы я смог идти в аббатство. Все прошло хорошо. Я и мои пажи преодолели лестничный марш, ведущий в церковь. В галерее я поклонился маме и членам семьи и занял свое место. После вступления я снял парламентскую мантию и шапочку и пошел к коронационному креслу. Здесь на меня надели специальные облачения: белый колобиум синдонис[86], который я по настоянию декана Вестминстера едва не надел наизнанку, хорошо, что на помощь пришел мой жених мантий[87]. Перед этим я преклонил колени перед алтарем, чтобы произнести королевскую клятву. По обе стороны от меня стояли два епископа: епископ Дархема и епископ Бата и Уэльса. Они держали передо мной формуляр службы с текстом, которому я должен был следовать. Когда пришел этот великий момент, ни один из епископов не смог найти нужные слова, поэтому архиепископ опустил свою книгу передо мной, чтобы я мог читать, но – о, ужас! – его большой палец закрыл от меня слова клятвы.

Милорд великий камергер попытался пристегнуть на меня меч, но я увидел, что руки у него дрожат и он не может нащупать пряжку, поэтому мне пришлось самому застегнуть пояс. Пытаясь засунуть меч за пояс, он чуть не ткнул меня рукоятью в подбородок. Наконец все предметы облачения были надеты, и архиепископ вручил мне два скипетра. Кульминационный момент настал, когда он должен был возложить мне на голову корону Святого Эдуарда. Я сделал все возможное, чтобы корона легла как надо, но декан и архиепископ так долго ее вертели туда и обратно, что я уже не мог понять, правильно она сидит или нет. Корона Святого Эдуарда – корона Англии, весит 7 фунтов, и она должна сидеть ровно[88]. Потом я встал и подошел к трону, стоявшему посредине амфитеатра. После того как я повернулся, отойдя от коронационного кресла, все встали, и один из епископов наступил мне на мантию. Мне пришлось довольно резко сказать, чтобы он сошел с нее, потому что я чуть не упал. Поклонение епископов и пэров прошло успешно. Мои два брата, Глостер и Кент, подошли для поклонения после архиепископа Кентерберийского. За ними шел старший герцог (Норфолк), старший маркиз (Винчестер), старший граф (Шрусбери), старший виконт (Херефорд) и старший барон (Де Рос)».

По всей Англии прокатилась волна веселых празднеств и благодарственных служб. Куда бы ни ехали король и королева, их встречало выражение личного уважения и любви. Очень часто приветствия были не формальны, но исполнены почтения и восхищения.

На следующий день после коронации король и королева в открытой карете проехали по улицам Лондона, где их бурно приветствовали жители. За этим 20 мая последовал военно-морской парад в Спитихеде, а 24 мая в День империи состоялась благодарственная служба в соборе Святого Павла. 27 июня после большого парада отставных военнослужащих в Гайд-парке королевская чета нанесла короткие государственные визиты: в Шотландию (5—11 июля), в ходе которого король пожаловал королеве орден Чертополоха в соборе Сэнт-Джайлс, а затем в Северную Ирландию (27–29 июля).

Несмотря на свой плотный график, король не стал отказываться от ежегодного визита в свой лагерь, по-прежнему называвшийся Лагерь герцога Йоркского. 3 августа он приехал в Саутуолд, где с радостью провел день, отдохнув со своими юными гостями, и в тот же вечер вернулся в Лондон.

За этим последовали два месяца заслуженного и крайне необходимого отдыха в Балморале, но они пролетели, и снова начались напряженные будни. В октябре король провел три дня с промышленниками Йоркшира, а 26 октября открыл сессию парламента. По этому случаю он должен был произнести свою первую тронную речь и очень волновался. По правилам суверен произносил речь сидя, и это в любом случае представляло дополнительные трудности, поскольку всегда легче говорить стоя. Но для заики сидячая поза особенно неприятна, поскольку препятствует ритмичному дыханию, и король боялся, что может не справиться. «Мой отец всегда делал это с таким блеском», – сказал он мистеру Логу, и его лишь отчасти утешил ответ, что король Георг V достиг этого высокого стандарта только после многолетней практики. Сидя в своем кабинете в Букингемском дворце с короной на голове, король Георг VI без устали тренировался, сначала повторяя последнюю тронную речь своего отца, произнесенную в 1935-м, потом используя черновик своей собственной речи. Его усилия увенчались успехом, который если и омрачили несколько запинок, все равно был куда больше, чем он ожидал.

Рутина была неумолима. 16 ноября в Лондон с официальным визитом прибыл король Бельгии Леопольд III, а на первой неделе декабря король и королева совершили тур по Корнуоллу для получения феодальных пошлин от арендаторов герцогства.

В конце года усталый, но удовлетворенный и счастливый монарх прибыл в Сендрингем, чтобы отпраздновать Рождество и провести сезон, не омраченный тенями и тревогами прошедшего года.

На этот раз король Георг обратился к своему народу в день Рождества. Однако он не собирался продолжать традицию своего отца, о чем и сказал слушателям: «Но поскольку это первое Рождество после нашей коронации, мы с королевой чувствуем желание послать всем вам слова благодарности за ту любовь и преданность, которыми вы одарили нас во всех уголках империи за этот незабываемый год, который теперь приближается к концу. Мы обещаем, что постараемся быть достойными вашего доверия, и это обещание, которому мы будем верны всегда».

Так закончился первый год царствования короля Георга VI, но каким важным он был, и как велики были перемены. Двенадцать месяцев назад он еще чувствовал себя придавленным той великой участью, которая нежданно выпала на его долю. Сегодня, глядя назад на полные блеска месяцы до и после коронации и сопутствовавшие ей празднества, он больше не чувствовал ни сомнений, ни неуверенности. Он высоко держал голову и чувствовал гордость в сердце. Теперь он твердо стоял на ногах и шел по пути своего служения, зная и тысячи раз убедившись в любви, восхищении и верности тех, кому он поклялся служить.

За прошедшие месяцы король успешно следовал традиционным путем своего отца, однако делал это с новым молодым задором. За все, что он должен был делать, он брался энергично, радостно и с удовольствием. Теперь и один, и с королевой он всегда был на глазах у публики, и с течением времени «человек с улицы» с его безошибочной интуицией без труда смог увидеть подтверждение того, что его король осмотрителен, терпелив и тверд в своих принципах, что всегда считалось базовыми составляющими мудрости.

«Мне, как, я полагаю, любому другому публичному человеку, приходится сталкиваться с самыми разными людьми и настроениями людей, от членов кабинета министров до человека с улицы, и узнавать, что они думают, – писал ему в это время архиепископ Кентерберийский. – И я повсюду нахожу одно и то же свидетельство того впечатления, которое ваше величество и королева произвели на своих подданных за первый год вашего царствования.

Поначалу это было чувство симпатии и надежды. Теперь оно превратилось в чувство восхищения и уверенности… И я знаю, что оно верно.

Я, как и все, кто контактировал с вашим величеством, заметил, как поразительно быстро и уверенно вы, если мне будет позволено сказать, доросли до своего высокого положения. Таким образом, смелость, с которой вы год назад взяли на себя бремя ответственности, внезапно обрушившейся на вас, полностью оправдала себя».

Глава 2

Королевское наследство

I

Через пятнадцать дней после коронации, 27 мая 1937 года, мистер Рамсей Макдоналд ушел в отставку с поста лорда-председателя Совета, а на следующий день мистер Стенли Болдуин покинул пост премьер-министра. Так закончилась замечательная связка двух личностей, которые вместе или по отдельности правили Британией после отставки мистера Бонара Ло в 1923 году. Как лидеры своих партий они были политическими оппонентами, пока экономический кризис 1931 года не призвал обоих исполнить общий долг по спасению страны. С того времени они поочередно сменяли друг друга на постах премьер-министра и лорда-председателя Совета. На период их совместного правления пришлось восстановление британской национальной экономики и возрождение системы имперских преференций[89], реализованное в рамках Оттавских соглашений. В это же время началось постепенное разрушение международного доверия, закончившееся войной. Их уход с политической сцены ознаменовал конец эпохи, поскольку трехгодичный период правления их непосредственного преемника, предшествовавший началу эпохи Черчилля, не относился ни к первой, ни ко второй.

Именно мистер Болдуин желал, чтобы его коллеге был пожалован титул пэра, что он и посоветовал сделать королю Георгу, который от всей души согласился с ним. Когда мистеру Макдоналду сообщили об этом предложении, оно показалось ему весьма соблазнительным. «Было бы здорово стать графом Лосси»[90], – мечтательно говорил он в то время Гарольду Николсону, но, поразмыслив, он передумал «по соображениям личного характера», и, когда король повторил предложение на его последней аудиенции, он попросил разрешения отказаться. В то же время мистеру Болдуину был пожалован титул графа и звание рыцаря ордена Подвязки.

Хотя то, что мистер Болдуин уйдет в отставку сразу после коронации, было общепризнанным фактом, король Георг с искренним сожалением простился со своим первым премьер-министром, который долго и преданно служил его отцу и чьи мудрые советы поддерживали его самого в первые месяцы царствования. 29 мая он написал об этом:

«Мне бы хотелось, чтобы вы знали, с какой искренней печалью я принял вашу отставку вчера утром. Тем не менее я высоко ценю ваше мудрое решение сложить с себя это бремя, пока вы не жалуетесь на здоровье, не дожидаясь, когда его возможное ухудшение из-за усталости и переутомления отразится на вас или правительстве, которое вы возглавляете.

За те годы, когда вы занимали обременительный пост премьер-министра, вам пришлось противостоять кризисам, невиданным по своей тяжести в мирное время. Благодаря вашему умению справляться с ними – как и высоким стандартам, которые всегда устанавливали в общественной жизни, – вы завоевали восхищение и доверие и, если можно так выразиться, любовь огромного большинства своих соотечественников. Уходя, вы уносите с собой прекрасное отношение наших людей, и, какой бы тяжелой ни была их потеря, я вижу в ней определенную надежду для себя, поскольку в своей неопытности я смогу просить у вас наставления и совета в трудных ситуациях, с которыми мне время от времени придется сталкиваться. И я убежден, что мои просьбы не будут напрасными[91].

Мы с королевой шлем вам и миссис Болдуин наилучшие пожелания и надеемся, что в будущем сможем часто видеться с вами.

С огромной благодарностью за вашу прекрасную службу моему отцу и мне…

Георг R.I.».

Новый премьер-министр, мистер Невилл Чемберлен, которого уже давно прочили в преемники мистера Болдуина и лидеры Консервативной партии, привнес на свой пост таланты и качества, совершенно отличные от тех, которыми обладал его предшественник. Сын Великого Джо[92] и сводный брат сэра Остина Чемберлена, одного из разработчиков Локарнских соглашений, он, пожалуй больше походил на своего отца. Его отношение к делам общества было скорее отношением главы крупной корпорации – он был успешным лорд-мэром Бирмингема, – чем политика. Как писал его биограф: «Умелый, уверенный, ведомый инстинктивным стремлением к порядку, он задавал направление и, возможно, границы каждой темы. Его подход обычно был осторожным, но его мнение, как только оно определялось, трудно было изменить. …Будущее он всегда планировал и держал под контролем, требуя от своих министров составлять программы на два года».

Кроме того, во всех учреждениях, которые ему подчинялись, у него была репутация человека, знающего свои законопроекты лучше, чем те, что их разрабатывал.

Более холодный и простой в своем мышлении, чем мистер Болдуин, мистер Чемберлен не обладал любезным долготерпением своего предшественника в отношении тех, кого он считал «заблудшими людьми». Его воинственный характер не отличался способностью изображать чувства, которые он не разделял, или скрывать неприязнь, которую испытывал, и если он считал, что человек не прав, то наносил ему жестокие удары. Человек большой цельности, высоких принципов и смелости, как моральной, так и физической, он совершал промахи из-за ощущения самодостаточности и упрямства, сформировавших у него тенденцию, особенно ярко проявившуюся в ведении международных дел: он отказывался верить в то, во что ему не хотелось верить.

Отношения премьер-министра с его сувереном всегда носили самый сердечный характер. На самом деле чувства короля Георга к нему во многом были похожи на чувства его отца к мистеру Асквиту. Он высоко ценил тот факт, что мистер Чемберлен держал его в курсе всех аспектов государственных дел и, очевидно, симпатизировал усилиям, которые его премьер-министр прилагал, чтобы справиться с мрачной перспективой, стоящей перед ними обоими.

Действительно, наследство, доставшееся королю Георгу VI и мистеру Чемберлену в сфере международных отношений, было незавидным. Авторитет Лиги Наций, уже ослабевший после ухода Японии в 1931 году и Германии в 1933-м, практически растаял в связи с провалом политики санкций в отношении Италии в 1935 году. А через год разрушение системы Локарнских договоров перед лицом безнаказанной гитлеровской милитаризации Рейнланда нанесло смертельный удар надеждам тех, кто верил в принципы коллективной безопасности. Хотя Франция и Британия могли повторить свои взаимные обещания, факт оставался фактом: Бельгия вышла из системы западной безопасности и перестала верить в фантастические международные гарантии ее нейтралитета, которые не смогли защитить ее от нападения в Первую мировую войну и оказались столь же неэффективными во время Второй. Таким образом, северный фланг остался незащищенным от Германии, а на юге находилась угрюмо враждебная Италия, в то время как Испания корчилась в конвульсиях гражданской войны, международные последствия которой угрожали миру в Европе. Стремительно вооружавшаяся Германия вступила в союз с хорошо вооруженной Японией, с которой она в 1936 году заключила Антикоминтерновский пакт, и с Италией, с которой в том же году подписала соглашение о формировании оси Рим – Берлин. Государства Центральной Европы – хотя они были связаны между собой и с великими державами сетью различных пактов и союзов – в действительности оказались незащищенными от нападения и вторжения нацистов, а на Дальнем Востоке агрессия Японии против Китая создавала сильнейшее напряжение в ее отношениях с Великобританией, Соединенными Штатами и Россией.

Таким образом, когда в мае 1937 года был коронован король Георг и мистер Чемберлен занял кресло премьер-министра, международная перспектива выглядела достаточно мрачно. Над Рейном открыто и нагло нависала нацистская угроза, и Адольф Гитлер однозначно предупредил всех, кто хотел услышать это предупреждение, о масштабе своих притязаний не только в смысле нарушения Версальского договора и всего, что он подразумевал, но и в отношении создания своего Тысячелетнего рейха, границы которого простирались от Балтики до Бреннера и от страсбургской кирхи до рижского собора. Дилемма, стоявшая перед премьер-министром короля Георга, заключалась в следующем: была ли война неизбежна и ее следовало ожидать раньше, или позже, или существовала возможность укрепить существующую европейскую систему и сохранить мир. Мистер Чемберлен с похвальным бесстрашием отказывался принимать фатальную неизбежность и исполнился решимости осуществить новую попытку спасения мира. Безусловно, это говорило в его пользу, независимо от того, что, по мнению многих, он выбрал неверный способ добиться этого.

У Чемберлена было два варианта, из которых он мог выбирать: он мог пойти по пути формирования альянса держав, выступавших против оси Рим – Берлин и не связанного с Лигой Наций, или постараться умиротворить сами державы оси. Для Британии выбор первого пути повлек бы за собой прямые обязательства в отношении Франции, к которой премьер-министр не питал большого доверия, и необходимость сближения с Советским Союзом, вызывавшим у него откровенное недоверие. Более того, Британия оказалась бы вовлечена – до некоторой степени – в обязательства, которые связывали Францию с ее протеже в Центральной и Юго-Западной Европе.

Многие считали, что, только создав объединение подобного рода, Западная Европа может надеяться противостоять скрепленному формальным альянсом блоку диктаторов, но для мистера Чемберлена догматом веры стала идея любой ценой уберечь Европу от разделения на два враждующих лагеря. В качестве альтернативы он выбрал политику умиротворения, которой и стал следовать.

Было бы несправедливо возлагать на Чемберлена ответственность за выбор термина «умиротворение». На самом деле его использовал мистер Энтони Иден, который 26 марта 1936 года, произнося похоронную речь над Локарнскими соглашениями, уверял палату общин, что «именно умиротворение Европы в целом мы должны постоянно иметь в виду». По сути, политика мистера Чемберлена была лишь проекцией идеи мистера Идена, но со значительным смещением акцентов. В то время как мистер Иден призывал к умиротворению Европы в целом, мистер Чемберлен начал проводить политику умиротворения диктаторов Германии, Италии и Японии ценой демократии.

Мистер Чемберлен был вынужден принять такую политику по трем причинам: во-первых, как человек здравомыслящий, он ненавидел войну со всеми присущими ей ужасами; во вторых, он был искренне убежден, что можно многого добиться путем личных переговоров, поскольку между разными людьми «должно быть что-то общее», раз уж «мы все принадлежим к человеческой расе», и, следовательно, у диктаторов тоже должно быть что-то человеческое. Он разделял мнение, которого придерживались многие его современники, что дискуссия способна изменить природу факта и ход событий.

Третьей причиной была причина практическая. Он, как никто, знал, в каком плачевном состоянии пребывали британские вооружения и средства обороны. Первые робкие шаги по перевооружению были сделаны правительством мистера Болдуина в 1935 году, после того как стало известно о существовании люфтваффе и его численности. Во время того, что мистер Черчилль удачно назвал «затянувшейся паузой», последовавшей за оккупацией Рейнланда нацистами, Британия начала перевооружаться более активно, хотя по-прежнему без особой уверенности. Мистер Чемберлен, будучи канцлером казначейства, горячо выступал за ускорение темпов перевооружения, и в ходе борьбы, предшествовавшей всеобщим выборам 1935 года, первым и самым главным называл вопрос обороны. Впоследствии он настаивал на расширении рамок программы перевооружения и добился определенного успеха в этом отношении, когда в 1936–1937 годах были приняты программы, вошедшие в «Официальные документы по обороне». Таким образом, мистер Чемберлен делал все, что мог, чтобы привести в порядок национальную оборону – факт, который среди первых засвидетельствовал мистер Черчилль, – но он понимал, каким незначительным и жалким было то, чего он смог добиться, и какая глубокая пропасть лежала между планами, изложенными в документах, и конечным продуктом в виде реального оружия. Но хотя достижения правительства в вопросе восстановления былой мощи были невелики по сравнению с результатами его противника на Рейне, премьер-министр, по крайней мере, что-то делал, и это несмотря на ожесточенное сопротивление Лейбористской партии, которая, критикуя правительство за его мягкотелость в международных делах, решительно и упорно противилась любому расширению программы перевооружения.

Что было не так ясно и что приводило в растерянность членов палаты общин с обеих сторон, – это что мистер Чемберлен предполагает делать дальше. Было ли конечной целью его политики потребовать от нацистов остановить разрушение структуры парижского мирного урегулирования, или он готовился признать «сосуществование» (хотя этот термин еще не вошел в обиход) с диктатурами и, доведя британскую оборону до такого состояния, которое избавит страну от угрозы, молча согласиться с шагами Гитлера и Муссолини по реализации своих территориальных притязаний мирными способами? Иными словами, будет ли диктаторам предоставлена свобода действий в Центральной и Восточной Европе и на Балканах?

Теперь мы знаем ответ на этот вопрос. Мистер Чемберлен начал следовать второй политике, но под давлением обстоятельств был вынужден отказаться от нее в пользу первой. Но прежде, чем он отказался от политики умиротворения, он указал, как далеко готов зайти, чтобы добиться всеобъемлющего урегулирования. Хотя поначалу он сомневался в успехе: «Я сам не верил, что мы можем купить мир и долговременное урегулирование, отдав немцам Танганьику, но если бы я в это верил, то не колебался бы ни минуты», – сказал он как-то в палате общин. Однако в конечном счете жертвы, принесенные ради достижения мира, оказались намного больше, чем это.

Главное, что следует учесть при оценке политики мистера Чемберлена, – это что с самого начала до самого конца она пользовалась искренней поддержкой значительного большинства его сограждан и – что не менее важно – правительств Британского Содружества. Имперская конференция 1937 года, которая закрылась 15 июня, официально одобрила взгляды британского премьер-министра в следующих выражениях: «Участники конференции, которые сами твердо придерживаются принципов демократии и парламентских форм правления, выразили мнение, что различия политических кредо не должны препятствовать дружеским отношениям между правительствами и странами и ничто не нанесло бы такого вреда международному умиротворению, как разделение мира – реальное или видимое – на противоборствующие группы».

Конференция также зафиксировала свою веру, что здоровое развитие международной торговли, сопровождающееся улучшением условий жизни в целом, является «существенным шагом к политическому умиротворению». Таким образом, конференция дала понять, что вера в примирение и умиротворение признана ведущим принципом международной политики Содружества. В результате, несмотря на грозные предостережения мистера Черчилля и небольшого отряда его приверженцев, а также на более бледные возражения лейбористской оппозиции, мистер Чемберлен мог быть уверен, что на его стороне большая часть Консервативной партии, что в целом его политику одобряет английский народ и что его поддерживают коллеги в правительствах доминионов. Внутри своего собственного правительства, членов которого он поменял, вступив в должность, если и были колеблющиеся, то он был уверен в поддержке сильной и стойкой команды, куда входили лорд Галифакс, сэр Джон Саймон, сэр Сэмюэль Хор и сэр Томас Инскип.

II

Свой первый эксперимент по умиротворению правительство мистера Чемберлена провело в сфере отношений внутри Содружества.

В декабре 1936 года правительство мистера де Валеры воспользовалось ратификацией акта об отречении короля Эдуарда VIII, чтобы по-новому определить статус Ирландии по отношению к британской короне и Британскому Содружеству. Параллельно с актом об отречении нижняя палата парламента Ирландии приняла акт в области внешних связей, согласно которому Ирландия признает права короля во внешних связях в отношении таких официальных вопросов, как дипломатическое представительство в иностранных государствах, где ирландские представители будут аккредитованы именем короля, а официальные документы будут подписаны королем, хотя отныне эти документы будут составляться исключительно на ирландском языке. В то же время было отмечено, что ирландскому народу будет представлена новая конституция взамен основного закона, принятого по договору 1921 года, согласно которому Ирландское Свободное государство стало членом Британского Содружества.

Эта новая конституция, определявшая Ирландию как республику, была одобрена нижней палатой ирландского парламента 14 июня 1937 года[93]. Согласно ее положениям были урезаны права короля в сфере внутренних дел Ирландии, а законными признавались действия, которые принимал избранный президент республики. Таким образом, мистер де Валера наконец добился реализации той формулы «внешней ассоциации» Ирландии с британской короной, к которой он так упорно стремился при любых обстоятельствах с того самого момента, когда впервые высказал ее мистеру Ллойд Джорджу на англо-ирландских переговорах в июле 1921 года.

Имперская конференция 1937 года, руководствуясь, вероятно, скорее мудростью, чем логикой, согласилась смириться со сложной ситуацией, созданной этими двумя актами ирландского законодательства, считая, что они не вносят существенных изменений во взаимоотношения Ирландии с Содружеством. 30 декабря 1937 года такое отношение было официально провозглашено политикой правительства его величества.

С наступлением нового года британское правительство начало переговоры с целью разрешить ряд вопросов, оставшихся нерешенными в англо-ирландском договоре 1921 года, которые в новой ситуации встали особенно остро. Обсуждения едва не были сорваны в самом начале из-за того, что мистер де Валера настаивал, чтобы воссоединение Ирландии рассматривалось как необходимая предпосылка любых по-настоящему дружеских и долговременных англо-ирландских отношений и, поскольку правительство Соединенного Королевства несло ответственность за разделение Ирландии, оно и должно с этим покончить. На это мистер Чемберлен и его коллеги не могли согласиться. Но они зашли так далеко, что предложили сделать заявление, по сути дела означающее, что, хотя любые изменения существующих отношений между Ирландией и Северной Ирландией требуют согласия правительства Белфаста, Соединенное Королевство не возражает и даже приветствует изменение существующей ситуации, на которое будет согласна Северная Ирландия. Это предложение, хотя в принципе мистер де Валера его принял, было отвергнуто лордом Крейгавоном[94] и мистером Эндрюсом[95], и заявление так и не было сделано.

Тем не менее в других сферах удалось достичь определенного успеха. В отношении экономики и финансов стороны согласились, что в целях прекращения финансовых разногласий, существовавших с 1921 года, правительство Эйре[96] выплатит общую сумму 10 миллионов фунтов в качестве окончательного урегулирования гораздо более значительных британских претензий. В ответ Соединенное Королевство согласится снять специальные пошлины на импорт товаров из Ирландии, введенные в 1932 году. Со своей стороны Ирландия отменит аналогичные пошлины, которыми облагались британские товары.

Однако самым выдающимся пунктом англо-ирландского соглашения 1938 года стало решение правительства Соединенного Королевства вернуть ирландские договорные порты под контроль правительства Эйре и передать ему права в отношении этих портов, которыми пользовалась Британия по договору 1921 года. Эта мера оказалась достаточно спорной. Нашлись те, кто посчитал ее большой стратегической катастрофой, ослабляющей оборонную систему Соединенного Королевства в момент, когда международная ситуация неуклонно ухудшалась. Позднее мистер Черчилль охарактеризовал ее как «большой удар, нанесенный британской национальной жизни и безопасности» и «недальновидный пример умиротворения». Он назвал это «самым беспомощным актом, который только можно себе представить, тем более в такое время». Но мистер Чемберлен думал иначе. Ему казалось абсурдом, чтобы в то время, когда политика Британии и Содружества была направлена на успокоение и умиротворение Европы, была упущена возможность снизить у собственных границ напряжение, которое в последние годы приобрело угрожающую остроту, и устранение которого могло иметь далеко идущий эффект для Содружества в целом. Он установил чрезвычайно дружественные личные отношения с мистером де Валерой и, кроме того, надеялся, что подобная демонстрация британского доверия будет вознаграждена, например в случае войны, возможностью размещать производство британских боеприпасов в Ирландии, далекой от опасности нападения врага. В этом вопросе его ждало разочарование.

Король Георг беспокоился об успехе этих англо-ирландских переговоров и получал информацию об их непростом продвижении, кризисах, тупиках и уступках из длинных писем мистера Малколма Макдоналда, неутомимого государственного секретаря по делам доминионов. Эти отчеты король читал «с большим интересом, а временами с недоумением», и испытал явное облегчение, когда узнал от премьер-министра, что окончательный текст соглашения был подписан 25 апреля в 3 часа дня в его кабинете на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр добавил, что в конце церемонии подписания вручил мистеру де Валере полевой бинокль, который тот отдал капитану Хинтцену при аресте, случившемся почти двадцать два года назад, 30 апреля 1916 года, во время Пасхального восстания в Дублине.

Король был удовлетворен, что после многочисленных неудач и кажущихся тупиков соглашение было достигнуто. Свое одобрение он выразил в письме мистеру Чемберлену: «Я сердечно поздравляю вас и ваших коллег со счастливым окончанием переговоров, проходивших в последние месяцы, и я разделяю вашу уверенность, что в результате для отношений между двумя странами начнется эра растущего дружелюбия».

В то время высказывались надежды, что, возможно, мистер де Валера будет принят королем, который приветствовал возможность встретиться с этим бывшим мятежником, выступавшим против короны. Но в конце концов, такую встречу сочли неподобающей, и, несмотря на тот факт, что мистер де Валера продолжал определять судьбу Эйре до 1948 года, подходящий момент для его аудиенции у короля Георга VI так никогда и не наступил.

Глава 3

Сумерки мира

Ноябрь 1937 – март 1939

I

Прошло не так много времени, и приверженность мистера Чемберлена политике умиротворения вызвала в правительстве его величества разногласия, которые в конечном счете побудили сначала государственного секретаря по иностранным делам, а потом первого лорда Адмиралтейства расстаться с командой премьер-министра. Настаивая на этой политике, мистер Чемберлен в основном преследовал цель добиться общего урегулирования в Европе посредством взаимных уступок со стороны всех стран и заключения четырехстороннего соглашения между Великобританией, Францией, Германией и Италией, которое гарантировало бы реализацию такого урегулирования. Однако, чтобы достичь конечной цели, необходимо было сначала ослабить ось и, если возможно, оторвать от нее Италию посредством двухстороннего соглашения, которое среди прочих уступок предполагало до сих пор откладывавшееся признание Британией итальянских завоеваний в Восточной Африке и права короля Виктора Эммануила именоваться императором Эфиопии. В то же время планировалось заключить аналогичное двухстороннее соглашение с Германией для урегулирования всех неразрешенных вопросов между ней и Британией.

Именно в попытке достижения последней цели премьер-министр и его коллеги решили использовать возможности, которые давало приглашение, полученное лордом-председателем Совета – лордом Галифаксом как главой общества владельцев гончих, принять участие в международной охотничьей выставке, организованной Герингом в Берлине. Для лорда Галифакса, как спортсмена, это приглашение не представляло особого соблазна, тем более что одним из основных аттракционов была охота на лис. Его первым порывом было отправить это приглашение в мусорную корзину, но прежде, чем сделать это, он упомянул о нем своим коллегам по кабинету министров. В результате мистер Чемберлен и мистер Иден решили, что оно дает шанс для установления неофициальных контактов с нацистскими лидерами с целью выяснения, что у них на уме. Таким образом, лорд Галифакс отправился в Германию, где, избегая лисьей бойни, побеседовал в Берлине с Герингом, а 19 ноября в Берхтесгадене с Адольфом Гитлером.

По мнению лорда Темплвуда, самого способного из защитников политики умиротворения, «визит не дал никакого положительного результата. У Галифакса не было ничего общего с Гитлером. Тот факт, что Гитлер ни в коей мере не оценил достоинства Галифакса, выявил узость взглядов фюрера. Если в ходе их разговоров и удалось что-то выяснить, то лишь мрачный факт того, какую большую пропасть придется преодолеть, чтобы обеспечить мир». Но мистер Чемберлен определенно придерживался другого мнения. «С моей точки зрения, визит в Германию стал большим успехом, – написал он в своем дневнике 26 ноября, – поскольку он достиг своей цели – создания атмосферы, в которой можно обсуждать с Германией практические вопросы, связанные с европейским урегулированием… Я не понимаю, почему мы не должны сказать Германии: „Дайте нам удовлетворительные гарантии, что не станете использовать силу в отношении австрийцев и чехословаков, и мы дадим вам аналогичные гарантии, что не станем использовать силу, чтобы предотвратить перемены, которые вам нужны, если вы будете проводить их мирными способами“».

Однако сила как физическая, так и психологическая была не тем оружием, от которого Гитлер был готов отказаться. А в отношении мистера Чемберлена нужно абсолютно прямо заявить, что ни он, ни его коллеги не могли знать, что 5 ноября, всего за две недели до встречи Гитлера с Галифаксом, Гитлер на тайном совещании обозначил своим высшим подчиненным «фундаментальные принципы» своей политики и агрессивные планы в отношении Центральной и Восточной Европы, которые он считал настолько важными, что в случае его смерти они должны были рассматриваться как его последняя воля и завещание. Визит Галифакса ни на йоту не изменил намерений фюрера, который продолжил идти по своему зловещему пути.

Вероятно, самым существенным результатом визита в Германию стало то, что лорд Галифакс привез в Лондон очень точную и верную оценку гитлеровского менталитета, а его в целом негативный исход только усилил уже существовавшие в сознании мистера Идена серьезные сомнения в эффективности политики умиротворения.

Министр иностранных дел озаботился еще больше, когда по возвращении из своего короткого отпуска на юге Франции во время рождественских парламентских каникул он обнаружил, что в его отсутствие премьер-министр 12 января, не посоветовавшись ни с одним из своих коллег по кабинету, отклонил весьма важное предложение президента Рузвельта. Президент предлагал, чтобы Соединенные Штаты выступили с инициативой обратиться к правительствам ряда стран с призывом совместно разработать предварительные положения, а затем обратиться ко всем нациям с предложением принять их в качестве основы для всеобщего соглашения. Сомневаясь в эффективности этого плана – а на самом деле в способности президента осуществить его, – мистер Чемберлен увидел в нем угрозу своему базовому принципу недопущения разделения Европы на два вооруженных лагеря и посчитал, что он идет вразрез тем связям, которые он устанавливал с Германией и Италией. Его ответ был соответствующим. Результат получился двояким: президент согласился отложить свою инициативу, а трещина между премьер-министром и министром иностранных дел стала несколько глубже. «В то время как Чемберлен опасался, что диктаторы либо не обратят внимания на объединение демократий, либо используют его как предлог для разрыва отношений, – пишет его биограф, – по возвращении Идена выяснилось, что он скорее готов пойти на риск такой катастрофы, чем лишиться доброй воли американцев». Хотя этот инцидент не привел к немедленному разрыву, он, по мнению лорда Темплвуда, «месяцем позже стал подспудной причиной отставки Идена».

События развивались все быстрее. 12 февраля Гитлер вызвал в Берхтесгаден австрийского канцлера доктора Шушнига и подверг его психологическому унижению, которое, когда стали известны подробности, вызвало шок во всем мире. Для мистера Идена это стало последним аргументом против любого дальнейшего умиротворения диктаторов, один из которых теперь показал свое истинное лицо. Но мистер Чемберлен считал иначе. Он тоже был обеспокоен тем, как Гитлер обошелся с Шушнигом, и, если верить его дневнику, посчитал это «вопиющим оскорблением». Однако для него это не значило, что нужно отказаться от фундаментального принципа, на котором базировалась вся международная политика как его страны, так и всего Содружества. Он действительно питал большие надежды на заключение всеобъемлющего соглашения с правительством Италии, полагая таким способом добиться своей долгосрочной цели – разрушения оси.

Через свою невестку, вдову Остина Чемберлена, премьер-министр получил послание от дуче, указывающее, что в Риме приветствуют скорейшее подписание соглашения и что в него будет включен пункт об отводе всеми заинтересованными странами своих добровольцев, участвующих в гражданской войне в Испании на стороне обеих противоборствующих сторон, что уже давно являлось целью британской дипломатии. На тот момент, когда Шушниг был вызван в Берхтесгаден, предварительные обсуждения между мистером Иденом и итальянским послом графом Дино Гранди фактически уже шли. К тому времени они не достигли каких-то существенных результатов, а после этого энтузиазм мистера Идена угас дальше некуда. И мистер Чемберлен, и министр иностранных дел Италии граф Чиано проявляли все большее нетерпение в отношении того, что они считали неоправданным затягиванием, и в период 18–20 февраля отношения премьер-министра с государственным секретарем по иностранным делам достигли кризисной черты.

В пятницу 18 февраля на Даунинг-стрит, 10 состоялся разговор между Чемберленом, Иденом и графом Чиано, во время которого обсуждались различные спорные вопросы: Австрия, Эфиопия, Испания. Согласно отчету итальянского посла своему министру, по ходу дискуссии стал очевидным конфликт взглядов этих двух британских государственных деятелей. Так или иначе, факт тот, что, когда они обсуждали этот разговор между собой после ухода графа Чиано, в их мнениях обнаружились большие различия. Премьер-министр выступал за немедленное открытие официальных переговоров с итальянским правительством, полагая таким способом уберечь независимость Австрии, которая, по всеобщему убеждению, подвергалась опасности, а также без каких-либо других гарантий поверить на слово Муссолини, обещавшему вывести своих добровольцев из Испании. Государственный секретарь придерживался прямо противоположных взглядов. Он был убежден, что в своих действиях в отношении Австрии Гитлер полагается на тайные договоренности с Италией и что она не станет противодействовать аннексии и, следовательно, англо-итальянские переговоры не будут играть никакой сдерживающей роли. Что касается вывода добровольцев из Испании, то список прежних обещаний в этом отношении, нарушенных Муссолини, был так убедителен, что мистер Иден хотел бы, как доказательство доброй воли, еще до начала переговоров увидеть, что они действительно возвращаются в Италию. Он выступал против любого компромисса.

Расхождение во мнениях дошло до сведения кабинета министров, который 19-го и 20-го числа заседал почти непрерывно. К вечеру субботы дело окончательно зашло в тупик. Премьер-министр не мог принять никакого другого плана действий, кроме того, который он уже предложил, а именно начать переговоры с Италией. Государственный секретарь не мог, не покривив душой, защищать в палате общин политику, в которую он не верил. В данных обстоятельствах он чувствовал, что должен подать в отставку, и намекал, что намерен это сделать. Кабинет единодушно поддержал мистера Чемберлена. После дальнейших дискуссий и попыток убедить его, предпринятых некоторыми из его коллег, мистер Иден в воскресенье в 7:30 вечера официально подал в отставку. За ним последовал заместитель государственного секретаря лорд Кренборн. Их места заняли лорд Галифакс и мистер Р.А. Батлер. «Я победил, – писал мистер Чемберлен своему другу лорду Рашклиффу, – но это стоило крови и слез».

В эти судьбоносные дни король Георг находился в Роял-Лодж. Сэр Александр Хардинж проинформировал его о том, что кабинет министров вопреки обыкновению собрался на совещание в субботу. Он знал о разногласиях, существовавших между премьер-министром и государственным секретарем. Но ни сэр Александр в Лондоне, ни король Георг в Виндзоре не были готовы к тому, что появилось в заголовках, с которыми в воскресенье утром вышли издания Бивербрука и Хармсворта, писавшие о неизбежной отставке мистера Идена.

Король сразу же позвонил своему личному секретарю, чтобы тот подтвердил эти публикации, но, поскольку протоколы вчерашнего вечернего заседания кабинета еще не были оформлены, сэру Александру не удалось получить адекватную информацию с Даунинг-стрит, 10, и он был вынужден искать ее в других местах. Только после ланча в воскресенье он смог предоставить его величеству подробности того, как развивалась эта действительно серьезная ситуация. Позднее он вспоминал: «Нужно заметить, что королю не был сделано никаких намеков в отношении кризиса, возникшего на заседании кабинета в субботу 19-го. Протоколы не были доставлены королю до утра 21-го, поскольку в субботу в середине дня Хэнки все еще диктовал их, и, если бы не точная информация, предоставленная лордами Бивербруком и Ротермиром, король ничего не смог бы узнать об этом до тех пор, пока Иден, а возможно, и другие члены кабинета не подали бы в отставку».

Король Георг был по-королевски недоволен очевидным пренебрежением, с которым с ним обошлись. Он поручил своему личному секретарю донести его недовольство до секретариата кабинета министров и потребовать, чтобы был разработан какой-то более удовлетворительный механизм, позволяющий ему в будущем быть в курсе таких внезапных событий.

«Его величество считает, и, по моему скромному мнению, вполне справедливо, – писал сэр Александр Хардинж сэру Морису Хэнки, – что он не должен был узнавать из ненадежной прессы о сложной ситуации в его правительстве, сложившейся в результате заседания кабинета министров в субботу вечером. Я уверен, вы согласитесь, что следует разработать какую-то договоренность, позволяющую королю незамедлительно получать информацию о любых серьезных событиях подобного рода, и я был бы рад возможности обсудить с вами этот вопрос».

На самом деле непосредственные обстоятельства отставки мистера Идена были так необычны, что очень трудно сказать, когда именно ситуация достигла той критической точки, что о ней следовало сообщить его величеству. Вопреки сообщениям воскресных газет, ни премьер-министр, ни сэр Морис Хэнки не думали, что государственный секретарь действительно намерен подать в отставку до того момента, когда он сообщил об этом на встрече небольшой группы министров. Она состоялась в воскресенье в 7:30 вечера, и, хотя секретариат премьер-министра должен был сообщить об этом по телефону в Букингемский дворец, в минуту всеобщего волнения и возбуждения они забыли это сделать. В результате консультаций между сэром Александром Хардинжем и сэром Морисом Хэнки договорились, что секретарь кабинета должен взять на себя ответственность напоминать премьер-министру о его обязанности информировать короля о любом надвигающемся кризисе, а в случае, если тот не сможет сделать это немедленно, проявить благоразумие и связаться с личным секретарем короля. Однако позднее этот способ немного изменили, и по собственному предложению его величества было решено, что при необходимости держать его в курсе быстрого развития серьезной ситуации во внутренних или внешних делах ему, как и премьер-министру, будет отправляться предварительный экземпляр решений кабинета, не дожидаясь окончательного оформления протоколов.

Стремление короля быть в курсе развития событий диктовалось не только его искренним интересом в отношении того, что происходит каждый день, но и глубоким сознанием своего долга надлежащим образом исполнять функции, возложенные на него его высоким предназначением. Признанным неотъемлемым правом суверена является тройственное право в кризисные моменты советовать, поддерживать и предупреждать, и, с точки зрения практичного пунктуального сознания короля Георга, он не смог бы выполнять эти обязанности, не будучи информирован так же своевременно, как его министры. Так ревностно он оберегал и исполнял свои прерогативы.

II

Отставка мистера Идена стала сюрпризом и потрясением для народа Англии, среди которого он долгое время пользовался заслуженной репутацией preux chevalier (доблестного рыцаря) Лиги Наций. В совокупности с жестокими методами, примененными в отношении канцлера Шушнига, известия о которых пришли непосредственно перед отставкой государственного секретаря, и нацистской аннексией Австрии, последовавшей вскоре после нее (12 марта), его отставка стала первым сильным ударом по всенародному доверию, которым до сих пор пользовался мистер Чемберлен. Были те, кто питал надежду, что мистер Иден присоединит свой голос и силу своего влияния к стараниям мистера Черчилля, пытавшегося разбудить Британию и дать ей осознать грозящую опасность. Однако их ждало разочарование. Мистер Иден был раскольник, но не лидер восстания и не активный мятежник. Сохраняя безупречную верность лидеру своей партии, он вел себя очень сдержанно.

Считается, что, хотя король Георг сожалел об уходе мистера Идена из кабинета министров, ему было гораздо проще иметь дело со своим новым секретарем по международным делам, мистером Галифаксом. Как позднее признавался король премьер-министру одного из своих доминионов, в то время он не смог установить личные отношения с мистером Иденом, которого, как он считал, трудно было убедить в разговоре отступить от своей линии. Только потом под влиянием мистера Черчилля король в полной мере оценил мистера Идена. С другой стороны, с лордом Галифаксом с его непринужденными манерами, с его удивительным дружелюбием и большим опытом обращения с людьми и делами, у его величества установились самые сердечные отношения отчасти на личной основе, отчасти по причине близкого сходства взглядов нового государственного секретаря и премьер-министра.

Весна и лето 1938 года были полны тревог. Не успел утихнуть первый шок от аннексии Австрии нацистами, как стало очевидно, что заверения, которые давали германские государственные деятели Чехословакии в том, что Anschluss исключительно «семейное дело Германии» и Чехословакии нечего бояться рейха, были абсолютной ложью. 28 марта, всего через две недели после триумфального въезда Гитлера в Вену, лидер партии судетских немцев в Чехословакии Конрад Хенлейн был вызван в Берлин, где получил приказ о проведении предварительной работы по разрушению чехословацкого государства, и 24 апреля объявление Карлсбадской программы[97] стало первым выстрелом в битве, которая годом позже закончилась победоносным входом Гитлера в Прагу.

Чехословакия стремилась получить от Парижа подтверждение, что в случае нацистской агрессии торжественные взаимные обязательства по безопасности, которые она заключила с Францией, будут выполнены. Французское правительство не дало немедленного ответа на этот запрос, поскольку хотело сначала получить заверения в поддержке от правительства Британии.

Теперь для мистера Чемберлена начиналось великое испытание, та трагическая последовательность событий его жизни, которой суждено было достичь победной вершины с подписанием Мюнхенского соглашения и закончиться, спустя шесть месяцев, потрясением и горьким разочарованием в связи с германской оккупацией Праги. Премьер-министр не мог поверить ни в то, что Германия нападет на Чехословакию, ни в то, что сохранение территориальной целостности чехословацкого государства, предусмотренное мирным урегулированием в Париже, станет оправданием начала Второй мировой войны. Перед лицом яростной критики он с мужеством и решимостью продолжал отстаивать свою веру в исключительную эффективность и конечный успех политики умиротворения.

Тем временем правительство столкнулось с трудностями в палате общин по вопросу перевооружения, а более конкретно по вопросу наращивания королевских военно-воздушных сил. Министру по делам авиации лорду Суинтону удалось собрать замечательную команду государственных служащих, как военных, так и гражданских, чьи совокупные таланты обеспечили планирование и создание таких самолетов и их обеспечения, которым Британия была обязана своим выживанием. «Ураганы» и «спитфайры», выигравшие битву за Британию, бомбардировщики Бленхейма и Веллингтона, которые позднее вступили в войну и разрушали вражеские твердыни, система радиолокации и «теневые фабрики» – все это обязано своим существованием вдохновению и энергии лорда Суинтона и его коллег. Действительно, если лорда Тренчарда называют отцом Королевских военно-воздушных сил, то лорда Суинтона вполне можно назвать их крестным отцом.

Но, как всем руководителям технических департаментов в мирное время, министру авиации приходилось бороться с нежеланием казначейства оплачивать перечень расходов, связанных с превращением крупного производственного проекта в конечный продукт. И хотя канцлер казначейства сэр Джон Саймон имел четырехлетний опыт работы в министерстве иностранных дел и встречался с фюрером лицом к лицу, казалось, что он, говоря словами одного обозревателя, «очевидно, позабыл то, о чем в бытность министром иностранных дел узнал от самого Гитлера».

К маю 1938 года правительственная программа перевооружения ВВС подверглась существенной критике, нацеленной больше всего на задержки с производством самолетов новых типов и с созданием «теневых фабрик». Эту атаку возглавил мистер Черчилль, хотя он был достаточно аккуратен, разделяя в своем осуждении правительственную программу и личный вклад лорда Суинтона. В результате министерство авиации, отвечая на его вопросы, оказалось во вдвойне невыгодном положении. Во-первых, по соображениям безопасности оно не могло рассказать палате общин, насколько далеко процесс продвинулся на самом деле, а по соображениям вежливости не могло сказать, что прогресс был бы намного больше, если бы для этого выделялись соответствующие деньги. Во-вторых, его представительство на министерской скамье парламента было не самым удачным. Когда в 1935 году государственный секретарь по авиации занял свое место, это был сэр Филип Канлифф-Лайсте-ром, член палаты общин, но через два года он получил титул пэра и место в палате лордов, и «с нового места» ему стало намного трудней защищать свое министерство. Между тем его заместитель, лорд Уинтертон, оказался не способен отражать нападения Черчилля и его сторонников в палате общин. «Я говорил слишком много, выражался слишком витиевато и с готовностью бросался отвечать, когда меня перебивали», – скромно пишет он о своей работе. 12 мая после бурных дебатов ситуация достигла критической точки.

Перед мистером Чемберленом встала необходимость усилить представительство министерства авиации в палате общин. Сделать это он мог, назначив либо нового, более подходящего заместителя, либо нового государственного секретаря из числа членов нижней палаты. Он выбрал второе и 16 мая освободил лорда Суинтона от его обязанностей, назначив на это место сэра Кингсли Вуда. «Он [премьер-министр] почувствовал, что ему нужен государственный секретарь, способный усмирить палату общин», – писал уходящий министр.

Потерю лорда Суинтона особенно остро ощутили те из его коллег и из его оппонентов, кто представлял его достижения во всей полноте. Такими были чувства короля Георга, хорошо знакомого с фактами и продемонстрировавшего ему свою признательность.

«Сегодня вечером я видел лорда Суинтона, – писал он мистеру Чемберлену. – Мне очень жаль расставаться с ним как с государственным секретарем по авиации. Я знаю, как много он сделал в министерстве авиации. В нынешнее время это будет большая потеря для страны».

По прошествии времени это впечатление не исчезло. В те дни, когда шла битва за Британию и когда она была выиграна, король 4 октября 1940 года писал в своем дневнике: «Таких людей, как лорд Суинтон, будут помнить».

Весна уступила место лету, а лето – осени, и в Центральной Европе тучи чешского кризиса стали еще ниже и мрачнее. Критическая ситуация, которая возникла 20–22 мая, когда казалось вероятным, что Гитлер подумывает о военном вторжении в Чехословакию, вызвала решительное недовольство со стороны Британии, Франции и России, но всем было очевидно, что опасность всего лишь отступила на время и, чтобы избежать войны, необходимо быстро достичь какого-то адекватного решения вопроса о самоопределении судетских немцев[98].

Теперь у мистера Чемберлена, остро ощущавшего эту необходимость, родилась идея осуществить прямое вмешательство в переговоры между чешским правительством и лидерами судетских немцев (на тот момент прерванными), путем отправки неофициальной британской миссии во главе с лордом Рансименом. Миссия должна была помочь и подтолкнуть обе стороны к достижению соглашения. Премьер-министр пришел к этой «оригинальной и смелой» идее в уверенности, что чешское правительство проводит политику намеренного затягивания в надежде, что в дальнейшем при поддержке Британии и Франции оно сможет заключить более выгодную сделку. Кроме того, он опасался, что если требования судетских немцев о полной политической автономии в рамках чехословацкого государства не будут в значительной степени удовлетворены, то Гитлер под предлогом «защиты» немецкого меньшинства решит вопрос силой. Ни чешское, ни французское правительства не выразили большого энтузиазма по поводу этого предложения, и было решено, что главное – это заручиться поддержкой Франции. В этот момент представилась возможность добиться этого в ходе прямых контактов.

19 июля король Георг и королева Елизавета покинули Англию и отправились с официальным визитом к президенту Французской Республики. Первоначально отъезд был назначен на 28 июня, но в их планы вмешалась внезапная смерть матери королевы, леди Стратмор, скончавшейся 23 июня в Глэмис. Визит потребовалось срочно отложить, и по предложению президента Лебрена были назначены новые даты 19–22 июля.

Какое-то время считалось, что, возможно, королева не сможет сопровождать его величество. Однако, несмотря на то что она была глубоко опечалена потерей той, чью любовь и приветливый нрав так высоко ценила, королева Елизавета не позволила своей скорби лишить короля ее поддержки и вмешаться в выполнение ее долга перед обществом, особенно когда речь шла об укреплении дружеских связей между Британией и ее главным союзником в Европе в такой напряженный момент.

Таким образом, в назначенный день король, только что оправившийся после довольно тяжелого приступа кишечного гриппа, и королева переплыли Канал на корабле его величества «Энчантресс». За двадцать четыре года до этого, 21 апреля 1914 года, король Георг V и королева Мария совершили похожий визит в Париж, и суеверные люди вспомнили, что через четыре месяца Британия и Франция вступили в войну с Германией. Международное положение в июне 1938 года выглядело еще более угрожающим, чем в тот раз. Не суждено ли англо-французской солидарности в скором времени снова подвергнуться испытаниям?

Однако этой мысли не позволили омрачить блеск и сделать менее теплым прием, который Франция оказала британскому суверену. Все три дня визита толпы парижан встречали их с восторженным энтузиазмом и почти личным обожанием. Красота и очарование королевы затмевали все вокруг, а простое великолепие ее белого наряда вызвало шквал восхищения в газетах.

Программа визита была плотной. Не упускалась ни одна возможность подчеркнуть солидарность в англо-французских отношениях и то, что их дружба является фундаментальной основой мира. Их дружба не направлена ни против одной державы, утверждал король Георг на банкете, состоявшемся на Елисейских Полях вечером первого дня визита: «Горячее желание нашего правительства в том, чтобы посредством международных соглашений найти решение тех политических проблем, которые угрожают миру во всем мире, и тех экономических трудностей, которые мешают благополучию человека. Таким образом, действия наших правительств направлены к общей цели – обеспечению счастья народов мира путем истинного сотрудничества».

Возможно, самым запоминающимся для будущего стал последний день визита (21 июля). Утром в Версале перед королем прошли 50 000 солдат, и этот парад стал видимым знаком военной мощи Франции. Но, увы, как скоро выяснилось, ей не хватало внутренней духовной твердости. Угрюмые механические образцы современного вооружения, энергия и пыл марокканской кавалерии, напоминавшей об ушедших эпохах, в сочетании с невероятной пышностью вызывали одновременно благоговейный трепет и уверенность.

Парад должен был сопровождаться пролетом французских военно-воздушных сил, но по какой-то причине пролет весьма неудачно перенесли на вторую половину дня. Когда хозяева и гости сидели на концерте в часовне Шато, над ними раз за разом пролетали самолеты, тень которых ложилась на залитые солнцем стены, а воинственный рев моторов то и дело заглушал музыку. В этом было что-то зловещее, оставившее свой след в памяти короля и королевы.

В тот вечер визит закончился блестящим праздником на набережной Д’Орсе, где великолепным сказочным зрелищем предстали изумительные салоны и освещенные фонарями сады министерства иностранных дел, и для их величеств с невероятным изяществом танцевал балет театра Опера. Разве мог кто-нибудь из немногочисленных присутствующих подумать, что через два года те же залы и сады будут заняты войсками оккупантов?

На следующий день король поехал в Виллер-Бретоне, чтобы открыть памятник одиннадцати тысячам солдат австралийских имперских войск, которые пали во Франции во время Первой мировой войны и места их захоронения остались неизвестными.

Той же ночью их величества вернулись в Лондон в полной уверенности, что визит во Францию стал их бесспорным личным успехом. Успешным он был и в других отношениях, поскольку в промежутках между празднествами лорд Галифакс смог обменяться мнениями с французским премьер-министром Эдуаром Даладье и министром иностранных дел Жоржем Бенне и среди прочих вопросов заручился их согласием, хотя и данным несколько неохотно, на поездку лорда Рансимена в Чехословакию.

Прибытие миссии Рансимена в Прагу 3 августа сразу же снизило напряжение и тревогу, и жители Британии приготовились отправиться в летние отпуска в более спокойном состоянии. Король разделял это чувство облегчения. В конце июля он на яхте «Виктория и Альберт» посетил королевскую яхтенную эскадру в Коуз, а затем поплыл вдоль побережья Абердина в Балморал. По дороге он 1 августа бросил якорь у Саутколда и побывал с обычным визитом в своем Лагере, причем с лодки до берега по волнам короля несли на своих плечах его юные гости.

Король Георг надеялся, что в Шотландии сможет отдохнуть и расслабиться, но не успел он прибыть на место, как до него начал доноситься зловещий шум надвигающейся бури. Потому что теперь Гитлер окончательно сбросил маску. Не обращая внимания на лорда Рансимена как посланца мира, он начал открыто требовать «возвращения» судетских немцев в рейх. Король послал своему униженному премьер-министру сочувственную записку: «Отношение немцев к тому, что вы пытаетесь делать, чтобы помочь разрешить ситуацию с Чехословакией, определенно дает повод для беспокойства, а их частичная мобилизация на чешской границе под предлогом широкомасштабных маневров может означать все, что угодно».

Премьер-министр провел четыре дня (с 31 августа по 3 сентября) в Балморале, но он не мог привезти королю никаких позитивных новостей. Несмотря на все старания, лорду Рансимену и его коллегам не удалось найти компромиссной формулы, приемлемой и для чехов, и для судетских немцев. Опасность германского вторжения нарастала, и теперь все признавали, что, если это случится и Франция начнет действовать в поддержку своего союзника, Британия не сможет долго оставаться в стороне.

Однако мистер Чемберлен не оставлял надежды. Вернувшись в Лондон, он 6 сентября со сдержанным оптимизмом писал королю: «События развиваются очень медленно, и я боюсь, что нам придется ждать еще неделю или даже больше, прежде чем можно будет с уверенностью говорить об исходе. Тем не менее у меня есть „предчувствие“, как говорит Дж. П. Морган, что мы переживем это время без применения силы. Гитлер не может сказать, что никакого прогресса нет и все в мире будут потрясены, как никогда, если старания Рансимена будут грубо прерваны, прежде чем станет ясно, что они провалились. Несмотря на то что в данный момент ситуация выглядит более угрожающей, чем является на самом деле, я не отчаиваюсь, поскольку не думаю, что мы использовали свой последний шанс».

События в Праге развивались вовсе не так медленно, как считал мистер Чемберлен. 4 сентября президент Бенеш пригласил лидеров судетских немцев в Градчинский дворец и предложил им так называемый «План № 4», который предусматривал удовлетворение практически всех их самых максимальных требований, включая установление для этой части населения тоталитарной системы в пределах демократической Чехословакии. Потрясенные своей собственной победой судетские партийные вожди умчались в Нюрнберг, чтобы посовещаться с Гитлером, который сразу же издал приказ всем немцам в Чехословакии начать восстание. Первый же инцидент, произошедший 7 сентября, был признан судетскими лидерами достаточным основанием для срыва переговоров. План, задуманный фюрером, приближался к точке старта.

Теперь вся Европа, весь мир в напряжении и тревоге ждал 12 сентября. В этот день Гитлер в Нюрнберге должен был выступить с речью перед своими легионами, и в Праге, как и повсюду, считали, что его речь способна определить исход в пользу мира или войны. Чехи держали при себе противогазы. Как знать, возможно, через час после начала речи у них над головой появятся немецкие бомбардировщики. Однако речь Гитлера не стала началом войны. Она была наполнена ядом и изобиловала грубыми оскорблениями в адрес президента Бенеша и его земляков. Те, кто ее слышал, навсегда запомнили откровенную ненависть, звучавшую в голосе фюрера, когда он произносил слова: «Ich spreche von der Tschechoslovakei» («Я говорю о Чехословакии»). Но она не означала войну. В ней даже не было требования о проведении плебисцита на территориях проживания судетских немцев. Однако для Судетской германской партии она стала сигналом к восстанию, и они подняли это восстание, так что в течение двух дней в Судетах происходили рукопашные схватки. Теперь Гитлер создал желаемую ситуацию.

В среду 14 сентября король в Балморале получил длинное письмо от премьер-министра, текст которого необходимо привести полностью.

«Даунинг-стрит, 10, Уайтхолл

13 сентября 1938

Сэр,

следуя своему смиренному долгу, пишу, чтобы проинформировать ваше величество, что международная ситуация требует постоянного и пристального внимания министров вашего величества. Сохраняющаяся напряженность в Европе, вызывающая такую серьезную озабоченность во всем мире, нисколько не разрешилась, а в некотором отношении даже усугубилась, благодаря речи, произнесенной прошлым вечером в Нюрнберге герром Гитлером. Министры вашего величества изучают положение дел в свете этой речи с твердым намерением определить, возможно ли вообще сохранить мир.

С одной стороны, к нам ежедневно поступают многочисленные отчеты не только из официальных источников, но и от всевозможных частных лиц, утверждающих, что они обладают особыми неоспоримыми источниками информации. Многие из них (настолько авторитетные, что невозможно просто отмахнуться от них, как не стоящих внимания) определенно заявляют, что герр Гитлер определился с нападением на Чехословакию и затем проследует дальше на восток. Он убежден, что операцию можно осуществить настолько быстро, что она полностью закончится до того, как Франция или Великобритания смогут что-то предпринять, и потому они не станут делать попыток оспорить свершившийся факт.

С другой стороны, представитель вашего величества в Берлине твердо убежден, что Гитлер еще не принял решения о применении силы. Он полагает, что скоро – в этом месяце – он примет решение, и если это решение, которое должно его удовлетворять, можно будет осуществить мирно, то так тому и быть. Если нет, он готов выступить, если он так решит.

Имея такие противоречивые сведения, министры вашего величества действовали на основании второго, более оптимистичного прогноза. Однако очевидно, что мы должны быть готовы к тому, что ситуация может внезапно измениться к худшему, и если у нас вообще будет какое-то время для действий, то мы должны заранее определить, какие действия мы будем предпринимать.

В таких обстоятельствах я рассматриваю возможность внезапного резкого шага, способного изменить всю ситуацию. План состоит в том, чтобы я проинформировал герра Гитлера, что предполагаю без промедления вылететь в Германию для встречи с ним. Если он согласится – а ему будет трудно отказаться, – я надеюсь убедить его, что у него есть ни с чем не сравнимая возможность повысить свой престиж и добиться того, что, по его частым заявлениям, является его целью, а именно обеспечить англо-германское взаимопонимание, чему должно предшествовать урегулирование чехословацкого вопроса.

Вкратце обрисовав ему перспективу того, что Германия и Англия как два столпа мира в Европе и ее опора в борьбе с коммунизмом, я предложу, чтобы предварительно было заключено мирное соглашение для разрешения нашей сегодняшней проблемы. Поскольку, как я предполагаю, он заявит, что не может ждать и что решение нужно найти прямо сейчас, мое предложение будет состоять в том, что он должен согласиться, чтобы обе стороны изложили свои позиции лорду Рансимену и, таким образом, обнародовали свои разногласия. Тогда лорд Рансимен выступит в качестве третейского судьи. Конечно, я не могу гарантировать, что доктор Бенеш примет такое решение, но я окажу все возможное давление, чтобы он это сделал. Правительство Франции уже сказало, что примет любой план, одобренный вашим величеством или лордом Рансименом.

Этот план, который я уже обсудил с секретарем по иностранным делам вашего величества и который я намерен завтра изложить членам кабинета, является нашим последним средством, и мы прибегнем к нему, только если решим, что иначе ситуация будет совсем отчаянная. Я хотел бы надеяться, что, если обстоятельства заставят меня последовать ему, у меня будет одобрение вашего величества и разрешение на время покинуть страну в последней попытке спасти мир в Европе.

Смиренный и послушный слуга вашего величества,

Невилл Чемберлен».

Но теперь ситуация развивалась с ужасающей быстротой, и не успел мистер Чемберлен закончить свое письмо, как вынужден был добавить постскриптум: «События на Европейском континенте идут так быстро и ситуация, похоже, становится настолько критической, что я послал герру Гитлеру персональное сообщение с предложением вылететь в Германию на самолете и готов отправиться завтра. Я просил его указать самое раннее время, когда он смог бы со мной встретиться. Верю, что ваше величество одобрит мои действия».

В такой кризисный момент король так или иначе должен был вернуться в Лондон, но случилось так, что он уже ехал на юг, чтобы 14-го присутствовать на похоронах своего кузена, принца Артура Коннаутского, который скончался за два дня до этого. Поэтому 14-го во второй половине дня он сообщил о своем одобрении действий премьер-министра по телефону, и на следующее утро мистер Чемберлен отбыл на самолете в Берхтесгаден.

Вернувшись в Букингемский дворец утром 15-го, король сразу же связался с теми членами кабинета в узком составе, которые оставались в Лондоне: с лордом Галифаксом, сэром Джоном Саймоном, сэром Сэмюэлем Хором и сэром Томасом Инскипом, и обсудил с ними сложившуюся ситуацию. Лорду Галифаксу он изложил свою собственную идею, которая родилась у него во время пребывания в Балморале. Он подготовил черновик личного письма Гитлеру в духе «один бывший солдат – другому». В письме он убеждал его уберечь молодежь Британии и Германии от ужасов и истребления во Второй мировой войне. Он не стал показывать черновик лорду Галифаксу, но спросил его мнения о том, может ли такая инициатива с его (короля) стороны помочь укрепить позиции правительства в деле поддержания мира. Секретарь по международным делам сдержанно ответил, что сомневается в эффективности призыва к фюреру в духе «бывшего солдата», но, возможно, действительно настанет момент, когда прямое обращение его величества окажется полезным, поэтому он посоветовал довести это до сведения премьер-министра, когда тот вернется из Германии.

Король Георг разделял всеобщее восхищение нации в отношении твердости и мужества человека под семьдесят, отправившегося в свой первый воздушный полет, чтобы бросить вызов дракону в его логове. Бесстрашная инициатива мистера Чемберлена, которая поразила воображение англичан, взывая к их британской стойкости, захватила и короля, и он с тревогой ждал возвращения премьер-министра. По прибытии в аэропорт вечером 16-го мистер Чемберлен обнаружил, что его ожидает письмо, написанное рукой самого Георга.

«Мой дорогой премьер-министр,

я посылаю это письмо, чтобы оно встретило вас по возвращении, поскольку перед вашим отъездом у меня не было возможности сказать, как я восхищен вашим мужеством и мудростью лететь, чтобы увидеться с Гитлером лично. Вас должно порадовать всеобщее одобрение, с которым нация встретила ваши действия. Я, естественно, с нетерпением жду рассказа о результатах ваших бесед, чтобы быть уверенным, что существует перспектива мирного решения на условиях, приемлемых для всех. Я понимаю, как вы, должно быть, устали за эти два чрезвычайно напряженных дня, но мне едва ли следует говорить, что, если вы сочтете возможным приехать, чтобы встретиться со мной сегодня вечером или завтра утром в любое удобное для вас время, я буду очень рад возможности услышать от вас новости.

Верьте мне, искренне ваш

Георг R.I.».

К 9:30 того самого вечера премьер-министр, предварительно встретившись с кабинетом, был в Букингемском дворце. Он рассказал королю о своей первой судьбоносной встрече с Гитлером, о своей уверенности в том, что фюрер не блефует и исполнен решимости решить вопрос Судетов силой уже сейчас и что только его визит предотвратил вторжение в Чехословакию. Он выиграл время – около недели, – за которое необходимо убедить французское правительство посмотреть на ситуацию серьезно и внушить чехам, что они должны согласиться с принципом самоопределения в применении к Судетам.

Новости расстроили и одновременно озадачили короля. «Все как-то запуталось, – написал он 17 сентября мистеру Ласеллсу в Балморал. – Кабинет непрерывно заседает, так что новостей нет. Завтра приедут французы, и если они не выступят против Гитлера, то как это можем сделать мы? Миру надо сказать, что это их просчет, а не наш».

Господа Даладье и Бонне прибыли в назначенное время, и в течение той роковой недели был разработан «англо-французский план», который под давлением и несмотря на его протесты пришлось принять чехословацкому правительству. С этим планом мистер Чемберлен 22 сентября вернулся в Германию, чтобы повторно встретиться с Гитлером в Годесберге.

25 сентября премьер-министр вернулся в Лондон и на следующий день встретился с королем на ланче в Букингемском дворце. В этот раз он выглядел куда более расстроенным. После первого визита в Германию он по меньшей мере смог сообщить о своем тактическом успехе и о том, что выиграл время, после второго он мог лишь рассказать о своем большом разочаровании и об усилившейся неуступчивости немцев. Премьер-министр рассказал суверену, что при первой встрече с герром Гитлером в отеле «Дрисен» он был шокирован, поскольку фюрер отступил от договоренности, достигнутой на прошлой неделе, и теперь требовал немедленной германской оккупации Судетской области как необходимого предварительного условия для проведения плебисцита. Чемберлен рассказал о своем праведном возмущении таким двурушничеством; о том, как он долго ждал в отеле «Петербург» на другом берегу Рейна, пока сообщения шли в Годесберг и обратно; о беспокойстве, как бы Гитлер не прервал переговоры прямо сейчас; и, наконец, о проблеске надежды, появившемся после их последнего разговора вечером 23-го, когда Гитлер согласился подождать до 1 октября. К этой дате все чехословацкие силы должны были быть выведены с территорий, населенных преимущественно немцами.

Теперь дело было «за чехами», которым предложили сделать страшный выбор: либо они без боя отдадут значительную часть своей территории, либо окажут сопротивление, которое наверняка будет подавлено объединенными силами Германии, Польши и Венгрии. Перспектива начала войны была совсем рядом, поскольку, если чехи выберут путь сопротивления, Франция почти наверняка будет вынуждена последовать условиям союзнического договора, а как только Франция вступит в войну с Германией, для Британии это станет всего лишь вопросом времени.

В Британии начали действовать чрезвычайные меры. 25 сентября на военные рельсы перевели систему противовоздушной обороны, а в глубоких погребах и подвалах были оборудованы бомбоубежища. На следующий день школьников эвакуировали в сельскую местность, а больницы подготовили к приему раненых, которых – как утверждали мрачные слухи – ожидалось до пяти тысяч за первые несколько дней. Жителей Лондона переписали, чтобы подготовить для них противогазы, которые предполагалось раздать позднее. Власти выступили с призывом: «будь спокоен и копай», и в результате в садах и парках столицы появилась система «щелевых траншей», предназначенных для укрытия во время воздушных налетов. На Хорсгардз-Парейд и на Вестминстерском мосту были установлены одиночные зенитные орудия, а небо над городом начали патрулировать одиночные «спитфайры».

Приближение войны, теперь казавшееся неумолимым, повергло короля Георга в ужас. Он стремился внести какой-то личный вклад в старания мистера Чемберлена, все еще пытавшегося избежать надвигающейся катастрофы. 26 сентября во время очередной аудиенции король вернулся к идее, которую уже излагал лорду Галифаксу, о том, чтобы лично обратиться к Гитлеру. Он показал мистеру Чемберлену черновик телеграммы, которая, как он считал, укрепит позицию находившегося в то время в Берлине сэра Хораса Уилсона в его последней попытке предупредить фюрера о неминуемых последствиях применения силы. Однако короля Георга снова постигло разочарование, поскольку премьер-министр был не уверен, что сейчас подходящий момент для подобного демарша.

Тяжелое международное положение постоянно удерживало короля в Лондоне, поэтому он не смог сопровождать королеву в Клайдсайд, где 27 сентября спустили на воду названный в ее честь лайнер «Королева Елизавета». Однако он передал с ней обращение к своему народу, в котором выразил свою веру в него. Миллионы радиослушателей услышали, как голос королевы ясно и уверенно произнес: «У меня есть для вас послание от короля. Он просит жителей своей страны не падать духом, несмотря на мрачные тучи, нависшие над их головами, а в действительности над всем миром. Он хорошо знает, что, как и раньше, в критические времена они сохранят холодную голову и храбрые сердца. Он знает, что они полностью уверены в своих лидерах, которые с Божьей помощью делают все возможное, чтобы найти справедливое и мирное решение стоящих перед ними сложных проблем».

Король с нарастающей тревогой следил за каждым движением в этой отчаянной битве за мир, о котором ему сообщали с Даунинг-стрит, 10.

«Последние новости таковы, – писал он королеве Марии 27-го вечером. – Премьер-министр только что отправил Гитлеру и Бенешу телеграмму, предлагая, чтобы они связались непосредственно друг с другом, поскольку 1 окт. Гитлер займет Аш и Эгерланд. Тогда международное сообщество обеспечит, чтобы до 10 окт. все остальное было передано мирно.

Бенешу сказали, что, как он сам хорошо знает, его стране в любом случае придется уступить, так что с его стороны будет мудро следовать этому курсу.

Если Гитлер откажется это сделать, то мы раз и навсегда будем знать, что он безумец. Все это так тревожно, это ужасное ожидание, что произойдет самое худшее».

Это было последнее, что сделал Чемберлен перед своим историческим радиообращением, с которым он выступил вечером 27 сентября, а первой реакцией короля на эти известия было повторение его фразы об отправке Гитлеру личной телеграммы. Но мистер Чемберлен, в это время получивший доклад сэра Хораса Уилсона о нелицеприятном разговоре, который он имел в тот вечер с фюрером, испугался, что дело зашло слишком далеко и Гитлер в его теперешнем настроении может послать королю какой-нибудь оскорбительный ответ и опубликовать его, что еще больше подольет масла в огонь. Перед лицом таких аргументов король Георг окончательно отказался от своей идеи.

Можно себе представить, с каким чувством король слушал радиообращение премьер-министра, когда смертельно уставший мистер Чемберлен, мир которого рухнул, коротко рассказал о своей поездке в Германию, о своем стремлении сохранить мир, о своем ужасе перед войной, о своей готовности поехать к Гитлеру в третий раз, если таким способом удастся сберечь мир, и, наконец, о принятых мерах по укреплению национальной обороны. Это была речь о трагедии и усталости, но также о надежде, которая еще жила, и она вызвала у короля сочувствие. Когда премьер-министр закончил говорить, король написал записку с поздравлением и выражением симпатии и распорядился передать ему.

В тот же вечер позднее мистер Чемберлен получил от Гитлера письмо, которое давало надежду, что не все шансы на сохранение мира потеряны, и которое заставило его обратиться к Муссолини с последним призывом, чтобы дуче лично вмешался в ситуацию.

Каков был эффект от этого призыва, оставалось неизвестным, когда над Лондоном и Парижем занялась заря «черной среды» 28 сентября. Люди проснулись со зловещим чувством, что наступил «последний день» и что к завтрашней ночи их дома могут оказаться в огне. В Париже дрались за места в поездах, а на дорогах, ведущих из города, образовались огромные пробки. В Лондоне рыли траншеи.

В то утро король провел заседание Тайного совета, чтобы утвердить королевскую прокламацию, обозначившую уже начатые подготовительные мероприятия: мобилизацию флота, которую мистер Чемберлен объявил по собственной инициативе; созыв вспомогательных военно-воздушных сил и объявление чрезвычайного положения, дававшее правительству соответствующие полномочия. Его величество проинформировали о последних предпринятых шагах и о слабом шансе на мир, который мог появиться в результате ожидавшихся событий в Берлине. Но на тот момент ни он, ни его подданные ничего не могли сделать, только сидеть и с тревогой ждать окончательного ответа.

Облегчение наступило только во второй половине дня, когда премьер-министру во время его выступления в палате общин, где он рассказывал о своих усилиях по сохранению мира, передали конверт, в котором содержалось приглашение от герра Гитлера на конференцию четырех держав, назначенную на следующий день в Мюнхене.

Эта сцена в палате общин и ее продолжение стали историческими. Конец мучительной неопределенности, благодарность за сохранение мира, а значит, и жизни, потому что теперь никто не сомневался, что мир обеспечен, – все эти чувства нашли отклик в сердце короля. Когда 30 сентября премьер-министр с триумфом вернулся из Мюнхена и, выйдя из самолета на аэродроме в Хестоне, помахал встречающим его толпам соглашением об англо-германской дружбе, которое он подписал с Гитлером после заключения Мюнхенского пакта, он обнаружил, что его дожидается приветственное послание короля.

«Я посылаю вам это письмо с моим лордом-камергером, – писал король, – чтобы спросить, не могли бы вы приехать прямо в Букингемский дворец, с тем чтобы я мог лично выразить вам свои самые сердечные поздравления с успехом вашего визита в Мюнхен. Вместе с тем это письмо – выражение самого теплого привета тому, кто благодаря своему терпению и решимости заслужил непреходящую благодарность своих сограждан по всей империи».

Премьер-министр подчинился указанию короля и вместе с их величествами появился на балконе Букингемского дворца под бурные благодарственные аплодисменты жителей Лондона, а с ними и всех тех, кто, как и сам Чемберлен, верил, что он привез домой «почетный мир».

«Вчера был великий день, – с воодушевлением писал король королеве Марии. – Премьер-министр доволен результатом своей миссии, и все мы тоже. Когда он приехал сюда, его встретили овацией».

Как и многие его подданные, король с радостью смотрел на перспективу закончить свои летние каникулы, прерванные призраком войны. «Возможно, завтра вечером мы вернемся в Балморал, – писал он своей матери. – За ланчем я послушаю, что скажет премьер-министр. Вчера он сказал нам, что не видит причины, почему бы нам не вернуться. У нас будет еще две недели, чтобы пожить там». Естественно, что после сильнейшего нервного напряжения последних двух недель король отчаянно нуждался в отдыхе.

Но до своего отъезда в воскресенье 2 октября он выпустил обращение к своему народу с выражением сдержанной благодарности:

«Время тревог миновало, и мы должны неустанно благодарить Всевышнего за его милость в избавлении нас от ужасов войны.

Сейчас мне бы хотелось поблагодарить мужчин и женщин нашей страны за их спокойную решимость, проявленную в эти критические дни, и за ту готовность, с которой они откликались на призывы, обращенные к ним.

После мужественных усилий, приложенных премьер-министром для сохранения мира, я очень надеюсь, что над народами всего мира взойдет заря новой эры дружбы и процветания».

III

Мистер Чемберлен был бы сверхчеловеком, если бы на волне первых восторгов по поводу его триумфа, когда он ежечасно получал все новые и новые свидетельства благодарности сограждан и восхищения всего мира, не поверил в стабильность того, чего ему удалось добиться в Мюнхене. «Знание обо всех идущих от сердца молитвах, возносимых за успех моих усилий, поддерживало меня в те страшные часы, которые мне довелось пережить, – писал он 2 октября архиепископу Кентерберийскому. – Я уверен, что когда-нибудь чехи поймут, что то, что мы сделали, было сделано, чтобы спасти их и ради их счастливого будущего. Я искренне надеюсь, что мы открыли дорогу к всеобщему примирению, которое одно может спасти мир от хаоса».

Однако почти сразу же выяснилось, что, хотя благодарность сограждан мистеру Чемберлену за то, что он уберег их от войны, была совершенно искренней, нашлось много тех, кто осуждал средства, с помощью которых это было достигнуто, и в особенности то, что правительство Чехословакии вынудили пойти на жертвы во имя спасения остальной Европы. 2 октября из состава кабинета вышел мистер Дафф Купер[99]. На следующий день в ходе дебатов в палате общин, хотя премьер-министр получил одобрение палаты, его политика подверглась жесткой критике не только со стороны лейбористской оппозиции, но и со стороны ряда членов его собственной партии.

Несмотря на то что король Георг был тверд в своей поддержке мистера Чемберлена, он всегда оставался честен и справедлив в своих оценках. Мистер Дафф Купер вспоминает, что, когда он пришел сдавать свои печати, король был «любезным и откровенным. Он сказал, что не может согласиться со мной, но уважает тех, кто имеет мужество отстаивать свои убеждения». Однако, когда дебаты продолжились, он наверняка во многом разделял чувства королевы Марии, писавшей: «Я уверена, что ты, так же как я, возмущен людьми, брюзжащими по поводу действий П-М [премьер-министра]. На этот раз я согласна с Ли Оксфорд, которая вчера, как говорят, выйдя из палаты общин, воскликнула: „Он привез домой мир, почему они не могут быть ему благодарны?“ Всегда легко критиковать, когда не знаешь всех тонкостей вопроса».

К тому времени, когда 18 октября король вернулся из Балморала, восторги трехнедельной давности в значительной степени утихли и перспективы Мюнхенского соглашения начали вырисовываться с большей ясностью. «Теперь все в ваших руках – на время, – и вы можете делать все, что вам нравится. Используйте это время хорошо, потому что оно не будет длиться вечно» – таков был совет лорда Болдуина своему преемнику, когда он поздравлял его после возвращения из Мюнхена, и в определенных аспектах мистер Чемберлен действительно принял его близко к сердцу. Он получил также и другие советы. В тот великий, полный восторгов день 30 сентября, возвращаясь в Лондон из Хестона, лорд Галифакс дал ему два совета. Во-первых, если штаб-квартира Консервативной партии будет давить, предлагая воспользоваться его огромной сегодняшней популярностью, чтобы провести досрочные всеобщие выборы, ему следует отказаться. Во-вторых, сейчас ему следует предпринять те действия, которые он намеревался принять в случае начала войны, и преобразовать кабинет министров в истинно национальное правительство, введя туда таких выдающихся членов Консервативной партии, как мистер Черчилль, мистер Иден и лорд Кренборн, и тем самым усилить его.

Мистер Чемберлен сразу же принял первый совет как руководство к действию, но отложил решение по второму, пока у него не будет времени, чтобы тщательно его обдумать. Впоследствии он взвесил его в совокупности со всеми сопутствующими обстоятельствами, возникшими после подписания Мюнхенского соглашения, и определил дальнейшие планы. В результате, когда 19 октября получил аудиенцию, он смог представить королю общие контуры политики, которой в ближайшем будущем будет следовать правительство его величества.

Король Георг проявлял большую заинтересованность в вопросах государственной политики, и, когда в ходе обсуждения какой-то вопрос вызывал его особый интерес, он делал своей рукой заметки, на основании которых впоследствии его личный секретарь составлял памятную записку. В данном случае запись была следующей:

«Премьер-министр согласился с королем, что будущая политика должна совмещать развитие дружеских отношений и интенсификацией перевооружения. Чтобы договариваться, нужно быть сильным. Иногда традиционная дипломатия терпит неудачу, и нужны личные встречи с диктаторами. Важно, чтобы кабинет был един и поддерживал его (премьер-министра) международную политику. Он принял решение об увеличении количества самолетов, улучшении системы ПВО и проведении своего рода национальной переписи. В отношении последнего возникает множество проблем, например, если человек живет в Кройдоне, но работает в Лондоне, то где они будет более полезен?

США нужно оставить в покое. Они никогда не станут проводить более активную линию, если мы будем их поучать. Политика Корделла Халла[100] заключается в том, чтобы привести США в соответствие с нами, но соглашение о торговле в его нынешнем виде нам не по зубам. В отношении России знаменательно, что во время кризиса ни Франция, ни Россия не задавали друг другу никаких вопросов. П-М считает, что лучше оставить Советы в стороне.

Что касается англо-итальянского соглашения, то заседание кабинета по этому вопросу уже объявлено.

По поводу реорганизации кабинета на более широкой основе. Оппозиция может помочь в производстве вооружений, но будет критиковать внешнюю политику П-М, как противоречащую программе перевооружения. Конфиденциально оппозиция будет в полной мере проинформирована о политике, которую проводит правительство[101].

Обсуждалось также формирование министерства национальной службы, или снабжения, но премьер-министр считает, что оно нужно только в военное время и не понравится промышленникам, которые только начали переходить на производство вооружений. Производителей пугает вмешательство правительства.

В отношении Балкан кабинет одобрил покупку румынского зерна. В этом вопросе нужно проявлять осторожность и предусмотреть, какое влияние может оказать переход к покупкам в одной стране на другую страну. Король выразил надежду, что можно что-то сделать для Греции.

Премьер-министр согласился, что Рансимен и Ньютон[102] заслуживают наград на новогоднем награждении».

Из этого конспекта королю было очевидно, что его правительство предлагало продолжить двойственную политику, предполагавшую одновременно интенсификацию процесса перевооружения и дальнейшие усилия по умиротворению. Правительство сознавало, что успех второго зависит от первого, поскольку и суверен и премьер-министр сходились в том, что для получения максимального выигрыша от ослабления напряжения, созданного Мюнхенским соглашением, Британия должна вести переговоры с позиции сильного, а не слабого. Удовлетворенный такой перспективой и полностью согласный со своими министрами, король Георг вернулся к привычным обязанностям.

Однако почти сразу же обнаружилась проблема, поскольку с точки зрения общества трудно было совместить в одной политике лозунг «Мир в наше время» с необходимостью дальнейшей подготовки к возможному возникновению чрезвычайного положения в стране. На следующий день после Мюнхена британское правительство решило обратиться к народу Британии с призывом добровольно послужить стране, когда потребуется. Был подготовлен буклет для раздачи на Новый год в каждый дом Соединенного Королевства с указанием подробностей и форм, которые может иметь эта служба.

К концу октября было достигнуто всеобъемлющее соглашение с Лейбористской и Либеральной партиями, а также назначена дата и подготовлен текст радиообращения короля.

В этот момент возникла заминка. Премьер-министр побеседовал с управляющим Банка Англии, сэром Монтегю Норманом и начальником правительственной службы по связи с прессой, мистером Джорджем Стюартом, и оба высказали опасения по поводу идеи с радиообращением короля. Они боялись, что такое судьбоносное обращение суверена будет воспринято как подтверждение того, что война неминуема. Управляющий банком зашел так далеко, что высказал опасения, что это может вызвать резкое падение на фондовой бирже. Ни мистер Чемберлен, ни его коллеги не разделяли таких взглядов, но они не могли взять на себя ответственность советовать королю проигнорировать их. Поэтому они смягчили предложение отменить обращение короля, решив, что вместо него с призывом к народу выступит премьер-министр.

Назначенный на 15–18 ноября государственный визит короля Румынии Кароля и кронпринца Михаила дал королю Георгу возможность из первых рук узнать о текущей политической ситуации на Балканах и о том, как отразился на этой территории чехословацкий кризис. Он практически разрушил «маленькую Антанту», созданную в начале двадцатых годов как союз между Чехословакией, Югославией и Румынией. Король увидел в этом преимущество в спорах со своими министрами, которые не всегда разделяли опасения короля Кароля в отношении планов Гитлера в Юго-Восточной Европе.

Не успел уехать румынский монарх, как короля Георга постигла очередная печаль. 20 ноября в лондонском доме престарелых скончалась его тетя, королева Норвегии. Королева Мод была любимой дочерью короля Эдуарда VII, который по случаю ее свадьбы купил ей дом в Эпплтоне, неподалеку от главного здания Сендрингема. Здесь она проводила много времени после свадьбы, пока ее супруг не был избран королем Норвегии, а потом регулярно возвращалась сюда с визитами, поскольку, хотя королева была очень предана своей новой родине, ее любовь к Англии по-прежнему оставалась очень сильной. Король Георг искренне оплакивал смерть своей тети, к которой питал самую теплую привязанность. Вместе с королем Хоконом он сопровождал гроб от Мальборо-Хаус до вокзала Виктории, откуда его предстояло переправить в Норвегию. В качестве представителя короля Георга на похоронах, состоявшихся 8 декабря в Осло, был послан герцог Кентский.

Рождество того года король счастливо провел в Сендрингеме в кругу семьи. Облегчение приносила мысль о том, что в прошлом году войны удалось избежать, и благословенное неведение о трагедии, которая накрыла мир через несколько месяцев. Рождественского обращения не было. Учитывая большую нелюбовь Георга к микрофону, он не имел намерения следовать обычаю своего отца, который ежегодно обращался к своему народу в это время, хотя позднее он из чувства долга возобновил эту традицию.

Новый год начался с отчаянных, но бесплодных попыток британского правительства расширить и углубить дух сотрудничества, который, по мнению многих, зародился в Мюнхене. Гражданская война в Испании по-прежнему являлась источником опасности, а еврейские погромы, случившиеся в ноябре в Германии в отместку за убийство полусумасшедшим беженцем секретаря германского посольства в Париже, заставили весь цивилизованный мир содрогнуться от ужаса. Кроме того, Италия заняла враждебную позицию в отношении Франции, публично требуя отдать ей Тунис, Корсику и Ниццу. С другой стороны, 8 декабря Франция и Германия подписали декларацию о дружбе, аналогичную той, что Чемберлен подписал в Мюнхене, и премьер-министр считал, что Британия ничего не потеряет, а возможно, даже что-нибудь выиграет, установив личный контакт с дуче.

Предварительные шаги уже были сделаны. На первой неделе ноября британское правительство объявило, что англо-итальянское соглашение, заключенное в апреле после отставки мистера Идена, должно немедленно вступить в силу, и парламент с этим согласился. Вскоре после этого король Георг, постоянно стремившийся помочь делу мира и веривший в прямые контакты между главами государств, предложил написать личное письмо королю Виктору Эммануилу, выражая в нем свое удовлетворение восстановлением хороших отношений между двумя странами. Это предложение, несмотря на то что советники в принципе одобрили его, казалось им несколько преждевременным, и они решили, что будет разумней отложить его до тех пор, пока результат подписания соглашения не станет более ясным. Король не согласился с таким взглядом, но приветствовал идею, чтобы его премьер-министр и секретарь по международным делам встретились с Муссолини.

Таким образом, 11 января мистер Чемберлен и лорд Галифакс отправились в Рим с четырехдневным визитом. Они сочли убедительными уверения дуче в том, что он хочет мира и готов употребить все свое влияние, чтобы сохранить его. Создавалось впечатление, что в любом англо-германском споре Италия надеется сохранить нейтралитет. Особенно сильное впечатление на премьер-министра произвели толпы людей, высыпавших на улицы и перекрестки дорог, чтобы увидеть его, и открыто демонстрировавших, что они хотят мира. Он решил, что ради одного этого стоило совершить это путешествие.

Хотя некоторым из тех, кто приехал с мистером Чемберленом, дуче показался недостаточно вежливым, а временами даже грубым, это определенно был не тот портрет, который премьер-министр нарисовал королю по возвращении в Лондон. «И на Галифакса, и на меня Муссолини произвел благоприятное впечатление, – сообщил он. – Разговаривать с ним намного приятней, чем с Гитлером. Чувствуется, что вы имеете дело с разумным человеком, не фанатиком. Он поразил нас прямотой и искренностью своих слов. Более того, у него есть чувство юмора, которое временами дает о себе знать приятной улыбкой, тогда как, чтобы рассмешить Гитлера, нужна длительная хирургическая операция».

«Я рад, что для вас беседовать с Муссолини оказалось легче, чем говорить с Гитлером, – отвечал король из Сендрингема. – Помимо официальной стороны визита вас, должно быть, порадовал прием, который вам оказали жители Италии.

Несмотря на то что он не дал никакого конкретного результата в виде пактов и т. п., я уверен, что ваш визит будет полезен в смысле контактов с Муссолини и Чиано».

Однако, увы, надеждам тех, кто верил в политику умиротворения как способ сохранения мира, не суждено было сбыться. Гитлер, обманутый подчеркнутой либеральностью условий Мюнхенского соглашения в отношении его основного примитивного желания полностью разгромить чехов, не перестал планировать окончательное разрушение целостности Чехословакии, которую Британия и Франция гарантировали согласно Мюнхенскому соглашению. Первые действия в этом направлении он предпринял в октябре 1938 года, и к марту 1939-го семена пропаганды и предательства, посеянные с целью разорвать союз между чехами, словаками и русинами, были готовы дать плоды. На первой неделе марта лидеры сторонников автономии русинов и словаков прилетели в рейх, чтобы умолять фюрера одобрить их декларации о независимости от центрального правительства в Праге. Независимость обеих этих территорий была провозглашена рано утром 14 марта, и несчастный чешский президент, доктор Хача, спешно вызванный в Берлин, подвергся мучительному испытанию, по сравнению с которым бледнели страдания Шушнига в Берхтесгадене. В конце концов, под давлением физической силы он согласился отдать оставшуюся часть страны под протекцию Германии. К вечеру 15 марта фюрер был в Праге и из Градчанского замка – дворца королей Богемии – выпустил прокламацию, обращенную к народу Германии, о том, что «Чехословакия прекратила свое существование».

За несколько дней и даже часов Мюнхенское соглашение было с презрением разорвано фюрером, а доктрина умиротворения – попрана и осмеяна. Все, чего стремился добиться мистер Чемберлен, все, что он надеялся получить, одним ударом превратилось в ничто. Маска была сброшена, и Гитлер больше не скрывал своего обмана. Данное им обещание, что он желает лишь того, чтобы немцы вернулись в германский рейх, обернулось откровенной фальшью и вероломством, и истинная цель его притязаний предстала во всем своем бесстыдстве.

Для мистера Чемберлена это стало страшным потрясением. 10 марта он публично заявлял, что «перспектива в международных делах выглядит достаточно спокойной», а через неделю 17 марта в Бирмингеме ему пришлось объявить Гитлера клятвопреступником. Премьер-министр не отрекался от Мюнхена. Он по-прежнему верил – и справедливо, – что своими действиями в то время спас мир от войны. Он не признавал правоты своих критиков. Но теперь перед ним был список нарушенных Гитлером обещаний, и он не преминул предупредить фюрера, что, хотя он готов пожертвовать почти всем ради сохранения мира, «есть одна вещь, которую я должен исключить, и это свобода, которой мы пользовались сотни лет и от которой не откажемся никогда». Теперь нужно было дать отпор агрессии.

Король Георг, слушая по радио речь премьер-министра, разделял его разочарование, возмущение и тот праведный гнев, который отразился в ней. Он понимал, как сильно мистер Чемберлен надеялся сохранить мир в Европе, и как велика дурная слава, которую он навлек на себя своими стараниями добиться этого. Он глубоко сочувствовал крушению иллюзий, постигшему его премьер-министра, и на следующий день отправил ему письмо с выражением соболезнования и поддержки.

«Я чувствую, что должен сказать вам, как хорошо я понимаю и ценю ваши чувства в отношении недавнего поведения германского руководства.

Несмотря на то что этот удар по вашим мужественным усилиям в деле сохранения мира и взаимопонимания в Европе наверняка вызывал у вас большое огорчение, я уверен, что ваши старания ни в коем случае не были напрасными, поскольку они не оставили сомнений в сердцах людей всей земли в нашей любви к миру и нашей готовности разговаривать с любой нацией, какими бы ни были ее претензии».

Пожалуй, фюреру следовало поостеречься вызывать «ярость у терпеливого человека».

Глава 4

Приближение войны

Март – сентябрь 1939

I

Возможно, что в период, так густо заполненный важными событиями, как царствование короля Георга VI, революция в британской дипломатии, произошедшая весной 1939 года, не удостоилась должного внимания. Но на самом деле она имела огромное значение, поскольку обозначила переоценку того старого принципа британской внешней политики, который заключался в том, что Британия будет оказывать силовое противодействие гегемонии любой великой державы на Европейском континенте. Следуя этому принципу, Британия на протяжении веков сражалась с испанцами, французами, голландцами и немцами. Следуя этому принципу, Британия в 1839 году стала гарантом нейтралитета Бельгии, а в 1925-м – Западного Локарнского пакта. Но дальше того, что предусматривал этот принцип, она заходить отказывалась, оставляя за собой безусловное право его интерпретации. Благодаря ему лорд Сейлсбери мог примирить «блестящую изоляцию»[103] с традиционными основами британской внешней политики, а лорд Ленсдаун – согласовать «Entente Cordiale»[104]. Главной трудностью, возникавшей в связи с этим у других европейских государств, была неуверенность по поводу того, когда ангел, время от времени тревоживший британскую совесть, нанесет свой очередной визит в ее неисследованные глубины. Поэтому находились многие, кто считал, что невозможность заранее ясно определить поведение Британии была реальным фактором, способствовавшим развязыванию Первой мировой войны и того, что Гитлер называл своими «мирными победами». Другие полагали, что, не занимая официальной позиции, Британия способствует делу мира, поскольку никакой потенциальный агрессор не может быть уверен, что не столкнется с возмущенным Британским Содружеством.

В предвоенные годы неопределенный характер ее внешней политики особенно ярко проявлялся во взаимоотношениях с Францией. После провала мертворожденных англо-американских гарантий безопасности Франции от 1920 года Британия ясно дала понять своему главному европейскому союзнику, что, хотя она готова предоставить полномасштабную поддержку в случае неспровоцированной агрессии Германии против него или против Бельгии, она не готова совместно с Францией гарантировать такую же поддержку ее сателлитам в Центральной и Юго-Восточной Европе, с которыми французы заключили пакты и соглашения о взаимопомощи. На этот камень преткновения наткнулись неоднократные попытки господ Бриана и Пуанкаре добиться в 1922 году заключения англофранцузского альянса. Именно упорная приверженность Британии этому принципу в своей политике едва не привела в 1925 году к срыву переговоров по поводу подписания пакта о западноевропейской безопасности. В результате она взяла на себя обязательства в отношении Франции, Бельгии и Германии, но не в отношении Польши и Чехословакии. Когда в 1936 году система Локарнских договоров потерпела крушение, Британия возобновила свои обязательства в отношении Франции и Бельгии, но она сделала это на тех же условиях, руководствуясь тем же принципом.

Такая твердая приверженность в понимании своей строго ограниченной ответственности и желание как можно полнее контролировать принятие решения о том, когда и почему начинать войну, были присущи не только британской внешней политике, но и ее политике в отношении других наций Британского Содружества. После Парижской мирной конференции правительства различных доминионов выражали большую озабоченность, что они снова могут быть вовлечены в войну в результате решений Вестминстера. Во время чанаксского инцидента 1922 года, когда война казалась неминуемой, империя была далеко не единой, и некоторые из ее частей делали более чем ясные заявления, что не чувствуют себя связанными обязательствами, данными правительством Соединенного Королевства, и не будут автоматически предпринимать каких-либо действий в случае, если в результате таких обязательств Британия окажется вовлеченной в войну. Эта позиция была косвенным образом подтверждена спустя три года в отношении Локарнских соглашений, и правительство его величества в Вестминстере стало с большей неприязнью смотреть на любое расширение или даже любое необязательное разъяснение существующей сферы его ответственности.

В те месяцы, которые предшествовали мюнхенскому кризису, мистер Чемберлен – имея в виду правительства Содружества – очень живо проиллюстрировал эту точку зрения. 24 марта 1938 года, меньше чем за две недели до германской аннексии Австрии, в ходе рассмотрения в палате общин британских обязательств за рубежом премьер-министр сказал, что было высказано предложение, что Британия должна незамедлительно дать гарантии, что она всей своей мощью поддержит Францию в случае, если в результате германской агрессии Франции придется предпринять активные действия, выполняя свои обязательства перед Чехословакией. Предлагалось также, что Британии следует сразу же заявить о своей готовности защитить Чехословакию от неспровоцированной агрессии и призвать другие нации присоединиться к этому заявлению. Правительство его величества, сказал премьер-министр, не готово согласиться ни с одним из этих предложений, а также ни с каким «другим предложением, вследствие которого Британия может оказаться в положении, когда решение о вступлении в войну будет автоматически выведено из сферы полномочий правительства».

Едва ли требовалось более однозначное подтверждение традиционной британской позиции. И хотя по мере развития чешского кризиса становилось все более очевидно, что в любом случае шансы Британии не быть втянутой в войну, которая неизбежно возникнет при исполнении Францией своих договорных обязательств перед Чехословакией, крайне малы, и хотя в Мюнхене Британия подписалась под гарантиями сохранения урезанного чехословацкого государства, это оставалось базовым принципом ее внешней политики до того дня, когда спустя год немецкие танки не вошли в Прагу.

Самый большой исторический результат величайшей и преступной глупости Адольфа Гитлера, беспричинно нарушившего Мюнхенское соглашение, заключался в том, что она убедила мистера Чемберлена в невозможности полагаться на германские обещания. Дату этого превращения можно указать точно – 16 марта 1939 года. «Он [Гитлер] с такой легкостью разрывает договоры и отбрасывает свои обещания, что никто не сможет доверять им», – писал он позже. И хотя в своей бирмингемской речи 17 марта он явно исключил из числа британских обязательств любые «новые не обозначенные ранее обязательства, возникшие в непредвиденных обстоятельствах», он быстро двигался в сторону полного пересмотра своей прежней политики.

С разрушением Чехословакии злодеяния Гитлера не прекратились. 21 марта он объявил свои первые требования к Польше о ретроцессии Данцига и решении вопроса с «польским коридором», и в тот же день вынудил правительство Литвы повторно уступить Германии Мемельский край. Словно желая в очередной раз подтвердить приверженность держав оси агрессивной политике, Муссолини в Страстную пятницу 7 апреля захватил Албанию.

Реакция мистера Чемберлена на это новое проявление агрессии была быстрой и своевременной, поскольку, как он впоследствии говорил в палате общин: «Мы не были уверены, не произойдет ли вторжение в Польшу за время, измеряемое не днями, а часами». 21–24 марта ответный государственный визит в Лондон президента Французской Республики и мадам Лебрен предоставил возможность непосредственных консультаций с господином Жоржем Бонне, который сопровождал их в ходе визита, и именно теперь мистер Чемберлен сделал свои первые шаги в русле новой политики Великобритании.

Первая идея премьер-министра заключалась в том, чтобы Британия, Франция, Советский Союз и Польша подписали четырехстороннюю декларацию, выражая общее отношение к агрессии.

Правительства Франции и России поддержали эту идею, но Польша ее отвергла, поскольку она отказывалась иметь что-либо общее с Москвой. Польское правительство просило о «немедленном» подписании двухстороннего договора с Британией, чтобы поддержать уже существующий договор с Францией. В ответ на этот зарос мистер Чемберлен 31 марта выступил с судьбоносным заявлением в палате общин: «В случае любых действий, которые уже затронули независимость Польши и на которые польское правительство сочтет жизненно важным дать отпор с помощью национальных вооруженных сил, правительство его величества чувствует себя обязанным сразу же предложить польскому правительству всю возможную поддержку, имеющуюся в его распоряжении… Я могу добавить, что французское правительство уполномочило меня ясно дать понять, что оно придерживается такой же позиции, что и правительство его величества».

Никогда со времени дипломатической революции 1756 года, в ходе которой Австрия отказалась от своего традиционного союза с Британией в пользу союза со своим старым врагом Францией, а Британия стала союзником Пруссии, британская внешняя политика не претерпевала такого крутого поворота. Решение вступить в войну – действие, независимое принятие которого так ревностно охраняли поколения британцев, и те ограничения, из-за которых мистер Чемберлен сам отказался уступить Франции всего год назад, – все это было безоговорочно отдано в руки иностранной державы. Впервые за многие века Британия дала недвусмысленные гарантии действий, которые последуют автоматически. Она поставила свое будущее в смысле мира или войны в зависимость от готовности Польши оказать сопротивление агрессии. И не только одной Польши. В течение месяца односторонние англо-французские гарантии защиты были расширены на тех же условиях сначала на Грецию и Румынию, а затем на Данию, Нидерланды и Швейцарию. «В один момент, в мгновение ока» Британия заявила, что она готова бескомпромиссно встать на пути агрессии.

Так, щедро предлагая англо-французские гарантии, мистер Чемберлен не ставил своей целью лезть в драку с державами оси. «Я не стал в большей степени „человеком войны“, чем был в сентябре», – сказал он палате общин. Ставить непроходимый заслон на пути нынешних диктаторов он тоже не собирался. «То, что нас по-настоящему беспокоит, – написал он в своем дневнике, – это не границы государств, а атаки на их независимость». Он по-прежнему хотел бы урегулировать неразрешенные разногласия посредством мирных изменений, но при этом слово «мирные» не должно было допускать таких коннотаций, как давление, сила и шантаж. Премьер-министр надеялся и верил, что в результате англо-французских гарантий произойдет следующее: во-первых, что при проведении своей национальной политики диктаторы откажутся от агрессивной тактики; во-вторых, что любое небольшое государство, вступая в переговоры с Германией, сможет делать это с большей уверенностью и ощущением безопасности. Лейтмотивом новой британской политики была не изоляция, а самозащита от любой угрозы ее целостности и независимости.

Чтобы такое отношение Британии к агрессии не выглядело пустым и ничего не значащим, мистер Чемберлен принял второе революционное решение. 27 апреля он объявил, что впервые в истории страны правительство его величества предложило ввести обязательную военную службу в мирное время. Палата одобрила это предложение 376 голосами против 145, но из-за упорной оппозиции со стороны Лейбористской партии до 18 мая билль о военной службе не мог пройти третьего чтения.

Самым важным в оценке этой новой инициативы в британской внешней политике является объединяющее воздействие, которое она оказала на британскую общественность. Во время подписания Мюнхенского соглашения страна была разделена. В обществе не было единства в поддержке войны с Германией, кроме того, обнаружилось, что правительства некоторых доминионов тоже против этого. Такое отсутствие единства сохранялось в Англии до тех пор, пока оккупация Чехословакии не показала с ясностью, что на обещания Гитлера полагаться нельзя. После этого реакция значительного большинства сторонников политики умиротворения мистера Чемберлена была такой же, как и у самого премьер-министра. Они убедились, что агрессию диктаторов надо остановить. Это ставило их в один ряд – хотя и не всегда примиряло – с теми критиками Мюнхена, которые уже давно придерживались такого мнения. Так или иначе, но страна стала единой, какой не была уже несколько лет, и единственное, что ее тревожило, – это чтобы реальность и искренность нового поворота в британской внешней политике осознали и оценили за рубежом как друзья, так и враги.

Ответ диктаторов на новую британскую политику не подкрепил надежды мистера Чемберлена на ее успех. 28 апреля Гитлер одновременно денонсировал и германско-польский договор о ненападении 1934 года, и англо-германское соглашение 1935 года, после чего Германия и Италия заключили военный и политический «Стальной пакт», свидетельствовавший о тесном сближении их политики и их действий. Тем не менее мистер Чемберлен продолжал надеяться и верить, что в ближайшее время фюрер не замышляет новых действий и, возможно, даже готов до некоторой степени проявить сдержанность. Придя к такому убеждению, он взял на себя ответственность посоветовать, чтобы король Георг и королева Елизавета исполнили свой план в мае совершить путешествие в Канаду и Соединенные Штаты.

II

Чтобы понять причины североамериканского визита короля и королевы, нужно вернуться к лету 1937 года. Мистер Макензи Кинг[105] приехал на коронацию с твердым намерением добиться хотя бы предварительного одобрения королевского визита в Канаду. Еще раньше он рассказал о своем замысле своему другу президенту Франклину Д. Рузвельту, который проинструктировал своего специального посланника мистера Джеймса Джерарда предложить королю, чтобы в случае его визита в Канаду он включил в свою повестку посещение Вашингтона. Оба предложения были встречены тепло. Идею канадского турне одобрили в принципе, и король сказал мистеру Джерарду, что с радостью примет приглашение президента Рузвельта. Визит в Канаду был ориентировочно назначен на 1939 год, но из-за напряженности, вызванной чешским кризисом, первоначальные планы оказались под угрозой, и король, как и его советники, усомнился в разумности – и даже возможности – следовать им. За советом обратились к генерал-губернатору лорду Твидсмюру, который добавил свой голос к просьбам мистера Кинга, уверяя, что их величествам не следует отказываться от идеи визита в Канаду, если международная обстановка не станет настолько угрожающей, что сделает его невозможным. Таким образом, с некоторой долей храбрости решение осуществить этот план было принято, и, когда 18 августа 1938 года канадский премьер-министр встретился с президентом Рузвельтом на открытии моста Тысячи Островов, соединившего США и Канаду, он сообщил ему, что король и королева, вполне вероятно, посетят Канаду на следующий год.

После этого мистер Рузвельт инициировал первое личное письмо королю, положившее начало переписке президента Соединенных Штатов и британского суверена. Его приглашение было сердечным и неформальным: «…Мне нет нужды убеждать вас, что моей жене и мне доставит огромное удовольствие встретиться с вами, и я искренне считаю, что, если бы вы смогли посетить Соединенные Штаты, это было бы очень хорошо для англо-американских взаимоотношений… если вы возьмете с собой одну или обеих своих дочерей, мы будем очень рады, и я постараюсь взять одного-двух Рузвельтов такого же возраста, чтобы они с ними поиграли!»

Первоначальный план президента предполагал посещение Всемирной ярмарки в Нью-Йорке, а затем «три-четыре дня самой простой деревенской жизни» в его доме в Гайд-парке, где король и королева были бы свободны от своих официальных обязанностей и смогли немного отдохнуть и расслабиться. Он оставил на их усмотрение решение о том, поедут ли они в Вашингтон, учитывая пик летней жары и тот факт, что там все неизбежно будет более официальным и на короля будет оказано сильное давление с тем, чтобы он посетил конгресс, если тот еще будет заседать.

«Вы и я, – писал президент, – прекрасно знаем требования протокола, но, имея большой опыт работы с ним, я склонен думать, что вам и ее величеству следует уделять больше времени тому, что хотите делать лично вы, и здесь я позабочусь, чтобы правильным решением было ваше решение».

Король Георг получил это письмо в разгар мюнхенского кризиса – оно пришло в промежутке между визитами мистера Чемберлена в Берхтесгаден и в Годесберг, – и, хотя позднее он называл его «приятным отвлечением среди больших тревог», у него не было возможности ответить до того, как кризис привели к мирному завершению, и он продолжил свои прерванные каникулы в Балморале. Он с такой же сердечностью ответил 8 октября, в тот день, когда было объявлено о его намерении поехать в Канаду:

«Королева и я очень искренне ценим ваше любезное приглашение посетить миссис Рузвельт и вас в Соединенных Штатах в случае, если мы следующим летом поедем в Канаду. Могу вас заверить, что удовольствие, которое этот визит в любом случае доставит нам лично, будет намного больше от мысли, что он внесет определенный вклад в поддержание доброжелательных взаимоотношений между нашими странами.

Я надеюсь, что вам не доставит неудобств, если я отложу свой ответ, пока планы нашего визита в Канаду не получат дальнейшего развития и я не буду в состоянии определить, как долго смогу отсутствовать в своей стране. Тогда я снова свяжусь с вами.

Несмотря на то что ваше предложение по поводу визита очень привлекательно, я боюсь, что мы не возьмем детей, если поедем в Канаду, поскольку они еще слишком малы для такого напряженного путешествия.

Прежде чем закончить это письмо, я чувствую, что должен сказать вам, как горячо приветствую ваше вмешательство в недавний кризис[106]. У меня нет сомнений, что оно сильно способствовало сохранению мира.

С наилучшими пожеланиями и благодарностью за ваше любезное приглашение, искренне ваш

Георг R.I.».

Не смутившись неопределенностью, содержавшейся в ответном письме короля, мистер Рузвельт написал ему 2 ноября, изложив некоторые детали возможных планов. Его письмо пересеклось с письмом короля от 3 ноября о том, что он и королева с радостью включат в свою программу четырехдневное турне по Соединенным Штатам с посещением Нью-Йорка, Вашингтона и Гайд-парка.

Решение, что их величества въедут на территорию Соединенных Штатов и нанесут государственный визит в Вашингтон, вызвало ряд сложных проблем, среди которых не самым простым и весьма деликатным оказался вопрос, кто из министров должен – и должен ли – их сопровождать. Первоначальная мысль короля была следующей: хотя в турне по Канаде его будет сопровождать мистер Макензи Кинг как его премьер-министр, а также министр иностранных дел Канады, в Вашингтон его должен сопровождать лорд Галифакс, как это было в случае его визита в Париж в июле 1938 года.

Однако здесь возникла трудность. Ряд доброжелательных американских источников, а также лорд Твидсмюр, хорошо знакомый с широким спектром американского общественного мнения, высказали точку зрения, что если короля будет сопровождать лорд Галифакс, то в некоторых кругах королевское турне будет интерпретировано как визит, имеющий определенную политическую составляющую и привкус неких «обязывающих союзов». Сам лорд Галифакс, хотя он приветствовал возможность побеседовать с президентом и мистером Халлом, сомневался в разумности своего присутствия в королевской свите. В то же время правительства других доминионов заявили, что в чужой стране его величеству не следует появляться в сопровождении одного лишь канадского министра.

Такая реакция склоняла короля Георга к мысли, что он вообще не должен брать с собой никакого министра сопровождения, и эта точка зрения была передана президенту. Мистер Рузвельт согласился относительно лорда Галифакса, сказав, что его присутствие неизбежно спровоцирует разговоры об альянсе, но с мистером Макензи Кингом все намного проще. Канадский премьер и раньше часто бывал в Вашингтоне, и президент сможет объяснить его присутствие тем, что он его старый друг.

Однако мистер Макензи не питал иллюзий. Он был решительно настроен ехать в Вашингтон. Конечно, его право сопровождать короля по территории доминиона не ставилось под сомнение, поскольку суверен был таким же королем Канады, как Соединенного Королевства, и его канадские министры имели те же права и привилегии, что и их коллеги в Британии. Но мистер Кинг не собирался допускать, чтобы, как он говорил, «король сбросил его на границе, как старый башмак». Он был настроен любой ценой сопровождать его величество в Вашингтон. Он обращался к генерал-губернатору, он написал прочувствованное письмо личному секретарю короля, наконец, он телеграфировал мистеру Чемберлену. Он задействовал все связи, использовал все пути.

В конце концов короля убедили, что вопрос о министре сопровождения не следует считать имеющим какую-то конституционную значимость, что он находится в рамках его личных прерогатив и не является таким, который предполагает следование министерскому совету, и что этого совета можно даже не спрашивать. Вместе с тем ему сказали, что отсутствие министра сопровождения исключает разговоры на политические темы, а его присутствие неизбежно предполагает их. В результате его величество решил не брать с собой лорда Галифакса в Вашингтон, но согласился с присутствием мистера Макензи Кинга, которого он успокоил, сообщив об этом в конце марта в личном письме.

Отъезд короля и королевы назначили на 3 мая, для чего в их распоряжение был предоставлен крейсер «Репалс», но чем ближе подходила эта дата, тем меньше короля Георга прельщала перспектива покинуть Британию. Вспоминая сильное впечатление, которое произвела на него Канада во время его короткого визита в бытность кадетом военно-морского флота, он хотел снова увидеть ее, но неуклонное ухудшение международной обстановки, последовавшее за беспричинным нарушением Мюнхенского соглашения со стороны Гитлера, вызывало желание оставаться в сердце Содружества. Его разговоры с визитерами из-за рубежа: президентом Лебреном и господином Жоржем Бонне, загадочным полковником Беком и наблюдательным господином Гафенку[107] не давали ему оснований для оптимизма. Но его министры сходились в том, что кризисный момент, как таковой, еще не настал и не настанет до осени. Следуя их советам, король продолжил готовиться к отъезду.

«Я думаю, что мы должны отбыть в Канаду в воскресенье, если не возникнет действительно весомых причин этого не делать, – писал он королеве Марии. – Мне совершенно не хочется уезжать отсюда, учитывая сложившуюся ситуацию, но, если есть утвержденный план, нужно ему следовать, иначе Канада будет очень разочарована».

Вместе с тем короля сильно тревожило то, что он должен увести «Репалс» в то время, когда любой момент мог оказаться критическим. Ему казалось, что уход одного из самых мощных военных кораблей в такой момент добавит весомости аргументу – в то время слишком широко распространенному на континенте и в Соединенных Штатах, – что Британия не имеет серьезных намерений. В то же время, если бы он отказался от своих планов и «Репалс» остался с флотом, это могло бы рассеять это нежелательное и несправедливое впечатление. Георг обратился с этим вопросом к Адмиралтейству, которое поначалу не горело желанием соглашаться. Однако разумность королевских рассуждений возобладала, и за неделю до отплытия было принято решение оставить «Репалс», который, однако, должен был в качестве эскорта сопровождать короля во время первой половины пути через Атлантику. Вместо него Адмиралтейство зафрахтовало канадский тихоокеанский лайнер «Императрица Австралии», который до этого перевозил принца Уэльского и герцога Глостерского в Канаду. Для нынешнего вояжа этот корабль определили как «королевскую яхту» под флагом White Ensign[108], верховное командование которой осуществляет сам король, а капитаном является вице-адмирал сэр Дадли Норт, командующий всей королевской эскадрой.

Таким образом, отплывая 5 мая из Саутгемптона под бледным вечерним солнцем, король и королева испытывали смешанные чувства. Они ни минуты не сомневались, что на той стороне Атлантики их ждет теплый прием, но, покидая свой дом и своих родных при таких тревожных обстоятельствах, они не могли избавиться от щемящей тоски. Тех, кто радостными возгласами провожал огромный лайнер, выходивший из Саутгемптона в сопровождении военно-морского эскорта, посещали те же хмурые мысли, и во многих сердцах эхом отдавались слова молитвы, произнесенные одним из зевак: «Милостивый Боже, верни их нам обратно живыми и невредимыми».

Плавание оказалось неожиданно долгим и не обошлось без инцидентов. К несчастью, скопления дрейфующего льда впервые за многие годы распространились очень далеко на юг, и эта опасность наряду с плотным туманом так сильно замедлила движение «Императрицы Австралии», что в тот день, когда должны были дойти до Квебека, они едва добрались до Ньюфаундленда.

«За три с половиной дня мы прошли всего несколько миль, – писала королева королеве Марии. – Туман был таким густым, что казалось, будто корабль окружает белое облако, и сирена гудела, не умолкая. Ее протяжные меланхоличные звуки эхом отражались от айсбергов, как звон натянутой проволоки. Это невероятно жутко и действительно очень тревожно, когда знаешь, что со всех сторон окружен льдом, и на расстоянии фута ничего не видно. Позавчера мы едва не столкнулись с айсбергом, и бедный капитан чуть не сошел с ума, потому что какие-то весельчаки напомнили ему, что именно здесь поблизости на айсберг налетел „Титаник“, и это произошло примерно в этих же самых числах!»

Напряжение, сковавшее всех, кто был на борту, несколько ослабело благодаря неожиданному событию: канарейка старшего стюарта снесла яйцо!

Между тем 17 мая «Императрица Австралии» благополучно подошла к своему причалу в Квебеке, и король смог написать своей матери успокаивающее письмо:

«Боюсь, пресса выжала все, что смогла, из нашего богатого событиями вояжа в Канаду. Это правда, что в течение трех дней нас сдерживал туман и близость айсбергов. Уже много лет не случалось, чтобы скопления айсбергов зашли так далеко на юг. В прошлое воскресенье, когда туман рассеялся, мы простояли весь день среди этих льдин, и к вечеру нам пришлось четверть мили проталкиваться через очень толстый и крепкий лед. Мы видели несколько айсбергов разного размера. Все это было невероятно интересно. Из-за этого мы задержались на два дня, но это не важно, поскольку мы изменили свою программу в Оттаве, так что сможем нагнать те дни.

На самом деле я смог хорошо отдохнуть во время плавания, и два дополнительных дня пошли мне на пользу. И хотя я не хотел бы провести свои каникулы в окружении ледяных полей и густого тумана, похоже, что в наши дни это единственное место, где я могу отдохнуть!»

Королю действительно повезло, что он получил несколько дополнительных дней отдыха, поскольку с первого мгновения прибытия в Канаду и до самого отъезда, спустя месяц, у него было очень мало времени для отдыха. Каждый час его дня был заполнен встречами, а многие ночи он проводил в королевском поезде. Если ежедневные обязанности суверена достаточно трудоемки, то работа суверена во время турне всегда бывает напряженной до крайности.

Но результаты были фантастическими. Успех визита их величеств никогда не вызывал сомнений, но масштаб этого успеха был совершенно неожиданным. В первую же неделю после своего прибытия король и королева полностью завоевали сердца всего Северо-Американского континента. Те из членов их свиты, кто повидал много королевских турне, были восхищены искренностью и грандиозностью приема, оказанного канадцами, и эффекта, который оно произвело на гордый националистический дух Канады. В прошлом здесь поговаривали о выходе из Содружества и о нейтралитете во время войны. Если такие чувства и существовали, то они исчезли, «как легкие облачка перед бискайским штормом». Как заметил премьер-министр одной из провинций мистеру Алану Ласеллсу: «Вы можете вернуться домой и сказать старой доброй Англии, что после сегодняшнего дня все разговоры о канадском изоляционизме, которые можно услышать, – это просто чушь».

В порыве своего энтузиазма некоторые канадцы заявляли: «То, что делают здесь король и королева, предотвратит войну в Европе, но, хотя это осталось лишь благим пожеланием, невозможно было себе представить более очевидного доказательства преданности и верности канадского народа, если бы только фюрер захотел заметить и выучить этот урок».

Но важно не только это. Присутствие британского суверена как короля Канады впервые в истории стало символом реальности Британского Содружества, его жизнеспособности и эффективности, несмотря на многочисленные внешние противоречия и кажущуюся несостоятельность[109]. Как позднее скажет король в лондонском Гилдхолле: «В Оттаве я согласно законодательству лично председательствовал в канадском парламенте; я лично получал верительные грамоты нового представителя Соединенных Штатов, великого и соседа и друга Канады; я лично подписал договор о торговле между этими двумя странами».

Эти персональные действия суверена, это отношение со стороны короля и королевы придавали их визиту гораздо большую значимость, чем любому другому визиту в истории. Но было и еще одно – тот фундаментальный факт, что тысячи простых североамериканцев, впервые встретившись с их величествами лицом к лицу, обнаружили, что они куда симпатичнее, чем можно было себе представить. Возможно, именно это больше, чем что-либо другое, дало результат, который намного превзошел ожидания даже самых горячих энтузиастов этого турне.

«Когда я прошлой осенью убеждал их величества приехать сюда, я не сознавал, что открываю путь такой лавине! – писал лорд Твидсмюр своему шотландскому другу о событиях в Оттаве. – Этот визит производит неимоверный эффект на Канаду и Соединенные Штаты, да и на весь остальной мир, как демонстрация духовного единства…

Наши монархи самые замечательные молодые люди. Я всегда чувствовал глубокую привязанность к королю, и теперь, как никогда, оценил те прекрасные качества, которые он сочетает в себе: его прозорливость, доброту и чувство юмора. Что же касается королевы, то она настоящий гений в умении себя подать. Спонтанные эпизоды, которые случаются здесь, просто великолепны. Например, когда она закладывала первый камень в новое здание суда, я услышал разговор каменщиков и понял, что некоторые из них были шотландцы. Она попросила, чтобы я подвел ее и короля к ним, и они в течение, как минимум, десяти минут обменивались воспоминаниями о Шотландии на глазах 70 000 зрителей, которые буквально сошли с ума! Потом на открытии военного мемориала, куда пришли около 10 000 ветеранов, она спросила меня, нельзя ли подойти к ним поближе. Я сказал, что мы можем постоять среди них, если их величества готовы рискнуть, и они с радостью согласились. Это было потрясающее зрелище, поскольку толпа буквально поглотила нас. Я никогда не забуду, какие лица были у детективов из Скотленд-Ярда! Но ветераны показали себя прекрасными телохранителями. Было замечательно видеть, как старые вояки со слезами на глазах кричали: „Вот это да! Если бы Гитлер это увидел!“. Американские корреспонденты были просто ошеломлены. Они сказали, что ни один американский президент никогда не посмел бы сделать такое. Это прекрасный пример того, что значит истинная демократия и народный король».

Американские журналисты действительно были потрясены, а тем немногим, кто приехал с враждебным настроением и желанием «развенчать» британскую королевскую семью, оставалось лишь оценить их и восхититься.

Подобные сцены происходили не только в столице доминиона. От Квебека, где франкоговорящие канадцы впервые стали говорить англоговорящим «наши король и королева» вместо «ваши король и королева», во всем традиционалистском Онтарио, в степных провинциях и дальше на запад в сторону Тихоокеанского побережья – повсюду повторялась одна и та же история – триумф истинной демократии и народного короля.

III

9 июня 1939 года чуть позже десяти часов вечера британский суверен впервые ступил на территорию Соединенных Штатов Америки.

Король и королева отобедали в отеле «Дженерал Брок» у Ниагарского водопада и на время попрощались с большей частью канадских официальных лиц, сопровождавших их на запад и обратно. С особенной грустью они прощались с ординарцами Канадской королевской конной полиции, которые выполняли роль их эскорта. Возможно, их сожаление усиливал тот факт, что, согласно поступавшим сообщениям, в Детройте и Буффало активизировались члены ИРА (Ирландской республиканской армии), настроенные весьма агрессивно. Прошедшие три недели были сплошным триумфом, но теперь они стояли на пороге нового опыта, опыта, который, как они предчувствовали, не исключал неопределенности и риска.

Для Нового Света члены британской королевской семьи не были чужаками. Американцы помнили, что дед короля Георга и его брат, будучи принцами Уэльскими, посещали Соединенные Штаты, и будущего короля Эдуарда VII действительно с трудом удержали от попытки перебраться через Ниагарский водопад в тачке знаменитого канатоходца Шарля Блондена[110]. Чего американцы, возможно, не помнили – а если и помнили, то были слишком тактичны, чтобы заострять на этом внимание, – это что первый король, ступивший на американскую землю, сделал это во время Войны за независимость, когда сын Георга III, принц Уильям Генри, позднее герцог Кларенс и король Вильгельм IV, был приписан к штаб-квартире адмирала Дигби на реке Гудзон. Прием, запланированный для принца восставшими колонистами, был горячим, но вежливым, поскольку он должен был стать объектом налета и вместе с адмиралом в качестве пленного, но со всеми почестями отправиться в Филадельфию на континентальный конгресс. План провалился, хотя получил благословение Джорджа Вашингтона, и теперь, спустя почти сто шестьдесят лет, прапраправнук принца Уильяма Генри собирался нанести визит тридцатому преемнику генерала Вашингтона на посту президента Соединенных Штатов.

Планируя первоначальную концепцию визита короля и королевы, президент Рузвельт ни на минуту не забывал о международном положении, в видении которого он был намного прозорливее многих своих сограждан. Понимая, что присутствие их величеств в Канаде предоставило миру неопровержимые доказательства солидарности внутри Британского Содружества, он надеялся, что их визит в Соединенные Штаты станет для мира таким же подтверждением англо-американской дружбы.

«Мой муж пригласил их в Вашингтон, – писала миссис Рузвельт, – в значительный степени из-за предположения, что в скором времени мы можем оказаться вовлеченными в борьбу не на жизнь, а на смерть, в которой Великобритания станет нашей первой линией обороны. Он надеялся, что этот визит создаст дружескую связь между народами двух стран. Он понимал, что, хотя в этой стране мы постоянно сталкиваемся с критикой и поверхностным недоброжелательством в отношении британцев, в минуту опасности на поверхность выходит нечто другое, и мы с британцами твердо держимся вместе, уверенные в общности нашего наследия и идей. Он надеялся, что визит короля и королевы станет напоминанием об этой глубинной связи. И во многих аспектах визит оказался даже более успешным, чем он ожидал».

Прием, оказанный жителями Вашингтона первым королю и королеве, которых большинство из них видели собственными глазами, определенно нельзя назвать недостаточно теплым, сердечным или восторженным. По теплоте он был под стать погоде, потому что оба дня, 8 и 9 июня, в столице стояла сильная жара и большая влажность, причинявшая королю и королеве изрядный дискомфорт. Но сила духа, позволявшая им улыбаться, несмотря на это дополнительное испытание, вызывала еще большую симпатию у веселых и счастливых толп, которые при любой возможности высыпали на улицы, чтобы поприветствовать их. «За свою долгую жизнь я видела много важных событий в Вашингтоне, но никогда не видела, чтобы такая толпа стояла вдоль улиц на всем протяжении маршрута от Юнион Стейшн до Белого дома, – записала миссис Рузвельт в своем дневнике и добавила: – Они умели заводить друзей, эти молодые люди». Не зря одна из газет напечатала заголовок: «Британцы снова берут Вашингтон», а более сдержанная консервативная «Вашингтон пост» подчеркнула, что прием, оказанный Вашингтоном, явился «не результатом расчетливого правительственного принуждения с целью создать видимость народного энтузиазма… но был абсолютно добровольным и искренним».

И это не было просто массовым сборищем. Даже едкое перо Гарольда Айкса вывело слова: «Король и королева произвели очень хорошее впечатление… Они были прелестны». Высокая оценка для такого желчного хроникера. Для людей, воспитанных в представлении, что «член королевской семьи» – это синоним напыщенного ничтожества, король Георг и королева Елизавета стали не только приятным сюрпризом, но и несомненным шоком. Именно дружелюбие короля и его чувство юмора наряду с прелестью и очарованием королевы и их очевидный живой интерес ко всему, что они видели и слышали, пленял тех, кто с ними встречался. От сенатора на Капитолийском холме, который на приеме, организованном конгрессом, стиснул руку короля и воскликнул в экстазе: «Да вы мастер выбирать королев!», до мальчугана в лагере Гражданского корпуса охраны природных ресурсов (ССС), который, потрясенно глядя на свою руку, которую только что пожал король, заметил: «Ничего себе… раньше я никогда не здоровался за руку даже с конгрессменом! Я очень надеюсь, это поможет мне получить работу, когда я выйду из ССС», – впечатление было одно и то же: прежде всего «человечность» и вместе с тем ощущение величия.

А один инцидент, который получил достаточную известность, тронул сердца американцев по всей стране. Восьмилетняя дочь близкого друга и соратника президента Рузвельта, мистера Гарри Хопкинса, высказала разочарование тем, что их величества одеты не так, как короли и королевы из сказок, и по предложению королевы ее привели в холл Белого дома, когда они шли на торжественный обед в британском посольстве. Там совсем рядом с ней прошел король в облачении рыцаря ордена Подвязки и сияющая королева в длинном платье с кринолином, в драгоценностях и диадеме. Оба остановились и заговорили с девочкой. Когда к ней вернулся дар речи, она с сияющими глазами повернулась к отцу: «Папа, папа, я видела королеву из сказки».

Во многих отношениях самым важным оказался эффект, произведенный этим визитом на самого президента Соединенных Штатов. Поначалу мистер Рузвельт был склонен относится к королю и королеве как «к двум милым молодым людям», которые испытывали трудности, занимая свое высокое положение, но очень хорошо и эффективно справлялись с этим. Однако очень быстро, почти с момента встречи на вокзале Юнион Стейшн и поездки в Белый дом, президент обнаружил, что у него много общего с ними, и что с королем он может обсуждать самые разные темы, как мужчина с мужчиной. Как следствие, президент с растущим удовольствием думал о том, как увезет своих гостей из Вашингтона с его протокольными формальностями в относительно спокойный и тихий Гайд-парк.

Сельский дом президента Рузвельта, расположенный в округе Датчес штата Нью-Йорк, играл важную роль в его жизни. Здесь на крутом берегу реки Гудзон, поросшем кизилом, который был так красив весной, его семья жила сотню лет. Свое происхождение они вели от того гордого голландского рода Кникербокеров, членов которого даже Уорд Макаллистер, признанный авторитет восьмидесятых годов XIX века, называл «непреклонными» и которые сформировали становой хребет удивительного организма нью-йоркского общества, описанного в романах Генри Джеймса и Эдит Уортон. Здесь мистер Рузвельт родился; отсюда он совершал свои первые вылазки в стан нью-йоркской политики; здесь начал свою бесплодную кампанию в попытке занять кресло вице-президента. Сюда же он вернулся в двадцатых после мучительного восстановления от последствий полиомиелита и начал свое триумфальное восхождение на пост губернатора штата Нью-Йорк и президента Соединенных Штатов.

Сам дом не отличался показной роскошью, но георгианское серебро, диваны Дункана Файфа, столы из палисандра и портреты кисти Пила и даже гравюры Ландсира придавали ему старомодный комфорт, резко контрастировавший с монументальными домами миллионеров, стоявшими выше по течению Гудзона, где комнаты в силе барокко и римские атриумы, в которых каждая плитка была привезена из Европы, олицетворяли другой, более поздний стиль жизни.

Для мистера Рузвельта любовь к своему дому была одной из фундаментальных основ существования. Он лично надзирал за всеми посадками и дорожил каждым деревом. Дороги от дома были проложены по его плану, и по какой-то загадочной причине он, несмотря на свою инвалидность, мог водить машину и совершать поездки по извилистым окрестным маршрутам. Он изучил земледелие, лесное хозяйство и даже пчеловодство и получал от своих земель хороший доход. Здесь он был не президентом, а сквайром и благодаря своей сильной интуиции быстро почувствовал, что это найдет отклик у короля Георга.

Субботним вечером 10 июня президент, его жена, его мать и дети сидели в библиотеке, ожидая прибытия короля и королевы из Нью-Йорка. Они прождали с шести почти до восьми, прежде чем гости прибыли, потому что программа королевского турне в некотором роде вышла из-под контроля.

Предыдущим вечером королевский поезд вышел из Вашингтона в Ред-Бенк, штат Нью-Джерси, где на следующее утро король с королевой поднялись на борт американского эсминца «Уоррингтон» с королевским штандартом на фок-мачте, который доставил их в нью-йоркскую гавань. С момента прибытия их судьба была в руках двух говорливых шоуменов: мэра Нью-Йорка мистера Фиорелло Ла Гуардиа и президента Всемирной ярмарки мистера Грувера Уолена. Результат был запоминающимся, но пагубным для пунктуального следования расписанию турне. За долгим посещением выставки на Флашинг Мидоуз, где толпа спела «Правь, Британия!» и «Земля надежды и славы», следовала поездка через сам город Нью-Йорк, где их встречали огромные толпы людей, которые выкрикивали слова приветствий и тянули к ним руки. Поездка закончилась на Морнингсайд-Хайтс, где король и королева посетили Колумбийский университет, в 1754 году получивший от Георга II свою первую грамоту в качестве королевского колледжа.

Маршрут до Гайд-парка длиной девять миль пролегал по дорогам, плотно заполненным с обеих сторон людьми и машинами. Когда процессия проезжала через маленькие городки, церковные колокола звонили, машины гудели, и на дорогу бросали цветы. Один из присутствующих сказал: «Ни одного американца его сограждане не встречали такими овациями».

Но король с королевой опаздывали уже на несколько часов, а в библиотеке Гайд-парка их ждал президент Рузвельт с семьей. По приказу короля президенту телефонировали из разных пунктов об их продвижении, и, когда они подъехали к дверям его дома, их ждал поднос с коктейлями. «Моя мать, – сказал Рузвельт, – считает, что вам надо предложить по чашечке чая. Она не одобряет коктейли». – «Моя мать тоже», – ответил король и с благодарностью взял бокал.

Затем последовал обед, на котором президент неожиданно, но удачно предложил тост за здоровье королевы Марии. Обеду предшествовал любопытный инцидент. Президент привез из Белого дома прислугу, состоящую в основном из цветных. Узнав, что за столом короля и королеву будут обслуживать негры, английский дворецкий его матери так разгневался, что за день до их приезда взял отпуск, чтобы не присутствовать при таком унижении! И действительно, казалось, что в доме поселилась какая-то «порча», поскольку посреди обеда приставной стол рухнул и половина обеденных блюд оказалась на полу. Мгновенно воцарившую тишину нарушила невестка президента, с тревогой воскликнувшая: «Надеюсь, из моих тарелок ни одна не разбилась!», затем последовал взрыв смеха. Но эта неприятность была не единственной. После обеда общество переместилось в библиотеку, находившуюся на чуть более низком уровне, чем остальные комнаты. Не успели они рассесться, как снова раздался звон битой посуды и в комнату влетел негр-официант, который не заметил ступеньку и теперь сидел на полу в окружении декантеров, бутылок, кувшинов, бокалов и кубиков льда, содержимое которых образовало на полу большое озеро.

Вскоре после этого короля, президента и мистера Макензи Кинга оставили одних, и разговор перешел на более серьезные темы. Трудно было найти более приятного человека и собеседника, чем мистер Рузвельт. На короля произвели большое впечатление его прямота и дружелюбие. «Его легко узнать, – писал он впоследствии, – с ним никто не чувствует стеснения. Он хороший слушатель и собеседник».

Они говорили о том, что больше всего занимало их мысли, – о международном положении и его, по-видимому, неизбежном сползании к войне. И король, и президент работали ради сохранения мира и не собирались прекращать эту работу, но ни один из них не мог скрыть ни от себя, ни от другого, что у их усилий было мало шансов на успех. Оба чувствовали, что, несмотря на окружающий летний покой долины Гудзона, они приближались той точке, когда вместо «если начнется война» станут говорить «когда начнется война».

Они говорили о том, как это затронет их страны, и о проблемах, с которыми они столкнутся как главы государств. Президента сильно беспокоила безопасность Западного Гемпшира. Он многократно ездил на рыбалку в Северную Атлантику и Карибское море, и уже в 1936 году у него родился план разместить базы на Ньюфаундленде, Бермудах, Ямайке, Святой Лючии, Антигуа и Тринидаде, чтобы лучше защитить Американский континент и предотвратить их попадание в руки потенциального врага. Военно-морские маневры США зимой 1938/39 года на самом деле имели целью не допустить в этих водах военных операций противоборствующих сторон, особенно подводных лодок и торговых рейдеров, и тогда прочно укоренилась идея патрулирования Западной Атлантики. Теперь президент откровенно рассказывал об этом королю Георгу, как и о том, что он надеется сделать в рамках своих конституционных полномочий, чтобы в случае войны помочь Британии. Король с такой же откровенностью говорил о ситуации в Европе и о загадочном поведении русских.

Они беседовали с неослабевающим интересом до 1:30, когда президент вспомнил об обязанностях хозяина и о том, каким напряженным был этот день для его гостя. Он с отеческой тревогой наклонился вперед и положил руку королю на колено. «Молодой человек, – сказал он, – вам пора отправляться в постель».

Король пошел в свою комнату, но заснул не сразу. Вместо этого он позвал из соседней комнаты мистера Макензи Кинга и в нескольких словах рассказал ему, как много значит для него этот визит в Америку, как он это ценит и как ему понравился откровенный обмен мнениями с президентом. «Почему мои министры не говорят со мной так, как сегодня вечером говорил президент? – закончил он. – У меня было такое чувство, словно самый заботливый отец давал мне самые мудрые советы».

На следующее утро все пошли помолиться в маленькую приходскую церковь Святого Джеймса, где, как писала королева королеве Марии, «служба точно такая же, как у нас, до последнего слова. У них даже есть молитвы за короля и королевскую семью. Я не могла отделаться от мысли, как это странно звучит и в то же время как естественно». Затем последовал короткий перерыв, во время которого королева разговаривала по трансатлантическому телефону со своими дочерьми, остававшимися в Лондоне. Девочек очень удивило, что она собиралась идти на ланч, в то время как принцесса Маргарет уже приготовилась лечь в постель. Тем временем президент повез короля по поместью. Теперь это были не король Англии и президент Соединенных Штатов, а сквайр из Сендрингема, которого очень заинтересовали новые разработки и усовершенствования, которые сквайр из Гайд-парка внедрил на своей земле, и на этой основе их дружба стала еще крепче.

За пикником, проходившим в президентском коттедже, где среди других исконно американских деликатесов подавали широко разрекламированные хот-доги, следовало купание. Позднее между королем Георгом и президентом состоялся еще один долгий и серьезный разговор, в котором мистер Макензи Кинг, к его великому сожалению, не участвовал, и потому он вернулся в дом отдохнуть.

После обеда, проходившего в атмосфере веселого оживления, король и королева с большим искренним сожалением попрощались с хозяевами. Королевский поезд повез их назад в Канаду.

Для короля Георга этот двадцатичетырехчасовой визит к президенту в Гайд-парк стал событием огромной важности, и он относился к нему, как к апогею всего турне. И он, и королева нашли много общего с Рузвельтами: «У них такая прекрасная сплоченная семья, и их жизнь очень похожа на жизнь англичан, когда они приезжают в свои загородные дома», – писала королева королеве Марии. В то же время между королем и президентом возникло ощущение искренней дружбы и согласия, основанное отчасти на общих интересах и общих проблемах, а отчасти на той невысказанной связи, которая объединяет людей, сумевших победить физический недуг. Как не раз признавался король мистеру Макензи Кингу (повторившему это признание представителю Соединенных Штатов в Оттаве), «он никогда не встречал человека, с которым мог бы говорить свободней и с большим удовольствием». Позднее в своей переписке с президентом он снова и снова возвращался к их беседам в Гайд-парке.

Эти разговоры произвели на короля сильнейшее впечатление – и не без причины, поскольку, несмотря на то что в них мистер Рузвельт показал себя чрезмерно оптимистичным в отношении способности в случае войны убедить конгресс согласиться с ним, в них тем не менее содержались зародыши будущей сделки «эсминцы в обмен на базы», а также собственно соглашения о ленд-лизе. С характерной для него методичностью король на следующее утро (12 июня), пока поезд не добрался до Шербрука в провинции Онтарио, написал памятную записку о содержании своих разговоров с президентом. Эта записка сохранилась в Королевском архиве:

«Помимо множества случайных коротких неформальных разговоров у меня было две интересные беседы с президентом. Он был очень дружелюбен и откровенен и, похоже, искренне рад, что я смог нанести ему этот визит. В своих замечаниях он дал мне исчерпывающую информацию, либо отвечая на мои вопросы, либо предвосхищая их.

При нашей первой беседе присутствовал мистер Макензи Кинг. Мы говорили о прочной и надежной дружбе между Канадой и США. Ф.Д.Р. упомянул о том, что он считает строительство канадского флота пустой тратой денег, поскольку он уже изложил свои планы по защите Тихоокеанского побережья Канады, особенно острова Ванкувер. (Заводы по сборке самолетов в Канаде.) При упоминании Акта о нейтралитете президент дал нам надежду, что, возможно, удастся что-нибудь сделать, чтобы упростить для США оказание помощи Британии. Кордел Халл и другие делали все, что могли, чтобы направить общественное внимание в нужном направлении.

Чтобы проиллюстрировать, как он взялся за дело на Среднем Западе, чтобы фермеры его поняли, он рассказал нам следующую историю.

„В случае войны, иначе говоря, если Германия и Италия будут в ней побеждать и разобьют британский флот и французскую армию, которые в данный момент находятся на передовой линии обороны, неужели вы захотите лишиться своего лучшего потребителя – Соединенного Королевства? К тому же Гитлер может сказать нашим великим соседям на юге, Аргентине и Бразилии, что вы не сможете продавать свое зерно, мясо или кофе в Европу иначе, чем через него и Германию: „Я хозяин Европы, и в обмен отправлю вам те товары, которые я считаю нужными для вас, и по моей цене““.

Во время второй нашей беседы мы были одни. Мы обсуждали Европу в целом. Он надеялся, что Франция и Италия постараются и смогут договориться.

Он делал все возможное, чтобы убедить Нью-Йорк предоставить заем Румынии. Я сказал ему, как трудно нам было помогать Балканам, когда приходилось конвоировать грузы по Средиземному морю. Я объяснил ему положение Румынии и ее проблемы с границами, а у нее их четыре. Потому что, если говорить о воздушных границах, то мы сами только что начали сознательно относиться к своим. У всей Северной Америки нет ни одной. Он был определенно против России. Я сказал ему, что мы тоже, но, если мы не сможем найти с ней взаимопонимания, это наверняка сделает Германия.

Он рассказал мне про свои военно-морские патрули во всех подробностях, которые очень хорошо знал. Если он увидит подлодку, то сразу потопит ее.

Если Лондон начнут бомбить, США вступятся. В воздухе нападение лучше, чем защита, и он надеется, что мы сделаем то же самое с Берлином.

Идеи Ф. Д. Р. На случай войны

Патруль на о. Тринидад. База на Тринидаде для заправки кораблей топливом и пополнения запасов. С этой базы он может патрулировать Атлантику кораблями и самолетами в радиусе 1000 миль в секторе от Гаити до Бразилии по широте. Этот патруль должен замечать корабли любого врага, который попытается добраться до Ю. Ам. или Вест-Индии.

Патруль на Бермудах. База, как выше. Чтобы патрулировать кораблями и самолетами С. Атлантику от мыса Код до Флориды и предотвращать нападения подлодок на конвои.

Бразилия. У германцев есть воздушная база в Натале, а также посадочная площадка на острове Фернандо Норона в 200 милях от побережья. Бразилия наверняка выгонит немцев. Тогда он сам сможет ее использовать.

На Гаити, на Кубе и в Вест-Индии есть потенциально дружественные базы.

Идея состоит в том, чтобы США сняли с нас ответственность за них, но возможно ли это сделать без объявления войны?

Дебет. Лучше не поднимать этот вопрос. Конгресс хочет получить оплату в полном объеме, что невозможно, а платить небольшую часть не имеет смысла, поскольку позже они захотят намного больше.

Кредит. США захочет получать никель из Канады. А они купят у нас излишки резины.

В обмен они хотят отправить стальной лист, который можно использовать на крылья самолетов.

Черновые отливки с расточенными цилиндрами годятся для обработки у нас. Их можно использовать для самолетов или моторных лодок».

По возвращении в Лондон король сообщил основное содержание своих бесед с президентом куда следует. Он так высоко ценил их значимость, что всю войну возил оригинал своих рукописных заметок с собой.

Через три дня, 15 июня, их величества отплыли из Галифакса на лайнере «Императрица Британии». Они тепло попрощались со своими канадскими подданными, сердца которых завоевали и которые провожали их со слезами на глазах. Как сказал позднее король: «В конце своей последней речи в Канаде я чуть не плакал, а вокруг меня плакали все». Турне имело для них огромную психологическую важность, и они это понимали. «Это сделало нас теми, кто мы есть», – не один раз повторяли они.

Турне по Северной Америке действительно стало событием большого значения в жизни короля. Оно открыло перед ним более широкие горизонты и познакомило с новыми идеями. Оно ознаменовало собой окончание его «ученичества» в роли монарха и придало ему уверенность в себе. Он больше не чувствовал благоговейного страха перед своими обязанностями, величием своего положения и бременем традиций. Теперь он наконец почувствовал, что твердо стоит на ногах и может доверять собственным суждениям. Более того, оно предоставило ему новые средства достижения его старого идеала – установления связи королевской семьи с народом, того самого идеала, который он двадцать лет назад так красноречиво утверждал своим сотрудничеством с Обществом по улучшению усло вий труда в промышленности и созданием своего лагеря. Он дал американцам и канадцам – а косвенно и всему миру в целом – увидеть первый проблеск своей новой концепции королевской власти, концепции, согласно которой король должен знать свой народ из первых рук и общаться с людьми из разных слоев общества. «Больше не должно быть занятий для избранных, – сказал он во время турне одному из своих советников, – того, что мой отец и его современники считали самым важным для правильного отношения к жизни – представление о том, что определенные вещи делать нельзя». Отныне король исполнился решимости доверять своим суждениям и оценивать людей самостоятельно. Он неохотно и неуверенно двигался вперед, чтобы вернуться к жизнерадостной уверенности.

Кое-что об этом новом монархе приоткрылось в той речи, которую он произнес в Гилдхолле, куда прибыл с королевой 23 июня, на следующий день после бурной встречи, которую им устроил Лондон. В ходе своего весьма эмоционального и очень искреннего выступления он рассказал слушателям, что произвело на него самое большое впечатление во время турне по Канаде, чем показал себя прекрасным наблюдателем:

«Я видел повсюду не только символ британской короны, я также видел, как они процветают, видел институты, которые они создавали век за веком под эгидой этой короны, институты британские по своему происхождению, британские по своему медленному и почти случайному росту, институты, которые своими корнями связаны с британской верой, свободой и правосудием и потому значат для нас даже больше, чем величие нашей истории или слава нашего английского языка.

Думаю, даже в верноподданническом энтузиазме, с которым сотни и тысячи моих канадских подданных, и молодых и старых, встречали меня и королеву, я замечал влияние этих институтов. Потому что не только реальное присутствие короля и королевы заставляло их открывать нам свои сердца; мне казалось, что их радушие было выражением благодарности за права свободных граждан, унаследованные каждым членом нашего великого Содружества Наций.

Именно желание служить идеалам Содружества сподвигло меня предпринять это путешествие, чтобы укрепить его здоровую и благотворную веру; показать, если смогу, что его верховное руководство, которое я призван взять на себя, является сегодня могучей силой для продвижения мира и доброй воли на всей земле. Вот те цели, которых я и вместе со мной королева поставили себе. И если мы достигли определенного успеха, он на всю жизнь станет для нас источником благодарности».

Аудитория Гилдхолла является, пожалуй, более закаленной и неподатливой для ораторов, чем большинство других собраний этой страны, но даже для этой категории знатоков как содержания, так и подачи королевских выступлений речь короля Георга стала откровением, и эффект ее значимости не остался незамеченным внешним миром. В Европе ее превозносили как декларацию уверенности и знак того, что Британия готова защищать свои демократические институты; в Америке она вызвала мгновенный теплый отклик; из Канады мистер Макензи Кинг телеграфировал сэру Ласеллсу: «Я уверен, что ни один суверен не произносил слов, сулящих больше добра всему человечеству».

«Я никогда не слышал, чтобы король – да и другие люди – говорил так убедительно и проникновенно, – писал в ответ сэр Алан. – Одна или две фразы взволновали его так глубоко, что я испугался, как бы он не сорвался. Эти спонтанные чувства сделали его речь намного сильнее… Последние несколько недель, закончившиеся сегодняшним финальным усилием, определенно сделали его первоклассным публичным оратором. Было очень интересно наблюдать, какой эффект производили его слова на таких матерых экспертов, как Уинстон Черчилль, Болдуин и архиепископ Кентерберийский. Очевидно, что каждый из них, а тем более все остальные собравшиеся в этом историческом месте были глубоко тронуты».

Сам король отреагировал на свой успех в качестве оратора скромно и лаконично. Отвечая на поздравительное письмо сэра Льюиса Крейга, «я чувствовал, что изменение по сравнению с тем, как я говорил раньше, было поистине „дьявольским“», – писал его величество.

IV

Ситуация в Европе, к которой король Георг вернулся в июне 1939 года, была зловеще спокойной. За время, прошедшее после его отъезда из Англии, несмотря на ухудшение психологической обстановки, никакого определенного ухудшения международного положения не произошло и никакой ощутимой угрозы скорого кризиса не чувствовалось. После заключения «Стального пакта» между Германией и Италией расстановка сил в Европе несколько прояснилась, и Британия и Франция вели с Турцией предварительные обсуждения вопроса о взаимной помощи в Средиземном море в случае войны. Но самым важным были начавшиеся в Москве англо-французские переговоры с Советским Союзом по поводу заключении пакта о взаимных гарантиях на случай агрессии, хотя в то время никто, конечно, не знал, что Советский Союз ведет параллельные переговоры с Германией.

На протяжении его североамериканского турне короля информировали об общем положении дел в метрополии, а в течение нескольких дней после возвращения в Лондон премьер-министр и государственный секретарь собственноручно предоставили в его распоряжение всю самую последнюю информацию.

Суть проблемы, стоявшей перед королевскими министрами, как и перед их французскими союзниками, заключалась в настоятельной необходимости дать понять Гитлеру, что он не может рассчитывать на повторение Мюнхенского соглашения и что, хотя Британия и Франция не имеют желания провоцировать войну и стремятся урегулировать все неразрешенные вопросы с Германией путем свободных мирных переговоров, они больше не поддадутся на шантаж и на силу готовы ответить силой. Сложность состояла в том, чтобы донести до Гитлера тот факт, что, когда лорд Галифакс 29 июня на обеде в Королевском институте международных отношений заявил: «Наша неотложная задача – это… противостояние агрессии», он говорил от лица страны и правительства и был смертельно серьезен. Считалось, что, как только Гитлер убедится в этом, он, вполне возможно, откажется от дальнейших агрессивных действий.

Король разделял стремление своих министров добиться этого результата и искал способы помочь им. После встречи 2 июля в Гайд-парке с 20 000 представителями сил гражданской обороны он выступил по радио с посланием, где говорил о том, какое сильное впечатление произвела на него и на королеву эта «демонстрация духа служения, повсеместно охватившего нацию в наши дни и проявляющегося в решимости подготовить страну к любым чрезвычайным обстоятельствам, каких бы жертв и неудобств это ни стоило. „Вы знаете, что все наши приготовления задуманы не для того, чтобы спровоцировать войну, а для того, чтобы сохранить мир“».

Вместе с тем, чтобы поддержать старания своих министров, его величество неизменно стремился внести личный вклад и во время мюнхенского кризиса был готов обратиться с призывом непосредственно к Гитлеру. Теперь у него появилась возможность проявить новую инициативу. Его брат герцог Кентский недавно побывал в Италии, где говорил со своим кузеном принцем Филиппом Гессенским[111], зятем короля Виктора Эммануила, который служил личным офицером связи между Гитлером и Муссолини и, как считалось, до сих пор сохранил доверие фюрера. Так почему бы, подумал король, не использовать принца Филиппа для благой цели? «Как вы думаете, нельзя ли привезти его сюда, – написал он Чемберлену, – и использовать в качестве посланца, чтобы донести до Гитлера, что мы не шутим?» Он попросил премьер-министра обсудить эту идею с лордом Галифаксом и сообщить ему лично о результате, «потому что я ничего не говорил своим секретарям». И Чемберлен, и лорд Галифакс были не в восторге от этой идеи, и король, хотя придерживался другого мнения, не стал настаивать.

Лето – последнее мирное лето на шесть ближайших лет – быстро убывало, и король, как и его подданные, задумался о летних каникулах. Во время этих каникул произошли два события, которые навсегда оставили в его памяти счастливые воспоминания. Первым из них стала поездка в Дартмутский колледж, где он ни разу не был, с тех пор как окончил его кадетом. Вечером 22 июля королевская яхта «Виктория и Альберт» бросила якорь в Дарте, и король с королевой, двумя принцессами, лордом Льюисом Маунтбеттеном и другими в пелене проливного дождя поднялся по ступеням колледжа. Ситуация пробудила в сознании короля забытые воспоминания. Колледж был охвачен сразу двумя эпидемиями: свинки и ветряной оспы, но это не омрачило восторга кадетов, встретивших монарха громкими приветствиями. Те, кому не разрешалось покидать спальни, прилипали к окнам, когда король проходил мимо, причем если «ветрянщики» могли издавать приветственные возгласы, то «свинюшники» – только хриплое кваканье, чем очень позабавили короля.

Проходя по коридорам колледжа и окружавшей его территории, он снова и снова вспоминал те дни, когда сам был кадетом, и свой осмотр закончил, потребовав книгу наказаний, из которой вслух прочитал записи о своих собственных проступках и о проступках своих однокашников, сопровождая их соответствующими комментариями, чем развеселил всех присутствующих.

Из-за опасности заражения принцессы большую часть времени провели в доме и в саду капитана. Когда вышло солнце, они играли в крикет со старшими кадетами. Здесь принцесса Елизавета встретилась со своим кузеном кадет-капитаном, принцем Филиппом Греческим, племянником лорда Маунтбеттена. Раньше она никогда его не видела, и этой первой встрече суждено было стать знаменательным моментом в истории Британии.

В тот вечер король с королевой пригласили принца Филиппа и его товарищей кадет-капитанов отобедать у них на яхте, а на следующий день после полудня «Виктория и Альберт» медленно двинулась в сторону моря. До самого выхода из гавани ее провожали сто десять самых разных лодок, принадлежащих колледжу.

Вторым памятным событием, случившимся во время каникул короля, стал последний сезон работы его лагеря. В этом году по его решению лагерь был организован на гораздо более личной основе. Количество гостей уменьшили в два раза, осталось всего две сотни мальчиков, и разместили его на землях замка Абергелди, где в детстве король провел так много счастливых дней. Начальником лагеря стал стать сам король, а традиционные соревнования должны были заменить экспедиции, куда он каждый день брал разные отряды. Детали этого нового устройства уточнялись на ходу перед его отъездом в Канаду, и через три дня после возвращения он вызвал в Букингемский дворец капитана Патерсона, чтобы тот отчитался о состоянии дел.

Лагерь, который, невзирая на погоду, открылся 5 августа, имел невероятный успех. Но было и отличие – полуосознанная угроза войны, и, хотя ей не позволяли портить мальчикам удовольствие, они с меньшим азартом предавались шумным забавам. Кроме того, после дневного похода – а они вскоре поняли, что в ходьбе король способен дать фору любому из них, – им уже не хотелось других физических нагрузок. И еще этот лагерь отличало более близкое общение. То, что мальчиков приглашали на чай в замок Балморал, что королева и принцессы приходили в лагерь поужинать с ними, укрепляло личный аспект взаимоотношений, а сокращение численности делало знакомство более простым и быстрым. Было очевидно, что королю очень нравится эта новая атмосфера. В Балморале он всегда чувствовал себя в своей стихии, и с удовольствием показывал своим гостям его красоты и очарование. «Я гораздо лучше узнавал мальчиков, когда ходил с ними на прогулки по холмам и мог говорить с ними», – писал он королеве Марии. Он действительно никогда не принимал такого активного участия в реальном управлении лагерем.

Это была еще одна сторона нового монарха, каким он вернулся из Нового Света. Он всегда держался в лагере неформально, но теперь демонстрировал доселе нераскрытую способность поднимать мальчикам настроение. И было просто удивительно, как они откликались на это.

«Они с восторженным вниманием слушали, – пишет капитан Патерсон, – как он описывал интересные особенности окружающей местности, или указывал, что происходит вокруг них, и чего не уловил их неопытный взгляд. Стада оленей, птицы самых разных видов, которых они вспугивали, когда шли через заросли вереска и папоротника, ястреб, парящий в небе. Все это было незнакомо большинству из них и в то же время создавало прочную связь между королем и его юными гостями. Они рассказывали ему о своей работе, о своем опыте пребывания в более многолюдных частях королевства и были немало удивлены, что он так много знает об их повседневной жизни. Это был восхитительный опыт, олицетворяющий все лучшее, что есть в нашем демократичном образе жизни и в современных взаимоотношениях между троном и народом».

В последний вечер в соответствии с устоявшейся традицией в лагере зажгли огромный костер, на этот раз это сделал сам король. Его обступили балморалские волынщики, игравшие волнующие мелодии, а под конец все спели шотландскую песню Auld Lang Syne и исполнили национальный гимн с таким чувством, которое удивило бы тех, кто считает британцев лишенными эмоций. Потом под предводительством короля мальчики спустились с холма к шеренге машин, ожидавших, чтобы отвезти их в Абердин и дальше домой. Как несколько недель назад король встречал их, так теперь он провожал их в дорогу. Один. И их последним воспоминанием о нем была стоящая в свете автомобильных фар фигура, прощально машущая рукой.

Пройдет несколько коротких недель, и многие из этих молодых людей пополнят королевские вооруженные силы или силы гражданской обороны, встав на защиту его королевства и своих собственных прав и свобод. Некоторых из них он снова встретит во время своих многочисленных поездок в военные лагеря и на авиабазы Британии, или во время посещений британских армий в Северной Африке, Италии, Нормандии и Нидерландах, или во время инспекций флота. Некоторых он не увидит больше никогда. А они всегда будут помнить его таким, каким видели в тот последний вечер его последнего лагеря, – хорошо освещенную фигуру, машущую рукой в знак поддержки.

«Это было символично. Это был конец. Это была его собственная затея и – с добровольной помощью других – его собственное достижение. И правильно, что две сотни молодых людей, представлявшие те семь тысяч, которые воспользовались уникальной привилегией встречаться с королем в такой неформальной обстановке, должны были уехать из его собственного дома, потому что то, что он начал как эксперимент, стало неотъемлемой частью личных интересов его величества»[112].

V

В Европе по-прежнему царило угрюмое затишье, тот момент неподвижной жары, который предшествует вторжению циклона. В Британии лето восстановило свою репутацию: солнце светило, пляжи и курорты были полны людей, хотя некоторые отпускники вместе с клюшками для гольфа носили с собой противогазы. Сфера идей полнилась противоречиями, и, хотя каждый день приносил очередные подтверждения готовности нации к худшему, многих до сих пор не покидала надежда и широко распространившаяся вера, что если осень пройдет без кризиса, то период затишья может продлиться на неопределенно долгое время.

Король разделял эти надежды. 9 августа ему пришлось на один день оставить своих юных гостей в лагере Абергелди, чтобы провести смотр резервного флота в Веймуте, и на него произвел огромное впечатление боевой дух резервистов. «Удивительно, с каким чувством все эти люди вернулись, чтобы выполнить свой долг в эти дни, – писал он королеве Марии по возвращении в Балморал. – Я уверен, что это станет сдерживающим фактором для Гитлера в его намерении начать войну. Если только нам удастся прожить эти два месяца без кризиса, все будет хорошо».

Но этому не суждено было случиться. 22 августа мир содрогнулся от объявления о советско-германском пакте о ненападении и затем застонал в мучительном предчувствии, поскольку мало кто сомневался, что это замечательное событие было не чем иным, как предвестником войны.

Услышав эту новость в Балморале, король сразу же решил вернуться в Лондон. Его поступок высоко оценили министры, о чем написал мистер Чемберлен:

«Даунинг-стрит, 10, Уайтхолл

23 августа 1939 г.

Сэр,

ваше величество наверняка желает немедленно получить от меня отчет о событиях последних двадцати четырех часов. Эти события развивались так быстро, что кабинет посчитал важным незамедлительно принять предупредительные меры, включая созыв парламента. Я глубоко сожалею, что под давлением многочисленных серьезных вопросов, которые необходимо было рассмотреть, чтобы как можно быстрее предпринять надлежащие действия, я не имел возможности представить вам доклад, и что о намерении созвать парламент было объявлено публично раньше, чем мы связались по этому вопросу с вашим величеством.

Кабинет собрался вчера в 3 часа дня и заседал около 3 часов. Я прилагаю протоколы этого заседания, что является самым быстрым способом ознакомить вас со всем, что имело место.

Коротко. Согласно тому, что стало известно о предполагаемом пакте между Россией и Германией, было решено, что необходимо незамедлительно сделать какое-то оповещение, указывающее, что произошедшее ни в коем случае не меняет политику нашей страны и нашу решимость выполнять свои обязательства. В соответствии с этим кабинет договорился выпустить заявление[113], которое было обнародовано прошлым вечером, и отправить герру Гитлеру письмо за моей подписью. Основные положения письма были предварительно отосланы телеграфом сэру Невиллу Хендерсону с указанием изыскать возможность встретиться с герром Гитлером и передать их ему. Копия заявления и письма прилагается.

Когда завтра соберется парламент, мы намереваемся просить его в течение дня принять билль о чрезвычайных полномочиях (об обороне). Билль сам по себе не будет означать санкционирование действий, но он даст возможность при необходимости разработать правила, согласно которым будут предприняты необходимые действия для защиты страны. Я предполагаю при подаче в палату общин ходатайства, позволяющего провести все стадии принятия билля за один день, сделать всеобъемлющее заявление о международном положении.

Я был рад получить информацию о немедленном возвращении вашего величества в Лондон и приветствую возможность завтра же всесторонне обсудить с вами ситуацию.

Преданный и смиренный подданный вашего величества

Невилл Чемберлен».

Утром 24 августа король прибыл в Букингемский дворец и обнаружил, что Лондон пребывает в ступоре после известий о событиях в Москве. Его ждала записка из Сендрингема от королевы Марии с выражением сочувствия к его глубокой тревоге от той, кто по своему горькому опыту из прошлого узнавал симптомы, предвещающие конфликт. Он сразу же погрузился в обсуждение ситуации со своими главными министрами, которым не оставил сомнений, что одобряет принятую ими политику решительного противодействия Германии. Король разделял всеобщее беспокойство о неестественным сближением нацистов с Советами, вытекавшим из недавнего пакта, однако живо откликнулся на возможность извлечь из него некоторые преимущества, в особенности в том, как он отразится на Японии, для которой стал почти таким же неприятным сюрпризом, как для западных держав, поскольку означал полное пренебрежение условиями Антикоминтерновского пакта 1936 года, составлявшим основу политического союза Японии и Германии. Не давало ли это возможность оторвать Японию от держав оси?

«Король пристально наблюдает за эффектом, который произвел на Японию германско-советский пакт, – писал сэр Александр Хардинж сэру Александру Кадогану, – и будет разочарован, если нам не удастся извлечь из него какую-нибудь пользу. Его величество интересуется, не может ли нам как-нибудь помочь, если в какой-то подходящий момент он отправит дружественное послание лично императору. Его величество прекрасно понимает, что мы не должны делать ничего такого, что выглядело бы так, словно мы бросаем Китай на произвол судьбы, и в этом аспекте он, конечно, будет полагаться на совет своего государственного секретаря.

Его величество был бы рад, если бы вы представили его предложение на рассмотрение лорду Галифаксу, так как считает, что, когда дело касается Востока, прямые контакты между главами государств могут оказаться полезными».

Однако согласованное мнение министерства иностранных дел сводилось к тому, что в то время, когда король Георг внес свое предложение, поведение Японии было по-прежнему слишком неопределенным, чтобы исключать любую возможность получить отказ, чего нужно было избежать любой ценой, и желание короля лично послужить делу мира снова было отвергнуто.

В дальнейшем его ожидало еще одно разочарование такой же природы. Предупреждения и призывы к мирному урегулированию германско-польского вопроса со всех сторон шли в Берлин и Варшаву потоком. 23 августа пришло послание от короля Бельгии Леопольда III, написанное от имени небольших нейтральных стран: Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Дании, Норвегии, Швеции и Финляндии; 24 августа – от президента Рузвельта и папы Пия XII; 26-го – снова от президента Рузвельта и от премьер-министра Макензи Кинга, который телеграфировал мистеру Чемберлену, убеждая его, что желательно, чтобы король Георг тоже обратился с призывом непосредственно к Гитлеру.

Король волновался и очень хотел сделать то, что сам предлагал своему премьер-министру год назад во время чешского кризиса, поэтому 27 августа, принимая мистера Чемберлена, он вернулся к этой идее. Но мистер Чемберлен снова был настроен не торопиться. Он признал возможную желательность такого действия со стороны короля, но предпочитал дождаться более подходящего момента. Он пообещал, что будет держать этот вопрос в уме.

Но, видимо, подходящий момент так никогда и не наступил. Мирное время утекало, как песок в песочных часах, и Адольф Гитлер, на которого не действовали ни предупреждения, ни призывы, держал курс на войну. Теперь окончательный выбор зависел от него, и только от него. На него произвела впечатление британская политическая декларация от 23 августа и послужившее доказательством ее серьезности соглашение об англо-польском альянсе, подписанное через два дня. В результате он сделал попытку разобщить Польшу и ее западных союзников. Он отменил уже подписанный приказ о вторжении в Польшу 26 августа и в своем ответе мистеру Чемберлену выразил желание установить дружеское взаимопонимание с Британией. Но сначала надо было урегулировать разногласия между Германией и Польшей.

Британское правительство согласилось с этим, и лорд Галифакс запросил и получил от правительства Польши уверения в их желании вести переговоры в компромиссном ключе. Чемберлен передал это фюреру в письме, отправленном вечером 28 августа, но при этом снова повторил, что Британия и Франция намерены выполнять свои обязательства в отношении Польши.

Таким образом, попытка Гитлера разрушить англо-франко-польский альянс провалилась. Теперь он знал, что нападение на Польшу будет означать войну с западными державами, в то время как Британия дает ему шанс мирного урегулирования. Перед лицом этой альтернативы он 29 августа намеренно сделал выбор в пользу войны, тот выбор, который привел его к высшей точке военных завоеваний, но в конце концов – к самоубийству и к безымянной могиле в садах берлинской канцелярии. Фарс с предложением Польше условий для переговоров состоялся 30–31 августа, а 1 сентября на рассвете вермахт пересек польскую границу.

Король Георг с растущей болью наблюдал из Лондона за событиями этих последних судьбоносных дней. Мысль о войне, о неизбежных жертвах и страданиях его народа вызывала у него такое же отвращение, как у любого другого англичанина, однако он никогда не колебался в своей вере в нерушимость слова Британии. Его день был расписан по минутам: совещания Тайного совета, аудиенции министрам, посещение военного министерства, Адмиралтейства, министерства ВВС и Центра стратегических операций и обороны Королевского флота. За вторжением Германии в Польшу 1 сентября последовал день ожидания, в течение которого правительство стремилось согласовать свои действия с французами и, в конце концов, отправило в Берлин ультиматум, в котором требовало от Гитлера в качестве предварительного условия для переговоров вывести войска из Польши или принять объявление войны со стороны Британии и Франции. Многие считали, что действия Британии и Франции в поддержку Польши последуют автоматически, и задержка с объявлением войны вкупе с двусмысленной сдержанностью премьер-министра в палате представителей давала повод для опасений о неизбежности нового Мюнхенского соглашения[114].

Но пути назад не было. Гитлер не ответил на англо-французские требования, время ультиматума истекло, и 3 сентября в одиннадцать часов утра Великобритания и Франция вступили в войну с Германией.

С началом войны король Георг решил вести дневник[115]. Следующие семь с половиной лет до января 1947 года он, невзирая на усталость, правдиво и дотошно записывал события дня и часто свою реакцию на них. Эта более человечная и иллюстративная хроника, чем та, которую оставил его отец, является бесценным свидетельством не только событий того периода, но и мыслей суверена.

«Воскресенье, 3 сентября 1939 г.

Когда пробило 11 часов того судьбоносного утра, я испытал определенное облегчение, потому что тревожные 10 дней напряженных и временами казавшихся успешными переговоров по поводу Польши с Германией и с Муссолини, тоже работавшим на дело мира, закончились. Гитлер не стал, да и не смог бы отвести нас от края бездны, к которому он нас подвел. Несмотря на наши возражения, что польский вопрос может быть урегулирован без применения силы, Гитлер сделал этот шаг, хотя он понимал, что вся мощь Британской империи обрушится на него, чтобы помочь нашему союзнику Польше.

Франция наш союзник. Италия на данный момент объявила себя нейтральной.

Когда 4–5 августа 1914 года началась война, я был мидшипменом и нес вахту на военном корабле „Коллингвуд“ где-то в Северном море. Мне было 18 лет.

На флоте все были довольны, что это наконец произошло. Нас обучали в уверенности, что однажды война между Германией и этой страной начнется, и, когда они началась, мы думали, что к ней готовы. Но мы не были готовы к тому, какой в действительности оказалась современная война, и те из нас, кто прошел через ту Великую войну, никогда больше не хотели новой.

Сегодня у нас снова война, но я больше не мидшипмен Королевского военно-морского флота.

За последний год после Мюнхенского соглашения Германия, вернее, ее лидеры держали нас в непрерывной тревоге по поводу возможного кризиса того или иного масштаба. В марте этого года Гитлер вошел в Чехословакию. Потом в Мемель. Мы знали, что решение польского вопроса станет следующим в списке бескровных побед Гитлера. Вся страна это понимала и готовилась к этому, рекордными темпами производя вооружения, самолеты и все, что нужно для войны, чтобы выдержать следующий реальный кризис.

Поэтому сегодня, когда этот кризис закончился и результатом переговоров стала война, страна спокойна, тверда, едина в поддержке своих лидеров и полна решимости бороться, пока свобода и справедливость в этом мире снова не будут в безопасности…

Вечером ко мне приходил премьер-министр. Он был очень расстроен – хотя и очень спокоен, – что вся его работа по поддержанию мира в последние месяцы оказалась безрезультатной. Он знает, что Мюнхенское соглашение предотвратило войну в Европе в прошлом году и что потом его жестоко критиковали за его внешнюю политику. В то время он встречался с Гитлером лицом к лицу и надеялся, что сумел внушить ему, что повторение такого поведения будет означать конец нашему терпению.

В 6 часов вечера я выступил по радио с обращением к империи».

Тем вечером выступление короля по радио стало завершением крайне напряженного дня. Палата представителей, возможно впервые за всю свою историю, собралась в воскресенье, чтобы выслушать финальный доклад премьер-министра о последних моментах мира. После этого мистер Чемберлен сам произнес обращение к нации, и сразу же после того, как затихли его последние слова, впервые раздался вой сирен, которому в последующие годы суждено было вселять тревогу в сердца людей. Несмотря на то что никакого налета не последовало, инцидент прозвучал предупредительной нотой войны, небесполезной для тех, кого нелегко было растревожить.

Послание короля было декларацией простой веры в простые истины, и здесь оно приводится целиком, поскольку нет лучшей эпитомы фундаментальных принципов, во имя которых Британия вступила в войну. Это было послание, которое, как, пожалуй, ничто другое, придало мужества народу Британии перед лицом предстоящей борьбы и объединило его в решимости добиться победы.

«В этот тяжелый час, быть может самый роковой в нашей истории, я обращаюсь ко всем и каждому из моих подданных в метрополии и в доминионах. Я обращаюсь преисполненный глубоким чувством к каждому из вас, как будто бы переступил ваш порог, и лично говорю с вами. Многие из вас уже во второй раз слышат сообщение о войне. Мы снова и снова пытались прийти к мирному решению, преодолев противоречия между нашим народом и теми, кто теперь стал нашим врагом. Но все усилия оказались напрасны. Мы были втянуты в серьезный конфликт, и наши принципы обязали нас принять брошенный вызов, ибо торжество зла стало бы фатальным для цивилизованного порядка во всем мире. Это зло, не прикрытое никакой личиной, законной признает примитивную доктрину, что сила всегда права. Во имя сохранения всего, что нам дорого, мы считаем недопустимым этот вызов отвергнуть. И во имя этой высокой цели я сейчас призываю мой народ здесь, дома, и мой народ далеко за морем считать эту волю своей собственной. Я прошу всех сохранять единство, выдержку и спокойствие в этот час испытаний. Задача эта нелегка, впереди у нас горькие дни; война сейчас выйдет далеко за поля сражений, но мы должны поступить так, как считаем правильным, и благоговейно вручить нашу судьбу в руки Господа. Если мы все как один станем твердо двигаться по этому пути, тогда с Божьей помощью мы одержим победу! Да благословит и сохранит Он всех нас».

Глава 5

Психологическая война

Сентябрь 1939 – май 1940

I

Справедливо отмечено, что в сентябре 1938 г., во время Мюнхенского кризиса, шансы на то, что различные блоки Британского Содружества вступят в поддержку возникших в результате французского договора обязательств перед Чехословакией, были крайне малы. При оценке ситуации эта мысль, несомненно, присутствовала в умах как короля Георга, так и его премьер-министра. Если большинство британской общественности согласилось (а несомненно, так и было) с мнением мистера Чемберлена, выраженным в его знаменитом обращении от 23 сентября, в отношении того, что «сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно», насколько это справедливо было в отношении жителя франкоканадского происхождения, погонщика овец из Квинсленда или жителя южноафриканского вельда?

Умонастроения, которые привели к отказу в поддержке во время Чанакского кризиса[116], и определенные оговорки к Локарнским соглашениям[117] стали твердой политикой двенадцать лет спустя. Коллеги мистера Чемберлена в Оттаве, Канберре, Веллингтоне и Претории полностью поддержали его политику умиротворения, сформулированную на Имперской конференции 1937 г., и приняли ее как свою собственную. Однако шанс на их одобрение был бы ничтожно мал, если бы он попросил их отказаться от этой политики немногим более года спустя, несмотря на то что не было никаких сомнений в их искреннем одобрении политики британского правительства в Мюнхене.

В таких обстоятельствах решение правительства его величества в Соединенном Королевстве в марте 1939 г. приступить к полному пересмотру этой политики и взять на себя далеко идущие конкретные обязательства перед континентальной Европой было выдающимся и смелым. Ни один доминион не был причастен к гарантиям, предложенным Польше, Греции и Румынии, а также союзу с Турцией. Правительства стран Содружества были полностью информированы обо всех событиях, и, когда позволяло время, с ними проводились консультации, однако было принято к вниманию, что ни информация, ни консультации не могли быть равнозначны обязательствам, хотя и признавалось, что доминионы не могут оставаться не затронутыми последствиями британской политики в Европе. Это, как совершенно справедливо написал профессор Мансерг, было «чрезвычайно важным фактом в 1939 г. 3 сентября Соединенное Королевство объявило войну Германии в соответствии с исполнением гарантий, предоставленных Польше ранее в марте, но в остальном вопрос мира и войны должен был решаться в свете более широких рассмотрений».

Таким образом, сентябрь 1939 г. стал одной из величайших вех в эволюции Британского Содружества и той самой вехой, которая придала дополнительный смысл высказыванию короля Георга о том, что посторонний человек вполне мог поверить, что «такого животного не существует». Ибо, несмотря на разногласия, невзирая на разнообразие суждений и подходов, животное оказалось не только существующим, но и вполне живым.

Различия в аргументах действительно были многочисленными и крайне разнообразными. Тихоокеанские доминионы придерживались собственной доктрины, согласно которой нейтралитет со стороны короля в одной части Содружества был логически несовместим с его пребыванием в состоянии войны в другой. Поэтому они автоматически считали себя воюющими сторонами, и их объяв ление войны Германии произошло одновременно с объявлением войны Великобританией 3 сентября. В случае с Австралией, несмотря на то что парламент провел заседание, он даже не был созван для одобрения действий кабинета министров, и страна сразу же сплотилась под лозунгом: «Один король, один флаг, одно дело». В Новой Зеландии предложение об одобрении и подтверждении объявления войны было принято палатой представителей без возражений.

В Канаде моральный дух был иным, результат таким же. В соответствии с мнением, которое ее премьер-министр провозглашал в течение многих лет, заключавшемся в том, что Канада не вступит в войну только по той причине, что Великобритания или остальная часть Содружества находятся в состоянии войны, до тех пор, пока она добровольно и независимо не примет решение сделать это, достопочтенный Маккензи Кинг созвал парламент только 7 сентября, на четыре дня позже объявления войны Соединенным Королевством. Последовавшие затем дебаты показали, что с 1938 года произошли три события, которые помогли выкристаллизовать канадское мнение: неприкрытая наглость, с которой Гитлер намеренно отказался от основ Мюнхенского соглашения; его циничный пакт с Советским Союзом; и недавний визит их величеств. Когда ходатайство об объявлении войны было перенесено на 9 сентября, его приняли без каких-либо разногласий, и с 10-го числа Канада объявила войну Германии.

Однако в Южной Африке раскол был глубоким и ожесточенным. Престарелый премьер-министр генерал Герцог всегда придерживался мнения, что за Гитлером и нацистским режимом стоит «нечестивый Версальский договор», на котором, как и на навязавших его победителях, лежит главная ответственность за бедственное положение Европы. На протяжении шести лет он действовал в тесном сотрудничестве с генералом Смэтсом, стремясь к тому, чтобы европейские народы Южной Африки могли примириться и в конечном итоге слиться в единую нацию; и вплоть до мюнхенских событий их точка зрения полностью склонялась в пользу политики невмешательства Южной Африки в случае войны в Европе.

Однако теперь, в сентябре 1939 года, пути этих двух великих южноафриканцев разошлись. Генерал Герцог остался верен своему прежнему убеждению. Его точка зрения была непоколебима; взгляды Смэтса все еще поддавались воздействию. В течение года, разделявшего чешский и польский кризисы, генерал Смэтс постепенно отошел от политики премьер-министра. Он изучал и в конце концов постиг те темные силы, действовавшие в Центральной Европе, и, более того, он отчетливо осознавал опасность, которую победоносная Германия представляла бы для Южно-Африканского союза.

Поэтому, когда 2 сентября 1939 года генерал Герцог сообщил кабинету министров, что он готов рекомендовать парламенту политику нейтралитета, генерал Смэтс яростно воспротивился ему и объявил о своем намерении поставить вопрос на голосование в зале заседаний палаты собрания. Кабинет разделился в соотношении пять на семь против генерала Герцога, но премьер-министр не уступил. Он полагал, что при поддержке Партии националистов доктора Малана[118] сможет получить большинство в палате представителей и, хотя больше не возглавлял объединенный кабинет министров, 4 сентября встретился с парламентом. Там он выступил со страстной речью в защиту нейтралитета, на которую генерал Смэтс ответил с таким же пылом в поддержку объявления войны, с оговоркой, что южноафриканские войска не должны размещаться за пределами страны. Последовавшие за этим исторические дебаты были затяжными и ожесточенными, в манере африканера. Голосование состоялось только поздно вечером второго дня в атмосфере крайнего напряжения. Шестьдесят семь членов парламента проголосовали за предложение премьер-министра о нейтралитете, восемьдесят четыре – за поправку генерала Смэтса об объявлении войны.

Даже в этот момент генерал Герцог не признал окончательно своего поражения. Полагая, что всеобщие выборы приведут к большинству голосов в поддержку его политики, он посоветовал генерал-губернатору распустить парламент; и только когда сэр Патрик Дункан отверг его совет, он подал в отставку. Генерал Смэтс безотлагательно сформировал кабинет министров, и 6 сентября Южная Африка анонсировала объявление войны Германии.

Оставалась Ирландия. Здесь перед премьер-министром де Валерой, являвшим странное сочетание мрачного мистицизма, реальной политики и государственного мастерства, стояла в некотором смысле самая легкая задача из всех. Ибо точно так же, как антиподные доминионы считали себя автоматически находящимися в состоянии войны в соответствии с декларацией Соединенного Королевства, жители Эйра (ирландское название государства Ирландии) считали себя «автоматически нейтральными». Эта точка зрения была почти повсеместно принята по всей стране, и все партии в Дайл Эйрианн[119] были единодушны в ее поддержке. Сам де Валера считал, что в противном случае, если бы он попытался склонить своих соотечественников к войне, он потерпел бы неудачу, даже если бы развязалась гражданская война. Поскольку Ирландия на данном этапе, как это ни парадоксально, скорее предпочла бы сражаться, чем вступать в войну[120].

Но де Валера разделял взгляды своих соотечественников, хотя и пришел к своему выводу в результате более широких соображений, чем большинство из них. Он не только разделял их стремление оставаться нейтральными, признавая невозможность направить их на какой-либо иной курс, если бы он того пожелал, но и его собственные наблюдения в Женеве в качестве президента Лиги Наций в сентябре 1932 года убедили его в опасном состоянии мира в целом, в бесплодности информационной политики и первоочередной необходимости удержать Ирландию от втягивания в неизбежный водоворот.

Поэтому, когда ассамблея Дайл собралась 2 сентября 1939 года, речь шла не о том, должна ли Ирландия оставаться нейтральной (этот вопрос уже считался решенным), а о том, как лучше всего обеспечить ее нейтралитет. И введенное затем законодательство в виде поправки к конституции 1939 года и Закона о чрезвычайных полномочиях было направлено исключительно на достижение этой цели. Таким образом, надежды Чемберлена на плоды его прежнего умиротворения Ирландии были разбиты вдребезги, а худшие предчувствия Черчилля оправдались. В Ирландии не было военно-морских баз британского флота, но не было и военных заводов по производству боеприпасов, защищенных от воздушных атак, и де Валера решительно отверг несколько попыток британского правительства убедить его отказаться от нейтралитета Ирландии[121]. Однако нейтралитет не помешал тысячам ирландцев пойти добровольцами на службу в вооруженные силы и на военные заводы Британии.

Таким образом, проблема, которая так долго беспокоила конституционных юристов и толкователей Вестминстерского статута, заключалась в том, возможно ли, чтобы король находился в состоянии войны из-за решений одних своих правительств и соблюдал нейтралитет из-за решений других. И вопрос о том, сможет ли часть Содружества, провозгласившая себя нейтральной, остаться в составе Содружества, получил прагматическое признание и имел некоторые любопытные конституционные последствия. Несмотря на свой нейтралитет, Ирландия по-прежнему считалась членом Содружества в соответствии с решением Имперской конференции 1937 года, и на деле правительство Соединенного Королевства предприняло шаг, который многие считали запоздалым, поставив свое представительство в Ирландии на более формальную основу. До сих пор для защиты британских интересов было достаточно должности комиссара по торговле, но в сентябре 1939 года сэр Джон Маффи был назначен в Дублин первым дипломатическим представителем Соединенного Королевства.

Вместе с тем вопрос о представительстве Ирландии за рубежом стал острым и актуальным. Когда пост министра дипломатической миссии Ирландии в Берлине стал вакантным, полномочия нового министра в соответствии с Законом о внешних сношениях должны были быть подписаны королем. Но его величество не мог аккредитовать дипломатического представителя в государстве, с которым он находился в состоянии войны, и, как следствие, Ирландию пришлось представлять в столице Германского рейха charge d’affaires (временным поверенным в делах).

Таким образом, король отправился на войну в сентябре 1939 года во главе практически единого Содружества, каждый составной блок которого пришел к выводу об участии в нем в соответствии со своими взглядами и по свободной воле. Ничто не могло бы более определенно проиллюстрировать суверенный статус нескольких доминионов, поскольку право на войну и мир было признано проверкой суверенитета. К 1939 году дни странствующих рыцарей Доминиона закончились; призывы к традиционной лояльности или моральным обязательствам больше не являлись достаточными для того, чтобы втянуть объединенное Содружество в войну. Даже «узы общего страха», о которых писал Редьярд Киплинг, были ослаблены. В каждом случае участие должно было быть обосновано национальными интересами.

II

Функции британского суверена во время войны по своей сути не отличаются от тех, которые он выполняет в мирное время. Он, например, не принимает на себя автоматически командование своими войсками на поле боя, поскольку он уже, как суверен, явля ется их Верховным главнокомандующим. Его штандарт мог бы развеваться на флагманском корабле любого инспектируемого им флота или эскадры, но то же самое имело бы место и в мирное время. Его конституционное положение остается прежним; у него ни больше ни меньше власти. Но если его функции не изменятся, война принесет суверену, как и всем остальным стоящим у власти, значительное увеличение объема работы и ответственности и только ему одному предоставит дополнительные возможности в интересах министров использовать свое надпартийное положение главы государства.

Во время Первой мировой войны король Георг V осознавал, что самая его полезная функция заключалась в том, чтобы «не принуждать министров к постоянной бдительности, а давать советы, поощрять и предупреждать, и в нескольких случаях он предлагал свои услуги для того, чтобы достичь договоренности среди партийных лидеров, и „с некоторой резкостью отмечал упрямство политиков, продолжавших высказывать свои взаимные обвинения во время национального кризиса“». Фактически это стало основным принципом поведения, принятого королем Георгом VI, однако он не всегда оставался доволен сделанным. Несмотря на то что неустанно трудился над возложенными на него задачами – а они были многочисленными и трудными, ежедневно занимавшими почти все его время, – в его дневниках периодически появляются записи с упреками в свой адрес по поводу того, что он не смог сделать большего. В бескорыстном служении своему народу он не щадил себя и тем не менее не мог избавиться от чувства разочарования, даже несмотря на свою сильную усталость.

Первое изменение, с которым столкнулся король в начале войны, касалось состава его правительства. Первым действием Чемберлена была реорганизация его кабинета, который, как он надеялся, надлежало сформировать на основе национальных принципов. В этом, однако, его ждало разочарование. В то время как два главных оппозиционера в его собственной партии, мистер Черчилль и мистер Иден, приняли его приглашение пойти на службу – один в Адмиралтействе, а другой в Управлении доминионов, – его предложения лидерам либералов и лейбористов были отклонены с одинаковой формулировкой, что их партии могут принести больше пользы национальному делу извне. Таким образом, военный кабинет из девяти членов состоял из его бывшего «внутреннего кабинета» – лорда Галифакса, сэра Джона Саймона и сэра Сэмюэля Хоара, а также трех министров вооруженных сил – мистера Черчилля, сэра Кингсли Вуда и мистера Хор-Белиши, министра по координации обороны лорда Чатфилда и лорда Хэнки в качестве министра без портфеля.

Король оказался не готов ни к размеру, ни к составу военного кабинета. Он ожидал, что кабинет будет состоять из шести, а не из девяти человек, и, хотя знал, что в него будет входить Черчилль, видимо, был удивлен тем, что тот оказался в Адмиралтействе. Тем не менее он радушно приветствовал своего первого лорда и обсудил с ним проект создания американских баз в Атлантике, передав Черчиллю записи своих бесед с президентом Рузвельтом в Гайд-парке. Но после встречи с Иденом король остался при мнении, что с ним «трудно разговаривать».

Начавшаяся война поставила короля перед личной и весьма деликатной проблемой возвращения в Англию герцога Виндзорского. С момента своего отречения и женитьбы в июне 1937 года на Уоллис Симпсон герцог проживал в Австрии и Франции. И хотя его жена приняла титул герцогини Виндзор, Георг VI, к большому неудовольствию Эдуарда, выпустил жалованную грамоту от 28 мая 1937 года, в которой отказал ей от права на титул «ее королевского высочества». Раннее предложение о визите герцога и герцогини в Англию не вызвало одобрения короля, но теперь ситуация изменилась. Англия находилась в состоянии войны, и герцогу не терпелось послужить своей стране, в вооруженных силах которой он все еще занимал чины фельдмаршала, адмирала флота и маршала Королевских военно-воздушных сил.

Опасаясь трудностей, которые могли возникнуть у всех заинтересованных сторон в связи с продолжительным пребыванием герцога Виндзорского в Англии, король сначала решил предложить своему брату два альтернативных поста. Герцог мог либо получить военное назначение во временном чине генерал-майора в штате Британской миссии в Париже, главой которого был генерал Говард-Вайз, или же нести гражданскую службу при региональном комиссаре по гражданской обороне Уэльса лорде Портале; и герцога ознакомили с этими вариантами.

Братья встретились 14 сентября, и король записал в своем дневнике: «Я встретился с Дэвидом по возвращении (из тура по лондонским докам). Я не видел его с тех пор, как он покинул Англию 11 декабря 1936 года. Мы разговаривали около часа. Ни с моей, ни с его стороны не возникло никаких взаимных обвинений…»

Премьер-министру король сообщил: «В целом тон нашей встречи был очень дружеским. Выглядит он очень хорошо и нисколько не беспокоится о том, какой эффект произвел на умы англичан своим поведением в 1936 году. Он забыл об этом».

Из предложенных ему альтернативных должностей, следует полагать, герцог Виндзорский предпочел бы служить у лорда Портала в Уэльсе. Однако король, рассмотрев этот вопрос в дальнейшем, решил иначе. «Вывод, к которому пришли его величество, – писал сэр Александр Хардиндж 14 сентября, в день встречи короля и герцога, государственному военному секретарю мистеру Хор-Белишу, – состоит в том, что его королевское высочество был бы наиболее эффективен на посту представителя военной миссии во Франции, главой которой является генерал Говард-Вайз». На следующий день герцог был проинформирован об этом решении мистером Хор-Бе лишем и получил назначение от начальника Имперского генерального штаба сэра Эдмунда Айронсайда на должность его личного офицера связи с французской армией, действующего под административным руководством генерала Говарда-Вайза.

Таким образом, в Париж герцог отправился как член британской военной миссии, в чине временно возвращенного ему звания генерал-майора, но став ниже по званию своего младшего брата, герцога Глостера, занимавшего тогда пост главного офицера связи при британском экспедиционном корпусе. Герцог Виндзорский оставался во Франции до ее падения летом 1940 года и после авантюрного путешествия по Испании и Португалии был назначен губернатором и главнокомандующим Багамских островов – пост, который он занимал до конца войны.

Сам король был глубоко убежден в справедливости дела, за которое сражалась Британия, в правильности ее поведения в борьбе против фашизма и в ее окончательной победе и не был склонен смиренно терпеть стенания и погребальное пение тех «каркунов», которые не видели в конце пути ничего, кроме тьмы и отчаяния. Дух, вдохновивший королеву Викторию во время Южноафриканской войны произнести свое знаменитое изречение: «В этом государстве нет ни одного подавленного; нам нет дела до возможности поражения; такая возможность просто не существует», пульсировал в сердце ее правнука, но король Георг выразил его другими словами. В своем блокноте он сделал следующую заметку: «Определение храбрости по школьному принципу: та часть тебя, которая говорит „держись“, в то время как все остальное говорит „бросай“; а ниже поместил стих из Книги пророка Исайи: „…Каждый помогает ближнему своему и брату своему внушает: „Крепись!““»

Поэтому, когда американский посол мистер Джозеф Кеннеди посетил короля в первую неделю войны, полный мрачных предчувствий относительно будущего, король Георг немедленно предпринял усилия, дабы развеять его настроение. Мистер Кеннеди слыл горячим сторонником политики умиротворения мистера Чемберлена во время Мюнхенской конференции, но в последующий год он не пошел по тому же пути, что и премьер-министр. Разделяя его отвращение к войне, он довел это чувство до того, что усомнился, стоит ли вообще вести войну, если, невзирая на то, каким может оказаться ее конечный результат, финансовые и материальные затраты выглядят неизбежными. Он был не способен понять те глубокие мотивы, по которым Британия вступила в борьбу, отмечая только то, что, поскольку Восточная Европа была для нее малопригодна с денежной точки зрения, она с таким же успехом могла позволить Гитлеру оккупировать ее. Вдобавок к этому он был глубоко потрясен торпедированием лайнера «Атения», которое повлекло за собой гибель американцев.

Свои соображения Кеннеди изложил королю, и его величество отреагировал вполне открыто. Короля огорчило, что американский посол лично придерживался таких взглядов, и его беспокоило, что настроение мистера Кеннеди наверняка повлияет на доклады, которые он отсылал в Вашингтон. Поэтому король написал ему следующее письмо, которое сначала показал премьер-министру:

«Сентябрь, 12, 1939 года

Дорогой мистер Кеннеди,

я рад, что вчера состоялся наш разговор.

Вы, безусловно, четко обрисовали мне нынешнюю международную ситуацию, какой вы ее видите.

Поразмыслив над сказанным вами, я хотел бы прояснить вам один или два момента, какими их вижу я. Когда вы ссылаетесь на тот факт, что Англия может быть разорена в конце этой войны, вы делаете вывод, что и ваша страна, Соединенные Штаты Америки, также может быть разорена, разве вы не можете представить этот факт американской прессе? По моему мнению, США, Франция и Британская империя – это три по-настоящему свободные нации в мире, и сейчас две великие демократии борются против всего, что мы, три страны, ненавидим и к чему питаем глубокое отвращение, – против Гитлера и его нацистского режима и всего того, что он символизирует. Вы говорили о потере престижа Британской империи в изменившихся условиях, в которых мы живем после окончания последней войны.

В силу своего географического положения в мире Англия, моя страна, является частью Европы.

От нее ожидают, что она будет действовать, и она должна действовать как полицейский, к тому же она всегда выступала защитницей прав малых наций. Британская империя в очередной раз продемонстрировала миру свое единство в предстоящей борьбе.

В последние несколько месяцев Япония вела себя оскорбительно в отношении обеих наших стран, но, обладая превосходством в области военно-морских и воздушных сил, даже она не осмелилась досаждать никому из нас, поскольку осознает, каким авторитетом мы обладаем в мире.

Я знаю, что вы цените мнения, когда они ясно выражены, и именно так поступаю сейчас.

И я делаю это с большой искренностью, поскольку испытываю огромное восхищение вашей страной, вашим президентом и лично вами.

Мы стоим на пороге неизвестного. Мы знаем о бедах и страданиях войны. Но что мы знаем о будущем? Решение Британской империи принято. На этом я заканчиваю.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

На это простое и смелое заявление о британской ситуации мистер Кеннеди ответил, судя по записям короля, «с большой теплотой», и вполне вероятно, что его благотворное влияние подействовало в Вашингтоне, где президент Рузвельт готовился убедить конгресс пересмотреть законодательство о нейтралитете[122].

В течение военного периода дипломатические таланты короля Георга неоднократно подвергались испытаниям и, как мы увидим, еще чаще в дальнейшем. Его способность к честным и простым рассуждениям, как и в случае с мистером Кеннеди, были ценным качеством, высоко ценившимся его министрами, которые при необходимости обращались к нему за помощью, особенно в отношении его собратьев-суверенов и глав государств.

Во время войны шла дипломатическая борьба за настроения тех государств, которые провозгласили себя нейтральными. Цель нацистов состояла в том, чтобы убедить как можно больше стран присоединиться к блоку стран оси в рамках подготовки к тому новому порядку, который фюрер предлагал создать вокруг твердого ядра Германского рейха. Дипломатической целью Великобритании и Франции было сохранение нейтралитета. Во время сравнительного затишья между битвой за Польшу и прорывом Германии на Западе нейтральные государства и их правители с опаской ожидали следующего хода на военной шахматной доске – и никто не испытывал большей тревоги, чем Балканы. В Белграде и Будапеште, в Афинах и Софии со страхом восприняли грубую жесткость второго германо-советского договора о дружбе и границе (29 сентября 1939 года), который не только разделил Польшу, но и передал СССР обширные территории как в Прибалтике, так и на румынской границе. «Реал-политик» Гитлера и алчность Сталина, вместе или по отдельности, были, очевидно, способны на любой грабеж, и балканские правители становились все более обеспокоенными перед лицом чередующихся угроз и уговоров[123].

Из-за ключевого стратегического положения Болгарии большое значение придавалось удержанию ее в рамках нейтралитета, и король Георг высказал лорду Галифаксу соображение, что полуофициальное письмо царю Борису[124], «от суверена к суверену», могло бы благотворно повлиять на его моральный дух. Король питал искреннюю симпатию к болгарскому монарху, человеку незаурядного обаяния и способностей, который вместе с царицей посетил Балморал в разгар кризиса в Чехии прошлой осенью. Царь Борис был отличным охотником, что еще больше расположило к нему короля Георга, и они вместе обсудили проблемы, с которыми оба сталкивались в международной ситуации. Король восхищался хладнокровием и спокойной отвагой своего гостя перед лицом неминуемой политической опасности. Его восхищение еще больше усилилось, когда царь Борис, встретившись с Гитлером за неделю до Мюнхенской конференции, решительно призвал к тому, чтобы влияние Германии было брошено на чашу весов в пользу мира, и столь же решительно отказался быть втянутым в орбиту нацистов[125].

Идея короля о личном ободряющем послании царю Борису на данном этапе понравилась его министрам, и, получив их одобрение, он обратился с «личной запиской к вам, брату-государю, правящему храбрым народом». В письме он с теплотой похвалил усилия царя Бориса по установлению мира в прошлом году и выразил сожаление по поводу их неудачи. По сути, оно повторяло причины вступления Великобритании в войну и демонстрировало понимание трудностей, с которыми столкнулась Болгария. В то же время король подчеркнул важность сохранения нейтралитета Болгарии и отсутствия оснований для подозрений в отношении ее соседей:

«…Я знаю, что ваша страна находится в особенно сложном и щекотливом положении, и по этой причине я и мое правительство так высоко ценим нейтральную позицию, которую ваша страна заняла в нынешнем конфликте. Я искренне надеюсь, что Болгария, и я уверен, что она этого желает, при любых обстоятельствах сохранит свой нейтралитет. Вы, разумеется, можете не сомневаться, что этот нейтралитет будет соблюдаться моей империей в максимально возможной степени до тех пор, пока он не будет нарушен другими. В таком случае я уверен, что болгары сумеют заявить о себе наиболее достойным образом.

Я всегда восхищался всем, что вы сделали для своей страны; и я приветствовал прогресс, к которому двигалась Болгария под вашим просвещенным руководством, пока она не заняла положение, при котором она пользуется уважением всей Европы.

Я также знаю, как усердно вы трудились в прошлом над улучшением отношений вашей страны с ее соседями, и я уверен, что могу рассчитывать на то, что вы продолжите свои усилия в этом направлении. По этой причине я выражаю надежду, что в Болгарии не будет сделано ничего такого, что усилило бы те подозрения и страхи между народами, которые в значительной степени способствуют трудностям и напряжению нынешнего времени».

Письмо было передано царю Борису британским министром в Софии вечером 22 сентября. Он был глубоко тронут, особенно упоминаниями короля Георга о его усилиях по установлению мира в 1938 году. «Как хорошо с его стороны помнить об этом», – повторил он несколько раз со слезами на глазах. Хотя его ответ был несколько уклончивым, возможно вынужденно, письмо короля Георга оказало значительное влияние на моральный дух болгарского правителя. И он испытал огромное чувство облегчения, узнав, что его собрат-суверен понимает то «трудное и щекотливое положение», в котором оказалась Болгария. Инициатива короля, несомненно, повлияла на формирование будущей позиции царя Бориса, убедившего свое правительство придерживаться нейтралитета Болгарии, по крайней мере на тот момент, хотя позже он не смог устоять перед требованиями и заманиваниями фюрера.

Более успешным можно считать вклад короля Георга в заключение франко-британского союзного договора с Турцией. Этот документ был введен в действие 28 сентября 1939 года вместе с военной конвенцией и специальным соглашением, в котором определялись различные формы финансовой и экономической помощи, предоставляемой Турции. Он также содержал «пункт об отсрочке», согласно которому договор не вступал в силу до тех пор, пока западные союзники не обеспечат безотлагательные потребности Турции в вооружении. Осложнение состояло в том, что турецкий министр иностранных дел отправился в Москву с целью заключения нового договора о дружбе с Советским Союзом, где на него оказали серьезное давление с целью изменить уже достигнутые соглашения с Великобританией и Францией.

Таковым было положение, когда в Лондон прибыла турецкая военная миссия, возглавляемая генералом Мехметом Орбаем, который был снабжен внушительным «списком покупок» требуемого туркам вооружения, многого из которого британцам и французам самим, к сожалению, недоставало. Несмотря на тактичные объяснения, высказанные британскими и французскими переговорщиками, и тактику, нацеленную на то, чтобы сделать все возможное для генерала в плане гостеприимства – как мрачно заметили некоторые из них, «на деле вручить ему котлеты вместо пушек», – разговоры шли из рук вон плохо, и недовольный генерал предостерегающе выказал желание к отъезду.

Однако 11 октября генерал Орбай был принят королем Георгом. Как он позже признался, ожидал, что это будет не более чем простая формальность. На самом деле король принял его на частной аудиенции наедине и поговорил с ним минут двадцать, просто и доходчиво. «Орбаю было объяснено, что нам самим нужны все наши орудия и самолеты здесь и во Франции, поскольку очаг войны сейчас находится на Западном фронте. Я постарался донести до него это как можно доходчивее», – скромно записал позже король. Результат оказался потрясающим; его эффект его был таков, что два дня спустя, на встрече, на которой англичане и французы выложили все свои карты на стол, был достигнут практически безоговорочный успех, и 19 октября договор был подписан.

«Совершенно невозможно было позволить ему (Орбаю) получить то вооружение, которого нам самим крайне не хватает, – писал генерал Асмей Александру Хардинджу. – Следовательно, не вызывает сомнения, что он уехал бы разочарованным, если бы не сильное впечатление, произведенное на него личной аудиенцией у короля».

Терпение, как и мужество, являлось насущной необходимостью в эти первые дни конфликта, принявшего столь ошеломляющий оборот. На Востоке падение Польши перед объединенной мощью Германии и России сразу же положило конец военным действиям. Театром войны, как король и говорил генералу Орбаю, теперь оказался Западный фронт, где объединенные французская и британская армии застыли за линией Мажино. Мир с тревогой ждал очередного шага Гитлера, и король разделял всеобщее напряжение и неопределенность. В Виндзоре он проанализировал ситуацию:

«Воскресенье, 24 сентября.

После трех недель войны произошло много странных событий. Это все похоже на удивительную головоломку. Германия покорила Польшу быстрее, чем считалось возможным. Поляки сражались отважно, хотя их лидеры оказались не готовы к скорости передвижения немецкой моторизованной дивизии. На самом деле немцы оказались застигнутыми врасплох, когда Красная армия Советской России вторглась в Польшу с Востока раньше, чем предусматривалось германо-советским соглашением, подписанным в августе 1939 года. Она стремительно продвинулась вперед и захватила нефтяные месторождения Галиции. Советская Россия также оккупировала румынско-польскую и румынско-венгерскую границы, дабы предотвратить вторжение Германии на Балканы. Что теперь будет делать Германия?

Знала ли Италия о секретном пункте германо-советского соглашения? Внезапное наступление России на балканскую границу не может прийтись по вкусу Италии. Она, несомненно, желала сохранить Балканы за собой и отрицательно отнеслась бы к присутствию Советского Союза в Средиземном море и свободному доступу русских со стороны Черного моря.

Муссолини говорит, что хочет остановить войну, и мы знаем от Чиано, его министра иностранных дел, что Гитлер собирается предложить мирные условия, когда будет решен польский вопрос. Но как будут теперь считаться со Сталиным два диктатора, которые оба утверждают, что нацизм и фашизм являются антибольшевизмом?

Нашим и французским ответом будет „Сражаться дальше“, и что тогда?

Германия никак не препятствовала нашим мобилизациям и не нападала на нас с воздуха? Почему? Мы должны подождать и посмотреть».

Ожидаемое мирное предложение не заставило себя долго ждать. Оно было сделано Гитлером перед рейхстагом 6 октября, и неделю спустя правительства Великобритании и Франции его отвергли. После этого над Западным фронтом сгустился военный туман, и конфликт перешел в ту фазу зловещего бездействия, которую американцы окрестили «странной войной» или еще более насмешливо «сидячей войной». В то время широко распространилось мнение, будто Гитлер, вместо того чтобы рисковать лобовой атакой на легендарную линию Мажино, готовился принять стратегию войны на истощение, что приветствовалось на Западе, поскольку предполагалось, что Британия хорошо подготовлена к победе в такой войне благодаря своему превосходству на море. Высказывались надежды на войну на выносливость, которая могла бы привести к сравнительно небольшим человеческим жертвам. Теперь нам известно, что такое предположение было совершенно необоснованным и что Гитлер действительно намеревался совершить нападение на Запад в любой благоприятный момент после завершения Польской кампании. Первоначальная дата нападения была назначена им на 12 ноября. Только неблагоприятные погодные условия помешали этому плану состояться и в дальнейшем привели к его переносу еще на шесть месяцев.

Мимолетная вспышка света затемненного фонаря не давала сомневаться о намерениях фюрера. Сообщение от 6 ноября из бельгийского представительства в Берлине, где поддерживались секретные контакты с антинацистскими элементами, заставило короля Леопольда мчаться ночью на автомобиле из Брюсселя в Гаагу, дабы предупредить королеву Вильгельмину о неминуемой опасности вторжения Германии в обе их страны и о необходимости согласованных действий для предотвращения этого. На следующий день, 7 ноября, оба правителя Нидерландов совместно предложили свои посреднические услуги королю Георгу, президенту Франции Лебрену и фюреру; и 12 ноября король Георг дал ответ от имени британского правительства.

У короля Георга и его министров не возникало никаких колебаний относительно того, какими должны быть их ответы. Они испытывали сочувствие к затруднительному положению, в котором оказались оба монарха, и признательность за искренность их предложения, и у них отсутствовали сомнения, как им на это следует поступить. «Мы не можем заключить мир с Гитлером, поскольку старая причина нашей войны с ним все еще остается в силе», – записал король в своем дневнике.

Таким образом, ответ короля кратко обрисовал обстоятельства, при которых Британия вступила в войну, и причину, по которой она вела военные действия. В нем говорилось: «Если ваше величество сможет сообщить мне какие-либо предложения Германии такого характера, которые дадут реальную перспективу достижения цели, описанной мною выше, я могу сразу сказать, что мое правительство окажет им самое серьезное внимание».

«Я считаю, что этот ответ весьма ясно излагает нашу позицию», – прокомментировал король.

III

В первую неделю октября король совершил свою первую военную поездку на флот, проведя два дня в Инвергордоне и Скапе, где каждая миля берега и каждая полоса воды напоминали ему о его службе в годы Первой мировой войны. Флагманские офицеры отобедали с ним в «Нельсоне». «Не совсем в таком количестве, как во время Великой войны, когда папа приезжал в гости к Великому флоту. Мне было очень интересно увидеть вещи такими, какие они в начале войны, – записал король. – Ситуация довольно запутанная, но удивительно, как службы справляются со всем этим и продолжают работать в тяжелых условиях».

Два месяца спустя с 4 по 10 декабря он находился в составе Британского экспедиционного корпуса во Франции. Здесь, помимо осмотра своих войск на позициях и переговоров с главнокомандующим лордом Кортом, он встретился с президентом Лебреном, Даладье и генералом Гамеленом, главнокомандующим французской армией (сдержанным человеком, который очень мало говорил), которые сопровождали его при осмотре этого фантастического фортификационного сооружения – линии Мажино, которую он сравнил с «подземным линкором».

Визит короля был напряженным, он встречался с большим количеством людей, к тому же ему не удалось избежать тяжелых усло вий действующей армии зимой. Ему приходилось мириться с большим дискомфортом, особенно по части водных процедур, поскольку погода стояла очень холодная и горячая ванна была редкостной роскошью. Психологическая важность визита не вызывала сомнения, поскольку он пришелся на тот момент, когда армии союзников за четыре месяца войны практически не участвовали в боевых действиях и, казалось, перспективы выхода из тупика не предвиделось. К тому же возникали трудности в отношениях между британским верховным командованием во Франции и правительством в Лондоне, и англо-французское сотрудничество нуждалось в консолидации. Поэтому во всех отношениях король считал свой визит «своевременным».

«Очевидно, что визит пришелся как нельзя кстати, поскольку сам факт присутствия монарха в войсках сам по себе являл воодушевление, – писал королеве сэр Ли. – Но настоящее значение имело, на мой взгляд, то, что король проявил живой интерес и понимание тех трудностей и проблем, которые приходилось преодолевать как высшему, так и низшему составу Британских вооруженных сил, о чем мне неоднократно говорили во время визита.

Невозможно представить себе больший успех как с британской, так и с французской точки зрения, и я верю, что природная скромность его величества не помешает ему в достижении своей цели».

На самом деле король отдавал себе отчет, что во время визита ему удалось оказать ценную услугу не только моральному духу своих войск, но и англо-французскому союзу. Домой он вернулся с чувством удовлетворения, которое подкреплялось долгожданным известием о ликвидации «карманного линкора» «Граф Шпее» крейсерами «Аякс», «Ахиллес» и «Эксетер» в битве у Ла-Платы.

Король Георг и его советники пришли к соглашению, что первое военное Рождество должно быть ознаменовано личным посланием, которое будет передано монархом в конце программы Би-би-си «Вокруг империи» после полудня в день Рождества. С самого начала своего правления король отказывался продолжать отцовскую традицию выступать по радио по двум причинам. Во-первых, трансляция рождественского выступления короля Георга V стала почти легендарной по всей империи и Содружеству, и его сын сомневался, что сможет соответствовать установленному высокому стандарту. И во-вторых, у него имелась глубоко укоренившаяся личная антипатия к микрофону. Чтобы преодолеть это стойкое отвращение, необходимы были самые настойчивые убеждения и понимание крайней необходимости подобного события. «Для меня это всегда тяжелое испытание, и я не могу начать радоваться Рождеству, пока оно не закончится», – написал он в своем дневнике.

Но королю не стоило беспокоиться о своем успехе. Его рождественская речь 1939 года, первая из серии, которую он вел ежегодно вплоть до своей смерти, глубоко запала в сердца британских подданных. Это был нелегкий момент для обращения к своему народу. Мир пребывал в подавленном настроении, поскольку большинство ожидало, что вскоре весь ужас войны обрушится на Лондон и Париж, – но на самом деле ничего не произошло. Возникла опасность апатии и благодушия, и король Георг решил рассеять это настроение. Он говорил о реалиях ситуации, так как видел ее своими глазами; о Королевском военно-морском флоте и всех его вспомогательных силах, «на которые в течение последних четырех месяцев обрушилась буря безжалостной и непрекращающейся войны»; о Военно-воздушных силах, «которые ежедневно добавляют лавры к тем, что завоевали их отцы»; и о британских экспедиционных силах во Франции, задача которых трудна. «Они ждут, и ожидание – это испытание выдержки и дисциплины». Наконец, он предупредил своих слушателей: «Нас ждут мрачные времена».

«Новый год уже близко. Мы не можем сказать, что он нам принесет. Если он принесет мир, как же все мы будем благодарны. Если он приведет нас к продолжению борьбы, мы останемся неустрашимыми. Между тем я чувствую, что мы все можем найти ободряющее послание в тех словах, которые я хотел бы сказать вам в заключение: „Я сказал человеку, стоявшему у Врат Года (из поэмы с таким названием): „Дай мне свет, чтобы я мог без опаски отправиться в неизвестность“. И он ответил: „Выйди во тьму и вложи свою руку в Руку Божью. Это будет для тебя лучше, чем свет, и безопаснее, чем знакомый путь“.“

Пусть эта Всемогущая Рука направляет и поддерживает всех нас».

IV

К числу трагических ироний истории относится тот факт, что мистер Невилл Чемберлен[126], «человек мира до самой глубины души», всем сердцем ненавидевший войну, должен был стать главой британского правительства в начале мировой войны. Его выдающаяся гуманистическая натура, глубоко тронутая бесчислен ными посланиями с выражениями благодарности и облегчения, полученными им после Мюнхенского соглашения, была столь же глубоко травмирована ужасами развязавшейся войны. Его душа сжалась от безжалостности конфликта; его сердце сострадало каждой жертве. «Вы поймете, насколько ненавистной я нахожу свою личную позицию, – написал он архиепископу Кентерберийскому 5 сентября. – Мне просто невыносимо думать о тех доблестных парнях, которые погибли прошлой ночью во время атаки Королевских ВВС, и об их семьях, которым первыми пришлось заплатить такую цену. В самом деле, мне следует выбросить подобные мысли из головы, если я не хочу окончательно расстроить себе нервы». Он слишком сильно ненавидел войну, чтобы стать военным министром, и осознавал это. «Я никогда не был предназначен для поста военного министра, – снова писал он, испытывая душевные терзания, – и мысль обо всех этих домах, разрушенных вместе с линкором „Ройял Оук“[127], вызывает у меня желание передать свои обязанности кому-нибудь другому».

Поэтому неудивительно, что столь сильное отвращение к войне нашло свое отражение в проводимой правительством борьбе. «Странная война» сама по себе являлась симптомом подобного отвращения, и любые предложения о ее более активном проведении встречались отказом. Когда Леопольд Эмери предложил министру авиации, ввиду нехватки древесины в Германии, предпринять попытку поджечь Шварцвальд, сэр Кингсли Вуд ответил, что не может быть и речи о том, чтобы Королевские ВВС бомбили даже заводы по производству боеприпасов в Эссене, «которые находились в частной собственности».

Критика служила главным оружием среди консерваторов, и тем более в рядах Лейбористской партии, где не испытывали доверия к мистеру Чемберлену и к его непосредственным соратникам. Оппозиция откровенно критиковала военные меры, принятые правительством, которые не считались достаточно суровыми, и ее сторонники, не колеблясь, публично выражали свои взгляды.

Король Георг стремился оказать премьер-министру всяческую поддержку и посоветовал ему провести переговоры с оппозицией и лидерами Британского конгресса тред-юнионов (БКТ), и мистер Чемберлен поддержал эту идею. Король принял мистера Эттли накануне дебатов по поводу политики правительства в Индии, после чего последовала аудиенция, на которой, по сообщению премьер-министра, лидер оппозиции появился в «подавленном настроении».

Более сложными и щекотливыми были отношения Чемберлена с военным министром Лесли Хор-Белишей, возглавлявшим военное министерство в мае 1937 года. За несколько лет до этого он провел реформы, которые модернизировали структуру армии, реорганизовали ее стратегическое распределение и увеличили число эффективных дивизий для экспедиционной службы, а также существенно повысили комфорт и моральный дух рядового солдата. Этот подвиг заставил Чемберлена записать: «Он сделал для армии больше, чем кто-либо со времен Холдейна»[128]. Меньшей популярностью у премьер-министра пользовались напористые выступления Хор-Белиши, ратовавшие за введение обязательной военной службы, и, по словам мистера Черчилля, ему «принадлежала заслуга форсирования этого запоздалого пробуждения. Он, безусловно, взял свою политическую жизнь в собственные руки, и некоторые беседы с его шефом носили внушительный характер».

Более того, у военного министра имелось свое собственное представление о стратегии, и еще до войны он выступал за продолжение линии Мажино до побережья как единственного средства остановить наступление Германии через Северную Францию. С началом военных действий и отправкой Британского экспедиционного корпуса (BEF) его беспокойство по поводу разрыва между северным концом линии Мажино и побережьем неизмеримо возросло. Он спорил по этому вопросу с британскими военачальниками и несколько раз поднимал вопрос в военном министерстве, но генерал Гамелен (главнокомандующий французской армией) и Верховное командование союзников были убеждены, что Арденны непроходимы для крупных армий, а британский кабинет министров и военные лидеры не решались критиковать тех, чьи армии были в десять раз сильнее их собственных.

Мистер Хор-Белиша, однако, не был отстранен. Он был горяч и нетерпелив и в некоторой степени невнимателен к чувствам других людей. Его яростная критика стратегической концепции привела к тому, что на мистера Чемберлена было оказано значительное давление с целью заменить Хор-Белиша в военном министерстве, и – что было гораздо хуже – между ним и лордом Кортом возникло недоверие, которое породило практически непрекращавшиеся трения.

Король был полностью в курсе этой ситуации. Несколько раз премьер-министр открыто делился своими проблемами с аудиторией, но всегда приходил к заключению, что, несмотря на трудности личностного характера, он склонен сохранить военного министра на прежнем месте. Когда король посетил экспедиционные войска во Франции в декабре, его ознакомили с мнением британского Верховного командования по этому вопросу, и он обнаружил, что командование резко возмущалось структурами мистера Хор-Белиши, которые они считали недозволенными, необоснованными и неоправданными. По возвращении в Лондон его величество обсудил это с премьер-министром, и появилась надежда, что, когда позже в этом месяце мистер Чемберлен лично отправится на британский фронт, он сможет урегулировать разногласия между государственным секретарем и главнокомандующим. Однако премьер-министру не удалось добиться в этом полного успеха; тем не менее король записал: «Он (премьер-министр) провел удовлетворительные переговоры с Кортом, но не собирается удалять Хор-Белишу из военного министерства». Положение оставалось неизменным до окончания рождественских каникул, и 3 января король написал герцогу Глостеру: «Я не думаю, что он (премьер-министр) собирается что-то менять в военном министерстве».

Спустя два дня казавшаяся стабильной ситуация зашаталась. Военный министр подал в отставку, и пресса вместе с общественностью потребовали объяснений. Король был удивлен не меньше, чем кто-либо другой.

«Когда вы получите мое письмо, – писал он из Сендрингема герцогу Глостерскому, – решите, что я сошел с ума, когда говорю, что не думал, что Хор-Белиша покинет военное министерство. Я сам не знаю всех фактов, поскольку случившееся произошло внезапно».

Полный отчет об обстоятельствах отставки мистера Хор-Белиши был предоставлен королю его премьер-министром в письме от 8 января. Из этого письма выяснилось, что, хотя между ними не возникло разногласия по вопросам политики, мистер Чемберлен против воли пришел к выводу, что из-за «личностных отношений» в военном министерстве желательны перемены. «Я сказал, что, как неоднократно говорил ему ранее, против него имеется сильное предубеждение, из-за которого я не могу считать его полностью невиновным, – написал премьер-министр. – Я надеялся, что после моего недавнего визита во Францию ему удастся наладить отношения, но с тех пор я пришел к выводу, что это означало лишь временное затишье и что рано или поздно потребуются перемены. При таких обстоятельствах я пришел к выводу, что переменам лучше произойти сейчас, когда все спокойно, чем когда их придется предпринять позже, когда, возможно, возникнет какой-нибудь кризис». Желая сохранить услуги своего коллеги в кабинете министров, мистер Чемберлен предложил ему должность президента Совета по торговле, но мистер Хор-Белиша отклонил это предложение и покинул правительство.

Когда мистер Хор-Белиша прибыл 9 января в Букингемский дворец сдавать свои служебные дела, его сначала приняли несколько сдержанно и упрекнули в том, что он не пришел повидаться с его величеством после его возвращения из Франции в декабре, несмотря на то что ему надлежало это сделать. Однако мистер Хор-Белиша возразил, что он не получал приглашения и на самом деле был сильно разочарован тем, что не повидался с королем, поскольку ему хотелось обсудить с его величеством свои впечатления о британском экспедиционном корпусе. Король смягчился, и они расстались при более теплых обстоятельствах.

В дневнике короля нет упоминаний об этом инциденте, а его собственный несколько лаконичный рассказ об аудиенции выглядит следующим образом: «Я увидел Хор-Белишу по прибытии в Букингемский дворец. К счастью, он находился в приподнятом настроении, и мне не нужно было поднимать вопрос о его отставке».

Общественность была сильно озадачена всеми пересудами, связанными с уходом мистера Хор-Белиши из военного министерства, который фактически произвел сенсацию. В народе он считался одним из наиболее компетентных членов администрации Чемберлена, и его реорганизация армии считалась одним из выдающихся достижений национального правительства. Поскольку в письме премьер-министра о принятии его отставки подчеркивалось, что между ними никогда не имелось политических разногласий, возникли подозрения, что усилия мистера Хор-Белиши по демократизации армии вызвали неодобрение высшего командования, и широко высказывались опасения, что его достижения в этой области находятся под угрозой срыва. Эти слухи снова возникли 19 января после рождественских каникул, но на настоящую причину отставки мистера Хор-Белиша пролилось мало света. Однако палата представителей, будучи удовлетворена тем, что демократизация армии не будет затронута, не стала развивать этот вопрос дальше.

Постепенно первая суровая военная зима сменилась обещанием весны, а вместе с ней и растущим ожиданием ожесточения войны. В мирном уединении Роял-Лодж, куда он удалился на выходные, король Георг проанализировал ситуацию, какой она представлялась ему в конце первых шести месяцев войны, и подвел итоги:

«Воскресенье, 3 марта.

Сегодня уже 6 месяцев, как мы воюем.

Большинство людей в этой стране, включая правительство, удивлены тем, что мы не пострадали от воздушных налетов, как это предсказывалось. Тем временем правительственная политика в отношении схемы эвакуации детей, столь тщательно разработанная, не увенчалась большим успехом из-за отсутствия опасности, и многие дети вернулись в свои дома в больших и малых городах.

Сравнительно спокойное время позволило нам осуществить нашу грандиозную программу вооружений без каких-либо внешних препятствий. Вопрос о поставках рабочей силы и сырья тщательно прорабатывается при помощи и сотрудничестве профсоюзов. Но это отнюдь не простая задача, учитывая действующий Закон о воинских обязанностях, затрагивающий каждого мужчину в возрасте от 20 лет, если только у него нет брони. Квалифицированная рабочая сила стоит на первом месте, и нам пришлось отозвать из Британских экспедиционных сил во Франции людей, занимающих ключевые позиции в промышленности. Эти люди находились в Территориальных войсках. Армия, сама по себе столь высоко механизированная, нуждается во всех квалифицированных служащих, которых она может привлечь для своего обслуживания. Танки, пушки, автомобили и т. д. – все это требует большого внимания.

Королевский флот и торговый флот приняли на себя основную тяжесть военных опасностей и неудобств. Из-за подводных лодок система конвоирования импортных и экспортных грузов отняла у ВМФ все доступные корабли, большие и малые, по всему миру. Естественно, произошел значительный сбой в торговле, но в настоящее время изыскиваются средства для того, чтобы заставить ее работать в новых условиях. Большинство нейтральных судов также присоединились к нашим конвоям. США и Южная Америка не оказали необходимой помощи, введя 300-мильную территориальную зону вокруг своих побережий. Мы не ощущаем ее, поскольку у нас есть колонии в пределах этих границ. Королевские ВВС проделали отличную работу по сотрудничеству с авиационным конвоем берегового командования и с их многочисленными разведывательными полетами над Германией, включающими Берлин и Вену. Над Великобританией, Северным морем и Францией было сбито немало истребителей и бомбардировщиков. У рабочих (ARP)[129] было время самоорганизоваться. До сих пор на их долю выпало тяжелое время ожидания. Война в первые шесть месяцев была одни лишь слова и пропаганда, в основном исходившие из Германии. Нацистский режим преуспел в этом и проповедует таким образом свое величие. Было предпринято несколько „мирных“ шагов и „угроз“, что Германия вторгнется в Голландию и Бельгию, а то и на Балканы.

На нейтральные страны на Северо-Западе и Юго-Востоке Европы оказывалось давление с целью заставить их отправлять продовольствие, нефть и сырье в Германию, в обмен на вооружение, которое, по-видимому, служит ее единственным предметом экспорта. К сожалению, каждая нейтральная страна нуждается в вооружении, и они не могут купить его у нас. Германия сразу же топит их торговые суда, за которые у них нет никакой компенсации, и они понесли больше потерь, чем союзники, в плане тоннажа. Эта „Психологическая война“ с нейтральными сторонами безжалостно продолжается.

Немцы утверждают, что мы начали войну, чтобы поддержать нашу империалистическую политику. Гитлер – империалист в том смысле, что он хочет завоевать мир.

Германия не может быть полностью довольна нашей блокадой. Рапорты показывают, что они страдают от нехватки продовольствия. Но они переносили эти трудности годами. Я не думаю, что армия и нацистская партия расходятся во взглядах, а гестапо – это орган, которого следует опасаться всем немцам».

И все же, несмотря на непоколебимую веру в правоту своего дела и в то, что окончательная победа будет одержана, король не был спокоен в душе. Лихой и бравый эпизод с захватом тюремного корабля «Альтмарк»[130] на мгновение взбодрил его. «Я в восторге от этого подвига, – писал он, – последние два дня я думал об „Альтмарке“, и слава богу, мы вызволили своих людей из живого ада». Но визит специального посланника президента Рузвельта, мистера Самнера Уэллса, сильно расстроил его, поскольку он убедился, что надежды на американскую помощь Британии, которые мистер Рузвельт внушил ему в Гайд-парке, оказались чрезмерными. «Дело в том, – записал он после аудиенции мистера Уэллса, – что США не придут нам на помощь, и пока ничто не может их заставить, но в основном они настроены пробритански». Более того, ни внутри страны, ни за рубежом дела шли не так, как следовало бы ожидать. «Психологическая война» была направлена не только против нейтральных сторон. Она проявилась в Великобритании, где всеобщее чувство разочарования нашло выражение в растущем недовольстве правительством, а неспособность западных союзников направить помощь Финляндии в ее доблестной борьбе с советской агрессией теперь стала дополнительным поводом для критики[131].

«Я очень обеспокоен общей ситуацией, – писал король в середине марта, – поскольку все, что мы делаем или пытаемся сделать, кажется неправильным и ни к чему нас не приводит».

Не слишком утешили его и перестановки в кабинете министров, вызванные смертью министра судоходства сэра Джона Гилмора в конце марта. «Новая кровь не поступает» – таков был его комментарий, и, как большинство его подданных, он жаждал действий. Однако долго их откладывать не пришлось. Реорганизация в правительстве позволила мистеру Черчиллю занять более видное место в координации деятельности министров обороны и начальников штабов, и наконец было принято решение лишить Германию скандинавских ресурсов путем минирования территориальных вод Норвегии. К сожалению, это решение сопровождалось хвастливым заявлением Чемберлена о том, что «Гитлер опоздал на автобус» (4 апреля), за которым 9 апреля последовало гибельное, давно готовящееся вторжение Германии в Данию и Норвегию.

V

Первой общественной реакцией на Норвежскую кампанию стало чувство облегчения оттого, что тупиковая ситуация последних семи месяцев наконец-то была преодолена. Никто не сомневался, что в операции с ярко выраженным военно-морским характером британцы будут более чем достойны противника, и ожидания возросли. Король разделял эту надежду, поскольку его также раздражало бездействие. Во второй половине дня 9 апреля в военном зале Адмиралтейства ему показали расположение британского боевого флота у берегов Норвегии, но затем он получил мрачные известия о том, что немцы захватили почти все норвежские порты. И все же даже сейчас он ощущал недостаток той личной активности, к которой стремился. «У меня был плохой день, – написал он в тот вечер. – Все, кроме меня, работают в лихорадочном напряжении».

Но королю вскоре предстояло немало потрудиться. Вопреки заверениям мистера Чемберлена и мистера Черчилля, к 4 мая стало совершенно очевидно, что, за исключением ненадежного плацдарма союзников в Нарвике, вся Норвегия находилась в руках врага, и, несмотря на храбрость их войск, Великобритания и Франция потерпели сокрушительное поражение. Катастрофический исход Норвежской кампании выявил в парламенте и в стране в целом накопившееся недовольство правительством Чемберлена, которое так долго оставалось скрытым. Во время войны правительство должно быть чрезвычайно сильным, чтобы противостоять неудачам, а после семи месяцев войны без каких-либо подвижек администрация Чемберлена оказалась слишком слабой, чтобы пережить катастрофу. Буря, которую оно только что перетерпело после провала с отправкой помощи в Финляндию, была ничем по сравнению с тем ураганом, который разразился, когда премьер-министр и его коллеги предстали перед палатой общин 7 мая, в первый день чрезвычайно серьезных дебатов по Норвегии.

В течение этих двух дней в палате царило напряжение, а страсть и драматизм споров накалились даже сильнее, чем во времена Мюнхенского соглашения. Воспоминания старейших парламентариев восходили к падению «Мягкой коалиции» в 1916 году и выходу консерваторов из коалиции Ллойд Джорджа на заседании Карлтонского клуба в 1922 году; а историки искали прецедент столь крупного партийного потрясения в Крымской войне и движении Робака[132]. Ведь помимо нападения доблестного члена парламента от Северного Портсмута сэра Роджера Кейса, великолепного в своей адмиральской форме, и драматичного призыва мистера Ллойд Джорджа к премьер-министру «показать пример самопожертвования, поскольку ничто не могло бы способствовать победе больше, чем его отказ от своих полномочий», положение усугубилось тем, что пять членов Консервативной партии выступили против правительства и только шесть, не считая министров, высказались за него. Когда под сводами палаты представителей разнеслась страстная речь мистера Эмери, вторящая словам Кромвеля, который, обращаясь к Долгому парламенту, громогласно произнес: «Вы больше не годитесь на то, чтобы быть парламентом! Вы уже и так сидели слишком долго! Убирайтесь, говорю я вам, и дайте нам с вами покончить. Во имя Господа, убирайтесь!» – это прозвучало похоронным звоном по правительству мистера Чемберлена, несмотря на старательные усилия мистера Черчилля восстановить равновесие.

Мистер Чемберлен, однако, не сразу смирился с близостью поражения. Когда он вечером встретился с королем Георгом в первый день дебатов, 7 мая, то с улыбкой сказал, что пришел не для того, чтобы подать в отставку, и что он еще не оставил надежду на реорганизацию своего правительства на основе национальной коалиции, к которой присоединилась бы Лейбористская партия. «Я спросил премьер-министра, – писал король, – поможет ли ему, если я поговорю с Эттли о национальной позиции Лейбористской партии, и что я надеюсь, что они поймут, что должны взять на себя ответственность и присоединиться к национальному правительству, но мистер Чемберлен придерживался мнения, что такое обращение следует отложить до окончания ежегодной конференции Лейбористской партии, которая состоится в ближайшие выходные в Борнмуте, поскольку тогда мистер Эттли будет более уверен в позиции своих сторонников».

В этот нелегкий для премьер-министра час король был полон сочувствия к нему. «Я сказал премьер-министру, что мне не нравится, что, несмотря на все старания и ту ответственность, которую ему приходилось нести при ведении войны, он всегда получает удар в спину как от парламента, так и от прессы». Воодушевленный поддержкой короля, мистер Чемберлен вернулся к дебатам на следующий день и принял вызов Лейбористской партии, дабы настоять на голосовании по предложению об отсрочке заседания. Он был возмущен этим вызовом и дал ясно понять, что будет настаивать на своем. Он обратился к своим друзьям в палате с просьбой поддержать его. Это была стратегическая ошибка. Возможно, кнуты[133] неверно оценили настроение палаты и ввели его в заблуждение; возможно, он сам переоценил силу партийных связей, но призывать голосовать по партийной линии в тот момент было неверным решением, поскольку после того, как мнения разошлись, члены палаты проголосовали в соответствии с тем, что они считали своим патриотическим долгом, а не из соображений партийной лояльности.

Этот момент испытания стал для многих жестокой борьбой с собственной совестью. Один молодой офицер, в форме, долгое время горячо восхищавшийся мистером Чемберленом, прошел сквозь оппозиционное лобби со слезами на глазах, и многим также пришлось бороться с самими собой.

«Таким неожиданно большим оказалось число консерваторов, проголосовавших против правительства, – всего нас было сорок четыре человека, – писал мистер Эмери, – и очень многие демонстративно остались на своих местах, решив не голосовать, так что на мгновение нам даже показалось, что у нас может быть реальное большинство голосов. Мы устремились обратно в палату. Но когда кнуты подошли к столу, сделав три хорошо отработанных поклона, правительственные кнуты оказались справа. Мы напрягли слух, чтобы услышать, как Дэвид Маргессон зачитывает цифры: 281 к 200. Выдох облегчения и крики в „отставку, в отставку“. Падения с обычного большинства в более 200 человек было достаточно, чтобы показать, что доверия больше нет и что правительство в его нынешнем виде находится в тупике. Чемберлен встал, прямой, непреклонный, сардонический, и прошел мимо кресла спикера, переступая через ноги своих коллег, которые затем последовали за ним.

Правительственные скамьи зааплодировали, в то время как социалисты прокричали: „Уходите, во имя Господа, уходите!“»

Следующие два дня были полны слухов, сомнений и сплетен. Мистер Чемберлен поначалу не верил в неизбежность своего ухода с поста премьер-министра. Он все еще тешился идеей возглавить национальную коалицию, при условии что ему удастся убедить Лейбористскую партию сотрудничать. Если это оказалось бы невозможным, то предпочтение при выборе преемника отдавалось лорду Галифаксу. «Я бы предпочел, чтобы моим преемником стал Галифакс, а не Уинстон», – записал он. Тем временем мнения консерваторов разделились. Диссиденты-тори, выбрав лидером, безусловно, мистера Черчилля, согласились поддержать любого премьер-министра, который мог бы сформировать подлинно национальное правительство, иными словами, премьер-министра, при котором Лейбористская партия согласилась бы сотрудничать. Сторонники мистера Чемберлена были готовы поддержать лорда Галифакса, если смена премьер-министра стала бы абсолютно необходима, ибо они не могли так легко забыть резкую критику, которую мистер Черчилль обрушил на лидера их партии, а также простить ему то, что он оказался столь совершенно правым.

Таким образом, позиция лейбористов являлась главным вопросом ситуации, и здесь также возникло расхождение мнений. Все были согласны с тем, что они не могут и не будут действовать под началом мистера Чемберлена, но горькие воспоминания о Тонипанди все еще терзали и мешали многим поспешно принять мистера Черчилля[134]. На деле похоже, что некоторые лидеры Лейбористской партии, включая доктора Хью Далтона, в первую очередь выбрали бы лорда Галифакса на пост премьер-министра, с мистером Эттли в качестве лидера палаты общин и мистером Черчиллем в роли министра обороны.

Во второй половине дня 9 мая мистер Чемберлен провел два важных совещания на Даунинг-стрит, 10. Первое состоялось в 4:15 с лордом Галифаксом, мистером Черчиллем и капитаном Марджессоном, на котором обсуждался вопрос о преемнике поста премьерминистра – в случае необходимости, поскольку мистер Чемберлен еще не хотел сдаваться. Подробное описание этой встречи сделано мистером Черчиллем, который говорил мало и предоставил лорду Галифаксу право разъяснить, насколько затруднительно пэру быть во главе правительства в такое кризисное время. Поскольку мистер Черчилль не высказал свое мнение, вопрос остался нерешенным, и в 6:15 три министра встретились вновь, чтобы обсудить проблему с мистером Эттли и мистером Гринвудом. Учитывая события последних двух дней, к большому удивлению лидеров Лейбористской партии, мистер Чемберлен повторил свое приглашение, сделанное им в марте прошлого года, присоединиться к национальной коалиции, возглавляемой им самим. Они быстро разуверили его даже в самой отдаленной возможности подобного развития событий. Мистер Гринвуд высказался в очень решительных выражениях, а мистер Эттли заявил, что в любом случае решение о членстве в любой коалиции при любом премьер-министре будет зависеть от одобрения партийного руководства, которое в данный момент присутствовало на конференции в Борнмуте. Затем мистер Чемберлен попросил их задать своим коллегам два вопроса:

1. Войдут ли они в правительство при нынешнем премьер-министре?

2. Войдут ли они в правительство при ком-то другом?

Мистер Эттли пообещал проконсультироваться с партийным руководством на следующий день и сообщить результат по телефону к двум часам, однако он не оставил у министров особых иллюзий относительно того, каким будет ответ на первый вопрос.

На следующее утро, 10 мая, пришла ужасающая новость о том, что все силы вермахта были брошены против Нидерландов и Франции, после которой мистер Чемберлен оставил все мысли об отставке и решил остаться на своем посту. Однако даже такой преданный сторонник, как сэр Кингсли Вуд, не смог поддержать его в этом решении и убедил посоветовать королю назначить другого премьер-министра. Вскоре из Борнмута пришло известие о том, что руководство Лейбористской партии единогласно проголосовало против в ответ на первый из вопросов мистера Чемберлена и за на второй.

Теперь не оставалось никаких сомнений относительно дальнейших действий мистера Чемберлена. И он отправился во дворец.

Король тем временем был охвачен нетерпением и тревогой. 9 мая был для него «неудачным днем», который он провел в ожидании новостей с совещания на Даунинг-стрит, 10. Его сочувствие к своему премьер-министру усиливалось из-за явно растущего недоверия, проявленного к нему, а результат дебатов в палате вызвал недовольство короля: «Крайне несправедливо по отношению к Чемберлену обращаться с ним таким образом после всего хорошего, что он сделал. Консервативным бунтовщикам, таким как Дафф Купер, должно быть стыдно за то, что они покинули его в такой момент». Его чувства по отношению к мистеру Чемберлену во многом были схожи с теми, что испытывал его отец во время падения мистера Асквита в 1916 году[135]. Оба относились лояльно к премьер-министрам, которые ревностно служили им и с которыми они состояли в близких личных отношениях.

Напряжение спало только ближе к вечеру следующего дня, а тем временем король задумался о возможности подыскать нового премьер-министра. Его первым и личным предпочтением, несомненно, был лорд Галифакс, чья мудрость и обходительность часто вызывали у него восхищение; и, когда мистер Чемберлен прибыл на свою последнюю аудиенцию, король выдвинул свое предложение.

«Пятница, 10 мая.

…Я виделся с премьер-министром после чая. Он сказал мне, что Эттли был у него и сообщил ему, что Лейбористская партия войдет в состав новой администрации нового премьер-министра, чтобы сформировать правительство. Я принял его отставку и сказал ему, насколько несправедливо, по моему мнению, с ним обошлись и что мне ужасно жаль, что случился весь этот спор. Я, конечно, предложил Галифакса, но он сказал мне, что тот не горит энтузиазмом, поскольку, находясь в палате лордов, он может действовать только в роли тени или призрака в палате общин, где и происходила вся настоящая работа. Я был разочарован этим заявлением, так как считал Галифакса очевидной кандидатурой и полагал, что его звание пэра можно на время приостановить. Тогда я понял, что есть только один человек, к которому я мог бы обратиться для формирования правительства, пользующегося доверием всей страны, и это был Уинстон. Я спросил совета у Чемберлена, и он сказал мне, что лучше всего послать за Уинстоном. Я попрощался с Чемберленом, поблагодарил его за всю помощь, оказанную мне, и повторил, что очень сожалею о своей утрате, так как он не будет больше моим премьер-министром. Я послал за Уинстоном и попросил его сформировать правительство. Он согласился и сказал мне, что не думал, что я послал за ним по этой причине. Он, конечно, считал это возможным и назвал имена нескольких человек, которых он попросил бы присоединиться к правительству. Он был полон огня и решимости исполнять обязанности премьер-министра».

Намереваясь «временно приостановить действие титула пэра» лорда Галифакса, король не использовал этот термин в строго формально-юридическом смысле, в котором он известен в законе о пэрстве. Его практический ум предусмотрел некую простую и временную меру, согласно которой лорд Галифакс, как премьер-министр, мог бы иметь возможность выступать в палате общин. Конечно, для этого потребовалось бы принятие особого законодательства.

На следующий день, 11 мая, господин Черчилль завершил формирование своего военного кабинета, включив в него как лейбористских, так и либеральных лидеров. Сам премьер-министр стал министром обороны, а мистер Чемберлен был назначен лордом-председателем Совета; мистер Иден занял пост государственного секретаря по военным вопросам; сэр Арчибальд Синклер – пост министра авиации; и мистер Артур Гринвуд – министра без портфеля. Другие назначения в правительстве в последующие дни получили мистер Герберт Моррисон на пост министра снабжения и мистер Эрнест Бевин на пост министра труда и национальной службы.

VI

Так король Георг расстался со вторым из своих премьер-министров и вступил в великолепную эпоху своего третьего министра. Это был нелегкий переход. Как мистер Болдуин, так и мистер Чемберлен соответствовали традиционному образцу политиков-консерваторов, и этим они понравились королю. В их преемнике было мало похожего. Политический рост мистера Черчилля был свободным, не сдерживаемым рабской преданностью какой-либо одной партии, не обремененным чрезмерной преданностью устаревшим политическим лозунгам. Независимо от того, являлся ли он номинально либеральным конституционалистом или консерватором, в душе он всегда оставался независимым человеком, не боявшимся партийной дисциплины и не реагировавшим на нее; решительно придерживавшимся той линии, которая на данный момент казалась ему наилучшей; следовавшим инстинктивной мудрости, которая иногда ставила Черчилля намного выше государственной мудрости его номинальных лидеров. Он вполне мог бы сказать, следуя великому Дэниелу Уэбстеру (американскому оратору и патриоту), что «противоречивость мнений, возникающая в результате изменения обстоятельств, часто оправданна. Но есть противоречивость, которая заслуживает порицания; это противоречивость между убеждениями человека и его выбором, между его совестью и его поведением. Ни один человек никогда не обвинит меня в подобной противоречивости»[136].

Именно независимость духа поставила мистера Черчилля в оппозицию мистеру Болдуину во время отречения короля Эдуарда VIII, а также мистеру Чемберлену в отношении политики умиротворения, но ни одно из этих обстоятельств не являлось основной рекомендацией для короля Георга. Однако во время коронации король направил мистеру Черчиллю письмо, которое тот, переписывая в своих воспоминаниях, описал как «жест великодушия»; но осуждение мистера Чемберлена было не так легко забыть. Возможно также, что его величество разделял некоторую долю неуверенности, которую англичане того времени испытывали по отношению к мистеру Черчиллю, вызванную калейдоскопическим характером его прошлой карьеры. Возможно, он и в самом деле был несколько ошеломлен грандиозностью личности мистера Черчилля. Возможно, это было вызвано его личным огорчением из-за расставания с мистером Чемберленом и разочарованием в отношении лорда Галифакса. Какой бы ни была причина, король безоговорочно принял совет мистера Чемберлена пригласить мистера Черчилля для формирования правительства и оказал ему полную поддержку, однако между сувереном и его новым премьер-министром не сразу установилась та личная степень теплоты, которая оживляла его отношения с двумя его предшественниками.

«Я пока не могу думать об Уинстоне как о премьер-министре… – записал король в своем дневнике 11 мая. – Я встретил Галифакса в саду и сказал ему, что мне жаль, что он не стал премьер-министром».

Однако эта ситуация длилась недолго. Неординарный здравый смысл короля и его глубокое понимание величия, нравственное достоинство и притягательность мистера Черчилля, серьезная угроза для нации и Содружества, с которой они оба столкнулись в руководстве государством, способствовали тому тесному сотрудничеству, которое быстро переросло во взаимную привязанность и восхищение друг другом. Прошло совсем немного времени, и король уже с приятным предвкушением ожидал аудиенции с премьер-министром. Он находил в них плодотворные возможности для совместного снятия душевного напряжения, и к сентябрю официальные аудиенции были заменены регулярными ланчами по вторникам, на которых король и его премьер-министр, самостоятельно накладывая еду на тарелки с сервировочного столика, могли спокойно заниматься государственными делами, если только им не мешали случайные воздушные налеты. «Как убежденный сторонник конституционной монархии, – писал мистер Черчилль, – я высоко ценил ту любезную обходительность, с которой ко мне относились как к первому министру, чему, как я полагаю, не имелось прецедента со времен королевы Анны и Мальборо в годы его влияния».

К Новому году отношения между государем и министром прошли первое испытание. «Лучшего премьер-министра мне не найти», – записал король в своем дневнике.

Глава 6

Решающая борьба

Май 1940 – июнь 1941

I

Под давлением обстоятельств и сильных личностных качеств судьба распорядилась так, чтобы с момента первых бедствий в мае 1940 года до окончательного триумфа в мае 1945 года мистер Уинстон Черчилль занимал центральное место на национальной сцене Великобритании, и позже, вместе с президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным, доминировал на международной арене. В той войне, что разразилась тогда в мире, бесстрашие, смелость в принятии решений и стойкость одного человека были необходимы для выживания всей Британии, один человек, чьему руководству британский народ мог безоговорочно доверять, чье вдохновение могло разжечь их собственное упорное сопротивление и чей гений мог объяснить заложенный в них скрытый смысл. Как скромно выразился сам мистер Черчилль: «Именно нация и народ, населяющие весь земной шар, обладали львиным сердцем. Мне посчастливилось быть призванным издать львиный рев». То, что он должен исполнить эту роль, было неотвратимо. Этот Человек и это Время встретились, и мистер Черчилль стал хозяином положения.

Но за премьер-министром, опираясь на всю мощь и традиции конституционной монархии, стоял король, который своим примером, преподнесенным им самим и королевой, явил своему народу эталон бескорыстия и мужества, который не мог предложить никто, кроме человека, занимавшего его высокий пост. Всеобщая война в своей тотальности щадит монарха не больше, чем простого подданного. Для народа Британии, пережившего великое испытание, осознание того, что их король и его семья разделяли опасности и лишения, их потери и печали, служило источником огромного утешения; и часто повторяемая королем, безусловно искренняя и неукротимая вера в окончательную победу, даже в самую мрачную годину, не только внесла неоценимый вклад в поддержку морального духа нации, но и упрочила во всей стране глубокую и непоколебимую преданность монархии, взращенную любовью и восхищением.

Лидерство короля, хотя и менее драматичное, менее космическое и менее обременительное, чем руководство мистера Черчилля, тем не менее благодаря своей простоте и достоинству внесло жизненно важный вклад в победу, послужив примером личного самопожертвования и беспримерной преданности долгу, что вызывало со всех сторон дух подражания.

Трудно найти лучшую кристаллизацию этого лидерства, чем в послании короля Георга своему народу в День империи, 24 мая 1940 года, которое призывало к проведению Дня национального молебна в следующее воскресенье. Понимая важность данного события, он был исполнен решимости сделать свою речь наиболее достойной. Дни были потрачены на тщательную подготовку, часы – на репетиции с мистером Лайонелом Логом, но военная ситуация оставалась настолько изменчивой, что прежде, чем он мог выступить перед ненавистным ему микрофоном, могло потребоваться внести изменения в текст в последнюю минуту. «Я был очень доволен тем, как я выступил. Как же я ненавижу радиотрансляцию».

Эта речь олицетворяла простые убеждения самого короля; признание значимости рассматриваемого вопроса, веру в правое дело, уверенность в окончательной победе и, прежде всего, высокое доверие Всемогущему Господу.

«Я намереваюсь говорить с вами откровенно, ибо в эту годину испытаний я знаю, что вы не хотели бы, чтобы я поступил иначе. Пусть никто не заблуждается: враги наши стремятся не просто к территориальному завоеванию. Это низвержение, окончательное низложение империи, конец всего, за что она выступает, и после этого завоевание мира. И если их твердое намерение восторжествует, они приложат к этому всю ненависть и жестокость, которые они уже проявили…

Нашей честности противостоит бесчестье, нашей верности противостоит предательство, нашей справедливости противостоит грубая сила. Так, в явном и неоспоримом противодействии, находятся силы, которые сейчас противостоят друг другу. Великое противостояние народов по всей империи, без сомнения, покажет, кто одержит верх… Сплоченные единством целей, они будут защищать свою жизнь и все, ради чего стоит жить.

Пусть никто не думает, что моя уверенность слабнет, когда я говорю вам, сколь опасно испытание, с которым нам приходится сталкиваться. Напротив, она сияет в моем сердце так же ярко, как она сияет и в вашем. Но одной уверенности недостаточно. Ее следует вооружить мужеством и решимостью, выносливостью и самопожертвованием…

В сей роковой час мы обращаемся, как до нас обращались наши отцы во все времена испытаний, к Всевышнему… Давайте же в едином порыве, смиренно, но с уверенностью доверимся Господу и обратимся к Нему за помощью, дабы мы могли доблестно защищать справедливость такой, какой нам дано ее видеть…

Сохраняйте ваши сердца гордыми и вашу решимость непоколебимой. Давайте все как один приступим к выполнению этой задачи, с улыбкой на устах и высоко поднятой головой, и с Божьей помощью мы победим».

II

Из Лондона, в те судьбоносные дни прекрасного, но наполненного страхами лета, король Георг наблюдал, как разворачиваются начальные этапы решающей борьбы, когда войска верхмахта с неумолимой силой пронеслись по Нидерландам и Северной Франции. Однако он не оставался лишь бесстрастным наблюдателем. 13 мая, возможно впервые в истории, один монарх обратился к другому с просьбой о помощи по междугородному телефону.

«В 5 часов утра меня разбудил сержант, сообщивший, что со мной хочет поговорить королева Нидерландов Вильгельмина, – записал король. – Я ему не поверил, но подошел к телефону, и это была она. Она умоляла меня прислать авиацию для защиты Голландии. Я передал это сообщение всем, кого это касалось, и вернулся в постель. Не часто кому-нибудь звонят в такое время, особенно королева. Но в наши дни может случиться всякое, и гораздо худшее».

Позже тем же утром из Голландии прибыли принц Бернхард и принцесса Юлиана с двумя маленькими дочками, младшей из которых, принцессе Ирене, исполнилось всего девять месяцев. От них король узнал из первых рук о парашютных атаках немецких групп на Нидерланды, которые, как говорили, сотнями спускались с небес под всевозможными видами маскировки. Принц Бернхард, оставив свою семью в безопасности, вернулся в Голландию, но едва он покинул ее, как королева Вильгельмина снова позвонила по телефону, на этот раз, как ни странно, из Гарвича.

Эта бесстрашная особа[137] королевской крови, потерпевшая неудачу в своей первой попытке заручиться дополнительной поддержкой с воздуха со стороны Британии и будучи сама объектом попыток Германии похитить и взять ее в заложники, дабы парализовать голландское сопротивление, покинула Гаагу и села на британский эсминец «Херевард» в Роттердаме для того, чтобы присоединиться к той части своих войск, которая все еще сопротивлялась врагу в Зеландии. Из-за немецкой бомбардировки ей не удалось сойти на берег в Брескенсе или Флашинге, и она не смогла заключить договор с командующим ее войсками. Королева решила ехать в Англию, чтобы обратиться к королю Георгу и британскому правительству с просьбой о помощи, а затем вернуться в свою страну. Но телефонный разговор из Гарвича в конце концов убедил королеву в том, что с момента ее отъезда из Гааги ситуация настолько существенно ухудшилась, что всякая мысль о возвращении в Голландию стала невозможной. Королеву с трудом удалось убедить смириться с неизбежным и отправиться в Лондон, где ей был оказан теплый королевский прием. Король записал в своем дневнике: «Я встретил ее на вокзале на Ливерпуль-стрит и привез сюда, в Букингемский дворец. Я не встречался с ней раньше. Она сказала мне, что, когда уезжала из Гааги, у нее не было намерения покинуть Голландию, но сила обстоятельств заставила ее приехать сюда. Естественно, она была очень расстроена и не захватила с собой никакой одежды».

У отважной дамы действительно было не более того, в чем она стояла, включая жестяную каску, подаренную ей командиром эсминца. Ее окружили заботой и поселили во дворце, обеспечив всем необходимым.

Королеву Вильгельмину глубоко тронула отзывчивость и доброта короля и королевы. В течение следующих нескольких дней она дважды выступила с обращением по радио: в первом она обращалась к своему народу, а во втором к народам Британской империи, и в обоих случаях король Георг настаивал, чтобы она произносила речь из комнаты, которую он сам использовал в аналогичном случае. 15 мая он с глубоким сочувствием и пониманием воспринял от нее известие о капитуляции голландской армии. Но это было еще не все. Младшую внучку королевы Вильгельмины, принцессу Ирену, должны были крестить с подобающей торжественностью и пышностью по обрядам голландской реформатской церкви в соборе Амстердама 31 мая; теперь, по предложению королевы Елизаветы, церемония состоялась в назначенный день в часовне Букингемского дворца, где крестили ее собственных дочерей. Такое проявление сочувствия и искренней доброты со стороны короля и королевы вызвало восхищение и глубокую благодарность королевы Вильгельмины, учитывая то трагическое и тревожное положение, в котором она находилась.

Сколь трагичными ни оказались бы обстоятельства королевы Нидерландов, они были значительно менее тяжелыми, чем положение ее брата, короля Бельгии Леопольда, который стал узником совести[138].

Выбор, который стоит перед всеми главами государств в случае тотальной оккупации их стран, очень сложен, и он неизбежно возникает тогда, когда остается крайне мало времени на его обдумывание. Покинуть родину и отправить свои правительства в изгнание, подвергая их опасности быть обвиненными в дезертирстве со стороны тех, кто остался; но глава государства, оставшийся в стране, подвергается риску стать заложником покорного поведения своих народов, находящихся под гнетом безжалостного завоевателя. Такая тягостная альтернатива была навязана королеве Вильгельмине, королю Норвегии Хокону, королю Дании Кристиану и королю Леопольду. Двое суверенов выбрали изгнание и доблестное продолжение борьбы против общего врага с чужого берега, не оставляя святой веры в окончательную победу и освобождение родины. Один из двоих, оставшихся на месте, король Кристиан, ежедневно разъезжал по улицам столицы, став символом сопротивления датского народа той участи, которую они оказались бессильны предотвратить, но которой они были полны решимости не покоряться. Однако решение короля Леопольда остаться в стране было одной из самых мрачных личных военных трагедий, к которой король Георг отнесся с большим сочувствием.

Король питал искреннюю симпатию к своему бельгийскому кузену, который был на семь лет младше его и с которым он впервые встретился в тот исторический день в ноябре 1918 года, когда они вместе с королем Альбертом с триумфом въезжали в Брюссель и чью последующую жизнь преследовали одно несчастье за другим. В характере короля Леопольда было нечто такое, что вызывало глубокое сочувствие короля Георга, и, хотя он критиковал международную политику, проводимую бельгийским монархом, он с пониманием относился к тем трудностям и проблемам, с которыми тот столкнулся. Король Леопольд отвечал на его чувства взаимностью и пригласил короля и королеву нанести визит в октябре 1939 года, который, к всеобщему разочарованию, пришлось отменить.

Когда в мае 1940 года немецкое наступление охватило Нидерланды, король Георг с тревогой следил за судьбой бельгийской армии, поскольку от ее стойкого сопротивления зависело многое, включая прикрытие левого фланга Британского экспедиционного корпуса (BEF). Все надеялись, что, следуя примеру короля Альберта в 1914 году, король Леопольд сохранит бельгийскую армию в качестве действующей силы, несмотря на все первоначальные неудачи, и продолжит сражаться на стороне союзников. Однако этого не случилось. Подавленное мощью вермахта, бельгийское военное сопротивление было сломлено, и к 25 мая король Леопольд, как главнокомандующий, убедился, что дальнейшее сопротивление безнадежно. Поэтому он запросил условия капитуляции. В тот же день из своей штаб-квартиры в Брюгге он написал официальное письмо королю Георгу, объясняя необходимость капитуляции, а также причины в дальнейшем судьбоносного решения остаться со своим народом вместо того, чтобы сопровождать своих министров во Францию, где они продолжили функционировать как правительство.

Короля Георга сильно встревожило известие о капитуляции Бельгии, которая поставила под большую угрозу продвижение британской армии к побережью, откуда уже был отдан приказ об эвакуации. «Для меня это стало шоком, – писал он, – поскольку эвакуация Британского экспедиционного корпуса будет практически невозможна, так как немцы находятся с трех сторон от нас». В то же время он в полной мере осознавал опасность не только потенциального сопротивления бельгийцев, но и всех усилий союзников в войне, связанных с решением короля Леопольда остаться в руках врага. Поэтому 26 мая он телеграфировал своему брату суверену:

«Я очень благодарен вам за письмо.

Как я понимаю, ваше величество считают своим долгом перед вашим народом и вашими союзниками остаться со своей армией в Бельгии. Принимая подобное решение, ваше величество, должно быть, не упустили из виду чрезвычайную важность сохранения единого бельгийского правительства, обладающего полной властью за пределами территории, оккупированной врагом, и, отдавая должное решению вашего величества, я заявляю, что мое правительство считает своим долгом выразить нашу глубокую обеспокоенность по поводу вашего решения.

Хотя с моей стороны было бы самонадеянно напоминать вам о вашем долге перед своим народом, я должен сказать, что это также касается союзников и достижения их общих целей в войне, и я не считаю, что ваше величество призваны принести жертву, на которую вы решились.

Более того, я обязан обратить внимание вашего величества – еще на один момент. Если бы это было возможно для вашего величества остаться в Бельгии на свободе и общаться со своим народом и действовать и говорить от их имени, то создание такого объединяющего центра для бельгийской нации могло бы иметь большую ценность. Но я вряд ли могу надеяться, что именно таков будет результат решения вашего величества остаться с армией. Мне кажется, что ваше величество должны рассмотреть возможность, даже вероятность того, что вы попадете в плен, возможно, вас увезут в Германию и почти наверняка лишат всякой связи с внешним миром. Такое положение лишило бы ваш народ своего национального лидера, и, насколько я вижу, не принесло бы никаких компенсирующих преимуществ».

Но короля Леопольда это послание не остановило от выбранного им пути самосожжения. Он принял свое решение и, будь оно верным или нет, последовал ему. Он остался в стране – и, соответственно, должен был страдать.

Король Георг, однако, не принимал участия в общем потоке поношений, как публичных, так и личных, обрушившихся на бельгийского короля. Со свойственной ему беспристрастностью суждений он стремился изучить все имеющиеся обстоятельства, прежде чем прийти к окончательному выводу по поводу этой ужасной дилеммы. Он опросил тех британских офицеров, которые поддерживали связь с королем: герцога Глостера, сэра Роджера Кейса, лорда Корта и сэра Джона Дилла, которые передали ему трогательное личное письмо от короля Леопольда, а также американского посла в Брюсселе мистера Джона Кудахи. Окончательным вердиктом, к которому он пришел, можно считать тот, который он выразил примерно шесть месяцев спустя мистеру Гарри Гопкинсу, когда однажды днем во время воздушного налета они сидели с королевой в бомбоубежище Букингемского дворца. «Король выразил глубокую симпатию бельгийскому королю, – писал мистер Гопкинс президенту Рузвельту. – Несомненно, он считал, что у короля имеются две обязанности: одна – роль главнокомандующего бельгийской армией, а другая – суверена, и что он перепутал их местами. По-видимому, он почти не критиковал его как главнокомандующего армией, но считал, что как король Леопольд должен был покинуть страну и создать свое правительство в другом месте».

Именно опираясь на эту точку зрения, когда позднее встал вопрос об исключении имен короля Италии и Бельгии из рыцарского списка и об удалении их знамен из часовни Святого Георгия в Виндзоре, его величество согласился с мнением своих советников, что окончательное решение по делу короля Леопольда следует отложить до окончания войны. Поэтому его знамени было позволено остаться, и оно находится там и до сих пор.

В Нидерландах судьба Британских экспедиционных сил все еще висела на волоске. Капитуляция голландской армии 15 мая поставила под угрозу британские, бельгийские и французские войска к югу от Шельды, и теперь ничего не оставалось, как обеспечить выход Британского экспедиционного корпуса через северные порты Ньюпорт и Дюнкерк. Однако теплилась надежда, что положение улучшится благодаря крупномасштабному контрнаступлению, которое планировал генерал Вейганд.

Донесения, которые король получал, дабы быть в курсе стратегического положения и общего состояния морального духа французского правительства и Верховного командования, вызывали у него глубочайшую тревогу, о чем свидетельствует одна из записей в его дневнике того времени.

«Четверг, 23 мая.

Я хотел встретиться с Ньюоллом, маршалом Королевских ВВС, которого не видел некоторое время, и он пришел вечером. Он только что покинул совещание начальников штабов с премьер-министром и сообщил мне, что ситуация во Франции критическая. Горт прислал сообщение, в котором говорилось, что у него не хватает провианта и боеприпасов. Из-за стремительного продвижения немецких танков и моторизованной дивизии его пути сообщения через Амьен были перерезаны, и продовольствие нужно было доставлять во Францию отсюда по воздуху. Немецкие танки достигли Булони, захватили форт над городом и обстреливали гавань. Он опасался, что 2-й ирландский гвардейский и 2-й валлийский гвардейский полки понесли большие потери, поскольку не смогли остановить танки с помощью противотанковых орудий. Форт подлежит немедленной бомбардировке. Ньюолл выразил сожаление, что он представил такой мрачный отчет, и он сообщил, что французское командование, должно быть, „залипло“ за линией Мажино. Они полагали, что в этом месте Маас невозможно перейти, а Арденский лес – невозможное место для развертывания армии. Однако у немцев это получилось.

…Эта новость настолько обеспокоила меня, что я отправил Уин-стону сообщение с просьбой зайти ко мне после ужина. В 7:30 я узнал, что французы контратаковали с юга и, как сообщается, они вошли в Амьен, Альберт и Перонн. Сообщение пришло из Вашингтона. Премьер-министр пришел в 22:30. Он сообщил, что французский план, разработанный Вейганом, не увенчался успехом и ему придется отдать приказ BEF [Британскому экспедиционному корпусу] возвращаться обратно в Англию. Эта операция означала бы потерю всего оружия, танков, боеприпасов и всех складов во Франции. Вопрос заключался в том, сможем ли мы вернуть войска из Кале и Дюнкерка. Сама мысль о том, что придется отдавать приказ об этом передвижении, вызывает ужас, поскольку человеческие жертвы, вероятно, будут огромными».

Именно на этом фоне надвигающейся катастрофы король на следующий день выступил в эфире в честь Дня империи, опасаясь, как бы еще какие-нибудь печальные известия не заставили его в последний момент изменить текст сообщения. Такие новости действительно поступили двадцать четыре часа спустя после капитуляции бельгийской армии, вступившей в силу в полночь с 27 на 28 мая, полностью обнажив левый фланг союзников. Теперь не оставалось ничего другого, как обеспечить выход максимального количества войск Британского экспедиционного корпуса из периметра Дюнкерк – Ньюпор, но существовали две серьезные неопределенности: доберется ли немецкая бронетехника, двигавшаяся вдоль побережья, до поста первой и, таким образом, отрежет британцев от путей эвакуации? Или, в случае если измученные войска достигнут побережья, не будут ли они разбомблены люфтваффе до полного уничтожения, прежде чем их успеют вывезти? У многих возник третий вопрос: а возможна ли эвакуация вообще? Но мистер Черчилль и невероятная способность Королевского флота к импровизированному реагированию решительно ответили утвердительно на этот вопрос[139].

Король был осведомлен обо всех этих факторах. Судьба его армии была связана с ним ежечасно, день за днем, во время одного из самых героических арьергардных боев в истории – «Чуда Дюнкерка», получившего более прозаичное название операция «Динамо», ставшего беспрецедентным достижением сотрудничества трех служб. «После ланча я виделся с Энтони Иденом, который сообщил мне, что за последние 48 часов мы эвакуировали 30 000 человек», – записал король в дневнике 29 мая, и после этого каждый вечер он заносил в дневник отчет о ежедневном количестве спасенных.

«Четверг, 30 мая.

Мы эвакуировали 80 000 военнослужащих BEF.

Пятница, 31 мая.

Мы эвакуировали 133 000 военнослужащих BEF и 11 000 французских военнослужащих.

Суббота, 1 июня.

Мы эвакуировали 175 000 военнослужащих BEF и 34 000 французских военнослужащих.

Воскресенье, 2 июня.

Мы эвакуировали 215 000 военнослужащих BEF и 60 000 французских военнослужащих».

Наконец была достигнута предпоследняя стадия чудесного спасения, и король мог написать с благодарностью и облегчением:

«Понедельник, 3 июня.

Сегодня мы эвакуировали 224 000 военнослужащих BEF и 85 000 французских военнослужащих. Последние солдаты BEF эвакуированы».

И снова, как и в Галлиполи в 1915 году[140], свершилось невозможное. Но войска смогли унести домой не больше, чем свои жизни. Их артиллерия и бронетехника были потеряны, транспорт, запасы и боеприпасы уничтожены[141], но сами они находились в безопасности, за что король и его народ выражали безмерную благодарность. Король записал в дневнике:

«Вторник, 4 июня.

Сегодня мы эвакуировали более 102 000 французских военнослужащих, что в целом составило 327 000 человек.

Среда, 5 июня.

Сегодня мы эвакуировали 111 000 французских военнослужащих, что в целом составило 335 000».

В тот день, когда чудо завершилось, король принял некоторых из его участников, в том числе французского адмирала Абриоля, завершившего уничтожение Дюнкерка, и командиров 2-го и 3-го Британского экспедиционного корпуса. «Все они поведали мне одну и ту же историю о героизме и преданности солдатскому долгу, а также о трудностях, которые им пришлось преодолеть, – записал он позже вечером. – Дороги перекрыты всевозможным транспортом, тысячи беженцев представляют собой жалкое зрелище. Они устали, но длительный сон пошел им на пользу».

И действительно, времени для отдыха оставалось мало, поскольку битва за Францию все еще продолжалась, хотя сопротивление со стороны французов постепенно угасало. 4 июня король Георг направил президенту Лебрену, с одобрения своих министров, телеграмму с выражением сочувствия и поддержки: «Мы сочувствуем потерям, которые понесла Франция, но видим в них стойкое проявление французского героизма и преданности», – однако вскоре стало очевидно, что боевой дух Франции сошел на нет. От мистера Черчилля король узнал о стремительно ухудшавшейся ситуации, какой ее увидел премьер-министр на встрече с французскими министрами, – отчаянная храбрость военного министра Поля Рейно, горький пессимизм генерала Вейгана, пораженческое настроение маршала Петена. Конец наступил быстро. 16 июня Рейно отказался от борьбы и подал в отставку: маршал Петен сформировал правительство и позднее той же ночью потребовал соблюдения условий перемирия. Душа Франции погрузилась в затмение.

Внимание Великобритании теперь сосредоточилось на спасении французского флота от попадания в руки Германии и Италии. 10 июня Италия объявила войну Великобритании и Франции. «Муссолини не объяснил причины, – написал в тот вечер король в своем дневнике. – Пусть он пожалеет о том дне, когда отдал приказ». Снова и снова в эти последние судьбоносные дни мистер Черчилль умолял французское правительство распорядиться флотом практически любым способом, только не дать врагу захватить или конфисковать его, и предлагал всевозможные соблазны, включая новую идею франко-британского союза. Ответы французов были уклончивыми. Они не хотели отправлять свои корабли в британские порты и не позволяли им интернироваться в Америку; они предложили отправить их в Северную Африку, чтобы там демонтировать.

Однако это никак не удовлетворяло британское правительство, которое заручилось поддержкой короля Георга, чтобы сделать последнее обращение. Поздно вечером 22 июня, когда, как оказалось, франко-германское соглашение о перемирии уже было подписано в Компьене, от его величества президенту Лебрену была отправлена следующая телеграмма:

«С глубоким беспокойством и тревогой я узнал, что наше правительство под жестоким давлением трагических дней рассматривает возможность отправки французского флота во французские порты Северной Африки, где он будет демонтирован. Фактически это должно привести к тому, что французский флот окажется там, где ему будет угрожать явная опасность попасть в руки противника.

Мне нет нужды напоминать вам, господин президент, что, случись это, насколько велика будет опасность для нашего общего дела, и я полагаюсь на торжественное и четко выраженное заверение, данное моему правительству, что ваше правительство ни при каких обстоятельствах не согласится на какие-либо условия, влекущие за собой такие последствия».

К сожалению, британский посол сэр Рональд Кэмпбелл, которому телеграмма была отправлена для передачи по назначению, получил ее только на следующее утро, когда он уже покинул Бордо. Не имея возможности доставить ее лично президенту, он переслал телеграмму по телеграфу из Сен-Жан-де-Люз. К тому времени, когда она дошла до растерявшегося месье Лебрена, жребий был уже брошен, и трагическим продолжением стали события в Ране и Мерсэль-Кебире 3 июля[142], которые, к сожалению, ухудшили англофранцузские отношения. Король выразил сожаление по поводу того, что его обращение пришло слишком поздно.

III

«Лично я более доволен теперь, когда у нас нет союзников, с которыми нужно быть вежливыми и ублажать», – писал король королеве Марии после падения Франции, и в этих чувствах он выразил мнение, совпадающее с мнением подавляющего большинства своих подданных[143].

Способность британского народа к иррациональному поведению в политической жизни сравнима только с его абсолютным нежеланием признавать поражение и способностью увенчивать свои неудачи лаврами победы. Чувство восторга и гордости, охватившее Англию после эвакуации войск из Дюнкерка, скорее усилилось, чем уменьшилось от осознания того, что Британия теперь осталась одна в этой битве, разоруженная и готовая сражаться без участия менее решительных друзей[144]. Люди, которые зажгли маяки Армады «от Эддистоуна до Бервик-Баундс, от Клина до Милфорд-Бей» и без страха наблюдали за мерцанием костров наполеоновской армии в Булони, теперь достойно ответили на мрачное обещание мистера Черчилля «крови, пота и слез» и призыв короля к «решающей борьбе». Этот чувство гордости и преданности нашло свое выражение в приветствии, с которым один сотрудник правительственного ведомства обратился к высокопоставленному лицу на следующий день после падения Франции: «Итак, сэр, мы сейчас в финале, и он будет сыгран на нашем поле». Это также вдохновило Дороти Л. Сэйерс на написание стихотворения «Последняя война», ставшего впоследствии знаменитым:

Восхвали, Господи, войну за Англию —

Свинцовый прилив и угрюмый берег.

Угрозу, нависшую в этот час,

Одинокий остров, как башня,

Окруженная разъяренным воинством…

Не было ни бравады, ни тщеславия, ни возврата к старому «ура-патриотизму» девяностых, которые Редьярд Киплинг использовал в своей «Молитве», поскольку в июне 1940 года катастрофически не хватало «дымящейся трубки» и «железного осколка». Армия вернулась с континента, овеянная славой, но больше ни с чем. Ополченцы во многих случаях были вооружены пиками и кирками и упражнялись метлами. Дух, с которым Британия «стояла в одиночку» в 1940 году, безусловно, был духом гордости, но гордости, закаленной преданностью делу защиты страны, готовностью стоять насмерть, если понадобится, ради достойной и мирной жизни, вопреки бесчестью, предательству и грубой силе; духом той гордости народа, который, по словам своего короля, «восстал в справедливом гневе против всего того, что они ненавидели и презирали».

Началась лихорадочная подготовка к предстоящему натиску, и никто не мог сказать, как скоро это произойдет. На самом деле Гитлер колебался, прежде чем перебросить войну через Ла-Манш, надеясь, что ввиду пагубных последствий британское правительство можно будет убедить заключить мир. Хотя 16 июля он отдал Кейтелю и Йодлю приказ подготовить планы нападения, тремя днями позже в своей речи в рейхстаге он обратился с «последним призывом к здравому смыслу» и попытался убедить Великобританию в бесполезности продолжения борьбы. И только когда эти старания были с презрением отвергнуты, фюрер отдал последние приказы подготовиться для вторжения в Великобританию, которые получили кодовое название операция «Морской лев».

Тем временем Британия выжидала и готовилась к защите, важнейшей частью которой являлось обеспечение безопасности суверена. Еще многое предстояло сделать. В начале войны, несмотря на всеобщее ожидание, что Лондон подвергнется немедленной и беспощадной бомбардировке, в Букингемском дворце, похоже, не было предусмотрено никакой защиты ни для их величеств, ни для их домочадцев. Теперь в подвальном помещении маленькая комнатка, предназначенная для горничных, была отведена под убежище, укрепленное деревянными брусьями и разделенное на мелкие кабинки перегородками. И только в 1941 году рядом с дворцом было построено полноценное бетонное бомбоубежище, с соответствующим оборудованием газонепроницаемых камер, с вполне вместительными санузлами и с кухонными помещениями.

На случай вторжения был разработан тщательно продуманный план немедленной эвакуации королевской семьи из Лондона. Поскольку, хотя и обсуждалась возможность в экстренном порядке отправки принцесс в Канаду, никогда и ни при каких обстоятельствах не возникало даже мысли о том, что король и королева покинут страну. На самом деле король Георг никогда об этом даже не думал. В те дни, когда, по словам мистера Черчилля, «мы с суровым спокойствием относились к идее погибнуть, сражаясь посреди руин Уайтхолла», его величество устроил стрельбище в садах Букингемского дворца и еще одно в Виндзоре, на котором он и другие члены его семьи вместе с его конюшими регулярно тренировались в стрельбе из винтовок, пистолетов и автоматов. Как позже рассказывал король, он намеревался в случае вторжения немцев в Британию и создания британского движения Сопротивления немедленно предложить его лидеру свои услуги в любом качестве.

Однако необходимость покинуть Лондон следовало предусмотреть, и в разных частях страны было выбрано несколько мест, куда могли бы отправиться их величества. Одним из наиболее предпочтительных оказалось поместье в Западной Англии, которое примерно сто тридцать лет назад было выбрано с той же целью, когда готовились планы обеспечения безопасности короля Георга III и его семьи в случае вторжения Наполеона.

Аналогичные меры были приняты и для других членов королевской семьи. Королева Мария, против своей воли, покинула Мальборо-Хаус и перебралась в Бадминтон-Хаус, дом герцога Бофорта – своего племянника по мужу, но герцогиня Глостерская объявила о своем намерении «оставаться на месте» в Нортгемптоншире, полагаясь на Бога и ополчение Барнуэлла.

Охрана их величеств была поручена отборному отряду офицеров и солдат из гвардейской бригады и дворцовой кавалерии, которые, будучи оснащенными бронированными автомобилями, стояли наготове день и ночь, чтобы доставить короля и королеву в безопасное место или защитить их от внезапных атак германских парашютно-десантных войск.

Последняя опасность выглядела вполне реальной, поскольку опыт королевы Вильгельмины и короля Хокона показал, что целью врага являлось захватить, если это вообще возможно, личность суверена страны, в которую они вторглись[145]. И голландский, и норвежский монархи подвергались постоянным попыткам захвата, и оба внушили королю Георгу и королеве Елизавете опасность подобной тактики.

Король Хокон был особенно настойчив. После того как он со своим сыном, наследным принцем Олавом, прибыл из Норвегии 10 июня, его поселили в Букингемском дворце, и однажды он спросил короля Георга, что произойдет, если возникнет угроза парашютной атаки. Король объяснил способ оповещения охраны, и король Хокон, настроенный несколько скептически, попросил показать его в действии. Король Георг услужливо нажал на кнопку тревоги, и вместе с королевой они отправились в сад, чтобы посмотреть на результат. И каково же было всеобщее изумление, когда ничего не произошло. Встревоженный конюший, посланный навести справки, вернулся с докладом, что дежурный сержант полиции проинформировал офицера охраны о том, что никакого нападения не ожидается, «так как он ничего об этом не слышал». После того как вмешалась полиция, несколько гвардейцев сразу вторглись в сад и, к ужасу короля Хокона, но к огромному удовольствию короля и королевы, принялись бить подлесок и кусты, на манер загонщиков на охоте, а не солдат, преследующих опасного врага. В результате этого инцидента меры предосторожности были пересмотрены и усилены.

В момент пугающего затишья, за мгновение до того, как ураган огня и взрывов должен был обрушиться на Британию, была предпринята последняя попытка предупредить о надвигающейся беде. Престарелый король Швеции Густав, старейшина монархов Европы, тайно предложил свои услуги королю Георгу и Гитлеру для того, чтобы изучить возможности заключения мира. Король Георг получил это секретное письмо 2 августа и незамедлительно передал его своим министрам для рассмотрения в доминионах. Его собственная реакция, записанная в дневнике, была предельно ясной: «Как мы можем говорить о мире с Германией сейчас, после того как она захватила и деморализовала народы стольких стран Европы? До тех пор, пока Германия не будет готова жить в мире со своими соседями в Европе, она всегда будет представлять угрозу. Мы должны избавиться от ее агрессивного духа, от ее орудий войны и людей, которых обучили ими пользоваться».

То, что правительство его величества в Великобритании и за ее пределами также придерживается такого же однозначного мнения, было совершенно ясно выражено в ответе, который король Георг послал королю Швеции с отказом от его предложения. Учитывая прошлые беззакония врага, король не видел ни малейшей причины отступить от принципов и решений, которые он и его министры уже изложили.

«…Напротив, намерение моих народов продолжать войну до тех пор, пока их цели не будут достигнуты, укрепилось. Они не отступят от своего долга и твердо верят, что с помощью Божией у них будет достаточно средств для выполнения своей задачи».

Дата получения ответа короля сама по себе имеет большое значение. Письмо было вручено шведскому министру 12 августа, в день, когда подготовительные мероприятия к Битве за Британию[146] подошли к завершению.

До заключения перемирия с Францией люфтваффе совершали ограниченные воздушные налеты; с 10 июля немецкая авиация начала наносить массированные удары по различным целям. Однако основное сражение началось только 13 августа, когда произошло полномасштабное нападение на торговый флот в Ла-Манше и порты южного побережья. 26 августа противник перенес свои удары на истребительные аэродромы на юге и юго-востоке. Штурм Лондона начался 7 сентября, не прекращаясь ни днем ни ночью, а ночные налеты на столицу продолжались с разной интенсивностью в течение всей зимы. В ходе этих операций противнику был нанесен большой урон, но и британские потери летчиков-истребителей также были значительными. В Битве за Англию той роковой осенью многие молодые англичане, жертвуя собой, уверились в том, что «смерть открывает неведомые двери. Умереть – это великая честь»[147].

На начальной стадии отражения атак король Георг не ослаблял своего внимания к обороне Британии. Он разъезжал по стране взад и вперед, инспектируя недавно сформированное ополчение, истребительную базу Королевских ВВС и реорганизованную и переоснащенную армию. Везде он оказывал поддержку и проявлял интерес и – везде, где это было возможно, – вносил немного юмора. Ничто не забавляло его больше, чем когда взволнованный часовой ополчения останавливал его и просил предъявить удостоверение личности, которое, как и все жители его осажденного королевства, он всегда носил с собой. Особенно его восхитили солдаты Королевской армии и то, как они быстро перешли из гражданской жизни в военную. Он дружелюбно разговаривал с ними, заставляя их чувствовать себя свободно и непринужденно. «Я был поражен тем, как они выглядят, – написал он однажды в своем дневнике. – Обычные молодые люди, которые принадлежали к самым разным профессиям, теперь летают и используют самые сложные и современные изобретения».

Но именно тогда, когда основная тяжесть борьбы обрушилась на Лондон, король Георг нашел себя. В жесткой и сугубо практической форме проявилось доказательство его собственной теории монархии: суверен – это тот, кто стоит во главе своего народа, разделяет его опасности, глубоко обеспокоен его страданиями, ободряет и поддерживает его в твердой решимости противостоять врагу. Снова и снова в те теплые сентябрьские дни, когда Восточный и Южный Лондон сотрясались под первыми ударами вражеских бомбардировок, король и королева появлялись внезапно и без формальностей среди обломков и руин зданий. Как-то раз, когда король остановился, осматривая недавно процветавший район, кто-то из окружающих воскликнул: «Слава богу, что у нас замечательный король!», вызвав нестройные радостные восклицания окружающих. «Слава богу, что у нас есть хорошие люди!» – последовал ответ короля, и снова раздались радостные возгласы. Слова понимания, а также добрая улыбка королевы служили доказательством искренности их сочувствия. «Мы восхищались им, а ее обожали», – сказал позже один из горожан; а у другого очевидца сохранились яркие воспоминания о группе женщин, стоявших перед разрушенным бомбой рядом домов, их вчерашних жилищ, столпившихся вокруг королевы и открыто восхищавшихся ею.

Если что-то и могло еще более укрепить преданность монархии в сердцах людей, так это было именно это. Мистер Черчилль так выразился в своем письме королю: «Эта война сблизила трон и народ сильнее, чем когда-либо прежде, и ваши величества более любимы всеми сословиями и всеми статусами, чем любой из принцев прошлого».

Таким образом, между королем и его народом установилась тесная связь. 9 сентября люфтваффе переместили центр атаки на Вест-Энд Лондона, и бомба упала на северную часть Букингемского дворца, застряв под каменными ступенями возле зала Регентства. Зал остался цел, и король продолжал пользоваться своим кабинетом, который находился непосредственно под ним. Однако на следующее утро в 1:25 прозвучал взрыв. Никакого ущерба основному строению нанесено не было, и обошлось без жертв, поскольку северная часть дворца была эвакуирована на ночь, но все окна на всех этажах, включая окна королевских покоев, оказались выбиты. Король и королева, которые теперь каждую ночь ночевали в Виндзоре и каждое утро возвращались в Лондон, осмотрели ущерб и, поздравив себя со счастливым спасением, перебрались в комнаты, выходящие окнами во внутренний двор.

Три дня спустя враг нанес новый удар, и на этот раз путь к спасению оказался опаснее.

«Мы прибыли в Лондон и обнаружили, что там начался воздушный налет, – записал король в своем дневнике. – День был очень пасмурный, и шел сильный дождь. Мы были наверху, и Алекс Хардиндж [личный секретарь короля] работал в моей маленькой гостиной, выходившей окнами во двор (я не мог использовать свою обычную из-за разбитых окон). Внезапно мы услышали гул самолета над нами, увидели, как две бомбы упали с противоположной стороны дворца, а затем услышали два оглушительных взрыва, когда бомба упала внутрь четырехугольного двора примерно в 30 ярдах отсюда. Мы глянули друг на друга, а затем мгновенно выбежали в коридор. Было сброшено шесть бомб. Было замечено, что бомбардировщик пролетел прямо над Мэллом[148], затем нырнул сквозь облака и сбросил две бомбы на передний двор, две на четырехугольный, одну на часовню и одну на сад. Часовня была разрушена, и бомба также разрушила мастерскую под ней внизу, в которой работали четыре сантехника. Трое из них получили ранения, четвертый был контужен. Глядя на обломки, я удивляюсь, как они избежали смерти. Мы с Элизабет обошли весь подвал, разговаривая с прислугой, которая не пострадала и сохраняла спокойствие. Ни одно из окон на нашей стороне дворца не было разбито. Нам сказали, что бомба в переднем дворе оказалась замедленного действия, поэтому мы велели открыть все восточные окна на случай, если она взорвется. Мы остались в нашем убежище и там же пообедали. Не приходится сомневаться, что это была прямая атака на Букингемский дворец. К счастью, дворец очень узкий, и бомбы упали на открытом пространстве. Часовня выдается в сад.

„Великолепный образец бомбардировки, мэм, простите, что я так говорю“, – прокомментировал один из полицейских констеблей, старый солдат, дежуривший во дворце, обращаясь к королеве сразу после налета».

Тот факт, что дворец подвергся бомбардировке, был, конечно, известен, но неминуемая опасность, угрожавшая королю и королеве, держалась в строжайшем секрете, и даже премьер-министр не был поставлен в известность. К тому же король был сильно потрясен. «Это было ужасное происшествие, – писал он, – и я не хочу, чтобы оно повторилось. Это, конечно, научит меня „прятаться“ во всех будущих случаях, но нужно быть осторожным, чтобы не стать dugout minded (помешанным на убежищах)». Неделю спустя он все еще не оправился от последствий шока, и многим, кто помнит тот период, было понятно его состояние. «Мне очень не нравится сидеть в своей комнате в понедельник и вторник. Я обнаружил, что не могу читать, постоянно сижу в кресле и смотрю в окно».

Бомбардировка Букингемского дворца послужила важным фактором в единении монархии с народами Великобритании и Содружества. Не осталось незамеченным это влияние и в Соединенных Штатах. Хотя то, что король и королева чудом избежали гибели, не сообщалось, но тот факт, что их жилище подверглось нападению, пробудил новый прилив преданности и стойкости, порожденный общими бедами и страданиями. Это была серьезная ошибка в психологической войне противника. Как писал королю лорд Луис Маунтбаттен: «Если бы Геринг мог осознать, какую глубину чувств вызвала его бомбардировка Букингемского дворца по всей империи и Америке, ему следовало бы дать указание своим убийцам держаться от него подальше».

На короля и королеву этот инцидент также оказал огромное психологическое воздействие. Еще сильнее, чем прежде, они почувствовали себя едиными со своим народом. «Я чувствую, что наши экскурсии по разбомбленным районам Лондона помогают людям, которые потеряли своих родственников и свои дома, – записал король. – Мы оба обрели новую связь с ними, поскольку Букингемский дворец подвергся бомбардировке так же, как и их дома, и никто от этого не застрахован». Королева была не менее выразительна в своем высказывании: «Я рада, что нас бомбили. Это дает мне осознание того, что я могу открыто посмотреть в глаза Ист-Энду».

Однако мало кто мог оценить усилия, стоящие за «самой бравой улыбкой», или знать о том напряжении, с которым ее величество участвовала в этой миссии, выражая сочувствие и поддержку в районах, подвергшихся бомбардировке. «Я чувствую себя совершенно опустошенной и измотанной после всего увиденного и услышанного мною – печали, огорчения, героизма и стойкости духа, – написала она королеве Марии. – Разрушения столь ужасны, а люди столь замечательны – они заслуживают лучшей жизни».

Если в данный момент король Георг не мог гарантировать своим подданным лучшего будущего, он мог, по крайней мере, формально признать их доблесть в настоящем, но ему надлежало принять решение о том, какую форму должно принять это признание. Существовало множество наград и медалей, учрежденных его предшественниками за храбрость и доблесть, но в основном они предназначались для военнослужащих вооруженных сил, и только один из них, крест Виктории, подходил для награждения всех чинов.

Во времена королевы Виктории и даже короля Эдуарда VII казалось непостижимым, чтобы война во всей своей ярости вновь обрушилась непосредственно на Британские острова, которые были защищены от многих бедствий в течение примерно двухсот лет[149]; к тому же концепция тотальной войны, войны, в которой полицейские и пожарные будут наравне с вооруженными силами короны сражаться на передовой и в равной степени будут подвержены смертельным опасностям и ранениям, была столь же чужда воображению предшественников короля Георга VI, как и «космические путешествия» – его собственному. Британские острова теперь находились на осадном положении, их города и порты подвергались ожесточенным бомбардировкам противника. Каждый день, каждую ночь сотрудники полиции и пожарных команд, мужчины и женщины из гражданской и противовоздушной обороны, демонстрировали чудеса гражданской доблести. Службы, состоящие из отрядов подрывников, постоянно рискуя своей жизнью, обезвреживали неразорвавшиеся бомбы и участвовали в спасательных работах, которые проводились самыми обычными представителями общественности. За это не существовало ни наград, ни официального признания.

Именно для удовлетворения этой очевидной потребности король учредил Георгиевский крест и медаль. Они стали плодом его долгих обсуждений и тщательного изучения, как в отношении рекомендаций по их присвоению, так и в отношении внешнего вида.

«Я уже некоторое время думал об этом, – писал король королеве Марии, – поскольку был уверен, что необходима специальная медаль для награждения гражданских лиц за участие в воздушных налетах и крест за храбрость и выдающиеся заслуги в этой области. Георгиевский крест смогут получить как военнослужащие, так и гражданские лица».

Изучение орденов было одним из увлечений короля Георга, а его коллекция медалей и лент в Виндзоре считалась одной из самых полных в мире. Поэтому создание Георгиевского креста и медали вызывали у него особое удовлетворение и интерес, и окончательный вид наград можно назвать почти полностью его собственным творением, так как он набросал оригинальный проект и с дотошной тщательностью изучил и исправил представленные ему последующие варианты.

Награда представляет собой простой серебряный крест с королевским вензелем «G.VI» в углу каждого конца. В центре находится круглый медальон с изображением святого Георгия и дракона, окруженный вдохновляющей надписью «За отвагу». На обратной стороне указывалось имя получателя и дата награждения. Крест, который надевают перед всеми другими наградами, за исключением креста Виктории, подвешен на темно-синей ленте, продетой через планку, украшенную лавровыми листьями.

Положение о порядке вручения новой награды также носило печать собственной руки его величества. Предназначенный в первую очередь для гражданских лиц, крест должен был вручаться только за величайший героизм или самое выдающееся мужество в условиях крайней опасности. Участники боевых действий также имели право на получение Георгиевского креста, но его присвоение должно было ограничиваться поступками, за которые обычно не удостаиваются чисто воинских наград.

В радиообращении к Британии и всей империи 23 сентября король сам объявил об учреждении Георгиевского креста. Он напомнил подданным, что теперь они стоят в первых рядах сражения, «чтобы отстаивать те свободы и традиции, которые являются нашим наследием». Война уже стояла у самых их дверей, и армии захватчиков сосредоточились по ту сторону Ла-Манша всего в 20 милях от британских берегов. «Сегодня вечером мы действительно нация, стоящая на страже на переднем фланге». Особые слова благодарности он адресовал мужчинам и женщинам противовоздушной обороны, отметив, что их преданность делу принесла британскому имени новую известность. Он также поблагодарил рабочих на фабриках и железных дорогах, которые обеспечивали работу всех служб жизнеобеспечения и снабжения линии фронта. «Много славных подвигов было совершено в эти опасные, но славные дни. Дабы это было достойно и своевременно признано, я решил создать новый знак отличия для мужчин и женщин во всех сферах гражданской жизни. Я предлагаю дать свое имя этой новой награде, которая представляет собой Георгиевский крест и будет стоять рядом с крестом Виктории, а также Георгиевскую медаль для более широкого назначения».

В заключение король отдал восторженную дань Лондону – «этому мужественному родному городу Содружества. Не стены красят город, а люди, которые в нем живут. Стены Лондона могут пасть, но дух лондонцев останется твердым и неустрашимым». В конце он сказал: «Перед нами зима, холодная и мрачная… Но после зимы приходит весна, и после наших нынешних испытаний обязательно придет победа и избавление от всего этого зла. Тогда давайте же, как и я, доверимся Богу и непобедимому духу британского народа».

IV

Предстоящая зима действительно выдалась мрачной, темной и холодной, и она принесла королю личную печаль и потерю. Мистер Невилл Чемберлен остался лордом-председателем Совета в кабинете мистера Черчилля, преданно поддерживая новое правление. Но он был больным и слабеющим человеком и к концу сентября больше не мог оставаться на своем посту. Принимая его отставку, король написал с горечью и признательностью: «Вы были моим премьер-министром в первые годы моего правления, и я всегда буду благодарен вам за помощь и руководство в течение того периода, который во многих отношениях был очень трудным. Мне также всегда будет приятно вспоминать наши многочисленные и задушевные беседы. Я очень сочувствую вам, видя, как ваши надежды рушатся из-за вожделения и посягательства одного-единственного человека; и все же, как я уже говорил вам однажды, ваши усилия по сохранению мира не были напрасными, поскольку в глазах цивилизованного мира они доказали нашу полную непричастность к преступлению, которое намеревался совершить Гитлер. Уже за одно это страна должна быть вам глубоко признательна».

Отказавшись от награждения орденом Подвязки, мистер Чемберлен удалился в окрестности Бейзингстока, где в октябре его навестили король и королева. Они нашли его при смерти. «Мне очень жаль бедного мистера Чемберлена, – написал король королеве Марии в тот же день после их возвращения в Виндзор, – и я знаю, что потерял верного друга. Когда он был премьер-министром, он прямо говорил мне, что у него на уме и что он собирался сделать. Я смог довериться ему, и, даже когда он был лордом-председателем Совета, мы могли продолжать вести наши беседы».

Конец был не за горами. 11 ноября король записал в своем дневнике: «Бедный Невилл Чемберлен умер в субботу днем». Эта потеря была тяжелой, и ее предстояло долго оплакивать. Король Георг никогда не изменял своей преданности тому, в кого он безоговорочно верил и к кому, как он считал, относились с неблагодарностью. В отчете за прошедший год, составленном им 31 декабря, король написал о «бедном Невилле Чемберлене, чью отставку с поста премьер-министра мне было трудно принять и чья безвременная кончина лишила меня советника и друга».

V

Британия по-прежнему находилась в осаде. Убедившись наконец в том, что вторжение на остров неосуществимо, и будучи занятым предварительными приготовлениями внезапного нападения на Россию, Гитлер к концу сентября 1940 года отказался от операции «Морской лев»[150]. Тем не менее он держал островную крепость под пристальным наблюдением, надеясь заморить британцев голодом, перерезав им пути снабжения в открытом море, или вынудить их сдаться под натиском воздушных бомбардировок.

Внутри крепости король Георг продолжал разделять опасности своего народа, подбадривая его своим присутствием и вдохновляясь многими героическими подвигами, осветившими мрачный период. Одним из таких случаев была героическая эпопея с «Джервис-Бей».

В конце октября тяжелый крейсер «Адмирал Шеер» и 8-дюймовый артиллерийский крейсер «Хиппер», которым было приказано атаковать конвои, следовавшие из Канады в Великобританию, находились в Северной Атлантике. Один из таких конвоев, состоявший из тридцати восьми судов, «растянувшихся, как караван пилигримов на рассвете», 27 октября отплыл из Галифакса под защитой 14 000-тонного австралийского грузового судна, «Джервис-Бей», переоборудованного торгового крейсера, который был вооружен семью 6-дюймовыми орудиями и находился под командованием вернувшегося в строй отставного морского офицера капитана Эдварда Фигена. Ближе к вечеру 5 ноября конвой с бесценным грузом жизненно важных запасов питания был перехвачен «Адмиралом Шеером», открывшим огонь из своих 11-дюймовых орудий. Капитан Фиген немедленно доложил о ситуации по радио в Адмиралтейство, после чего, полностью осознавая неизбежный исход своих действий и не испугавшись превосходящих сил противника, вступил с ним в бой, дабы выиграть время и дать конвою рассредоточиться и уйти от неприятеля. Около часа бушевал неравный бой, пока миссия не была выполнена и вооруженное орудием торговое судно не было брошено, охваченное пламенем от носа до кормы. Оно затонуло, потеряв более 200 человек, включая своего доблестного командира.

С того момента, как 5 ноября в Виндзоре до короля Георга дошли первые сообщения о нападении на конвой, он следил за ним с пристальным интересом морского офицера, взволнованного и пораженного доблестью и самопожертвованием экипажа. День за днем он записывал в свой дневник отрывочные известия о происходящем:

«6, 7 ноября (среда и четверг).

Во вторник вечером поступило сообщение, что конвой в Атлантике обстреливается немецким крейсером „Адмирал Шеер“. Военный кабинет решил направить флот различными группами на его спасение и попытаться захватить „Шеер“. Ни в среду, ни в четверг от конвоя не поступало никаких известий.

8 ноября (пятница).

Наконец мы получили известие от одного корабля из „обстрелянного“ конвоя, а это значит, что там, вероятно, более безопасно.

9, 10 ноября (суббота, воскресенье).

Четырнадцать кораблей конвоя уже достигли гавани. Всего конвой состоит из 38 кораблей, но, поскольку все они рассыпались при атаке, им всем трудно одновременно перестроиться.

11 ноября (понедельник).

На данный момент из „обстрелянного конвоя“ прислали сообщения 27 кораблей. „Джервис-Бей“ отважно сражался, чтобы дать конвою время разойтись».

Неделю спустя вся история стала широко известна, и король сразу же взял на себя инициативу наградить погибшего капитана «Джервис-Бей» высшей наградой за доблесть. «Выжившие на „Джервис-Бей“ высадились на Ньюфаундленде, – написал он в своем дневнике 18 ноября. – Я посмертно наградил капитана Фигена крестом Виктории. Атакуя „Адмирала Шеера“, он осознавал, что идет на верную гибель, но сумел спасти конвой: 33 корабля из 38 остались в безопасности и достигли порта». Этот инцидент глубоко запал в душу королю, поскольку он действительно затронул гордость всех британцев. «История „Джервис-Бей“ – это подвиг, – писал он королеве Марии. – И наградить крестом Виктории ее капитана было моей идеей. И я рад, что это сразу произошло».

Однако еще до окончания этой эпопеи король Георг лицом к лицу столкнулся с катастрофическими разрушениями у себя дома. В начале ноября 1940 года немецкие ВВС разработали новый план стратегических бомбардировок Великобритании, основная цель которого была направлена против промышленных центров, отличных от Лондона. Для этих рейдов люфтваффе использовали свой новый навигационный прибор с рентгеновским излучением, с помощью которого самолеты-«патфайндеры» специального подразделения могли обнаружить цель с помощью радара, навести свои зажигательные бомбы и осветить цель так, чтобы основные силы бомбардировщиков могли действовать по освещенным объектам. Впервые этот новый метод нападения был применен против Ковентри в ночь с 14 на 15 ноября 1940 года.

Поздно вечером 14 ноября в Букингемский дворец поступило предупреждение из министерства авиации о том, что был обнаружен рентгеновский луч немецких ВВС, проходящий прямо над замком Виндзор, хотя невозможно было определить, на каком расстоянии от луча находилась цель рейдеров в ту ночь. ПВО замка была предупреждена, и позже той же ночью наблюдатели на зубчатых стенах увидели вражеский самолет, проносившийся над их головами при полном лунном свете. Ни одна бомба не была сброшена где-либо вблизи Виндзора, но вскоре стало известно, что воздушному налету подвергся Ковентри.

Луна была полная, небо ясное, а город с его высоким соборным шпилем служил легкой мишенью даже без новых радаров противника. Жители Ковентри, пострадавшие от предыдущих налетов, приняли обычные меры предосторожности. Но это был не обычный налет; это была беспрецедентная по своим масштабам бомбардировка. Пятьсот немецких самолетов сбросили 543 тонны фугасных бомб и зажигательных веществ на город. В течение часа весь центр города охватило пламенем; вспыхнуло двести пожаров, многие из которых не смогли ликвидировать до следующего утра. Наибольшая концентрация бомбежек пришлась на участок размером три четверти мили на полмили в центре города. Около трети этой территории было полностью разрушено, а другая треть требовала последующего сноса. За ту ночь погибло около шестисот человек.

Рассвет 15 ноября застал горящий Ковентри, в котором все общественные службы вышли из строя, мертвые и умирающие все еще оставались похороненными под руинами, а живые пребывали в таком шоке, чтобы делать что-либо еще, кроме как благодарить Бога за то, что они сами остались в живых. Сообщение о бомбежке дошло до короля Георга во второй половине дня, и он сразу же решил приехать в Ковентри на следующий день, чтобы оказать моральную поддержку жителям. Вместе с сэром Александром Хардинджем и сэром Пирсом Легом он выехал из Виндзора в Ковентри, где на окраине города его встретили мэр и главный констебль, которые провели их через груды обломков к тому, что осталось от городской мэрии. Для предотвращения грабежей улицы патрулировались военными; в какой-то момент машины были остановлены, и только после того, как дежурный сержант путем личного досмотра убедился, что пассажир второй машины действительно король, им разрешили проехать дальше.

В развалинах приемной мэра, освещенной в тот серый ноябрьский день свечами, воткнутыми в пивные бутылки, короля приветствовал министр внутренних дел мистер Моррисон и региональный комиссар лорд Дадли. Он получил из первых рук сообщения об ужасных последствиях налета, а затем отправился осмотреть места разрушений сам.

«Я пришел в ужас при виде центра города, – записал он в тот вечер в своем дневнике. – Службы водоснабжения, электроснабжения и газоснабжения перестали функционировать. Я поговорил с членами комитета по чрезвычайным ситуациям, которые были совершенно ошеломлены тем, через что им пришлось пройти. …Я прошелся среди развалин. Собор, отели, магазины – все было уничтожено огнем. Люди на улицах недоумевали, где они, ничего нельзя было узнать. Региональные службы работали хорошо, и многие прибыли за 100 миль. Я разговаривал со многими из них, а также со многими людьми. Я думаю, они обрадовались, что я приехал к ним в трудную минуту… Эти люди не падают духом и с каждым днем становятся все крепче. Потрясение для них было очень велико».

Потрясение для жителей Ковентри было действительно очень велико, но эффект от визита короля оказался огромным и трудно поддающимся описанию. Его внезапное появление среди дымящихся руин и потрясенных взрывами горожан послужило психологическим стимулом, который был столь необходим и который, вероятно, не мог быть обеспечен никаким другим способом. «Мы вдруг почувствовали, что король рядом, что все наладится и что остальная Англия стоит за нами, – сказал один из выживших много лет спустя. – Мы больше не чувствовали, что мы одиноки, мы поняли, то, что случилось с нами, каким бы ужасным это ни было, было лишь частью того, что происходило со всей Англией, и Англия осознавала это».

«Его приезд произвел неизгладимое впечатление, воодушевил и укрепил решимость людей до невообразимой степени, – писал позже сэр Александр Хардиндж. – Было очень трогательно видеть, как просияли их лица, когда они узнали его, и мы все несказанно благодарны ему за то, что он приехал сюда».

В течение нескольких часов король бродил по развалинам, а перед уходом убедился, что пострадавшему городу будет оказана вся возможная помощь. «Бедный Ковентри, – писал он королеве Марии по возвращении в Виндзор, – находится в очень плачевном состоянии. Промышленная часть города не сильно пострадала, старая часть и центр города выглядят точно так же, как Ипр после последней войны. Бедные люди ошеломлены случившимся, но региональные службы работали хорошо, и помощь поступает ото всюду».

Однако его миссия в Ковентри не была единичным случаем. В течение следующих нескольких недель Саутгемптон, Бирмингем и Бристоль подверглись сокрушительным ударам люфтваффе, и каждому из них, пока огонь еще не успел погаснуть, король Георг оказывал сочувствие, ободрение и понимание. «Я чувствую, что такого рода визиты приносят пользу в такой момент, – записал он в своем дневнике. – И одна из главных задач в жизни – помогать другим, когда я могу быть им полезен».

То, что он видел и слышал во время этих визитов в пострадавшие провинциальные города и когда находился среди жителей Лондона, глубоко впечатлило короля Георга своим новым духом, которому с бесконечными муками и трудностями давала жизнь Британия. Самоотверженность, чувство единения, «добрососедства» и товарищества по несчастью, когда мужчины и женщины отдавали друг другу все самое ценное, что у них было, братство людей, когда были разрушены искусственные барьеры привилегированности и классовой принадлежности, – все это являлось воплощением того духа, который сам король, будучи герцогом Йоркским, стремился привить в ходе своей кампании и работе для блага промышленности. Он с гордостью приветствовал его и даже в самый мрачный час войны искал способы сохранить его преимущества для будущих лучших дней. Таково было послание его рождественской радиопередачи в 1940 году: «Снова и снова в течение последних нескольких месяцев я своими глазами видел разрушенные города Англии, и я видел, как британский народ переносит свои испытания. Я хочу сказать им, что они могут по праву гордиться своей нацией. Повсюду я видел новый и великолепный дух товарищества, зарождающийся в невзгодах, настоящее желание разделить как тягостное бремя, так и все, что у них есть. Из всех этих страданий вырастает гармония, которую мы должны пронести в грядущие дни, когда мы выстоим до конца и одержим победу. Когда рождественские дни снова станут счастливыми и в мир вернется добро и покой, мы должны крепко держаться духа, который сейчас связывает нас воедино. Мы, мужчины и женщины, будем нуждаться в этом духе в жизни каждого из нас и еще больше среди народов мира. Мы должны меньше думать о себе и больше – друг о друге; потому что так, и только так, мы можем надеяться сделать мир лучше, а жизнь – достойнее».

«Жизнь после войны будет нелегкой, – записал король в тот вечер в своем дневнике, – и мы все должны держаться вместе, чтобы отстроить наши города заново и начать новую жизнь».

VI

В период решающей битвы, когда Британия противостояла в одиночестве, король Георг занимался не только внутренними делами своей островной крепости, какими бы важными и актуальными они ни были. Внешние отношения Британии в то время были жизненно важными, поскольку требовалось продемонстрировать всему миру – и особенно той ее части, которая осталась свободной, – что, хотя Британия и готова продолжать безотлагательную борьбу против стран оси, она оставалась не полностью поглощенной этим и по-прежнему могла выполнять свои функции мировой дипломатической державы. Ее усилия в этом отношении, направленные на Францию, Египет, Балканские страны и прежде всего Соединенные Штаты Америки, увенчались переменным успехом; и во всех них король Георг, несмотря на личные отличия от других монархов и глав государств, сыграл важнейшую роль.

Ситуация во Франции, сложившаяся в результате Компьенского перемирия, оставалась запутанной и неясной. Теперь существовало два французских «правительства»: режим Виши маршала Петена и Комитет свободной Франции генерала де Голля, оба имели довольно слабую легальную основу, и оба боролись за присоединение к французской заморской империи. Воодушевляющие действия генерала де Голля, создавшего в Британии условия для возможности объединения тем французам, которые хотели продолжить борьбу за свободу, были восприняты с большим энтузиазмом и разделялись самим королем Георгом[151]. Но вскоре выяснилось, что генерал, будучи большим патриотом, оказался непростым партнером, и, хотя его призывы к французской колониальной администрации признать его руководство, а не руководство маршала Петена имели определенный успех в Центральной Африке, в Азии и на Тихом океане, богатые и стратегически важные североамериканские штаты все еще сохраняли номинальную лояльность режиму Виши. В Северной Африке были созданы немецкая и итальянская комиссии по перемирию, но таинственные послания от генерала Вейгана из Алжира и генерала Ногю из Марокко указывали на то, что, хотя они и признавали главенствующую власть маршала Петена, ни один из них не желал окончательной победы Германии. Поэтому было важно поощрять даже эту негативную форму французского Сопротивления, и прежде всего тянуть время.

Вдобавок ко всему в Лондоне по-прежнему лелеяли надежду, что, хотя вишистская Франция и перестала быть союзником в силу заключенного перемирия, она не станет, пусть и молчаливым, врагом и будет изо всех сил сопротивляться уговорам Гитлера стать им.

Поэтому деликатной задачей правительства его величества было оказать посильную помощь героическим усилиям генерала де Голля по восстановлению сломанного меча Франции и в то же время побудить маршала Петена потворствовать, по выражению Черчилля, «своего рода сговору» для поддержания максимального пассивного сопротивления противнику. Достижение этой последней цели осложнялось отсутствием прямого дипломатического представительства между Лондоном и Виши и необходимостью проведения переговоров в нейтральной столице или, как в случае с французами, путем использования неофициальных посланников.

Однако, несмотря на эти трудности, в начале осени 1940 года был проведен обмен посланиями с правительством маршала, целью которого было получить заверения от Виши в том, что они не передадут остатки французского флота немцам и не нападут сами на французские колонии, которые объединились с генералом де Голлем для борьбы с нацистами. Если такие гарантии будут получены, британское правительство, со своей стороны, будет готово вести переговоры о modus vivendi, согласно которому ограниченной торговле будет разрешено преодолеть британскую блокаду между французской метрополией и ее североамериканскими территориями.

Эти переговоры оказались безуспешными, поскольку пораженческий настрой маршала Петена свидетельствовал против всех подобных соглашений. С приближением осени стало очевидно, что давление, оказываемое на вишистскую Францию с целью объявить себя «коллаборационистом», в отношении Германии, усиливалось, и, как следствие, британское правительство предприняло последнюю попытку ограничить это принуждение. 21 октября мистер Черчилль выступил со своим знаменитым радиообращением к французскому народу и вдобавок к этому призвал короля Георга проявить мудрость и обратиться к маршалу лично.

Его величество охотно согласился с этим предложением, хотя его собственное мнение, выраженное им в дневнике 12 октября, было следующим:

«Месье маршал!

В этот ответственный момент в жизни британского и французского народов я посылаю вам свое благоволение. Перемирие, которое вы были вынуждены заключить с общим врагом, и его оккупация стольких французских портов и аэродромов для нападения на мою страну стали тяжким дополнением к бремени, которое приходится нести моему народу. Тем не менее эти трагические события не ослабили в сердцах британцев симпатии и чувства товарищества, выросшие за многие годы мира и войны между британским и французским народами. Мы полны решимости бороться до конца, и мы уверены, что в конечном итоге Британия одержит полную победу над Гитлером и его режимом. Мы торжественно заявляем, что наша победа принесет с собой восстановление свободы и величия Франции.

До меня доходят сообщения о попытке немецкого правительства добиться от вас обязательств, которые выходят далеко за рамки условий, принятых вами во время заключения перемирия. Я помню, что тогда вы выразили свою решимость не принимать никаких условий, позорящих имя Франции. Я уверен, что и сейчас вы отвергнете предложение, которое опозорило бы Францию и нанесло урон бывшему союзнику. Катастрофа, обрушившаяся на Францию, лишила нас ее помощи, но если бы Франция выступила против нас и оказала прямую помощь нашему врагу, то это действительно стало бы мрачнейшим событием в истории. Я не сомневаюсь, что, отвергая любые подобные предложения, которые могли бы быть сделаны, вы заручитесь согласием подавляющего большинства представителей обоих наших народов и других стран, которые верят в вашу честь как солдата и которые видят в победе Великобритании надежду на спасение Франции».

Обращение короля дошло до маршала в критический момент. 23 октября Гитлер, беседуя с генералом Франко в Андайе[152], впервые столкнулся с достойным соперником в уловках дипломатии. На следующий день произошла историческая встреча с Петеном в Монторе, которая, хотя и названная позже апологетами маршала «дипломатическим Верденом», по сути, привела к официальному принятию правительством Виши принципов сотрудничества с Германией. Только на следующий день после своей второй капитуляции перед Гитлером маршал Петен получил послание короля, и о том, что оно мало на него подействовало, можно судить по тому факту, что 30 октября в радиопередаче из Лиона, обращенной к французскому народу, он объявил, что встретился с Гитлером по собственному желанию. «Я не подвергался диктату или давлению с его стороны. Был рассмотрен вопрос о сотрудничестве между нашими двумя странами. Я принял его принципы. Приложение будет определено позже».

Ответ маршала королю был отправлен из Мадрида 2 ноября. Он был далеко не удовлетворительным. Король записал в своем дневнике: «Петен прислал мне весьма примитивный ответ на мое сообщение. Суть в том, что он утверждает, будто французский народ глубоко переживал нападения, которым его страна неоднократно подвергалась со стороны Королевского военно-морского флота, а также поддержку, оказанную правительством его величества французам, восставшим против собственной страны. Он утверждает, что французское правительство стремилось избежать любых действий, которые могли бы усугубить ситуацию, и что оно не предпримет никаких неоправданных нападок, но будет уважать важнейшие интересы французской нации».

Вполне вероятно, что в то время ничто не могло удержать маршала от его квазимистической веры в то, что только страданиями и невзгодами можно возродить душу Франции, и что формой такого жертвоприношения, которую он считал наилучшей для нее, было сотрудничество с Германией, а не с Великобританией. Возможно, для того, чтобы обращение короля возымело действие, его следовало бы направить раньше. Если бы оно попало к маршалу до его отъезда в Монтуар, то его эффективность, вероятно, была бы действеннее. По-видимому, как и в случае с президентом Лебреном во время французского перемирия, вмешательство короля было предпринято слишком поздно для какой-либо перспективы на успех.

Позорное вступление Италии в войну 10 июня 1940 года, в тот момент, когда казалось, что трофеи победы можно было бы получить, не проливая итальянской крови, – поступок, который в тот же день был соответствующим образом заклеймен президентом Рузвельтом, – получило осуждение как в Африке, так и в Европе; ибо из Ливии Муссолини мог приступить к осуществлению своих грандиозных планов по восстановлению Римской империи и господству в Средиземноморье. Ключ к успеху или провалу задумок дуче находился в Египте, где ему противостоял британский фельдмаршал генерал Уэйвелл с военными силами, насчитывавшими 36 000 человек, включая одну бронетанковую дивизию из двух частично укомплектованных бригад. Этому небольшому отряду противостояла армия в 215 000 человек под командованием маршала Бальбо, тогда как в итальянской Восточной Африке располагалась еще одна армия в 200 000 человек под командованием герцога Аостского. Неудивительно, что перед лицом такой подавляющей численности врага генерал Уэйвелл, который отличался талантом одерживать победы в сражениях при хроническом отсутствие необходимых ресурсов для достижения решающего триумфа, приказал своим войскам всегда «действовать так, чтобы один человек казался дюжиной, один танк – эскадрильей, а рейд – наступлением».

Важнейшим фактором безопасности британских войск служило наличие в Каире египетского правительства, благосклонно настроенного по отношению к Великобритании, желающего и способного выполнять положения англо-египетского союза; но правительство тогдашнего премьер-министра Али Махер-паши никак нельзя было назвать таковым. В сентябре 1939 года Египет разорвал дипломатические отношения с Германией, но, по согласованию с британским правительством, не стал объявлять войну. Однако в июне 1940 года итальянская дипломатическая миссия в Каире осталась на месте после объявления Италией войны Великобритании, и Али-Махер в настоящее время отвергал все попытки Великобритании добиться их высылки.

Премьер-министр, придворная клика и многие религиозные лидеры были профашистами и предпочитали политику умиротворения. Ситуация сложилась безвыходной, и британскому послу сэру Майлзу Лэмпсону были направлены инструкции с тем, чтобы он решительно заявил королю Фаруку, что он должен избавиться от Али Махера и назначить премьер-министром того, кто мог бы сформировать сильное и представительное правительство, которое также могло бы рассчитывать на поддержку народной вафдистской партии, возглавляемой Нахас-пашой.

Аудиенция короля Фарука с сэром Майлзом Лэмпсоном во дворце Абдин в Александрии во второй половине дня 17 июня была не из приятных. Король был крайне возмущен тем, что он назвал британским «вмешательством» во внутренние дела Египта и в осуществление своих королевских прерогатив. Особенно ему не нравился совет проконсультироваться с Наха-пашой, которого он в 1937 году уволил с поста премьер-министра. Посол, однако, был настойчив, и, когда позже тем же вечером он отбыл в Каир, и он, и король Георг знали, что его величество проиграл битву.

Однако король Фарук сдался не сразу. Он был очень рассержен и некоторое время рассматривал возможность отречения. А пока он направил в Лондон гневный и личный протест королю Георгу, который получил его из рук египетского посла 19 июня. До этого времени отношения между двумя суверенами были дружественными. Во время немецкой оккупации Чехословакии в марте 1939 года король Фарук направил личное послание королю Георгу, в котором заверил его, что Египет будет неукоснительно выполнять свои обязательства по договору с Великобританией. Государственный визит египетских короля и королевы в Лондон был запланирован на осень 1939 года, но его пришлось отменить из-за начала войны, однако король Георг передал дружеское послание мистеру Энтони Идену, когда тот, будучи государственным секретарем доминионов, посетил Каир в феврале 1940 года, выразив свое разочарование по поводу отмены визита и свою признательность за благоприятные условия и помощь, предоставленные Египтом британским вой скам. Это послание было воспринято благосклонно.

Однако теперь короля Георга возмутила критика действий британского представителя в Каире. «Я сказал послу Египта, что надеюсь, что Фарук „выполнит“ условия нашего договора, – записал он. – Я послал Фаруку решительный ответ, и я знал, что Лэмпсон будет действовать».

В этом ответе, который после консультации с министерством иностранных дел был передан египетскому послу 20 июня, король сообщил королю Фаруку, что совет британского посла был дан в соответствии с четкими инструкциями британского правительства, которое считает, что интересам египетского народа наилучшим образом послужит создание правительства Египта, «настолько репрезентативного, насколько это возможно, и оно полно решимости сохранять твердую позицию перед лицом итальянской угрозы независимости Египта». Далее он отметил, что подкрепление было отправлено в Египет по просьбе египетского правительства. «Политика моего правительства не предполагает, – продолжил король, – настаивать на том, чтобы Египет объявил войну, если только события не докажут, что для защиты жизненных интересов страны этот шаг неизбежен».

Парируемый удар короля Георга способствовал достижению желаемого результата. Итальянский министр и его сотрудники покинули Каир 22 июня, и когда, заручившись одобрением своего суверена и поддержкой правительства, сэр Майлз Лэмпсон, на этот раз в сопровождении генерала Уэйвелла, 23 июня получил еще одну аудиенцию у короля Фарука, они вышли оттуда триумфаторами. На следующий день Али Махер подал в отставку, и его сменил более сговорчивый Хусейн Сабри-паша, который 28 июня сформировал коалиционное правительство, поддержанное партией Вафд, но не присоединившееся к нему и пообещавшее лояльно выполнять условия договора.

Именно в Восточной и Юго-Восточной Европе последствия распада Франции и временного установления господства Германии над континентальной Европой ощущались наиболее остро. Планы Гитлера в отношении восточноевропейских стран были скорее экономическими, политическими и военными, чем территориальными. В своем предполагаемом нападении на Россию, самое раннее планирование которого он начал в июле 1940 года, он нуждался в экономических ресурсах Венгрии, Румынии, Болгарии и Югославии, в их нефти, зерне и полезных ископаемых, а также в их военной поддержке. И ему было все равно, кто пострадает в процессе удовлетворения его потребностей. С помощью угроз и обольщения, подкупов и запугиваний он весьма существенно преуспел в своих амбициях, хотя и оставил после себя ненависть и опустошение.

Румыния стала первой жертвой, и постепенные ограничения, налагаемые на ее короля и правительство, служат замечательным примером нацистского применения дипломатического давления. 1 июня Григоре Гафенку, друг западных демократий, был вынужден уйти в отставку с поста министра иностранных дел, а 30 июня король Румынии Кароль, пытаясь умиротворить фюрера и заручиться его поддержкой в сопротивлении требованиям Советской России в отношении Бессарабии, официально отказался от англо-французских гарантий, данных в апреле 1939 года. Однако это не возымело особого эффекта, поскольку Гитлер в тот момент не собирался препятствовать своему русскому «союзнику», и к началу июля советские войска оккупировали всю Бессарабию[153].

Это было действительно время для сведения старых счетов. Подстрекаемые успехами советской оккупации, поощряемые молчаливым попустительством фюрера, аппетиты других соседей Румынии только разыгрались, и они поспешили выдвинуть свои требования о перекройке границ. Оказавшись зажатой между напускным безразличием Гитлера и военным натиском Сталина, Румыния не могла оказать какого-либо сопротивления. Один за другим у нее отбирались приобретения прежних войн. 21 августа она уступила Болгарии ту часть территории Добруджи, что была получена в 1913 году после Третьей Балканской войны, а девять дней спустя, согласно Венскому соглашению от 30 августа, Риббентроп и Джано вынудили ее представителя передать Венгрии большую часть трансильванской добычи, полученной по Трианонскому договору.

В таких странах, как Балканские государства, где монархия тесно связана с политикой, а не возвышается над ней, как в Великобритании, наказанием за провал является устранение, либо в переносном смысле, путем отречения от престола, либо в буквальном смысле, путем совершения убийства. Король Румынии Кароль, несмотря на присущие ему человеческие слабости, стремился уберечь свою страну от когтей Гитлера. Хотя он был принцем из дома Гогенцоллернов, он не питал любви к Германии Третьего рейха. Неизвестно, намеренно ли фюрер стремился избавиться от него или нет, но если бы это являлось его целью, то он не смог бы применить более эффективный метод, чем обрушить на Румынию такое нагромождение унижений. 6 сентября король отрекся от престола в пользу своего девятнадцатилетнего сына, принца Михая, которого он оставил вместе с судьбой своей страны в руках пронацистского диктатора маршала Антонеску. К концу октября в Румынии находилось восемнадцать немецких дивизий, и страна перешла под полный немецкий контроль. 23 ноября маршал Антонеску официально присоединился к Тройственному пакту в Берлине.

Оружие нацистского давления теперь обратилось на Болгарию, где царю Борису удалось оказать более продолжительное сопротивление. Для Британии нейтралитет Болгарии по-прежнему имел большое значение как сам по себе, так и в отношении возможных последующих действий врага против Греции и Югославии. По этой причине британское правительство не критиковало аннексию Добруджи и изо всех сил старалось создать у правительства Софии впечатление, что после поражения Германии Болгарии будет позволено сохранить эту территорию. Однако Гитлер теперь размахивал перед царем Борисом другими блистательными призами в виде реализации давних амбиций Болгарии по выходу к Эгейскому морю, а этого можно было достичь только за счет Греции, с которой Британию связывали давние узы дружбы и, что более существенно, гарантия безопасности от апреля 1939 года[154].

Годом ранее король Георг внес большой вклад в поддержание болгарского нейтралитета своим личным обращением к царю Борису, и теперь, когда ситуация стала значительно более неблагоприятной, его министры убедили его предпринять вторую попытку. В Лондоне полагали, что в свете того, что произошло в Румынии, которая теперь была фактически оккупирована немецкой армией, прогерманская тенденция в болгарской политике диктовалась скорее страхом, чем надеждой на получение выгоды. Очередное ободряющее послание его величества царю Борису на данном этапе вполне могло бы помочь ему держаться правильного курса. Король Георг, всегда стремившийся помочь своему правительству, с готовностью согласился с их предложением и 12 октября отправил телеграфное сообщение, поскольку к этому времени письменная связь с Софией была затруднена и ненадежна.

«Прошло чуть больше года, как я обратился с личным посланием к вашему величеству, и мне не терпится сообщить вам, что с тех пор я часто думаю о вашем собственном благополучии и благополучии вашей страны.

Как вам известно, мое правительство одобрило недавнее соглашение, которого Болгария достигла с Румынией по поводу Южной Добруджи; поскольку это урегулирование, как объяснил мой государственный секретарь по иностранным делам в палате лордов 15 сентября, соответствует их общему отношению к усилиям по территориальному урегулированию. Возможно, вы помните, что он использовал следующие слова: „Правительство его величества никогда не поддерживало политику, основанную на жестком соблюдении status quo. Напротив, принцип, который правительство его величества поддержало, заключается в том, что оно будет благосклонно относиться к изменению status quo при условии, что такое изменение само по себе является справедливым и равноправным и достигается путем свободных и мирных переговоров и соглашения между заинтересованными сторонами, без агрессии или принуждения“.

Кроме того, на меня и моего министра иностранных дел произвела благоприятное впечатление сдержанность, проявленная правительством вашего величества при достижении соглашения. Нам хорошо известно, что это произошло во многом благодаря мудрому руководству вашего величества, чьи довоенные усилия по сохранению мира все еще свежи в нашей памяти.

Я и мои министры надеемся, что это руководство может продолжаться, особенно с учетом недавних сообщений о том, что на Болгарию оказывают давление, чтобы она связала свою судьбу с державами оси. Болгары должны хорошо понимать, что цель этих держав – использовать Болгарию в своих собственных целях и что любые обещания, которые могут быть даны в качестве вознаграждения за сотрудничество Болгарии, лишь подчеркнут ее вынужденное подчинение диктату и контролю стран оси. Недавняя история Румынии является показательным примером будущего, которое ожидает любую маленькую страну, доверяющую Германии: и совершенно очевидно, что мы еще не увидели конца главы, посвященной этой несчастной стране. Поэтому я и мои министры искренне верим, что Болгария осознает то, что ее реальный интерес заключается в сохранении ее нынешнего заявленного нейтралитета и в отказе оказаться заманенной в состояние войны, в ходе которой она вполне может стать полем битвы противоборствующих сторон.

А пока я шлю вам свои наилучшие пожелания счастья и процветания вашему величеству и Болгарии в эти трудные времена».

Не вызывает сомнения, что царя Бориса тронуло это послание, и, хотя его ответ свидетельствует о возросшем давлении, которому он подвергался и которому ему трудно было сопротивляться, поддержка короля, вероятно, помогла ему пережить суровое испытание, вскоре выпавшее на его долю, когда его вызвали на личную встречу с фюрером в Берхтесгаден 17 ноября. Он вернулся в Софию, отказавшись присоединить Болгарию к пакту оси, и смог продолжать оказывать сопротивление до следующей весны, когда давление Германии стало слишком сильным, и Болгария 1 марта 1941 года присоединилась к пакту.

Оставался критический фактор – Югославия и Греция. С правителями этих государств короля Георга связывали тесные родственные и дружеские узы. К югославскому принцу Павлу он испытывал особую симпатию, поскольку регентство вскоре подходило к концу и принц, естественно, не стремился передать своему юному племяннику – крестнику короля Георга – страну, втянутую в войну. Принц Павел действительно был трагической фигурой, по темпераменту не подходящей для тяжелого бремени ответственности, возложенного на него судьбой, – некомпетентный в управлении государством и склонный к отчаянию. Сокрушительные поражения, которые потерпели союзники летом 1940 года, повергли его в глубочайшее уныние, и, хотя сердцем он оставался с Англией и Францией, однако ему становилось все труднее противостоять своим советникам, заставившим его прийти к соглашению с Германией.

В это время (июль 1940 года) король Георг по совету министерства иностранных дел отправил принцу Павлу длинное политическое письмо, содержащее информацию о военных действиях Великобритании, еще раз заявив о ее решительном намерении сражаться до победного конца. Послание короля, по-видимому, временно привело к желаемому эффекту в виде ужесточения позиции регента, но к концу октября произошли два события, которые снова повергли его в пучину отчаяния: немецкая оккупация Румынии и нападение Италии на Грецию.

Неспровоцированное нападение Италии на Грецию 28 октября было отмечено королем в дневнике со следующим комментарием: «Муссолини заявил Греции, что причина его ультиматума заключается в том, что она предоставила Великобритании возможности для размещения авиабаз и т. д., он пытается переложить всю ответственность на нас. В своей лживой пропаганде Муссолини превосходит Геббельса». И тем же вечером он уполномочил греческую службу Би-би-си транслировать свое послание греческому королю и народу. Он также разделил общее восхищение Британии мужественным и успешным сопротивлением греческих войск захватчику и с удовлетворением приветствовал бомбардировку итальянского военного флота в гавани Таранто авиацией флота в ночь с 11 на 12 ноября[155].

Открытие нового фронта на Балканах оказало непосредственное влияние на политику Югославии. Несчастный принц Павел оказался под огнем критики как со стороны Берлина, так и со стороны некоторых своих советников за нерешительность в отношении присоединения к оси, и 1 ноября он довольно подробно изложил свои проблемы в письме королю Георгу, в котором слишком ясно отразилось его подавленное душевное состояние. К сожалению, нужды самой Британии и предшествующие требования Египта, Турции и Греции исключали возможность предложить помощь Югославии, что еще сильнее усложняло задачу выразить принцу Павлу словами то, что могло бы ободрить его во все более усложняющейся ситуации. И все же король Георг, предварительно проконсультировавшись, ответил регенту 15 ноября, на этот раз личным письмом, написанным им собственноручно из Виндзорского замка.

«Мой дорогой Павел,

с тех пор, как я в последний раз писал вам в июле, мы так много думали о вас с Ольгой. Повсюду столько всего произошло, и за это время ситуация в вашей части мира стала намного более критической. Нападение Италии на Грецию приблизило войну к вам как никогда прежде.

Я осознаю, насколько трудным является ваше положение и что вам, возможно, придется пойти на уступки странам оси в несущественных вопросах. В то же время я уверен, что вы никогда не уступите, когда речь идет о суверенитете вашей страны, и я восхищаюсь умением и выдержкой, с которыми вы проводите эту очень сложную политику. Мне хотелось бы знать, считаете ли вы, что сейчас, учитывая ваше несколько уединенное географическое положение, настал подходящий момент поговорить с вашим мужественным соседом Грецией, а также с Турцией на предмет более тесного сотрудничества с этими двумя странами.

Я знаю, что вы остро нуждаетесь в вооружении разных видов, и мое единственное желание, чтобы мы могли снабдить вас им как можно скорее. Я уверен, вы понимаете, что это лишь вопрос времени, когда мы сможем это сделать. Конечно, из-за трагического падения Франции мы потеряли большую часть нашего вооружения, но я рад сообщить, что сейчас мы быстро восполняем наши потери и вскоре сможем удовлетворять потребности других стран, помимо наших собственных.

Вместе с этим письмом я посылаю вам несколько заметок, которые собрал в различных отделах, так как знаю, что вам будет приятно узнать, почему мы так уверены в окончательной победе.

Что бы ни ждало нас впереди, я верю: первый и жизненно важный раунд Битвы за Британию завершился в нашу пользу. Военно-воздушные силы сейчас действительно сильнее, чем когда-либо, и наша авиационная промышленность работает в полную силу как днем, так и ночью. И несмотря на так называемую „тотальную блокаду“, в нашу страну хлынули всевозможные поставки из-за океана и особенно из США.

Переизбрание президента Рузвельта стало для нас большим облегчением, поскольку его администрация смогла поставлять и будет продолжать снабжать нас многими важными „движущими силами войны“, которые дополняют наше собственное производство.

Я хотел бы, чтобы вы увидели духовный настрой наших людей здесь, который, несмотря на жестокие и беспорядочные бомбардировки в течение последних двух месяцев, поистине удивителен. Вы, кто, как я знаю, так любите Англию, поймете правдивость того, что я говорю».

Через два дня после отправки этого письма принцу Павлу король получил длинное обращение от греческого короля Георга с просьбой о помощи, обещанной Греции Британией. Греческий король настаивал на том, что ввиду неизбежности немецкого вторжения в Грецию для поддержания побежденных итальянцев союз ники должны предотвратить это вторжение, начав наступление в Греции как можно скорее. Он также предложил, чтобы Балканский фронт был отделен как можно дальше от Египетского фронта, во всяком случае в том, что касается действий авиации.

О чем король Греции не знал, так это о наступлении генерала Уэйвелла на итальянцев в Западной пустыне, которое уже было отложено из-за отправки помощи в Грецию и должно было начаться 9 декабря, и это, естественно, неизбежно сократило объем поддержки, которую предполагалось выделить для фронта на Балканах. Ввиду этих затруднений король Георг отсрочил свой ответ королю Греции до 13 декабря, когда британцы захватили Сиди-Баррани и погнали армию маршала Грациани через Ливию в сторону Бенгази. После дальнейших консультаций со своими министрами он подробно рассмотрел поднятые вопросы:

«Я был очень рад получить столь откровенное изложение ваших взглядов, как то, что содержится в вашем письме от 17 ноября, которое благополучно дошло до меня через адмирала Тёрла.

Прежде чем я попытаюсь ответить на ряд вопросов, которые вы поднимаете, я должен выразить вам, как мы все были рады тому, что ваши войска дали отпор итальянскому нападению. Это делает честь вашему народу, а также является замечательной данью вашим собственным неустанным усилиям по созданию передовых боевых сил. Из отчетов моих военных атташе мне хорошо известно, как много значит ваше личное внимание ко всему, вплоть до мельчайших деталей. Позиция Греции и поданный ею пример оказали самое обнадеживающее и стимулирующее воздействие на вашу страну и во всех уголках мира, где люди молятся о свержении Гитлера и Муссолини. Конечно, Англия никогда не забудет, что Греция сделала этой осенью и зимой.

Тезисы, которые вы излагаете в своем письме, в основном касаются помощи с воздуха. Сначала позвольте мне затронуть вопрос о масштабе. События последних нескольких дней покажут вам, почему мы не смогли выделить больше техники для использования в Греции. Мы готовили наступление против итальянской армии в Ливии, которая с начала войны представляла постоянную угрозу Египту. Устранение этой угрозы должно стать главной целью нашей средиземноморской стратегии. Мы не сможем свободно маневрировать до тех пор, пока Египет не будет полностью защищен, поскольку мне вряд ли нужно напоминать вам, что его потеря повлечет за собой крах наших позиций на Ближнем Востоке, а также крах Греции. Поэтому мы были обязаны, как в ваших, так и в наших интересах, проявить осмотрительность, даже рискуя разочаровать вас, и оценить степень помощи, которую мы могли бы оказать Греции, исходя из нашей оценки того, что нам потребуется для нашего наступления против итальянской армии в Ливии. Каким бы большим ни был ущерб, нанесенный в Таранто, он не был и не мог быть решающим, но операции, проводимые сейчас против итальянцев в Сиди-Баррани, будут иметь огромное значение для улучшения всей ситуации в Восточном Средиземноморье. Мы питаем надежду, что они также ослабят давление на ваши войска в Албании. Это наступление, результаты которого на сегодняшний день являются наиболее обнадеживающими, само по себе свидетельствует о нашей решимости сделать все возможное, чтобы выбить Италию, и доказательством того, что мы не пренебрегаем возможностью, которую вы нам предоставили.

Если в результате наших нынешних операций нам удастся уменьшить воздушную угрозу Египту со стороны Италии, я надеюсь, что можно будет рассмотреть возможность отправки подкрепления с воздуха в Грецию. Долгосрочное подкрепление неизбежно зависит от скорости, с которой мы сможем усилить наши авиационные подразделения в Египте. Как вы понимаете, ограничивающими факторами здесь являются перевозка грузов и наши собственные внутренние потребности перед лицом немецкой угрозы. Что касается уже доставленной к вам помощи с воздуха, то вы понимаете, что причина, по которой она казалась вам удручающе медленной, заключалась в необходимости проведения наземных приготовлений до прибытия самих самолетов и обеспечения им соответствующей противовоздушной защиты. Скорость, с которой любое дальнейшее подкрепление может достичь вас, будет в значительной степени зависеть от того же фактора, а именно от скорости, с которой ваши аэродромы и другие объекты могут быть построены в соответствии с вашими требованиями. Здесь вы могли бы нам очень помочь. Вице-маршалу авиации Д’Альбиаку и моему военно-воздушному атташе было сказано, что именно необходимо, и мы будем очень благодарны за все, что вы можете сделать, дабы гарантировать, что их запросы будут срочно выполнены заинтересованными органами власти.

Наконец, возникает вопрос о командовании британскими авиационными подразделениями, действующими из Греции. Я вполне понимаю ваше стремление иметь независимую команду, но боюсь, что на самом деле это может привести к результату, противоположному тому, на который вы рассчитываете. Силы, базирующиеся на ваших аэродромах, на самом деле являются лишь частью воздушной поддержки, которую мы вам оказываем, и она тесно связана с гораздо более широким планом нанесения удара по Италии, который обязательно должен контролироваться единым штабом; кроме того, наши подразделения в Греции зависят в вопросах снабжения и технического обслуживания от нашей организации в Египте. Существует также важный момент, связанный с операциями наших военно-воздушных сил и военно-воздушных сил флота, и планы могут быть одобрены только двумя их главнокомандующими, действующими в тесном сотрудничестве. Я думаю, вы согласитесь, что эти материальные соображения являются подавляющими; но, несмотря на это, могу заверить вас, что политика в отношении нанесения удара по Италии будет решаться здесь, а не в Египте, и что наши действия не будут ограничены чисто местными соображениями.

Позвольте мне закончить тем, с чего я начал, еще раз повторив, что все мы здесь испытываем глубокое восхищение подвигами греческой армии и духом вашего народа».

Военные успехи колебались то в одну, то в другую сторону. 28 марта 1941 года средиземноморский флот разгромил итальянцев в битве у мыса Матапан, но три дня спустя генерал Роммель, доставивший немецкое подкрепление в Северную Африку, начал свое контрнаступление, которое вынудило генерала Уэйвелла отказаться от большей части с таким трудом одержанных завоеваний.

Тем временем события на Балканах ускорили свой темп, и принц Павел стал жертвой собственной судьбы. 14 февраля Гитлер, решивший теперь помочь своему итальянскому союзнику как в Греции, так и в Северной Африке, вызвал югославского премьера и министра иностранных дел Цветковича и Марковича в Берхтесгаден и потребовал присоединения Югославии к странам оси и немецким войскам для вторжения в Грецию. 1 марта Болгария присоединилась к оси, и немецкие войска вторглись в Софию и Варну. 4 марта сам принц Павел тайно отправился в Берхтесгаден и на словах дал заверение, что Югославия последует примеру Болгарии. Конфликт волеизъявлений в Белграде разгорался до тех пор, пока наконец 20 марта не произошел кризис кабинета министров, в результате которого сербские министры предпочли подать в отставку, нежели принять условия Германии.

Великобритания в этот момент выступила с совместным заявлением. Мистер Черчилль обратился с предупреждением к югославскому премьер-министру, в то время как король Георг обратился с последним призывом к колеблющемуся, издерганному принцу Павлу. Министерство иностранных дел выдвинуло предложение в словесной форме, но король его отклонил. «Мне не понравился черновик, который мне показали, и я отправил ему личное дружеское письмо, – записал он в своем дневнике, добавив заметку, полную сочувствия: – Павел, должно быть, ужасно переживает, тем более что его регентство заканчивается через пять месяцев, и он, естественно, не хочет передавать Петру страну, ввергнутую в войну».

Послание самого короля было следующим:

«До меня доходят сообщения о том, что немцы оказывают на вас особенно сильное давление, чтобы вы подписали с ними соглашение, которое, несмотря на все оговорки, безусловно, станет, если руководствоваться современной историей, первым и фатальным шагом на пути к потере независимости и целостности вашей страны.

Югославия во многом обязана вашему вдохновенному примеру и стойкому руководству, поскольку две страны разделяют так много общих идеалов, и мы так долго были близкими друзьями, что я уверен, что мы можем положиться на вас в принятии правильного решения. Я абсолютно убежден, что как истинные интересы вашей страны, так и ваше опекунство требуют, чтобы ни одно соглашение подобного рода не подписывалось с немцами, слову которых никогда, а тем более сейчас, нельзя доверять. Мы рассчитываем на вас».

Но ни дружеский совет короля Георга, ни увещевания мистера Черчилля не смогли удержать лидеров Югославии от их рокового курса. Принц Павел и два его главных министра зашли слишком далеко, чтобы отступать. С одобрением принца-реагента Цветкович и Маркович снова отбыли в рейх. На этот раз их пунктом назначения являлась Вена, куда они отправились в строжайшей тайне, дабы не навлечь на себя гнев югославского народа. Там, во дворце Бельведер, 25 марта они подписали Пакт оси.

Продолжение последовало немедленно. Известие о подписании пакта дошло по белградскому радио до ошеломленных, а затем и разгневанных людей. Возвращение премьер-министра и министров иностранных дел на следующий день послужило сигналом для демонстраций возмущенных и агрессивно настроенных югославов. Принц-регент поспешил из Белграда в Загреб. На рассвете 27 марта в результате военного переворота, совершенного под предводительством генерала Душана Симовича, главнокомандующего военно-воздушными силами, было объявлено о прекращении регентства принца Павла и принятии власти королем Петром. Переворот получил поддержку церкви, армии и народа. Улицы Белграда оглашались криками: «Лучше война, чем пакт с Германией», и первым шагом правительства Симовича стало расторжение соглашения со странами оси, подписанное его предшественниками.

Принц Павел по прибытии в Загреб был проинформирован об установлении нового режима. Он сразу же вернулся в Белград, чтобы в ту же ночь уехать с семьей в Грецию[156]. «Бедный Павел, ему придется за многое ответить, и я боюсь за нынешнее положение на Балканах», – написал позже король в своем дневнике.

Реакция Гитлера на такой поворот событий в Белграде не заставила себя долго ждать, и 6 апреля началось совместное наступление немецких и болгарских войск на Югославию и Грецию. Ход операции ужасно напоминал события, произошедшие годом ранее в Нидерландах. Во исполнение обязательств по британским гарантиям, данных в апреле 1939 года, британские и новозеландские войска были немедленно направлены на поддержку Греции; но от армии генерала Уэйвелла, находящейся в тяжелом положении, удалось выделить слишком мало сил, чтобы остановить наступление немцев. 17 апреля югославская действующая армия капитулировала, хотя партизанское сопротивление продолжалось, и король Петр и его министры были эвакуированы Королевскими ВВС из Котора в Палестину. 23 апреля король Греции Георг перенес резиденцию своего правительства на Крит, а двумя днями позже над Акрополем уже развевалось знамя со свастикой. К 1 июня британские и греческие войска были изгнаны из Крита, и весь Балканский полуостров перешел под власть нацистов.

25 мая король Греции со своими министрами бежал с Крита и нашел убежище в Каире. Там он получил трогательное послание от короля Георга:

«Потеря Крита стала для вашего величества и для всех греков тяжелым ударом. Мы разделяем вашу беду, но мы также разделяем и ваши надежды. Новости, ежедневно поступающие к нам, доказывают, что трагедия Греции не сломила дух вашего доблестного народа, который проявил и продолжает проявлять небывалый в истории героизм и пренебрежение к обстоятельствам. Ваша страна потерпела поражение, но дух греческого народа остается непоколебимым, и слава его сопротивления переживет временное поражение. Воодушевленные примером Греции, мы продолжим борьбу, гордясь тем, что на нашей стороне те подразделения вашего флота, которые пережили битву, ядро новых греческих военно-воздушных сил и состав новой армии. Тем временем мое правительство узнало, что греческие общины за рубежом выражают свою решимость продолжать борьбу за победу и хотят знать, как они могут наилучшим образом помочь.

Я приветствую через ваше величество всех, кто сражался в составе великой греческой армии на материке, тех, кто сражался на Крите, и особенно раненых и потерявших близких; и я благодарю вас всех и каждого в отдельности за сотрудничество; за битвы, которые вы выиграли, за помощь, которую вы оказали моим солдатам; за тот огромный моральный удар, который вы нанесли ради нашего общего дела. Мы бесконечно благодарны вам и вашему народу, и мы всегда будем благодарны и никогда не забудем ни великого военного и государственного деятеля Иоанна Метаксаса, который сказал итальянцам: „Вы не пройдете“, ни его преемника Александра Коризиса, который сказал „Нет“ еще более могущественному врагу».

VII

Таковым был год решающего сражения, когда Британия противостояла одна. Это были, пожалуй, самые важные двенадцать месяцев в жизни и правлении короля Георга VI. Несмотря на то что год начался и закончился омраченным тенью военного поражения и эвакуацией британской армии с Европейского континента, он также стал свидетелем окончательной победы в Битве за Британию и освобождения островной крепости, не от блокады, а от угрозы вторжения. Помимо этого, он видел народы Британии в их звездный час, когда суверен и его подданные вместе разделяли опасность, страдания и угрозу смерти; когда, по словам пророка Исайи, воспринятые королем Георгом как руководство, «каждый помогал ближнему своему; и каждый говорил брату своему – мужайся».

Историки будущего, оглядываясь на правление короля Георга, не могут не отдать должное величию Британии в то время, но они также не могут не ужасаться тому, насколько близко она оказалась к краю пропасти. Не пожертвуй Гитлер своими мечтами о немедленном вторжении в Британию или Россию и продолжай играть в политическую игру со Сталиным, не сосредоточил бы свои атаки на Средиземном море и на британском судоходстве и коммуникациях, исход решающей битвы мог стать совершенно иным! Если бы Роммеля отправили в Северную Африку до, а не после победы генерала Уэйвелла над Грациани; если бы Греция и Югославия не проявили отвагу и не оказали неповиновение, тем самым заставив Гитлера отложить дату своего нападения на Россию, каким катастрофическим мог бы быть результат! Эти «если бы» изменили бы ход истории.

По милости Божьей ничего этого не произошло. 22 июня 1941 года Британия больше не противостояла врагу в одиночестве, поскольку в тот день в 4 часа утра нападение Германии на СССР дало ей могущественного союзника, а менее чем через шесть месяцев японская агрессия принесла ей еще одного. Великий победоносный союз был основан в первую очередь на ошибках врага.

Глава 7

Англо-американские отношения

1939–1942

I

Среди множества выдающихся событий правления короля Георга VI нет ничего более важного, чем замена Франции Соединенными Штатами Америки как главного союзника Великобритании. События в Бордо и Виши летом 1940 года ознаменовали собой не только гибель Третьей республики, но и англо-французского партнерства, которое служило краеугольным камнем британской политики во время Первой мировой войны. Хотя Антанту возможно было бы восстановить, не вызывало сомнения, что Франция лишилась, по крайней мере временно, статуса великой державы, которым она так долго пользовалась, и что союз с ней больше не считался главным стремлением британской политики. Тотальная война должна была стать глобальной войной, а «глобальность» должна была оставаться руководящим принципом в послевоенном мире. В таких условиях мировоззрение Британии неизбежно изменилось. Она больше не искала главного союзника в старом мире Европы. Ее новый принцип политики должен был стать другим и обратиться в другую сторону.

Если англо-французское соглашение, Антанта 1904 года, появилось как неожиданное продолжение отношений между двумя странами во время Фашодского кризиса[157] и Англо-бурской войны, то обстоятельства, предшествовавшие англо-американскому союзу, были не менее бесперспективными. В начале двадцатых годов британскому престижу в Соединенных Штатах был нанесен значительный ущерб якобы «непредвзятым и беспристрастным подходом» некоторых историков, которые пытались возложить часть вины за Первую мировую войну на Британию. Их выводы заключались в том, что британцы лишь немногим менее, чем Германия, виновны и что Америку обманом втянули в войну под ложным предлогом. Таким образом, антибританские настроения, возникшие в Соединенных Штатах, усугубились провалом Кулиджской конференции по разоружению военно-морских сил и англо-французского военно-морского соглашения 1928 года и, разумеется, они не смягчились недоразумением, возникшим из-за маньчжурского инцидента и действий мистера Стимсона в 1931 году, а также фактического отказа от британского военного долга годом позже. Англо-американские отношения достигли своей низшей точки во время Мюнхенского кризиса, когда американское общественное мнение, будучи решительно настроено против любых действий, предпринимаемых Соединенными Штатами, резко критиковало аналогичную политику, проводимую Великобританией. Возможно, теперь уже хорошо забыто, что ранее как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах были созданы неформальные сообщества для изучения возможных способов смягчения англо-американской враждебности. И хотя британские государственные деятели изо всех сил старались подчеркнуть, что война между двумя странами «немыслима», это служило верным признаком того, что об этом действительно думали.

Более того, национальные особенности двух народов отличались почти так же, как между англичанами и французами. То, что называлось «общим культурным и языковым наследием», на самом деле слишком часто являлось источником непонимания, вызванного чрезмерной фамильярностью и, как следствие, пренебрежением деликатными вопросами. Поверхностные сходства сами по себе вводили в заблуждение, поскольку маскировали гораздо более глубокие личностные различия. «Сверхчувствительность» американцев в сочетании с их нередкой привычкой резко критиковать других оказались под стать британскому вежливому безразличию и сводящему с ума superbia Britannorum. Горячность и наивность американского характера слишком часто сталкивались с холодной утонченностью британцев, не сумев проникнуть за их фасад; тогда как англичанин, приученный к сдержанности и преуменьшению, отшатывался от американской страсти к преувеличению и употреблению превосходной степени. Прежде всего, американцы испытывали глубокое недоверие к британской дипломатии, которой, как считалось, было присуще лицемерие и двурушничество.

Поэтому может показаться удивительным, что из этих, казалось бы, несовместимых и расходящихся элементов возник англо-американский альянс, который, хоть и был подвержен стрессам и напряжениям, неизбежным в отношениях между союзниками, тем не менее оставался устойчивым к «ударам и стрелам неистовой фортуны» и черпал дополнительную силу в том факте, что он был неписаный. Создателями альянса были мистер Черчилль и президент Рузвельт, его разработчиками – лорд Лотиан, лорд Галифакс и мистер Гилберт Винант. Однако значительная доля заслуги должна принадлежать королю Георгу и королеве Елизавете, которые в ходе своего визита в Соединенные Штаты летом 1939 года продемонстрировали американской общественности тот важный факт, что «члены королевской семьи – тоже люди», и за три дня сделали для подавления антибританских настроений в Америке больше, чем можно было бы достичь за четверть века дипломатических маневров.

Отношения между мистером Черчиллем и президентом были основаны на глубоком взаимопонимании; это были отношения двух великих вождей, проникнутых одним желанием победить общего врага и создать гениальный союз, направленный на сохранение образа жизни и достижения победносного триумфа над тиранией и обманом; это был союз великих личностей, объединенных общим делом. Дружба между королем Георгом и президентом Рузвельтом носила иной характер, одновременно более простой и более личностный. Она основывалась на общности интересов, полностью оторванных от высокой политики, на восхищении любым элементом соперничества и на взаимопонимании проблем, с которыми сталкиваются суперлидеры великих народов, а также вершин одиночества, которые преодолеваются ими в одиночку.

Формирование альянса было процессом медленным и затрудненным. Хотя в сентябре 1939 года по меньшей мере 75 % американского общественного мнения поддерживало создание альянса, не менее 95 % были столь же яростно настроены против того, чтобы Америка «ввязывалась в войну в Европе» – за исключением некоторых бизнесменов и юристов, которые придавали большое значение ведению бизнеса с нацистами. Период бездействия во время «странной войны» сбил с толку американцев, которые задавали себе, а также британским и французским чиновникам в США вполне понятный вопрос: серьезно ли настроены союзники на борьбу с Гитлером? Катастрофические поражения в апреле, мае и июне 1940 года заставили даже самых разумных и уравновешенных людей поверить в непобедимость нацистской Германии и в то, что Америке следует выждать время и затем заключить наиболее выгодное для себя соглашение. Однако самые бесстрашные и дальновидные личности в Соединенных Штатах осознавали, какая опасность грозит их стране и всей цивилизации с победой нацистов. Движение за оказание помощи Британии «любыми средствами, кроме войны» набирало вес и силу по мере того, как становилось все более очевидным, что Британия может и будет продолжать борьбу в одиночку, если потребуется. Доблесть, проявленная в Битве за Британию и за Атлантику; единство британского народа в его решимости противостоять вторжению и осаде острова; роль, которую сыграли король и королева в укреплении единства духа, – все это оказало сильное воздействие на американский народ, хотя и не помешало избавиться от нежелания участвовать в «военном конфликте» лично.

Можно с уверенностью сказать, что на протяжении месяцев, отделявших нацистское вторжение в Польшу от нападения Японии на Пёрл-Харбор, то есть с сентября 1939 по декабрь 1940 года, позиция конгресса Соединенных Штатов значительно отставала от общественных настроений американского народа, а позиция президента столь же значительно опережала его. С первых дней существования нацистского режима, едва ли не в точности совпавших с его вступлением на пост президента, мистер Рузвельт в полной мере осознавал опасность, которую этот режим представлял для всего мира. Экономические интересы его собственной страны, присущее американскому народу традиционное недоверие к «впутывающим союзам» и очевидное нежелание правительств Великобритании и Франции противостоять нацистской агрессии силой оружия не позволяли президенту принимать какие-либо иные действия, кроме поиска возможностей мирного урегулирования европейских проблем.

Американский народ также не проявил особой чувствительности к реальной опасности японской агрессии в Азии. Попытка президента Рузвельта в его знаменитой Карантинной речи, произнесенной им в Чикаго 5 января 1937 года, использовать эту опасность для развития тезиса о том, что если агрессия должна быть остановлена, то она должна быть остановлена в мировом масштабе, вызвала самые худшие подозрения местных изоляционистов и в целом не получила нужного отклика со стороны американского общественного мнения.

Так что в начале войны в Европе американская политика не выходила за рамки использования моральной силы, юридических аргументов и экономических мер – все это было придумано для того, чтобы избежать каких бы то ни было военных и политических обязательств. И все же американская политика не была беспристрастной в строгом смысле этого слова, и принятый осенью 1939 года закон Cash-and-carry стал тому наглядной иллюстрацией. Как только Франция капитулировала, а немецкая армия с триумфом закрепилась на атлантическом побережье Европы; как только Британия оказалась перед опасностью поражения с последующим контролем со стороны Германии над Восточной Атлантикой, правительство Соединенных Штатов, по инициативе нынешнего президента, сразу же отказалось, по крайней мере частично, от своей политики невмешательства. Оправдывая свои действия соображениями национальной обороны, оно теперь предприняло шаги, направленные на то, чтобы лишить Германию некоторых экономических и финансовых преимуществ ее завоеванных территорий путем «замораживания» американских активов в оккупированных странах и оказания Британии значительной материальной помощи и дипломатической поддержки. «Конечный результат такого отождествления британского дела с безопасностью Западного полушария, – написал историк, – должен был сблизить Соединенные Штаты и Великобританию настолько, насколько это было возможно благодаря официальному союзному договору. Хотя локальные разногласия продолжали нарушать единство англо-американских усилий, эта тесная и активная связь с Британским Содружеством оставалась доминирующей.

II

С первых дней войны король Георг был поглощен гигантской задачей оказания помощи и восстановления последствий войны, что неизбежно должно было помочь в налаживании повседневной жизни победителей по окончании войны. По его мнению, следовало предпринять безотлагательные шаги для начала подготовительной организации того, что он назвал „Международной миссией послевоенной помощи“. Весной 1940 года он сам подготовил докладную записку по этому вопросу, которую обсудил с мистером Чемберленом и лордом Галифаксом, и пришел к выводу, что было бы весьма полезно всесторонне изучить вопрос с официальными комиссиями как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах. „Далее было решено, – записал король в своем дневнике, – что я должен написать личное письмо президенту Рузвельту, сообщив ему, что обе наши страны помогут в этом. …Я твердо убежден, что должен донести это соображение до президента“.

Министерство иностранных дел предложило попросить мистера Самнера Уэллса, в то время осуществлявшего „миссию по установлению фактов мира“ для президента, захватить письмо короля с собой в Вашингтон, но хитрый американский дипломат, знающий об идеологической атмосфере в своей стране, выразил несогласие.

„Самнеру Уэллсу показали копию моего письма президенту Рузвельту, – писал король 13 марта, – и он прокомментировал, что не может его принять, поскольку в одном месте упоминается о сотрудничестве США с нами, и это будет означать, что мы просим у США военной помощи. Меня это очень рассердило. Из этого следует, что администрация США и сами Соединенные Штаты не собираются ничего предпринимать до окончания президентских выборов“.

Письмо, датированное 2 апреля, было, однако, отправлено по обычным дипломатическим каналам и стало первым из многих, которыми обменивались король и президент в ходе войны. Эта переписка, составившая еще одну немаловажную связующую нить англо-американской дружбы в это критическое время, оставалась, разумеется, неизвестной общественности обеих стран.

„Мой дорогой президент Рузвельт!

В разгар забот, связанных с ходом войны, я время от времени задумывался над вопросом, каким будет положение дел в Европе и, возможно, в других странах после окончания войны. Вы, несомненно, тоже думаете об этом.

Я считаю, мы должны принять как должное, что в тот момент, когда военные действия прекратятся, во многих частях Европы и, возможно, в других местах будет наблюдаться серьезная нехватка предметов первой необходимости.

Мы не можем гарантировать, что, когда это время придет, будет проявлена оперативная инициатива, за которой последуют необходимые действия. Наоборот, я полагаю, можно считать само собой разумеющимся, что ответственные органы будут полностью заняты. Следовательно, существует опасность того, что, если мы не подготовимся заранее, могут возникнуть повсеместные несчастья и нищета. Поэтому я считаю, что было бы разумно уже сейчас рассмотреть вопрос о том, не следует ли в ближайшем будущем создать какую-либо международную организацию, с тем чтобы у нас имелись планы, готовые к приведению в действие, как только наступит подходящий момент. Мне кажется, что уже сейчас не слишком рано приступить к предварительному изучению потенциальных запасов самых необходимых продуктов питания и одежды, источников поставок этих предметов и возможности их направления в Европу, а также распределения в различных странах, которые могут в них больше всего нуждаться.

Если вы согласны со мной в том, что предварительное исследование такого рода имело бы большое значение, я был бы очень рад узнать ваше мнение относительно наилучшего метода его проведения.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.“.

Не вызывает сомнения, насколько мудрыми были эти долгосрочные соображения короля, когда понимаешь, что в 1940 году он предвидел именно те проблемы, которые на самом деле возникли примерно шесть или семь лет спустя. Поспешное прекращение ленд-лиза в 1945 году, план Маршалла и создание Организации европейского экономического сотрудничества в 1947 году стали именно теми событиями, которые король Георг предсказывал в своем первом письме президенту.

Ответ мистера Рузвельта от 1 мая был дружественным и выражал готовность к сотрудничеству. Он полностью разделял взгляды короля и, по его словам, назначил правительственный комитет для незамедлительного изучения запасов продовольствия и одежды, имеющихся в то время в различных частях мира, а также способ, с помощью которого производство тех предметов, которые будут наиболее жизненно необходимы, можно эффективно увеличить в качестве дополнительного резерва. Он выразил надежду, что, если британское правительство создаст аналогичный орган в Лондоне, это повлияет на полезный обмен информацией.

Прежде чем какое-либо подобное предложение могло быть реализовано, весь ход войны радикально изменился с началом немецкого наступления 10 мая; а поскольку на континенте в значительной степени господствовал Гитлер, рассмотрение послевоенных проблем приобрело более отдаленный характер. Когда 22 июня король Георг отправил свой ответ, Франция уже пала, но он не позволил этому событию отдалить его от основных и возможных мировых потребностей. Он написал:

„Мой дорогой президент Рузвельт!

Я был очень рад вашему письму от 1 мая, в котором говорилось о чрезвычайных обстоятельствах, которые возникнут в конце войны. Каждый проходящий день показывает, что условия действительно будут тяжелыми, и экспертное исследование, которое вы предлагаете в отношении доступных запасов продовольствия и одежды, а также возможности увеличения запасов жизненно необходимого, должно иметь большое значение для того, чтобы можно было направить усилия наилучшим образом, когда придет время.

Через правительственный комитет в этой стране было решено провести изучение по вопросам, указанным в вашем письме, и я надеюсь, что обмен информацией по правительственным каналам между американским и британским комитетами может оказаться реальной помощью в подготовке к решению этой серьезнейшей проблемы. Я очень благодарен вам за готовность к сотрудничеству в этом деле, которое будет так много значить для народов Европы.

Остаюсь искренне ваш

Георг R.I.“.

Несмотря на озабоченность грозящей опасностью вторжения и началом Битвы за Британию, король Георг не оставлял своего интереса к послевоенным проблемам. Теперь особое значение приобретала необходимость противодействия „Новому порядку“, провозглашением которого, как предполагалось, Гитлер попытается объединить Европу под властью нацистов. Король обратил на это самое пристальное внимание. По его приказу сэр Александр Хардиндж направил в министерство иностранных дел меморандум, который предусматривал принятие Великобританией и Соединенными Штатами совместной декларации, приветствующей идею добровольной федерации европейских государств после войны и обещающей свою финансовую и экономическую поддержку такой организации.

Однако, хотя ценность подобного заявления была бы несомненной, по мнению советников короля, американское общественное мнение все еще было недостаточно готово, чтобы правительство Соединенных Штатов могло присоединиться к любому подобному демаршу, поскольку это могло бы означать готовность американцев взять на себя прямую ответственность за формирование и поддержание Европейской федерации. Поэтому инициативу короля предлагалось отложить до тех пор, пока Америка не станет активной воюющей стороной, и тогда общественное мнение в Соединенных Штатах может счесть его представляющим прямую заинтересованность самого американского народа в сотрудничестве с целью будущего восстановления Европы как важном элементе своего собственного благополучия. Приняв этот совет, хотя и с некоторой неохотой, король выразил надежду, что после войны маятник американского общественного мнения в отношении участия в европейских делах может быть ускорен осознанием того, что Европа, в которой властвуют нацисты, будет представлять собой угрозу американской безопасности.

Поэтому на время этот вопрос отложили, но инициатива короля не была полностью бесплодной. Был назначен Министерский комитет для рассмотрения возможности создания послевоенной европейской системы на основе федерации. Но у комитета имелась и другая цель, которая всегда оставалась близка сердцу короля Георга. На него также возлагалась задача по предварительному рассмотрению плана социальной реформы для Объединенного королевства, направленной на обеспечение равенства возможностей и социальных услуг среди всех слоев общества, тем самым увековечивавшей дух национального единства, достигнутый в стране во время войны. Именно в результате этого предварительного исследования в конечном счете и появилась модель Бевериджа по социальному страхованию и обеспечению полной занятости в свободном обществе.

III

1 мая 1940 года, одновременно с ответом на первоначальное предложение короля Георга о планах послевоенного восстановления, президент Рузвельт написал еще одно, более неофициальное письмо его величеству. Это второе письмо, пришедшее в разгар падения правительства Чемберлена, видимо, пробудило воспоминания о тех счастливых, хотя и напряженных, часах, которые король провел в Гайд-парке меньше года назад.

„В течение многих недель, а то и месяцев, – писал президент, – я собирался послать вам личное письмо, дабы сказать вам и королеве, как много места вы занимали в наших мыслях. Прошлый июнь кажется таким далеким. Вы, наверное, помните, что в тот субботний вечер в Гайд-парке, когда после напряженного рабочего дня я не давал вам спать, моя убежденность в вероятности войны могла показаться вам пессимистичной. Спустя немногим более месяца после нашей встречи конгресс заверил меня, что войны быть не может, и в течение нескольких недель мне приходилось мириться с обвинениями в том, что я „накликаю беду“. Я, конечно, не могу радоваться своим пророчествам, но, по крайней мере, это позволило мне донести всю серьезность ситуации в мире до тех американцев, которые, в слишком большом количестве, до сих пор верили, что, что бы ни случилось, мало повлияет на нашу страну.

Я очень надеюсь, что к тому времени, когда вы получите это письмо, довольно тревожные новости, поступавшие за последние две недели, улучшатся.

Я неизменно желаю, чтобы вы и ваша семья знали, что у вас есть очень надежные и верные друзья в лице моей жены и меня, и вы должны без колебаний обращаться ко мне за любой помощью, которую я могу вам оказать или облегчить вашу ношу.

На днях Маккензи Кинг навестил меня в моем коттедже в Уорм-Спрингс, и меня радует мысль, что Канада и Соединенные Штаты находятся в таких по-настоящему близких отношениях.

Выражаю вам свои самые теплые пожелания – и позвольте мне добавить, что я искренне надеюсь, что вы заботитесь о своем здоровье, потому что ваше крепкое физическое состояние имеет огромное значение для всего мира“.

Напоминание о личном отношении мистера Рузвельта пришлось как нельзя более кстати, поскольку оно напомнило королю Георгу о тех важных беседах в Гайд-парке, которые он так подробно записал. По возвращении в Англию в июне 1939 года он передал наиболее компетентным лицам мнение президента о патрулировании Западной Атлантики, осуществляемом с британских баз, и через неделю (то есть через три недели после переговоров в Гайд-парке) президент Рузвельт сделал устное, но весьма определенное заявление в том же духе британскому послу в Вашингтоне. Этот вопрос оставался открытым до тех пор, пока с началом войны мистер Черчилль не вернулся в кабинет министров и Адмиралтейство. Король обсудил взгляды президента с новым первым лордом, и представленные идеи сразу же получили горячую поддержку мистера Черчилля. Но снова произошла задержка, пока роковым летом 1940 года, когда Черчилль стал премьер-министром, этот вопрос не был вновь поднят в Вашингтоне британским послом лордом Лотианом.

Президент Рузвельт предоставил достаточно доказательств своей озабоченности и готовности помочь Британии в этот критический момент. 1 июня 1940 года, в ответ на призыв мистера Черчилля, он санкционировал продажу оружия на сумму 37 миллионов долларов, чтобы помочь возместить то вооружение, которое было потеряно при эвакуации из Дюнкерка[158]. Мистер Черчилль снова обратился к Америке за помощью, на этот раз в виде поставки эсминцев – в этом классе потери военных кораблей Британии были особенно велики, – и король Георг воспользовался случаем, чтобы поддержать его ходатайство.

„Огромное спасибо за личное письмо от 1 мая, – написал он президенту 26 июня. – Мы с королевой часто вспоминаем те восхитительные дни, проведенные с вами и миссис Рузвельт чуть больше года назад. Я очень хорошо помню наш разговор в тот вечер, когда вы упоминали о вероятности возникновения войны. Ваш пессимизм оказался вполне оправданным. С тех пор, как вы написали свое письмо, Британской империи пришлось столкнуться с чередой бедствий, в которых ее вряд ли можно винить. Но дух здесь силен, и население этих островов, значительно подкрепленное поддержкой контингентов доминиона, вдохновлено мыслью о том, что это их собственная земля, которую они теперь должны защищать от захватчиков. Их решимость и уверенность превыше всего.

Как вам известно, нам срочно нужны некоторые из ваших старых эсминцев, чтобы продержаться в ближайшие несколько месяцев. Я хорошо понимаю ваши трудности и уверен, что вы сделаете все возможное, чтобы добыть их для нас, пока не стало слишком поздно. Теперь, когда мы лишены помощи французского флота – если использовать наименее неблагоприятную интерпретацию нынешнего положения, – необходимость в ней возрастает с каждым днем, если мы хотим довести нашу одиночную борьбу за свободу до успешного завершения“.

Президенту пришлось столкнуться со значительными трудностями при выполнении этой просьбы. Несмотря на то что лично он считал необходимым оказать содействие, он не мог позволить себе игнорировать связанные с этим внутренние проблемы. Передача пятидесяти эсминцев британцам определенно не являлась нейтральным актом, и не исключалась возможность, что Гитлер расценил бы это как casus belli; кроме того, конгресс недавно постановил, что никакое американское военное имущество не может быть доставлено в другую страну, если оно предварительно не определено как избыточное для нужд соответствующей службы. Более того, сам президент желал получить quid pro quo (услугу за услугу) и сначала предлагал передать эсминцы в обмен на обещание послать британский флот для ведения войны из отдаленных частей империи, если Британия сама подвергнется вторжению. Черчилль отказался сделать столь явное публичное заявление, поскольку не хотел создавать у врага впечатление, будто Британия вообще рассматривала возможность вражеского вторжения. Но он был готов дать такое обещание лично и конфиденциально мистеру Рузвельту и приветствовал последующее предложение президента, чтобы передача эсминцев была связана с предоставлением Соединенным Штатам британских баз на Карибах и в Северной Атлантике. Однако он хотел сохранить эти две сделки отдельными и несвязанными, но мистер Рузвельт, в свою очередь, упорно сопротивлялся этому, поскольку для него взаимный аспект соглашения был важен для смягчения крайне подозрительных настроений, возникших в конгрессе, а также чтобы оправдать свои действия перед внутренним законодательством и общественным мнением Соединенных Штатов тем фактом, что он приобрел актив для обеспечения американской безопасности.

Действительно, мудрость и смелость мистера Рузвельта в этом вопросе трудно переоценить. 2 сентября, менее чем через четырнадцать недель после первого обращения мистера Черчилля, было подписано соглашение, согласно которому 50 отремонтированных американских эсминцев времен Первой мировой войны передавались Королевскому флоту в обмен на 99-летний договор аренды для создания американских военно-воздушных и морских баз на Ньюфаундленде, Бермудских островах, Багамских островах, Ямайке, Антигуа, Сент-Люсии, Тринидаде и Британской Гвиане.

Так осуществилась мечта, которую мистер Рузвельт однажды летним вечером поведал королю Георгу в Гайд-парке, и его величество написал президенту благодарственное письмо:

„5 сентября 1940 г.

Мой дорогой президент Рузвельт!

После того, что я выразил в своем письме от 26 июня, я чувствую необходимость написать вам снова сейчас, когда, к счастью, удалось решить вопрос с эсминцами. Я не могу передать, как высоко оценил ваши усилия помочь нам и восхитился умению, с которой вы справились с этой весьма деликатной ситуацией. Дружеский поступок Соединенных Штатов, предоставивших нам в распоряжение важнейшие для нас корабли, вызвал искренне чувство благодарности по всей стране, и мы надеемся, что наше предложение объектов в западной части Атлантического океана для нужд обороны Северной Америки доставит не меньшее удовлетворение вашему народу. Я так хорошо помню разговор, который мы вели на эту тему в Гайд-парке, – но каким далеким все это кажется сейчас!

Я только что встречался с тремя вашими представителями, и я полагаю, что вы убедитесь, что те двое, которые вернутся, представят вам обнадеживающий отчет о здешней обстановке. Выдающиеся и стабильные успехи Королевских военно-воздушных сил в последних боях вселили в нас чувство уверенности. Обороноспособность страны в настоящее время приобрела очень серьезный характер; вражеские бомбардировки до сих пор практически не влияли на производство, и моральный дух людей оставался на высоте. Без сомнения, нам еще многое предстоит пережить, но мы вправе надеяться, что перелом не за горами.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.

P. S. Королева присоединяется ко мне и передает вам и миссис Рузвельт наши наилучшие пожелания“.

Однако процесс передачи баз прошел не совсем гладко. Хотя аренда этих территорий являлась неотъемлемой частью Соглашения от 2 сентября 1940 года, конкретное соглашение по ним не было подписано до 21 марта 1941 года, и за этот промежуток времени власти Соединенных Штатов проявили недостаточно необходимого такта и осмотрительности, чем того требовалось. Особенно в Вест-Индии, где британские традиции глубоко укоренились, американцы оказали напористость, которая неизбежно вызвала недовольство. В отношении Бермудских островов, Сент-Люсии и Тринидада требования американцев значительно выходили за рамки первоначально оговоренных и повлекли за собой размещение крупных военных сил, которые, как считалось, превышали необходимые для создания военно-морских и военно-воздушных баз. Кроме того, экономическая миссия Соединенных Штатов посетила ряд островов, и настойчивость их расспросов вызвала сильное беспокойство.

Среди жителей королевских владений в Вест-Индии возникли явные опасения, что создание баз Соединенных Штатов на их территории в конечном счете повлияет на их статус в империи и нарушит почитаемый ими британский суверенитет. В тревоге они обратились к королю. Палата представителей конгресса Бермудских островов выразила его величеству „глубокую обеспокоенность тем, что некая новая концепция обороны американского полушария может повлиять на их статус старой колонии как неотъемлемой части Британского Содружества“, и жители Виндвардских (Наветренных) островов высказали схожие опасения по поводу того, что недавние визиты миссий Соединенных Штатов были лишь пробой острия клинка американского проникновения.

Серьезность этих событий не ускользнула от внимания как кабинета министров, так и короля. Государственным секретарем по делам колоний лордом Ллойдом был подготовлен правительственный документ, который вызвал глубокую озабоченность короля.

„Я прочитал статью лорда Ллойда о Вест-Индских островах, где были арендованы американские базы, – записал он в своем дневнике. – Меня это очень встревожило, поскольку США просят больше возможностей, чем было первоначально согласовано, они желают укрепить свои позиции и разместить гарнизоны на Бермудских островах и Тринидаде. Я сказал Алеку Х., что не было и речи о том, чтобы я давал свое согласие на передачу суверенитета над Британскими Вест-Индийскими островами, поскольку являюсь охранителем своих подданных“.

Переговоры короля со своим личным секретарем обычно велись устно, но в данном случае он изложил инструкции на бумаге.

„Американцы должны понять, – писал он сэру Александру Хардинджу 30 декабря 1940 года, – что при аренде баз вопрос о суверенитете не затрагивается. Эти острова являются частью Британской колониальной империи, и я не допущу, чтобы мои подданные из Вест-Индии были переданы властям США“. Он немедленно уполномочил сэра Александра Хардинджа довести его мнение до лорда Ллойда.

„Его величество полностью осознает, – писал сэр Александр на следующий день, – что мы не можем позволить себе снабжать изоляционистов в Америке орудием, чтобы они могли напасть на президента в момент, который так важен для нашего будущего. По этой причине мы чувствуем себя обязанными идти на уступки и мириться с бесцеремонным обращением, которого не потерпели бы в обычное время. Тем не менее король, как охранитель суверенитета населения Вест-Индии, придает большое значение их заверениям в верности и преданности короне и надеется, что вы сможете еще раз подчеркнуть, что эти уступки никоим образом не повлияют на их суверенитет и что будет сделано все возможное, чтобы свести к минимуму вмешательство в условия их жизни“.

С обеих сторон возобладали мудрые советы. Британскую Вест-Индию убедили смирить свою гордость и сдержать опасения, в то время как американцы старались придерживаться линии поведения, которая с меньшей вероятностью могла оскорбить чувства британцев. К моменту подписания окончательного соглашения 21 марта 1941 года большинство серьезных затруднений было преодолено.

IV

Несмотря на то что в летние месяцы 1940 года осуществились амбиции мистера президента Рузвельта относительно патрулирования Западной Атлантики, базирующегося на британских островных владениях, и, таким образом, реализовалась самая выдающаяся идея, которую они с королем Георгом обсуждали в ходе своих бесед в Гайд-парке, вполне возможно, что в ту печальную осень и зиму наступали моменты, когда его величество с затаенной надеждой вспоминал оптимистические надежды президента, что за бомбардировкой Лондона последует американское вмешательство. Напротив, движение „Америка прежде всего“[159] в сотрудничестве с полковником Чарльзом Линдбергом обеспечило хорошо организованное лобби меньшинства, резко критиковавшее политику, которую президент уже рассматривал как подступ к войне. Эти факторы неизбежно оказывали большое влияние на мистера Рузвельта в тот момент, когда он решился на уникальный эксперимент – баллотироваться на третий президентский срок.

В Лондоне с глубоким интересом и тревогой следили за американскими выборами 1940 года. Кандидат от Республиканской партии мистер Уэнделл Уилки считался лично благоприятным, по крайней мере, для продолжения оказания помощи Великобритании, но его партия традиционно придерживалась изоляционистских взглядов, и возникли опасения, что смена на данном этапе правительства в Соединенных Штатах вполне может оказать пагубное воздействие на дело союзников. Переизбрание мистера Рузвельта было встречено с чувством удовлетворения и облегчения, хотя нашлись те, кто, слишком горячо приняв желаемое за действительное, был разочарован последовавшим сразу же результатом. Мандат, полученный президентом, действительно предусматривал продолжение оказания помощи Великобритании, но это в любом случае должна была быть „любая помощь, кроме военной“, и, хотя мистер Рузвельт дошел до крайних пределов либеральной интерпретации этой заповеди, он ни разу не смог добиться большинства в конгрессе или даже народной поддержки для активных военных действий.

„11 ноября 1940

Мой дорогой президент Рузвельт,

я подумал, что должен воспользоваться возвращением лорда Лотиана в Вашингтон, чтобы отправить вам личное послание, в котором хочу выразить, как мы с королевой рады тому, что вы станете президентом Соединенных Штатов Америки в третий раз.

Мы все с глубоким интересом следили за выборами, рады и благодарны вам за вашу победу.

В эти тяжелые и тревожные дни большое облегчение приносит осознание того, что ваша мудрая и предупредительная политика будет продолжаться непрерывно. Лично для вас, должно быть, стало великой жертвой выстоять против тягот баллотирования на переизбрание, и я надеюсь, что, когда вы сложите свое бремя, мы добьемся победы и мира и во время вашего пребывания на посту наши две страны будут еще теснее связаны узами взаимопонимания и товарищества. Мы хорошо справляемся со своей задачей, и, несмотря на постоянные, смертоносные бомбардировки, наши люди полны мужества и решимости одержать победу.

Королева и я передаем наши наилучшие пожелания вам и миссис Рузвельт.

Искренне ваш

Георг R.I.“.

На это письмо президент Рузвельт ответил в выражениях искренней дружбы. Он написал послание 22 ноября из Гайд-парка.

„Мой дорогой король Георг!

Я собирался написать вам с месяц назад или даже еще раньше, но, как вы знаете, все мое время перед выборами пришлось занять чередой выступлений и инспекционных поездок. Лично я разрывался между истинным долгом баллотироваться на выборах в очередной раз и глубоким личным желанием уйти в отставку. Поэтому вызывает удовлетворение тот факт, что большинство оказалось таким значительным, если вообще могло быть какое-то большинство.

Кроме того, я считаю и очень надеюсь, что преемственность существующей политики принесет определенную пользу вашей стране и всему миру в целом. Нет абсолютно никаких сомнений в том, что сторонники умиротворения и изоляционизма сделали все возможное для моего поражения.

Что касается материальной помощи с нашей стороны, я, как вы знаете, делаю все возможное для ускорения и дополнительного выпуска буквально всего, что мы можем вам выделить.

Надеюсь, что понимаю, как отважно ваши доблестные люди противостоят этим ужасным воздушным атакам – и я испытываю то, что мы называем „предчувствием“, не обязательно основанным на точных цифрах, что вы зашли за поворот, и вам все чаще и чаще будет сопутствовать удача.

Позвольте мне также сказать вам, что вы лично и королева еще больше укрепили то глубокое уважение и доброжелательность, с которыми к вам относятся в этой стране подавляющее большинство американцев. Все, что делается в Великобритании, и то, как это делается, заставляет меня чувствовать полную бесполезность наших собственных усилий.

По крайней мере, ежемесячное производство здесь ускоряется и будет продолжаться.

В День благодарения я проведу четыре дня дома. В начале декабря я надеюсь устроить себе что-то вроде каникул и отправиться на Багамы и несколько других потенциальных баз. Соглашение насчет эсминцев, похоже, сработало идеально. Практически нет никакой критики, за исключением тех законников, которые считают, что сначала этот законопроект должен был быть представлен конгрессу. Если бы я это сделал, то данный вопрос по-прежнему находился бы под чуткой опекой комитетов конгресса.

Моя жена присоединяется ко мне и передает наши наилучшие пожелания вам и королеве.

Глубоко преданный вам

Франклин Д. Рузвельт“.

В разгар ликования по поводу переизбрания президента Рузвельта англо-американские отношения понесли самую тяжелую утрату – 12 декабря внезапно скончался британский посол в Вашингтоне лорд Лотиан. Со времен великого лорда Брайса лишь немногие британские представители в Америке добились такого значительного влияния и столь выдающегося положения, как Филипп Лотиан. Его назначение в июле 1939 года не было встречено всеобщим одобрением, поскольку он являлся сторонником политики умиротворения мистера Чемберлена и сам нанес визит Гитлеру. Однако это назначение оказалось гениальным ходом. Его предыдущее сотрудничество с лордом Милнером в Южной Африке и с мистером Ллойд Джорджем на Парижской мирной конференции дало ему всестороннее представление об имперских и международных делах, а последующий опыт работы в качестве секретаря Фонда Родса расширил его знакомство с доминионами и Соединенными Штатами и еще больше подготовил к успешной карьере.

Убежденный сторонник „явного предначертания“ Британского Содружества и Соединенных Штатов работать сообща на благо мира, лорд Лотиан обладал бесценным преимуществом – глубоким знанием Американского континента, любовью и признательностью к американскому народу и четким пониманием проблем, лежащих в основе англо-американских отношений, которые он никогда не недооценивал. Заняв пост в Вашингтоне накануне войны, он с самого начала продемонстрировал способность убеждать, свои качества государственного деятеля и широту взглядов. В трудные месяцы пребывания на посту он играл ведущую роль в запутанном развитии англо-американских отношений, часто проявляя выигрышную инициативу, которая пугала наиболее робких его коллег, но никогда не недооценивал ситуацию. От президента, в дружбе с которым он состоял более двадцати лет, до простых людей его знали, ему доверяли и им восхищались. В своей последней речи в Балтиморе, которую зачитали вместо него, поскольку он лежал при смерти, он обратился с посланием, принесшим стократные плоды: „Если вы отступите, вы не поддержите слабого. Теперь вопрос во многом зависит от того, что вы намерены сделать. Никто не может разделить с вами эту ответственность“. На следующий день он умер.

„Сегодня в Вашингтоне от пищевого отравления умер лорд Лотиан[160], – написал король Георг в своем дневнике. – Это ужасная потеря для всех нас, поскольку он прекрасно управлялся с делами в США. Это место будет очень трудно заполнить. Он был христианским ученым и поэтому не обратился к врачу“.

В тот же день король в Виндзоре получил следующую телеграмму от президента Рузвельта:

„Я безмерно потрясен известием о внезапной кончине моего старого друга и вашего посла маркиза Лотиана. За почти четверть века мы научились понимать друг друга и доверять друг другу. Я совершенно уверен, что если бы Провидение позволило ему оставить нам последнее послание, он бы сказал нам, что величайшие усилия, направленные на сохранение демократии в мире, должны увенчаться успехом.

Франклин Д. Рузвельт“.

Выбор преемника лорда Лотиана действительно оказался трудным. Первой мыслью Черчилля было назначить Ллойд Джорджа, и, когда это оказалось неосуществимым, он обратился к лорду Галифаксу. И этот выбор, по-видимому, не казался удачным. Решение послать на данном этапе в Соединенные Штаты крупного аристократа, известного любителя охоты на лис, который в своей политической карьере был тесно связан с политикой Мюнхена и для которого Американский континент выглядел как terra incognita, на первый взгляд не представлялось мудрым, особенно с учетом того, что он должен был стать преемником демократичного, покладистого и непринужденного в общении лорда Лотиана. Однако и здесь критики ошиблись. Лорд Галифакс весьма успешно адаптировался на американской сцене и добился большого авторитета и популярности. Однако поначалу он был недоволен своим назначением, не желая покидать Англию в то время, когда, как он считал, его умение оценивать ситуацию и опыт могли оказать благотворное влияние на решения военного кабинета. О некоторых своих опасениях он поведал королю Георгу.

„Я видел Галифакса, который приехал навестить меня, – писал король в Виндзоре 24 декабря. – Он был очень удручен тем, что ему придется сейчас покинуть нас, и был озадачен тем, что может произойти, если с Уинстоном что-нибудь случится. Без лидера команда не будет сильной, к тому же среди нее есть горячие головы. Я сказал ему, что его всегда можно отозвать. Чтобы помочь ему, я высказал мнение, что должность моего посла в США в данный момент важнее, чем должность министра иностранных дел здесь. Но Галифакс возразил, что мы были бы крайне польщены, если бы Корделл Халл приехал сюда в качестве посла США, но это не заставило бы нас изменить нашу политику. Я согласился, что нет, но мы должны помочь Рузвельту „протолкуть“ его политику помощи Британии, которая сейчас продвигается успешно, но в случае, если нас постигнет катастрофа, противники президента сделают все возможное, чтобы противостоять ей. Я думаю, он это понял“.

Возражения лорда Галифакса удалось преодолеть. С присущим ему обостренным чувством долга служения обществу и желанием исполнить волю своего суверена он подчинился указанию премьер-министра отправиться в Вашингтон, и ему были оказаны всевозможные почести в обеих странах. В дополнение к должности посла он сохранил за собой членство в военном кабинете и во время своих визитов в Великобританию по праву присутствовал на его заседаниях. Более того, когда 24 января лорд Галифакс прибыл на линкоре „Король Георг VI“ в Чесапикский залив, он удостоился чести быть встреченным президентом лично.

Король Георг был тронут такой честью, оказанной его представителю и ему самому. „Это поистине по-королевски с вашей стороны – встретиться с моим новым послом, лордом Галифаксом, когда он сошел с борта корабля его величества „Король Георг VI“ в Аннаполисе, – написал он мистеру Рузвельту 14 февраля. – Я и мои соотечественники высоко оценили этот жест. Я уверен, что чем ближе вы его узнаете, тем больше он вам понравится“.

Две недели спустя король постарался отплатить президенту тем же.

„Во второй половине дня я встретился с мистером Уайнантом, новым послом США, на Виндзорском вокзале, – записал он. – Я встретился с ним лично в качестве жеста доброй воли между нашими странами и хочу поблагодарить Рузвельта за то, что он лично встретился с Галифаксом по его прибытии в Америку“.

„Это был первый случай в истории Великобритании, когда король отправился встретить посла“, – писал позже мистер Джон Гилберт Уайнант. – Он отвечал на любезность, оказанную президентом Рузвельтом лорду Галифаксу, а у меня даже не было линкора!»

V

«Что ж, ребята, Британия на мели, и нам нужны ваши деньги». Таково было реалистичное послание лорда Лотиана толпе журналистов, собравшихся встретить его в аэропорту Ла-Гуардиа во время последнего возвращения из Англии в ноябре 1940 года; и эти слова положили начало череде событий в Америке, кульминацией которых стало принятие конгрессом закона о ленд-лизе примерно четыре месяца спустя.

Комментарий посла не был преувеличением. К концу 1940 года долларовые активы Великобритании в Америке были бы практически исчерпаны, и поэтому она не смогла бы продолжать политику Cash-and-carry[161]. Если Америка выступала за оказание Британии «любой помощи, кроме военной», то становилось очевидным, что необходимо найти какую-то другую форму оказания помощи, отличную от прежней, и что нужно обеспечить ее безопасную доставку в Великобританию. Многим также было ясно, что с сентября 1939 года политика Соединенных Штатов значительно изменилась. От принципа нейтралитета к этому времени уже отказались даже на словах. Соединенные Штаты являлись невоюющей стороной, но разница между невоюющими и совместными военными действиями заметно сокращалась. Угроза вмешательства оставалась несомненной и допускалась как сторонниками, так и противниками президента. Однако пока никто не подразумевал объявления войны.

Король Георг был полностью осведомлен о развитии событий. В «Ретроспективе 1940 года», записанной в его дневнике, король отметил, что, переизбрав мистера Рузвельта президентом Соединенных Штатов, американский народ откликнулся на вопрос оказания помощи Великобритании поставками вооружений, добавив: «Я надеюсь, что очень скоро этот вопрос будет реализован на практике».

Его надежде вскоре предстояло осуществиться. Еще до кончины лорда Лотиана велись переговоры, направленные на революционное изменение политики американской помощи. 8 декабря мистер Черчилль в длинном письме президенту Рузвельту изложил совокупные потребности Великобритании, а неделю спустя президент заявил на пресс-конференции, что, проводя сегодняшнюю политику в отношении Британии, он «пытается устранить долларовый знак». В январе мистер Гарри Гопкинс прилетел в Лондон для консультации с военным кабинетом, и 10 января 1941 года законопроект, включающий в себя то, что мистер Черчилль назвал «прославленной концепцией ленд-лиза», был внесен в палату представителей. Соответственно, он был озаглавлен как «Закон о дальнейшем содействии обороне Соединенных Штатов», и, что весьма примечательно, его номер как законопроекта был 1776.

Цель этой меры состояла в том, чтобы сделать поставки оружия и припасов из Америки без предварительной оплаты более доступными для тех правительств, защита которых считалась жизненно важной для обороны США. Для учета стоимости этих товаров надлежало открыть счет, но он должен был оставаться открытым для последующего расчета, при этом поставки в первую очередь «арендовались» или «брались взаймы».

Законопроект прошел нелегко, и слушания по нему в комитетах сената и палаты представителей дали возможность для публичных дебатов военной политики президента; тем не менее он успешно преодолел все преграды и разногласия. Документ был принят палатой представителей 8 февраля, а месяц спустя – сенатом. Закон был подписан президентом 11 марта, а на следующий день он направил в конгресс первые ассигнования на семь миллиардов долларов. «Сегодня был подписан закон об американском ленд-лизе», – отметил король Георг в своем дневнике.

Тем временем король принял мистера Гарри Хопкинса. «Он выглядел довольно усталым после многочисленных визитов и бесчисленных интервью с власть имущими, – записал он. – На него произвело большое впечатление все, что он увидел и что мы делаем для победы в войне, и он уже телеграфирует президенту с просьбой прислать нам больше бомбардировщиков дальнего действия и гидропланов… Хопкинс желает, чтобы я писал чаще неофициальные письма президенту, поскольку ему нравится получать мои сообщения». Со своей стороны король выразил надежду о скорой встрече президента и мистера Черчилля.

Повод для дальнейшей переписки с мистером Рузвельтом не заставил себя долго ждать. Битва за Атлантику теперь представляла самую серьезную угрозу выживанию Британии. Благодаря вступлению в силу соглашения о ленд-лизе был создан неисчерпаемый запас поставок, но транспортировка этих жизненно важных движущих сил войны в условиях опасности попасть в зубы немецких подводных лодок и надводных рейдеров была самым опасным и дорогостоящим процессом. В апреле правительство Соединенных Штатов ввело систему патрулирования, посредством которой американские военные корабли и самолеты, «следящие» за торговыми конвоями, могли сообщать британцам о присутствии вражеских рейдеров, и это, хотя и отставало от тех мер, которые некоторые советники президента хотели бы, чтобы он принял, являлось тем пределом, на который он готов был пойти в данный момент «ненейтральности».

Король поспешил выразить свою признательность.

«Посол США мистер Уайнант и миссис Уайнант присутствовали на ланче, – записал он 22 апреля. – Я поблагодарил его за все то, что Америка делает, чтобы помочь нам. Новые американские патрули, которые только что вступили в силу, во многом решают наши проблемы с сопровождением конвоев. Общественное мнение в США быстро приходит к нашему образу мышления. Чета Уайнант – очень деликатные люди».

Однако патрульной системы оказалось недостаточно. Стало совершенно ясно, что для безопасного прохода британских грузовых судов через Атлантику их должны сопровождать военные корабли и что Соединенным Штатам придется принять участие в этой операции. Короткая, но впечатляющая вылазка «Бисмарка» в Северную Атлантику вызвала большое беспокойство в Соединенных Штатах[162], и президент воспользовался представившейся возможностью, чтобы добиться дальнейшего продвижения в своей политике. 27 мая он объявил, что нынешние темпы затопления нацистами торговых судов более чем в три раза превышают возможность их замещения и более чем в два раза совокупный объем производства Великобритании и Америки. Чтобы справиться с этой ситуацией, президент объявил «состояние неограниченного чрезвычайного положения в стране» и обозначил контрмеры, которые он готов принять.

«Наши патрули сейчас помогают обеспечить доставку необходимых грузов в Великобританию, – заявил он. – Будут приняты все дополнительные меры, необходимые для доставки товара. …Доставка необходимых припасов в Великобританию является обязательным условием. Это можно сделать. Это необходимо сделать. Это будет сделано… Единственное, чего мы должны бояться, – это самого страха».

Это заявление, по сути, привело Соединенные Штаты к «участию в военных действиях», поскольку американские суда сопровождения теперь получили приказ защищать свои конвои от нападений противника. Король Георг телеграфировал, поспешив выразить свою восторженную благодарность: «Королева и я глубоко благодарны вам за вашу великолепную речь. Это очень ободрило нас и, я знаю, будет стимулировать всех нас к дальнейшим усилиям, пока победа не будет окончательно одержана».

Несколько дней спустя он воспользовался случаем и направил президенту неофициальное письмо:

«3 июня 1941 г.

Мой дорогой президент Рузвельт!

Прошло много времени с тех пор, как я писал вам в последний раз, и, делая это сейчас, я хотел бы сказать вам, насколько ваша последняя речь от 27 мая вдохновила всех нас продолжать действовать, зная, что за нами стоит огромная потенциальная промышленная мощь вашей страны.

Я с большим интересом прочитал все, что вы сказали и сделали за последние месяцы, с тех пор как вы были переизбраны президентом, и я был поражен тем, как вам удалось руководить общественным мнением, позволяя ему опережать вас.

Я часто вспоминаю те беседы, которые мы вели в Гайд-парке, когда вы поделились со мной своими идеями насчет баз и патрулирования в Атлантике, и очень рад, что теперь эти идеи становятся реальностью.

Я провел несколько приятных бесед с послом мистером Уайнантом, который со своей очаровательной женой заключил здесь первоклассный контракт, и, если позволите сказать, все довольны вашим выбором. Я также познакомился с мистером Гарриманом и мистером Биддлом и другими вашими представителями, которые нанесли нам визит. Все они, я уверен, понимают всю сложность наших трудностей здесь.

После стольких тревожных лет, когда то, к чему мы стремились, казалось таким далеким от осуществления, радостно осознавать, что наконец-то две наших великих страны объединяются ради будущего улучшения мира. Я искренне благодарю Бога за то, что нам с королевой удалось приехать в Америку за те несколько месяцев до того, как в Европе началась война. Этот визит дал нам возможность познакомиться с вами и многими другими американцами. Я могу заверить вас, что в наших сердцах живет искренняя любовь и уважение к народу Соединенных Штатов.

Военная фортуна снова оборачивается против нас в Средиземноморье, но ваш жест – отправка прямо в Суэц столь необходимого военного снаряжения – сократит самый важный временной фактор. Люди, находящиеся здесь под страхом ужасающих и беспорядочных бомбардировок, демонстрируют поистине поразительную силу духа. Мы побывали во многих „разгромленных“ больших и малых городах и везде наблюдали все ту же несгибаемость духа.

Мой премьер-министр мистер Черчилль, на котором лежит множество важных обязанностей, неутомим в работе. Он великий человек и наконец-то проявил себя как лидер своей страны в это судьбоносное в ее истории время. Я полностью доверяю ему. Потопление „Бисмарка“ послужило прекрасным достижением, эффект от которого будет ощущаться во всем мире, оно также демонстрирует, что морская держава все еще имеет значение.

Поскольку я знаю вас лично, мне хотелось быть уверенным, что я могу писать вам напрямую. Так много сообщений между главами государств должно проходить через „официальные каналы“, и я надеюсь, что вы сможете ответить мне также личным письмом.

Королева и я шлем вам и миссис Рузвельт свои наилучшие пожелания.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

VI

Новая фаза, в которую перешла война, с вторжением Германии в Россию 22 июня 1941 года, сделала встречу между президентом Рузвельтом и мистером Черчиллем еще более целесообразной. Многие аспекты конфликта и англо-американского сотрудничества требовали личного контакта и взаимного личностного знакомства. Оба государственных деятеля давно желали встречи, и сам король Георг шесть месяцев назад убеждал мистера Хопкинса в ее целесообразности. Трудность заключалась в том, чтобы выбрать психологический момент и наиболее подходящее место для встречи.

Поэтому, когда в конце июля мистер Хопкинс во время своей второй поездки в Великобританию передал мистеру Черчиллю приглашение президента на встречу в некой северной бухте в начале августа и премьер-министр попросил у короля разрешения принять приглашение, оно было с готовностью получено.

«Я очень рад, – писал его величество из Виндзора 25 июля, – что у вас наконец-то появилась возможность познакомиться с президентом, и, как уже говорил вам ранее, я уверен, что ваша встреча принесет много пользы. Я с готовностью соглашаюсь с вашими предложениями, поскольку чувствую, что в данное время обстоятельства сильно отличаются от тех, что были, когда вы впервые упомянули об этой идее в конце февраля. На самом деле я не думаю, что можно было бы найти более подходящий момент для вашего отъезда из страны, хотя, признаюсь, вздохну с облегчением, когда вы благополучно вернетесь домой! Как вы правильно заметили, гидроплан может доставить вас обратно из Ньюфаундленда за несколько часов, если возникнет какая-либо чрезвычайная ситуация».

Таким образом, утром в субботу, 9 августа, новейший британский линкор «Принц Уэльский» вошел в залив Пласеншия на юго-восточном побережье острова Ньюфаундленд, чтобы встретиться там с авианосцем «Огаста», и две «бывшие военно-морские персоны» провели свою первую историческую встречу. Первым делом мистер Черчилль послал королю телеграмму с известием о своем благополучном прибытии, и, отправляясь на «Огасту», он вручил президенту письмо от короля Георга.

«Мой дорогой президент Рузвельт!

Я хочу передать вам свои наилучшие пожелания и сказать, как я рад, что у вас наконец-то появилась возможность познакомиться с моим премьер-министром. Я уверен, вы согласитесь, что он замечательный человек, и я не сомневаюсь, что ваша встреча принесет большую пользу нашим двум странам в достижении нашей общей цели.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

Встреча великих умов, которая произошла в течение следующих трех дней, имела много положительных результатов для военных усилий союзников и для англо-американских отношений. Президент и премьер-министр сформировали общие представления, на основе которых были разработаны первые этапы той грандиозной военно-политической стратегии, приведшей в конечном счете к окончательной победе. По многим причинам их мысли были направлены еще дальше, к тому дню, когда победа должна дать им возможность и ответственность за установление мира. Именно с этой целью, прежде чем расстаться, они согласовали совместную декларацию, устанавливающую определенные общие принципы, которые должны дать миру надежду на лучшее будущее.

СОВМЕСТНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА И ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

Август, 12, 1941

Президент Соединенных Штатов Америки и премьер-министр мистер Черчилль, представляющий правительство его величества в Соединенном Королевстве, на совместной встрече счел целесообразным изложить некоторые общие принципы национальной политики своих стран, на которых они основывают свои надежды на обустройство будущего мира.

Во-первых, их страны отказываются от территориальных или иных требований.

Во-вторых, они не поддерживают территориальные изменения, которые не находятся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов.

В-третьих, они уважают право всех наций выбирать форму правления, при которой они будут жить; они также выступают за восстановление суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем.

В-четвертых, они намерены, при должном уважении к своим обязательствам, содействовать предоставлению всем странам, большим или малым, победителям или побежденным, свободного доступа на равных условиях к мировой торговле и сырьевым ресурсам, необходимым для экономического процветания государств.

В-пятых, они выражают желание осуществить наиболее полное сотрудничеству между всеми странами в экономической области с целью обеспечения для всех более высокого уровня жизни, экономического развития и социального обеспечения.

В-шестых, после окончательного уничтожения нацистской тирании они надеются на установление мира, который даст всем народам возможность жить в безопасности в пределах их собственных границ и уверенность в том, что все люди во всех странах смогут прожить свою жизнь в свободе от страха и нужды.

В-седьмых, такой мир должен предоставить всем народам свободно, без всяких препятствий плавать по открытым морям и океанам.

В-восьмых, они считают, что все государства мира должны по соображениям реалистического и духовного порядка отказаться от применения силы, поскольку невозможно обеспечить мир в будущем, если государства, которые угрожают или могут угрожать агрессией за пределами своих границ, будут продолжать использовать сухопутные, морские или воздушные вооружения. Они также считают, что впредь до создания более широкой и надежной системы общей безопасности такие страны должны быть разоружены. Они также будут содействовать и поощрять все другие практически осуществимые меры, которые облегчат мирным государствам непосильное бремя вооружений.

Атлантическая хартия произвела на мир в целом благоприятное воздействие, но нашлись и те, кто, приветствуя это соглашение, с некоторым опасением усматривал определенную историческую параллель с Четырнадцатью пунктами президента Вильсона. Если Соединенные Штаты не вступят в войну и не станут полноправным партнером в восстановлении послевоенного мира, вся тяжесть этой задачи ляжет на плечи Великобритании, взвалив на нее непосильное бремя, которое она не сможет нести в одиночку.

Эти сомнения и неуверенность стали очевидны, судя по первой реакции короля Георга на хартию, о чем свидетельствует запись его беседы со своими министрами в Лондоне. «Ее положения будет очень сложно выполнить, – сказал он Дэвиду Маргессону, – поскольку нам придется сделать это самим. США покинули нас после Великой войны в Европе и могут легко сделать это снова, если они не примут участия и не почувствуют на себе последствия». А мистеру Маккензи Кингу он высказал мнение, что до тех пор, пока Соединенные Штаты не объявят войну Германии, «американский народ никогда не поймет, что значит эта война для нас или для них в долгосрочной перспективе».

«В совместном заявлении все сказано правильно, – написал король королеве Марии, – но как мы собираемся это осуществить? После окончания войны большинство стран Европы забудут, что у них когда-то было собственное правительство. Америке и другим странам придется кормить их в Европе долгие годы. Я так рад, что этим двум деятелям наконец-то удалось встретиться и вместе обсудить все наши проблемы. Я знал, что Уинстон всеми силами стремился к этому, и момент для встречи оказался как нельзя более подходящий».

Некоторые опасения его величества, несомненно, рассеялись, когда 19 августа он получил от мистера Черчилля подробный отчет о ходе Атлантической конференции.

«Премьер-министр пришел на ланч, – записал он в своем дневнике. – Он предоставил мне весьма подробный отчет о своей встрече и переговорах с президентом Рузвельтом, а также с руководителями вооруженных сил США. Рузвельт сообщил ему, что в данный момент он не будет объявлять войну, но будет вести войну вместе с нами против Германии, о чем свидетельствуют переговоры в отношении конвоев в Исландию. Уинстон был просто очарован им и вернулся с ощущением, что знает его хорошо. Он несколько раз беседовал с ним наедине и открыто изложил ему нашу позицию. Если к весне Россия потерпит полное поражение, а Германия возобновит свой блицкриг здесь, все наши надежды на победу и помощь со стороны США рухнут, если только к тому времени Америка не пришлет нам большое количество самолетов и т. д. или не вступит в войну. У президента Рузвельта есть 3 000 000 000 фунтов, которые он может потратить на нас здесь. Что касается общей ситуации, Уинстон сказал мне, что в Атлантике ситуация намного лучше, и он полагает, что Япония будет сохранять спокойствие».

Мистер Черчилль также привез королю очередное письмо президента Рузвельта, написанное на «Огасте» в предпоследний день конференции.

«Мой дорогой король Георг,

мы стоим на якоре в Ньюфаундлендской гавани, недалеко от корабля вашего королевского величества „Принц Уэльский“. Я провел три восхитительных и полезных дня с мистером Черчиллем и главами ваших служб. Для меня было большой честью познакомиться с мистером Черчиллем в таких обстоятельствах, и я уверен, что наши мысли совпадают и что наши переговоры приносят реальные плоды для обеих стран.

Я хотел бы, чтобы вы могли присутствовать вчера на богослужении на квартердеке вашего новейшего линкора. Я никогда этого не забуду. Ваши офицеры и матросы смешались примерно с тремя сотнями наших, рассредоточившись по башням и надстройкам, – я надеюсь, вы поймете мотив этого.

Не будете ли вы так добры передать королеве, что ее вчерашнее радиообращение было действительно идеальным во всех отношениях и что оно принесет огромную пользу. Мы часто думаем о вас обоих и хотели бы быть полезными – но с каждым днем у нас растет уверенность в результате, – мы знаем, что вы будете продолжать в том же духе.

Примите мои самые теплые пожелания.

Искренне ваш

Франклин Д. Рузвельт».

На протяжении всей осени 1941 года разница между американским союзничеством и открытым участием в войне заметно сокращалась, и общественное мнение в США все больше и больше сплачивалось в поддержку президента – примечательной особенностью было то, что после вторжения нацистов в Россию Коммунистическая партия Америки стала такой же безудержно интернационалистской, какой ранее была бескомпромиссно изоляционистской. Теперь многие чувствовали вместе с Элис Дьюер Миллер, что «в мире, где с Англией покончено и она мертва, я не хочу жить».

Но было немало тех, кто осознавал тот факт, что в мире, где покончено с Англией, Соединенным Штатам придется вести жестокую битву за свою независимость и свободу в одиночку. «Общественное мнение заметно изменилось к лучшему по сравнению с тем, что было шесть месяцев назад, – написал президент Рузвельт королю Георгу 15 октября. – На самом деле оно скорее на нашей стороне, чем на стороне конгресса».

Через месяц мнение конгресса само по себе продвинулось вперед в ответ на призыв президента, и король с удовлетворением сделал следующую запись в своем дневнике: «Вчера (14 ноября) стало известно, что палата представителей конгресса США приняла 18 голосами законопроект о внесении поправок в Закон о нейтралитете, позволяющий американским торговым судам заходить в зоны военных действий. Это очень большое подспорье для нас, хотя, похоже, президенту пришлось направить специальное послание конгрессу, чтобы оно было принято. Америка еще совсем не готова к войне. Но она проснется, когда враг потопит вооруженные американские торговые суда».

Однако именно с Востока, а не с Запада последовал последний толчок, втянувший Америку в войну. На протяжении всего конфликта в Европе Китайско-японская война велась с отрывочной активностью, но поражение Франции и крах ее власти в Индокитае создали новые возможности для японского вторжения в эту страну и в Сиам. Вскоре после завершения Атлантической конференции президент Рузвельт выступил с серьезным предупреждением правительству Японии о том, что дальнейшее вторжение в юго-западную часть Тихого океана приведет к возникновению ситуации, при которой Соединенные Штаты будут вынуждены принять такие контр меры, которые они сочтут необходимыми для защиты прав, интересов и безопасности своей страны.

В своем письме от 15 октября президент поделился некоторыми своими тревогами с королем Георгом: «В данный момент я немного обеспокоен ситуацией в Японии. Я считаю, что император выступает за мир, но джингоисты пытаются надавить на него».

Правительство Соединенных Штатов не жалело усилий для поддержания действий умеренных в Токио, и, по-видимому, это принесло обнадеживающий результат: 15 ноября в Вашингтон прибыл специальный эмиссар адмирал Сабуро Курусу, которому вместе с послом Китисабуро Номурой было поручено изучить возможности урегулирования напряженности.

Однако старания США не увенчались успехом, и опасность окончательного разрыва стала очевидной как в Лондоне, так и в Вашингтоне. Но японские эмиссары продолжали вести бесплодные переговоры с мистером Корделом Халлом, и 6 декабря президент Рузвельт, пытаясь укрепить позиции микадо, обратился к нему с личной просьбой о мире. Однако и этот последний жест оказался бесплодным. Утром 7 декабря махинации японской политики были разоблачены, и ее вероломство обернулось громом среди ясного неба.

Король получил это известие в Виндзоре:

«Суббота, воскресенье и понедельник, декабрь, 6, 7 и 8.

В 9-часовых новостях Би-би-си появилось ошеломляющее сообщение о том, что японцы разбомбили Пёрл-Харбор в Гонолулу, базу флота США, без всякого предупреждения. Премьер-министр сообщил мне, что японцы также совершили налет на Келантан в Малайзии с высадкой войск. В понедельник США и мы объявили войну Японии в ответ на ее неспровоцированную агрессию на наших территориях. Японский переговорщик Курусу вел разговор с мистером Халлом, когда тот получил эту новость. Переговоры между США и Японией намеренно затягивались, чтобы японский флот и армия могли занять свои стратегические позиции для молниеносной атаки на американские острова в Тихом океане без предупреждения. Подготовка, должно быть, заняла недели, возможно, месяцы. Ф.Д. Рузвельт лично направил специальное послание японскому императору с просьбой предотвратить войну между двумя их странами».

Подробности произошедшей катастрофе сообщил королю мистер Черчилль на еженедельном ланче во вторник (9 декабря).

«Премьер-министр пришел на ланч. Он сообщил мне последние новости из Америки, которые оказались ужасны. В Пёрл-Харборе были потоплены и серьезно повреждены 3 американских линкора. В Тихом океане сейчас находятся только 2 действующих корабля США, а это означает, что Америка уже потеряла контроль в Тихом океане. Создалась очень серьезная ситуация для находящихся там наших крейсеров „Принц Уэльский“ и „Рипалс“. Реакцией американцев, вероятно, будут нападки на администрацию Рузвельта за то, что она не подготовила даже флот. Представьте себе, что американский флот находился в гавани, когда власти, видимо, знали, что Япония уже вступила в войну. Уинстон сказал мне, что ему не терпится отправиться в Вашингтон, чтобы уладить различные вопросы с Ф.Д. Рузвельтом».

Однако катастрофа коснулась не только американцев. Одновременно с нападениями японцев на Гавайи и Филиппины произошло нападение на Гонконг и Малайю, каждое из которых принесло за собой шлейф бедствий. Король покинул Лондон, чтобы совершить поездку по промышленным центрам Южного Уэльса, и в Баргойде в среду, 10 декабря, его настигла печальная весть. Он уже собирался уезжать, когда сэра Алана Ласеллеса позвали к телефону и сообщили, что прославленный линкор «Принц Уэльский», на котором мистер Черчилль всего несколько месяцев назад триумфально прибыл на Атлантическую конференцию, потоплен в результате воздушной атаки японцев, а вместе с ним ушел под воду и линейный крейсер «Рипалс».

Эта новость, ужасная сама по себе для любого моряка, была вдвойне ужасна для того, кто понимал, в каком тяжелом состоянии находился флот; однако король не выказал окружающим признаков потрясения. Поездка продолжалась в обычном режиме, и поведение его величества оставалось невозмутимым.

В тот вечер он сделал запись в своем дневнике:

«Незадолго до отбытия из Баргойда мне сообщили, что и „Принц Уэльский“, и „Рипалс“ были потоплены в результате воздушной атаки малайского побережья. Это стало для нас настоящим шоком, учитывая, что значит для нас потеря кораблей в этих водах. Для их замены мы не можем выделить ни одного корабля».

Что в тот же день, находясь в королевском поезде, он написал премьер-министру:

«Новость о потере „Принца Уэльского“ и „Рипалса“ стала большим потрясением для королевы и меня во время нашей сегодняшней поездки по Южному Уэльсу. Для всех нас это национальная катастрофа, и я боюсь, что это вызовет ужас в Австралии. Отсутствие подробностей делает этот факт еще более неприятным, поскольку все происходит на фоне вчерашних печальных новостей о боевых кораблях США. Я надеялся, что у меня выработался иммунитет к плохим новостям, но это глубоко повлияло на меня, как, я уверен, и на вас. В большом корабле есть что-то особенно „живое“, что вызывает у человека чувство личной утраты, не говоря уже о потере силы».

Переживая общую утрату, его величество телеграфировал президенту Рузвельту: «В этот мрачный момент вашей истории, когда вы подверглись вероломному нападению со стороны Японии, мои мысли и молитвы обращены к вам и великому народу Соединенных Штатов. Мы искреннее гордимся тем, что сражаемся на вашей стороне против общего врага. Мы разделяем вашу непреклонную решимость и вашу уверенность в том, что с Божьей помощью силы тьмы будут преодолены и четыре свободы[163] будут установлены в мире, очищенном от тирании».

И, думая о трагедиях Пёрл-Харбор и Малайи, он обратился к своему народу в день Рождества: «Масштабы этого грандиозного конфликта постоянно расширяются. Теперь он простирается до Тихого океана. Воистину, это суровое и мрачное время. Но по мере того, как война разгорается все сильней, мы, несомненно, все больше убеждаемся в величии нашего дела».

Глава 8

Переломный ход войны

1942–1943

I

Когда мистер Черчилль вернулся в Лондон в январе 1942 года, по окончании своей первой конференции с президентом Рузвельтом после вступления Америки в войну[164], он сказал королю Георгу, что «теперь уверен в окончательной победе, поскольку Соединенные Штаты Америки жаждут схватиться с врагом и приступили к действию на полную мощность с привлечением людей и производственных материалов; Великобритания и США теперь „поженились“ после многих месяцев „хождения вокруг да около“». В конечном счете оптимизм премьер-министра полностью оправдался. Японские бомбы, упавшие на Пёрл-Харбор в Маниле 7–8 декабря 1941 года, одним махом достигли того, чего президент Рузвельт, со всей его гениальной государственной мудростью, возможно, никогда бы не достиг; фактическое уничтожение Тихоокеанского флота привело объединенную Америку к войне. Тем не менее первые семь месяцев 1942 года обернулись для союзников практически непрекращающимися катастрофами, и только храбрый человек рискнул бы своей репутацией ради пророчества, что к концу этого года «переломный ход войны» будет набирать силу.

К первоначальным катастрофам, постигшим британскую эскадру у берегов Малайи, добавилось еще одно морское потрясение, когда три немецких военных линкора «Шарнхорст», «Гнейзенау» и тяжелый крейсер «Принц Ойген», так долго находившиеся в блокаде в Бресте и так часто служившие недосягаемыми объектами воздушных атак королевской авиации, в ночь с 11 на 12 февраля совершили прорыв через Ла-Манш и уплыли под защиту минных полей. Инцидент, имевший незначительное значение по сравнению с теми бедами, которые уже произошли и которые случились позже, тем не менее вызвал большое возмущение в Великобритании, где он был расценен как серьезный удар по национальному престижу страны и военно-морского флота.

Однако этот эпизод отошел на второй план в сравнении с новостями, последовавшими четыре дня спустя. 15 февраля символ мощи Запада на Востоке, островная крепость Сингапур, гарнизон которой насчитывал около 60 000—70 000 человек, после двухнедельной осады сдалась японцам, несмотря на патриотические призывы мистера Черчилля, что «командиры и старшие офицеры должны умереть вместе со своими солдатами. На карту поставлена честь Британской империи и британской армии».

Британия отреагировала на то, что, по словам премьер-министра, было «крупнейшей капитуляцией британских войск в нашей истории», раздражением и смятением, и впервые с момента вступления в должность в мае 1940 года Черчилль обнаружил, что его руководство войной стало объектом серьезной критики со стороны прессы, общественности и палаты общин. Его лидерство в стране не подвергалось сомнению, но выдвигалось требование о реорганизации его правительства и о более широком делегировании части того непосильного бремени ответственности, которое до сих пор он нес в одиночку.

Для короля Георга дурные вести о тех черных февральских днях стали сильнейшим потрясением, и он был глубоко разочарован как в военном успехе, так и в успехе своего премьер-министра. «Я очень расстроен потерей Сингапура и тем фактом, что мы не смогли помешать трем немецким кораблям прорваться через Ла-Манш, – писал он королеве Марии. – В настоящий момент мы переживаем трудный период, и нам потребуется вся наша энергия, чтобы остановить негативные комментарии и критику со стороны прессы и прочих лиц». Он глубоко сожалел об осуждении своего главного министра. Та лояльность, которую он проявил к мистеру Чемберлену, теперь перешла на мистера Черчилля, и его возмущали негативные комментарии во время национального кризиса. «Мне бы хотелось, чтобы люди занимались своим делом и не критиковали бы все время, но в свободной стране с этим приходится мириться», – писал он в то время своему дяде, графу Атлону, тогдашнему генерал-губернатору Канады.

Его величество был так расстроен, что поручил своему личному секретарю «выяснить, что думают люди по этому поводу» и, находясь в Виндзоре, записал в своем дневнике за 14–16 февраля результаты опросов сэра Александра Хардинджа. Все те, кого он опросил, были согласны, как и все прочие, с тем, что Уинстон – тот самый и действительно единственный человек, который может провести страну через войну. Но растет ощущение, что из-за его чрезвычайной озабоченности бесчисленными проблемами вполне могут быть аспекты обороны, которые не получают должного внимания. Это чувство перерастает в раздражение, по мере того как наши поражения множатся. Наши неудачи, несомненно, будут продолжаться еще долго, и поэтому крайне важно, чтобы какая-то форма реорганизации произошла сейчас, иначе следующая буря может быть не преодолена и правительство будет свергнуто со всеми вытекающими отсюда тяжелыми последствиями.

«Есть две причины для реконструкции правительства и реорганизации высшего руководства войной.

1. Постоянные, хотя, возможно, и неизбежные неудачи нашего оружия начинают подрывать доверие людей к ведению войны их нынешними лидерами.

2. Распространение войны на Тихий океан возлагает слишком тяжелое бремя на одного человека, который является одновременно министром обороны и премьер-министром, и ухудшение здоровья мистера Черчилля будет носить характер национальной катастрофы.

Я сказал Алеку, что, возможно, он, Черчилль, внесет некоторые изменения, но пожелает остаться министром обороны со всеми вытекающими последствиями».

Прогноз его величества не мог быть более точным. Когда премьер-министр пришел 17 февраля на его еженедельный ланч по вторникам, король записал, что он был «очень зол» из-за всего этого и сравнил это с охотой на тигра, когда рядом с ним жужжит рассерженная оса. Он отрицал, что руководил войной как министр обороны, но утверждал, что «если он будет руководить этой страной, то должен знать все». Он был полон решимости остаться на посту министра обороны, но был полностью готов пересмотреть и реконструировать свое правительство. По сути, он так и поступил несколько дней спустя.

В составе военного кабинета остались мистер Эттли, мистер Иден, сэр Джон Андерсон, мистер Оливер Литтелтон и мистер Эрнест Бевин. Сэр Кингсли Вуд и мистер Гринвуд были отправлены в отставку, и премьер-министр решился на смелый эксперимент, добавив сэра Стаффорда Криппса, который недавно вернулся из Москвы в качестве лорда-хранителя печати и главы палаты общин. С этой вновь сформированной командой Черчилль предстал перед палатой общин и 25 февраля получил вотум доверия.

Король с удовлетворением узнал об изменениях. «Я рад, что Уинстона убедили сделать это до, а не после дебатов, – был его комментарий. – Палата общин хочет, чтобы их возглавил Уинстон, но им не нравится, как он с ними обращается. Он любит поступать по-своему, без чьего-либо вмешательства, и никто не потерпит такого обращения в этой стране».

Даже глубокая уверенность мистера Черчилля, похоже, сильно пошатнулась в момент поражений союзников. На одном из еженедельных ланчей он в минуту уныния сказал королю, что «Бирма, Цейлон, Калькутта и Мадрас в Индии и часть Австралии могут попасть в руки врага», и его уныние отразилось в комментарии его величества: «Сможем ли мы держаться вместе перед лицом всех этих невзгод? Мы как-то должны».

В конце пятого тома своего дневника 28 февраля 1942 года он написал: «Я не могу избавиться от чувства подавленности из-за перспективы на будущее. Случиться может все, что угодно, и будет замечательно, если нам где-нибудь повезет».

Однако даже намека на его подавленность нет в письме, которое король отправил президенту Рузвельту несколько дней спустя через своего шурина, мистера Дэвида Боуз-Лайона, в то время направлявшегося в Вашингтон по правительственным делам.

«Март, 11, 1942 года

Мой дорогой президент Рузвельт!

После возвращения мой премьер-министр рассказал мне о многочисленных беседах, которые вы с ним провели в Белом доме, когда вам удалось решить так много вопросов, жизненно важных для военных усилий обеих наших стран. Я так рад, что вы и он узнали друг друга ближе, поскольку всегда считал, что это очень важно для нашего плодотворного сотрудничества. Многое произошло с декабря прошлого года, когда Япония совершила вероломное нападение на наши территории, но она не учла, во что обойдутся ей наши совместные усилия, когда они вступят в силу. Нам пришлось пережить неудачи на Тихом океане, но дай нам Бог, чтобы объединенные силы наших двух стран действовали сообща, дабы их исправить. Мистер Черчилль показал мне ваш обнадеживающий ответ на его длинную телеграмму, в которой вы сообщаете ему, как вы можете нам помочь. Доставка грузов морем – это наше единственное серьезное препятствие на пути к достижению наших непосредственных целей, но, хотя подготовка к этому потребует времени и больших усилий со всех сторон, конечная цель, то есть Победа, несомненно, будет за нами».

Несколько недель спустя король Георг вступил в личный контакт с представителем другого крупного союзника Великобритании – Советского Союза. Мистер Молотов тайно прибыл в Лондон 2 мая, направляясь в Вашингтон, с планами по закреплению тех территориальных преимуществ, которые Россия получила в результате своего злополучного пакта с Гитлером.

Теперь СССР требовал от Великобритании официального одобрения ее аннексии Прибалтийских государств, Восточной Польши и Бессарабии, а также признания ее новой границы с Финляндией. Эти требования противоречили взглядам Великобритании и Соединенных Штатов, стремившихся отложить обсуждение территориальных изменений до тех пор, пока не будет одержана победа, а затем осуществить общее урегулирование в соответствии с принципами Атлантической хартии, которых придерживался Сталин. В качестве альтернативы советским заявлениям мистер Иден предложил англосоветский союзный договор сроком на двадцать лет, сформулированный в общих чертах и без каких-либо упоминаний о границах, и мистер Молотов в конечном итоге с неохотой согласился. Соглашение было подписано 26 мая.

Король принял советского министра иностранных дел 22 мая, и у него сложилось впечатление, что «он выглядит маленьким скромным человеком с тихим голосом, но на самом деле является диктатором». Позже он писал королеве Марии:

«…Вы будете удивлены, узнав, что я встречался с Молотовым, советским министром иностранных дел, прежде Уинстона, когда он находился здесь с целью обсудить договор, который Иден и Сталин обговорили в Москве в декабре прошлого года. Молотов был неуступчив в пограничном вопросе по поводу Прибалтийских государств и Польши и не мог понять, что мы не можем оставить Польшу в беде. Дело зашло в тупик, и Иден предложил Молотову рассмотреть новый договор, который является пактом о взаимопомощи на данный момент и в послевоенный период и не касается границ. Уайнант очень помог нам, убедив Молотова, что Америка не одобрит договор с границами, поскольку он противоречит Атлантической хартии. Результатом всех бесед стало то, что Молотов передумал и подписал новый договор перед отъездом в США. Тайна была тщательно сохранена и не должна быть раскрыта до тех пор, пока Молотов не вернется в Россию. Теперь у нас есть своего рода влияние на Россию, и обе стороны, похоже, довольны этим. Молотов человек спокойный, но с огоньком в глазах и чувством юмора. Переводчиком был Майский. Держался он достаточно вежливо, и, вероятно, его приезд сюда помог ему понять значение личных контактов…»

Но волна катастроф продолжалась. Капитуляция генерала Уэйнрайта в битве за Коррегидор положила 9 апреля конец последнему доблестному сопротивлению американских и филиппинских войск на полуострове Батаан. К концу апреля британские и нидерландские владения в Ост-Индии были захвачены противником, а сопротивление союзников японцам в южной части Тихого океана полностью сломлено. Месяц спустя британские и китайские войска были изгнаны из Бирмы, а японские армии стояли на пороге Индийской империи. Казалось, что недавнее предсказание мистера Черчилля вот-вот сбудется.

Теперь люфтваффе начали серию рейдов Бедекера на исторические города Англии в отместку за британские бомбардировки немецких промышленных центров. Эксетер, Бат, Норвич и Йорк сильно пострадали, не принося никакой материальной выгоды противнику. Король был возмущен. «Возмутительно, что немцы прилетают и бомбят наши соборные города вроде Бата, – писал он, – которые, как они знают, не защищены и в которых нет военной промышленности, в качестве „ответных рейдов“ за то, что мы делаем с их военной промышленностью».

Худшее ждало впереди. В России немецкие армии, переправившись широким фронтом через Дон, достигли Ростова; а в Африке контрнаступление Роммеля угрожало уже воротам Каира. Начав атаку 26 мая, этот Лис Пустыни 11 июня вынудил французов эвакуировать Бир-Хакейм, а неделю спустя осадил Тобрук. Неожиданная сдача этой надежно укрепленной позиции произошла 20 июня, и Роммель двинулся на восток из Ливии в Египет, достигнув Эль-Аламейна – в 60 милях к западу от Александрии – 1 июля.

В этот критический момент в судьбе союзников требовалась твердость духа и непоколебимая решимость продолжать борьбу. Только слепая вера в справедливость дела, за которое боролись британцы, и уверенность в том, что время на их стороне, могли поддерживать надежду на окончательную победу, когда все казалось таким мрачным.

На Вестминстерском фронте эффект общей подавленности и неуверенности нашел выражение в открытых нападках на премьер-министра. Критики Черчилля в очередной раз набрались смелости и выступили с прямым вызовом его руководству, и 23 июня сэр Джон Уордлоу-Милн направил уведомление о вынесении порицания правительству за его руководство войной. Мистер Черчилль находился в Вашингтоне, когда до него дошла эта новость, – на самом деле он был занят заблаговременной подготовкой к операции в Северной Африке, которая должна была превратить отлив поражения в прилив победы, – но он немедленно вылетел домой и 1 июля предстал перед своими критиками в палате общин. Там он выслушал предложение сэра Джона Уордлоу-Милна отделить должность министра обороны от должности премьер-министра и его более реакционное предложение – в том смысле, что оно восходило к временам герцога Кембриджского[165], – назначить герцога Глостерского главнокомандующим британской армией.

Однако в этот раз повторение тех событий, которые привели к падению мистера Асквита в 1916 году или мистера Чемберлена в 1940 году, не должно было случиться. После того как 2 июля Роммель потерпел поражение при Эль-Аламейне и отступил, обороняясь от британского натиска, немцы больше никогда не предпринимали крупных наступательных действий в Северной Африке, а тем временем в России летнее наступление Красной армии положило начало ее напористому и беспощадному продвижению от Дона до Эльбы. В Азии и на Тихом океане наступление японцев также было остановлено, а высадка американских войск на Соломоновых островах 7 августа стала первым шагом на кровавом пути к долгожданной победе[166]. На всех фронтах доминирующее положение перешло от противника к союзникам, и вскоре после этого началась серия конференций, на которых параллельно с согласованными планами окончательного разгрома Германии, Италии и Японии была разработана политика использования этой победы для достижения мира.

Эта позиция была адекватно изложена президентом Рузвельтом в письме королю Георгу: «Пожалуй, я могу подвести итог, сказав, что в целом положение всех нас осенью 1942 года улучшилось по сравнению с прошлой весной и что, хотя 1943 год не принесет нам полной победы, дела идут на подъем, а дела для оси достигли пика эффективности».

II

Конституционный путь правления короля Георга VI можно назвать гладким по сравнению с правлением его отца. Хотя изменения в политической системе Соединенного Королевства и Британского Содружества, произошедшие во время его правления, были самыми масштабными, в основном они достигались благодаря соглашению и не отмечались ожесточенными спорами, омрачавшими последние годы правления короля Эдуарда VII и начало пребывания короля Георга V на троне. Ему не приходилось принимать столь важных конституционных решений, как обещание его отца мистеру Асквиту создать достаточное количество пэров для обеспечения принятия законодательства в верхней палате, и его выбор премьер-министров не был обусловлен каким-либо серьезным душевными переживаниями, за исключением его собственных предпочтений.

Тем не менее у короля Георга VI имелся опыт – несомненно, уникальный среди британских монархов, – когда его премьер-министр дважды давал ему советы относительно преемственности на посту премьер-министра в случае, если этот пост окажется вакантным, и не в результате политического поражения или смерти по естественным причинам, а в случае смерти существующего премьера в результате действий противника или непредвиденных обстоятельств военного времени.

Новая тотальность войны – и акцент, сделанный мистером Черчиллем на важности личных контактов и дискуссий между ним и политическими лидерами Соединенных Штатов и Советского Союза, – делала Черчилля уязвимым во время его поездок в случае возможного нападения вражеских подводных лодок или самолетов, а также в результате трагедии со смертельным исходом.

Возникновение такой опасной ситуации пришло в голову если не самому премьер-министру, то некоторым должностным лицам во время поездки мистера Черчилля на встречу с президентом Рузвельтом у берегов Ньюфаундленда. По этому случаю мистер Эттли выразил беспокойство, что немецкий линкор «Тирпиц» может предпринять попытку потопить или захватить «Принца Уэльского», на что мистер Черчилль выразился следующими словами: «Боюсь, такой удачи не будет». Однако, когда сам король обратил внимание на связанные с этим опасности, премьер-министру пришлось прислушаться к его совету.

На ланче во вторник, предшествовавшем отъезду мистера Черчилля в Вашингтон в июне 1942 года, король спросил премьер-министра, кого бы он рекомендовал в качестве своего преемника в случае его смерти, и в письме, датированном тем же днем (16 июня), мистер Черчилль дал официальный совет – его величество должен доверить формирование нового правительства мистеру Энтони Идену, «который, по моему мнению, является выдающимся лидером крупнейшей политической партии в палате общин и в национальном правительстве, которое я имею честь возглавлять».

Таким образом, преемственность была обеспечена, но по мере продолжения войны обязанности министра иностранных дел все чаще и чаще брал на себя сам мистер Иден и в поездках за границу подвергался тем же опасностям. Наконец настало время (это произошло накануне Ялтинской конференции в феврале 1945 года), когда и он, и мистер Черчилль должны были одновременно отсутствовать в стране. Король Георг снова обратился за рекомендациями к своему премьер-министру и получил от него весьма необычный совет, что, если и мистер Иден, и он сам погибнут во время предстоящей поездки, король должен послать за человеком, ко торый не является ни профессиональным политиком, ни членом Консервативной партии. Мистер Черчилль ясно и подробно обосновал свой выбор:

«Даунинг-стрит, 10, Уайтхолл

Сэр, премьер-министр, выполняя свой скромный долг, подчиняется просьбе вашего величества дать совет относительно его преемника, если и он, и мистер Иден, чье имя уже было названо, будут убиты во время предстоящей поездки.

Премьер-министр считает, что он должен дать этот совет в связи с положением, которое сложилось бы, если бы и он, и мистер Иден погибли одновременно в течение следующих нескольких месяцев или даже недель, когда борьба против Германии висит на волоске и когда функционирует национальное правительство. Как, без сомнения, известно вашему величеству, сэр Джон Андерсон не объявлял себя членом Консервативной партии, которая имеет значительное большинство по сравнению со всеми другими партиями в палате общин. Он избирается в качестве независимого члена от шотландских университетов. При обычных обстоятельствах мистер Черчилль посоветовал бы вашему величеству позаботиться о том, чтобы вы послали за человеком, которого Консервативная партия выбрала бы лидером, имея парламентское большинство. Можно также с большой долей вероятности предположить, что любой консерватор, за которым ваше величество могли бы послать, был бы сразу избран лидером Консервативной партии в соответствии с глубоким уважением, которое эта партия оказывает короне. Однако до окончания войны с Германией необходимо заботиться о сохранении нынешней гармоничной коалиции, заслуги которой, премьер-министр в этом уверен, никогда не будут забыты вашим величеством или народом, принимая во внимание чрезвычайные опасности, через которые мы благополучно прошли. Поэтому было бы крайне уместно, чтобы на время существования коалиции был выбран премьер-министр, который не обязательно являлся бы лидером Консервативной партии, хотя это вполне могло бы произойти, но который соответствовал бы характеру и мировоззрению, а также пользовался бы общим уважением, оказываемым ему как человеку, способному поддерживать существующее общепартийное правительство.

В этом случае не может быть никаких сомнений в том, что долг премьер-министра – посоветовать вашему величеству послать за сэром Джоном Андерсоном в случае гибели премьер-министра и министра иностранных дел.

Новая ситуация, возможно, возникнет после проведения всеобщих выборов. Если Консервативная партия будет избрана большинством, возможно, таким же значительным, какое у нее есть сегодня, они могли бы пожелать, чтобы сэр Джон Андерсон стал членом их партии, или избрать собственного лидера. Весьма вероятно, что в новом парламенте будет превалирующее консервативное большинство; но из этого ни в коем случае не следует, что это большинство не приняло бы сэра Джона Андерсона в качестве премьер-министра, независимо от того, принял ли он руководство Консервативной партией или нет. Поэтому премьер-министр считает, что вашему величеству следует действовать не только в соответствии с конституционными нормами, но и с практическими потребностями времени, послав за сэром Джоном Андерсоном в упомянутом непредвиденном случае.

Разумеется, по скромному мнению мистера Черчилля, было бы противно духу Конституции посылать за кем-то, кто каким-либо образом неугоден партии, которая в данный момент преобладает в палате общин.

Выполняя свой скромный долг, мистер Черчилль остается верным и преданным слугой вашего величества.

Уинстон С. Черчилль».

Этот весьма примечательный документ представляет интерес с нескольких точек зрения. Безусловно, уникально, что ныне здравствующий премьер-министр определил преемственность премьерства, так сказать, «до третьего и четвертого поколения», и это представляет собой важную интерпретацию взаимосвязанных ролей суверена и министра. Мистер Черчилль, несомненно, был в своем праве дать совет, поскольку король попросил его об этом, но интересно порассуждать о том, какой прием был бы оказан его рекомендации, если бы королю пришлось ее принять. Предложение поставить во главе национального правительства беспартийного человека с выдающимся послужным списком логично, но беспрецедентно и, следовательно, крайне смелое, и возникает вопрос, стал бы король, если бы он решил следовать этому совету, консультироваться с лидерами различных партий, входящих в национальное правительство, прежде чем посылать за сэром Джоном Андерсоном. Разумеется, его действия были бы полностью оправданны, поскольку, как написал сэр Айвор Дженнингс: «За исключением случаев, когда правительство уходит в отставку после поражения, у короля есть выбор, который он должен осуществить таким образом, чтобы обеспечить самое сильное правительство за минимальное время». Для этого он должен получить исчерпывающую доступную информацию, будь то от партийного лидера или высокопоставленных государственных деятелей. С другой стороны, король поступил бы не менее правильно, если бы воспользовался au pied de la lettre (в буквальном смысле) предостерегающим советом мистера Черчилля и без лишних церемоний послал за сэром Джоном Андерсоном.

Однако, к счастью, повода для прагматического решения этих проблем не возникло.

III

Лето 1942 года принесло королю Георгу личную утрату. 25 августа Джордж, герцог Кентский, его младший брат, погиб при исполнении служебного долга на сороковом году жизни.

Темпераментный, красивый и обаятельный, герцог Кентский проявил себя во время войны настоящим патриотом.

Счастливо женатый на принцессе Марине Греческой, с началом военных действий он был назначен генерал-губернатором Австралийского содружества, но сразу же попросил о более активном участии в британских военных действиях, поскольку его непреодолимым желанием было сослужить полезную службу своему суверену и своей стране. При приеме на должность в военное время у брата короля возникало множество трудностей, и не последней из них послужил тот факт, что его пост предполагал звание маршала авиации. Эту трудность герцог разрешил сам с самого начала. Отказавшись от своего довоенного звания, он принял звание коммодора авиации и в течение некоторого времени выполнял обычные служебные обязанности, связанные с этим званием. Однако его интересы расширились, и сфера деятельности, которую он избрал для себя, заключалась в обеспечении благосостояния и поддержки Королевских военно-воздушных сил как внутри страны, его старания принесли долгосрочные и положительные результаты. Летом 1941 года он совершил обширную инспекционную поездку по программе подготовки имперских кадров в Канаде, которая завершилась кратким визитом в Соединенные Штаты, где, возобновив их первую встречу в 1935 году, он произвел весьма благоприятное впечатление на президента Рузвельта. «Мы так хорошо провели время вместе в Гайд-парке, – написал президент королю Георгу. – Я очень привязался к нему».

Эта привязанность была взаимной, и, когда 4 июля 1942 года, в День независимости, у герцога и герцогини Кентских родился младший сын, было вполне естественно, что президент Соединенных Штатов оказался в числе его крестных отцов.

«Сын Джорджа и Марины был крещен, – записал король в своем дневнике, – в Виндзоре 4 августа. Присутствовали мама, а также дядя Чарльз (король Норвегии), Георг Греческий и другие члены семьи. Малыша назвали Майкл Джордж Чарльз Франклин. Ф.Д.Р. стал его крестным отцом, так как он родился 4 июля».

Три недели спустя герцог должен был отправиться в очередную поездку с инспекцией Королевских ВВС. Во вторник, 25 августа, он вылетел самолетом из Шотландии в Исландию; вскоре после этого он и все остальные пассажиры, за исключением одного из его спутников, погибли в авиационной катастрофе[167].

Король находился в Балморале вместе с королевой, герцогом и герцогиней Глостерскими. Погода была отвратительная: низкий туман, дождь и восточный ветер – самая плохая погода для полетов, – но король и его свита провели весь день на вересковых пустошах.

В тот вечер за ужином его величество был вызван из-за стола, чтобы принять срочное личное сообщение от госсекретаря авиации.

«Арчи Синклер позвонил мне и сообщил, что Джордж погиб в авиакатастрофе по пути в Исландию. Он вылетел из Инвергордона на военном самолете-амфибии „Сандерленд“ и после получасового полета врезался в гору в Морвене, в поместье Лэнгвелл (Портленд). Эта новость стала для меня большим потрясением, и я должен был сообщить ее Элизабет, а также Гарри и Элис, которые гостили у нас. Он погиб на действительной службе.

Вечером мы отбыли из Балморала в Лондон».

Король действительно был очень расстроен, поскольку он питал глубокую привязанность и любовь к своему младшему брату и восхищался постоянными и добросовестными усилиями, которые тот прилагал, чтобы сыграть свою роль в войне. «Я буду ужасно скучать по нему и его помощи», – написал он Луизе Грейг и с глубоким чувством описал в дневнике похороны, состоявшиеся в часовне Святого Георгия в Виндзоре 29-го числа: «Меня очень тронула служба, краткая и выразительная. Королевские ВВС выделили носильщиков, все младшие офицеры, пилоты-истребители, а также маршалы и вице-маршалы авиации были задействованы в качестве носильщиков гроба. Я присутствовал на очень многих семейных похоронах в часовне, но ни одни из них не тронули меня так сильно… Всех присутствующих я хорошо знал, но не хотел смотреть ни на кого из них, опасаясь потерять над собой контроль. Его смерть и то, как она произошла, потрясли всех, и я получил бесчисленное количество писем от друзей, восхваляющих его заслуги. Война во многом изменила его. Он всегда был обаятелен с людьми всех слоев общества».

Король вернулся в Балморал 1 сентября, чтобы возобновить столь трагически прерванный отпуск. Но он не мог успокоиться, пока не побывал на месте гибели брата и лично не поблагодарил некоторых из тех людей, кто помогал искать тела. Сделал он это в понедельник, 14 сентября, в сопровождении сэра Пирса Лега. Он записал в своем дневнике: «Я поехал на машине в Берридейл, а оттуда пешком добрался до места авиакатастрофы „Сандерленда“, где погиб Джордж. Я познакомился с доктором Кеннеди, который нашел его, фермером Моррисоном и его сыном, которые возглавляли поисковые отряды и группу капитана Притчетта с военно-воздушной базы в Уике. Остатки самолета были убраны, но земля длиной 200 ярдов и шириной 100 ярдов была изранена и выжжена его следом и пламенем. Удар, должно быть, был ужасным, поскольку самолет не походил на самолет, когда его нашли. Я чувствовал, что должен совершить это паломничество».

«Потеря такого доблестного и красивого принца, находившегося в расцвете сил, стала потрясением и горем для жителей Британской империи, прискорбно выделяясь даже в эти тяжелые военные дни, – высказался мистер Черчилль в палате общин. – Его величество короля эта потеря горячо любимого брата очень болезненно затронула».

В своем горе король Георг не забыл позаботиться о вдовствующей герцогине Кентской. С присущей ему сердечностью он сразу же организовал возвращение ее сестры, принцессы Ольги (жены регента Югославии Павла Карагеоргиевича), в Англию из Южной Африки, чтобы она могла составить компанию опечаленной герцогине.

IV

Когда король и королева покинули Гайд-парк в Нью-Йорке в июне 1939 года, они горячо и искренне приглашали президента и миссис Рузвельт нанести им ответный визит. Исторические события отодвинули эту возможность на неопределенный срок, но всякий раз, когда мистер Черчилль посещал Белый дом, он говорил о том времени, когда этот визит станет возможным, чтобы отпраздновать победу. Но победа оставалась еще далеко, а тем временем возникло предположение, что миссис Рузвельт могла бы с пользой приехать в Великобританию с двойной целью: узнать из первых рук о роли, которую играли в британской борьбе женщины, и об условиях содержания войск Соединенных Штатов, дислоцированных в Великобритании. С момента начала войны королева и миссис Рузвельт обменивались письмами с выражениями сопереживания и взаимопонимания, и идея ее приезда горячо приветствовалась.

«Я очень хотел бы сопровождать ее, потому что есть тысяча вещей, о которых я хочу рассказать вам и обсудить с вами, – написал королю президент. – Я хочу, чтобы вы с королевой передали Элеоноре все, что касается проблем наших войск в Англии, о которых она, возможно, не узнает от правительства или военных властей. Мы с вами знаем, что именно мелочи имеют значение, но в официальных отчетах они всегда ставятся на последнее место».

Приезд миссис Рузвельт планировался на 21 октября, но его задержала плохая погода в Ирландии, и 23-го числа король записал: «Мы уже два дня ждем миссис Рузвельт». На самом деле задержка оказалась не напрасной, поскольку означала для короля передышку от аудиенций и других рутинных обязанностей, которые он отменил, дабы находиться в распоряжении своей гостьи.

Она действительно прибыла в тот же день, и король с королевой встретили ее в Паддингтоне. Оттуда они направились в Букингемский дворец с соблюдением того очевидного минимума предосторожностей, с которыми передвигается британский суверен и которые так резко контрастируют с теми всеобъемлющими мерами безопасности, которые ограждают передвижения президента Соединенных Штатов. Ее приезд в изуродованный бомбежками дворец дал жене президента реальное представление об условиях жизни короля и королевы в военное время. Гостью поселили в собственной спальне королевы на первом этаже, но из-за бомбежек ее окна остались без стекол, и вместо них были установлены небольшие деревянные створчатые рамки со слюдой. Но что поразило миссис Рузвельт, так это размер спальни и царивший в ней холод. «Букингемский дворец – огромное здание, и в нем нет отопления, – записала она в своем дневнике. – Не понимаю, как они спасаются от сырости. В комнатах холодно, за исключением небольшой гостиной с горящим камином. В каждой комнате имеется небольшой электрический обогреватель». Ее сын Эллиот, которого король пригласил присутствовать при встрече с ней, настолько впечатлился необъятностью комнаты, что заметил, что по возвращении в Вашингтон ей «придется использовать длинный коридор в Белом доме в качестве своей спальни, потому что та, что есть, больше никогда не покажется подходящей».

Миссис Рузвельт также осталась под впечатлением от обедов во дворце, которые, как сообщил глава министерства продовольствия лорд Вултон, «могли быть поданы в любом доме в Англии и которые шокировали бы дедушку короля». Ее поразило определенное несоответствие в том, что скромная трапеза подавалась на золотых и серебряных тарелках.

Компания на званом обеде была примечательной: в нее, помимо лорда Вултона, входили мистер и миссис Черчилль, генерал Смэтс и его сын, а также лорд и леди Маунтбеттен. Эта дата также оказалась исторической, поскольку в тот день на египетской границе началось крупное наступление генерала Монтгомери из Эль-Ала-мейна, которое в конечном счете должно было вытеснить Роммеля из Египта, Киренаики и Триполитании. На протяжении всего обеда и последующего за ним показа фильма «Там, где мы служим»[168] было замечено, что премьер-министр выглядел рассеянным и замкнутым. Наконец, он больше не мог выносить неизвестности и, извинившись, отправился звонить на Даунинг-стрит, 10, чтобы узнать новости о ходе сражения. То, что он услышал, очевидно, ему понравилось, потому что он вернулся удовлетворенный и стал напевать «Выкати бочку».

Король и королева сделали все возможное, чтобы их гостья могла как можно больше увидеть и услышать, и лично сопровождали ее при осмотре разбомбленного Лондона – собора Святого Павла, главного городского центра управления в Мургейте и Гилдхолле, а также организовали поездку через разрушенные районы Ист-Энда в приют в Степни, где находилось три тысячи человек. Когда 25 октября миссис Рузвельт уехала из Лондона, король направил президенту следующее послание:

«Миссис Рузвельт покинула нас сегодня утром, чтобы продолжить свою поездку. Мне хотелось бы выразить вам, какое истинное удовольствие нам доставило то, что она остановилась в Букингемском дворце. Совершенное ею столь длительное путешествие в это опасное военное время тронуло и восхитило наш народ, и они очень рады приветствовать ее здесь. Мы провели несколько приятных бесед, и мы с нетерпением ждем ее впечатлений о военной деятельности наших женщин после того, как она завершит организованную для нее насыщенную программу.

Большое спасибо за ваше письмо, переданное мне миссис Рузвельт. Я согласен с тем, что вы говорите, и мне бы хотелось, чтобы мы еще раз обсудили все вместе. Будем надеяться, что это станет возможным раньше, чем мы думаем.

Самые наилучшие пожелания от нас обоих.

Георг R.I.».

Королю и королеве очень понравился визит миссис Рузвельт, и они убедились, что она с пониманием относится к трудностям, с которыми сталкиваются они и их народ, и к идеалам, которые побуждают их двигаться вперед.

Позже миссис Рузвельт описала свои собственные впечатления: «Король и королева относились ко мне с величайшей добротой. То чувство, которое возникло у меня по поводу них во время их визита в Соединенные Штаты, – что они просто молодая и очаровательная пара, которой предстоит пережить очень трудные испытания, – начало возвращаться ко мне, усиливаясь осознанием того, что теперь они прошли через многое и очень хотят рассказать мне об этом. За все время моего общения с ними я прониклась величайшим уважением как к королю, так и к королеве. Я не всегда соглашалась с идеями, высказанными королем по международным вопросам, но тот факт, что они оба делают исключительно огромную работу для своего народа в самые трудные времена, бросается в глаза, когда находишься рядом с ними, и вызывает восхищение их характерами и преданностью долгу».

V

«Многое произошло с тех пор, как я начал этот том несколько месяцев назад, – написал король 31 октября 1942 года. – Большая часть его содержания вызывает уныние, поскольку немногие наши военные экспедиции были успешными. Однако, учитывая, что сражению в Египте исполнилась неделя, я надеюсь, что следующий том будет содержать больше воодушевляющих новостей об успехе».

Его величеству не пришлось ждать долго исполнения своих ожиданий. Днем 4 ноября он репетировал с мистером Логом тронную речь, которой открывал парламент 11-го числа. Эти священные часы репетиций запрещалось прерывать иначе, как в случае крайней необходимости, и именно поэтому король, вопросительно взглянув на своего собеседника, ответил на телефонный звонок. Однако то, что он услышал, очевидно, его обрадовало, поскольку по воспоминанию мистера Лога: «Он взволнованно произнес: „Ну, прочтите это, прочтите это“, и я услышал, как по проводам передают грандиозную новость о сражении в Ливии и поражении Роммеля». «Враг отступает полным ходом, – сказал король. – Спасибо, хорошие новости, – и с улыбкой повернулся ко мне».

То сообщение, которое зачитали королю по телефону, было телеграммой генерала Александера премьер-министру:

«После двенадцати дней тяжелых и упорных боев 8-я армия нанесла сокрушительное поражение немецким и итальянским войскам противника под командованием Роммеля в Египте. Вра жеский фронт прорван, и мощные британские бронетанковые соединения прошли через него и действуют в тылу противника. Та часть сил противника, которая может уйти, полностью отступает и подвергается преследованиям со стороны наших бронетанковых и мобильных подразделений, а также наших военно-воздушных сил. Остальные вражеские дивизии все еще находятся на пози циях, пытаясь предотвратить поражение, и они, вероятно, будут окружены и отрезаны.

Королевские ВВС на протяжении всего сражения оказывали необходимую поддержку на суше и непрерывно бомбят отступающие колонны противника.

Боевые действия продолжаются».

«Наконец-то победа, как это успокаивает нервы», – записал король в своем дневнике и прикрепил копию телеграммы генерала Александера к странице с записями на этот день.

«Букингемский дворец, 5 ноября 1942 года

Мой дорогой Уинстон!

Я должен передать вам самые теплые поздравления с великой победой 8-й армии в Египте. Я был вне себя от радости, когда получил эту новость, как и все остальные. В ходе наших многочисленных совместных бесед в течение длительного периода я понял, что ликвидация Африканского корпуса, угрозы Египту, являлась вашей единственной целью, самой важной из всех других многочисленных операций, с которыми вам приходилось иметь дело. Когда я оглядываюсь назад, думаю о тех долгих часах напряженной работы, которые вы потратили, и о многих милях, которые вы преодолели, дабы привести эту битву к такому успешному завершению, и что вы имеете полное право радоваться; спустя время и остальные наши люди будут очень благодарны вам за то, что вы сделали. Я не могу сказать большего. Наконец-то армия воспрянула духом, поскольку это прежде всего ее победа, которой эффективно помогают воздушные силы и те, кто действуют из морских глубини.

Мне очень приятно, что все воспринимают эту победу спокойно и с благодарностью, их радость очень глубока и искренна.

Остаюсь всегда искренне ваш

Георг R.I.».

Менее чем через неделю появились очередные утешительные новости. «Операция „Факел“ началась рано утром в воскресенье, как и было запланировано», – записал король в своем дневнике 8 ноября, что послужило итогом пятимесячного тщательного планирования и подготовки.

Англо-американская высадка в Северной Америке стала первой крупной полномасштабной операцией в ходе войны, предпринятой по инициативе самих союзников, а не в ответ на усиление натиска противника. Этот успех имел огромное психологическое, политическое и стратегическое значение. Он доказал как друзьям, так и врагам, что, несмотря на тяжелые потери в Тихом океане и Юго-Восточной Азии, а также недавнее поражение британских войск в Западной пустыне, объединенные силы англо-американского альянса способны провести операцию гораздо большего масштаба, чем немцы считали возможной. Более того, это продемонстрировало, что союзники, благодаря своему господству на море, отличной защищенности и ловкости, смогли нанести внезапный удар решающими силами в неожиданном месте и на большом расстоянии от своих берегов.

Внезапное появление британской и американской армий в Северной Африке стало отправной точкой для французского сопротивления врагу на французской земле и окончательно устранило опасность оккупации Северной Африки державами оси. Оно обеспечило базу для дальнейших военных операций против «мягкого подбрюшья стран оси», и, что более важно, это прозвучало похоронным звоном по немецким и итальянским войскам, отступившим под сокрушительными ударами 8-й армии, поскольку теперь они оказались между двух огней.

Однако последующий успех операции «Факел» не обошелся без определенных проблем и трудностей, главной из которых была «энигма» адмирала Дарлана. Эта загадочная фигура недавно завершила турне по Северной Африке и прибыла в Виши, но известие о серьезном заболевании сына заставило его вернуться в Алжир 5 ноября, поэтому он присутствовал при высадке союзников. Адмирал Дарлан представлял собой человека, всегда готового к действию, поэтому именно с ним генерал Марк Кларк, представитель Верховного главнокомандующего союзников, решил иметь дело.

Все закончилось тем, что адмирал Дарлан, который с самого начала командовал сопротивлением высадке союзников, 11 ноября отдал приказ о «прекращении огня» и взял на себя полную власть на всей территории Северной Африки совместно с англо-американскими войсками. В тот же день он телеграфировал приказ французскому боевому флоту в Тулоне выйти в море, в случае если ему будет угрожать опасность неминуемого захвата немцами, чьей немедленной реакцией на высадку союзников в Южной Африке была оккупация «неоккупированной» зоны Франции.

Не может быть никаких сомнений в том, что первоначальное соглашение между адмиралом Дарланом и эмиссарами генерала Эйзенхауэра имело важное значение для союзников, поскольку оно привело к тому, что вишистско-французские власти в Северной и Западной Африке согласились с ситуацией, сложившейся в результате высадки союзных войск, и тем самым спасли жизни многих британцев и американцев. «Дарлан был политической инвестицией, навязанной нам обстоятельствами, – писал генерал Марк Кларк, – но, используя его, мы получили сенсационную выгоду в виде человеческих жизней и времени».

Общественное мнение в Британии, однако, глубоко обеспокоилось перспективой того, что человек, чья репутация оппортуниста была хорошо известна, признан главой нового французского правительства в Африке, и премьер-министр в особенности подвергся критике за подчинение американскому влиянию. Потопление французского флота в гавани Тулона 27 ноября отчасти смягчило враждебное отношение к Дарлану, поскольку все помнили, что в 1940 году он пообещал, что флот никогда не попадет в руки немцев, но только 10 декабря, на секретном заседании палаты общин, мистер Черчилль смог развеять, по крайней мере в некоторых отношениях, подозрения тех, кто опасался, что под давлением целесообразности союзники заключили договор с французскими «квислингами»[169].

Король разделял общее недоумение и неуверенность. Когда до него дошло известие о затоплении французского флота, он записал: «Дарлан, должно быть, знал, что немцы только и ждут удобного случая, чтобы захватить флот, и 11 ноября обратился к ним с просьбой выступить. В 1940 году, будучи морским министром в правительстве Петена сразу после падения Франции, он пообещал нам, что французский флот будет затоплен, прежде чем начнется война с Германией; и это произошло. Хотел бы я разобраться в этом Дарлане. Мы должны использовать его сейчас, но как долго?»

Ответ на вопрос короля Георга не заставил себя долго ждать. В канун Рождества щекотливая проблема, связанная с тем, что делать с адмиралом Дарланом, разрешилась пулей молодого француза по имени Боннье де ла Шапель, который застрелил Дарлана у дверей его штаб-квартиры в Летнем дворце в Алжире. Об этом эпизоде генерал Кларк написал с безжалостной прямотой: «Смерть Дарлана стала, несомненно, актом провидения. Жаль, что он пошел этим путем, но со стратегической точки зрения его удаление со сцены похоже на вскрытие болезненного фурункула. Он выполнил свою задачу, и его смерть решила то, что могло стать очень сложной проблемой, – что с ним делать в будущем».

Однако ситуация в Северной Африке продолжала ухудшаться; теперь в Алжире за власть и за благосклонность союзников боролись три французские группы. В первую входили новообращенные эпигоны, признававшие Виши и маршала вплоть до высадки союзников; во вторую – сторонники генерала Жиро, который, пользуясь официальным признанием союзников, был назначен главнокомандующим французскими войсками; в третью входили те, кто поддерживал генерала де Голля, который из-за своей непримиримости и последовавших за этим конфликтов с мистером Черчиллем и президентом Рузвельтом оказался отстраненным от власти. Существование этих враждующих группировок создавало немалые трудности для Верховного главнокомандующего и его политических советников.

Существовали и другие англо-американские проблемы. Начало наступления союзников на Тунисском фронте затянулось, чем позже не преминул воспользоваться Роммель, и стало очевидно, что Верховному командованию союзников в Северной Африке необходима координация действий. Более того, в ходе операции «Факел» потребовались большие затраты по транспортировке и снабжению, и потери союзников в Атлантике от нападения немецких рейдеров были особенно тяжелыми. Мистер Черчилль срочно обратился к президенту Рузвельту с просьбой прислать дополнительные грузовые суда, чтобы обеспечить бесперебойное снабжение Великобритании продовольствием и материально-техническими ресурсами.

Король был осведомлен обо всех этих обстоятельствах, и, хотя испытывал воодушевление от масштабов успеха, достигнутого в Северной Африке, хорошо осознавал трудности, которые ожидали его впереди: «К середине 1943 года у нас наступят тяжелые времена, и нам придется сократить здесь наши военные усилия, что затянет войну и возложит на США больше работы, чтобы все мы могли продолжать действовать. Все это не очень приятные новости для меня. Внешне нужно с оптимизмом смотреть в ожидающее нас в 1943 году будущее, но нынешняя перспектива угнетает меня изнутри».

Не только политические и военные дела занимали короля Георга в те дни. Потеря брата, герцога Кентского, и особенно ее трагическая внезапность глубоко потрясли его. В Новом году он написал, что воспользовался случаем, чтобы привести свои дела в порядок, поскольку «после смерти Джорджа эти вопросы занимают важное место в голове, ибо нужно быть готовым ко всем непредвиденным обстоятельствам».

Необходимость в дальнейших непосредственных консультациях между мистером Черчиллем и президентом Рузвельтом по вопросам общей стратегии ведения войны становилась все более насущной, и король с облегчением и удовлетворением воспринял известие о предстоящей в январе конференции в Касабланке. Он был очень рад встречам между двумя людьми, которые пользовались его доверием и восхищением и даже в какой-то степени его привязанностью, но он всегда опасался за безопасность мистера Черчилля во время этих длительных поездок. «С тех пор как он стал моим премьер-министром, – писал король королеве Марии, – я изучил, как работает его мозг. Он рассказывает мне о своих идеях и планах на будущее больше, чем можно себе представить, и, только когда приходит время, делится ими со своими коллегами и начальниками штабов. Но я надеюсь и верю, что он сразу же вернется домой».

Требования соблюдения секретности во время встречи в Касабланке были усилены, поскольку, как записал король Георг, «Ф.Д.Р. не должен покидать США, пока он является президентом, без согласия конгресса. Но на такой войне, как эта, люди должны встречаться, чтобы тайно обсудить дела».

Его величество направил президенту личное письмо, написанное собственной рукой, которое передал премьер-министр.

«Мой дорогой президент Рузвельт!

Я так рад, что вы и мистер Черчилль собираетесь встретиться еще раз. Вам придется обсудить множество проблем относительно нашей будущей стратегии ведения войны в 1943 году.

Усилия наших двух стран, будь то по отдельности или объединенные, уже показали всему миру, что мы полны решимости уничтожить врагов цивилизации. Ваши размышления по этому поводу, я уверен, проложат путь к успешному и победоносному завершению войны.

Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что вы не можете приехать ко мне для проведения бесед, чтобы мы могли встретиться и возобновить дружеские отношения, которые завязались у нас в Белом доме и в Гайд-парке в 1939 году.

Королева и я были очень рады принять миссис Рузвельт здесь в октябре прошлого года, и мы надеемся, что она вернулась к вам с хорошим самочувствием после своего напряженного визита. Я попросил мистера Черчилля передать вам это письмо.

С самыми лучшими пожеланиями, всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

На что президент ответил:

«Мой дорогой король Георг!

Мне бы очень хотелось, чтобы вы были с нами в течение этих десяти дней – поистине уникальной встречи по своей основательности и подлинному духу товарищества между каждым должностным лицом и его „противоположным номером“.

Что касается мистера Черчилля и меня, то мне нет нужды говорить вам, что мы составляем идеально подобранную команду как в упряжке, так и вне ее, и, кстати, нам, как всегда, было очень весело вместе. Наши исследования и различные соглашения должны принести и будут приносить хорошие плоды.

Моя жена была в восторге от всего, что она увидела и узнала в Англии, и я очень благодарен вам и королеве за все, что вы для нее сделали.

Мои самые добрые пожелания вам обоим.

Всегда искренне ваш

Франклин Д. Рузвельт».

Король Георг с нетерпением и тревогой ожидал возвращения своего премьер-министра в Англию, а тем временем с пристальным вниманием следил за событиями в Северной Африке. Готовясь к беседе с мистером Черчиллем, он принял мистера Мака, представителя министерства иностранных дел в штабе генерала Эйзенхауэра, и задал ему уточняющие вопросы, в результате чего ему было обещано подготовить доклад на эту тему. Однако это лишь сделало американскую позицию еще более неясной. «Вся ситуация в Северной Африке остается для меня загадкой», – записал король, прочитав меморандум мистера Мака.

Что его величеству было трудно понять, и многие в то время в Британии разделяли его недоумение, так это очевидное отсутствие различий со стороны американских политических и военных властей в Северной Африке при назначении некоторых французов с ярко выраженным вишистским прошлым на ответственные должности в военном командовании и гражданской администрации. И президента, и премьер-министра оттолкнули высокомерие и упрямство генерала де Голля, его нежелание сотрудничать с генералом Жиро и его отказ признать любую власть, кроме абсолютной. Но король прекрасно понимал чувства тех французов, которые в 1940 году рисковали всем ради сохранения чести и независимости Франции, и он, конечно, проявлял большую признательность, чем мистер Рузвельт или мистер Черчилль, генералу де Голлю за его способность к выживанию и умению добиваться своего.

«Премьер-министр пришел на ланч, – написал король 9 февраля. – Он выглядел очень хорошо, бодрым и совсем не уставшим после долгого путешествия. Он предоставил мне подробный отчет о конференции, был в восторге от своего визита в Турцию и восхвалял ловкость 8-й армии. Он в ярости из-за того, что де Голль отказался принять приглашение Рузвельта встретиться с ним и Жиро. Последний подружился с Ф.Д.Р., и они отлично поладили. Я предупредил Уинстона, чтобы он не торопился с де Голлем и Национальным комитетом президента. Уинстон сегодня встречается с Массильи (послом Франции в Турции и Великобритании). Я сказал Уинстону, что хорошо понимаю позицию де Голля и наших соотечественников, которым не нравится идея водить дружбу с теми французами, которые сотрудничали с немцами.

Генерал Берже, ныне официальный представитель в Северной Африке, подписал перемирие в 1940 году. Однако англо-американские отношения гораздо важнее споров между французами. Теперь французы могут сражаться, чтобы искупить свою вину. Я очень надеюсь, что де Голль и Жиро сойдутся».

Однако эта надежда оказалась всего лишь благим пожеланием. Оба французских генерала, хотя номинально и обладали совместной властью, ни в коем смысле не пожелали «сойтись вместе». Политическая ситуация в Северной Африке продолжала оставаться запутанной. Кроме того, военное положение серьезно ухудшилось, когда 12 февраля Роммель, нанеся метко направленный контрудар в западном направлении, атаковал американские войска на Тунисском фронте и выбил их из Фаида и Кассерена. 20-го числа немецкий удар прорвал Кассеринский перевал. Позиции американцев были прорваны на глубину 18 миль; они понесли тяжелый урон в живой силе и потеряли около сотни танков и такое же количество орудий.

Король был глубоко встревожен этим поражением и решил обсудить ситуацию с премьер-министром; но мистер Черчилль слег с гриппом. Его величество беспокоило не только нынешнее поражение в Тунисе, которое, несомненно, можно было исправить, – союзные войска действительно заняли позиции 27–28 февраля, – но он опасался за политическое будущее. В Касабланке было решено, что следующим шагом против стран оси станет широкомасштабное наступление на Сицилию (операция «Хаски»), и его величество считал, что политические последствия высадки в Северной Африке вполне могут повториться на итальянской земле. «Я полагаю, что у нас должен быть четкий совместный план на этот счет и что мы должны быть твердыми и не иметь дела ни с фашистским режимом, ни с людьми Муссолини, ни с каким-либо квислингом» – так он прокомментировал это.

Лишенный возможности обсудить ситуацию с премьер-министром, король взялся за перо («Я писал ему об общей политической и военной ситуации в Северной Африке. Я тоже этим не доволен»); и последовала та переписка, которую мистер Черчилль уже оставил в своих воспоминаниях.

«Букингемский дворец, 22 февраля 1943 года

Мой дорогой Уинстон!

Мне очень жаль слышать, что вы больны, и я надеюсь, что вы скоро снова поправитесь. Но, пожалуйста, воспользуйтесь этой возможностью и отдохните, и я надеюсь, вы не забудете, что заслужили отдых после своего последнего тура и вам необходимо восстановить силы для предстоящих напряженных месяцев. В прошлый вторник мне тоже не удалось поговорить с вами, поэтому я пишу вам.

Меня совсем не радует нынешняя политическая ситуация в Северной Африке. Я знаю, что нам пришлось оставить политическую сторону „Факела“ американцам, пока мы можем поддерживать дружеские отношения с Испанией и Португалией во время проведения операции. Я знаю, что вначале нам приходилось вести себя осторожно, но неужели мы ничего не можем сделать сейчас, чтобы укрепить позиции Макмиллана и Александера как в политической, так и в военной сфере, чтобы обе французских стороны объединились?

Теперь я слышу, что с американской точки зрения дату операции „Хаски“ придется перенести на более поздний срок, в то время как мы можем запланировать ее на более ранний срок, что усугубит наши трудности при подготовке операции.

Этот факт снова сведет на нет все наши тщательные расчеты по поводу конвоев и сопровождения и снова расстроит нашу программу импорта. Мне не следовало бы беспокоить вас этими вопросами сейчас, но они меня сильно тревожат, и я хотел бы получить от вас заверения в том, что они внимательно отслеживаются.

Я не могу обсуждать эти жизненно важные вопросы ни с кем, кроме вас.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

На это письмо мистер Черчилль ответил пространным и аргументированным изложением ситуации, ее более широкими политическими осложнениями и ее военными перспективами. Это в какой-то степени смягчило беспокойство короля.

«Я получил письмо от премьер-министра, в котором он заверил меня, что ситуация в Северной Африке складывалась удачно, – написал он в своем дневнике 23 февраля. – Нам пришлось использовать французов, которые были там. Уинстон все еще злится на де Голля и отказал ему в разрешении на поездку по Северной Африке в Каир и т. д. Американцы будут учиться на поражениях, а немцы – на 8-й армии, когда встретятся в Тунисе».

Философские соображения короля оправдались. 4 февраля 1943 года генерал Александер отправил премьер-министру свою знаменитую телеграмму: «Сэр, приказы, которые вы отдали мне 15 августа 1942 года, выполнены. Враги его величества вместе со всем их войсковым имуществом полностью уничтожены в Египте, Киренаике, Ливии и Триполитании».

«Дальнейшие инструкции» генерала Александера заключались в общей реорганизации высшего командования союзников в районе Средиземноморья, которая предусматривалась в Касабланке. В результате он стал непосредственным заместителем генерала Эйзенхауэра, получив контроль над всеми британскими, американскими и французскими войсками в Северной Африке. Первые плоды этой реорганизации в целом не были многообещающими, поскольку сразу же после нее последовало поражение американцев при Кассерене. Однако генерал Александер принял командование 20 февраля («Какой подходящий момент для этого», – записал король в своем дневнике) и быстро исправил положение. Вслед за этим он показал себя, по словам короля, «первоклассным стратегом, а также великим полководцем на поле боя». В отношениях с американцами он также проявляет себя как дипломат.

Более тесным англо-американским связям в политической сфере способствовало также назначение мистера Гарольда Макмиллана министром-резидентом в штаб-квартире союзников.

Уничтожение сил оси в Африке оставалось лишь вопросом времени и упорных боев. 20 марта 8-я армия начала наступление на линию Марет и приступила к завоеванию Туниса. Последнее наступление началось 5 мая; два дня спустя британские танки ворвались в Тунис, а американцы пробились к Бизерте. Бегство теперь было невозможно, и 13 мая последние подразделения стран оси, скопившиеся на полуострове Кап-Бон, капитулировали. «Это ошеломляющая победа», – записал король.

VI

Промежуток между капитуляцией стран оси в Северной Африке 13 мая 1943 года и началом вторжения союзников на Сицилию 9 июля предоставил возможность не только для военного и политического планирования, но и для общего анализа ситуации в целом. Мистер Черчилль уже в мае уехал на очередную конференцию в Вашингтон, захватив с собой письмо короля президенту Рузвельту, теплое дружеское послание и поздравления в связи с ролью, которую сыграл 2-й американский корпус. Поэтому, когда в Лондон пришли новости об окончательной капитуляции в Кап-Бон, король Георг телеграфировал свое поздравление премьер-министру в Белый дом:

«Теперь, когда компания в Африке подошла к блестящему завершению, я хочу выразить вам, насколько глубоко ценю тот факт, что первоначальный замысел и успешное его воплощение во многом обусловлены вашей мудростью и вашей непоколебимой решимостью справиться с трудностями на раннем этапе. Африканская кампания неизмеримо увеличила долг этой страны и, по сути, всей Организации Объединенных Наций, перед вами.

Георг R.I.».

На это сообщение премьер-министр ответил следующими словами: «Я глубоко признателен за самое любезное послание, которым ваше величество удостоили меня. Ни один министр короны никогда не пользовался большей благосклонностью и доверием со стороны своего суверена, чем я в течение трех судьбоносных лет, прошедших с тех пор, как я получил от вашего величества поручение сформировать национальное правительство. Это было для меня бесценной помощью и поддержкой, особенно в то тяжелое время, через которое мы прошли. Мой отец и мой дед оба служили в кабинете министров во времена правления королевы Виктории, и я сам много лет был министром при деде вашего величества, вашем отце и вас самих. Комплимент, который ваше величество сделали мне по этому случаю, превосходит все мои заслуги, но будет оставаться живительным источником радости для меня до конца моих дней».

Этот обмен похвалами между сувереном и его министром символизировал искренние чувства, взаимное восхищение и сотрудничество, существовавшее между ними, и редактор «Таймс» весьма кстати воспользовался этим, дабы воздать должное той роли, которую сыграл сам король в тягостные военные дни, и привлечь внимание общественности к тяжелому характеру его обязанностей. Под заголовком «Король и министр» редактор написал 18 мая:

«Телеграмма, отправленная королем своему премьер-министру Соединенного Королевства по случаю победоносного изгнания врага из Африки, и ответ премьер-министра, несомненно, останутся в памяти мыслящих людей. В них содержится исторический элемент, вполне соответствующий событиям, которые они ознаменовывают. Их публикация на мгновение приоткрывает завесу тайны, обыкновенно скрывающей развитие уникальных отношений. Ничто в британских институтах не способствует для сохранения равновесия и умеренной гуманности в политике больше, чем конституционная практика, которая делает глав правительства министрами его величества. Министры, и особенно премьер-министр как главный среди них, пользуются безоговорочным доверием суверена и несут абсолютную ответственность. Но хотя ответственность лежит на них, суверену необходимо быть полностью информированным обо всех их действиях, и они не станут напрасно обращаться к нему за советом и указанием.

Между строк послания короля и особенно ответа премьер-министра легко прочитать – даже если не имелось бы других оснований для такого предположения, – как этот идеал реализуется в повседневной практике. Искренне отдавая должное высшему руководству, его величество говорит с особым знанием о чувствах всего своего народа; мистер Черчилль в своих трогательных воспоминаниях о помощи и поддержке, которые он получал в трудные времена, публично отдает дань уважения исполнению долга, который может выполнить только суверен и исполнение которого лишь немногие могут видеть. Министры приходят и уходят, но король остается, всегда в центре государственных дел, всегда активно участвуя в работе правительства с точки зрения, чуждой каких-либо соображений, кроме благополучия своего народа. Он постоянный элемент конституции, один из главных гарантов ее демократического характера и вместилище знаний о делах, которые вскоре выйдут за рамки знаний любого отдельного государственного деятеля.

Нынешний король молод, но ему уже служили три премьер-министра, и он находится на троне дольше, чем любой член военного кабинета за все время своего пребывания на этом посту. Более того, теперь он поддерживает отношения со своими правительствами кабинетами в доминионах, которые были явно выведены из-под ведения его министров в Уайтхолле. Таким образом, он приобретает широкий и богатый личный опыт. О том, как этот личный опыт использовался в прошлом для неформальной поддержки государственного управления во многих аспектах, в конечном счете можно прочитать в мемуарах придворных и политиков, и особенно в неопубликованной переписке самих государей. Но поскольку эти документы публикуются позже, всегда возникает соблазн забыть о том неустанном труде, который, например, королева Виктория посвящала повседневным государственным делам и которые были продолжены, по крайней мере, с таким же усердием, хотя и в постоянно меняющимся со временем форме, ее потомками. Телеграмма мистера Черчилля с выражением благодарности за оказанную ему честь, свидетельствующая о помощи, которую один из сильнейших премьер-министров получил от своего суверена, служит убедительным напоминанием о том, что король Георг VI выполняет работу, столь же необходимую для английского правительства, как и любой из его предшественников, точно так же, как с самого первого дня войны он подавал своим подданным неизменный яркий пример мужества, уверенности и преданной энергии и дает понимание, насколько многим советники его величества по-прежнему обязаны его суждениям».

VII

Затишье между победами в Северной Африке и последующей высадкой в Сицилии король Георг использовал для осуществления своего желания – посетить победоносные войска и лично выразить им свою гордость за их заслуги. Еще в марте, когда окончательное уничтожение войск оси в Тунисе оставалось лишь вопросом времени, он поднял этот вопрос перед премьер-министром, который благосклонно отнесся к этой идее. Сознавая связанный с этим риск, мистер Черчилль также высоко оценил значение будущего визита короля Георга в Северную Африку. Предполагалось, что присутствие его величества не только окажет вдохновляющее воздействие на британские и имперские войска 1-й и 8-й армий, но также благотворно повлияет на англо-американское сотрудничество в боевых условиях и на отношения британцев и американцев с их довольно непростыми французскими союзниками. Одобрение военного кабинета было получено во время обеда на Даунинг-стрит, 10 31 марта, и в обстановке величайшей секретности были незамедлительно составлены планы поездки.

Король был доволен перспективой в очередной раз находиться со своими войсками за пределами страны. Его последнее посещение Британских экспедиционных сил во Франции в декабре 1939 года крайне заинтересовало его, и за это время произошло многое. Однако теперь предстояло совершить длительное воздушное путешествие, и, поскольку он не любил летать, эта перспектива не слишком его радовала. Будучи прагматического склада ума, король за день до отъезда позвал своего поверенного и привел все дела в порядок, записав в дневнике: «Я считаю, что в данном случае лучше ничего не оставлять на волю случая».

В последний момент его также одолели угрызения совести относительно того, следует ли ему покидать страну при таких тревожных обстоятельствах. «Поскольку время моего отъезда приближается, я задаюсь вопросом, стоит ли мне ехать, – писал он королеве Марии, – но я знаю, что принесу пользу, посетив тех солдат, которые свершили невероятные подвиги во имя этой страны и которые вскоре снова вступят в бой».

11 июня пришло обнадеживающее известие о капитуляции итальянцев на неприступном острове Пантеллерия, который Муссолини называл «Гибралтаром Центрального Средиземноморья». И в ту же ночь король в сопровождении сэра Александра Хардинджа, сэра Пирса Лега и командира королевских ВВС Филдена покинул Норт-холт на военно-транспортном самолете «Йорк», специально оборудованном для комфортного путешествия премьер-министра[170].

Первоначальная программа путешествия короля предусматривала остановку для дозаправки в Гибралтаре, но густой туман окутал Гибралтарскую скалу, когда «Йорк» кружил над ней, и самолету пришлось лететь дальше без посадки. Такое невольное изменение плана вызвало дома тревогу. «Я провела несколько тревожных часов, – писала королева королеве Марии, – потому что в 8:15 мне сообщили, что самолет находится возле Гибралтара и что он скоро приземлится. Потом через полтора часа я узнала, что над Гибралтаром стоит густой туман и они летят дальше в Африку. И полная тишина до тех пор, пока несколько минут назад не пришло сообщение, что они высадились в Африке и снова взлетели. Разумеется, я представляла себе всякие ужасы и ходила взад и вперед по комнате, бросая взгляды на телефон».

Хотя планирование поездки короля держалось в строжайшей тайне и он путешествовал инкогнито под именем генерала Лайона, о его прибытии в Алжир после полудня 12 июня вскоре стало известно всему городу, и некоторые из наиболее проницательных горожан узнали его, когда он направлялся в машине на виллу «Жермен» – здание, конфискованное у богатого виноторговца, в котором, как заметил король в своем дневнике, «как и во всех французских домах, сантехника была неисправной и работала с перебоями».

Далее последовала чрезвычайно насыщенная двухнедельная программа. Длительный перелет в сочетании с непривычными климатическими условиями сопровождались тяжелым физическим напряжением. К тому же, часто утомленный, он временами испытывал слабость, поскольку он и его спутники стали жертвами расстройства желудка. Однако король не щадил себя и выдержал испытание гораздо лучше, чем ожидалось. Всего он проехал около 6700 миль.

Он долго совещался не только с британскими командующими генералом Александером, генералом Монтгомери, генералом Вильсоном и с командирами их дивизий и корпусов, но также с генералом Эйзенхауэром и его военными и политическими советниками. Был дан также знаменитый обед с французами, на котором король сидел между генералом Жиро и генералом де Голлем, в результате чего, как говорят, оба отозвали прошение об отставке, которое они подали в то же утро.

Под палящим солнцем он провел смотр войск 1-й армии в Боне[171] – «солдаты выглядели хорошо подготовленными и здоровыми, а улыбки на их лицах говорили о том, что они довольны своими победами», – и позже он медленно продвинулся сквозь ряды примерно 85 000 человек 8-й армии, чья осанка и внешний вид наводили на мысль о торжественном параде Конной гвардии. Он проинспектировал британские и американские военно-морские подразделения в портовой зоне Алжира и посетил 5-ю армию США генерала Марка Кларка в Оране. «До них наконец дошло, что их войска недостаточно хорошо подготовлены и сильны, – был его комментарий, – поэтому они копируют нашу боевую школу и физическую подготовку». Каждый вечер он обедал с военными и светскими именитыми людьми.

Куда бы он ни пошел, он поражал всех, кто встречал его, своим знанием местных проблем, неподдельным интересом и уважительной простотой обращения.

Из многих происшествий, случившихся во время этого важного визита, можно выделить два, доставившие королю особое удовольствие. Преисполненные удивлением и восторгом, люди столпились вокруг него, распевая «Он очень хороший парень…», устроив ему бурные овации, которые в своей радостной непосредственности напомнили ему, как он впоследствии говорил, о лагере в Саутволде и особенно о том августовском дне несчастливого лета 1938 года, когда из открытой лодки его вынесли на берег на голых плечах ликующих школьников.

Второй инцидент произошел в Ливии, у Кастель-Бенито, где король проводил смотр войск 4-й индийской дивизии, отважно сражавшейся во всех боях со времен Эль-Аламейна. В какой-то момент его величество остановил свой автомобиль, чтобы приколоть ленту креста Виктории к мундиру субедара 2-го гуркхского стрелкового полка. Позже он записал: «Король-император никогда раньше не имел возможности сделать это в оккупированной вражеской стране».

Ранним утром 25 июня самолет «Йорк» совершил посадку в Нортхолте, завершив свой обратный рейс. Самолет прибыл на час раньше назначенного срока, к большому смятению премьер-министра и тех, кто встречал короля по прибытии. Позже в тот же день представители военного кабинета посетили Букингемский дворец, чтобы поздравить короля с благополучным возвращением. «Так завершилось уникальное в истории королевское турне, – написал один из сопровождавших его величесто, – о котором, без сомнения, будут помнить еще долго после того, как уйдет из жизни это и следующее поколение».

«Все это требовало большого напряжения, и временами я чувствовал себя очень уставшим, – писал король королеве Марии. – Я очень рад, что путешествие окончено, поскольку оно наперед вызывало беспокойство и тревогу из-за своей секретности. Однако все прошло хорошо, и я очень рад, что у меня все получилось. Я очень надеюсь и верю, что вы не слишком переживали, пока меня не было».

Успех визита короля и то глубокое впечатление, которое он произвел на всех, кого видел и с кем встречался, не вызывали сомнений. Влияние на войска было очень заметным, и представители высшего командования были столь же красноречивы в своих высказываниях. Кроме того, послания с поздравлениями и выражениями чувства облегчения по поводу благополучного возвращения короля шли со всех концов Соединенного Королевства и Содружества, в том числе и от Армии спасения. Выраженная в них очевидная искренность и признательность за то, на что он надеялся и что постарался сделать, глубоко тронула его величество.

«Я получил такие славные письма от людей из всех слоев общества по поводу моей поездки, – писал король своей матери. – Это было действительно стоящее дело, и оно пошло мне на пользу. Я чувствую, что совершил благое дело ради войск, которые так доблестно сражались».

VIII

В программу визита короля Георга на Средиземноморский фронт входило посещение Мальты, и на то имелась совершенно особая причина. Его величество проявлял глубокий интерес к каждому этапу испытаний, выпавших на долю острова; его глубоко поразила героическая доблесть защитников, а страдания и мужество населения вызвали в нем сочувствие. Его главной целью было лично почтить память разбомбленного форпоста его империи.

Стратегическая важность Мальты в средиземноморской стратегии была очевидна. Морская линия сообщения между Италией и Триполи была короткой, но незащищенной, и Мальта представляла собой постоянную угрозу для нее. Фактически после падения Франции британские военно-морские и военно-воздушные силы могли угрожать жизненно важному морскому пути противника в Северную Африку только с Мальты. Таким образом, сохранение островной крепости стало столь же неотъемлемым условием победы союзников, сколь и ее уничтожение имело решающее значение для стран оси.

С открытием Ливийского фронта в декабре 1940 года итальянские военно-воздушные силы предприняли свои первые атаки на Мальту, которые были энергично и успешно отбиты, но шесть месяцев спустя, когда Гитлер решил прийти на помощь своему итальянскому союзнику, Геринг отдал Кессельрингу четкий приказ о покорении этого опорного пункта, и вся ярость объединенного немецкого и итальянского воздушных флотов обрушилась на остров. Во второй раз в своей истории Мальта находилась в осаде, и более года (июнь 1941 – сентябрь 1942) остров подвергался непрерывным дневным или ночным атакам, а иногда и тем и другим одновременно.

Интенсивность бомбежек была очень велика. За первые шесть месяцев 1942 года противник сбросил более одиннадцати тысяч тонн бомб, и только в апреле на остров обрушилось в тридцать шесть раз больше авиабомб, чем было сброшено на Ковентри. Продовольствие и припасы были на исходе, но, несмотря на постоянные бомбардировки, защитники не только отражали атаки противника, но и выполняли две другие важные функции. Они нанесли значительный ущерб морским коммуникациям оси и отправили самолеты с подкреплением на Ближний Восток. Храбрость гарнизона осажденного острова сочеталась со спокойствием и выдержкой гражданского населения, и те и другие черпали вдохновение в неукротимом и самоотверженном руководстве губернатора, генерала Уильяма Добби.

В Лондоне за бесстрашным сопротивлением Мальты наблюдали с восхищением, но и с растущей тревогой. «Я думаю о Мальте и во сне и наяву», – написал Нельсон почти полтора столетия назад, и весной 1942 года британские лидеры также не переставали думать о ней. Сможет ли остров выстоять? Можно ли его укрепить и пополнить продовольствием? Это были жизненно важные проблемы, а пока можно ли оказать какую-либо помощь, чтобы поддержать моральный дух защитников в их тяжелом положении?

Именно в этот критический момент воодушевление короля Георга подсказало решение. Как человек, испытавший на себе опасность воздушного нападения и ставший свидетелем героической стойкости своего народа в Британии, он с гордостью и пониманием отметил доблесть другого осажденного острова среди своих достояний. В его чутком воображении зародилась идея особого признания, и по собственной инициативе он предложил наградить население и гарнизон острова своим собственным орденом – Георгиевским крестом. 15 апреля он направил губернатору следующее послание: «Дабы воздать честь ее храброму народу, я награждаю островную крепость Мальта Георгиевским крестом в знак свидетельства героизма и преданности делу, которые надолго войдут в историю».

Награда не могла была быть присуждена в более подходящий момент, и оказавшиеся в тяжелом положении защитники крепости с воодушевлением приняли этот символ веры короля в их несгибаемую волю и способность сопротивляться и выстоять.

Но испытание продолжалось, и даже неукротимый Добби не выдержал напряжения. 17 мая он был замещен лордом Гортом, а по возвращении в Лондон его пригласили на аудиенцию в Букингемский дворец. Король приветствовал генерала с почестями. «Я посвятил его в рыцари и наградил орденом Британской империи, а за выдающиеся заслуги на Мальте в последние месяцы пожаловал ему Рыцарский Большой крест ордена Святого Михаила и Святого Георгия. Он богобоязненный человек и живет с Библией в одной руке и мечом в другой. После пережитых испытаний он выглядит сильно постаревшим и усталым».

Ситуация, в которой оказался лорд Горт по прибытии на Мальту, могла бы поколебать мужество любого человека. Официально продовольствия на острове оставалось всего лишь на шесть недель. Не бомбардировки, а голод практически лишил защитников сил сопротивляться. Положение приближалось к отчаянному, ибо, как мрачно записал король в своем дневнике: «Было решено не пытаться укрепить положение Мальты в мае, и, если нам не удастся сделать это в июне, мы должны будем попытаться эвакуировать ее».

Таким образом, в июне была предпринята попытка укрепить силы острава. На помощь Мальте 13-го числа отправились два конвоя: один из одиннадцати торговых судов – из Александрии, другой из шести – из Гибралтара. Оба сопровождались авианосцами, эсминцами и самолетами, но подверглись массированным атакам противника и надводных кораблей. Потери были тяжелыми, и Александрийский конвой был вынужден вернуться в порт. Из шести кораблей Гибралтарской группы только два прибыли в Большую гавань Валлетты.

Психологический эффект от прибытия этих двух судов был огромным, но их материальная помощь была скудной. Казалось, что жертвы и героизм последних месяцев должны закончиться окончательным поражением, ибо доступное продовольствие для гарнизона и населения теперь находилось на уровне голодной смерти. Лорд Горт сделал все приготовления к сдаче острова. Сам он с группой добровольцев планировал отплыть на Сицилию и отдать свои жизни как можно дороже.

Серьезность ситуации оценили в Лондоне, и в конце июля лорд Гранборн и начальник Имперского генерального штаба сэр Алан Брук вылетели на Мальту для совещания с губернатором. С собой они привезли письмо от короля Георга, полное ободрения и доверия, в котором его величество обращался не только от своего имени, но и от имени своих министров и своего народа.

«31 июля 1943 года

Мой дорогой Горт,

пользуюсь возможностью визита Гранборна, чтобы послать вам несколько слов добрых пожеланий. Я хотел бы, чтобы вы знали, что я постоянно думаю о вас и что дома со всей глубиной понимают ваши трудности и тревоги. Однако я и мое правительство полностью уверены в вашей способности выполнять возложенные на вас тяжелые обязанности, и само собой разумеется, что мы сделаем все, что в человеческих силах, дабы помочь вам справиться с этим.

Желаю вам удачи и надеюсь, что вы продолжите держаться.

Георг R.I.».

В очередной раз уверенность короля в способности защитников Мальты выстоять оправдалась, и в очередной раз это укрепило мужество теряющего силы гарнизона. Перенося все большие лишения, они продолжали сопротивление еще три недели, пока на рассвете 20 августа под надежным воздушным и морским эскортом не появился усиленный конвой, успешно вошедший в Гранд-Харбор, и не начал оказывать помощь. Два месяца спустя была одержана победа при Аламейне, и с поражением Роммеля тяжелые испытания Мальты закончились.

Битва за Мальту выделяется как один из самых отважных и доблестных эпизодов войны. В ней есть все элементы мужественной романтики: смелость, рискованность и выносливость и, в конце концов, победа, несмотря ни на что. Ибо гарнизон Мальты не только с честью защищался, но и вел войну, проникая в саму сердцевину врага[172]. Их победа прервала жизненно важные коммуникации стран оси, открыла дверь в Европу и внесла существенный вклад в окончательную капитуляцию вражеских войск под Кап-Боном 13 мая 1943 года. А за гарнизоном и вокруг него стояли сами мальтийцы, мужчины, женщины и дети, которые никогда не теряли веры даже в самые мрачные времена бомбежек и голода.

Именно на этот разбомбленный, но неустрашимый остров король Георг нанес неожиданный визит 20 июня 1943 года, менее чем через год после тех мрачных совещаний во дворце губернатора в Валлетте, когда осажденные защитники считали недели и дни до неизбежного поражения, если только помощь не поспеет вовремя. Включение Мальты в свою программу задумывалось королем на самом раннем этапе планирования его путешествия. Воспоминания о доблестной островной крепости захватили его воображение и вызвали восхищение, и он гордился тем, что ему пришла в голову идея наградить ее Георгиевским крестом, но, обладая глубоким пониманием идеалов монархии, он также осознавал, какое влияние окажет его личный визит на население, которое теперь с гордостью говорило о Мальте как об «острове короля».

Премьер-министр и его коллеги в принципе одобрили его идею, но из соображений безопасности окончательное решение было принято только после прибытия короля в Северную Африку. Ибо, хотя превосходство союзников в воздухе давало достаточную гарантию от любого риска, кроме случайного, нельзя было забывать, что итальянский флот еще не сдался и что всего в шестидесяти милях к северу от Мальты лежала Сицилия, по-прежнему находившаяся в руках стран оси. Нельзя было игнорировать и опасность воздушного нападения с материковой части Италии, хотя последний налет на Мальту с этой стороны был совершен только в октябре 1944 года, более года спустя.

Однако король был полон решимости. Он не стал бы подвергаться неоправданному риску, но твердо намеревался посетить Мальту, если это вообще было возможно, и за ужином в первый вечер в Алжире он обратился к командующему военно-морским флотом, который сразу же был сражен убедительностью его аргументов. «Его величеству очень хотелось посетить Мальту, – писал позже лорд Ганнингем, – и, беседуя со мной во время ужина, он настаивал на своем желании. Я благосклонно относился к этой идее и не нуждался в уговорах. Воздействие на мальтийцев было бы огромным, и не только на мальтийцев, но и на всю империю. Я также считал, что при надлежащих мерах предосторожности риски не будут непомерно высокими». Таким образом, после консультаций с ответственными властями в стране и на местном уровне визит был организован, и в ночь на 19 июня король и его свита поднялись на крейсер «Аврора» (капитан У.Г. Агню), чтобы отправиться на Мальту. Переход был трудным, и король и его свита, большинство из которых страдали от морской болезни в более или менее тяжелой форме, провели неприятную ночь. Но с наступлением рассвета солнце осветило изуродованные сражениями руины непобедимого острова.

В целях безопасности визит короля, естественно, держался в строжайшем секрете. Те высокопоставленные лица, которые должны были приветствовать его, были предупреждены только накануне вечером, а основной массе гражданского населения острова – около 250 000 человек – и вооруженным силам короны это знаменательное событие был обнародовано только в половине шестого утра 20 июня, когда о нем объявили по громкоговорителям. Возбуждение сразу же усилилось. На разрушенных улицах городов и изрытых бомбами деревень начали появляться украшения, флаги и незамысловатые полотнища, которые там нашлись, а там, где их не хватало, на окнах вывешивались коврики и занавески – все, что угодно, лишь бы создать праздничное настроение. Все, кто мог добраться до гавани, толпились на подступах к ней и плотной черной массой располагались на высоких ярусах зданий.

Ибо он приближался, тот король, которого в последние мучительные месяцы они так часто молили Бога спасти – вместе с ними самими; тот самый король, который выбрал Мальту из всех других островов своих владений для торжественного награждения Георгиевским крестом. Его пришествие означало явление короны, которой они по-своему были глубоко преданы; а может быть, и больше – хотя враг был еще далеко не побежден – оно ознаменовало возвращение свободы и безопасности прохода британских кораблей в Средиземноморье; а его мальтийские подданные ждали на откосах своей победоносной крепости, чтобы воздать ему почести.

И вот наконец он прибыл. В ярком свете солнечного утра «Аврора» вошла в Гранд-Харбор Валлетты и последовала по всей ее великолепной длине. На мостике, у всех на виду, возвышалась стройная фигура в белой военно-морской форме с поднятой для приветствия рукой. «Я был свидетелем многих запоминающихся зрелищ, но это было самое впечатляющее из них, – записал один из сопровождавших его величество. – Плотная толпа преданных мальтийцев, мужчин, женщин и детей, была вне себя от восторга. Я никогда не слышал таких оваций, и, когда король сошел на берег, во многих церквях зазвонили все колокола».

Описание волнующих событий следующих двенадцати часов, с их триумфом, пафосом и восторгом, лучше всего передать собственными словами короля:

«В воскресенье в 8:15 я находился на мостике, когда мы входили в Гранд-Харбор. Прекрасное солнечное утро. Чудесное зрелище. У каждого бастиона и на каждой смотровой площадке толпились люди, приветствующие нас, когда мы вошли в гавань. Для меня это было крайне волнующим моментом. Я решил, что рискну побывать на Мальте, и я добрался туда морем. Не так давно Муссолини назвал Средиземное море своим Итальянским озером. Лорд Горт, губернатор, поднялся на борт, когда мы причалили, и я сошел на берег в 9:30 утра. Я проехал сквозь ликующую толпу во дворец в Валлетте и встретился с членами Совета. В их присутствии я вручил Горту его фельдмаршальский жезл. Я видел Георгиевский крест, пожалованный мною Мальте 15 апреля 1942 года. Затем я вышел на балкон с видом на площадь и был встречен бурными аплодисментами собравшихся людей внизу. После этого мы отправились на военно-морскую верфь, и контр-адмирал Маккензи (главный суперинтендент), который находился там четыре с половиной года, все нам показал. На поверхности ничего не осталось, но все мастерские, станция по производству электрического освещения и т. д. теперь находятся в подземных туннелях, вырубленных в основном вручную под руководством Маккензи. Приход Сенглеа, расположенный прямо над верфью, – всего лишь каркас, и я познакомился с католическим священником, который сделал все, что мог, для своих прихожан. Большая часть его паствы сейчас эвакуирована, потому что они не могут там жить. Погибло всего 80 человек. Затем Горт взял меня с собой на прогулку по острову, чтобы показать разрушения, причиненные шестимесячным „блицем“, которому подвергся остров. Ноябрь 1941 г. – апрель 1942 г. Мы прибыли во дворец Тердала, где сейчас живет Горт, и пообедали там. Я встретился с католическим архиепископом Мальты и епископом Гозо, а также с вице-губернатором мистером Кэмпбеллом. После обеда я отдохнул, а затем, после чая, во время которого я встретился примерно с 20 офицерами военного штаба, Горт отвез меня на другую сторону острова.

Я осмотрел взлетно-посадочные полосы аэродромов Королевских ВВС, построенные мальтийскими рабочими, и точки рассредоточения самолетов. Главный маршал авиации Сэр Кларк Парк, которого я посвятил в рыцари, за последний год проделал большую работу по расширению аэродромов. В каждой деревне жители оказывали мне радушный прием, и я обнаружил, что обилие цветов, брошенных мне в машину, сильно попортило мою белую униформу. Я поужинал с Гортом и поздно вечером, когда стемнело, снова вернулся на „Аврору“ и ночью покинул Мальту. День был напряженный, но в то же время очень интересный».

Король был глубоко тронут событиями этого дня, которые, без преувеличения, стали продолжением одного из самых важных инцидентов его правления. Все, что он ожидал от своего визита, было достигнуто и даже превзойдено. Удовлетворение от содеянного помогало ему преодолевать чрезмерную усталость.

«Вы сделали сегодня народ Мальты очень счастливым, сэр», – сказал вице-губернатор мистер Дэвид Кэмпбелл, прощаясь с ним, на что король ответил: «Но сегодня я был самым счастливым человеком на Мальте».

«…Настоящей жемчужиной моего путешествия стал визит на Мальту, – написал король королеве Марии по возвращении в Лондон. – Я всей душой стремился туда, и мне было нетрудно убедить военно-морских и военно-воздушных командиров в его важности и влиянии на сам остров. В любом случае этот вопрос был сопряжен с риском, но рискнуть стоило. Так что я отправился в путь морем и ночью. Я никогда не забуду, как мы вошли в Гранд-Харбор в 8:30 прекрасным солнечным утром, и я увидел, как люди приветствуют меня со всех точек обозрения, пока мы находились еще далеко. Позже, когда мы встали на якорь, слушая радостные крики людей, от которых у меня комок подступил к горлу, когда я подумал о том, что они пережили за 6 месяцев постоянных бомбардировок бомбежек…»

IX

По возвращении в Великобританию из Северной Африки и Мальты король Георг столкнулся с внутренней проблемой при дворе; его личный секретарь сэр Александр Хардиндж по причине слабого здоровья был вынужден уйти в отставку. В течение почти четверти века сэр Александр преданно и успешно служил трем монархам, и период его пребывания на посту главного личного секретаря, сначала короля Эдуарда VIII, а затем и его преемника, был периодом постоянного напряжения. После событий, связанных с отречением Эдуарда, его ответственность как личного секретаря значительно возросла, поскольку новый суверен вступил на престол внезапно и без надлежащей подготовки. Возложенное таким образом бремя, а также опасность Мюнхенского кризиса, постепенный, но неизбежный переход к военным действиям и, наконец, годы крайней ответственности военного периода подточил здоровье того, кто не щадил себя ни во имя долга, ни сверх него.

Поведение сэра Александра на этом чрезвычайно важном посту соответствовало принципам, установленным его предшественником лордом Стемфордхемом, под руководством которого он прошел свое обучение и чьи отношения с сувереном были столь ясно изложены сэром Гарольдом Николсоном. Король Георг V имел обыкновение посылать за личным секретарем сразу же после того, как заканчивалась аудиенция с министром, и передавать ему суть беседы, дабы сразу же все записать. Король Георг VI не придерживался подобной практики, отчасти потому, что у него имелись естественные трудности с выражением мысли, а отчасти потому, что ему не нравилась сама идея, что им может «управлять» кто-либо из членов его королевского двора, и он предпочитал держать свои разговоры с министрами при себе. Это беспокоило сэра Александра, который считал, что собственное неведение мешает эффективному выполнению его задачи в соответствии с высокими стандартами качества, которые он установил для себя.

Король высоко ценил преданную службу сэра Александра, и, когда в феврале 1939 года мистер Чемберлен подал его кандидатуру на назначение губернатором Мадраса, его величество возразил, что не может позволить себе лишиться его, хотя и надеется, что однажды он сможет отправиться в Индию в этом или каком-то другом подобном качестве. Однако к середине лета 1943 года стало очевидно, что из-за состояния чрезмерной тревожности и ответственности сэр Александр не может продолжать оставаться на посту, и, воспользовавшись медицинским советом лорда Доусона, он подал заявление об отставке, которое было принято.

«Я знаю, что мне будет во многом его не хватать», – записал король в своем дневнике, а 19 июля отправил лорду Хардинджу Пенсхерсту следующее хвалебное письмо о его сыне:

«Мой дорогой лорд Хардиндж!

Хочу написать и выразить вам, как мне безмерно жаль, что Александру пришлось оставить службу по состоянию здоровья. За последние очень напряженные годы он изнурил себя, помогая мне в моей работе, которая и в самом деле была тяжелой. Вы знаете, что Алекс никогда не щадит себя, когда нужно делать дело, и вряд ли я найду слова, чтобы выразить, насколько хорошо он справляется с делами.

Мне будет очень не хватать его, и я всегда буду вспоминать о нем с благодарностью за все то, что он для меня сделал…»

На посту личного секретаря сэра Александра сменил сэр Алан Ласеллс, чьи мудрые советы и здравые суждения находились в распоряжении его величества до конца его правления.

X

Золотое лето 1943 года продолжало приносить свежие новости о победах. 9—10 июля началась объединенная операция союзников по освобождению Сицилии, и менее чем через шесть недель король Георг, начиная новый том дневника, с ликованием записал: «Я начинаю этот том на победоносной ноте. В послании генерала Александера премьер-министру сообщается, что: „Сегодня, 17 августа 1943 года, к 10 часам утра последний немецкий солдат был изгнан с Сицилии, и теперь весь остров в наших руках“». 3 сентября – всего через 16 дней после окончания сицилийской кампании – британские войска высадились на материковой части Италии к северу от Реджо, практически не встретив сопротивления. 9 сентября американская 5-я армия под командованием генерала Марка Кларка, состоящая из одного американского и одного британского армейских корпусов, вновь утвердилась на Европейском континенте: начался трудный и ожесточенный процесс освобождения.

Вскоре король получил возможность в очередной раз выразить свое удовлетворение. 26 сентября вместе с королевой он присутствовал на торжественном богослужении в соборе Святого Павла, посвященном Битве за Британию, а во второй половине того же дня он приветствовал проходившие маршем мимо Букингемского дворца подразделения Севильской армии, Королевские военно-воздушные силы и министерство авиастроения, представляющие собой три основные силы, которые внесли наибольший вклад в победу в этой битве. «Это яркое напоминание, – записал он в тот вечер в своем дневнике, – о тех днях, когда враг „обрушил ад“ на Лондон, и о том, как наш народ отреагировал на это».

Тем временем в Риме произошли грандиозные события исторического значения. Под влиянием вторжения союзников на Сицилию и бомбардировки Рима (19 июля) фашистский Большой совет 25–26 июля низложил Муссолини, который был арестован и заключен в тюрьму на Гран-Сассо, откуда 12 сентября он был похищен и освобожден немецкой оперативной группой в ходе одной из самых драматичных диверсионных операций, проведенных за всю войну. Король Виктор Эммануил тем временем доверил пост премьер-министра маршалу Бадольо, которому удалось сформировать правительство, нацеленное на достижение мира. Через Лиссабон были начаты секретные переговоры о перемирии с Верховным главнокомандующим союзных войск на Сицилии, и 3 сентября – в день высадки британских войск на «носке Италии» – в Сиракузах был подписан акт о безоговорочной капитуляции Италии.

Предполагалось осуществить захват Рима с помощью воздушно-десантной операции одновременно с объявлением капитуляции Италии, но это оказалось неосуществимым, и немцы, пронюхавшие о мирных переговорах, не теряя времени, приблизились к Вечному городу, откуда королю и маршалу Бадольо с трудом удалось бежать в Бриндизи. Однако итальянскому флоту посчастливилось избежать захвата немцами, и 11 сентября он отплыл на Мальту, чтобы сдаться англичанам.

Ведение войны в Италии осложнялось тем фактом, что там существовало четыре формы правления. На севере находились маршал Кессельринг и Верховное командование вермахта, которые фактически были хозяевами этой части страны и почти не обращали внимания на марионеточное государство под правлением неофашистской партии Муссолини Республику Сало, в то время как на юге находилось военное правительство союзников и режим сбежавшего короля Виктора Эммануила и маршала Бадольо.

Союзники действовали согласно принципу, что, по крайней мере на начальном этапе, Савойскому дому как законному правительству Италии должна быть оказана поддержка, несмотря на то что его сотрудничество с фашистами не вызывало сомнения. Король Виктор Эммануил стремился улучшить свое положение и положение своего правительства, послав письма через генерала Эйзен хауэра королю Георгу и президенту Рузвельту в конце сентября, в которых он призывал поторопиться с проведением итальянской кампании и со скорейшим занятием Рима. Король также обратился с просьбой о расширении полномочий своего правительства за пределы провинции Апулия и острова Сардиния, добавив к ним остальную оккупированную территорию, включая Сицилию. Кроме того, он попросил повысить обменный курс, предоставив итальянцам более благоприятные условия, чем те, которые устанавливались Союзническим военным правительством на Сицилии.

Подобное обращение требовало самого тщательного рассмотрения и консультаций, прежде чем можно было дать ответ, и после обсуждений с военным кабинетом в Лондоне, президентом Рузвельтом и советским правительством, а также Верховным главнокомандующим союзников 9 октября король Георг ответил телеграммой следующего содержания:

«Благодарю ваше величество за ваше личное письмо, переданное мне через генерала Эйзенхауэра.

Я и мое правительство согласны с тем, что в наших общих интересах крайне важно, чтобы как можно большая часть итальянской территории была освобождена от немцев и в особенности чтобы войска союзников достигли Рима в кратчайшие сроки при максимально возможной помощи, которую могут им предоставить итальянские вооруженные силы.

Мое правительство готово согласиться на предварительной основе с предложением вашего величества о том, что юрисдикция вашего правительства должна быть распространена на Сицилию, а затем и на другие районы материковой части Италии, по мере того как они будут очищены от немцев, власть итальянского правительства будет осуществляться под наблюдением союзнического правительства. В то же время я должен четко заявить, что, хотя мое правительство готово де-факто взаимодействовать с правительством вашего величества в отношении вопросов, возникающих в связи с выполнением Соглашения о перемирии и изгнания немецкого захватчика с итальянской земли, но не может быть и речи о признании правительства вашего величества в качестве союзника. Мое правительство также не допустит, чтобы это временное соглашение каким-либо образом ограничивало свободный выбор итальянским народом формы правления, которую он предпочитает.

Я и мое правительство приветствуем упоминание вашего величества о политическом восстановлении Италии и перспективе возвращения к парламентскому режиму. Мое правительство искренне надеется, что все антифашистские элементы по всей Италии объединятся вокруг вашего величества и вашего правительства и что будет сформировано Коалиционное правительство, включающее все патриотические группы, с целью ведения борьбы против немецких захватчиков с максимальным привлечением итальянского народа. Наконец, мое правительство готово рассмотреть возможность изменения обменного курса между фунтом стерлингов и лирой, хотя я должен предупредить ваше величество, что на пути любого такого изменения могут возникнуть серьезные трудности».

Ссылка, сделанная королем в третьем абзаце его телеграммы на позицию королевского итальянского правительства, была прояснена несколько дней спустя, когда статус Италии по отношению к союзникам был изменен со статуса безоговорочно сдавшегося побежденного врага, на статус «союзника», и правительство Бадольо объявило войну Германии (13 октября). Однако лишь восемь месяцев спустя, 4 июня 1944 года, – за два дня до высадки в Нормандии – британские и американские войска вошли в Рим.

XI

Учитывая произошедшие изменения и перестановки в англо-советских отношениях за последние двенадцать лет – от острой язвительности холодной войны до сладковато-горьковатого привкуса, сопровождавшего визит маршала Булганина и мистера Хрущева на эти острова, а также ужаса и негодования, вызванных подавлением венгерского мятежа Советским Союзом, – трудно вернуть ту атмосферу искреннего восхищения Россией, которая сложилась в Британии в конце сороковых годов. Чувство ужаса и возмущения, с которым британский народ встретил подписание пакта между нацистской Германией и Советским Союзом в августе 1939 года, направленного на разрушение мира в Европе, поддерживалось в течение двух последующих лет жесткой политикой СССР в Польше, странах Балтии и на Балканах. Однако эти чувства изменились почти в одночасье, когда 22 июня 1941 года Гитлер вторгся в Россию и выяснилось, что, вопреки всем ожиданиям, русские не пали духом перед мощью вермахта, а оказали ожесточенное сопротивление и в конечном итоге добились успеха. Наконец-то появилось доказательство того, что военная машина нацистов не была непобедимой, и народ Великобритании с благодарностью и облегчением приветствовал тот факт, что он больше не «стоял в одиночестве». До самого окончания войны русских приветствовали как доблестных братьев по оружию, и, хотя это не имело никакого идеологического подтекста, в Британии едва ли можно было найти фабрику или завод, на которых портрет маршала Сталина не висел бы рядом с портретами президента Рузвельта и мистера Черчилля.

Энтузиазм по поводу военных успехов России достиг нового апогея, когда 1 февраля 1943 года фельдмаршал фон Паулюс сдал крепость Сталинград и в плен попали более десяти тысяч немецких военнослужащих[173]. Ликование по поводу этой победы было велико, и посредством серии публичных митингов по всей Великобритании была проведена подготовка к празднованию Дня Красной армии (23 февраля), который в этом году ознаменовал 25-ю годовщину создания армии.

По этому поводу королю Георгу было предложено вручить какую-нибудь награду жителям Сталинграда в знак признания их доблестного и длительного сопротивления немецкому наступлению и их роли в окончательной победе русских. Его величество благосклонно отнесся к этой идее, но с принятием решения, какую форму должна иметь подобная награда, возникли трудности. Имели место прецеденты: Военный крест был вручен королем Георгом V во время Первой мировой войны городам Верден и Ипр, а король Георг VI лично наградил остров Мальта Георгиевским крестом. В этом, собственно, и заключалась одна из главных сложностей. Не могло быть и речи о награждении Сталинграда Георгиевским крестом, и все же возникали опасения, что русские могут почувствовать себя обиженными, если их славный город получил бы Военный крест, менее значимую награду.

Несколько надуманное предложение о том, что для этой цели следует изготовить специальный Военный крест, украшенный бриллиантами, было отвергнуто королем, равно как и предложение о шкатулке, подобной той, в которой городскому округу предоставлялась свобода, не получило одобрения. И казалось, что ситуация зашла в тупик, но тут представитель министерства иностранных дел предложил совершенно иную и гораздо более подходящую форму награды в виде Почетного меча, который будет специально изготовлен в качестве подарка его величества городу Сталинграду в знак восхищения британского народа.

Эта идея показалась королю «просто превосходной», и он предложил, чтобы в День Красной армии он направил мистеру Калинину послание, в котором было бы сообщено о предстоящем подарке. Соответственно, это было сделано в следующих выражениях:

«Председателю Президиума Верховного Совета

Союза Советских Социалистических Республик,

Москва.

Сегодня я и мои народы присоединяемся к народам Советского Союза в искреннем воздании должного героическим качествам и великолепному руководству, благодаря которым Красная армия в своей борьбе против наших общих врагов своими славными победами вписала новые страницы в историю. Упорное сопротивление Сталинграда повернуло события и послужило предвестником сокрушительных ударов, которые посеяли смятение среди врагов цивилизации и свободы. Для того чтобы отметить глубокое восхищение, испытываемое мной и народами Британской империи, я отдал приказ об изготовлении Почетного меча, который я буду иметь удовольствие преподнести городу Сталинграду. Я надеюсь, что в грядущие счастливые дни этот дар будет напоминать о несгибаемом мужестве, в котором город-воин закалялся в борьбе против сильных и упорных атак своих врагов, и что он будет символом восхищения не только народов Британской империи, но и всего цивилизованного мира.

Георг Лондон, 21 февраля 1943 г.».

Сообщение о Сталинградском мече было встречено с одобрением в Москве и с энтузиазмом в Великобритании. Сам король проявил большой интерес, рассмотрел и отклонил несколько черновых набросков, прежде чем утвердить эскиз, выполненный оксфордским профессором изящных искусств Р.М.Й. Глидоу незадолго до своего отъезда в Северную Африку в июне.

Меч Сталинграда искусно выкован вручную из высококачественной шеффилдской стали, рукоять обвита сканью из золота 18-й пробы, головка рукояти сделана из горного хрусталя. Ножны обтянуты сафьяновой кожей, украшены тремя звездами из серебра и камня красного цвета и накладкой из золота в форме щита, над которым помещена корона, а под ним – монограмма короля Георга VI.

На обоюдоостром клинке выгравирована надпись на русском и английском языках, которую сочинил лично премьер-министр Уинстон Черчилль:

«Гражданам Сталинграда, крепким как сталь, от короля Георга VI, в знак глубокого восхищения британского народа».

После завершения работ в сентябре меч отправили в турне по Великобритании под охраной капрала Королевских военно-воздушных сил Дурбина, молодого мастера кузнечных дел, который был временно освобожден от действительной службы, чтобы присоединиться к команде мастеров, изготовивших меч. Было подсчитано, что почти полмиллиона человек увидели его в разных городах, и многие часами стояли в очередях, чтобы пройти мимо; только в Лондоне зрителей было 83 000, и столько же в Эдинбурге и Глазго; В Бирмингеме – 50 000; в Ковентри, где меч покоился в разрушенном нефе собора, – 20 000.

Обстоятельства вручения королевского подарка были сами по себе подходящими. Три лидера Великой антигитлеровской коалиции никогда раньше не встречались. Маршал Сталин был приглашен на конференцию в Касабланке в январе 1943 года, но «не смог присутствовать из-за наступления, которым он руководил», – наступления, важной частью которого стала капитуляция немцев под Сталинградом. Однако теперь, в конце года, тройке лидеров предстояло наконец встретиться в Тегеране, и эта встреча должна была стать апогеем альянса, ибо, когда они снова встретились в Ялте, немногим более года спустя, в сознании мистера Черчилля уже возникли подозрения и сомнения в отношении советских планов насчет Европы. В Тегеране же царило взаимное доверие, и, несмотря на расхождения во мнениях относительно того, как этого достичь, поражение и завоевание Германии были признаны всеми тремя заявителями как имеющие первостепенное значение. Рассмотрение следующего шага после поражения врага выглядело достаточно отдаленным, чтобы его можно было охарактеризовать как «весьма предварительный».

Мистер Черчилль по приказу короля взял Сталинградский меч с собой в Тегеран и перед открытием второй пленарной секции конференции в четыре часа дня 29 ноября вручил его маршалу Сталину в присутствии президента Рузвельта, британских и американских членов делегации и выстроившегося вдоль стен напротив друг друга советского и британского почетных караулов. «Большой конференц-зал зал был заполнен русскими офицерами и солдатами, – писал мистер Черчилль. – Когда после нескольких кратких объяснений я вручил великолепное оружие маршалу Сталину, он величественным жестом поднес его к губам и поцеловал ножны. Затем он передал его Ворошилову, который уронил меч».

Другой очевидец утверждал, что маршал, когда ему вручили меч, наполовину вытащил клинок и поцеловал его чуть ниже рукояти. Однако все согласились с тем, что Сталин был глубоко тронут. Ему было трудно ответить, а когда он все-таки заговорил, его голос звучал так тихо, что его едва можно было расслышать. К сожалению, голос его переводчика также был настолько переполнен эмоциями, что его было почти не слышно, но все поняли, что маршал выразил глубокую признательность русского народа за этот жест своих британских товарищей.

Благодарность маршала Сталина королю Георгу была позже выражена в соответствующих выражениях советским послом, который был принят на аудиенции. «Я принял М. Гусева, советского посла, который привез мне благодарственное послание от Сталина за подарок – Сталинградский меч, – записал король в своем дневнике. – Премьер-министр вручил его Сталину от моего имени в Тегеране».

XII

1943 год, ознаменовавшийся столь значительными переменами в военной судьбе самого короля и его союзников, закончился победой, которая принесла ему, как моряку, особое удовлетворение.

Сопровождение конвоев в Россию вокруг мыса Нордкап и через Северный Ледовитый океан в порт Архангельск стало одной из самых тяжелых и дорогостоящих военно-морских операций за всю войну. Немецкие подводные лодки и надводные корабли уничтожили много торговых судов вместе с их эскортом в отчаянной битве за сохранение открытым маршрута, по которому шло снабжение в Советский Союз, и наступали длительные периоды серьезнейшей тревоги. Однако во второй половине 1943 года по немецким военно-морским силам, укрывавшимся в норвежских водах, были нанесены два сокрушительных удара.

22 сентября 35 000-тонный линкор «Тирпиц» был выведен из строя в северном Альтер-фьорде британскими сверхмалыми подводными лодками – факт, который король Георг с удовлетворением отметил в своем дневнике, а в воскресенье, 26 декабря, 26 000-тонный линейный крейсер «Шарнхорст», чей драматический побег из Брюста вместе с «Гнейзенау» и «Принцем Ойгеном» в феврале 1942 года вызвал такое жгучее чувство унижения в Британии, был потоплен недалеко от мыса Нордкап после блестящей военно-морской операции, за которой король следил с большим интересом.

«В воскресенье утром, – записал он в своем дневнике, – мне сообщили, что „Шарнхорст“ вошел в контакт с нашим конвоем, направляющимся в Россию, в районе мыса Нордкап. Контр-адмирал Бернет на „Белфасте“, совместно с „Норфолком“ и „Шеффилдом“, отразил две попытки „Шарнхорста“ атаковать конвой. „Норфолк“ получил попадание в кормовую часть башни „Х“, но не серьезное. Флагманский миноносец флота „Герцог Йоркский“ вместе с „Ямайкой“ и 4 эсминцами находились на позиции для перехвата с юго-запада. Благодаря превосходящей скорости „S“ четыре эсминца были отправлены для проведения торпедной атаки. В этом они преуспели, скорость „S“ была снижена, что позволило „Герцогу Йоркскому“ вступить с ним в бой, и „Шарнхорст“ затонул в 19:45. Это отличная новость, и я рад, что „Герцог Йоркский“ сделал это. Все действо или большая его часть происходила в темноте из-за того, что они находилось за полярным кругом. Конвой в безопасности, а наши потери невелики. Адмиралтейство пока не объявило названия кораблей, участвовавших в операции, поскольку они еще не прибыли в порт. В число эсминцев входили „Сэвидж“, „Сомарез“, „Скорпио“ и норвежский „Сторд“. Как обычно, я провел день, гадая, что происходит. Я был полон надежд…»

Несколько дней спустя он добавил еще одну гордую нотку за ту роль, которую «Герцог Йоркский», его тезка, сыграл в этой операции.

«В ходе сражения с „Шарнхорстом“ выяснилась одна интересная деталь. Стрельба с „Герцога Йоркского“ была настолько точной, что подводное попадание в „S“ позволило эсминцам атаковать, так как попадание снизило его скорость».

Но, несмотря на успехи года, последним из которых была битва при Северном мысе, король Георг не питал иллюзий относительно предстоящих ему тяжелых задач. Германию еще предстояло завоевать, и ее окончательное поражение могло быть достигнуто только путем вторжения через Ла-Манш. Планы такой операции уже готовились, о чем король был полностью проинформирован, и он понимал, что упорное и умелое сопротивление, которое немецкая армия все еще оказывала в Италии и в России, означало столь же ожесточенное сопротивление всякий раз, когда союзные армии могли высадиться в Западной Европе; а на Тихоокеанском фронте японские войска, потерпев поражение, отнюдь не были побеждены. Таким образом, хотя для удовлетворения, признательности и благодарности за то, что уже было достигнуто, имелись все основания, сейчас было не время для того, чтобы ослаблять усилия или предаваться мечтам о скорой победе. Ожесточенные бои и ужасные жертвы все еще оставались впереди, и его величество обратился к своему народу в рождественском радиовещании со смешанным чувством удовлетворения и предостережения: «С тех пор как я обращался к вам, многое изменилось. Поскольку мы не были удручены поражением, мы не слишком превозносимся из-за одержанной победы. Хотя у нас есть ясное представление о будущем, у нас нет сладких мечтаний о днях, которые уже не за горами. Мы знаем, что для победы необходимо много упорного труда и упорной борьбы, а возможно, еще более упорного труда и упорной борьбы, чем когда-либо прежде. Мы не отступим от нашей задачи до тех пор, пока она не будет успешно завершена. Между тем на этих островах мы старались быть достойными наших отцов; мы старались донести до рассвета стойкость и мужество, дарованные нам, когда оставались одни в темноте».

Однако даже сам король не был полностью свободен от того, чтобы принимать желаемое за действительное, поскольку в эту рождественскую ночь он записал в своем дневнике: «Будем надеяться, что на следующее Рождество война закончится».

Глава 9

Одержанная победа

1944–1945

I

Помимо множества жизненно важных проблем, с которыми столкнулся король Георг в начале нового года, существовал также внутренний вопрос о будущем статусе его старшей дочери, которой 21 апреля 1944 года должно было исполниться восемнадцать лет.

Это событие, хотя и не утверждало совершеннолетие принцессы Елизаветы, все же подняло некоторые важные вопросы. Обе принцессы провели большую часть военного времени в Виндзоре и в Шотландии, но король уже начал задумываться о том, что приближается время, когда принцессе Елизавете придется вступить в общественную жизнь, и что следует заняться подготовкой к этому. С этой целью прошлой осенью он обратился к парламенту с просьбой внести поправки в Закон о регентстве 1937 года, «дабы позволить принцессе Елизавете входить в число государственных советников всякий раз, когда возникнет возможность получить опыт выполнения обязанностей, которые лягут на нее в случае ее восхождения на престол». Согласно действующему законодательству, принцесса не имела права быть советником до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год, когда она достигнет своего законного совершеннолетия. Поэтому в сентябре 1943 года был внесен новый законопроект о регентстве, предусматривавший, что «прямой или предполагаемый наследник престола, если ему не исполнилось 18 лет, не может быть отстранен от должности государственного советника по причине того, что он не достиг совершеннолетия». Законопроект не встретил сопротивления ни в одной из палат и получил королевское одобрение 11 ноября 1943 года.

Таким образом, конституционный статус принцессы Елизаветы был установлен, но оставался несколько спорный вопрос о возможном изменении ее имени и титула. Из различных источников поступали сведения о том, что к его величеству будут направлены обращения с просьбой провозгласить его старшую дочь принцессой Уэльской, и считалось более чем вероятным, что палата общин воспользуется своей извечной привилегией обратиться с петицией к суверену по этому поводу. Мотивы такого предложения были по большей части романтическими, националистическими или сентиментальными; хотя один видный политик выступал в защиту этого на титула том основании, что это послужило бы приманкой для привлечения голосов валлийцев на следующих всеобщих выборах!

Ожидания общественного ажиотажа были вполне оправданы, и король, который был категорически против любых подобных действий, стремился заблаговременно до дня рождения принцессы Елизаветы дать понять, что он не намерен менять ее титул в связи с этим событием. Он проконсультировался по этому поводу с мистером Черчиллем, в результате чего возник конфликт мнений относительно того, кто должен делать это заявление. Король записал в своем дневнике:

«Вторник, 8 февраля.

Я поговорил с Уинстоном по поводу моего заявления о том, что я не собирался жаловать Лилибет какой-либо титул в день ее 18-летия. Пресса и другие люди, особенно в Уэльсе, агитируют за то, чтобы она стала принцессой Уэльской. Уинстон считает, что ему следует это обнародовать, но я возразил, что это семейное дело и что чертовы премьер-министры могут предложить ей какой-нибудь чертов титул. Он согласился представить этот вопрос военному кабинету и сообщить мне».

Военный кабинет в конце концов согласился с точкой зрения короля, и 12 февраля в прессе появилось следующее заявление: «Из Букингемского дворца официально объявлено, что король не планирует вносить какие-либо изменения в имя и титул принцессы Елизаветы по случаю ее приближающегося восемнадцатилетия».

Причина такого решения короля, как обычно, являлась в высшей степени практической. «Как я мог сделать Лилибет принцессой Уэльской, – писал он королеве Марии, – если это признанный титул жены принца Уэльского? У нее такое красивое имя, а каким именем ее будут звать, когда она выйдет замуж, хотелось бы мне знать».

«18-летие Лилибет, – записал он в своем дневнике в Виндзоре. – Смена караула, которую мы устроили по случаю ее дня рождения, происходила во внутреннем дворе. Подполковник Дж. Прескотт вручил ей полковничий штандарт, который будет использоваться в ее будущих инспекциях. Присутствовали офицеры и рядовые из Гренадерского гвардейского полка[174]. У нас был семейный обед, на котором присутствовала мама. Это был прекрасный жаркий день. Лилибет теперь может выступать в качестве государственного советника».

II

Интерес короля в то время в значительной степени занимала секретная подготовка к крупному наступлению на Европу, которое развертывалось в Соединенном Королевстве. Именно на конференции в Касабланке в январе 1943 года президент Рузвельт и мистер Черчилль приняли судьбоносное решение осуществить полномасштабное вторжение на Европейский континент, где господствовали нацисты, в дополнение к их запланированным операциям в Италии и усиленным бомбардировкам по мишеням стран оси.

«Мы сосредоточим в Соединенном Королевстве мощные американские сухопутные и военно-воздушные силы, – телеграфировали они маршалу Сталину 26 января. – В сочетании с британскими войсками в Соединенном Королевстве, они будут готовиться к возвращению на Европейский континент, как только это станет практически возможным».

В тот конкретный момент точное место нападения еще не было определено, но концентрация военных сил в Британии, поскольку она не могла ускользнуть от внимания немцев, именно по этой причине имела бы дополнительное преимущество, вызывая у них серьезные размышления и последующее рассеивание сил по всей Festung Europa (крепости Европа). «Они не будут знать, где, когда и в каком масштабе мы предлагаем нанести удар, – сообщили президент и премьер-министр маршалу. – Поэтому они будут вынуждены перебросить как сухопутные, так и воздушные силы ко всем берегам Франции, Нидерландов, Корсики, Сардинии, Сицилии, каблуку Италии, Югославии, Греции, Криту и Додеканесу».

Хотя командующий этой предполагаемой англо-американской освободительной армией еще не был назначен, дальнейшее решение, принятое в Касабланке, сохранило ядро его Генерального штаба под кратким названием «Козак», и на этот пост в апреле был назначен генерал-лейтенант Ф.Э. Морган, со штаб-квартирой в Норфолк-Хаус на Сент-Джеймс-сквер.

Первой идеей освобождения Европы, зародившейся у мистера Черчилля, было расширение Средиземноморского театра военных действий путем вторжения на Балканы с целью соединиться с армиями Советского Союза и вовлечь Турцию в войну на стороне союзников. Однако стратеги Соединенных Штатов высказались в пользу вторжения в Западную Европу, что и было подтверждено на конференции в Квебеке в августе 1943 года. К зиме выбор точки нанесения удара для операции «Оверлорд» сузился до выбора между Па-де-Кале и Нормандией. Однако нашлись и те, кто сожалел об отказе от плана Черчилля и опасался, что разделение сил союзников между Западной Европой и Средиземноморским театром военных действий приведет к тому, что победа не будет достигнута ни на одном из фронтов. Одним из таких стратегов был генерал Смэтс[175], который после Квебекской конференции в ряде телеграмм мистеру Черчиллю подверг резкой критике принятые на ней стратегические решения и по прибытии в Лондон в октябре на встречу премьер-министров стран Содружества попытался изменить план.

Генерал Смэтс тогда полагал, что ход войны продвигается прискорбно медленно, и это побудило его вскользь заметить: «Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь закончим эту войну, Америку больше волнуют денежные вопросы, чем победа над Германией». В Италии ему казалось, что союзники увязли в войне к югу от Рима из-за нехватки людей. К концу года у генерала Александера было бы пятнадцать дивизий, в то время как немцы на театре военных действий уже имели в своем распоряжении от двадцати четырех до двадцати восьми, с возможностью быстрого увеличения этого числа до шестидесяти. Поэтому генерал Смэтс считал, что силы союзников должны быть сосредоточены на Средиземноморском фронте, и сообщил о своих опасениях королю Георгу.

«Смэтс недоволен операцией „Оверлод“ и делает все возможное, чтобы убедить Уинстона, что мы должны продолжать использовать его собственную стратегию – атаковать „подбрюшье оси“, – записал король в своем дневнике после долгой аудиенции 13 октября. – Сейчас мы находимся в Италии, Италия сдалась и сегодня объявила войну Германии как воюющей стороне, а не как союзнику, а это значит, что итальянский народ поможет нам там в Италии. Мы хозяева Средиземного моря, и итальянский флот принадлежит нам. Смэтс считает, что мы должны захватить Додеканес и острова Эгейского моря, а оттуда высадиться в Греции и в Югославии по ту сторону Адриатики, тем самым освободив эти две страны, что, в свою очередь, может заставить сдаться Румынию и даже Венгрию. Турция также может перейти на нашу сторону. В соответствии с достигнутыми договоренностями мы намерены провести „Овер-лорд“ в следующем мае, что может означать тупиковую ситуацию во Франции. Я согласен со Смэтсом насчет всего этого. Если у вас есть что-то хорошее, придерживайтесь этого. Зачем начинать новый фронт через Ла-Манш? Президент Рузвельт хочет предоставить Джорджу Маршаллу хороший пост здесь в качестве главнокомандующего. Русские не хотят нашего присутствия на Балканах. Они хотели бы, чтобы мы сражались во Франции, дабы иметь свободу действий в Восточной Европе».

Доводы генерала Смэтса настолько впечатлили короля Георга, что он решил воспользоваться своей конституционной прерогативой и оповестить премьер-министра. Мистер Черчилль намеревался приступить к серии консультаций с президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным в Каире и Тегеране. Таким образом, если необходимо было внести какие-либо изменения в общий стратегический план союзников в соответствии с идеями генерала Смэтса, то сейчас было самое время – возможно, последняя возможность – сделать это. Если бы ему удалось собрать премьер-министров Соединенного Королевства и Южной Африки вместе для обсуждения данного вопроса, из этого мог выйти толк. Вслед за этим король написал мистеру Черчиллю следующее письмо:

«Мой дорогой Уинстон!

Вчера у меня состоялся долгий разговор со Смэтом в отношении Средиземноморского театра военных действий. Он обсуждал это с вами и выражает желание, чтобы мы продолжали сражаться там, а не перебрасывались бы на новый фронт, как „Оверлорд“.

С тех пор я много думал об этом и задаюсь вопросом, почему мы втроем не могли обсудить этот вопрос вместе. Я всегда считал, что ваша первоначальная прошлогодняя идея атаковать „подбрюшье оси“ была правильной, и вы убедили президента Рузвельта и генерала Маршалла осуществить операцию „Факел“. Нынешняя ситуация, как мы знаем, оказалась даже лучше, чем мы могли надеяться в прошлом году, и нельзя ли продолжить действовать там же? Посмотрите на нынешнее положение в Средиземноморье. Вся Северная Африка принадлежит нам, мы контролируем само Средиземное море, Сицилию, Сардинию и Корсику, половина материковой Италии принадлежит нам. Италия сейчас находится в состоянии войны с нашим врагом Германией; Румыния и Венгрия пытаются установить с нами контакт. То, чего мы хотим, так это видеть Грецию и Югославию освобожденными; после чего и Турция, вероятно, присоединится к нам, и, возможно, мы увидим, как три великие державы – Великобритания, США и СССР – сражаются вместе на едином фронте!

Пусть наша страна станет базой, с которой будут осуществляться все бомбардировки Германии со все более возрастающей интенсивностью. На меня произвело такое впечатление сказанное Смэтсом, что я почувствовал необходимость поделиться этим с вами. Я знаю, что на столь позднем этапе существует много трудностей с изменением плана, но вы, Ф.Д.Р. и Сталин должны встретиться в ближайшем будущем. Сегодня вечером я ужинаю один, и если есть хоть какая-то возможность вам и Смэтсу присоединиться ко мне, то у нас всех появилась бы прекрасная возможность спокойно обсудить все эти вопросы.

Вас устраивает 8:30 или 8:45 вечера?

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

Приглашение было сразу же принято, и в тот вечер король и два премьер-министра ужинали вместе. Мистер Черчилль придерживался точки зрения, согласованной с президентом Рузвельтом в Квебеке, и ему удалось, по крайней мере внешне, убедить генерала Смэтса не только в невозможности изменения основных пунктов «Оверлорда» на данном этапе, но и в положительных шансах на успех операции. Обсуждение было откровенным и исчерпывающим, и король остался доволен своей инициативой, которая позволила всем троим обсудить этот вопрос в непринужденной обстановке за обеденным столом.

«Они оба пришли поужинать со мной, – записал он. – Мы подробно обсудили всю стратегию войны, и Уинстон считает возможным договориться и об „Оверлорде“, и о Балканах. СССР известно, что мы и США определенно собираемся осуществить первое, но, если ситуация в Средиземноморье того потребует, мы продолжим действовать там, и дивизии будут выведены только позже. Оба премьер-министра серьезно говорили с Уэйвеллом об Индии. Вечер вышел приятным, и я получил от них обоих много информации. В нашей напряженной жизни так редко выпадает случай, чтобы люди могли найти время подумать и поговорить о вещах, которые не являются текущими проблемами».

Король также был рад узнать, что мистер Черчилль направил письмо его величества начальникам штабов на рассмотрение. «Они согласны с тем, что до начала „Оверлорда“ Италии любой ценой должна быть обеспечена безопасность», – записал он в своем дневнике.

О назначении генерала Эйзенхауэра Верховным главнокомандующим союзными экспедиционными силами и подчиненными ему командиров было объявлено в канун Рождества, а с нового года король вступил в период активной деятельности. Как и в первые дни после Дюнкерка, он разъезжал по всей стране, инспектируя войска и подбадривая офицеров и солдат в предстоящем им тяжелом испытании. В 1940 году он призвал их сохранять мужество и твердо стоять на защите своих островных вооруженных сил; в 1944 году он призывал их с таким же мужеством идти вперед с этого острова на штурм крепости Европы.

Он также поддерживал тесные контакты с теми, кому предстояло возглавить эту грандиозную операцию. Когда генерал Эйзенхауэр прибыл в Лондон в январе, его приняли в Букингемском дворце, и король неоднократно бывал гостем у Верховного главнокомандующего в его штаб-квартире в Буши-парке. Генерал Монтгомери пришел навестить его и сделал набросок своего плана нападения для «Оверлорда», который король хранил среди своей коллекции военных сувениров.

Несколько дней спустя он принял адмирала сэра Бертрама Рамзи, который поделился с ним своей глубокой заинтересованностью и проблемами, возникающими в связи с военно-морским аспектом проекта: «Он рассказал мне, каким грандиозным должен быть масштаб операции. Он хочет, чтобы 1500 офицеров и солдат высадили на берег одну пехотную дивизию, поскольку его люди должны быть размещены на плаву, пока не будут построены береговые сооружения. Необходимо около 2000 кораблей. Чем больше вникаешь в это, тем более тревожным становится представленный план в своей необъятности. Его фактическим заместителем является контрадмирал сэр Филип Виан, с которым я беседовал позже, командующий 5-й штурмовой дивизией со стороны десантных кораблей. Трое наших и двое американцев. Он тренирует их сейчас в разных частях побережья».

В то время много думали и рассуждали о религиозном настрое войск, проходивших подготовку в Англии ко дню «Д», духовная подготовка которых вызывала большую озабоченность, чем накануне любой другой великой операции в нашей военной истории со времен молитвы Генриха V перед Азенкуром. Архиепископ Темпл пожелал, чтобы король отметил день «Д» призывом своего народа к свершению общенационального молебна, и его величество выразил ему глубокое понимание. Однако, когда из высокопоставленных военных кругов поступило предложение о пышной службе чествования воинов, задействованных в «Оверлорд», которая должна была состояться в соборе Святого Павла 12 мая, в годовщину коронации, и на которой предполагалось выставить напоказ коронационные регалии, король с негодованием отверг это мероприятие, справедливо заметив, что коронационные регалии уже были посвящены особой цели. В конечном итоге это предложение было отклонено Аланом Ласеллсом, приведшим весьма подходящую случаю цитату Питта-младшего, который в 1782 году сказал: «Это неподходящее время и неподходящий случай для проявления кичливой фантазии или бессмысленных льстивых речей театрализованного чародейства».

Более подобающее освящение войск проходило на многочисленных и многолюдных произвольных службах, проводившихся в сельских церквях в тех местах, где была сосредоточена армия вторжения.

Король провел дни с 10 по 13 мая со своим флотом в Скапе, где посетил множество кораблей, больших и малых, и под королевским штандартом вышел в море на авианосце «Викториус»; на него большое впечатление произвела высадка на его палубу примерно 40–50 «Барракуд» и «Корсаров», представлявшая собой поистине поразительное зрелище.

По возвращении в Лондон 15 мая он принял участие в исторической конференции в школе Святого Павла, где обучался генерал Монтгомери, а теперь располагалась штаб-квартирой его 21-й группы армий. На этой встрече ее исполнительные руководители разъяснили сущность генерального плана операции «Оверлорд» исключительно уважаемой аудитории. Помимо его величества и генерала Эйзенхауэра, на встрече присутствовали мистер Черчилль и члены военного кабинета, британские начальники штабов, премьер-министр Южной Африки, а также множество адмиралов, генералов и маршалов авиации. И хотя встреча держалась в строжайшем секрете, мысль о потенциальной опасности и ее последствиях не покидала головы многих присутствующих. «Никогда за весь свой долгий опыт я не видел конференц-зала, более переполненного офицерами высокого ранга, – писал один из участников совещания. – Я поймал себя на мысли, что думаю о том, что могло бы произойти, если бы немцы совершили массированный налет среди бела дня и сбросили бомбу на это здание». А сэр Алан Ласеллс позже записал: «Оглядывая зал, я не мог не задуматься о том, что за последние четыре года, вероятно, не было ни одного собрания, уничтожение которого одной-единственной хорошо нацеленной бомбой так сильно повлияло бы на исход войны».

Конференция имела огромное значение, поскольку она ознаменовала фактическое завершение всего предварительного планирования и подготовки к вторжению, а драматизм происходящего усиливался обыденностью обстановки. Помещение представляло собой обычную классную комнату, частично обшитую сосновыми панелями, и неуместным элементом здесь выглядело на стене объявление о том, что сыновьям священнослужителей, являющимся кандидатами на получение стипендии, следует обращаться к верховному магистру. Королю и мистеру Черчиллю предоставили право сидеть в креслах, но остальная часть компании расположилась на школьных скамьях перед большой картой района высадки, висевшей над низкой кафедрой. После краткого инструктажа генерала Эйзенхауэра каждый командир продемонстрировал свою особую роль и задачу в операции. Генерал Монтгомери говорил спокойно, нарочито подчеркнуто и с поразительной пророческой точностью; адмирал Рамси был настроен оптимистично; главный маршал авиации Ли-Мэллори излучал уверенность; генерал Спаатц нервничал и запинался.

Когда последний военачальник закончил свое выступление по поводу грандиозного плана грядущих событий, король поднялся и, ко всеобщему удивлению, взошел на кафедру. Никто не ожидал, что он выступит, и он сделал это без заметок, впечатляюще кратко и очень метко. Содержание его замечаний было следующим:

«Я знал о существовании этой операции с момента ее первого обсуждения и очень внимательно следил за ее подготовкой. Я слышал и видел доклады моего премьер-министра как министра обороны и Верховного главнокомандующего. Сегодня я присутствовал при прослушивании докладов, сделанных командирами всех трех служб, принимающих в ней участие.

Это крупнейшая совместная операция, когда-либо задуманная в мире. Но это еще и нечто большее. Это совместная операция двух стран: США и Британской империи. Когда я оглядываю взором эту аудиторию, состоящую из британцев и американцев я вижу, что вы одинаково тщательно готовились к выступлению. Желаю всем успехов, и с Божьей помощью у вас все получится».

В промежутке между конференцией в школе Святого Павла и самим днем «Д» король посетил каждую из штурмовых группировок на местах их сбора. «Я только что видел все наши войска, которые принимают участие в „Оверлорде“», – записал он в своем дневнике.

III

Планы операции «Оверлорд» были теперь завершены, последние приготовления сделаны. Грандиозное войско для освобождения Европы от нацистской тирании собралось в местах погрузки на корабли; вся Южная Англия, расцвеченная полевыми цветами и зеленью раннего лета, представляла собой огромное сосредоточение военных сил; назначенный час вторжения наступил на рассвете 5 июня.

К удовлетворению короля, обещание, данное начальниками штабов в ответ на его письмо, касающееся Итальянской кампании, было выполнено. 11–12 мая армии генерала Александера начали наступление на линию Густава, за которым 23 мая последовала мощная атака с плацдарма Анцио. Результатом этих операций должен был стать захват Рима 4 июня.

С возрастающим желанием стать свидетелем этого великого события, король Георг с нетерпением ждал наступления дня «Д». Похожее желание он обнаружил и у мистера Черчилля, которого, как солдата, журналиста и историка, раздражала перспектива наблюдать за сражением издалека. Это привело к конфликту воли монарха и его премьер-министра, о котором последний поведал в своих мемуарах.

Во вторник, 30 мая, Черчилль прибыл во дворец на свой обычный ланч-аудиенцию. Король сделал следующую запись их разговора: «Я спросил Уинстона, где он будет в день „Д“ или, скорее, накануне вечером, и он с беззаботностью ответил мне, что надеется увидеть первую атаку с одного из бомбардирующих кораблей. Месяц назад он попросил адмирала Рамзи разработать для него план действий. Я не удивился, и, когда выразил желание тоже присутствовать там (эта идея сидела у меня в голове уже некоторое время), он отреагировал положительно, и мы с ним собираемся обсудить этот вопрос с Рамзи во вторник. Это серьезное решение – взять на себя ответственность. Уинстон не сможет сказать „нет“, если едет сам, и мне не хотелось бы говорить ему, что он не может этого сделать. И что? Я рассказал Элизабет об этой идее, и она, как всегда, была великолепна и поддержала меня в моем решении».

Однако реакция сэра Алана Ласеллса, когда король посвятил его в свой план, была далеко не восторженной. Этот мудрый советник монархии был потрясен тем, что суверен и премьер-министр затеяли столь опасное предприятие, и, хотя он и сохранял некоторую нарочитую невозмутимость, от которой был на самом деле далек, он, не колеблясь, осудил их намерения. В качестве аргумента он задал вопрос, готов ли его величество дать совет принцессе Елизавете относительно выбора ею премьер-министра в случае, если ее отец и мистер Черчилль погибнут одновременно. Он также описал ужасное положение, в котором оказался бы командир любого корабля, если бы ему пришлось вести сражение с подобным августейшим экипажем на борту. Эти доводы произвели впечатление на короля, и он согласился как следует все обдумать.

Во время ночных дежурств сэр Алан пришел к окончательному убеждению, что от этой идеи следует отказаться, и выразил глубокую уверенность в присущем королю здравом смысле. Когда на следующее утро он возобновил атаку, то остался доволен. Король сделал запись в своем дневнике:

«Ласеллс пришел ко мне утром и сказал, что пришел к выводу, что ни премьер-министру, ни мне не следует отправляться в эту экспедицию, и предложил мне написать Уинстону и сообщить ему об этом. Я также тщательно все обдумал, и мои размышления привели к тому же результату. Я написал письмо премьер-министру, в котором выразил надежду, что он пересмотрит свое решение. Его поездка еще больше усугубит мою тревогу в данный момент, и если с ним что-нибудь случится, то пострадает все союзническое дело, и стоит ли оно того».

Король написал своему премьер-министру:

«Мой дорогой Уинстон!

Я много думал о нашем вчерашнем разговоре и пришел к выводу, что ни для вас, ни для меня было бы неправильно оказаться там, где мы планировали, в день „Д“. Я не думаю, что мне стоит особо подчеркивать, что это значило бы для меня лично и для всего дела союзников, если бы именно теперь случайная бомба, торпеда или даже мина убрали вас со сцены действий; в равной степени смена суверена в данной ситуации стала бы серьезным вопросом для страны и империи. Я знаю, что мы с радостью отправились бы туда, но, говоря серьезно, я попросил бы вас пересмотреть свой план. Я считаю, что наше присутствие поставило бы в неловкое положение тех, кто несет ответственность за ведение сражения с корабля или кораблей, на которых мы могли находиться, несмотря на все, что мы могли бы им сказать.

Итак, как я уже сказал, я с большой неохотой пришел к выводу, что правильнее всего в таких случаях делать то, что обычно выпадает на долю тех, кто стоит на самом верху, а именно оставаться дома и ждать. Я очень надеюсь, что вы тоже посмотрите на это в таком свете. Тревога грядущих дней стала бы для меня гораздо сильнее, если бы я думал о том, что в дополнение ко всему прочему существует риск, каким бы незначительным он ни был, потерять вашу помощь и руководство.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

Король добавил, что на его письмо не следует отвечать и что он встретится с премьер-министром на следующий день и обсудит с ним и адмиралом сэром Бертрамом Рамзи его реакцию.

Соответственно, на следующий день в второй половине дня король в сопровождении своего личного секретаря отправился в крыло Даунинг-стрит на Сторис-Гейт. Там, в картографической комнате, адмирал Рамзи, осведомленный только о проекте мистера Черчилля и ничего не знавший о королевском, подробно разъяснил им, что именно входит в план премьер-министра касательно отплытия в день «Д» на крейсере «Белфаст», который будет идти под флагом адмирала сэра Фредерика Дэлримпла-Гамильтона, командующего кораблями, осуществляющими бомбардировку. Уже через пару минут стало очевидно, что любой пассажир на «Белфасте» подвергнется значительному риску подорваться на минах или торпедах, а также погибнуть от бомбежек с воздуха и от снарядов береговых батарей. Кроме того, было продемонстрировано, что, поскольку корабль ни при каких обстоятельствах не станет подходить к берегу ближе чем на 14 000 ярдов, то те, кто будет находиться на борту, практически не увидят сражения, что могло бы компенсировать такую опасность. Так что на самом деле у них будет меньше информации об общем ходе сражения, чем у тех, кто следит за ним в Лондоне.

После выступления адмирала Рамзи попросили удалиться, чтобы через несколько минут позвать обратно и проинформировать о том, что операция, которую он только что описал, при определенных обстоятельствах может происходить в присутствии как его монарха, так и премьер-министра. На что бедный адмирал, вполне естественно, бурно отреагировал. Мистер Черчилль заявил, что он считает своим долгом заручиться согласием кабинета министров на участие короля в экспедиции, но что он не смог бы рекомендовать им дать такое согласие. Король благосклонно принял его заявление, однако не вызывало сомнения, что мистер Черчилль не собирается применять это мудрое решение по отношению к себе. Невзирая на письмо короля, он по-прежнему был полон решимости принять участие в операции, и ничто из того, что король мог сказать в этот момент, не могло его остановить.

Сэр Алан Ласеллс был в отчаянии, и на этот раз не скрывал своих чувств. «Ваше лицо становится все длиннее и длиннее», – заметил ему король, на что его личный секретарь сказал: «Я подумал, сэр, что вам будет не так уж легко, если придется искать нового премьер-министра в разгаре „Оверлорда“». На что мистер Черчилль ответил: «О, это все предусмотрено, и, во всяком случае, я не думаю, что риск равен сто к одному».

Затем обратились к конституции, и сэр Алан сказал, что он всегда считал, что ни один министр короны не может покинуть страну без согласия монарха. На это мистер Черчилль ответил, что его предполагаемые действия не считаются выездом за границу, поскольку он будет на британском военном корабле, следовательно, на британской территории. Но сэр Алан возразил, что считаются, поскольку даже в этом случае он будет находиться далеко за пределами британских территориальных вод. Однако никакие доводы не смогли противостоять непоколебимой решимости премьер-министра, и король вернулся в Букингемский дворец.

Отчет короля Георга об этом интервью вместе с продолжением приводится в его дневнике и ясно демонстрирует тревогу и беспокойство по поводу упрямства мистера Черчилля:

«Я выразил, что крайне не одобряю идею о том, чтобы он (премьер-министр) отправился в качестве пассажира в „увеселительную поездку“. Он сказал, что летал в США, на Ближний Восток, в Москву и Тегеран и уже пересекал Атлантику на самолете и ничего с ним не случилось. Я возразил, что он наносил эти визиты по долгу службы, чтобы выработать будущую стратегию ведения войны, а эта идея связана с неоправданным риском для человека, занимающего столь важный пост. Он уже получил мое письмо вчера и знал, что я об этом думаю. Я предложил Рамзи раздобыть еще один крейсер для нас обоих, но было уже слишком поздно. Когда я уходил, то заметил, что Рамзи выглядел потрясенным и хотел остановить премьер-министра. Позже я встретился с генералом Исмеем, который был очень расстроен поведением премьер-министра. Рамзи также сказал, что на тот момент смотреть будет особо нечего, но если через 5 или 6 дней все пройдет благополучно, то посещение побережья будет того стоить. Он пообещал мне организовать поездку, как только это станет достаточно безопасно. Я крайне обеспокоен, судя по всему, эгоистичным отношением премьер-министра к данному вопросу. Кажется, его не волнует будущее и то, как много от него зависит».

В тот вечер король отправился в Виндзор поужинать и переночевать, и вместе с ним поехал сэр Алан Ласеллс. Оба были обеспокоены и подавлены негативным исходом недавней встречи, и на следующее утро, 2 июня, король предпринял дальнейшие действия:

«Пятница, 2 июня.

Исмей ранее прислал мне сообщение, в котором говорилось, что премьер-министр колеблется и надеется, что я пошлю ему еще одно сообщение с просьбой не отправляться в экспедицию. Я так и сделал и вот что написал:

„Я хочу еще раз обратиться к вам с призывом не выходить в море в день „Д“. Пожалуйста, примите во внимание мое собственное положение. Я моложе вас, я моряк и как король возглавляю все три службы. Нет ничего, чего бы я желал сильнее, чем выйти в море, но я согласился остаться дома; справедливо ли тогда, что вы будете делать именно то, что я бы хотел сделать сам? Вчера днем вы сказали, что было бы прекрасно, если бы король повел свои войска в бой, как в старые добрые времена; если король не может этого сделать, мне не кажется правильным, чтобы премьер-министр занял его место. Затем есть ваше собственное положение; вы увидите очень мало, вы подвергнетесь значительному риску, вы будете недоступны в критический момент, когда, возможно, придется принимать жизненно важные решения; и, каким бы ненавязчивым вы ни были, одно ваше присутствие на борту неизбежно налагает на адмирала и капитана очень большую дополнительную ответственность.

Как я уже говорил в своем предыдущем письме, ваше присутствие там неизмеримо усилило бы мои собственные опасения, а ваш отъезд и невозможность консультировать своих коллег по кабинету министров поставили бы их в очень трудное положение, что было бы вполне оправдано.

Я самым серьезным образом прошу вас обдумать весь вопрос еще раз и не позволять своим личным желаниям, которые я очень хорошо понимаю, заставить вас отступить от ваших собственных высоких стандартов исполнения долга перед государством“.

Я очень встревожен и обеспокоен всем этим, и мой долг – предупредить премьер-министра по этому поводу. Никто другой не сможет это сделать, и, если случится нечто ужасное, меня спросят, пытался ли я удержать его».

Письмо короля прибыло на Даунинг-стрит, 10, как раз перед отъездом премьер-министра специальным поездом в штаб-квартиру генерала Эйзенхауэра близ Портсмута. По имеющимся сведениям, содержавшиеся в нем убедительные аргументы произвели на Черчилля большое впечатление, но к одиннадцати часам того же вечера он так и не прислал ответа и не выказал никаких определенных знаков своих намерений. Король был сильно встревожен и в телефонном разговоре с сэром Аланом Ласеллсом пригрозил выехать из Виндзора на машине на рассвете следующего дня, дабы лично убедиться, что премьер-министр не сядет на «Белфаст». Сэр Алан позвонил в поезд и получил от мистера Черчилля заверение, что из уважения к желанию короля он откажется от своего плана выйти в море. Это заверение он впоследствии направил в письменном виде королю, к большому облегчению его величества.

«Я получил письмо от премьер-министра в ответ на мое, – записал король в своем дневнике 3 июня. – Он решил не отправляться в экспедицию только потому, что я попросил его этого не делать. Он благодарит меня за мое письмо и пишет: „Сэр, я действительно не уверен, что в первом абзаце вашего письма в достаточной степени учтен тот факт, что в британской конституции нет абсолютно никакого сравнения между сувереном и подданным. Если бы ваше величество, как вы того желали, приняли участие в бомбардировке на борту одного из ваших кораблей, это потребовало бы предварительного одобрения кабинета министров, и я склонен полагать, как уже говорил вам, что кабинет министров настоятельно рекомендовал бы вашему величеству не делать этого. С другой стороны, как премьер-министр и министр обороны, я должен ехать туда, куда считаю нужным для выполнения своих обязанностей, и не допускаю, что кабинет министров имеет какое-либо право ограничивать мою свободу передвижения. Я полагаюсь на свое собственное суждение, на которое ссылаюсь во многих серьезных вопросах, относительно того, каковы разумные пределы риска, на которые имеет право человек, исполняющий мои обязанности. Я должен самым серьезным образом просить вас, ваше величество, не устанавливать никаких принципов, которые ограничивали бы мою свободу передвижения, когда я сочту необходимым ознакомиться с условиями на различных театрах военных действий. Поскольку ваше величество оказывает мне честь, проявляя в этом случае такое глубокое беспокойство о моей личной безопасности, я должен подчиниться желаниям и даже приказам вашего величества. Мне очень приятно знать, что они вызваны желанием вашего величества позволить мне продолжать служить вам. Хотя я сожалею, что не могу поехать, глубоко благодарен вашему величеству за мотивы, которыми руководствовалось ваше величество в отношении скромного и преданного слуги и подданного вашего величества Уинстона С. Черчилля“».

«Я рад, что этот вопрос решен, – был комментарий короля, – и что премьер-министр понимает его смысл. Я не поднимал никаких конституционных вопросов. Я по-дружески попросил его не подвергать свою жизнь опасности и тем самым не ставить меня и всех остальных в трудное положение».

Дней ожидания до момента вторжения в Европу оставалось совсем немного. День «Д» был назначен на раннее утро 5 июня, но погода выдалась ужасной, холодной и сырой, с запада дул сильный порывистый ветер. На рассвете в воскресенье, 4 июня, генерал Эйзен хауэр принял важное решение отложить операцию «Оверлорд» на двадцать четыре часа, и это известие передали по телефону королю в Виндзор. Первое, о чем он подумал, были войска. «Это усилило мое беспокойство, – писал он, – поскольку я знал, что матросы как раз поднимались на борт кораблей и что их каюты были очень тесными». Однако сорок восемь часов спустя он смог зафиксировать успешное начало высадки: «Штурмовые подразделения достигли нужного им берега, высадились и не встретили особого сопротивления».

В тот же день, в 9 часов вечера, король обратился к своему народу с речью, призывая его молится и радеть за великое дело – освобождение Европы:

«Четыре года назад наша нация и империя стояли в одиночку против превосходящего силами противника, прижавшись спинами к стене. Благодаря Божьему Провидению мы выдержали небывалое прежде в истории испытание; дух народа, решительный, стойкий, воспылал ярким пламенем, зажженный теми невидимыми глазу огнями, которые ничем нельзя погасить.

Теперь нам предстоит еще одно серьезное испытание…

В этот исторический момент, разумеется, никто из нас не может быть слишком занят, слишком молод или слишком стар, чтобы принять участие в общенациональном, всемирном молитвенном бдении в преддверии великого крестового похода. Если из каждого места, где идет богослужение, из дома или фабрики, от мужчин и женщин всех возрастов, представителей разных национальностей и профессий будут исходить наши мольбы, тогда, с Божьей помощью, как сейчас, так и в недалеком будущем, предсказания древнего псалма могут исполниться: „Господь даст силу народу Своему, Господь благословит народ Свой миром!“»

Важность и влияние его призыва к национальной преданности и молитве о заступничестве были очень важны для короля. Он с большим вниманием отнесся к составлению речи и обратился за советом к своим помощникам, к тому же тщательно отрепетировал ее с мистером Логом. То, как она была принята, и те благодарственные письма, которые он впоследствии получил, глубоко тронули его, но, пожалуй, ни одно из них не было оценено им так высоко, как письмо его матери.

«…Большое вам спасибо за ваше письмо и за то, что вы пишете ко мне в такое время, – написал он королеве Марии. – Сейчас очень тревожные дни, но я твердо верю, что мы сможем победить в этой жестокой борьбе. Есть опасение, что мы можем понести серьезные потери на побережье, но дата высадки сохранялась в строжайшем секрете.

Я рад, что вам понравилось мое обращение по радио. Мне с ним помог епископ Личфилдский. Это была прекрасная возможность призвать всех к молитве. Я давно хотел это сделать».

Король и королева с напряжением и тревогой наблюдали за первыми критическими днями вторжения. Судьба Европы решалась на побережье Нормандии, и им оставалось только ждать и молиться о победе. «Мы провели выходные спокойно, хотя и не могли думать о чем-то другом» – такова берущая за сердце запись в дневнике короля, сделанная в тот момент.

Однако успех сопутствовал армиям-освободительницам и амбициозному желанию короля посетить войска на побережье. 13 июня, во время ланча во вторник, премьер-министр дал свое согласие на поездку короля, и позже в тот же день кабинет министров также согласился с ним, при условии что для безопасности его величества будут приняты все необходимые меры предосторожности. Дата была назначена на 16 июня. Это не должна была быть обзорная экскурсия, король отправлялся на военную службу. Ему не терпелось самому увидеть обстановку, в которой сражались его войска, и своим присутствием послужить еще одним доказательством той искренней поддержки, которую армия получала от своего народа.

«Кабинет министров, – записал мистер Черчилль, – не сомневался, что визит короля к войскам во Франции послужит стимулом для задействованных союзных войск, а также произведет впечатление на наших союзников по всей Британской империи и Содружеству, что будет полезно для нашего дела».

В сопровождении сэра Алана Ласеллса и сэра Гарольда Кэмпбелла король выехал из Лондона поездом ночью 15 июня и на следующее утро пересек Ла-Манш при бурном море, холодном и порывистом ветре, на что ушло четыре с половиной часа.

«Я покинул Портсмут в 8 утра на крейсере „Аретуза“ (капитан Дэлримпл-Смит), чтобы посетить пляжи Нормандии, – написал он в своем дневнике. – По пути мы все время шли мимо отходящих и входящих конвоев в протраленном фарватере и наблюдали за работой минных заградителей. На грот-мачте развевался королевский штандарт. Когда мы достигли другого берега, мне открылся прекрасный вид на скопление судов, простиравшихся на многие мили в обоих направлениях. К востоку от них в качестве бомбардировочных кораблей стояли „Нельсон“ и „Рамильес“. Когда мы подошли, крейсер „Хокинс“ как раз вел огонь, поддерживая атаку. Я сошел на берег, пересел в десантное судно „Дак“, которое продрейфовало к берегу, где высадились канадцы, и был встречен генералом Монтгомери на пляже Курсель. Мы отправились в его боевой штаб и отобедали. После чего я вручил награды некоторым офицерам и солдатам. В своем вагончике генерал обрисовал мне, как идет сражение. Он был преисполнен большим энтузиазмом в отношении нынешнего положения, так как Роммель истощает свои стратегические резервы, заполняя слабые места там, где мы их помяли. Положение в Кане самое щекотливое. В этом секторе противник предпринял решительные контратаки и нападения на наши позиции, которые были отбиты с большими потерями для него. 3-я дивизия и 6-я воздушно-десантная дивизия сражались великолепно, и теперь 51-я дивизия собирается помочь им восточнее реки Орн. 6-я бронетанковая дивизия на западе нанесла тяжелый урон 2-й танковой дивизии, которая была отведена из Кана для закрытия бреши. Что хочет сделать Монти и с чем согласен командующий 2-й армией генерал Демпси, так это попытаться зажать 7-ю бронетанковую дивизию в клещи, подразделения 50-й и 49-й воздушно-десантных дивизий совершают обход с востока и атакуют северную часть Кана, что дает 3-й, 51-й и 6-й воздушно-десантным дивизиям шанс атаковать северную часть Кана и захватить его. Монти хочет одолеть врага здесь. Тем временем американские войска смогут захватить Шербур. Этот план сейчас прорабатывается, и он начнет действовать на следующей неделе.

Я отправился обратно на тот же пляж и вернулся на „Аретузу“. Было уже 4 часа пополудни, и я не смог увидеть Маллберис, искусственные гавани, так как их наводняли мины. Я покинул Нормандию и прибыл в Портсмут в 9 часов вечера. Я отправился в Виндзор. День выдался длинный и очень интересный. Меня очень обрадовало то, что я смог высадиться на побережье всего через 10 дней после дня „Д“».

Радостное настроение короля несколько омрачалось тем, что по возвращении в Англию ему сообщили, что его народу уготована новая опасность в виде первого «секретного оружия» Гитлера – «Фау-1». Эти беспилотные самолеты, начиненные взрывчаткой, впервые совершили внезапный налет в ночь на 15 июня и оставались угрозой в течение следующих девяти месяцев. Это оказало значительное влияние на моральный дух общества, отчасти потому, что в течение длительного времени Германия не совершала воздушных налетов, и поэтому их возобновление вызвало сильное огорчение и уныние у людей, чья выносливость была серьезно подорвана за пять военных лет; отчасти потому, что они продолжали бомбежки, по крайней мере в самом начале, днем и ночью[176], не давая людям выспаться и отойти от нервного напряжения; и также отчасти из-за их сверхъестественной, роботоподобной природы.

Комментарии короля в отношении нового и грозного феномена носили практический характер. «Необходимо изменить наш распорядок дня, – была его первая реакция, – опасность этих бомбардировок может резко возрасти, особенно ночью». Это было еще мягко сказано. Окна Букингемского дворца в тот период, как и многие другие окна в Лондоне, почти ежедневно либо выдувались, либо высасывались взрывной волной, и одно за другим стеклянные панели заменялись множеством стеатитовых квадратов, установленных в деревянных створках. Король также был глубоко потрясен разрушением Гвардейской часовни в казармах Веллингтона[177], где многие из прихожан были друзьями и знакомыми королевской семьи, и немедленно отменил вручения наград на время, «пока мы не узнаем больше об этом изобретении». По той же причине он и премьер-министр в течение следующих нескольких недель проводили свои ланчи по вторникам в бомбоубежище Букингемского дворца. Сам дворец в то время не пострадал, но ограждающая его стена длиной семьдесят пять ярдов была разрушена, когда бомба упала на холм Конституции.

Король Георг проявлял большой интерес к методам, применяемым армией и Королевскими военно-воздушными силами для борьбы с «Фау-1», и несколько раз был свидетелем их эффективности.

«Мы отправились на автомобиле отсюда в Мэресфилд в Сассексе, чтобы посетить легкую зенитную батарею ВВС, расположенную там для защиты от летающих бомб, – написал он 12 июля. – Генерал сэр Ф. Пайл, главнокомандующий противовоздушной обороной, встретил нас. Затем мы отправились в Ист-Гринстед, где только что упала „фау“-ракета, и поговорили с жителями, а также на месте установки тяжелой зенитной батареи. После обеда объявили тревогу, и мы наблюдали, как 3,7-миллиметровые орудия вступили в бой против „фау“-ракет. Шестеро из них пролетели мимо с очень коротким интервалом со скоростью не менее 400 миль в час на высоте 3000 футов. Стрельба была очень ровной, но немного „отстающей“. Это связано с „временной задержкой“ в работе автоматических приборов радара, но по мере практики это будет преодолено. Я надеялся, что задержка произошла из-за нашего присутствия там, что заставило их нервничать. Они считают, что позже сбили одну из них, но у нее на хвосте тоже висел истребитель. Как-то мы видели двух истребителей, „стоящих“ под „фау“-ракетой. Это было очень захватывающее зрелище, и мы вернулись в 6:30 вечера».

Несколько дней спустя он посетил базу Королевских ВВС под Чичестером, откуда эскадрильи истребителей вылетали на поддержку армии в Нормандии, и провел церемонию награждения. Его в очередной раз поразила невероятная скромность этих молодых людей: «Несколько наших летчиков-истребителей в обоих местах сбивали „летающие бомбы“, одному из них пришлось выпрыгивать из подбитого самолета. Мне так трудно разговаривать с ними, потому что они не хотят говорить о том, что они совершили, хотя всем им есть что рассказать».

IV

Король Георг признавал и уважал конституционные запреты, мешавшие ему принимать активное участие в военных действиях, однако он постоянно испытывал раздражение из-за невозможности чаще видеть свои войска в действии. «Он так сильно переживает, что больше не находится на передовой», – написала королева королеве Марии. В другую эпоху, несомненно, он бы восторгался ролью короля-воина, ведущего свои войска в битву; в XX веке ему оставалось только ободрять их своим присутствием.

Именно с этой мыслью король обрадовался возможности посетить свою армию в Италии. С 23 июля по 3 августа, под руководством генерала Александера, он увидел все, что было возможно, инспектируя локации старых полевых батарей, наблюдая за настоящими боями и артиллерийскими обстрелами. В течение напряженной одиннадцатидневной программы король преодолел 8000 миль по воздуху и 1000 миль по земле, посетив и пообщавшись не только с британскими и имперскими войсками, но также и с частям американских, французских, польских и бразильских войск, составлявших сводную армию генерала Александера. Время его визита было выбрано особенно удачно, поскольку армия в Италии начинала чувствовать себя несколько позаброшенной. «Алекс сказал мне, – записал король, – что он был особенно рад моему прибытию именно в этот момент, поскольку войска опасались, что с момента высадки в Нормандии пресса почти позабыла об их кампании».

Во время визита короля в Неаполь произошел один забавный инцидент. Его величество разместился на вилле Эмма – прекрасной вилле на берегу Неаполитанского залива, где леди Гамильтон впервые встретилась с лордом Нельсоном. Во время пребывания короля на вилле для его защиты в гавани патрулировал моторный катер, которому было приказано не допускать никаких судов в определенную ограниченную зону. К ужасу дежурного лейтенанта Добровольческого резерва Королевского военно-морского флота (RNVR), однажды рано утром в запретной зоне внезапно появилась небольшая лодка, на корме которой сидела женщина, ловившая рыбу. Окликнутая с патрульного катера злоумышленница не отреагировала, и лейтенант направил на нее свой пулемет Льюиса. После чего дама невозмутимо извлекла из своих рыболовных снастей огромную визитную карточку, на которой смущенный лейтенант прочел слова: «Королева Италии». Грациозно отсалютовав, он удалился, предоставив королеве Елене продолжать заниматься рыбной ловлей.

Возвращение короля в Англию совпало с наступлением, которое привело освободительные армии из Нормандии к линии Мааса. 27 июля бронетехника союзников прорвала немецкие позиции западнее Сен-Ло и двинулась к Парижу. 15 августа союзные войска высадились на южном побережье Франции и двинулись на север к Бельфорскому ущелью. 23 августа внутренними силами французского Сопротивления был освобожден Париж, а два дня спустя бронетанковая дивизия генерала Леклерка, начавшая свой великий поход на север от озера Чад, вошла в город. 3 сентября британскими войсками был освобожден Брюссель. К октябрю немецкие войска были практически вытеснены из Франции и Бельгии, а также из южной части Нидерландов, а с 11 по 16 октября король Георг испытал невыразимое удовлетворение от посещения своей победоносной 21-й группы армий в качестве гостя генерала Монтгомери.

Визиты к своим войскам в Италии и Нидерландах побудили короля Георга выдвинуть более амбициозный план, который уже некоторое время вынашивался у него в голове. Почему бы ему не отправиться в Индию в феврале – марте следующего года и не передать подобное ободряющее послание своим войскам на Юго-Восточном фронте? Король искренне сожалел о тех обстоятельствах, что заставили его отменить запланированный визит в Дурбар в 1937 году. Настоящий момент казался наиболее благоприятным. Планируемое Верховным главнокомандующим Объединенными вооруженными силами в Юго-Восточной Азии лордом Маунтбеттеном наступление против Японии в Бирме было недавно отложено из-за более важных стратегических соображений на других театрах военных действий. И Верховный главнокомандующий, и войска, естественно, были разочарованы, и, как сказал король мистеру Черчиллю: «Мой визит их воодушевит». Более того, королю будет предоставлена возможность получить представление о деятельности индийского правительства.

Однако премьер-министр опасался, что политическая ситуация, сложившаяся в то время в Индии, создавала слишком много трудностей. Если бы король отправился туда, от него ожидали бы определенного заявления о конституционном будущем страны, а к этому правительство его величества еще не было готово. Однако король считал, что визит суверена к своим войскам на поле боя вовсе не будет иметь политического значения, и это его мнение получило одобрение остальных министров. Однако ему не удалось переубедить мистера Черчилля, и от этой идеи временно отказались. Но она не выходила у короля из головы, и лорд Маунтбеттен горячо поддержал его. Примерно через пять месяцев, когда бирманский фронт снова пришел в действие, главнокомандующий написал королю Георгу письмо, в котором уговаривал его вновь поднять вопрос о посещении театра военных действий в Юго-Восточной Азии. «Как только мы получим Рангун, пожалуйста, выезжайте, – обратился он к королю. – Вы можете легко совершить перелет через Дели без предварительного уведомления и через день-другой попасть прямиком в Рангун. Это ваш единственный шанс посетить столицу Индии без бесконечных политических осложнений, к тому же вы никогда там не были, тогда как Дэвид, ваш отец и дед посещали Дели (1922, 1911 и 1876)».

Король Георг с готовностью согласился бы на это путешествие, но после того, как 3 мая 1945 года Рангун наконец-то был взят, события в Европе, как внутри страны, так и за ее пределами, сделали невозможным даже кратковременный визит в такую даль, и последнему королю-императору суждено было никогда не ступать на территорию своих индийских владений.

V

Хотя победа в Европе была еще далека от завершения – о чем свидетельствовало отчаянное сопротивление немецких армий и решительное контрнаступление фельдмаршала фон Рундштедта в Арденнах в декабре, – основные симптомы ее приближения были очевидны со всех сторон. Несмотря на смерть и разрушения, вызванные вторым «оружием возмездия» Гитлера, «Фау-2»[178], в целом считалось, что эта зима станет последней военной зимой. Таким образом, за последние четыре года стало возможным некоторое ослаб ление строгих предупредительных мер, направленных на обеспечение безопасности Великобритании.

Например, когда немцев оттеснили к берегам Рейна, опасность вторжения показалась настолько маловероятной, что было сочтено возможным распустить ополчение. Их «отступление» 3 декабря ознаменовалось парадным смотром представительных подразделений в Гайд-парке, во время которого король Георг отдал им честь, а вечером обратился к ним от имени нации, выражая благодарность за их «непоколебимую преданность, которая во многом помогла предотвратить опасность вторжения». Но, по своему обыкновению, король никогда не довольствовался ретроспективой; он всегда видел стоящую перед ним задачу и не переставал думать о трудностях восстановления. Он не упускал возможности донести до людей необходимость использования в будущем уроков и опыта прошлого. «Вы кое-что приобрели для себя, – сказал он ветеранам ополчения. – Вы открыли в себе новые способности. Вы увидели, как люди самых разных слоев и профессий могут действовать вместе ради великого дела и как они могут быть счастливы вместе. Воспоминания об этом и приобретенный опыт должны помочь нам всем в решении многих проблем мирного времени, с которыми нам придется вскоре столкнуться».

Такое же внимание к проблемам будущего проявилось и в речи, которую король произнес в ответ на тост за его здоровье на официальном обеде, устроенном 19 декабря министром внутренних дел мистером Гербертом Моррисоном для региональных уполномоченных и их заместителей по случаю их возвращения к тем разнообразным сферам частной жизни, которую они оставили в момент чрезвычайного положения в стране. Эти мужчины и женщины на протяжении большей части военных лет осуществляли полномочия короны в сфере гражданской обороны вдобавок к деятельности и помимо местных властей. Их работа была трудной и напряженной, и король поблагодарил ополченцев от своего имени и от имени нации. Они нередко встречались с ним во время его частных поездок по стране, и его величество с удовольствием вспоминал об этом, говоря, что, хотя он встречался почти со всеми ими раньше, а с некоторыми неоднократно, он никогда не видел их такими счастливыми и беззаботными: «Обычно я видел, как вы встревоженные стоите у выхода с какого-нибудь завода и лихорадочно смотрите на свои часы, размышляя о том, как, черт возьми, мы могли выдержать задержку во времени в 40 минут; или в конце долгого рабочего дня, на перроне какой-нибудь продуваемой сквозняками железнодорожной станции, с тем безошибочно узнаваемым выражением на лицах, которое может означать только одно: „Ну, слава богу, это закончилось!“»

И в заключение своего выступления король упомянул о будущем в свете их прошлого опыта:

«Я знаю, что моему правительству пришлось многое перекладывать на местные власти – не в последнюю очередь в сфере гражданской обороны. Вы лично убедились в том, как можно достичь хорошего результата, когда между центром и округам возникает ощущение партнерства, когда все трудятся вместе над общим делом. Вы видели, какого прогресса можно достичь, несмотря на всю сложность задачи, когда за нее берутся в том же духе.

Я надеюсь, что наша система местного самоуправления, в развитие которой вы внесли такой огромный вклад в военные годы, сыграет не менее важную роль в годы восстановления. Я верю, так и будет, пока за это берутся мужчины и женщины, обладающие практическими навыками и стойким характером».

В последние военные месяцы мысли короля также занимали вопросы будущего, которые касались его еще более непосредственно. Как всегда, сознавая свое высокое положение и его важность в жизни нации, король стремился как можно скорее восстановить великолепие королевских церемоний, максимально приблизив их к довоенным стандартам, совместимым с возможностями национальной экономики. Он обсудил с премьер-министром и граф-маршалом, герцогом Норфолком, вопрос о возобновлении церемонии государственного открытия парламента после первых послевоенных всеобщих выборов и о том, как можно было бы перестроить изуродованный бомбежками Вестминстерский дворец для проведения этой церемонии. Его собственные идеи были ясными и практичными, и, лично ознакомившись с ситуацией, он обратился к соответствующим должностным лицам на заседании в палате лордов. Его предложение было следующим – для проведения церемонии открытия пэры могут вернуться в свою собственную палату, а палата общин может собраться в перерыве в палате Святого Стефана, их первозданном зале, который Гай Фокс собирался поднять на воздух. Однако он не был уверен в конституционных тонкостях этого соглашения и попросил произвести соответствующее исследование и представить ему отчет. В результате, когда год спустя король вновь открыл парламент (15 августа 1945 года), его предложения относительно места проведения были приняты, и, за исключением некоторых изменений в одежде, древний церемониал был восстановлен в той мере, в какой это соответствовало послевоенному аскетизму.

В то время послевоенное обмундирование армии также привлекло внимание его величества. Численность и состав вооруженных сил предстояло определить позже, но уже в октябре 1844 года король выразил надежду государственному военному ведомству, что обязательная военная служба будет сохранена и что для этого призывной возраст будет установлен в 18 или 18,5 года. Он также подчеркнул, что «все вопросы, касающиеся униформы, должны быть рассмотрены мной прежде, чем будут обсуждаться какие-либо ее альтернативы, не говоря уже о принятии решения».

По поводу армейской формы у него имелись весьма настойчивые соображения, которые он изложил генерал-адъютанту сэру Рональду Адаму.

«Я сказал ему, что хочу, чтобы форма была темно-синего цвета и исключила любую идею использования оттенка хаки, как это предлагалось в 1939 году, – написал король в своем дневнике. – Боевое обмундирование на этой войне было предусмотрено как наиболее подходящее для всех боевых действий и учений, поэтому я велел сохранить его только для этих целей. Синюю униформу следует надевать во всех других случаях – от несения караульной службы до торжественных церемоний. Я хочу, чтобы армия была популярной, а у солдат имелась форма, которой они могли бы гордиться. Королевская конная гвардия и гвардейская бригада вернутся к парадной форме, которая у них была до войны. Адам согласился со всеми этими пунктами».

VI

В более широкой области международных отношений планирование мира и победы также стояло на повестке дня. Вторая Квебекская конференция (сентябрь 1944 г.) и последующее совещание мистера Черчилля с маршалом Сталиным в Москве (октябрь 1944 г.) и с президентом Рузвельтом на Мальте (февраль 1945 г.) достигли своей кульминации в ныне весьма спорном решении конференции в Ялте, где с 4 по 11 февраля проходила встреча Большой тройки, которая обсуждала планы по завершению разгрома общего врага и созданию, вместе со своими союзниками, прочных основ для долгосрочного мира[179]. Главным достижением Ялтинской встречи стало решение созвать 25 апреля в Сан-Франциско конференцию Организации Объединенных Наций для подготовки Устава постоянной международной организации, которая должна была заменить Лигу Наций.

Что касается решения Ялтинской конференции по проблемам Восточной Европы, то тут возникли серьезные сомнения и некоторое недоумение. Король разделял эти сомнения. Он записал в своем дневнике:

«Ежедневно читая документы кабинета министров и телеграммы министерства иностранных дел, помимо ежедневных газет (прессы), я нахожу, что практически невозможно сохранять ясный ум в отношении всего, что происходит сейчас… Польский вопрос никоим образом не решен, и генерал Андрес, командующий польской армией в Италии, сейчас находится здесь для переговоров, поскольку ни он, ни его войска не воспримут постановление о Польше в том виде, в каком оно сейчас написано. Они давали клятву польскому правительству в Лондоне, а не Люблинскому комитету.

Они боятся России, как и всегда боялись. В Румынии румынское правительство начало действовать успешно, и после их освобождения Михаила вовсю восхваляли. Теперь из Москвы поступил приказ развернуть против них агитацию и сформировать коммунистическое правительство меньшинства. Сталин, несомненно, после встречи с Уинстоном, Рузвельтом и другими лидерами из западной части мира осознает необходимость иметь двух весьма полезных союзников и делает все возможное, чтобы быть с ними дружелюбным, но у него нет достаточно времени, чтобы научить некоторых из своих людей тому же самому в союзных комиссиях. Сталин сам понимает, что он должен обернуться лицом к миру, так же, вероятно, как и Молотов, и что заключение договора с нами и американцами не является такой уж несовместимостью со всеми его идеями. Но сможет ли он вовремя остановить свою антидемократическую политику на Балканах? Сталин принял участие в крайне важных переговорах вместе с двумя современными и высокоцивилизованными странами, но сможет ли он играть честно? Эти переговоры являются основой будущего мира во всем мире, но будут ли они когда-нибудь ратифицированы?»

Подозрения короля в отношении России были давними и в значительной степени дальновидными. Его прагматичный здравый смысл предупреждал его об опасностях, присущих этой далекой стране, когда другие оставались более оптимистичными. Еще роковым летом 1940 года у него произошел разговор с мистером Черчиллем и президентом Бенешем в отношении радикальной политики Германии и России и исходящей от них долгосрочной угрозе, после которого он записал собственное мнение: «Я считал, что Россия в конечном итоге будет представлять собой опасность, но они оба считали, что нет, поскольку она могла бы быть организованной». Теперь его сомнения и подозрения пробудились вновь. 12 марта он с теплотой написал:

«Мой дорогой президент Рузвельт!

Я очень рад узнать, что у вас может появиться возможность совершить давно обещанный визит в мою страну после завершения конференции в Сан-Франциско. Вы можете быть уверены, что народ Великобритании окажет вам самый радушный прием, и я посылаю вам и миссис Рузвельт самое сердечное приглашение быть нашими гостями в Букингемском дворце. Мы все еще живем под ежедневными бомбардировками, но мы надеемся и верим, что через несколько месяцев ситуация улучшится. Мы сделаем все возможное, чтобы вы чувствовали себя комфортно, и королеве и мне будет очень приятно принять вас у себя и продолжить нашу дружбу, так счастливо начатую в Вашингтоне и Гайд-парке в 1939 году. С тех пор со всеми нами произошло так много всего.

Я надеюсь, что вы благополучно вернулись домой из Крыма, но меня очень расстроило известие о смерти вашего помощника генерала Уотсона. Боюсь, это станет для вас большой потерей.

Надеюсь встретиться с вами здесь в не столь отдаленном будущем.

С наилучшими пожеланиями вам и миссис Рузвельт.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

Этому не суждено было случиться. Месяц спустя пришло ошеломляющее известие о внезапной смерти американского президента в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, 12 апреля 1945 года. Король был глубоко опечален.

«Мы были глубоко потрясены, услышав печальное известие о внезапной смерти президента Рузвельта, – написал он в своем дневнике. – Он был великим человеком, и его потеря будет ощущаться во всем мире. Он был верным другом своей стране, Вильсон острее всего почувствует эту потерю при общении со Сталиным. Я надеялся, что Рузвельты приедут этим летом к нам, но этому не суждено случиться. Рузвельт чувствовал себя неважно и за последний год стал еще слабее, исключительно из-за чрезмерной работы в военное время».

Король глубоко оплакивал потерю человека, к которому относился с искренним восхищением, любовью и благодарностью. Он собственноручно написал письма, выражая простое человеческое и искреннее горе, миссис Рузвельт, мистеру Уинанду и премьер-министру. Господин Черчилль написал следующее: «Внезапная потеря нашего великого друга и товарища очень тяжела для меня. Прервались узы, сплетавшиеся годами. Во многих отношениях нам придется начинать заново». Премьер-министр должен был прилететь в Вашингтон, чтобы присутствовать на похоронах, но король отговорил его, и вместо него поехал мистер Иден. Король Георг объявил недельный траур при дворе и сам присутствовал на поминальной службе в соборе Святого Павла 17 апреля.

Смерть президента Рузвельта лишила мир фигуры великого государственного деятеля. Великим он был хотя бы благодаря тому непревзойденному мужеству и дальновидности, которые позволили ему в первые дни войны оказать, рискуя всем, всевозможную помощь Британии в ее одинокой и, казалось бы, безнадежной борьбе. Будучи хорошим психологом и несомненным знатоком своих соотечественников и их национальных особенностей, он направлял, уговаривал и приказывал им оказать эту помощь, едва ли не против их воли, пока из-за коварного нападения Японии Америка не стала союзником Британии. И тем не менее все это время он держал под контролем все, кроме малого, неуклонно подводя соотечественников к осознанию того, что это была не война в старомодном смысле этого слова, а фундаментальная схватка не на жизнь, а на смерть между силами добра и зла.

О преемнике Рузвельта, вице-президенте Трумэне, мир еще мало что знал. Сегодня о нем известно значительно больше, и президент Трумэн, несомненно, может быть причислен к значимым лидерам Соединенных Штатов. От своего предшественника он отличался происхождением, характером и подходом. Предки президента Рузвельта принадлежали к числу старейших аристократических семей; президент Трумэн происходил фактически из рода американских пионеров. Не обладая утонченностью, живостью ума и ослепительным обаянием мистера Рузвельта, мистер Трумэн не уступал ему в мужестве, дальновидности и бульдожьей напористости, а при необходимости превосходил его в решительности и жесткости. Их принципы и заповеди были идентичны, но в то время, как мистер Рузвельт достиг своего сверхъестественного понимания американской общественности посредством очень тонкой интуиции, мистер Трумэн черпал свое собственное острое восприятие мнений соотечественников изнутри себя. Так что комментарий нью-йоркского еженедельника о том, что «президент Рузвельт был за народ, то президент Трумэн и есть народ», был недалек от истины.

Тридцать второй президент Соединенных Штатов олицетворял собой то сочетание фундаментальной твердости, здравого смысла и добродетельности, присущие среднестатистическому американцу. Он был более прямолинейным, чем мистер Рузвельт, и именно своей прямотой не позволил американскому народу скатиться обратно к тому близорукому самодовольному изоляционизму, который поразил его после Первой мировой войны. Смелое и твердое решение, принятое им в отношении атомной бомбы, авианалета на Берлин, коммунистического вмешательства в Корее и создания Организации Североатлантического договора, привело к тому, что Соединенные Штаты смогли установить и осуществлять то лидерство в свободном мире, которое было завещано им мистером Рузвельтом. Как Уинстон Черчилль, как Франклин Рузвельт, так и Гарри С. Трумэн был «хозяином своего положения».

Мир оплакивал смерть Франклина Рузвельта, но темп мировых событий не мог замедлиться до темпа траура. Стремительность победы летом 1945 года превзошла даже быстроту поражения пятью годами ранее, когда с невероятной скоростью немецкий вермахт стал хозяином Западной Европы. Теперь британские, американские и канадские войска на севере Германии и американские армии на юге двинулись на восток, чтобы встретить победоносное войско Советского Союза. Встреча произошла в Торгау на Эльбе 25 апреля, и одновременно до короля Георга в Сендрингеме дошли известия о попытках графа Бернадотта и Генриха Гиммлера заключить мир.

«В пятницу днем нам пришлось вернуться в Лондон (из Эпплтона) из-за телеграммы из Стокгольма, в которой говорилось, что граф Бернадот, глава шведского Красного Креста, встречался с Гиммлером в Германии. Гиммлер сообщил Бернадоту, что Гитлер очень болен и может умереть в любой момент и что, прежде чем это произойдет, Гиммлер возьмет власть в свои руки и сдаст немецкие армии на Западном фронте, а войска в Норвегии и Дании – генералу Эйзенхауэру. Но он (Гиммлер) продолжит сражаться на Восточном фронте. Бернадот ответил ему, что он должен сдаться всем трем державам сразу, поскольку ему известно, что Великобритания и США этого не примут. Получив это известие, премьер-министр немедленно позвонил президенту Трумэну, и они оба отправили Сталину телеграммы, в которых сообщали, что не примут ничего другого, кроме безоговорочной капитуляции перед всеми тремя державами.

Ответ Сталина был вежливым и благожелательным».

Переговоры оказались безуспешными, поскольку Гиммлер не смог укрепить свой авторитет и в любом случае не мог согласиться на безоговорочную капитуляцию перед русскими. Но конец не мог затянуться надолго. Как записал король в своем дневнике: «События развиваются очень быстро». Дыхание Возмездия обжигало шеи диктаторов. 28 апреля Муссолини был казнен итальянскими партизанами в Меццегре, а 2 мая немецкие войска в Италии безоговорочно капитулировали в Казерте в присутствии представителей Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Тем временем в Берлине Гитлер покончил с собой 30 апреля в грязном убожестве бункера канцелярии, а два дня спустя, 2 мая, столица Тысячелетнего рейха капитулировала перед русскими. Временное правительство Германии во главе с адмиралом Дёницем начало переговоры из Фленсбурга об окончательном прекращении военных действий, и 4 мая фельдмаршал Монтгомери доложил генералу Эйзенхауэру, что все силы противника в Голландии, Северо-Западной Германии и Дании сдались в плен в восемь часов утра следующего дня. Мистер Черчилль немедленно передал эту информацию по телефону королю, который принял ее с радостью. «Это замечательная новость», – написал он, а на следующий день записал дальнейший ход переговоров о капитуляции: «Таким образом, боевые действия на нашем фронте прекратились. В этой капитуляции задействовано более миллиона человек. Все немцы предпочитают сдаться нам, а не русской Красной армии, и это касается и мирного населения. В течение дня Эйзенхауэр принимал немецких эмиссаров от Дёница в своей штаб-квартире по поводу капитуляции Норвегии, Нормандских островов и прибрежных „карманов“, таких как Дюнкерк и т. д. Но эмиссару пришлось вернуться к Дёницу, чтобы добиться полной капитуляции всех немецких армий повсюду. Мы надеемся, что завтра он вернется в полном составе. Кессельринг сдал Деверсу южную группу немецких армий».

Акт о безоговорочной капитуляции немецких армий западным союзникам и России был подписан в здании школы в Реймсе плачущим Йодлем от имени немецкого Верховного главнокомандующего в 2:41 утра в понедельник, 7 мая. Капитуляция германских вооруженных сил вступила в силу 8 мая в 23:01 по центральноев-ропейскому времени[180].

Таким образом, настал момент, которого мир, страдая, ждал с рассвета 1 сентября 1939 года. Мощь немецкого милитаризма и нацистской тирании потерпела окончательное поражение. Впервые за шесть лет в Европе затихла стрельба.

Но обстоятельства, при которых было объявлено об этом великом событии, огорчили короля. Подготовка к празднованию Дня Победы велась уже давно, и по всему Лондону видны были признаки народного ожидания. Король и премьер-министр договорились о радиотрансляции, и имелась надежда, что публичное объявление о победе можно будет синхронизировать в Лондоне, Вашингтоне и Москве. Но к 7 мая такого соглашения достигнуто не было, и в результате возникла неразбериха, к всеобщему разочарованию, и не в последнюю очередь короля Георга. Он провел выходные в Виндзоре, с нетерпением ожидая последних новостей.

«Мы вернулись в воскресенье вечером, 6 мая. В понедельник утром пришло известие о том, что документ о безоговорочной капитуляции был обнародован сегодня рано утром. За пределами Букингемского дворца и в других местах полным ходом шла подготовка к объявлению Дня Победы. Размещение громкоговорителей, прожекторов и т. д. Пресса накрутила всех, что сегодня будет объявлен День Победы, поскольку новость уже распространилась повсюду. Премьер-министр собирался объявить об этом, но президент Трумэн и маршал Сталин хотят, чтобы об этом объявили завтра в 3 часа дня, как было договорено. Установленное время для безоговорочной капитуляции – полночь 8 мая. Это стало для меня ужасным разочарованием, поскольку я записал свою радиовещательную речь с помощью киносъемки и без трансляции в 9 часов вечера сегодня!»

Разочарование было даже более глубоким, чем полагал его величество, поскольку в результате пререканий между Лондоном, Вашингтоном и Москвой первым официальным сообщением о победе, которое с нетерпением ожидал весь мир, стала радиотрансляционная речь графа Шверина фон Крозига из Гамбурга 7 мая, в которой он объявлял немецкому народу о своем поражении.

Однако, когда на следующий день было официально объявлено о победе, ничто не могло омрачить торжество и радостное ликование собравшихся. Так что именно во вторник король и его премьер-министр отпраздновали вместе и поодиночке великое событие, к которому оба так страстно стремились. Вместе они пережили напряженные моменты, и на их неофициальных аудиенциях мистер Черчилль часто являлся предвестником печальных новостей, а не раз и катастрофы. Теперь, по крайней мере, часть этого осталось позади, хотя ни один из них не умалял сложности стоящей перед ними задачи.

«Премьер-министр пришел на ланч, – записал король в своем дневнике. – Мы поздравили друг друга с окончанием европейской войны. День, которого мы так жаждали, наконец настал, и мы можем оглянуться назад с благодарностью Богу за то, что наши невзгоды закончились. Больше не нужно бояться, что твой дом подвергнется бомбежке, и прятаться в бомбоубежищах. Но нам еще предстоит победить Японию и заняться восстановлением нашей страны, что доставит нам много головной боли и тяжелой работы в ближайшие годы».

Мистер Черчилль официально объявил о победе в 3 часа дня, и после этого в Лондоне началось празднование. Без тех сцен безудержного разгула, которыми был отмечен День перемирия. Элемент неожиданности, столь значительный в ноябре 1918 года, отсутствовал в мае 1945 года, поскольку новости о победе просачивались постепенно. Точно так же, как сама природа Второй мировой войны отличалась от Первой, так и празднование ее окончания в Европе вышло иным. Ощущалась большая сдержанность. Среди естественного энтузиазма и возбуждения ощущалась также усталая благодарность за избавление от лишений, смерти и опасности, а также осознание того, что борьба еще не совсем закончена, что предстоит еще пожертвовать многими жизнями. Все были уверены, что война на Тихом океане продлится еще как минимум восемнадцать месяцев.

Однако все же празднование 8 мая 1945 года имело заметное сходство с празднованием 11 ноября 1918 года. Жители Лондона с ликованием демонстрировали свою любовь и преданность короне. Огромные толпы людей собрались перед Букингемским дворцом и шумно вызывали своего короля и королеву, которые пережили вместе с ними их горести и опасности и с которыми они теперь хотели разделить радость победы. Овации, которыми были встречены их величества при их первом появлении на балконе дворца вместе с принцессами, не смолкали, и их снова и снова вызывали выйти. Король записал: «Мы выходили в общей сложности восемь раз в течение дня и вечера. Нам устроили грандиозный прием».

Во второй половине дня король принял военный кабинет и начальников штабов и обменялся поздравлениями. «Вы вывели эту страну – я могу сказать, что вы вывели весь мир, – из смертельной опасности к полной победе, – сказал он им. – Вы заслужили благодарность миллионов и, могу добавить, вашего монарха».

Позже тем же вечером король Георг, «выступая из старейшей столицы нашей империи, пострадавшей от войны, но ни на секунду не устрашившейся или обескураженной», призвал свой народ присоединиться к нему в благодарственном молебне. Он говорил о павших: «О тех, кто не вернется, об их преданности и мужестве в бою, об их самопожертвовании и стойкости перед лицом безжалостного врага»; и о тех, кто вернется, – «о великом воинстве живых, принесшем нам победу»; и призывал своих слушателей «в этот день заслуженного триумфа и величавой скорби» снова взяться за свою работу, «преисполненые решимости стать достойными тех, кто погиб за нас, и сделать мир таким, каким они хотели бы его видеть, для своих детей и для нас».

Неудивительно, что в этот памятный вечер король подумал о том, как порадовать своих дочерей, чтобы принцесса Елизавета и принцесса Маргарет разделили радость и праздничное настроение народа. Он поручил их заботам группы молодых офицеров, с которыми принцессы присоединились к празднующим толпам в Уайтхолле и на Молле, освещенными, как в старые добрые, почти забытые времена, ярким светом уличных фонарей и прожекторов. «Бедняжки, они еще никогда не развлекались», – была его последняя запись.

В последующие дни празднование победы продолжалось. 9 мая король и королева совершили торжественные поездки по Восточному и Южному Лондону, то и дело останавливаемые ликующими толпами, которые вспоминали другие их визиты в более мрачные дни, и каждый вечер их вызывали на балкон дворца, чтобы наградить восторженными и громкими овациями.

Король и королева отметили, что во время этих прогулок лошади, запряженные в королевскую карету, вели себя, как обычно, образцово сдержанно и не пугались ликующей толпы. Учитывая, что большую часть войны они провели, возя сено и другие сельскохозяйственные культуры, это одновременно удивило и обрадовало короля, и он навел справки у королевского конюшего. Сэр Дермот Кавана объяснил это тем, что он готовился к праздничному событию в течение нескольких недель и приучил своих подопечных к громким звукам, установив в королевских конюшнях радиоприемник и заставив их регулярно слушать программу Би-би-си «Вооруженные силы»!

13 мая король и королева торжественно отправились в Сити, дабы присутствовать на национальном благодарственном молебне в соборе Святого Джайлса[181]. На следующий день в Большом зале Вестминстера король выслушал выступления от обеих палат парламента. Он одержал великую победу, и его ответ на выступления, по мнению многих присутствовавших, превзошел по достоинству и красноречию все, что они слышали от него прежде. Если не считать продолжительной паузы на слове «нетленные», его речь звучала безупречно, а полная импровизация придала ей драматизм и трогательность, когда при упоминании о смерти герцога Кентского его голос дрогнул и прервался.

Утомленные празднованием и до глубины души тронутые любовью и преданностью, свидетелями которых они оказались, король и королева с чувством облегчения отправились на короткий отдых в Виндзор.

«Мы провели очень напряженные две недели после Дня Победы и чувствуем себя довольно утомленными всем этим, – записал король. – Мы были потрясены тем, сколько добрых слов люди говорили о нашем участии в войне. В течение этих пяти с половиной лет мы всего лишь старались выполнять свой долг. Я обнаружил, что мне трудно радоваться или расслабляться, поскольку впереди еще так много тяжелой работы».

VII

Времени для отдыха осталось мало, и период безудержного ликования определенно был сокращен. Не только война с Японией, но и политическая ситуация внутри страны создавали проблемы, которые в течение последних нескольких месяцев давали королю Георгу повод для серьезных размышлений.

По многим признакам и предзнаменованиям стало очевидно, что партийное перемирие, служившее столь характерной чертой британской национальной жизни в течение последних пяти лет, не могло сохраняться надолго. Политическая ситуация складывалась неординарной. Хотя король Георг VI находился на троне более восьми лет, в Великобритании за это время не проводилось всеобщих выборов и из трех его премьер-министров только один, мистер Болдуин, был избран электоратом в качестве лидера победившей партии. Парламентом по-прежнему оставался тот, что был избран в октябре 1935 года, – тот самый, который отверг план Хоара-Лаваля, с энтузиазмом приветствовал возвращение мистера Чемберлена из Мюнхена и столь же решительно сверг его менее чем три года спустя.

На протяжении всей войны действовал мораторий на выборы. По соглашению между партиями срок полномочий парламента ежегодно продлевался, и, когда возникла необходимость в дополнительных выборах, представителю партии, к которой принадлежал последний занимавший это место, было разрешено путем общего голосования сохранить его без конкурса. Таким образом, положение партий в палате общин с сентября 1939 года оставалось практически неизменным.

Общепартийное национальное правительство, сформированное Черчиллем в мае 1940 года, преданно и эффективно трудилось сообща и во время поражений, и во время побед, но растущие перспективы скорейшего окончания войны в Европе привели к растущему напряжению в этом временном партнерстве. Внутрипартийные разногласия в кабинете министров стали более очевидными, когда их внимание начало сосредотачиваться на проблемах послевоенного восстановления. До тех пор, пока кабинет был озабочен исключительно ведением войны, их объединяла общая цель победы, и коалиционное правительство действовало слаженно. Но когда его интересы обратились к послевоенным проблемам, они сочли возможным договориться о некоторых вещах, – в частности, о плане Бевериджа[182] и схеме создания Национальной службы здравоохранения, – но, например, в вопросах послевоенной организации промышленности вскоре возникли доктринальные разногласия. Примечательно, что они смогли договориться в отношении принципов послевоенной политики в области занятости, но подготовка официального документа по этому вопросу показала, что существуют пределы, за которыми обсуждение послевоенных проблем становится бесполезным. Разногласия оказались слишком велики – и это были вопросы, по которым компромисс вполне мог привести к худшему из обоих миров.

Поэтому и премьер-министр, и мистер Эттли все больше осознавали конституционную необходимость обращения к народу Великобритании с призывом провести выборы. Мистер Черчилль ясно высказал свое мнение в палате общин 31 октября 1944 года, когда выдвинул предложение о продлении срока полномочий парламента. «Мне кажется, – сказал он, – что, если все политические партии не примут решение сохранить нынешнюю коалицию до тех пор, пока японцы не потерпят поражение, мы должны будем рассматривать окончание войны с нацизмом как указатель, который определит дату всеобщих выборов… На самом деле у меня самого есть четкое представление о том, что было бы неправильно сохранять деятельность этого парламента после окончания войны с Германией».

Лидеры Лейбористской партии согласились с этим. Следуя прецеденту, который она создала для себя в 1918 году, партия приняла твердое решение покинуть правительство, как только закончится война с Германией. Но когда в Европе настал момент победы, мистер Черчилль изменил свое мнение. Теперь он надеялся и настаивал на том, чтобы коалиция продолжала существовать до тех пор, пока Япония не будет разгромлена, пока не будет достигнуто мирное соглашение и пока войска не будут возвращены домой. Однако против этого неопределенного продления срока действия правительства выступила Лейбористская партия, которая не хотела откладывать роспуск коалиции далее октября.

Не следует забывать, что тогда предполагалось, что японская война будет продолжаться по меньшей мере восемнадцать месяцев после поражения Германии. И хотя уже было известно о существовании проекта создания атомной бомбы, его продвижение и последние результаты держались в строжайшем секрете в очень узком кругу, к которому принадлежал и король. Сам мистер Эттли не подозревал об этом, а мистер Черчилль явно не стал бы использовать секретные сведения в общении со своими коллегами-лейбористами и консерваторами. Черчилль не одобрял идеи проведения выборов ни в июне, ни в октябре. Он и сам смертельно устал – «физически настолько ослаб, что морским пехотинцам приходилось переносить меня наверх в кресле с заседаний кабинета во флигеле», но он все еще лелеял надежду сохранить Национальную коалицию до конца японской войны и привести объединенное правительство к окончательной победе. Именно в таком духе он сделал свое последнее предложение.

Ситуация осложнялась тем, что и мистер Иден, и мистер Эттли отсутствовали в Лондоне, находясь на конференции в Сан-Франциско. Поэтому премьер-министру пришлось проконсультироваться со своим главным помощником посредством телеграммы и провести предварительные переговоры с Лейбористской партией через мистера Бевина и мистера Моррисона. Первый не склонялся к распаду коалиции по причинам, возможно, схожим с теми, которые имелись у мистера Черчилля. Мистер Моррисон, однако, не сдвинулся бы с места после октябрьской даты. Когда мистер Эттли вернулся из Америки в середине мая, он долго совещался с премьер-министром на Даунинг-стрит, 10, прежде чем отправиться на ежегодную конференцию Лейбористской партии в Блэкпуле. После этого интервью у мистера Черчилля сложилось впечатление, что лидер Лейбористской партии, как и мистер Бевин, поддерживает неопределенное продление срока действия коалиционного правительства до окончания японской войны и будет стремиться заручиться согласием своих сторонников в этом вопросе.

Каковы бы ни были личные настроения мистера Эттли, он нашел, что Блэкпульская конференция упорно выступает против сохранения коалиции позже осеннего периода. Прежние подозрения Лейбористской партии в отношении консерваторов и мистера Черчилля ослабли, но не исчезли полностью за пять лет их сотрудничества. Более того, вся их политическая философия была направлена против коалиций, за исключением случаев крайней необходимости. К тому же они все больше и больше стремились к тому, чтобы принять законодательства для реализации доклада Бевериджа и других комплексных программ социальной реформы, которые были сформулированы и согласованы членами Консервативной, Лейбористской и Либеральной партий, и они отнюдь не были уверены в том, что их собственное беспокойство подкреплялось сопутствующим воодушевлением консерваторов.

Последовал обмен письмами между премьер-министром и лидером Лейбористской партии (18–22 мая 1945 г.), в которых доводы обеих сторон излагались убедительно и аргументированно, в результате чего было принято решение о немедленном прекращении полномочий правительства.

Премьер-министр постоянно держал короля Георга в курсе каждого шага развития событий, а также отправлял ему копии своей переписки с мистером Эттли. Записи, сделанные после их ланча по вторникам в это время, дают четкое представление о том, что было на уме у мистера Черчилля неделю за неделей, и о реакции короля на все это. В целом его величество благосклонно относился к идее продления коалиции на неопределенный срок до окончания японской войны, которая, по имевшимся у него и у премьер-министра основаниям, поскольку они были осведомлены о ходе проекта создания атомной бомбы, могла оказаться не столь долгой, как ожидалось. Однако об этом нельзя было говорить вслух, а что касалось выбора между июнем и октябрем для проведения всеобщих выборов, не было сомнений в том, что, оставляя в стороне вопрос об относительных преимуществах партий, интересам страны и королевского правительства лучше всего отвечало бы скорейшее проведение голосования избирателей. Как сказал мистер Черчилль королю, если ждать до октября, то «мы будем обречены на четыре-пять месяцев неопределенности и предвыборной агитации, которые нависнут над всей деятельностью правительства и администрации, как внутри страны, так и за ее пределами… Было бы бесполезно для нации продвигаться вперед под видом притворного объединения, которое с достижением полной победы фактически прекратило бы свое существование».

Полностью проинформировав короля письмом о причинах, побудивших его к такому действию, мистер Черчилль 23 мая попросил аудиенции, чтобы подать в отставку от имени себя и своего правительства. Король Георг записал:

«Вчера вечером премьер-министр прислал мне письмо, в котором он объяснил причины своего обращения к лидерам других партий с предложением, чтобы нынешнее правительство продолжало работать до окончания войны с Японией. К сожалению, ни Лейбористская, ни Либеральная партии не согласятся на этот курс, и единственный курс, предложенный мистером Эттли, заключается в том, чтобы нынешняя администрация продолжала работать совместно до октября. Этот курс неприемлем для премьер-министра, поскольку он считает, что правительство страны не будет иметь прочной основы и что ход „всего обширного процесса преобразования промышленности от военного времени к мирному и демобилизации армий при одновременном формировании как можно более крупных вооруженных сил для переброски их на Дальний Восток, а также восстановление нашей торговли и промышленности представляют собой задачу, которая, хотя и не столь убийственна, как некоторые из тех, что мы преодолели, в определенных отношениях является более сложной“. Мистер Черчилль считает, что „эта задача может быть решена только объединенным правительством, пользующимся неоспоримым доверием народа и руководствующимся подлинной гармонией и согласием между министрами, на какое ваше величество имеет право рассчитывать в любой администрации, которая может быть сформирована в ваше правление“. Премьер-министр не считает, что может заверить меня в том, что „при нынешней администрации будут преобладать условия дружелюбия и единодушия“ в преддверии предстоящих всеобщих выборов. Это было бы всего лишь притворством, и премьер-министр „убежден, что он сам не смог бы добросовестно продолжать возглавлять такую администрацию в тех обстоятельствах, которые он изложил“».

«В связи с этим он просит ваше величество дать ему аудиенцию в удобное для вашего величества время завтра утром, чтобы он мог подать в отставку с различных должностей, которые он сейчас занимает, и таким образом привести нынешнее далеко не бесславное правительство к достойному завершению в соответствии с высочайшими конституционными традициями и практикой».

«Премьер-министр пришел ко мне в 12 часов дня и подробно объяснил, что происходило на прошлой неделе с его коллегами и что он считает невозможным для себя продолжать руководить расколотым кабинетом министров, и передал мне свое заявление об отставке. Я его не принял. Я сказал ему, что увижусь с ним снова в 16:00, когда дам ему ответ. Мне приходилось раньше держать при себе премьер-министра в течение 4 часов на случай чрезвычайной ситуации, особенно в военное время. Когда он пришел в 16:00, я сразу сказал ему, что принимаю его отставку, и попросил сформировать новое правительство. Так он стал моим премьер-министром во второй раз».

Действия короля в этом случае, как и во всем остальном, соответствовали конституционным нормам. И он, и мистер Черчилль согласились с тем, что суверену полагается период для размышлений, и по этой причине отставка премьер-министра не могла быть принята до второй аудиенции, поскольку в противном случае любое важное решение, принятое им между полуднем и четырьмя часами дня, было бы превышением полномочий. Выбор короля, предложившего мистеру Черчиллю сформировать правительство, был сам по себе очевиден, поскольку тот был лидером партии, по-прежнему имевшей перевес в сто человек над всеми остальными в палате общин, и, следовательно, она могла бы спокойно заниматься делами королевского правительства неограниченное время. На самом деле мистер Черчилль потребовал роспуска парламента сразу же после своего повторного назначения на пост премьер-министра, и король удовлетворил это требование, после чего было принято специальное законодательство, которое действовало в течение трех недель, прежде чем указ вступил в силу «ввиду сложившихся особых обстоятельств».

Поэтому день роспуска парламента был назначен на 15 июня, а день голосования – на 5 июля, и, приняв все необходимые меры, король получил возможность отправиться со всей семьей на несколько недель на заслуженный отпуск в Балморал. Однако перед отъездом он принял всех уходящих в отставку министров от Лейбористской и Либеральной партий и поблагодарил их за службу в течение последних пяти лет. «Им всем было жаль покидать военную администрацию, но они понимали, что пришло время разойтись, – написал он. – Парламенту уже 10 лет, и никто в возрасте до 30 лет еще ни разу не голосовал, палата общин нуждается в обновлении… Так закончились полномочия коалиционного правительства, которое во время войны проделало замечательную работу. Страна превыше партии – таков был его девиз. Но что теперь?»

Его величество на самом деле отнесся ко всему этому весьма философски.

«В следующем месяце нас ждут родовые муки всеобщих выборов, – писал он своему брату, герцогу Глостеру, в то время генерал-губернатору Австралии. – Так что лучше поскорее покончить с этим. Исход их неясен, поскольку ни одна из партий не может получить явного рабочего большинства, что затруднит старания любого правительства вести дела с США, Россией и Францией, не говоря уже о создании правительства в Германии и учитывая все проблемы демобилизации и обеспечения жильем на родине. Затем нужно разобраться с японской войной. Перспектива, насколько я понимаю, не выглядит такой уж мирной и спокойной. Но я не настроен пессимистично в отношении будущего. Мы все вместе через многое прошли на войне, и люди понимают, что многое нельзя заменить и перестроить сразу».

Замечание короля о том, что исход всеобщих выборов, мягко говоря, «неясен», на самом деле было большим преуменьшением. Вряд ли могли быть менее осязаемых данные для прогнозирования результатов предвыборной борьбы. На «парламентских» выборах в декабре 1918 года, после окончания Первой мировой войны, сокрушительная победа правительства мистера Ллойд Джорджа была практически неизбежна. Но в июле 1945 года, при десятилетнем парламенте, завершившейся войной с Германией и далекой, как тогда предполагалось, от завершения войной с Японией, имелось мало политических данных, на которых партийные статистики могли бы основывать свои расчеты. Поле деятельности оставалось открытым для псефологических[183] пророков.

Мистер Черчилль совершил поездку по стране, и везде его встречали с теплом и энтузиазмом, проявляя таким образом личную дань уважения великому военному лидеру. Однако во время предвыборной кампании качества мистера Черчилля как лидера в мирное время не раскрылись должным образом. Его предвыборные речи многим показались необоснованными и бестактными, особенно его резкое высказывание о том, что Лейбористской партии, если она установит социализм, также придется создать гестапо для его поддержания.

По сути, только выдающееся tour de force (проявление силы) со стороны их лидера могло спасти консерваторов от поражения. Они находились у власти в течение всего периода между войнами, за исключением двух коротких перерывов в 1924 и 1929–1931 годах, когда у власти стояли лейбористы. Таким образом, все беды тяжелого военного периода обрушились на них, и их правление отождествлялось с чувством незащищенности, главным образом из-за страха перед войной и безработицей, который преследовал многих в эти годы. Таким образом, существовала огромная презумпция в пользу перемен; но эти перемены лишили бы нацию лидерства мистера Черчилля, и многие представители всех партий считали, что на данном этапе его государственная мудрость может оказаться невостребованной. Это и являлось основным вопросом голосования 5 июля. Если бы избиратель счел, что правительству нужен мистер Черчилль, он бы отдал свои голоса консерваторам. Однако в том случае, если бы его недоверие к партии тори пересилило все остальные соображения, он проголосовал бы за лейбористов.

Когда 26 июля провели подсчет голосов, стало ясно, что подозрения оправдались. И так впервые в XX веке – за исключением выборов 1906 года – консерваторы не смогли одержать победу. Они потеряли 160 мест, тогда как лейбористы получили 230, а общее число либералов и независимых сократилось на 55. Лейбористская партия и ее сторонники получили большинство в 180. Окончательный подсчет партийных голосов был следующим:

лейбористы – 392;

консерваторы – 189;

либеральные националисты – 13;

либералы – 12;

ольстерские юнионисты – 9;

независимая лейбористская партия – 3;

коммунисты – 2;

ирландские националисты – 2;

партия Содружества – 1.

Таким образом, британский электорат отверг мистера Черчилля – человека, который, обладая «львиным сердцем, держал в страхе полмира, тогда как другая половина была потрясена осознанием истин, которые он так долго и тщетно проповедовал», – и призвал лейбористов занять его место.

Мистер Черчилль был одновременно раздосадован и удивлен тем, что британский электорат «незамедлительно отстранил его от дальнейшего ведения дел». 25 июля он сказал королю Георгу, что «надеется избраться большинством от 30 до 80 голосов, но в 2 часа следующего дня стало ясно, что консерваторы потерпели поражение и что Лейбористская партия получит в новой палате общин значительное большинство». В четыре часа премьер-министр попросил сэра Алана Ласеллса зайти к нему на Стори-Гейт. Сначала он собирался отсрочить свою отставку до заседания кабинета министров в понедельник, 30 июля, но позже передумал и решил уйти в отставку в тот же вечер, сказав, что, если король спросит его совета, он порекомендует его величеству послать за мистером Эттли. В 7 часов Черчилль поехал во дворец.

Расставание монарха со своим великим премьер-министром, как и следовало ожидать, стало печальным событием. Все то нерасположение, которое король Георг испытывал в 1940 году при назначении мистера Черчилля, исчезло. В горниле войны, на тропах поражений и одержанных побед, эти двое прониклись взаимным преклонением друг перед другом и между ними установилась уникальная близость. Король был глубоко признателен мистеру Черчиллю за его руководство страной в тот тяжелый период, когда она подверглась великому испытанию, и за то, что он всегда держал своего монарха в курсе всех событий – хороших или плохих. Со своей стороны, мистер Черчилль был польщен доверием, оказанным ему королем, и глубоко ценил неизменную поддержку короны на каждом шагу. Более того, и он, и его коллеги не раз убеждались, что пытливый ум короля Георга с его прагматичным здравым смыслом не раз открывал горизонты мысли, которые до сих пор ускользали от них.

Теперь этому замечательному сотрудничеству пришел конец, и король испытывал к своему проигравшему премьер-министру все то сочувствие, которое пять лет назад характеризовало его расставание с мистером Чемберленом. Он записал в своем дневнике: «Я виделся с Уинстоном в 7 часов вечера, и это была очень грустная встреча. Я сказал ему, что, по моему мнению, люди очень неблагодарны после того, как их вели во время войны. Он был очень спокоен и сказал, что, имея большинство, социалисты одержали верх над другими партиями (153) и при умелом управлении они останутся у власти на долгие годы. Он будет лидером оппозиции. Я спросил его, следует ли мне послать за мистером Эттли, чтобы сформировать правительство, и он согласился со мной. Мы попрощались, и я поблагодарил его за всю ту помощь, которую он мне оказал в течение пяти лет войны».

Король Георг пожелал вознаградить мистера Черчилля за заслуги перед страной, назначив его кавалером ордена Подвязки, но тот попросил разрешения отказаться от этой чести, полагая, что ему не подобает принимать ее, пока он возглавляет Консервативную партию, находящуюся в оппозиции в палате общин. Но «он выразил надежду, что сможет принять награду позже». Однако, с присущим ему великодушием, он попросил короля передать орден Подвязки мистеру Идену, на что его величество выразил согласие. Но мистер Иден, когда ему сообщили об этом, попросил разрешения отказаться, сказав, что он не может принять столь высокую награду, если от нее отказался его руководитель[184].

Король выразил свою личную благодарность Черчиллю в следующем письме:

«Мой дорогой Уинстон,

Я пишу вам, чтобы выразить, как мне грустно, что вы больше не мой премьер-министр. За последние 5 лет войны мы встречались десятки, я бы сказал, сотни раз, когда мы обсуждали самые насущные вопросы, касающиеся безопасности и благополучия нашей страны и Британской империи в часы испытаний. Я всегда буду вспоминать наши беседы с величайшим удовольствием и только жалею, что они не могли продолжаться дольше.

Вы часто высказывали мне свое мнение о людях и по-настоящему интересных вещах, о которых я никогда бы не узнал ни от кого другого. Ваша широта взглядов и понимание важных проблем служили для меня большим подспорьем в самые тяжелые дни войны, и мне хочется думать, что мы никогда не расходились во мнениях ни по одному действительно важному вопросу. За все это я искренне благодарю вас. Я считаю, что ваше руководство на посту премьер-министра и министра обороны навсегда останется непревзойденным. Вам приходилось сталкиваться со многими трудностями как политику, так и военному стратегу, но вы всегда преодолевали их с величайшим мужеством.

Ваши отношения с начальниками штабов всегда были самыми сердечными, и они служили вам с истинной преданностью.

Я знаю, что они будут сожалеть о случившемся больше, чем кто-либо другой. Я буду скучать по вашим советам больше, чем могу выразить словами. Но, пожалуйста, помните, как друг я надеюсь, что мы сможем время от времени встречаться.

Всегда и неизменно искренне ваш

Георг R.I.».

Но правительство короля должно было продолжать свою работу, и в половине восьмого вечера 26 июля мистер Клемент Эттли последовал за мистером Черчиллем в Букингемский дворец. Масштаб победы лейбористов на выборах стал для мистера Эттли такой же неожиданностью, как и для всех остальных, и он столкнулся с дополнительными трудностями из-за того, что многие из его коллег были разбросаны по всей стране в своих избирательных округах. Однако некоторые ключевые посты надлежало занять немедленно, поскольку президент Трумэн и маршал Сталин ожидали в Потсдаме возобновления работы конференции, начавшейся 17 июля. Тот факт, что ему удалось сформировать первый состав кабинета, является данью уважения организаторским способностям мистера Эттли и степени готовности его партии. Он отправился в Потсдам через двадцать четыре часа после вызова во дворец. Справиться с этой задачей ему помогло наличие ядра политиков, которые недавно пришли к власти.

«Затем я встретился с мистером Эттли, – записал король, – и попросил его сформировать правительство. Он согласился и стал моим новым премьер-министром. Я сказал, что ему необходимо назначить министра иностранных дел и взять его с собой в Берлин. Я обнаружил, что он был крайне удивлен победой своей партии, и у него не было времени встретиться или обсудить со своими коллегами кого-либо из членов кабинета. Я спросил его, кого он хотел бы назначить министром иностранных дел, и он предложил доктора Хью Далтона. Я не согласился с ним и сказал, что международные отношения – самая важная тема на данный момент, и я надеюсь, что он заставит мистера Бевина занять этот пост. Он сказал, что так и поступит, но не сможет вернуться в Берлин раньше субботы. Я сказал ему, что могу провести Совет в субботу, чтобы привести к присяге нового госсекретаря. Я надеюсь, что наши отношения будут радушными и я всегда буду готов сделать все возможное, чтобы помочь ему».

Здесь уместно остановиться на слухах, которые впоследствии распространились как в Великобритании, так и в Соединенных Штатах в отношении того, что на этой первой аудиенции у нового премьер-министра король Георг «настоял» на назначении мистера Эрнеста Бевина на пост министра иностранных дел, но мистер Эттли самым должным и решительным образом опроверг их, заявив, что мистер Бевин был его собственным выбором.

Что совершенно ясно из личного досье короля и из меморандума, составленного сэром Аланом Ласеллсом сразу после аудиенции, так это то, что его величество осуществлял одну из тех конституционных прерогатив, которые Уолтер Бейджхот отрицал как принадлежащую суверену, – право на совет и то, что мистер Эттли, учитывая совет короля наряду с другими факторами, принял свое решение по собственному усмотрению и доброй воле. Нет никаких значимых свидетельств «настойчивости» или «давления». Однако, по-видимому, мистер Эттли не сообщил своим коллегам о своем разговоре с королем, поскольку, когда новый государственный секретарь по иностранным делам был принят на аудиенции несколько позже и когда король сказал ему, что он предложил ему пост в министерстве иностранных дел, мистер Бевин ответил, что это «было для него новостью».

Именно при таких несколько необычных обстоятельствах было сформировано новое правительство короля.

Утром в субботу, 28 июля, на Тайном совете в Букингемском дворце премьер-министр и его главные коллеги получили свои посты в кабинете, а вечером того же дня мистер Эттли и мистер Бевин вылетели обратно в Берлин. Остальные министерские назначения были завершены только 4 августа.

VIII

Со слов Перикла мы знаем, что в ходе войны люди редко придерживаются тех же взглядов, которых они придерживались, вступая в нее, и, вероятно, изменят свои убеждения относительно ее причин, когда оглянутся на последствия своих действий.

В сентябре 1939 года активно воюющих держав было всего четыре: Германия, Великобритания, Франция и Польша, и это число быстро уменьшилось до трех. Из четырех основных нейтральных государств Россия, Япония и Италия считались потенциальными врагами Запада, а Соединенные Штаты – потенциальным другом. Шесть лет спустя все эти державы стали воюющими сторонами, три из них в соответствии с ожиданиями. Так к огромной мощи Советского Союза добавились силы Организации Объединенных Наций.

Первоначальное отношение западных держав к Германии было определено мистером Невиллом Чемберленом в его радиообращении от 4 сентября 1939 года. «В этой войне, – произнес он, – мы сражаемся не против вас, немецкий народ, к которому мы не испытываем неприятных чувств, а против тиранического и заклятого режима, который уничтожил не только свой собственный народ, но и всю западную цивилизацию и все, что вам и нам дорого». В течение следующих шести лет стало совершенно очевидно, что, какими бы ни были их внутренние настроения, немецкий народ не смог или не захотел освободиться от нацистского режима, что неизбежно привело к тому, что в сознании тех, кто боролся против него, немцы стали ассоциироваться с нарастающей горечью – горечью, достигшей своего ультралогического апогея в «плане Моргентау»[185], официально рассмотренном на 2-й конференции в Квебеке в сентябре 1944 года, в соответствии с которым поверженную Германию принудили превратиться из индустриальной страны в сельскохозяйственную. Хотя эта идея «пасторализации» Германии не прижилась, сам факт, что она была официально выдвинута, знаменует собой явное отличие от настроений, выраженных мистером Чемберленом. Политика безоговорочной капитуляции, обнародованная в Касабланке в 1943 году, заложила модель для окончательного завершения войны, модель, которая была окончательно утверждена в здании школы Реймса 7 мая 1945 года.

Более того, тот факт, что поводом для войны в сентябре 1939 года послужила защита Великобританией независимости и целостности Польши, был несколько затемнен последующими событиями. Появление Советского Союза в качестве ведущего партнера в Большом альянсе имело еще одно – и, возможно, снова неизбежное – последствие в виде фактического отказа западных держав от Польши в Ялте.

Поэтому, когда 17 июля 1945 года представители Большого альянса встретились в Потсдаме на фоне пошатнувшейся славы Гогенцол-лернов, они должны были рассматривать Германию как находящуюся в состоянии полного подчинения страну, территория которой была оккупирована армиями-победительницами, суверенитет уничтожен, а вся восточная часть Европы находилась под властью победоносных войск СССР. Более того, именно в Потсдаме то, что было очевидным для некоторых политиков в течение длительного времени, теперь стало совершенно явным для всех – а именно среди плодов и благ, хлынувших из рога изобилия победы, было горькое яблоко советской агрессивности и двойственности. Однако прошло еще два года, прежде чем прохладная дружба переросла в холодную войну.

Немаловажным событием Потсдамской конференции был урок искусства правления – поскольку оно остается искусством, а не наукой – преподнесенный британской делегацией, который стал ярким примером основополагающего принципа британской политики – королевское правительство должно продолжать свою работу.

Конференция началась во время необычно долгого перерыва на всеобщих выборах в Великобритании между днем голосования и объявлением его результатов. Мистер Черчилль, мистер Иден и мистер Эттли присутствовали на открытии заседания. 25 июля они вернулись в Лондон, заверив президента Трумэна и маршала Сталина, что к концу недели представительная делегация вернется. В результате выборов мистер Эттли занял место мистера Черчилля на посту премьер-министра, и вечером 28 июля он вернулся в Потсдам вместе с мистером Бевином. Через несколько часов конференция была возобновлена, и британское представительство сохраняло полную невозмутимость.

Воздействие подобной британской флегматичности на американцев и русских оказалось различным, но не лишенным интереса.

Для президента Трумэна «это была впечатляющая демонстрация медленного и мирного способа, которым демократия меняет свое правительство», но в душе Молотова вся эта история вызвала глубокое недоверие. Перед отъездом мистера Эттли в Лондон он спросил, каков, по его мнению, будет результат выборов, и лидер Лейбористской партии совершенно искренне ответил, что, по его мнению, это будет нечто близкое. Мистер Молотов истолковал это замечание как скрытое указание на то, что результат выборов заранее «зафиксирован», и смена власти демократическим путем явилась для него большим потрясением, тем более что по возвращении в Потсдам нового премьер-министра и министра иностранных дел сопровождали те же официальные советники, которые в том же качестве служили мистеру Черчиллю. «Но вы сказали, что результатом выборов будет нечто близкое, а теперь у вас подавляющее большинство», – сказал мистер Молотов с укоризненным недоумением и впредь относился к британским представителям с крайне мрачным подозрением.

IX

С тех пор как в Европе прекратились военные действия, король Георг был преисполнен желания встретиться с президентом Трумэном и наладить с ним нечто вроде тесных личных отношений, какие у него были с президентом Рузвельтом. Трудность заключалась в выборе времени, поскольку все стремились избежать новых подозрений, высказанных маршалом Сталиным по поводу предварительных встреч между Черчиллем и президентом Рузвельтом в Каире и на Мальте перед Тегеранской и Ялтинской конференциями. «По правилам Трумэну следует сначала приехать сюда, прежде чем встретиться со Сталиным, поскольку Рузвельт обещал мне это, – записал король в своем дневнике. – Трумэн боится „вступить в одну шайку“ с Уинстоном в глазах Сталина. Опять же, Трумэн не может встретится со Сталиным до того, как встретится с Уинстоном. Так что сначала должна состояться их встреча, а визит Трумэна к нам будет позже».

Тогда король Георг выдвинул предложение проинспектировать свои войска в британской зоне; это было в принципе одобрено, и генерал Эйзенхауэр пригласил его приехать в штаб-квартиру верховного штаба во Франкфурте. Поскольку визит должен был совпасть с Потсдамской конференцией, между королем и мистером Черчиллем было оговорено, что его величество может приехать в Берлин на один день, отобедать с маршалом Сталиным, а вечером устроить ужин в британском секторе, где его гостями будут президент Трумэн и маршал Сталин. Предложение было горячо одобрено президентом и принято маршалом Сталиным, но, к большому разочарованию короля Георга, его надежды на визит в Германию рухнули из-за решительного нежелания фельдмаршала Монтгомери взять на себя ответственность за безопасность его величества ввиду враждебного отношения к стране, и от этой идеи пришлось отказаться.

Тогда король написал президенту Трумэну письмо с приглашением остановиться в Букингемском дворце на обратном пути с конференции в Соединенные Штаты. Приглашение было с благодарностью принято 12 июля, но лишь предварительно, поскольку мистер Трумэн опасался, что «обстановка в Соединенных Штатах может потребовать моего немедленного возвращения после окончания конференции». Президент имел в виду не внутриполитическую ситуацию в Соединенных Штатах, а обстоятельства, связанные с первым применением атомного оружия. Окончательное решение о сбросе атомной бомбы на японские объекты могло быть принято им, и только им одним, и он почти каждый день ждал известий из Америки, что может привести к немедленному принятию этого решения.

Именно это и случилось. 16 июля, за день до открытия Потсдамской конференции, пришли новости об успешных испытаниях, проведенных в Нью-Мексико, а 22 июля президент Трумэн написал королю Георгу письмо, в котором выражал глубокое сожалением по поводу того, что ему крайне необходимо вернуться домой сразу же после закрытия конференции, и поэтому он вынужден отказаться от удовольствия посетить Лондон. На следующий день генералу Спаатцу, главнокомандующему стратегическими военно-воздушными силами США, по телеграфу был отправлен приказ сбросить первую бомбу «сразу после 3 августа, как только позволит погода».

Однако король Георг не собирался сдаваться. Он был убежден, что его встреча с президентом, пусть даже на час или около того, прежде чем он покинет Европу, была бы желательной и целесообразной, и поэтому он предложил, поскольку мистер Трумэн возвращался на американском военном корабле «Огаста», направить его в британские территориальные воды, дабы король мог выйти из Портс мута на барже, подняться на борт и переговорить с президентом, пока судно будет плыть по проливу Солент. Затем он покинет корабль где-нибудь за пределами Игл. Мистер Трумэн пришел в восторг от этого плана, но в соответствии с мерами, принятыми для организации его путешествия, ему пришлось сесть на «Огасту» в Плимуте, куда ее доставили из Берлина, и, таким образом, долгожданная встреча состоялась в Плимут-Саунд 2 августа 1945 года.

«Я прибыл на станцию Миллбей в Плимуте и поднялся на борт „Ринаун“, стоявшего на якоре в проливе Саунд, – записал король в своем дневнике. – Неподалеку на якоре стоял военный корабль США „Огаста“. Президент Трумэн, госсекретарь мистер Бирнс и адмирал флота Лихи поднялись на борт, чтобы встретиться со мной в 12:30. Я поприветствовал президента в этой стране, и мы поговорили полчаса перед ланчем. Он сказал мне, что доволен, что принял участие в Берлинской конференции, поскольку он установил личный контакт с Черчиллем, Сталиным и Эттли. Он признал, что многое выяснил и теперь видит европейские трудности с новой точки зрения. Он видел, что Сталин хотел сохранить то, что у него уже было, но у него было слишком много на вкус США и Великобритании, и уступки со стороны России были предусмотрены в рамках нового Совета министров иностранных дел, который будет собираться через определенные промежутки времени для обсуждения этих вопросов, а также для организации предварительных мероприятий мирной конференции. Он был в ужасе от разрушений, причиненных Берлину нашими совместными бомбардировками. Он понимал, что великим державам придется объединиться на все времена, чтобы предотвратить новую войну. За обедом я поговорил с мистером Бернсом. Он мне понравился. Привлекательный ирландец по происхождению и отличный собеседник. Он много спорил с Молотовым, который не мог принять решения ни по одному вопросу. Все время ссылался на Сталина. Он считал, что Бевин вел себя немного грубовато, хотя и был хорошим переговорщиком. Бернс подробно обсуждал возможности Tube Alloy бомбы[186], поскольку он отвечал за ее исследовательскую организацию. После обеда я поднялся на борт „Огасты“, чтобы нанести ответный визит президенту, а позже судно вместе с американским военным кораблем „Филадельфия“ отплыли в путь. Я вернулся на поезд и прибыл в Лондон в 10 часов вечера».

Мистер Трумэн быстро оценил характер короля Георга. «Король произвел на меня впечатление хорошего человека», – написал он, и между ними сразу же возникло взаимное расположение. Скромность короля, его искренность и естественная доброта в сочетании с его удивительно глубоким знанием устройства мира и его страстным желанием узнать больше – все это привлекло президента. Прежде чем покинуть «Огасту», король Георг попросил мистера Трумэна дать ему свой автограф «для моей жены и дочерей», и президент, обрадованный открытием, которое сделали многие американцы, что королю Англии не чуждо ничто «человеческое», подписал несколько открыток с изображением Белого дома.

Советники президента, мистер Бернс и адмирал Лихи, также были поражены неформальностью и обширными познаниями короля. За ланчем, который прошел в очень оживленной обстановке, большая часть разговоров касалась создания атомной бомбы, и король продемонстрировал глубокую заинтересованность в этом проекте и в возможном использовании атомной энергии после войны. Единственным членом группы, скептически отнесшимся к ее успеху, был адмирал Лихи, который прямо заявил: «Для меня это нечто вроде профессорской мечты». «Не хотите ли сделать небольшую ставку, адмирал?» – спросил король Георг, и позже адмирал Лихи честно признался: «События вскоре доказали, что в этом отношении я сильно ошибался».

После отъезда президента Трумэна король и королева отправились в Виндзор, чтобы посетить скачки в Аскоте, где, как записал король, «моя лошадь Райзинг Лайт с небольшим отрывом опередила Стерлинг Кастл на дистанции в полторы мили. Меня это так обрадовало, так как я никогда раньше не видел, чтобы мои лошади побеждали». Но тем временем произошли великие события.

6 августа на Хиросиму была сброшена первая атомная бомба. Два дня спустя Россия объявила войну Японии, а 9-го на Нагасаки американцы сбросили вторую бомбу. После чего японское правительство приняло безоговорочную капитуляцию, и 15 августа король открыл свой первый с 1938 года парламент мирного времени года на фоне празднования Дня Победы[187]. На протяжении всего дня король и королева раз шесть появлялись на балконе Букингемского дворца под аплодисменты толпы, и король принимал поздравления своих министров. Он также принял мистера Черчилля. «Я бы хотел, чтобы народ оказал ему надлежащий прием», – подумал он в тот вечер.

Десять дней спустя король и королева прибыли в Балморал на заслуженный отдых. Погода стояла прекрасная, хотя охота не задалась, так как много рябчиков погибло из-за мороза и выпавшего снега в начале лета. Но король испытывал благодарность за мир в Дисайде – и во всем мире в целом.

«Окончательная капитуляция Японии была подписана вчера в Токийском заливе на борту флагманского военного корабля США „Миссури“, – записал он 3 сентября. – Так закончилась мировая война, начавшаяся ровно сегодня 6 лет назад».

Глава 10

Послевоенный мир

1945–1950

I

Проблемы, с которыми столкнулся король Георг VI по возвращении в Лондон из Балморала в октябре 1945 года, были одновременно похожи и непохожи на те, с которыми столкнулся его отец после Первой мировой войны. В 1918 году Германия также была поверженным врагом, но в 1945 году ее поражение оказалось гораздо более масштабным. По окончании Первой мировой войны США представляли собой огромный новый потенциал в мировых делах, но сотрудничеству с ними было суждено прекратиться под влиянием сил изоляционизма. В 1945 году положение Америки оставалось таким же, но с той исторической разницей, что она играла позитивную, а не негативную роль в отношениях между нациями, вкладывая с едва ли не расточительной щедростью все свои многочисленные ресурсы в послевоенную борьбу за восстановление, реконструкцию и совместную оборону. Франция, которая по окончании Первой мировой войны была главным партнером в победе и доминирующей силой в Европе, вышла из Второй как нация, мучительно продвигающаяся вперед в поисках нового открытия собственной души.

Однако самое большое различие заключалось в нынешнем положении России. В 1918 году она достигла глубин политической и военной дезинтеграции и апогея исключительно революционного пыла. Влияние большевизма как новой идеологии на мир стало даже сильнее, чем влияние вильсонизма, и куда более опасно для выживания старого порядка. Почти полностью завися от успеха внешнего воздействия своей пропаганды – поскольку лишь значительно позже Красная армия была реорганизована в мощную боевую силу, – большевизм представлял собой угрозу для стран Восточной и Центральной Европы, но угрозу, которой достаточно сильный авторитет существующих правительств мог успешно оказывать сопротивление. Однако четверть века спустя положение рази тельно изменилось. К 1945 году вдохновляющий гений Ленина и революционный фанатизм Троцкого исчезли, и на их месте появился грубый материализм, суровая реальная политика (Realpolitik) Сталина. В конце Второй мировой войны Советский Союз уступал только Соединенным Штатам как военная мировая держава, осуществляющая жесткий контроль над всей Западной, Центральной и Юго-Восточной Европой, за исключением Австрии, Чехословакии и Греции, и демонстрирующая явное намерение постоянно распространять свою идеологическую и политическую гегемонию на все эти территории.

В самой Британии основная проблема послевоенного восстановления – демобилизация, перевод промышленности с военного времени на мирное производство, обеспечение жилищем (гораздо более острый вопрос в 1945 году из-за последствий вражеских бомбардировок) и поиск средств для оплаты колоссальных военных расходов – в 1945 году по своему характеру являлись почти такими же, как и в 1918 году, хотя по своим масштабам гораздо больше. Но существовала четко выраженная разница в методах и мотивах борьбы с ними. После Первой мировой войны возникло заметное желание вернуться, насколько позволяла ситуация, к «старым добрым временам». В 1945 году этого уже не было. Британский народ на горьком опыте убедился, что мир не обязательно означает процветание. Их воспоминания о периоде между войнами были горькими, особенно в отношении безработицы. Напротив, воспоминания о военном периоде казались более радужными, по крайней мере в том, что касалось стирания классовых различий, значительного увеличения равенства возможностей и распространения идеи «делись поровну». Полная занятость устранила призрак нужды, и в результате эффективности карточной системы дети бедняков, несомненно, в годы войны питались лучше, чем прежде.

Из этих факторов вытекало осознанное стремление к большей социальной справедливости – стремление, которое привело ко второму существенному отличию политической ситуации в Британии от той, что была в конце Первой мировой войны. В то время как король Георг V решал свои послевоенные проблемы при поддержке коалиционного правительства, в котором преобладающим элементом являлась Консервативная партия, король Георг VI вступил на трудный путь мирного восстановления с лейбористским правительством, имевшим существенное большинство в палате общин.

Король Георг оказался не готов к результатам выборов 1945 года, которые, как он писал герцогу Глостерскому, «стали большой неожиданностью для всех и каждого». Генерал Смэтс еще в апреле предупреждал, что, по его мнению, несомненно, произойдет сдвиг влево и короне придется выступить в роли стабилизатора, но генерал был в равной степени уверен, что мистер Черчилль победит на выборах исключительно благодаря своей репутации лидера успешного военного правительства. Этого действительно ожидал сам король, и проигрыш мистера Черчилля на выборах стал для него большой неожиданностью.

Дело не в том, что его величество не разделял господствующего духа времени. Со времен его пребывания в лагере и работы в Обществе по улучшению благосостояния в промышленности ни один человек в Британии не сделал больше, чем он, для признания необходимости более широкого социального взаимопонимания и большего равенства возможностей. В каждом послании, с которым король обращался к своему народу в течение последних шести лет, он неизменно подчеркивал насущную необходимость опираться в борьбе за мир на те высочайшие качества общей жертвенности и стараний, которые были так доблестно продемонстрированы во время войны, и он, вероятно, лучше понимал их глубинный смысл, чем лидеры любой из двух основных политических партий.

Такая реакция короля на результаты всеобщих выборов была отчасти вызвана его собственным вполне понятным нежеланием прерывать успешное эффективное партнерство, установившееся у него с мистером Черчиллем, и отчасти искренним сожалением по поводу того, что Британия в самый трудный момент лишалась выдающихся лидерских качеств мистера Черчилля и его огромного правительственного опыта. Его величество не был ни проконсерватором, ни антисоциалистом. Он, несомненно, предпочел бы создание Национальной коалиции, приведшей войну к успешному и победоносному завершению. Что действительно вызывало у него опасения, так это перспектива того, что новое и неиспытанное лейбористское правительство, в программе которого занимала видное место политика национализации, столкнется с ответственностью за решение многочисленных и сложных проблем послевоенного восстановления. Он сам позиционировал себя как прогрессивного политика и реформатора общественного сознания, но с недоверием относился к неоправданной спешке и политическому экстремизму в любой форме. Именно это беспокойство побудило его написать генералу Смэтсу о результатах всеобщих выборов: «Для меня было большим потрясением потерять Черчилля как своего главного советника, и я уверен, что народ не хотел терять его как своего лидера после стольких лет колоссальной работы, которую он проделал ради них во время войны».

Но каковы бы ни были личные опасения короля Георга, он не позволял им влиять на его отношения со своими новыми министрами, с которыми он работал в атмосфере искренней дружбы, взаимопомощи и сотрудничества. Однако отсутствие у них необходимого опыта управления государством существенно утяжелило его бремя ответственности. «Вы обнаружите, что ваше положение значительно укрепится, – написал ему лорд Маунтбеттен вскоре после объявления результатов выборов, – поскольку теперь вы старый опытный участник компании, к которому новое и недостаточно опытное правительство будет обращаться за советом и наставлениями». И это действительно оказалось правдой. Аудиенции, последовавшие в последние месяцы 1945 года и в начале 1946 года, предоставили как монарху, так и министрам возможность для укрепления взаимного уважения и прозрения. Его советники научились ценить врожденную честность короля, его самообладание и его замечательную способность в подробностях знать, о чем он говорит, а он сам – отдавать должное их достойным уважения качествам.

Король был хорошо знаком со своим новым премьер-министром. Мистер Эттли служил примером тех политиков, кто пришел в общественную жизнь благодаря «добрым делам». Хейлибери и Университетский колледж Оксфорда подготовили его к юридической карьере, но, следуя устойчивой семейной традиции служения обществу, он совмещал юридическую практику с работой в лондонском Ист-Энде, сначала в клубе Хейлибери колледжа, а затем в Тойнби-Холл, секретарем которого он стал в 1910 году. Его опыт познания социальных условий общества и желание их реформировать побудили его заняться местной политикой в Степни и стать членом Независимой лейбористской партии. По возвращении с Первой мировой войны в 1919 году он был избран первым мэром Степни, а в 1922 году вошел в палату общин в качестве депутата от Лаймхауса – пост, который он занимал в течение следующих восемнадцати лет.

Отчасти благодаря всеобщему уважению к его честности и незаурядным способностям, а отчасти из-за несговорчивости и противоречивых характеров его коллег мистер Эттли стал лидером Лейбористской партии в 1935 году и в этом качестве вошел в коалиционное правительство в 1940 году как заместитель премьер-министра, проявив себя мудрым и преданным соратником мистера Черчилля на протяжении всего военного времени. В трудные годы своего премьерства, хотя он и был на удивление незаметной фигурой для общественности, он проявил большую рассудительность и качества лидера в своем кабинете, сплотив такую непростую команду, главными фигурами которой были люди с весьма различными индивидуальностями – мистер Герберт Моррисон, мистер Эрнест Бевин, сэр Стаффорд Криппс, доктор Хью Далтон и мистер Анайрин Бевин.

Личные отношения мистера Эттли с королем Георгом поначалу складывались не просто. Оба они были по натуре застенчивыми людьми, и первые аудиенции премьер-министра нередко сопровождались долгим молчанием. Однако это быстро прошло. Оба проявили упорство и добились успеха. Позднее король записал в дневнике о «долгих беседах» с мистером Эттли, в ходе которых он смог, помимо обсуждения повседневных дел, изложить премьер-министру некоторые аспекты своих мыслей, которые были актуальны в то время, нередко удивляя его масштабом, детализацией и точностью предоставляемой им информации. «Я сказал Эттли, – написал он однажды, – что он должен вселить в людей уверенность в том, что правительство не собирается душить все частные предприятия. Все стремились помочь в восстановлении страны, но им не позволили». И еще: «Мы обсуждали жилье и одежду. Я сказал ему, что слышал, что местные власти получили отказ в реализации своих планов и не смогли построить дома, потому что не добились разрешения от министерства здравоохранения. В документах, которые он зачитал, говорилось о значительном улучшении ситуации с выдачей разрешений на строительство. Но где же дома? – спросил я. Задержка вызывает большое беспокойство. Частное строительство прошло успешно. Что касается одежды, премьер-министр сказал мне, что все имеющиеся костюмы и т. п. пойдут демобилизованным мужчинам, а запасы женской одежды значительно преувеличены. Я сказал, что нам всем нужна новая одежда и моя семья находится не в самом лучшем положении».

Во время разговоров с премьер-министром по поводу забастовок король также был категоричен. Прекращение работы газовыми служащими, не получившими официального профсоюзного одобрения, вызвало сильные волнения зимой 1945 года, и мистер Эттли выразил надежду, что все быстро уладится. Король Георг заметил, что «свобода подданного находится под угрозой, если забастовка вмешивается в его семейную жизнь. Во время неофициальной забастовки для ее целей ни в коем случае нельзя использовать такие жизненно важные службы, как газ, электричество и водоснабжение. Он и я могли бы легко устроить забастовку. Он бы не присылал мне никаких бумаг, а если бы и прислал, я бы их не подписывал. Но мы этого не делаем!»

С остальными новыми министрами у короля вскоре установились доверительные рабочие отношения. Природный здравый смысл и трезвые суждения Эрнеста Бевина сразу же привлекли к себе его внимание. «Я просто поражен его познаниями в иностранных делах», – писал король королеве Марии, и на протяжении всего пребывания мистера Бевина на посту министра иностранных дел их отношения были самыми доброжелательными, хотя министр иностранных дел нечасто бывал во дворце.

Король также был впечатлен яркой личностью мистера Анайрина Бевана, министра здравоохранения. Мистер Беван обладал кельтским обаянием и восторженностью, проявившимися во время его первой аудиенции. С подобающей скромностью он попросил разрешения выразить свое давнее восхищение тем удивительным способом, с помощью которого король Георг преодолел дефект речи, добавив, что, как человек, который сам в детстве сильно заикался, он искренне ценит его достижение. «Я спросил его, как ему нравится нести ответственность за правительственные решения, вместо того чтобы критиковать их, – записал король. – Он посмеялся над моими словами. Мне было легко с ним общаться… Он считал, что современное жилье должно строиться как дома, а не как кирпичные коробки, а их дизайн должен вписываться в окружающую среду».

Как и многие другие партии, которые в своих предвыборных обещаниях намеревались провести масштабную программу социальных реформ, лейбористское правительство стремилось достичь как можно большего в течение срока полномочий одного парламента, и король не замедлил предупредить своих министров, что, по его мнению, они перегружают парламентский график. Он убедительно изложил свою точку зрения мистеру Герберту Моррисону, когда лорд-президент исполнял обязанности премьер-министра во время визита мистера Эттли в Америку в ноябре 1945 года.

«Мы обсудили всю программу лейбористов, – записал он в дневнике. – Я считал, что он слишком торопится с новым законодательством о национализации. Составление законопроекта занимает много времени, особенно при сокращенном штате сотрудников. Он не стал возражать по этому поводу, но сказал, что партии придется как можно скорее реализовать свои согласованные предложения, хотя он видит трудности в том, чтобы заставить людей привыкнуть к переменам. За время существования коалиции лейбористы многому научились у консерваторов в том, как управлять страной».

Мантия умудренного опытом государственного деятеля, на чей обширный опыт правления его министры полагались, возможно, больше, чем они сами осознавали, тяжким бременем легла на плечи короля. Он ощущал постоянный груз ответственности, все время растущую тревогу по поводу политики, которую он в принципе не отвергал, но которую часто считал реализуемой слишком поспешно. Он знал, что в своих беседах с министрами нередко добивался успеха в представлении аргументов, которые заставляли их менять решения, но напряжение и перегрузки, вызванные этим, сильно утом ляли его, а теперь к этому добавилась еще и запоздалая реакция, вызванная шестью долгими годами войны. Король был истощен физически и морально. С тех пор как он взошел на трон, не проходило и месяца, чтобы он мог быть свободен от забот. За внезапными обстоятельствами его вступления на престол и вытекающими из этого проблемами последовал чехословацкий кризис, а за ним – долгие годы опасностей и тяжелых военных забот. Напряжение не ослабевало, и, когда он приехал в Сендрингем на Рождество – впервые с 1940 года, поскольку королевская семья из соображений безопасности и экономии в течение многих лет проживала в Эпплтон-Хаус, усадьбе королевы Мод, – на него накатилась волна глубокой усталости. «Я чувствую себя выжатым как лимон», – часто повторял он и мрачно писал герцогу Глостеру: «Видимо, я страдаю от ужасной реакции, вызванной военным напряжением, и я ощущаю себя очень уставшим, особенно здесь, но я надеюсь, что скоро снова почувствую себя хорошо. От медицины, даже от Вейра[188], нет никакой пользы, потому что мне просто хочется отдохнуть, подальше от людей и бумаг, но это, конечно, невозможно. На самом деле я в полном порядке, но чувствую, что не смогу на должном уровне справиться со всеми многочисленными и разнообразными вопросами, которые постоянно возникают. С моим новым правительством не так-то просто работать, а с людьми довольно трудно найти общий язык. На Бевина можно положиться, и он докладывает мне обо всем, что происходит. Остальные пока еще учатся управлять своими департаментами, и их усилия пока не сделали жизнь легче. Еда, одежда и топливо – главные темы разговоров для всех нас».

Грядущие годы мало что могли принести для облегчения бремени монарха.

II

То, что произошло в Великобритании между 1945 и 1950 годами, было не что иное, как социальная революция; возможно, это стало, по сути, проекцией тех великих социальных реформ, которые мистер Ллойд Джордж провел перед Первой мировой войной, но гораздо более масштабных по своему характеру и несущих в себе весьма специфичные черты социалистической идеологии. Лейбористская партия пришла к власти с четко определенной политикой, выработанной на протяжении многих лет, но хорошо продуманной, чтобы соответствовать господствующему духу времени в этот послевоенный период. Их программа очень четко излагалась в предвыборном манифесте лейбористов, и результаты выборов давали им основание считать, что они получили мандат на проведение ее в жизнь.

По сути, их целью являлось создание общества, основанного на социальной справедливости, в соответствии с планами, разработанными коалиционным правительством с согласия всех трех политических партий. Правительство, в котором поддержка консерваторов служила доминирующим элементом, назначило сэра Уильяма Бевериджа, либерала, подготовить доклад «О социальном страховании и смежных услугах». Его рекомендации были приняты с некоторыми изменениями и легли в основу законодательства Лейбористской партии в отношении социального обеспечения. В результате предвыборной кампании независимого члена, мисс Элеанор Рэтбоун, Коалиционное правительство также приняло Закон о семейных пособиях, который Лейбористская партия ввела в действие в 1946 году. Кроме того, консерватор мистер Р.А. Батлер был министром, ответственным за принятие Закона об образовании 1944 года, который вновь был реализован Лейбористской партией.

Таким образом, Лейбористская партия в 1945 году унаследовала значительное количество социальных законов, важность и необходимость которых уже были признаны. Разногласия между ними и консерваторами касались основополагающей социальной доктрины, согласно которой социальная справедливость могла быть достигнута только путем передачи в государственную собственность и под контроль основных факторов национальной экономической системы.

«Национализация, – как писал мистер Эттли, – не была самоцелью, а важнейшим элементом в достижении поставленных нами целей. Контроль был желателен не сам по себе, а потому, что он необходим для того, чтобы освободиться от экономической власти владельцев капитала. Более справедливое распределение богатства являлось политикой, направленной не на то, чтобы обобрать богатых или отомстить им, а потому, что общество с вопиющим неравенством распределения богатства и возможностей в корне нездорово.

Мы всегда придерживались практики, соответствующей естественному духу британского народа, действовать эмпирически. Мы не боялись компромиссов и частичных решений. Мы знали, что будут совершаться ошибки и что прогресс зачастую будет достигаться методом проб и ошибок. Мы понимали, что применение социалистических принципов в такой стране, как Великобритания, с ее своеобразной экономической структурой, основанной на международной торговле, потребует большой гибкости.

Мы также хорошо осознавали особо тяжелое положение страны, возникшее в результате великой борьбы не на жизнь, а на смерть, из которой мы вышли победителями. Но, на наш взгляд, это не делало перемены в социалистическом направлении менее необходимыми. Напротив, было ясно, что возврата к прежнему состоянию не будет. Старый узор износился, и нам предстояло сплести новый. Таким образом, упрек Черчилля в том, что вместо объединения страны с помощью программы общественных реформ в соответствии с докладом Бевериджа мы следовали курсу, продиктованному общественными предрассудками или гипотезами, оставил нас совершенно равнодушными. Нас избрали не для того, чтобы мы пытались исправить старую систему, а для того, чтобы создать что-то новое. Наша политика заключалась не в реформировании капитализма, а в движении к демократическому социализму».

Таков был курс, который правительство его величества наметило для себя и которому оно неуклонно следовало в течение всего срока своих полномочий. Начиная с Банка Англии, который, к удивлению многих, был уже на продвинутой стадии национализации, собственность на угольные шахты, железные дороги, автомобильный транспорт, газ и электроэнергию, а также здравоохранение страны была в надлежащее время передана под общественный контроль, и, наконец, на осенней сессии 1948 года правительство представило законопроект о национализации черной металлургии.

Консервативная партия, энергично, но тщетно боровшаяся с правительственным законодательством, была полна решимости противодействовать этой последней мере всеми имеющимися в их распоряжении средствами, не исключая привлечения палаты лордов. Они рассматривали передачу в государственную собственность сталелитейной промышленности, которая процветала столь же успешно, как и угольная, как прямую угрозу основам национальной экспортной торговли, без которых народ Британии умер бы с голоду. Правительство предвидело этот тотальный натиск. Оно также понимало, что принятие законопроекта о производстве металлургии откладывалось на столь длительное время, что следующие всеобщие выборы состоялись бы прежде, чем законопроект мог быть принят в соответствии с процедурой, предусмотренной Законом о парламенте 1911 года. Этот закон предусматривал, что любая мера, отклоненная палатой лордов, становилась законом, если она была принята палатой общин в течение трех последовательных сессий, а также если между ее первым рассмотрением во втором чтении и повторным прохождением через палату общин проходило два года. Именно на эту отсрочку рассчитывали консерваторы, поскольку они надеялись победить на следующих выборах, и именно эту отсрочку правительство было намерено предотвратить.

До сих пор верхняя палата проявляла большую активность, хотя отнюдь не чинила препятствий. Под мудрым и примиренческим руководством лорда Аддисона и лорда Солсбери она внесла необходимые коррективы в законодательный энтузиазм палаты общин, который, как указал король Георг мистеру Моррисону, перегружал парламентскую программу и приводил к переутомлению чиновников департаментов и парламентских составителей проектов. Палата лордов не сочла своим долгом отклонить меры, разработанные правительством для проведения политики и одобренные электоратом, но она без колебаний отправила обратно в палату общин законопроекты, направленные на реализацию либеральной политики, которые были густо «исчерканы синим карандашом» и походили теперь на сочинения нерадивых школьников, исправленные рукой добросовестного учителя. Министры были вынуждены принять множество из этих поправок, некоторые с неприязнью, некоторые с благодарностью. Однако в конечном итоге премьер-министр убедился в том, что «период задержки, предусмотренной этой мерой (Законом о парламенте 1911 года) до тех пор, пока могла возобладать воля избранной палаты, был слишком долог».

Соответственно, на парламентской сессии, предшествовавшей внесению законопроекта о металлургической промышленности, правительство предложило принять меру, предусматривающую, что период, в течение которого палата лордов может отложить принятие законопроекта, должен быть сокращен с трех до двух последовательных сессий палаты общин и что между первым представлением законопроекта ко второму чтению и его повторным прохождением через палату общин должен пройти только один год, а не два.

Поскольку этот новый парламентский законопроект был явно разработан для того, чтобы расчистить путь для принятия законопроекта о производстве металлургии, он подвергся нападкам со стороны многих консерваторов по причине его сомнительной этики, а оппозиция оказала ему ожесточенное сопротивление. Однако они были несколько обескуражены, обнаружив, что лучшим ораторским оружием правительства стали выдержки из речей мистера Черчилля, когда он был министром в либеральном правительстве мистера Асквита, во время дебатов по принятию Закона о парламенте 1911 года. Законопроект стал законом в декабре 1949 года.

Когда законопроект о металлургической промышленности, который Черчилль назвал «бессмысленным актом партийного злобы», был в свое время представлен на рассмотрение палаты лордов, он не был отклонен сразу, но был изменен таким образом, что самой ранней возможной датой его вступления в силу была осень 1950 года, значительно позже самой поздней возможной даты следующих всеобщих выборов. Консервативная оппозиция приготовилась принять предложение, которое отложило бы окончательное вступление закона в силу до тех пор, пока он не будет одобрен избирателями, но предупредило, что в случае их возвращения к власти на следующих всеобщих выборах или после них они немедленно исключат закон из свода законов. Закон о металлургической промышленности, находившийся в состоянии анабиоза, был наконец принят палатой лордов 24 ноября 1949 года.

Споры вокруг Закона о парламенте привели к возрождению такого стойкого многолетнего парламентского института, как реформа палаты лордов. Обе основные партии выступали за проведение определенных реформ. Лейбористская партия, ранее выступавшая за однопалатное правительство, в последнее время осознала преимущества ревизионной палаты, тогда как как консерваторы также осознавали слабость палаты лордов, в состав которой входили пятьсот или шестьсот пэров, никогда не присутствовавших на ее заседаниях, но чье право голоса представляло потенциальную угрозу для любого правительства.

Все партийные дискуссии по вопросу реформы верхней палаты проводились в период с февраля по май 1948 года. Они достигли определенного согласия относительно состава реформированной палаты, но не смогли прийти к согласию по вопросу о ее полномочиях и компетенции. Представители Лейбористской партии «были готовы рекомендовать принять эту схему при условии, что мы будем удовлетворены полномочиями, которые будут возложены на реформированную палату», – записал мистер Эттли. На этом конференция и завершилась. Консерваторы теперь считали Закон о парламенте 1911 года «ветхозаветным ковчегом» и оказались не готовы отказаться от полномочий непредставительной палаты, позволяющих ей препятствовать работе палаты общин. Таким образом, попытка провести реформу была оставлена.

На этом закончилась последняя крупная операция Лейбористской партии по национализации, и история ее успеха, а также история парламентского законопроекта, так тесно связанного с ней, свидетельствуют о важных изменениях, произошедших в первые послевоенные годы правления короля Георга. В дополнение к этим изменениям лейбористское правительство энергично и оперативно взялось за решение других важных проблем восстановления страны. Репатриация и возвращение к гражданской жизни миллионов военнослужащих прошли более гладко, чем после Первой мировой войны, а перевод промышленности с военного на мирное производство был осуществлен с весьма заметным успехом.

Президент Трумэн записал в своих воспоминаниях, как по рекомендации своих экономических советников он подписал 8 мая 1945 года, не читая, приказ, согласно которому поставки по ленд-лизу в Великобританию были внезапно прекращены в августе. Шок, вызванный таким неожиданным решением, был для британских финансовых и экономических расчетов весьма ощутимым, и сразу же пришлось принимать меры по исправлению положения. В Вашингтоне лорд Кейнс и сэр Эдвард Бриджес заключили соглашение о предоставлении кредита в размере 375 миллионов долларов под 2 процента годовых, важной особенностью которого являлось обязательство Великобритании сделать свою валюту конвертируемой. В дополнение к этому в марте 1946 года канадское правительство предоставило кредит в размере 1250 миллионов долларов по той же процентной ставке. Оба обязательства надлежало погашать пятьюдесятью ежегодными платежами начиная с 1 января 1951 года.

Цель этих двух соглашений состояла в том, чтобы дать Британии возможность прокормиться до 1949 или 1950 года, но неудача преследовала ее по пятам на пути к выздоровлению. Англо-американское соглашение, прошедшее под бурное одобрение палаты общин, не было утверждено конгрессом Соединенных Штатов до июля 1946 года, а тем временем Британия должна была оплачивать все поставки, получаемые из Америки. Затем последовала катастрофическая зима 1946/47 года, самая суровая за последние шестьдесят шесть лет. Снегопады, обледенение и наводнения парализовали жизнь в стране. Острая нехватка угля и другого топлива доставляла дискомфорт многим и привела к падению экспорта на 200 фунтов стерлингов. Между тем рост оптовых цен в США на 50 процентов существенно снизил значение нового кредита.

Из-за остроты мировых экономических проблем жизнь британского народа в те первые послевоенные годы была тяжелой. Они пережили суровое испытание войной в значительной степени благодаря надеждам на лучшее будущее, но его наступление, казалось, откладывалось на неопределенный срок. В борьбе не на жизнь, а на смерть за увеличение экспорта и сокращение импорта до минимума правительство было вынуждено пойти на радикальные меры, и среднестатистический англичанин обнаружил, что он обречен на, казалось, бесконечную серость существования, ключевыми словами которого стали «аскетизм» и «полезность». Нормирование и контроль военного времени сохранялись, а в некоторых случаях их строгость даже ужесточалась. В 1946 году впервые в истории Британии хлеб стали выдавать по карточкам. Налогообложение, прямое и косвенное, стремительно росло. Подоходный налог, особенно в высших слоях населения, достиг беспрецедентных высот. И как выразился один американский обозреватель, «если до войны в Британии насчитывалось около семи тысяч человек, доход которых составлял 6000 фунтов стерлингов (что составляет примерно 24 000 долларов) или более после уплаты налогов, то сегодня в Британии можно насчитать всего шестьдесят человек, доход у которых по-прежнему остается в 6000 фунтов стерлингов (сейчас это 16 800 долларов)».

Но худшее ждало впереди. С приходом лета 1947 года стало очевидно, что Британия столкнулась со столь же серьезным экономическим кризисом, как и в тяжелые дни 1931 года. К концу июня из трансатлантических кредитов, которые, как наивно надеялись, должны были позволить стране просуществовать до 1949 и даже до 1950 года, осталось только 250 миллионов фунтов стерлингов американского кредита и 125 миллионов фунтов стерлингов канадского, а кроме этого, оставался только конечный запас в слитках в размере 600 миллионов фунтов стерлингов. Необходимые меры, принятые правительством для противодействия сложившейся ситуации, неизбежно повлекли за собой дальнейшие жертвы со стороны многострадального британского народа. Канцлер казначейства ввел жесткие ограничения на импорт табака, бензина и газетной бумаги, и, хотя 1 июля министр продовольствия отрицал наличие продовольственного кризиса, но по прошествии двух недель недельный мясной рацион был урезан до количества, которое можно было купить за 1,2 шиллинга.

До сих пор британский народ переносил тяготы мирного времени, подобно Шейлоку[189], «терпеливо пожимая плечами», но теперь стало казаться, судя по выражениям некоторых газет, а также парламента, что правительство было застигнутым врасплох темпом событий и что эксперимент по созданию демократического социализма путем национализации оказался слишком дорогой роскошью. Заявление мистера Эттли в палате общин 6 августа в духе того, что «мы участвуем в очередной Битве за Британию, и она не может быть выиграна немногими; она требует объединенных усилий всей нации», хотя и было абсолютной правдой, не вызвало прежнего понимания. Масштабность проблем и неподдельные старания правительства по их решению не были в полной мере оценены широкими массами.

Чтобы справиться с кризисом, правительство внесло «Законопроект о поставке товаров и оказании услуг» в дополнение к «Закону о переходных полномочиях 1945 года». Это позволило существенно сократить закупки продовольствия в странах с твердой валютой, а также импорт древесины, предметов роскоши и других товаров. К тому же это дало возможность ввести дополнительные ограничения внутри страны на основное потребление бензина, на питание в ресторанах и на зарубежные поездки. Дабы оказать помощь в транспортировке угля, предполагалось сократить другие грузовые и пассажирские перевозки, также был введен ужесточенный контроль за государственным и частными капиталовложениями. В дополнение к положениям законопроекта было введено сокращение численности вооруженных сил с целью увеличить численность рабочей силы, занятой в промышленности страны, и восстановлен существовавший в военное время порядок принудительного государственного направления и трудоустройства, с тем чтобы направить работников в основные отрасли промышленности. Для тех, кто был занят в некоторых из этих отраслей, например для транспортных рабочих и шахтеров, предлагались более продолжительные рабочие часы и более высокие производственные показатели.

Законопроект подвергся жесткой критике со стороны оппозиции. Мистер Черчилль назвал его «карт-бланшем для тоталитарного правительства», а мистер Клемент Дэвис, представлявший либералов, выразил неприязнь к несправедливому вмешательству в свободу личности. Выражалось беспокойство, что, получив в свои руки новые полномочия, правительство попытается провести социальную революцию по приказу министерства. И хотя мистер Герберт Моррисон, руководивший программой лейбористов по национализации, отрицал это, он не смог развеять эти опасения. 12 августа законопроект был принят в третьем чтении, а спустя восемь дней канцлер казначейства объявил о приостановке полной конвертируемости фунта стерлингов, тем самым заморозив последние 400 миллионов долларов американского займа.

Король Георг с возрастающей тревогой и дурными предчувствиями следил за развитием событий. Стремясь к прогрессу, но в то же время будучи глубоко убежденным в опасностях неоправданной поспешности, он на протяжении всего этого тяжелого периода с неослабевающей бдительностью исполнял три великих прерогативы монарха: давать советы, ободрять и предостерегать, но итоги последних лет не принесли ему душевного спокойствия. «Я уже трижды спрашивал мистера Эттли, не беспокоит ли его внутренняя ситуация в стране, – записал он в своем дневнике в конце января 1947 года. – Но он не ответил мне, что нет, когда я чувствую, что он встревожен. И меня это сильно беспокоит». А на следующий день он сказал одному из своих друзей: «Я делал все возможное, чтобы предупредить их о том, что они слишком торопятся с принятием законодательства и оскорбляют все слои населения, которые готовы были помочь, если бы их попросили, но оказались отброшены в сторону обязательными постановлениями и т. п.».

С начала февраля 1947 года по начало мая король с королевой и двумя принцессами отсутствовал в Великобритании, совершая государственный визит в Южно-Африканский Союз, и их возвращение совпало с началом обострением экономического кризиса. Король внимательно следил за ходом событий на всех его этапах, обсуждая с мистером Эттли различные способы, которые можно было бы применить в сложившейся ситуации. Однако у премьер-министра, по-видимому, не нашлось возможности полностью объяснить его величеству цель «Законопроекта о поставке товаров и оказании услуг» до его отъезда в Балморал в августе, и у него на самом деле сложилось впечатление, будто он не является важным законодательным актом. Поэтому, когда король, который даже во время отпуска не прекращал следить за внутренними делами, узнал о последствиях законопроекта из прессы и парламентских дебатов, ему показалось, что премьер-министр серьезно недооценил реакцию населения. Его сильно встревожила ожесточенная словесная перепалка, которую спровоцировал законопроект, и, как и многие его подданные, он стал искать заверений в том, что широкие полномочия, которое правительство присвоило себе, не будут использованы для ущемления установленных прав парламента. «Парламент влип в грязную историю из-за этого законопроекта, который, как мне сказали, не представлял собой ничего серьезного, когда он впервые рассматривался, – написал король королеве Марии. – Но, разумеется, теперь, когда оппозиция придала его положениям иную концепцию, они изо всех сил постарались не обращать на это внимания. Я обратился за разъяснениями к Эттли».

«Я внимательно ознакомился с дебатами в обеих палатах парламента по законопроекту о поставке товаров и оказании услуг и несколько озадачен различными интерпретациями, которые дали ему ораторы от всех партий.

Лорд-канцлер, например, охарактеризовал законопроект как чисто юридическую необходимость, закрывающую возможные лазейки в применении существующих полномочий к нынешней чрезвычайной ситуации; другие представители из всех партии в палате общин, по-видимому, придавали ему гораздо более широкое и далеко идущее значение, предполагая, что он может быть использован для серьезного ограничения тех свобод, которые рядовой британский гражданин уже давно считает своим правом.

Вы мне окажете большую услугу, если вы, как мой премьер-министр, поясните мне, какова, по вашему мнению, цель и масштаб законопроекта.

Я помню, вы говорили мне что-то об этом во время одной из наших бесед перед моим отъездом из Лондона, но должен сказать, что в то время я не предвидел, что прохождение этого Законопроекта через парламент вызовет столько споров, сколько это в конечном итоге вызвало, поскольку он может иметь самые разные толкования.

Мне нет нужды говорить о том, что я уверен, что до тех пор, пока вы возглавляете мое правительство, должное внимание будет уделяться правам самого парламента, и ему будет предоставлена возможность осуществлять надлежащие функции по надзору за соблюдением законодательства в отношении любых распоряжений, принятых в соответствии с законопроектом. Я знаю, что ваше отношение к этому чрезвычайно важному вопросу такое же, как и мое собственное. Но, учитывая тот факт, что законопроект стал предметом множества различных интерпретаций и что в настоящее время он включен в свод законов, ваше личное мнение о его цели и сфере применения имело бы для меня большое значение.

И наконец, я надеюсь, что вы без колебаний незамедлительно дадите мне знать, если сочтете, что мое присутствие в Лондоне в предстоящие нам критические недели будет полезным вам и стране в целом».

Два дня спустя премьер-министр ответил на это письмо:

«Я очень рад возможности объяснить вам, ваше величество, как я бы сделал лично, если бы представился случай, что я понимаю под целью и сферой применения законопроекта о поставке товаров и предоставлении услуг (расширенного назначения). Мое главное намерение при представлении законопроекта парламенту и правительству вашего величества состоит в том, чтобы не имелось никаких сомнений в том, что полномочия, предоставленные Законом 1945 года, могут быть использованы для непосредственных целей преодоления нынешнего экономического кризиса. Ваше величество, вероятно, помнит, что назначением Закона 1945 года, изложенного в разделе I (I), было поддержание поставок и услуг таким образом, чтобы гарантировать достаточность предметов первой необходимости для благополучия общества. Как заявили в парламенте лорд-президент и лорд-канцлер, вполне возможно привести юридический аргумент, имеющий определенный вес, в том смысле, что назначение Закона 1945 года достаточно широко, чтобы его полномочия могли быть применены к любым потребностям, которые могут возникнуть в результате нынешнего кризиса. Такова была собственная точка зрения лорда-канцлера. Но поскольку с юридической стороны также возможно придерживаться противоположной точки зрения, мы посчитали, что с конституционной точки зрения правильным решением было бы снять остроту вопроса путем полного и открытого изложения целей, на достижение которых могут быть направлены полномочия в новых обстоятельствах с тем, чтобы заручиться надлежащие полномочиями парламента. Именно это соображение, а не какое-либо другое, побудило правительство вашего величества внести законопроект на рассмотрение.

Можно было ожидать некоторой критики такого законопроекта, но, откровенно говоря, я сейчас не вижу причин, по которым эта мера сама по себе могла вызвать столь ожесточенную критику, которая на самом деле была направлена против него. Возможно, мне следует упомянуть об этом для сведения вашего величества, что намерения вашего правительства, как я изложил их выше, были в частном порядке разъяснены оппозиции лордом-президентом и мной самим перед внесением законопроекта. У нас имелись основания полагать, что любые серьезные опасения, которые у них были, устранены, но впоследствии меня одновременно удивило и огорчило то, что лидер оппозиции решил воспользоваться возможностью для непримиримой атаки на правительство на том основании, что законопроект был разработан для целей, совершенно отличных от тех, что мы имели в виду.

Ваше величество были настолько любезны, что выразили уверенность в том, что я забочусь, чтобы парламент имел возможность выполнять свои надлежащие функции по надзору за законодательством. Я, разумеется, готов заверить ваше величество, что в результате применения этого законопроекта не может возникнуть вопроса об уклонении от контроля парламента. Закон о поставке товаров и оказании услуг 1945 года расширил права парламента, предусмотрев, что приказы и другие нормативные акты (как определено в разделе 4 закона), изданные в соответствии с Положением об обороне, могут быть оспорены парламентом в любом случае, в то время как ранее этого не было. Это положение повторяется в новом законопроекте, и поэтому обе палаты имеют полное право оспаривать ежегодные постановления, по поводу которых у них есть возражения.

Возможно, мне следует также сослаться на возражение, высказываемое в определенных кругах, что правительство вашего величества получает новые полномочия на принудительное государственное направление и наем рабочей силы и, таким образом, совершает новые посягательства на заветные права британских граждан. Я рад заверить ваше величество, что это неправда. В самом законе, разумеется, нет упоминания о принудительном государственном направлении рабочей силы, и на самом деле эти полномочия уже существуют и используются, хотя ограниченно и с осторожностью. Действительно, высказывалось мнение, что мы проявляли слишком большую сдержанность и осторожность, но это, конечно, не есть причина для поиска новых полномочий на данном этапе.

Я без колебаний немедленно сообщу вам, сэр, если возникнет какая-либо необходимость в вашем присутствии в Лондоне, но пока не вижу в этом необходимости. Позвольте мне выразить искреннюю надежду на то, что ваше величество и королевская семья прекрасно проводят время в Шотландии».

Это длинное и нудное объяснение премьер-министра в оправдание намерения правительства использовать законопроект о поставке товаров и оказании услуг, хотя и ослабило беспокойство короля по конкретному вопросу, мало помогло смягчить его угнетенное состояние по поводу ситуации в целом. «Как бы мне хотелось, чтобы хоть где-нибудь в процессе решения мировых проблем можно было увидеть проблеск света, – написал он несколько недель спустя королеве Марии из Балморала. – Никогда за всю историю человечества ситуация не выглядела столь мрачной, как сейчас, и ты чувствуешь себя бессильным сделать что-либо, чтобы помочь».

Предчувствия короля не были напрасными. Кризис 1947 года действительно был преодолен, но необходимого улучшения экономического состояния страны не последовало, и Британия была спасена от финансового краха только благодаря увеличению американской помощи в рамках плана Маршалла. Ужасающая спираль роста издержек и цен продолжала ползти вверх, а вместе с ней и неизбежные требования повышения заработной платы. 1948 год стал годом кажущегося улучшения положения, и по его завершении журнал Economic писал о «едва ли не кардинальных изменениях с таким чувствительным показателем национального благосостояния, как престиж и положение фунта стерлингов». Однако новый год принес резкое увеличение дефицита доллара, и накануне 18 сентября 1949 года сэр Стаффорд Криппс, вернувшись из Вашингтона, объявил о резкой девальвации фунта стерлингов. Со старого курса в 4,03 доллара обменная стоимость фунта стерлингов снизилась до 2,80 доллара. Реакцией правительства на это новое чрезвычайное положение стал призыв еще сильнее затянуть пояса и прибегнуть к еще более жесткой экономии. В этом году мясной рацион был сокращен до одного шиллинга на человека в неделю, а норма сахара – до восьми унций. Ситуация существенно не улучшилась и тогда, когда в январе 1950 года премьер-министр принял решение о проведении февральских выборов.

III

В сфере международных отношений годы социальной революции в Великобритании стали знаменательны той решимостью, с которой народы мира перегруппировались, невзирая на политические альянсы, которые привели к поражению Германии и Японии, в пользу тех, что были необходимы из-за установления железного занавеса. Дружеские отношения в Тегеране, сменившиеся теплящимся недоверием в Ялте, уступили место открытому недоверию к Потсдаму, и это в слишком короткий промежуток времени привело к расколу Европы и, в конечном счете, всего мира на Восточный и Западный блоки, в первом из которых доминировала Россия, во втором – США в тесном союзе с Великобританией.

Тот факт, что тогдашнее правительство Великобритании было доверено Лейбористской партии, оказал важное влияние на формирование политики как в Москве, так и в Вашингтоне. «В преисподней нет ярости, сравнимой с любовью, перешедшей в ненависть, как, впрочем, в аду нет гнева, сравнимого с гневом отвергнутой женщины»[190], но страсти эти ничто по сравнению с тем чувством, что питают большевики к меньшевикам. Между Вторым и Третьим интернацио налами пролегла огромная пропасть, не менее широкая, глубокая и непреодолимая, как та, что разделяет богача и Лазаря[191]. Поскольку большевики считают сторонников левых взглядов, независимо от того, называются ли они социалистами, лейбористами или социал-демократами, «ненавистниками света», отвергающими «чистую доктрину» Маркса в интерпретации Ленина, и волками в овечьей шкуре, намеренно вводящими массы в заблуждение. Тем, кто сидел в Кремле, было куда понятнее поддерживать отношения с тори, которых они считали безнадежно погруженными во мрак, чем с Лейбористской партией, которую они воспринимали как сборище революционеров-ренегатов, и трудно найти лучшее выражение этого отношения, чем известное изречение мистера Хрущева, обращенное лидерам лейбористов на их знаменитом званом обеде в апреле 1956 года: «Если вы социалисты, то я консерватор».

Аналогичным образом в Америке, где политические стандарты всех партий значительно отличаются от британских и где сторонники социалистического и рабочего движений считаются Москвой закоренелыми реакционерами, лейбористское правительство в Великобритании во многих кругах воспринималось с подозрением. Отклонение кандидатуры мистера Черчилля на выборах в июле 1945 года было воспринято в Соединенных Штатах с тревогой, и мистеру Эттли потребовался весь такт и дипломатия во время его краткого визита в Вашингтон в ноябре 1945 года, чтобы восстановить хотя бы часть духа того доверия и тесного сотрудничества, которые были столь заметной чертой англо-американских отношений в годы войны.

Лейбористская партия – и не только она одна в Великобритании – опасалась, что правительство Соединенных Штатов может использовать атомное оружие в качестве инструмента национальной политики и что оно может стать «спусковым крючком» в отношениях с Советским Союзом или любым другим потенциальным агрессором. Желание получить заверения на этот счет было одной из главных целей визита мистера Эттли к президенту Трумэну, о чем он и сообщил королю Георгу накануне своего отъезда в Вашингтон. «Он хочет, чтобы до Трумэна дошло, что Организация Объединенных Наций должна действовать, а страны должны работать сообща для общего блага, – записал король в своем дневнике. – Угроза применения атомной бомбы должна способствовать тому, чтобы этот факт оставался на переднем плане».

Беседа мистера Эттли с президентом Трумэном и мистером Маккензи Кингом, о которой и он, и президент оставили записи в своих мемуарах, привела к тому, что мистер Трумэн назвал «разумным планом международного контроля над атомной энергией», сопровождавшимся совместным подтверждением их веры и одобрения Союза Наций, что стало основой внешней политики Великобритании.

Слабые надежды, питаемые в отношении достижения мирного урегулирования в Европе и создания работоспособной системы «сотрудничества» с Советским Союзом, вскоре начали таять как дым. Новый российский империализм стал проявляться во всей своей жесткости. На Восточную Германию, Польшу, Италию, Югославию и Чехословакию, а также на бывшие вражеские государства Болгарию, Венгрию и Румынию легла тяжелая рука Москвы, и в соответствии с указаниями Кремля коммунистические партии стремились утвердиться во властных структурах.

Ситуация была раскрыта и четко изложена мистером Черчиллем 5 марта 1946 года в его знаменитой речи в Фултоне, штат Миссури, в присутствии президента Трумэна. В ней он обрисовал масштабы активности России в Европе:

«Я убежден в возможности налаживания нормальных отношений и всеобъемлющего взаимопонимания с Россией… И я не верю, что Советская Россия хочет новой войны. Скорее, она хочет, чтобы ей досталось побольше плодов последней войны, и чтобы она могла бесконечно наращивать свою мощь с одновременной экспансией своей идеологии… Общаясь в годы войны с нашими русскими друзьями и союзниками, я пришел к выводу, что больше всего они восхищаются силой и меньше всего уважают слабость, в особенности военную… Мы не можем и не должны строить свою политику, исходя из минимального преимущества и тем самым провоцируя кого бы то ни было померяться с нами силами. Если страны Запада будут едины в своей неуклонной приверженности принципам, заложенным в устав Организации Объединенных Наций, то они своим примером научат уважать эти принципы и других…»[192]

И предупредил: «Остерегайтесь, говорю я, времени может быть мало».

Речь мистера Черчилля подействовала так, как если бы он «запустил кота к голубям». В Америке ее встретили с энтузиазмом, тем более что 13 марта маршал Сталин объявил, что он «расценивает ее как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество», и добавил, «что, по сути дела, господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны». Сам мистер Черчилль во второй речи в Нью-Йорке 8 марта, не снимая ни одного из своих обвинений, повторил свою уверенность в том, что Россия не рассматривает возможность немедленной войны. «Я не верю, что война неизбежна, – заявил он. – Я не верю, что правители России хотят войны сейчас». Тем временем мистер Бевин подчеркнул, что правительство никоим образом не участвовало в речи мистера Черчилля, и подтвердил свою готовность продлить военный союз с Россией.

Однако весь свободный мир приветствовал заявление мистера Черчилля о положении дел, которое было слишком очевидным, и по возвращении в Лондон король Георг не упустил возможности выразить всеобщее удовлетворение его речью. «Мы говорили о его визите в Америку и его речи в Фултоне, – записал король. – Я сказал ему о том, какое благо она принесла миру, и что тирада Сталина против него лично показала, что у него самого нечистая совесть, и что его вторая речь прояснила многие недоразумения».

Правдивость оценки ситуации мистером Черчиллем и обоснованность его предупреждения, что «времени может не хватить», в полной мере проявились в последующие месяцы. Тактика России во время Парижской мирной конференции, которая, начавшись в июле 1946 года, затянулась до февраля следующего года; ее ущемляющее Организацию Объединенных Наций безответственное использование права вето; ее отклонение плана Маршалла[193] и постоянное противодействие на каждой конференции любому соглашению о будущем Австрии и Германии убедили даже самых радужных оптимистов в том, что ее руководители, хотя они, возможно, и не желают войны в настоящее время, были полны решимости, по выражению мистера Черчилля, получить «побольше плодов прошлой войны и бесконечно наращивать свою мощь с одновременной экспансией своей идеологии…»[194]. Во время конференции министров иностранных дел в Лондоне в ноябре и декабре 1947 года наступил момент, когда терпение мистера Бевина достигло предела. «Теперь он зашел слишком далеко», – заметил он своим советникам после особенно язвительной тирады мистера Молотова, и с этого момента можно проследить изменение направления британской политики.

Назначение Эрнеста Бевина в министерство иностранных дел было одним из самых удачных выборов Эттли. Невозмутимый и надежный, дипломатичный, но прозорливый, наделенный политическим видением и здравым смыслом и, хотя восприимчивый к советам, решительно независимый в своих помыслах и убеждениях, мистер Бевин не был новичком в сфере международных отношений. Его опыт участия в собраниях Международного профсоюзного движения познакомил его как с техникой проведения конференций, так и со странностями иностранцев. Он оказался надежным стражем международных интересов Британии; и, что также было немаловажно, взаимная симпатия, преданность и уважение, которые существовали между ним и мистером Эттли, служили источником силы для обоих государственных мужей, работавших вместе в полном доверии и гармонии. Отставка мистера Бевина в марте 1951 года и его смерть несколькими неделями позже не только лишили премьер-министра близкого друга и бесценного коллеги, но и ознаменовали уход из жизни человека, которого смело можно причислить к выдающимся британским министрам иностранных дел.

Мистер Бевин не всегда был настроен враждебно по отношению к большевистской России. Одно из его первых появлений на Даунинг-стрит, 10 произошло вскоре после Первой мировой войны, когда он возглавил депутацию докеров, протестовавших против политики вмешательства мистера Черчилля в большевистский режим. С тех пор многое произошло. Беспощадная война, которую большевики вели против более умеренных марксистов, навсегда засушила в самом расцвете их дружеские отношения, а первые официальные контакты мистера Бевина с русскими на Потсдамской конференции в 1945 году оставили у него впечатление недоверия и неприязни.

Однако в первые послевоенные годы министр иностранных дел стремился достичь соглашения с Москвой. Он неоднократно заявлял о стремлении британского правительства к сотрудничеству во всех сферах послевоенного восстановления и был искренен в своем предложении продлить англо-советский союз на пятидесятилетний период. Мотивы его политики были двоякими: во-первых, Британии было явно выгодно, чтобы мирная Европа конструктивно работала над своим политическим и экономическим восстановлением, и, во-вторых, существовала присущая американской политике неопределенность, способствовавшая скрытому страху, что Соединенные Штаты снова отступят за барьер изоляции.

По мере того, как препятствия, чинимые со стороны России, переросли в агрессию, а из Вашингтона по-прежнему не поступало четкого определения своей политики, беспокойство мистера Бевина усиливалось. Без поддержки Америки, казалось, не оставалось никакой возможности остановить экономическую депрессию в Западной Европе и последующее сползание к коммунизму. Существовала неминуемая опасность того, что Россия может преуспеть в расширении своей власти и своей коммунистической доктрины вследствие полной неспособности Западной Европы вытащить себя из бедственного состояния собственными силами.

Ответ пришел 5 июня 1947 года. В тот день государственный секретарь США генерал Маршалл, выступая в Гарвардском университете, произнес следующие слова:

«Любое правительство, желающее оказать помощь в восстановлении других стран, получит понимание и поддержку со стороны правительства Соединенных Штатов. Никакое правительство, маневрирующее с целью заблокировать восстановление других стран, не может ожидать от нас помощи. Более того, правительства, политические партии или группы, которые пытаются увековечить человеческую нищету для того, чтобы получить политические или иные дивиденды, столкнутся с противодействием Соединенных Штатов».

Мистер Бевин вставал рано. Он выслушал отчет о речи перед завтраком в здании Карлтон-Хаус и поспешил передать эту новость в министерство иностранных дел. «Когда он слушал, – писал сэр Оливер Фрэнкс, – его первая мысль была не о том, что это дает перспективу Американской экономической помощи Европе. Он это услышал и ухватился за эту возможность обеими руками: но сначала пришло осознание того, что его главный страх исчез навсегда. Американцы не собирались действовать так, как они действовали после Первой мировой войны, и ретироваться в свое полушарие. Они расширили свой кругозор, и намерения Соединенных Штатов – охватить Атлантический океан и несколько сотен миллионов европейцев, живущих за его пределами. Краеугольный камень внешней политики Бевина встал на место».

Он немедленно энергично начал действовать, и 12 июля, через шесть недель после выступления генерала Маршалла, в Париже, была созвана международная конференция, целью которой было придание практической формы поступившему предложению. Результатом этой конференции стал план Маршалла. Его применение оказалось экономическим и политическим спасением Западной Европы; его неприятие Россией ясно показало всем ее принципиальную враждебность.

Однако только после срыва Конференции министров иностранных дел в декабре 1947 года британское правительство выступило с собственной дипломатической инициативой. В своей главной речи в палате общин 22 января 1948 года мистер Бевин призвал государства Западной Европы объединиться ради собственной защиты и благополучия. «Свободные нации Западной Европы должны теперь тесно сплотиться. Я считаю, что настало время для консолидации Западной Европы». Ответ последовал незамедлительно. 17 марта Брюссельский пакт был подписан представителями Великобритании, Франции и Бельгии, Нидерландов и Люксембурга в целях более тесного сотрудничества в экономических, социальных и культурных вопросах, а также в целях коллективной самообороны[195].

Агрессивный характер российской политики с годами усиливался. В конце февраля в результате государственного переворота в Праге Чехословакия окончательно оказалась за железным занавесом, а в марте Москва пригрозила потребовать от Норвегии заключения соглашения о взаимной обороне. В июне из-за спора по поводу денежной реформы советские власти блокировали западный сектор Берлина, отрезав немцев и союзников от источников продовольствия, а также света и топлива. Затем последовала поразительная демонстрация англо-американского сотрудничества и взаимопомощи – воздушный мост. В течение 323 дней Королевские ВВС и ВВС Соединенных Штатов днем и ночью доставляли жизненно важные грузы в западные секторы, пока 12 мая 1949 года советское правительство неохотно не сняло блокаду. Это была крупная победа Запада, имевшая далеко идущие последствия, не в последнюю очередь из-за создания Организации Североатлантического договора и решения об интеграции перевооруженной Западной Германии с Западной Европой.

На этом фоне напряженности правительство Соединенных Штатов, которое в течение некоторого времени получало предупреждения от Великобритании и Франции о необходимости более широкой системы обороны, приняло жизненно важное решение. Однако позиция Вашингтона заключалась в том, что до тех пор, пока не будут представлены доказательства того, что Западная Европа готова что-то сделать для себя самостоятельно, дальнейшая американская помощь будет приостановлена. Подписание Брюссельского пакта предоставило такие доказательства, а последующее проявление агрессии и неповиновения Советского Союза послужило дополнительным доказательством того, что Америка должна еще в большей степени оправдать свою роль мирового лидера, доставшуюся ей в наследство от Второй мировой войны.

28 апреля 1948 года премьер-министр Канады мистер Сен-Лоран публично выступил в палате общин с идеей создания единой системы взаимной обороны, включающей и заменяющей систему Брюссельского договора. Неделей позже это предложение было одобрено мистером Бевином в британском парламенте, но главный результат был достигнут 12 мая, когда сенатор-республиканец Артур Х. Ванденберг, председатель Сенатского комитета по иностранным делам, представил резолюцию, рекомендующую «объединение Соединенных Штатов посредством конституционного процесса с такими региональными и другими коллективными соглашениями, которые основаны на постоянной и эффективной самопомощи и взаимовыручке и которые влияют на их национальную безопасность». Резолюция была принята Сенатом США 11 июня 64 голосами против 4.

Поистине выдающаяся эволюция американской внешней и оборонной политики в мирное время – развитие, о котором президент Рузвельт, возможно, мечтал в самые оптимистичные моменты своей жизни, но на осуществление которой он никогда не надеялся – позволила Соединенным Штатам вступить в Североатлантический альянс. В результате 4 апреля 1949 года в Вашингтоне министрами иностранных дел двенадцати государств был подписан Североатлантический договор. Цель договора, который, как подчеркивалось, не был направлен против какой-либо нации или группы наций, а только против сил агрессии, определялась как результат решения подписавших его сторон – «защищать свободу, общее наследие и культуру этих народов на основе принципа демократии, индивидуальной свободы и верховенства закона; содействовать стабильности и благополучию в североатлантическом регионе; а также объединить усилия для коллективной обороны и сохранения мира и безопасности»[196].

Оставалась проблема Германии. Политика четырех держав, согласованная на Потсдамской конференции в 1945 году, основывалась на двух основных принципах: во-первых, хотя в целях оккупации Германия должна была быть разделена на четыре зоны, эта сегментация никоим образом не должна была наносить ущерба принципиальному единству германского государства или последующему формированию центрального германского правительства; и, во-вторых, чтобы достичь основной цели, ради которой велись и были выиграны две мировых войны, Германия должна была оставаться разоруженной, и для этого следовало приложить все усилия, чтобы искоренить милитаристский дух из немецкого сознания.

Четырехсторонняя солидарность сохранялась вплоть до завершения процесса над главными военными преступниками в Нюрнберге в октябре 1946 года, но с тех пор заметно ослабла. К 1948 году стало совершенно очевидно, что Потсдамские соглашения доведены до абсурда из-за того, что железный занавес непроницаемо отделял Восточную Германию от Запада, и за ним угадывались все предвестники возрождения милитаризма под непосредственным руководством России.

Перед лицом постепенного изменения статуса Советского Союза, превратившегося из уважаемого союзника, которым он пользовался в конце войны, в предполагаемого агрессора и саботажника мира, западные державы были вынуждены принять собственные меры защиты. Безусловно, не в интересах Великобритании, Соединенных Штатов и Франции было позволить всей Германии скатиться в коммунистический лагерь в результате инерции трех оккупационных держав, вдохновленных чрезмерным уважением к принципу германского единства. Таким образом, под влиянием совместной англо-американской инициативы было достигнуто соглашение о восстановлении ограниченной степени суверенитета Федеративной Республики Западной Германии, состоящей из трех западных зон оккупации, со столицей в Бонне, при этом по-прежнему подчеркивалось, что, несмотря на эту временную дихотомию, конечным желанием трех держав является объединенная Германия.

Федеральное правительство Германии было создано в мае 1949 года, и за временным отказом от одного из основных потсдамских принципов, которые оно олицетворяло, вскоре последовал другой. Из-за усиливающегося страха перед советской агрессией и осознания изречения мистера Черчилля о том, что «ничто так не восхищает Россию, как сила», государственные деятели в Лондоне и Вашингтоне были вынуждены убедить континентальные государства Западной Европы в необходимости принятия дополнительных чрезвычайных мер для обеспечения безопасности. Эти меры предусматривали создание объединенного западноевропейского оборонного сообщества с революционным положением о включении в него Западной Германии, которой должно было быть предоставлено право на перевооружение, хотя и с определенными ограничениями – изменение политики, которое в 1943 году было бы столь же немыслимым, как и создание Североатлантического альянса.

IV

Таким образом, за короткий промежуток времени первых послевоенных лет правления короля Георга произошла полная трансформация политической и международной обстановки. В самой Британии имела место социальная революция перманентного характера. Первое правительство мистера Эттли добилось заметных успехов в трудных обстоятельствах. Создание государства всеобщего благосостояния продвинуло страну далеко по пути к социализму, а достигнутая степень национализации создала новую основу: модель, которая, хотя и могла быть изменена, никогда не могла быть обращена вспять. Кроме того, государство всеобщего благосостояния достигло ощутимых результатов, и Лейбористская партия имела в своем активе и другие важные достижения, среди которых была плавная демобилизация миллионов военнослужащих, она также добилась немалого успеха в переводе промышленности страны с военного на мирное производство.

В мире в целом первые надежды на спокойный период «мира, сокращения расходов и реформ» погибли под холодным натиском советской угрозы. Европа, несмотря на стремление к миру, снова разделилась на два лагеря: свободный и несвободный, и западные державы, воскрешенные программой помощи Маршалла и пользующиеся американской военной поддержкой, заняли твердую позицию против угрозы агрессии. Германия, оказавшись на дне, в силу обстоятельств возродилась, как птица феникс, из пепла и находилась в процессе «возвращения к себе самой» к полноправному партнерству в интеграции с Западной Европой.

Правительство его величества, проявившее непоколебимую стойкость в проведении своей внутренней политики, продемонстрировало такое же мужество и инициативу в области восстановления мировой экономики и принятии на себя своей доли бремени навязанной ему холодной войны.

Такова была ситуация внутри страны и за рубежом, когда в январе 1950 года мистер Эттли посоветовал королю Георгу распустить парламент.

Глава 11

Новое содружество

1945–1949

I

Аллегория короля Георга в отношении реакции человека, который, впервые увидев жирафа, воскликнул: «Такого животного не существует!», была применима к структуре Британского Содружества Наций до войны, она оказалась еще более уместной в отношении четвертой Британской ассоциации наций[197], возникшей в результате этого противоречия и последовавших за ним политических потрясений. Компромиссное решение, достигнутое в 1949 году, хотя и было свойственным духу британского народа, сделало новые отношения короны с Содружеством и составных частей Содружества друг с другом еще более непонятными для иностранца. «Новое афанасианство множества корон в одной монархии» близко к точному описанию формулы, которая, признавая делимость короны, позволила Содружеству суверенных и равных государств обрести новое единство веры. Менее академично, но более лаконично это можно выразить в девизе свободных лесников: «Едины через единение».

Обстоятельства, при которых правительства короля Георга в доминионах вступили в войну в 1939 году, уже были описаны выше, а последующие годы послужили ярким примером солидарности Британского Содружества. Вооруженные силы Австралии и Новой Зеландии доблестно сражались в Средиземноморье, Бирме, на Тихоокеанском театре военных действий и в Юго-Восточной Азии; южноафриканские и индийские войска разделили со своими британскими и американскими товарищами славу победы в Южной Африке; канадские армии внесли свой вклад в освобождение Европы. Военно-воздушные силы и флоты Содружества и империи сражались за свободу неба и океанов. Во время своего визита на различные фронты сражений король Георг наблюдал, как воины всех его доминионов с оружием в руках объединились для защиты свободы.

Тем не менее это товарищество по оружию не обошлось без сопутствующих трений. Вступление Японии в войну, сопровождавшееся катастрофой в Пёрл-Харбор и не менее катастрофическими кампаниями в Малайе, на Филиппинах и в Юго-Восточной Азии, неизбежно привело к неблагоприятным последствиям для Австралии. Тот факт, что австралийские и новозеландские войска были задействованы в Ливии, Греции и на Крите, а австралийские военно-морские и военно-воздушные силы были рассредоточены для охраны линий коммуникаций, признавался – особенно в лейбористских кругах Канберры – ослабляющим оборону вблизи собственной территории и способствовал возникновению сложившейся опасной ситуации. Австралийский кабинет министров был твердо убежден в том, что они недостаточно представлены в вопросах ведения войны на министерском уровне, и в конце года премьер-министр мистер Кертин выступил с публичным обращением к стране по этому поводу. По сути, Австралия требовала назначения постоянного представителя в военном кабинете.

Мнение мистера Черчилля по данному вопросу, основанное на его опыте Первой мировой войны, заключалось в том, что в данный момент было бы нецелесообразно держать министров кабинета доминиона в Лондоне слишком долго, но в Австралии это было воспринято как «свидетельство его нежелания отказаться даже от толики своей слишком непомерной власти, пока на него не окажут давление». Более того, неутешительные новости из Малайи, где были задействованы австралийские войска, казалось, подтверждали мнение мистера Кертина, которое, по сути, сводилось к тому, что, если Австралия не получит желаемого от Лондона, она обратится за помощью и руководством к Вашингтону. В Канберре рассматривался вопрос о создании независимого военного союза с Соединенными Штатами.

Хотя многие лидеры австралийского политического движения поспешили отмежеваться от предложенной премьер-министром политики, которую бывший премьер-министр-ветеран Билли Хьюз назвал «самоубийственной», заявление мистера Кертина произвело наихудший эффект из возможных в Лондоне, Вашингтоне и других столицах доминионов. Мистер Черчилль отреагировал на ситуацию решительно и непреклонно. «Я надеюсь, что этому не будут потворствовать», – телеграфировал он мистеру Эттли из Вашингтона, и в январе 1942 года между ним и мистером Кертином произошел примечательный обмен резкими репликами, текстуально воспроизведенный в его воспоминаниях.

Король Георг с глубокой тревогой следил за развитием событий, которые могли серьезно повлиять на отношения Британского Содружества в целом. Он опасался, что дезориентация, начавшаяся в Австралии, может распространиться на другие доминионы, и считал, что свидетельством этого является позиция Националистической партии в Южной Африке, лидер которой доктор Малан выдвинул в парламенте 14 января предложение, призывающее к выходу Союза из состава Британского Содружества и созданию независимого государства, Южно-Африканской Республики. Это предложение было отклонено 90 голосами против 48, но само его появление вызывало тревогу. Король не был лишен сочувствия к необоснованным опасениям австралийского правительства перед лицом угрозы вторжения, но он считал, что они несколько преувеличивают свои аргументы и что слишком много было сказано публично.

«Австралийцы очень много говорят о вторжении, как в австралийском правительстве, так и в прессе, – написал он в своем дневнике. – Они обвиняют всех нас в том, что мы не предвидели этого внезапного обстоятельства, в то время как очевидно, что флот США предотвратил бы эту опасность, если бы находился в открытом море, а не на дне Пёрл-Харбор».

Из-за твердой уверенности в особой ответственности короны за решение имперских вопросов король Георг направил премьер-министру, вернувшемуся из Вашингтона, письмо, в котором выразил свое дурное предчувствие.

«Его величество искренне встревожен настроениями, которые, похоже, растут в Австралии и вполне могут усугубиться дальнейшими неудачами на Дальнем Востоке, – написал сэр Александр Хардиндж мистеру Черчиллю 22 января. – Поэтому он очень надеется, что, возможно, удастся как можно скорее принять какие-либо меры, которые позволят остановить это опасное развитие событий, не снижая эффективности механизма, хотя в то же время его величество полностью осознает дополнительные осложнения, которые, как он опасается, могут возникнуть у вас».

Ответ мистера Черчилля можно назвать успокаивающим и убедительным заверением: «Ваше величество сможет увидеть, что, несмотря на все аргументы, которые мы использовали, правительство Содружества, получившее большинство в два голоса, намерено обратиться за помощью к США. Они надеются, что могут получить более качественные услуги и большую поддержку от Соединенных Штатов, чем от нас. Было бы глупо и тщетно препятствовать их желаниям. Насколько мне известно, боюсь, в Вашингтоне их примут не слишком радушно. Доступ к высшей власти чрезвычайно затруднен. Он предоставляется лишь немногим, да и то по важнейшему поводу. Длинные телеграммы, которые они отправляют, будут направлены нижестоящим чиновникам и офицерам. Может случится, что, постучавшись в эту дверь, они снова вернутся к нам. Если да, то мы будем только рады… Всегда полезно позволить людям делать то, что им нравится, а затем посмотреть, нравится ли им то, что они делают. Я не думаю, что им удастся перенести надежный центр тяжести из Лондона».

Мера, предложенная британским правительством для удовлетворения австралийского требования, заключалась в следующем: сэр Эрл Пейдж, министр кабинета министров Австралии, приглашался присутствовать на заседаниях военного кабинета в информационных целях, в Лондоне предлагалось создать Дальневосточный совет, в котором правительства Австралии, Новой Зеландии, Китая и Нидерландов должны были быть представлены лицами, занимающими министерский пост, и который должен был заседать под председательством премьер-министра Соединенного Королевства. Это отнюдь не удовлетворило мистера Кертина. Чего он хотел и чего он публично потребовал в своей речи от 24 февраля, так это того, чтобы аккредитованный представитель австралийского правительства имел право голоса в военном кабинете при разработке и выбора направления в военной политике. Более того, в Канберре опасались, что предложенный Дальневосточный военный совет в Лондоне будет носить чисто консультативный характер и несоизмерим с основными интересами Австралии в Тихом океане. К тому же в нем отсутствовало положение об американском представительстве. Мистер Кертин настоятельно рекомендовал создать в Вашингтоне Тихоокеанский военный совет – орган, функционирующий как совет по вопросам деятельности высшего военного руководства на Тихом океане в сотрудничестве с Объединенным штабом [The Combined Chiefs of Staff (CCS)], уже существовавший в Вашингтоне, в который Тихоокеанский совет при желании мог бы включить своих представителей.

В конечном счете были созданы оба органа, хотя сомнительно, чтобы их обсуждения в Лондоне или Вашингтоне существенно повлияли на концепцию генеральной стратегии. «Война, – пишет мистер Черчилль, – по-прежнему велась старым механизмом, но заседания Тихоокеанских военных советов позволили тем странам, которые не были представлены в этом постоянном механизме, быть проинформированными о том, что происходит».

II

Давно предвещалось, что новый мир, возникший в результате борьбы не на жизнь, а на смерть во время Второй мировой войны, в определенной степени изменит форму и основы Британского Содружества, установленные Декларацией 1926 года и Вестминстерским статутом. Конституционное положение на момент начала войны в сентябре 1939 года было положением группы государств, в которой Соединенное Королевство занимало статус первого среди равных; в каждом государстве есть парламент, обладающий всеми полномочиями принимать законы по всем вопросам, затрагивающим собственную страну; каждое из них признает короля как суверена своей страны и предпринимает все официальные действия от имени короля. Степень независимости, которой могла обладать каждая единица Содружества, была наглядно продемонстрирована в 1939 году, когда Ирландия объявила о своем нейтралитете, а парламент Южной Африки с трудом отклонил предложение генерала Герцога следовать аналогичным курсом.

Давление военных лет подвергло узы Содружества испытанию, но в основном они оказались жизнеспособными и прочными, и сущность Содружества, которая определялась Имперской конференцией 1926 года, по-прежнему оставалась в основном верной: «Британская империя основана не на негативных признаках. Она основывается, фактически, если не формально, на позитивных идеалах. Свободные институты – это ее жизненная сила. Свободное сотрудничество – это ее принципы. Мир, безопасность и прогресс входят в число ее целей… Поскольку каждый доминион в настоящее время является и всегда должен являться единственным судьей относительно характера и масштаба своего сотрудничества, ни один общий курс, по нашему мнению, не будет подвергнут опасности».

Тем не менее для всех было очевидно, что определенная перестройка механизма Содружества стала не только неизбежной, но и желательной. Дух национализма усилился во всех его составных частях. Например, некоторые формы и номенклатура прошлого считались устаревшими, а некоторым старым доминионам, в частности Южной Африке и Канаде, не нравился термин «статус доминиона», в то время как другие части империи, такие как Родезия, стремились обрести его. Решение проблемы будущего Индии было настолько актуальным, что его нельзя было больше откладывать. И кроме того, появился новый и немаловажный фактор американского общественного мнения.

«Наши союзники, американский народ, – писал мистер Эттли, – занимали очень твердую позицию в отношении зла империализма, которая разделяется их правительством. Большая часть их критики британского правления была очень плохо обоснована, но ее силу нельзя было отрицать. Американцы провели четкое различие между своей собственной экспансией от Атлантики до Тихого океана, признав войну в Мексике и переселение коренных жителей в резервации, и британской экспансией за океан. Поглощение континента казалось им естественным процессом, но империя, состоящая из многочисленных отдельных участков земли, населенных различными народами, находящимися на разных стадиях цивилизации, казалась примером колониализма и откровенного империализма».

Таким образом, именно к этой задаче – найти некую форму объединения, отличную от существующего статуса доминиона, при которой независимые государства могли бы продолжать свое объединение под властью короны, сохраняя при этом основное содержание доклада очередной конференции Содружества 1926 года, – министры его величества обратились в 1947 году, в первую очередь через комитет кабинета министров по связям с Содружеством под председательством премьер-министра. Первый шаг к установлению новых отношений был сделан в июле того же года, когда должность государственного секретаря по делам доминионов была изменена на должность государственного секретаря «по связям с Содружеством», а Управление по делам доминионов стало Управлением по связям с Содружеством.

1947 год ознаменовался одним из величайших переломных моментов в истории Британского Содружества. В его календаре должны быть отмечены последние дни британского правления в Индии; отделение Бирмы – первой страны, вышедшей из состава империи после американской Войны за независимость; вхождение в состав доминиона Цейлона; и, что отнюдь не менее важно, великая имперская миссия, которую король Георг лично предпринял во время своей поездки по Южно-Африканскому Союзу.

III

Предложение о том, что его величеству следует посетить Южную Африку и открыть парламент Южно-Африканского Союза в Кейптауне, не раз обсуждалось королем Георгом и генералом Смэтсом во время визита последнего в Лондон в военное время. Королю очень хотелось увидеть самый молодой из своих доминионов. Посещение Австралии, Новой Зеландии и Канады вызвало у него глубокий интерес и восхищение этими странами, о которых можно узнать, только побывав в них самому.

Поэтому, когда в феврале 1946 года было получено неофициальное предложение, король принял его благосклонно. Он обсудил его с мистером Эттли, выразившим свое согласие; премьер-министр полагал, что кабинет министров будет полностью согласен с идеей укрепления уз империи посредством личного визита его величества. Несколько дней спустя поступило официальное приглашение генерал-губернатора Союза мистера Ван Зюля от имени его правительства, в котором говорилось, что король вместе с королевой и обеими принцессами должны посетить Южно-Африканский Союз весной 1947 года и что королю Георгу надлежит открыть парламент 21 февраля. Приглашение было сразу же принято.

Таким образом, год спустя, 1 февраля 1947 года, королевская свита отплыла из Портсмута, отправляясь в трехнедельный морской вояж в Кейптаун. Их везли на новейшем британском линкоре «Авангард», который был спущен на воду в Клайдсайде принцессой Елизаветой 1 декабря 1944 года и которым командовал контр-адмирал Уильям Дж. Агнью. Будучи командиром «Авроры», этот доблестный офицер доставил его величество на Мальту по случаю его исторического визита в июне 1943 года.

По несчастливому стечению обстоятельств королевское путешествие совпало с самым суровым периодом холодов, который Британия пережила той незабываемой зимой 1946/47 года и который в сочетании с общей политикой правительства неизбежной послевоенной жесткой экономии привел к значительным трудностям и упадку духа в Великобритании. Когда красавец «Авангард» при ясной погоде и ярком солнечном свете приближался к месту своего назначения, величественно вздымаясь вверх и падая вниз на просторах голубой Атлантики, королевская семья испытывала огорчение, узнавая о ситуации на родине. Когда приходили известия о неослабевающих морозах и метелях, о сокращении поставок угля и истощающихся запасах топлива, о судах с углем, застрявших в порту из-за шторма или отважно плывущих навстречу штормам, они всем сердцем разделяли страдания своего народа в Великобритании.

О серьезности кризиса королю подробно докладывалось в серии телеграмм от премьер-министра, который считал, что ситуация требовала такой же скорости и срочности, как и крупная военная операция. Накануне своего прибытия в Кейптаун король телеграфировал мистеру Эттли, выразив свое сочувствие и сочувствие королевы британскому народу и их искреннюю надежду на скорое облегчение нынешних трудностей; это сообщение было обнародовано в Лондоне 17 февраля.

«Я очень обеспокоен дополнительными лишениями, с которыми всем вам приходится мириться дома в такую холодную погоду без света и топлива, – написал король Георг королеве Марии вскоре после своего прибытия. – По крайней мере, я хотел бы быть с вами, ведь я перенес столько испытаний вместе с народом».

Их величества также были глубоко обеспокоены и немало огорчены дошедшими до них слухами о необоснованной критике их отсутствия в Британии в такое время. Для человека столь совестливого, как король Георг, эта раздвоенная верность долгу приносила душевное мучение. Он искренне желал разделить со своим народом в Великобритании их трудности и лишения, как это было во время внезапных обстрелов и бомбардировок во время войны, тем не менее он понимал, что у него есть обязательства перед своим народом в Южной Африке, где он мог оказать важную услугу Содружеству. Он с тревогой рассматривал различные варианты, с помощью которых можно было бы разрешить этот конфликт обязательств. Он обдумывал возможность прервать королевский визит или хотя бы сократить его и проконсультировался по этому поводу с мистером Эттли.

«Эта поездка требует очень много усилий, как я и опасалась, и вдвойне тяжела для Берти, который считает, что ему следует быть дома, – написала королева королеве Марии. – Но сейчас он мало что может сделать, и, даже если бы он прервал турне и улетел домой, это было бы очень утомительно и, возможно, затруднило бы его возвращение сюда. Мы все время думаем о доме, и Берти предложил вернуться, но мистер Эттли считает, что это только заставит людей поверить, что дела совсем плохи, и не хочет, чтобы он возвращался».

Премьер-министр действительно был решителен в своих заверениях. Он полностью оценил желание короля Георга принять участие в урегулировании кризиса в стране, но в равной степени осознавал важность миссии, которую тому надлежало выполнить.

«Я надеюсь, что король не усугубит свое бремя беспокойством по поводу его отсутствия в это время в стране, – телеграфировал он сэру Алану Ласеллсу 4 марта. – Серьезной критики на этот счет не возникало, и я уверен, что ее не будет. Важно понять, что обязанности короля должны время от времени приводить его в доминионы и что, находясь за границей, он должен быть в курсе государственных дел. Помимо других последствий, сокращение турне неоправданно усилит масштабы проблем, с которыми мы сталкиваемся и преодолеваем дома, особенно в глазах иностранных наблюдателей. Поэтому я надеюсь, что вы успокоите короля на этот счет».

Так что, действуя по совету своего премьер-министра в Великобритании, король Георг, хотя и не мог выбросить из головы беды Британии, отказался от всех мыслей о прекращении визита в Южную Африку и посвятил себя предстоящему жизненно важному делу.

Визит короля Георга в Южно-Африканский Союз имел в некоторых отношениях даже более глубокое значение, чем те, что он нанес другим государствам Содружества. Канада, Австралия и Новая Зеландия долгое время являлись членами британской национальной семьи, и их традиции (за исключением Французской Канады) были в основном британскими по своей природе. Этого нельзя было сказать о Южной Африке, где на каждом шагу путешественнику становится ясно, что это земля, на которой две разные белые расы – британцы и голландцы – придерживаются раздельных идеалов и им еще предстоит найти окончательные условия, на которых они могут существовать совместно и уживаться с многочисленным местным населением.

Не прошло и половины столетия с тех пор, как Веренигингский мирный договор положил конец войне, в ходе которой все ресурсы империи, включая войска Канады, Австралии, Новой Зеландии и Индии, были задействованы для разгрома армий Бурской республики. Не прошло и сорока лет с тех пор, как некоторые бурские генералы – Де Вет, Де ла Рей и Бейерс – подняли восстание против союзного правительства в момент серьезной опасности, грозившей Британскому Содружеству. В 1939 году Южно-Африканский Союз вступил в войну по решению, принятому с незначительным перевесом голосов, а уже в 1942 году Национальная партия выдвинула предложение об отделении от британской короны.

Хотя великий акт либеральной государственной мудрости, принятый в 1910 году, позволил Союзу стать самым молодым из британских доминионов, разделение между двумя белыми расами наложило глубокий отпечаток на конституцию новой нации. В одной только Южной Африке было две столицы: резиденция парламента в Кейптауне и исполнительная власть в Претории; два национальных гимна, в одном из которых, нидерландском, имя монарха не упоминалось; и два национальных флага. Более того, хотя принимавший короля в Южной Африке премьер-министр Союза фельдмаршал Смэтс, подписавший бурский мирный договор в Веренигинге, теперь был признан старейшим государственным деятелем Британского Содружества, бросалось в глаза то обстоятельство, что, когда в день прибытия в Кейптаун король Георг наградил его орденом «За заслуги» перед членами парламента Южной Африки, большая часть сенаторов и представителей Национальной партии отсутствовали на церемонии.

Таким образом, скрытые мели и рифы, подстерегавшие короля и его советников в течение этих знаменательных недель королевского визита, обнажились. Он был конституционным монархом Южной Африки и поэтому должен был ограничивать себя, как и в Соединенном Королевстве, тремя конституционными прерогативами – давать советы, поощрять и предупреждать; тем не менее он никогда не упускал возможности содействовать великой задачи примирения. Недаром в Блумфонтейне он приветствовал в качестве своего министра доктора Колина Стайна, сына последнего президента Оранжевой Республики, и не напрасно нанес неожиданный и неофициальный визит 82-летней вдове президента.

«Она послала вам множество приветов, – написала королева королеве Марии, – и сказала, что всегда помнит ланч в Лондоне, когда вы были принцессой Уэльской, и как сильно она вами восхищалась. Замечательная пожилая леди».

И недаром в доме Сесила Родса, Грот-Шуре, король вручил генералу Смэтсу Библию президента Крюгера, захваченную среди его вещей во время Южноафриканской войны, которую король привез с собой из Лондона. Более того, в послании южноафриканскому народу, транслированному из Претории в день, когда его приветствовали более тысячи аутстрайдеров (бурских ветеранов Южноафриканской войны), он передал молодежи страны в качестве девиза собственные слова Крюгера: «Берите из прошлого все хорошее и прекрасное, формируйте из этого свой идеал и стройте свое будущее на основе этого идеала».

Королевская семья приехала с целью увидеть Южную Африку, и они постарались познакомиться с этой страной как можно ближе за десять насыщенных недель. Король провел 7 апреля торжественное открытие парламента Южной Родезии в палате ассамблеи в Солсбери, а некоторое время спустя королевская свита совершила паломничество из Булавайо на лысую вершину холма в горах Матопос, последнее пристанище Сесила Родса. В Северной Родезии они посетили Ливингстон и завороженно смотрели на могучую «дымящуюся воду» водопада Виктория, стоя там, где менее ста лет назад Дэвид Ливингстон, первый белый человек, увидевший его, наблюдал за этим величественным явлением.

Хотя, как вынужден был признать король, их путешествие временами было трудным и утомительным, интерес путешественников никогда не угасал, и великолепное зрелище африканской природы, развернувшееся перед ними, восхищало и завораживало их. Их усилия не остались без вознаграждения. Теплота и искренность энтузиазма, с которыми их встречали на каждом шагу буры и бритты, басуто и зулу, красноречиво свидетельствовали о том, что их принимали не как монарха и его супругу некой чуждой им державы, а как короля и королеву Южной Африки, важных представителей политического союза, которые прибыли поприветствовать членов великой разнородной африканской семьи, главами которой они являлись, и быть встреченной ими самими.

Не менее важным аспектом южноафриканской поездки было решение короля о том, что впервые в истории королевская семья должна была совершить путешествие вместе и что оно должно было совпасть с совершеннолетием принцессы Елизаветы, правопреемницы этого великого королевского наследия. Это событие состоялось в Кейптауне, за четыре дня до обратного отъезда в Англию. На протяжении всего тура поведение принцессы Елизаветы отличалось юношеским достоинством, сочетавшимся с ее непосредственной веселостью и энтузиазмом. И вот, вечером 21 апреля, на пороге своей грандиозной судьбы, сидя одна в зале резиденции губернатора, она обратилась к подданным своего отца с торжественной речью. Ее слова, хотя и были обращены ко всем пятиста миллионам жителей Британского Содружества и империи, содержали особое послание народу Южной Африки. «Когда, – писал один из слышавших ее, – она сказала, что, хотя и находится в шести тысячах миль от страны, где она родилась, она по-прежнему чувствует себя как дома, то, возможно, подвела итог не только для себя, но и для всей королевской семьи, смысл и достижение их поездки. Король, королева и их дети покорили сердца людей, и отныне их будут считать настоящими южноафриканцами».

Чистый, юный голос принцессы, слегка дрожавший от глубокого волнения, разнесся по всему миру, выражая ее торжественную самоотверженность. «Я бы хотела, – сказала она, – выразить свою преданность сейчас. Это очень искренне. Я заявляю перед всеми вами, что вся моя жизнь, будь она долгой или короткой, будет посвящена служению вам и нашему великому Имперскому Содружеству, к которому мы все принадлежим. Но у меня не хватит сил исполнить свое обещание, если вы не окажете мне помощь, к чему я вас сейчас призываю; и я знаю, что могу рассчитывать на вашу неизменную поддержку. Да благословит Бог всех вас, кто готов разделить это бремя».

У многих миллионов тех, кто слушал трансляцию, сложилось впечатление, что они услышали горячий призыв – призыв, с неподдельной искренностью звавший их разделить с принцессой Елизаветой предстоящую ей задачу и миссию. На ней лежали обязанности наследницы престола, обременительные сами по себе, которые слишком скоро ей предстояло сменить на бесконечно более тяжкое бремя самой короны. Ни одно событие не могло бы более ярко и уместно ознаменовать окончание великого имперского визита, и то, что это трогательное выражение самоотверженности произошло в одном из государств – членов Содружества, подчеркнуло тот факт, что этот визит ознаменовал собой новый этап в истории Содружества.

Спустя три дня, 24 апреля, путешествие завершилось, и король, выбрав удачную фразу «Tot Siens» («Tot Siens» – африканский эквивалент «Au revoir» или «Auf Wiedersehen»), попрощался с ЮжноАфриканским Союзом.

В лучах сияющего осеннего солнца «Авангард» вышел из гавани; постепенно очертания Тейбл-Маунтин исчезли на горизонте, и королевская семья, очень утомленная, искренне сожалеющая о расставании, но в то же время глубоко удовлетворенная, повернулась лицом к дому.

Несмотря на усталость и напряжение во время путешествия, бывшего довольно продолжительным, король Георг остался доволен своим визитом в Южную Африку. Он занимался тем, что ему всегда нравилось делать, – знакомился с людьми и проблемами непосредственно. Более того, он был справедливо уверен, что впечатление, сложившееся в умах многих южноафриканцев от личной встречи с их монархом, его супругой и их дочерями, могло – как это было в случае с Канадой – повлиять на представление о короне в целом и на их собственное отношение к этому в новой и более благоприятной перспективе. Король Южной Африки побывал среди своих южноафриканских подданных.

Когда «Авангард» приблизился к берегам Британии, король написал кое-что из своих размышлений генералу Смэтсу: «Это дало мне новый взгляд на жизнь после тех ужасных военных лет в Британии, ставших для меня периодом огромного напряжения, за которым последовала жизнь в суровых условиях, которую мы вынуждены были вести из-за наших потерь и усилий на войне. Мне удалось немного расслабиться, и я чувствую, что теперь смогу с новыми силами вернуться к своим делам в Лондоне. Теперь, когда наш визит подошел к концу, я могу признаться только вам одному, что после прочтения различных книг и отчетов о Южной Африке я был несколько напуган, но в тот день, когда мы сошли на берег в Кейптауне, и впредь я был совершенно спокоен. Удивительно дружелюбный прием, оказанный нам всеми в Южной Африке, произвел на нас глубокое впечатление и тем самым облегчил нашу задачу. Если, а я в это твердо верю, наш визит изменил представление о монархии у некоторых южноафриканцев и дал им новое мнение, основанное на наших личных контактах с ними, то наша поездка была действительно стоящей, и я лично приобрел неизмеримую пользу от моих встреч с ними».

IV

Положение Индийской империи в Британском Содружестве являлось проблемой, которая вызывала постоянную озабоченность у сменявших друг друга правительств во второй половине правления короля Георга VI. Аномальное положение создавалось тем обстоятельством, что Индия, наряду с доминионами, подписала мирные договоры в 1919 году и, таким образом, автоматически стала полноправным членом Лиги Наций, хотя ее правовой статус не соответствовал требованиям, изложенным в преамбуле к Соглашению, а именно тому положению, что членство могло быть предоставлено только «полностью самоуправляющимся штатам, доминионам или колониям».

Реформы Монтегю – Челмсфорда, положенные в основу Закона об управлении Индией 1919 года, значительно продвинули Индийскую империю по пути к самоуправлению, хотя и с помощью уклончивого и хлопотного «двоевластия». После этого попытки добиться дальнейшего прогресса на пути к осознанной цели получения статуса доминиона в рамках Содружества предпринимались Комиссией Саймона, на 1-й и 2-й конференциях круглого стола (1930 и 1933 гг.), а также во время работы Объединенного парламентского комитета по конституционным реформам Индии (1933–1934 гг.). В результате обсуждений и бурных дебатов в палате общин был принят новый Закон о правительстве Индии от 1935 года.

Цель этого законодательного акта была двоякой. Она была направлена на создание Всеиндийской Федерации, к которой княжества могли присоединиться, если бы они того пожелали, с наличием центрального правительства, министры которого, подотчетные Законодательному органу, состоящему из двух палат, несли бы полную ответственность за все вопросы, за исключением обороны и внешних сношений. Этими двумя зарезервированными вопросами должен был заниматься вице-король при содействии назначенных им самим советников. Провинциальным правительствам предоставлялось полное самоуправление с определенными положениями на случай безвыходной ситуации или краха.

Новый закон вступил в силу в отношении провинциальных правительств 1 апреля 1937 года и стал конституционной основой отношений между Индией и Содружеством в начале правления короля Георга VI.

На пути создания Центрального правительства и Всеиндийской Федерации возникли серьезные и, как впоследствии оказалось, непреодолимые препятствия. Партия конгресса мистера Ганди, хотя и получила контроль в восьми из одиннадцати провинциальных правительств, неохотно взяла на себя большую ответственность в национальном кабинете министров. Мусульманская лига, возглавляемая мистером Джинной, была склонна торговаться за обещание окончательного раздела. Правители индийских штатов опасались посягательств на свой суверенитет. Однако вице-король, лорд Линлитгоу, был неутомим в своих усилиях объединить эти противоречивые элементы, но с самого начала не был уверен в успехе.

«С того момента, как я вернулся к своим обязанностям, – писал он королю-императору в начале декабря 1938 года, – я был очень занят окончательной подготовкой условий, на которых, в соответствии с 2-й частью Закона 1933 года, принцам надлежало предложить присоединиться к Всеиндийской федерации. Я надеюсь направить эти условия правителям в самом начале текущего месяца и попрошу их предоставить мне свои ответы – за или против Федерации – в течение 6 месяцев с момента получения ими моего послания. Насколько я в настоящее время могу судить, это должно дать возможность положить документы о присоединении на столы обеих палат парламента к осени 1939 года. За этим, если все пойдет хорошо, последует голосование по обращению к вашему величеству до Рождества 1939 года, а если вашему величеству будет угодно, то и по вопросу о выпуске вашей Королевской прокламации весной 1940 года. После этого будет открыт путь к подготовке новых списков избирателей в провинциях, на основании которых будет избрана верхняя палата нового федерального законодательства. Я размышляю о первых выборах в федеральное законодательное собрание осенью 1940 года и созыве первого федерального парламента, а также приведении к присяге первого федерального министерства в первые месяцы 1941 года. Я думаю, сэр, что вам, возможно, захочется ознакомиться с моей предварительной программой».

Однако этому оптимистичному прогнозу не суждено было сбыться. К сентябрю 1939 года княжества все еще находились в процессе обдумывания ответа на предложение вице-короля, а необходимое число штатов не ответили согласием. Более того, Мусульманская лига решительно отвергла любую схему Федерации, а Партия конгресса отказалась рассматривать возможность разделения. Таким образом, не имея ответственного центрального правительства, вице-король объявил, что Индия находится в состоянии войны, в силу полномочий, предоставленных ему Законом об управлении Индией от 1919 года, без предварительного обсуждения с индийскими лидерами. Это побудило Партию конгресса провести открытую демонстрацию протеста. Они воздержались от обсуждения законопроекта о защите Индии, который был внесен в Центральную ассамблею через два дня после объявления войны, тем самым уклонившись от ответственности либо согласиться, либо отказаться поддержать союзников, и отозвали своих министров из провинциальных правительств, которые были переданы в ведение губернаторам.

Помимо демонстрации, как писал лорд Линлитгоу королю Георгу, «объявление войны послужило сигналом для всеобщего и бурного проявления лояльности и стремления поддержать ваше величество в конфликте». Многие княжества выступили с предложением личных услуг и материальной помощи, а некоторые политические партии обещали всестороннее сотрудничество в военных действиях. Индийские войска с поразительной доблестью несли службу в Восточной Африке и при вытеснении врага из Ливии и Туниса.

Лорд Линлитгоу не прекращал своих усилий по достижению конституционного решения, и король Георг с интересом и сопереживанием следил за его действиями. «У его величества создается впечатление, что ваша примирительная позиция ставит в неловкое положение как индусов, так и мусульман, – писал сэр Александр Хардиндж своему вице-королю, – и что они должны винить друг друга, а не вас, в отсутствии какого-либо прогресса в конституционных изменениях Индии».

Но тупиковая ситуация сохранялась. Мусульманская лига на Конференции лейбористов (25 марта 1940 г.) утвердила в качестве своей конституционной цели политическое разделение Индии на две части, в одной из которых мусульмане должны были составлять постоянное большинство. Это казалось им единственным способом избежать дилеммы, в которой они оказались в результате введения демократических институтов. В связи с этим лорд Линлитгоу сделал свое «августейшее предложение», подтвердив обещание о предоставлении Индии статуса доминиона сразу после войны при условии, что будет достигнуто коллективное соглашение, но повторив, что правительство его величества не может передать власть какому-либо органу, полномочия которого отрицаются влиятельным меньшинством. В то же время он объявил, что Совет вице-короля будет состоять из восьми индийцев и четырех европейцев, а портфели министра обороны и министра иностранных дел останутся в его ведении. Однако Партия конгресса не соглашалась ни на что, кроме полной независимости, а Мусульманская лига потребовала признания принципа разделения.

Безвыходное положение было преодолено, когда 7 декабря 1941 года вся ситуация на Востоке претерпела катастрофические изменения в результате вступления Японии в войну и последующего падения престижа Великобритании. Гонконг капитулировал 15 декабря, и с каждой катастрофой позиция Партии конгресса ухудшалась. Партийные лидеры использовали визит маршала Чан Кайши в Дели, чтобы оказать давление на британское правительство и заставить его уступить их требованиям, и, хотя эти требования были отклонены, было признано невозможным противостоять давлению, которое оказал президент Рузвельт на мистера Черчилля, как лично в Вашингтоне, так и впоследствии по телеграфу, с тем чтобы он выступил с дальнейшим заявлением об условиях самоуправления Индии после войны. Вице-король также призвал предпринять новые дипломатические шаги.

Мистеру Черчиллю, который на всех этапах столь яростно выступал против принятия Закона о правительстве Индии от 1935 года, было нелегко нести в 1942 году ответственность за конституционные уступки, оказавшиеся гораздо более масштабными. Но он никогда не уклонялся от политических обязанностей, какими бы неприятными они ни были, и никогда не отказывался смотреть фактам прямо в лицо и теперь взялся за дело с присущей ему энергией. Необходимо было обеспечить дальнейшее участие Индии в военных действиях Содружества, и в этот момент прежде всего необходимо было сохранить единство взглядов с Вашингтоном. Он немедленно приступил к составлению политической декларации и, как обычно, держал короля в курсе событий.

«Премьер-министр прибыл на ланч, – записал король в своем дневнике 3 марта. – Он выглядел довольно усталым. Он рассказал мне об индийской декларации, касающейся статуса доминиона после войны, по поводу которой сегодня утром состоялось заседание кабинета министров. Рузвельт убеждал Уинстона пообещать Индии статус доминиона уже сейчас, поскольку, по его мнению, это объединило бы всех жителей Индии для участия в войне, особенно перед угрозой японского вторжения, когда индийские войска подверглись нападению японских войск. Уинстон объяснил Рузвельту, что Индия – это континент размером с Европу, с множеством сект, языков и т. д., и что различия между индуистами и мусульманами крайне трудно примирить. Последние составляют меньшинство из 100 000 000 человек, а большинство индийских войск – мусульмане. В проекте декларации говорилось о создании нового Индийского союза, который будет представлять собой доминион, связанный с Великобританией и другими доминионами общей лояльностью короне, но равный им во всех отношениях, свободный оставаться в равноправном партнерстве Британского Содружества Наций или отделиться от него. Зачем упоминать об отделении, если это то, чего всегда хотел конгресс? Многие провинции не захотят присоединяться к нему, да и индийские княжества тоже. Многие индийцы все еще хотят присягнуть на верность мне как королю-императору. Уинстона это не удовлетворило, и он сказал мне, что не собирается просить моего одобрения того, что не поможет сейчас и не сработает позже. Это очень важный, хотя и сложный вопрос, и все, сказанное сейчас, не может понравиться всем и будет иметь негативные последствия для индийской армии в Афганистане, на северо-западной границе и в Непале. Все, что могло бы подорвать лояльность гурков, было бы трагично».

Однако было сочтено, что, если декларация будет сделана без предварительного выяснения общественного мнения в Индии, у нее будет мало шансов на успех, и сэр Стаффорд Криппс вызвался провести предварительное обсуждение с лидерами партии от имени британского правительства, отстраняя вице-короля и главнокомандующего от ответственности. Он прибыл в Карачи 22 марта, имея при себе долгосрочный и краткосрочный план, подробности которого были обнародованы 30 марта.

Проект декларации действительно представлял собой полноценное предложение полного самоуправления по окончании войны. Британское правительство взяло на себя обязательство сразу же после прекращения военных действий создать Индийский Союз, равный во всех отношениях другим государствам Британского Содружества и имеющий конституцию, сформированную избранным индийцами учредительным органом. Однако существовало два условия: во-первых, любая провинция, не удовлетворенная новой конституцией, могла отказаться от присоединения к Союзу, и, во-вторых, договор, заключенный между британским правительством и Учредительным собранием, должен был гарантировать права меньшинств.

Несмотря на выраженное королем недоверие к целесообразности включения «пункта об отделении», необходимо было подчеркнуть, что Индийский Союз будет иметь право покинуть Содружество, если он того пожелает.

Краткосрочный план предполагал, что каждая из основных политических партий должна иметь своих представителей в центральном кабинете министров, который, за исключением вице-короля и главнокомандующего, должен состоять исключительно из индийцев. Даже обязанности главнокомандующего должны были быть разделены с министром обороны Индии, хотя определенные гарантии должны были оставаться в руках британцев до окончания войны.

Почти две недели сэр Стаффорд Криппс блуждал в дебрях восточных переговоров. Его искренность была бесспорной, усердие не вызывало сомнений, однако его горячее желание найти решение заставило его предпринять определенные действия, которые некоторые политики сочли сомнительными по сути и противоречащими здравому смыслу. Он сообщил свою формулировку декларации лидерам конгресса, не проинформировав предварительно вице-короля и главнокомандующего о ее деталях, и посчитал достаточным посоветоваться с главой миссии Соединенных Штатов по снабжению, полковником Луисом Джонсоном. В Лондоне опасались, что усердие сэра Стаффорда могло превзойти его благоразумие, и король разделял это беспокойство. «Нет никаких оправданий этому поступку (держанию вице-короля и главнокомандующего в неведении), как и привлечению к переговорам полковника Джонсона, американца, – написал король в своем дневнике. – Последний ничего не знает об Индии, а как эксперт Рузвельта послан заниматься снабжением и амуницией. По сути дела, весь этот вопрос находится в самом неудовлетворительном состоянии».

10 апреля партия конгресса отклонила британское предложение, а на следующий день то же самое сделала и Мусульманская лига. 13 апреля сэр Стаффорд Криппс, сообщив народу Индии причину неудачи переговоров, вернулся в Англию.

«У короля никогда не было уверенности в том, что эта декларация понравится партийным лидерам в Индии, – написал сэр Александр Хардиндж в письме вице-королю. – Тем не менее тот факт, что мы сделали такое предложение, во многом укрепил нашу репутацию в глазах всего мира; и индийские политические лидеры не принесли большой пользы своему делу, отвергнув его».

Собственные мысли короля, по сути, были именно такими. «Миссия Криппса, возможно, и провалилась, – записал он в своем дневнике 12 апреля, – но она прояснила многие противоречия для остального мира, особенно для Америки, относительно нашего правления в Индии и того, что оно сделало для индийских народов. Теперь индийцам придется решать, затруднять ли нам наши военные усилия или нет».

Эту позицию нельзя было бы сформулировать более кратко. Усло вия предложения, выдвинутого сэром Стаффордом Криппсом, и их отклонение основными партиями Индии произвели глубокое впечатление на общественное мнение как внутри страны, так и в Соединенных Штатах, где кризис британской политики привыкли приписывать неспособности любого британского правительства взять на себя ответственность. Новое отношение сразу же проявилось, и в первую очередь среди солдат Соединенных Штатов, находившихся тогда в Индии. В течение нескольких недель лидеры конгресса, которые на протяжении многих лет вели яростную антибританскую пропаганду в Соединенных Штатах, в значительной степени утратили свое влияние на американское общественное мнение. Их последующие действия также не предполагали возвращения к прежней позиции.

«Теперь индийцам придется решить, препятствовать нашим военным усилиям или нет», – подумал король, и вскоре на этот вопрос был дан ответ. Японцы, захватив Бирму, обосновались на границах самой Индии, и лидеры конгресса были одержимы идеей, что Британия находится на грани поражения. 14 июля рабочий комитет Партии конгресса потребовал немедленного прекращения британского правления в Индии, и 8 августа это требование было одобрено Всеиндийским комитетом. У вице-короля не осталось другого выбора, кроме как объявить Партию конгресса незаконной организацией и интернировать членов Рабочего комитета, включая мистера Канди и мистера Неру, на время войны. В некоторых провинциях вспыхнули массовые беспорядки, которые, по-видимому, планировалось синхронизовать с японским вторжением в Индию, однако их удалось подавить. Индия, сплотившись перед лицом опасности, приложила огромные усилия для создания новых вооруженных сил и превращения в центр Восточной группы снабжения и базу, с которой планировалось и осуществлялось окончательное поражение японских армий.

Весной следующего года вопрос о выборе нового вице-короля чрезмерно занимал мысли короля и мистера Черчилля. Лорд Линлитгоу должен был уйти в отставку в конце лета, по окончании срока своих полномочий, отмеченных терпеливой и мужественной государственной мудростью человека, не опускавшего рук и не позволившего себе впасть в отчаяние из-за неудачи, сопровождавшей все его попытки найти конституционное решение индийской проблемы. Несмотря на все его усилия, ему было бы трудно добиться успеха. Премьер-министр, поддержанный государственным секретарем по делам Индии, мистером Леопольдом Эмери, поначалу одобрил назначение мистера Идена, относительно которого мистер Черчилль написал королю Георгу, «что он не только готов ехать, если его решительно попросят, но и глубоко увлечен идеей оказать великую услугу Британской империи».

Король обдумал этот вопрос. Он понимал важность назначения человека подобного уровня и талантов, как министр иностранных дел, но опасался, что без государственного мужа с такими замечательными качествами не обойтись в советах империи внутри страны. «Индия находится в плохом состоянии, и Иден, с его опытом в иностранных делах, поездками в США и высокой репутацией, смог бы справиться с этой должностью, – записал он в своем дневнике. – Мы не должны потерять Индию, удерживая при себе наших лучших людей, но я не считаю, что Идена можно отпустить в настоящий момент». Он тщательно обдумал вопрос о назначении, находясь в Виндзоре во время коротких пасхальных каникул, а тем временем, по его указанию, сэр Александр Хардиндж обсудил это с самим мистером Иденом и лордом Крэнбоуном. И 28 апреля, придя к определенному выводу, король написал премьер-министру:

«Я благодарен вам за то, что вы дали мне знать, к какому мнению вы пришли с тех пор, как мы обсуждали этот вопрос на нашем последнем ланче во вторник. Я полностью признаю силу ваших аргументов в пользу отправки Энтони Идена, и я почти не сомневаюсь, что он справился бы с этой работой лучше, чем кто-либо другой. Я также уверен, что он подчинил бы себя национальным интересам, каковы бы ни были его истинные личные чувства.

В то же время в данный момент, на мой взгляд, имеется несколько веских возражений. С точки зрения его участия в ведении войны, я знаю, вы ему полностью доверяете. Он, можно сказать, ваш заместитель по многим вопросам, и, хотя я ценю вашу готовность отпустить его, я не могу избавиться от ощущения, что потеря его помощи и поддержки может оказаться для вас невосполнимой утратой в дополнение к тому тяжкому бремени, которое вам и так приходится нести. Что касается международных отношений, то он завоевал для себя уникальное положение в Организации Объединенных Наций.

Он пользуется в исключительной степени доверием как Соединенных Штатов, так и наших советских союзников. Если он отправится в Индию сейчас, выгоды, которые страна извлекает из его совершенно особого положения, будут в значительной степени утрачены, как раз в то время, когда деликатные международные проблемы послевоенного обустройства все больше выходят на первый план. Я также опасаюсь, что внутри страны могло бы возникнуть беспокойство, если бы его участие в руководстве военными действиями против Германии таким образом подошло к концу. Но в то же время я согласен с тем, что по возможности мы должны отправлять за границу своих лучших людей, которых мы можем выделить, но я также считаю, что руководство войной из Соединенного Королевства должно иметь приоритет над всем остальным.

Конечно, этот жест имел бы важное значение, но я не могу не задаться вопросом, поддастся ли политическая ситуация в Индии, сколь бы неудовлетворительной она ни была, терапевтическим действиям отдельного государственного деятеля в течение некоторого времени.

Вот некоторые из причин моих серьезных опасений относительно назначения Идена. Я полагаю, что этот вопрос имеет огромное значение, и до окончания срока полномочий Линлитгоу остается еще несколько месяцев. Я очень надеюсь, что решение будет принято в течение следующей недели или двух, за которые мы все сможем обдумать это новое предложение в той мере, в какой оно того заслуживает».

Под воздействием письма короля мистер Иден был временно исключен из списка рассматриваемых кандидатур, к тому же он и сам пришел к выводу, что его место – дома. Король очень откровенно обсудил с ним этот вопрос, сказав, что позже его мнение, безусловно, будет пересмотрено, но в данный момент он незаменим. «Я сказал ему, что в том случае, когда премьер-министр отправится в США, у меня рядом должен быть он, с кем я мог бы обсудить все вопросы». Однако в июне мистер Черчилль, рассмотрев и отвергнув несколько других кандидатов на пост вице-короля, снова обратился к королю с несколько необычным предложением – мистер Иден, в сущности, может стать вице-королем и в то же время остаться в правительстве, но король Георг, со свойственным ему практическим здравым смыслом, сразу же отверг это предложение. «Он полагает, что Иден, имея трехлетний срок полномочий, сможет часто ездить домой, – написал он в своем дневнике. – Я спросил его, как он может быть в двух местах одновременно, ведь должность вице-короля – это работа на полную занятость». Этот неоспоримый аргумент, по-видимому, в конце концов убедил премьер-министра. О мистере Идене разговоров больше не было, и 19 июня 1943 года было объявлено о назначении на этот пост фельдмаршала лорда Уэйвелла. 20 октября он был назначен вице-королем и генерал-губернатором Индии.

Как солдат лорд Уэйвелл продемонстрировал верность принципу мистера Черчилля: «В поражении – сопротивление, в победе – великодушие», а как имперский проконсул он должен был продемонстрировать два других элемента принципа Черчилля: «В войне – решительность, в мире – благоволение». Ни один вице-король не рассматривал так беспристрастно и явно проблемы, с которыми сталкивался в Индии, которой он служил; и ни один вице-король не вступал в должность в момент, сопряженный с такими трудностями, и не прилагал больше усилий для преодоления препятствий на пути к мирному урегулированию.

С политической точки зрения миссия Криппса ознаменовала собой определенный этап в отходе британцев от власти в Индии, которую так и не удалось восстановить. Подавление восстания 1942 года показало, что престиж и власть британцев все еще оставались на высоком уровне, когда они решили ими воспользоваться. Но они определенно подверглись опасности, с тех пор как события показали, насколько легко подстрекателям было разжечь толпу и сделать невозможным скоординированное правление на большей части страны.

Поэтому лорду Уэйвеллу казалось, что основным принципом его работы, как он позже написал королю-императору, было следующее: «Не только для Британского Содружества, но и для всего мира крайне необходима единая, стабильная и дружественная Индия, и поэтому все наши усилия в ближайшие несколько лет должны быть направлены на укрепление этой стабильности и, насколько это возможно, дружеского отношения. Первая очевидная трудность заключалась в том, что реальная стабильность казалась возможной только в том случае, если мы сохранили бы свое собственное управление, но если бы нам это удалось, то вряд ли мы смогли бы заручиться дружеским отношением по крайней мере образованной части населения. Я также был убежден, основываясь на своем наблюдении психологии нашего народа в конце Первой мировой войны и во время последней, что крайне маловероятно, чтобы британцев можно было заставить предпринять необходимые усилия для сохранения управления Индией вопреки воле значительной части ее населения. И я также не думаю, что это было бы правильно с нашей стороны».

Следуя своему главному принципу, лорд Уэйвелл задумал начать свое наместничество с великого акта милосердия. Он предложил освободить мистера Ганди и мистера Неру из тюрьмы и пригласить их стать членами Исполнительного совета. Однако это предложение не получило поддержки в Лондоне и очень рассердило короля Георга. «Ганди сейчас дискредитирован в США и Индии, – написал он в своем дневнике, – и выпускать его из тюрьмы сейчас – самоубийственная политика. Я был очень раздосадован, когда услышал об этом несколько дней назад».

Король действительно был глубоко встревожен тем, до какой степени идея передачи власти в Индии стала общепризнанной неизбежностью в умах британских политических лидеров, о чем ему мрачно поведал мистер Черчилль на одной из их встреч за ланчем во вторник в июле 1942 года.

«Он, премьер-министр, поразил меня, сказав, что его коллеги и обе, если не все три, партии в парламенте готовы отдать Индию индийцам после войны. Он полагал, что их уже уговорили отказаться от Индии. Криппс, пресса и общественное мнение США – все они внесли свой вклад в формирование мнения, что наше правление в Индии является несправедливым и всегда было несправедливым для Индии. Я не согласен и всегда говорил, что Индией нужно управлять, и это должно стать нашей политикой».

Король все сильнее сожалел о том, что никогда не бывал в своей Индийской империи, никогда не общался с ее политическими лидерами и не видел ее многомиллионного населения. Его концепция королевской власти полностью соответствовала его желанию самому ознакомиться с обстановкой и проблемами индийского конституционного вопроса, и именно для осуществления своего желания ему следовало отправиться на фронт в Юго-Восточную Азию, посетив по пути Индию. Однако мистер Черчилль высказал свое неодобрение, и, принимая во внимание возражения премьер-министра, король неохотно отказался от этой идеи.

1945 год ознаменовался решительным разгромом японских войск в Бирме и освобождением всей страны. В ходе масштабной кампании 14-я армия под командованием сэра Уильяма Слима превратила отступление противника в катастрофу, и комбинированным ударом сухопутных войск, морского и воздушного десантов были разгромлены войска в прибрежной части Бирмы, а 3 мая взята ее столица Рангун. В поздравительном послании по случаю Парада Победы 15 июня король написал Верховному главнокомандующему союзными войсками лорду Маунтбеттену: «Ваша победа – это победа не только над японским врагом, но и над климатом, расстояниями и болезнями. Это войдет в историю как великолепный подвиг ратного искусства».

Лорду Уэйвеллу в течение некоторого времени казалось, что настал момент для дальнейших усилий по обеспечению сотрудничества индийских политических лидеров в формировании некоего временного правительства, однако ему потребовалось шесть месяцев, чтобы получить одобрение британского правительства. Летом он вернулся в Лондон для консультаций, и 2 мая его принял король Георг, которому он сообщил о своем намерении начать переговоры в Индии до окончания японской войны. 15 июня вице-король объявил в Дели, что без ущерба окончательному конституционному урегулированию – в связи с чем было заявлено, что предложение Криппса 1942 года «остается в силе в полном объеме, без изменений или оговорок», – он готов воссоздать свой Исполнительный совет, включив в него членов, выбранных из числа лидеров индийской политической жизни, и в качестве жеста милосердия освободить членов Рабочего комитета партии конгресса, находящихся в заключении почти три года.

25 июня в Симле состоялась конференция, на которой, как надеялся вице-король, будут избраны новые члены его Совета. Однако и в этот раз непримиримость лидеров Партии конгресса и Мусульманской лиги не привела к успеху. Конференция разошлась 21 июля, так и не придя к соглашению, и лорд Уэйвелл со свойственным ему великодушием взял на себя вину за ее срыв.

Приход лейбористского правительства к власти в Великобритании придал индийскому вопросу новый аспект. Мистер Эттли, будучи членом Комиссии Саймона в 1928 году и Объединенного специального комитета в 1933 году, имел непосредственный опыт улаживания индейских проблем. В 1942 году сэр Стаффорд Криппс безуспешно пытался найти решение. Но правительство было полно решимости предпринять еще одну попытку и на этот раз любой ценой добиться успеха. В Индии были назначены выборы, на которых Партия конгресса одержала убедительную победу в восьми провинциях, а Мусульманская лига заняла почти все места, отведенные для мусульман. Когда 25 января 1946 года состоялось заседание нового Центрального законодательного собрания, лорд Уэйвелл заявил о «решимости» британского правительства создать Исполнительный совет, состоящий из политических лидеров, и созвать Всеиндийское учредительное собрание.

Для достижения этой цели в Индию была направлена миссия кабинета министров, прибывшая туда в мае 1946 года. Об их работе лорд Уэйвелл написал королю: «Я не думаю, что кто-либо другой мог бы работать с большей беззаветностью, терпением и добрыми намерениями, чем миссия… Их достижения также были весьма значительными. Их мнение, безусловно, убедило индийцев, за исключением, возможно, самых крайних, в том, что мы действительно намерены как можно скорее предоставить Индии свободу. Они добились встречи лидеров конгресса и Мусульманской лиги в Симле и в заявлении от 16 мая представили превосходный компромиссный план и после затяжных торгов со стороны конгресса добились его принятия двумя основными партиями, хотя, боюсь, у обеих партий при его принятии имелись не только „ментальные оговорки“».

Однако первоначальные попытки миссии сформировать Временное правительство провалились, но в сентябре вице-королю удалось убедить мистера Неру сформировать правительство из двенадцати членов, оставив пять мест для Мусульманской лиги, которые в конечном итоге заняли кандидаты мистера Джинны. Однако в последующие месяцы стало совершенно очевидно, что подозрения лорда Уэйвелла относительно «ментальных оговорок» оказались вполне оправданны. Разногласия между лидерами Партии конгресса и Мусульманской лиги становились все более острыми, и Мусульманская лига пригрозила бойкотировать заседание Учредительного собрания, которое должно было открыться 9 декабря. В дальнейших попытках найти решение британское правительство по инициативе лорда Уэйвелла пригласило вице-короля приехать в Лондон вместе с двумя лидерами Партии конгресса и двумя лидерами лиги. После обычного периода переговоров приглашение было принято, и 3 декабря лорд Уэйвелл прибыл в сопровождении мистера Джинны, мистера Неру и Сардара Балдау Сингха, министра обороны сикхов.

Теперь королю Георгу впервые представилась возможность встретиться с ведущими фигурантами индийской проблемы. Он с пристальным вниманием и растущей тревогой следил за различными этапами переговоров, с глубоким интересом изучая депеши вице-короля и обсуждая текущие вопросы, и со своей врожденной неприязнью к неоправданной поспешности был озабочен тем, что ни одно решение не принималось из соображений чистой целесообразности, хотя полностью осознавал, что повернуть время вспять теперь невозможно.

3 декабря он принял мистера Эттли и лорда Уэйвелла и записал следующие впечатления от своих бесед с ними: «Отношение индуистов и мусульман к будущему правительству Индии сильно отличается, и вопрос в том, смогут ли они прийти к какому-то соглашению, пока находятся здесь. Единственной альтернативой является гражданская война между индуистами и мусульманами, предотвратить которую мы будем бессильны, поскольку индийская армия, будучи смешанной, может поставить религию превыше всего, а наших войск там недостаточно для подавления открытого восстания без армии. Я видел лорда Уэйвелла с премьер-министром и после того, как он ушел. Вице-король очень хорошо справился с задачей удержать обе стороны вместе и собрать их здесь для разговора».

Два дня спустя четверо индийских лидеров были приглашены в Букингемский дворец. Это событие лишь еще сильнее расстроило короля. Он сидел между господином Неру и господином Джинной. «Последний рассказал мне очень много. После чего я поговорил с двумя другими. Я приготовился сказать несколько слов, но, поскольку момент, по моему мнению, был самый неподходящий, я промолчал. Лидеры двух партий, как мне кажется, никогда не придут к согласию. Для них мы слишком поторопимся».

Дурные предчувствия короля вскоре воплотились в неопровержимые факты. Конференция столкнулась со строптивой решимостью господина Неру добиться господства Партии конгресса над любым центральным правительством Индии и столь же непреклонным отказом господина Джинны смириться с ситуацией. Становилось все более очевидным, что принцип разделения должен быть передан мусульманам, чей страх перед индусами мог быть смягчен только созданием Пакистана.

8 декабря конференция была распущена, так и не достигнув никакого соглашения, а два дня спустя у короля Георга состоялся весьма серьезный разговор с мистером Эттли.

«Я виделся с премьер-министром, – написал он. – Я сказал ему, что очень обеспокоен срывом переговоров индийских лидеров и что я не вижу альтернативы гражданской войне между индусами и мусульманами, за которую нам придется нести ответственность, поскольку у нас недостаточно войск или авторитета для поддержания порядка. Премьер-министр согласился и сказал, что сегодня утром он обсудил конституционную позицию с кабинетом министров. Нынешняя политика Неру, по-видимому, направлена на обеспечение полного главенства конгресса во всем правительстве Индии. Мусульмане никогда бы этого не одобрили и, вероятно, стали бы бороться за Пакистан, который так не нравится индусам. У двух основных политических партий Индии нет подлинной воли к достижению соглашения между собой; ситуация может развиваться таким образом, что приведет к гражданской войне в Индии, и индийские лидеры, по-видимому, слабо осознают опасность того, что устоявшееся правительство может рухнуть. У нас есть планы по оставлению Индии, но мы не можем сделать этого, не оставив Индию с работоспособной конституцией. Индийские лидеры должны понять, что ответственность лежит на них и что они должны научиться управлять».

Теперь стало совершенно очевидно, что передача власти в Индии не может затягиваться надолго. Во что бы то ни стало необходимо было сделать так, чтобы эта передача прошла как можно более мирно, дабы избежать пролития британской и индийской крови. Защита меньшинств являлась важнейшим условием любого способа передачи власти, что представлялось невозможным без признания отделения Пакистана от Индии.

Учредительное собрание собралось 9 декабря без участия Мусульманской лиги, но не проявило особой надежды на прогресс. Полагая, что распад неизбежен и что у британских властей не имеется достаточно сил для предотвращения вызванных этим массовых беспорядков, лорд Уэйвелл настоятельно призвал британское правительство принять решение о конкретной программе на случай такого поворота событий и назначить дату не позднее марта 1948 года, к которой, в случае отсутствия соглашения, британская власть будет передана властям-преемникам. Он рекомендовал отходить от власти поэтапно, начиная с контролируемых конгрессом провинций полуостровной Индии и предусматривая концентрацию в Северной Индии британских административных и военных сил. Лорд Уэйвелл четко высказался по поводу этой стратегии в последнем письме, которое он, как вице-король, написал королю-императору:

«Я изложил премьер-министру и комитету вопрос о крайней необходимости некой определенной стратегии и сообщил, что я вижу четыре возможных варианта, которые открываются перед нами, если план миссии потерпит неудачу:

1. Принять решение восстановить нашу власть и престиж в Индии и управлять страной в течение дальнейшего периода, который должен длиться не менее пятнадцати лет, если мы хотим получить какую-либо эффективную поддержку внутри страны. Премьер-министр ясно дал понять, что такая политика совершенно неприемлема, это был единственный вопрос, по которому я получил определенное решение.

2. Попытаться раздать карты заново, то есть сделать еще одну попытку свести две партии вместе. Мне казалось, что это предполагает признание Пакистана в той или иной форме, однако я не думаю, что нам следует это делать.

3. Поддержать партию большинства, то есть конгресс, в установлении управления Индией. Я не думал, что эту политику можно считать обоснованной или справедливой, учитывая наши обязательства перед меньшинствами и индийскими штатами; возможно, мы больше не сможем их защищать, но было бы неправильно помогать конгрессу подавлять их, к чему может привести такая политика.

4. Признать, что нам не удалось примирить две основные партии и что в интересах как нас самих, так и Индии как можно скорее устранить наше правление и предоставить индийцам возможность самим определять свое будущее. Это та политика, которую я отстаивал, и я рекомендовал поэтапный отход от британского правления начиная с Южной Индии, как наиболее безопасный метод действий. (Прошлой осенью я представил это предложение гражданскому и военному комитету в Индии, и они не смогли порекомендовать мне ничего лучшего.) Датой, которую я рекомендовал для окончательной передачи власти, было 31 марта 1948 года.

После многочасового совещания мне не удалось добиться какого-либо определенного курса от правительства вашего величества. Их главная трудность заключалась в нежелании выступать перед парламентом с заявлением, которое ясно давало бы понять, что мы очень скоро отказываемся от своего правления.

Мое личное мнение заключалось в том, что нашим собственным интересам, вероятно, лучше всего послужило бы четкое решение о прекращении нашего правления в Индии к определенной дате, что позволило бы нашим гражданам, которых насчитывается около 100 000, не считая военных, принять решение, покидать Индию или нет, пока у нас еще есть сила защитить их. Мы также должны избегать ответственности и причастности к любому широкомасштабному нарушению правопорядка, которое может возникнуть из-за территориальных или трудовых конфликтов, порожденных революционными проповедями или экономическими условиями. Самой большой опасностью для нас является антиевропейское движение, которое может привести к гибели некоторых наших граждан и к тому, что нам придется осуществить позорный принудительный уход, вместо того чтобы уйти в свое время и добровольно.

Вместе с тем, вероятно, в интересах Индии мы должны оставаться здесь как можно дольше и по-прежнему пытаться влиять на события в направлении политического здравомыслия. Мы по-прежнему пользуемся большим авторитетом и можем оказать колоссальную услугу Индии. Но чем дольше мы здесь остаемся, тем больше рискуем оказаться втянутыми в гражданскую войну или в какие-либо антиевропейские проблемы и в конце концов будем вынуждены с позором ретироваться; или мы будем вынуждены предпринять усилия по восстановлению закона и порядка и защите наших граждан, или предотвратить гражданскую войну, которая может сильно подорвать наши ресурсы и серьезно замедлить восстановление нашей экономики.

С тех пор как я вернулся из Англии, мои усилия были направлены на достижение следующих целей, касающихся внутренней безопасности:

а) у нас должен быть как можно более четкий и подробный план защиты и вывода наших граждан в случае чрезвычайной ситуации;

б) мы должны попытаться предотвратить использование британских войск для подавления одной партии в интересах другой, и мы не должны участвовать в территориальных или трудовых конфликтах, если можем этого избежать;

в) мы должны как можно дольше поддерживать стабильность и целостность индийской армии, которая в настоящее время является, пожалуй, самым ярким выражением индийской надежды на будущее».

Правительство его величества, однако, отказалось принять план вице-короля, который оно сочло слишком поспешным для отступления, но уполномочило его подготовить секретные планы отхода от власти, варьирующиеся в зависимости от различных непредвиденных обстоятельств, при которых мог произойти распад. Более того, уверенность правительства в способности лорда Уэйвелла справиться с возможными непредвиденными обстоятельствами была подорвана.

«Эттли сказал мне, – писал король в середине декабря, – что план лорда Уэйвелла по нашему выходу из Индии слишком напоминает военное отступление и не учитывает, что это политическая проблема, а не военная. Уэйвелл до сих пор хорошо справлялся с делами, но Эттли сомневается, что у него хватит ума предпринять следующие шаги, когда мы должны постоянно поддерживать дружеские отношения с двумя индийскими партиями».

Мистер Эттли пришел к выводу, что надежда на достижение соглашения между индийскими лидерами путем обсуждения была чистой воды иллюзией. До тех пор, пока Британия будет находиться у власти, она неизбежно будет нести ответственность за поражение. Он также пришел к убеждению, что, хотя мусульмане и индуисты могли создать государство «сосуществования» с точки зрения независимости, они никогда бы не стали жить как подданные одного и того же государства. Правительство готовило заявление по этому поводу. Они не очень надеялись на успех, но были готовы сделать большую ставку на личность нового вице-короля.

Избрание лорда Луиса Маунтбеттена[198] преемником лорда Уэйвелла стало неожиданностью в некоторых кругах, но при его выборе мистер Эттли принял во внимание многие существенные факторы и настойчиво рекомендовал его кандидатуру. Боевой послужной список лорда Маунтбеттена был блестящим, он отличился как лихой капитан эсминцев, а также как успешный Верховный главнокомандующий союзными войсками в Юго-Восточной Азии[199]. На последнем посту ему пришлось взаимодействовать и с американцами, и с китайцами, а также командовать войсками многих национальностей, с чем он справился с большим успехом. Он обладал огромной энергией, воображением, тактом и привлекательностью, вместе с заметной долей самонадеянности и непреклонности. Такое сочетание качеств убедило премьер-министра в том, что он является «единственным человеком, который мог бы с этим справиться».

Однако необходимо было учесть еще один немаловажный фактор: лорд Маунтбеттен являлся близким членом королевской семьи. Будучи не только троюродным братом короля Георга[200], он был его ближайшим другом, и отправлять его на задание, целью которого было не что иное, как ликвидация Индийской империи, было бы рискованно. Мистер Эттли поначалу колебался, стоит ли рекомендовать его в качестве вице-короля, но, когда он это сделал 17 декабря, его величество с готовностью одобрил его выбор. Однако король выдвинул одно условие. «Лорд Маунтбеттен, – потребовал он, – должен получить конкретные указания относительно того, что он должен делать. Назначается ли он для того, чтобы руководить выходом из Индии или работать над примирением индусов и мусульман?»

Лорд Маунтбеттен, которому через два дня сообщили о назначении, «приветствовал тот факт, что его задача состоит в положении конца одному режиму и установлении нового». Однако он был убежден, что у него не будет никакой надежды на успех, если именно его персональное назначение внушит индийцам мысль, что Британия желает увековечить систему присутствия вице-королей, и он убедил правительство в абсолютной необходимости назвать определенную дату вывода Британского раджа (British Raj)[201] из Индии. Кабинет министров принял оба этих пункта. Лорд Маунтбеттен действительно был несколько удивлен той степенью свободы, которую ему предоставили в проведении новой политики, и настоял на получении письменного указания.

«Они предложили мне карт-бланш, – писал он королю Георгу, – и сказали, что я могу взять с собой любого из своих сотрудников, кого захочу. Сэр Стаффорд „подколол“ меня, предложив самому войти в мой штат, если я соглашусь, и премьер-министр согласился! Это было поспешное решение, потому что если мне действительно придется уехать, я не хочу, чтобы мне подрезали крылья, выдвигая третью версию предложения Криппса!!!

Спустя час мы разошлись, и на следующий день Стаффорд пришел ко мне и снова заверил меня в своем желании предоставить свои услуги, поэтому я поразмыслил и сказал: „Я приму ваше предложение при одном условии: вы примете назначение, которое, по моему мнению, принесет мне наибольшую пользу“. Он купился на это и согласился, и тогда я сказал: „Я бы хотел, чтобы вы заняли пост в Управлении по делам Индии и таким образом стали моим связующим звеном с правительством его величества“. Он был немного ошеломлен, но в конце концов согласился, при условии согласия премьер-министра.

Затем я сел и написал премьер-министру письмо (копию которого прилагаю), и, когда я в следующий раз увидел его и Стаффорда, я попросил премьер-министра назначить его в Управление по делам Индии, и он благосклонно отнесся к этой просьбе… Я только жду указаний и уведомления, прежде чем дать окончательный ответ».

Объявление о новой политике и назначении лорда Маунтбеттена вице-королем было сделано должным образом 20 февраля 1947 года. Было заявлено, что «правительство его величества намерено осуществить передачу власти в руки Индии не позднее 1 июня 1948 года, и, если к этому сроку полностью представительная Ассамблея не выработает конституцию Индии, правительству его величества придется рассмотреть вопрос о том, кому будут в установленный срок переданы полномочия центрального правительства в Британской Индии, будь то целиком некой форме центрального правительства в Британской Индии, или в определенных регионах существующим провинциальным правительствам, или каким-то иным способом, который может показаться наиболее разумным и отвечающим наилучшим интересам индийского народа».

Таким образом, этот вопрос впервые был прямо поставлен перед индийскими лидерами. Первоначально целью правительства являлось создание единого правительства для всей Индии, но, если это окажется невозможным, необходимо было найти другие способы. Политика правительства получила значительное большинство голосов в палате общин, но встретила серьезную критику в палате лордов, где в какой-то момент показалось, что голосование против возможно. Однако мудрая государственная речь лорда Галифакса предотвратила раскол.

Так что, когда король Георг отплыл в Южную Африку, жребий для окончательного решения индийской проблемы был брошен. Конечный результат все еще оставался под вопросом, но был установлен определенный срок.

Лорду Уэйвеллу, которому был пожалован графский титул, его личный секретарь передал слова признательности и благодарности короля.

«Несмотря на то что я пишу по приказу, с моей стороны говорить о том, как высоко его величество ценит ваши заслуги перед короной в Индии, как в качестве главнокомандующего, так и в качестве вице-короля, кажется мне почти дерзостью, – написал сэр Алан Ласселс. – В этом также нет необходимости, потому что я уверен, что вам это хорошо известно. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, насколько близко к сердцу король принимал на протяжении всех этих последних лет те огромные трудности, с которыми вам приходилось сталкиваться. Никто, даже король, который на самом деле далеко от Индии, никогда не сможет в полной мере постичь трудности, с которыми вице-король сталкивается изо дня в день, и особую сложность документов, с которыми ему приходится работать; но ни один человек, который прекрасно осведомлен обо всем, как его величество, не мог не осознавать, что за всю историю британского правления в Индии не было вице-короля, перед которым стояла бы более трудная задача – ставшая еще труднее из-за стечения обстоятельств, – чем та, что выпала на вашу долю.

Король поручил мне особо передать вам, что сугубо лично он весьма благодарен вам за чрезвычайно великодушные отзывы, которые вы дали, как в частном порядке, так и публично, о назначении лорда Маунтбеттена вашим преемником… Король считает, что вы очень много сделали для того, чтобы создать ему условия для удачного начала, и очень благодарен вам».

Лорд Маунтбеттен вступил в должность в марте, а в начале мая, когда король Георг вернулся в Великобританию из Южной Африки, первый этап переговоров был уже завершен, что привело к исключительно негативному результату. Индусы и мусульмане не смогли прийти к соглашению о едином индийском правительстве, и вопрос о разделе стал вопросом, который больше нельзя было игнорировать. Более того, напряженная ситуация в Индии убедила как вице-короля, так и правительство в Лондоне, что передача власти должна произойти значительно раньше намеченной даты – июня 1948 года.

В ходе конференций в Лондоне с вице-королем в мае было принято решение о создании двух самоуправляющихся доминионов Индии и Пакистана, равных во всех отношениях государствам – членам Содружества и имеющих право, в соответствии с Вестминстерским статутом, решать, оставаться ли им в составе Содружества или нет. Окончательное решение о разделе было оставлено на усмотрение правительств провинций Пенджаб и Бенгалия, и было решено, что в случае положительного решения будет назначена Комиссия по установлению границы.

Эти решения были обнародованы 3 июня. Их принятие мистером Неру и мистером Джинной в значительной степени обусловливалось интенсивной энергией и волевой напористостью лорда Маунтбеттена, который был преисполнен решимости добиться успеха. С этого момента события развивались с поразительной быстротой. Власти Пенджаба и Бенгалии проголосовали за раздел, и 10 июля мистер Эттли внес на рассмотрение палаты общин законопроект о независимости Индии; он был принят обеими палатами парламента без разногласий и стал законом 18 июля. Передача власти правительствам двух новых доминионов была завершена 15 августа, лорд Маунтбеттен был назначен генерал-губернатором доминиона Индия, а мистер Джинна – генерал-губернатором доминиона Пакистан[202].

К сожалению, создание государственности на Индийском субконтиненте было омрачено резней и насилием[203]. Сложная и изнурительная работа комиссий по установлению границ Пенджаба и Бенгалии[204], возглавляемых сэром Сирилом Рэдклиффом, выполнялась в самых сложных условиях. Индуистские и мусульманские члены комиссий не желали принимать какие-либо независимые решения, и поэтому окончательные решения были приняты сэром Сирилом единолично. В Пенджабе, в отличие от Бенгалии, раздел был осуществлен в результате массовых убийств и зверств, совершенных до и после объявления решений обеими сторонами, а последовавшее за этим перемещение населения из одного доминиона в другой привело к гибели сотен тысяч человек.

Так, 15 августа 1947 года ушло в прошлое величие Индийской империи – той «яркой жемчужины», которую Дизраэли преподнес королеве Виктории менее чем за семьдесят лет до этого. В этот день закончилось и гораздо более длительное правление англичан в Индии, а вместе с ним и долгий, почетный послужной список людей, которые до и после мятежа самоотверженно отдавали все свои силы преданному служению индийскому народу. Об этих людях лорд Рэдклифф написал: «Вероятно, стоит вспомнить о них в те моменты, когда начинаешь задаваться вопросом, всегда ли те, кому дана власть, должны использовать ее в корыстных целях или в гордыне забывать о ее предназначении. Когда задаешься вопросом, всегда ли должен быть „правящий клан“, которому следует вверять власть, вероятно, стоит вспомнить происхождение и подготовку этих людей. В чем был их секрет? В гордости за нацию? В чувстве долга? В хорошем обучении? Все это присутствовало, и все же качество, которое поражает больше всего, – это определенная искренняя готовность быть самими собой».

Среди многочисленных проблем, связанных с распадом Индийской империи, возникла необходимость изменения титула короля. С 15 августа 1947 года он больше не являлся императором Индии и, следовательно, не имел права подписываться «G.R.I.». Впервые эта проблема возникла после принятия Акта о независимости Индии, который предусматривал исключение титулов «индийский император» и «император Индии», и это изменение должно было быть урегулировано королевской прокламацией.

Однако в предисловии Вестминстерского статута говорилось, что любое изменение титула короля является вопросом, касающимся всех членов Содружества, и, хотя за исключением Ирландии, правительства всех доминионов согласились принять необходимое законодательство, завершить все эти парламентские процедуры к 15 августа было невозможно, когда Индия и Пакистан стали самоуправляющимися доминионами.

Эта проблема была доведена до сведения короля в письме премьер-министра, в котором предлагалось отложить вопрос о королевской прокламации до тех пор, пока парламенты доминионов не примут свое законодательство. Но изменение титула короля требовалось произвести безотлагательно ввиду необходимости выдачи поручительных и патентных грамот на назначение двух губернаторов, котором надлежало вступить в должности 15 августа и, следовательно, надлежало получить свои грамоты за некоторое время до этой даты. Но как же тогда быть с прекращением использования буквы «I»?

Король Георг согласился на отсрочку прокламации, но в вопросе относительно подписи он не считал предложенную процедуру полностью правильной, поскольку немедленное прекращение использования буквы «I» в его подписи означало бы опережение законодательства доминиона. Поэтому на аудиенции 29 июля он предложил мистеру Эттли использовать подпись «G.R.» для всех документов, касающихся Индии и Пакистана, но продолжать подписывать все остальные документы «G.R.I.» до тех пор, пока все доминионы не примут необходимые законодательные акты и не будет выпущена королевская прокламация, и премьер-министр согласился на это.

Однако, поразмыслив, мистер Эттли остался недоволен такой двойственностью подписи, как на том основании, что нежелательно, чтобы король носил разные титулы в разных частях Содружества, так и потому, что не все случаи могут быть абсолютно ясными и могут возникнуть затруднения при принятии решения о том, какой титул использовать. Поэтому он предложил, чтобы изменения в титуле и в подписи короля вступили в силу для всех документов 15 августа, а до этой даты – для Комиссии по назначению генерал-губернатора и других документов, касающихся Индии и Пакистана. Исключение должно было быть внесено в окончательный Наградной список Индии, который, хотя и должен был быть опубликован 1 января 1948 года, по-прежнему был бы подписан «G.R.I.», как последний акт короля как императора Индии. Король согласился с этим предложением[205].

Что касается самого короля, то у него имелась только одна личная просьба, которая отражала его глубокое уважение к историческим традициям. Принимая 15 августа в Балморале лорда Листауэла, своего последнего государственного секретаря по делам Индии, он попросил подарить ему последний «Юнион Джек», который с утра до вечера развевался над резиденцией в Лакхнау со времен памятной осады 1857 года, чтобы он мог висеть в Виндзоре вместе с другими историческими флагами. И это желание было исполнено примерно через шесть недель.

V

В первые годы после правления короля Георга, помимо событий на Индийском субконтиненте, происходили другие события, оказавшие огромное влияние на структуру Британского Содружества, которое в течение 1947–1949 годов перетерпело одно присоединение и два отделения. Актом парламента, получившим королевское одобрение 10 декабря 1947 года, колония Цейлон была создана как полностью самоуправляемый доминион в составе Британского Содружества, и этот акт вступил в силу 4 февраля 1948 года. С другой стороны, Бирма, отделенная от Индийской империи в 1937 году с ограниченной степенью самоуправления, на следующий день после своего освобождения от японской оккупации британскими войсками решила выйти из-под власти британской короны. В июне 1947 года Учредительное собрание приняло резолюцию, в которой провозглашалось, что будущий статус Бирмы должен быть статусом независимой суверенной республики вне Британского Содружества, но связанной с Соединенным Королевством договором о союзе. Такая позиция была принята британским правительством в соответствии с изречением мистера Эттли: «Мы не хотим иметь в Британском Содружестве партнеров, которые не желают с нами быть». Договор был подписан в Лондоне 17 октября 1947 года и вступил в силу с принятием Закона о независимости Бирмы 14 ноября.

Послевоенное поведение Ирландии было неожиданным и крайне противоречивым. На протяжении всего периода военных действий мистер де Валера упорно отказывался отступать от своей заявленной позиции нейтралитета, хотя под давлением событий в катастрофические дни 1940 года он в значительной степени пошел на уступки, чтобы договориться о проведении аппаратных переговоров с Британией для взаимной защиты Ирландии от немецкого вторжения. Однако как во время войны так и после он последовательно придерживался напряженных отношений с короной, установленных Законом о внешних сношениях 1936 года и его призрачной связью с Содружеством.

Но в результате всеобщих выборов 4 февраля 1948 года шестнадцатилетний срок полномочий мистера де Валеры подошел к концу, и его администрация уступила место коалиционному правительству, в состав которого вошли лидеры доминирующей либерально-консервативной политической партии «Фине Гэл», в ходе предвыборной кампании пообещавшие улучшение отношений с Великобританией и создание объединенной Ирландии в рамках Содружества. Однако в ходе визита в Канаду и Соединенные Штаты осенью 1948 года новый премьер-министр мистер Джон Костелло, который сам являлся лидером партии «Фине Гэл», 7 сентября несколько неожиданно объявил о намерении своего правительства отменить Закон о внешних сношениях 1936 года, тем самым разорвав последнюю связь с короной. «Дружба с Британией, – заявил он, – основывалась не на архаичных формах, а на принципах объединения, не имеющих отношения к устаревшим формулировкам».

Законопроект, придавший этому намерению юридическую форму, – Закон об Ирландской Республике 1948 года – был внесен в Дойл Эрен 17 ноября и принят в третьем чтении десять дней спустя. Ирландская Республика была официально провозглашена в Пасхальный понедельник (18 апреля) 1949 года. Было объявлено о выходе независимой республики из Британского Содружества. Король Георг направил президенту О’Келли поздравление, в котором, памятуя «о добрососедских узах, которые связывают народ Республики Ирландия с моими подданными из Соединенного Королевства», он выразил свои наилучшие пожелания, добавив, что «с глубокой благодарностью вспоминает заслуги и самопожертвование мужчин и женщин вашей страны, которые оказали неоценимое содействие нашей борьбе в последней войне».

Ирландия формально вышла из состава Содружества, но в силу того поразительного противоречивого духа, управлявшего англоирландские отношениями с 1936 года, было достигнуто взаимное соглашение о том, что граждане Ирландии и стран Содружества не должны рассматриваться как иностранцы, и англо-ирландские вопросы по-прежнему будут рассматриваться в Лондоне Управлением по делам Содружества.

Король Георг прокомментировал новые отношения неделю спустя, когда по случаю подписания Устава Совета Европы он принимал министра иностранных дел Ирландии в качестве одного из подписантов. «Скажите мне, мистер Макбрайд, – спросил он, – почему это ваше новое законодательство превращает меня в Ирландии в нежелательного иностранца?» Ответ мистера Макбрайда не был зафиксирован.

VI

Для таких республик, как Бирма и Ирландия, выход из-под эгиды британской короны был одним делом – и притом вполне естественным, – но для государства с республиканской формой правления желание остаться в составе Британского Содружества было совершенно другим вопросом, затрагивавшим саму суть и основы Британского Содружества. Именно с этим примечательным обстоятельством столкнулись король Георг и его министры зимой 1948 года.

Правительство Индии, получив статус доминиона 15 августа 1947 года, приступило к созданию своего Учредительного собрания. На основе этого собрания, после годичного обсуждения, 26 ноября 1948 года была принята новая Конституция Индии, в предисловии к которой объявлялось, что народ Индии торжественно принял решение провозгласить свою страну суверенной демократической республикой, и этому решению суждено было стать законом 26 января 1950 года.

Лорд Маунтбеттен сложил с себя полномочия генерал-губернатора доминиона Индия в июне 1948 года, заслужив похвалу мистера Неру, который сказал, что он «действовал в интересах Индии так же рьяно, как это мог бы сделать любой индус». Теперь ему предстояло оставить еще более глубокий след в будущем как доминиона, так и Содружества. Ведь именно благодаря его умению убеждать мистер Неру, прибыв в Лондон осенью 1948 года, неожиданно проявил благоприятную позицию касательно будущих отношений своей страны с Содружеством.

На такое отношение мистера Неру повлияли не только доводы и расположение лорда Маунтбеттена, но и реалистичное, благожелательное отношение короля Георга. Король с восхищением наблюдал за карьерой и деятельностью своего кузена в Индии. Он поражался энергичностью и организаторскими способностями лорда Маунтбеттена и гордился тем, что эти качества так ярко проявлялись у члена его семьи. Он также разделял мнение своего кузена о том, что нельзя пренебрегать никакими законными способами для сохранения Индии в составе Содружества. Будучи глубоко верен традиции, он испытывал огорчение оттого, что гордое звание «император Индии» лишено теперь королевского титула, но он не был Бурбоном, и умел с надеждой смотреть вперед, и никогда не путал субстанцию с тенью.

Поэтому, когда мистер Неру прибыл в Лондон, король Георг принял его радушно, и на этот раз, в отличие от предыдущего, индийский премьер оказался более разговорчивым. «Вчера вечером у меня состоялся долгий разговор с Неру, – написал король лорду Маунтбеттену 12 октября. – Я полагаю, он сообщил вам об этом, когда обедал с вами. Он мне очень понравился». Под влиянием этой беседы, как и других его бесед во время визита в Лондон, мистер Неру выказал искреннее желание сохранить Индию в составе Содружества при условии, что имперские законы будут урегулированы, а также найдена конституционная формулировка, которая может быть приемлема для Учредительного собрания Индии и соответствовать намерению сделать Индию республикой.

Возникшая в связи с этим проблема не застала британское правительство врасплох. С мая 1947 года мистер Эттли и его коллеги самым серьезным образом рассматривали будущую структуру отношений с Содружеством, председателем которого был сам премьер-министр. Они старались найти формулировку, которая «позволила бы наибольшему числу независимых единиц присоединиться к Содружеству без чрезмерного единообразия в их внутреннем устройстве», однако до марта 1948 года их усилия сосредотачивались на попытках разработать некоторую форму отношений через корону. Рассматривались различные другие возможности, включая создание «Содружества» «Британских и ассоциированных государств» и «пересмотр определения» Содружества таким образом, чтобы избежать терминологии и процедур, которые могли бы вызвать трудности для Индии или Пакистана, но всегда приходили к выводу, что определенная связь с короной необходима.

В конце лета 1948 года секретарь кабинета министров сэр Норман Брук посетил Канаду, Австралию и Новую Зеландию с целью обсудить проблему с политическими лидерами этих стран, и его письмо сэру Алану Ласеллсу позволило королю Георгу ознакомиться с полученной им реакцией. В целом выражалось мнение, что если некоторые страны Содружества не смогут принять юрисдикцию короны для внутренних целей, они могут претендовать на дальнейшее членство в Содружестве, если они согласны принять юрисдикцию короля в своих внешних отношениях. Было решено обсудить это предложение на встрече премьер-министров стран Содружества в октябре. Однако, прежде чем это произошло, случилось два события, которые кардинально изменили ситуацию: отмена Ирландией Закона о внешних сношениях и известие о том, что Индия решила провозгласить себя «Суверенной независимой республикой».

Эта новая ситуация привела к подготовке Комитетом по делам Содружества в январе 1949 года документа, который король прочитал с глубоким интересом. Вскоре после этого сэр Норман Брук посетил личного секретаря его величества в Виндзоре, и в результате их беседы сэр Алан Ласеллс подготовил меморандум. В его тоне не было оптимизма:

«Бесспорны следующие факты: что Индия, хотя и стремится остаться (на своих собственных условиях), полна решимости либо остаться, либо сразу же выйти – ее не устраивает ни один из компромиссов, вроде того, что был принят в отношении Ирландии в 1921 году; что нет никакой надежды на то, что Индия останется в составе при условии, что она будет хранить верность короне наравне со старыми доминионами; что ни одна из „искусственных связей с короной“, которые были предложены в ходе обсуждения, на самом деле ничего не стоят; что все они настолько явно надуманны и „произведены механически“, что совершенно бесполезны. Идея сохранить „Источник чести“[206] в качестве связующего звена, казалось, когда-то имела перспективы, но она никогда не будет единственным постоянным признанием короны, и она становится бесполезной, когда мы знаем (а мы знаем), что индийцы уже твердо решили, что любые новые индийские награды должны быть полностью лишенными каких-либо внешних ассоциаций с короной или каким-либо „британским“ символом.

Последнее предложение – о том, чтобы король действовал в качестве председателя Конференции Содружества, – столь же нереалистично. Как сказал Брук комитету, король служит жизненно важным и постоянным связующим звеном для большинства из нас потому, что это идеал, ради которого люди готовы трудиться, сражаться и умирать; но никто не собирается умирать ради какой-то конференции. Итак, не остается сомнения, что все попытки найти альтернативное связующее звено потерпели неудачу.

Таким образом, мы стоим на развилке. Если мы последуем по одному пути, мы скажем Индии, что, если она не согласится присягнуть на верность короне, она должна уйти. И тогда она уйдет – и последствия этого можно предвидеть.

Если мы последуем по другому пути, то мы согласимся с принципом „внутреннего и внешнего“ членства в Содружестве: мы признаем, что что декларация Бальфура должна быть пересмотрена; что „общая преданность короне“ sine qua non (больше не является обязательным условием) членства; что членством, со всеми его политическими и экономическими привилегиями, могут пользоваться государства, не признающие корону, – иными словами, республики…

…Я сказал Бруку, что ни при каких обстоятельствах никакая определенная рекомендация по этому вопросу не может быть дана вашему величеству без согласования не только с правительством в этой стране, но и с лидерами оппозиции и правительством в старых доминионах. Я также сказал, что король также может совершенно свободно консультироваться, если пожелает, с лицами, не находящимися у власти, такими как Смэтс или Маккензи Кинг…

По вопросу поиска „связи“ Брук напомнил мне точку зрения Маккензи Кинга – любой такой поиск неизбежно приведет к тому, что положение и функции монарха станут предметом ожесточенных политических дискуссий не только в самой Индии, но и во всем мире. Это может нанести большой вред и является еще одним аргументом против попыток создания какой-либо искусственной и импровизированной „связи“. Я указал на то обстоятельство, что если „внешнее“ членство будет разрешено, это может побудить Южную Африку отказаться от своего нынешнего „внутреннего“ членства и стать „внеш-ним“ членом. Он сказал, что не так давно подробно обсуждал этот вопрос с Эвелином Барингом[207]. Эвелин заявил, что президент Ирландии уже познакомил с идеей „внешнего“ членства Южную Африку и что теперь она становится все более популярной. Следовательно, если бы Индии было позволено иметь „внешнее“ членство, это, по его мнению, не привело бы к чему-то новому в Южной Африке, хотя, несомненно, ускорило бы нынешнюю тенденцию.

С другой стороны, признание „внешнего“ членства вполне может вернуть Бирму и Ирландию обратно в Содружество, что можно отнести к заслугам».

В последующие недели Комитет по делам Содружества подробно изучал проблему отношений Индии с Содружеством. Мистер Неру был готов к сотрудничеству в рамках своего весьма необычного положения. В попытке найти компромисс он выдвинул меморандум из «десяти пунктов», который, однако, был признан неудовлетворительным по юридическим основаниям. Затем он подготовил меморандум из «восьми пунктов», который если и предусматривал что-то, то еще меньшее в отношениях с короной; и к февралю 1949 года переговоры с Канадой, Австралией и Новой Зеландией показали, что ни один из этих меморандумов не обеспечивал достаточной основы для продолжения членства Индии. Таким образом, несмотря на все усилия, подходящая формула так и не была найдена.

Однако, по мнению мистера Эттли, необходимо было предпринять все возможные шаги, дабы этот жизненно важный для короны вопрос не стал предметом политических споров. Поэтому 17 февраля он сообщил королю, что считает необходимым созвать конференцию премьер-министров стран Содружества в Лондоне не позднее мая для принятия коллективного решения.

В письме, содержащем этот совет, премьер-министр еще раз изложил трудности и опасности, присущие затронутым проблемам: «Мистеру Эттли всегда было трудно найти какую-либо приемлемое связующее звено для Содружества, кроме присяги короне, и поэтому трудно понять, как сюда можно включить республику. В то же время на него произвел впечатление тот факт, что Индия стремится остаться в составе Содружества и что другие доминионы, особенно Австралия и Новая Зеландия, решительно подчеркивают желательность сохранения ее членства. Если Индия против своей воли будет вынуждена покинуть Содружество, это подтолкнет Россию в ее усилиях вмешаться во внутренние дела Юго-Восточной Азии, в то время как Индия, как наиболее важное национальное государство в этом регионе, будет стремиться стать лидером антиевропейского азиатского движения. С другой стороны, если она останется в Содружестве, то существует большая вероятность создания в Юго-Восточной Азии чего-то аналогичного Восточному союзу. Таким образом, аргументы будут сбалансированы. Остается открытым вопрос, приведет ли включение Республики в Содружество к распространению республиканизма или же настойчивое требование верности короне как важнейшему связующему звену приведет к выходу из Содружества других государств. По мнению мистера Эттли, очевидно, что этот вопрос может быть решен только на конференции Содружества, и невозможно предсказать, к какому выводу придут участники конференции».

Промежуток времени между письмом мистера Эттли королю Георгу и открытием конференции премьер-министров стран Содружества, состоявшейся примерно два месяца спустя, был использован для дальнейшего тщательного рассмотрения проблемы во всех ее аспектах, и в конечном итоге успешный исход был достигнут в значительной степени благодаря взаимодействию и решимости премьер-министра. Убежденный в необходимости нового подхода к проблеме, мистер Эттли на заседании кабинета министров 3 марта заявил, что политические преимущества сохранения Индии в составе Содружества настолько велики, что оправдывают включение в состав Содружества республиканской страны, не связанной никакими обязательствами с короной. Он увлек за собой своих коллег, и решение кабинета министров от 3 марта знаменует собой важную веху в истории Британского Содружества.

Это решение имело дополнительное непосредственное значение. Оно позволило выйти из тупика, который казался неразрешимым, и вдохнуть новую жизнь в дискуссию. Времени оставалось в обрез, поскольку новая конституция Индии должна была вступить в силу в июле, и по предложению премьер-министра 12 марта были направлены личные эмиссары для обсуждения нового подхода с премьер-министрами других стран Содружества. 1 апреля, ближе к концу переговоров мистера Гордона Уокера в Дели, впервые была выдвинута идея о том, что Индия может признать положение короля в Содружестве как отличное от его положения в Индии, и на основе этого постепенно была выработана формула компромисса – компромисса, в полной мере отдававшего должное своеобразному британскому духу.

Суть формулы заключалась в новой интерпретации отношения суверена к Содружеству. До сих пор принесение присяги короне являлось обязательным условием членства в Содружестве, но это – как указали королю и мистер Эттли, и сэр Алан Ласеллс – было явно несовместимо с заявленным намерением Индии стать республикой. С другой стороны, Индия не была готова признать суверена главой Содружества на этих условиях. Таким образом, присяга короне перестала бы рассматриваться как неотъемлемое требование членства в Содружестве, как это было заявлено в Декларации Бальфура от 1926 года и в Вестминстерском статуте, а важнейшее положение короны стало бы символом объединения.

Не вызывало сомнения, что, если бы эта формула стала общепринятой основой нового Содружества, крайне важным следствием стала бы соответствующая форма королевского титула, вытекающая из созданного таким образом нового конституционного положения. В этом вопросе король Георг проявлял величайший личный интерес. Некоторые предложения были представлены ему его министрами, и по ним он сделал свои собственные комментарии.

На основе записей его величества его помощник личный секретарь майор Адеан подготовил следующий меморандум:

КОРОЛЕВСКИЙ ТИТУЛ

1. Принимая во внимание, что на данный момент в Содружестве должно быть семь основных и полностью самоуправляющихся частей, а также зависимые территории и что все семь признают короля, мы предполагаем следующие возможные изменения и дополнения:

1). Титул: «Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (или Северной Ирландии)» – громоздкий. Можно ли сократить его, включив Северную Ирландию в состав Великобритании (поскольку Шотландия и Уэльс уже включены) и сделав эту часть титула просто: «Великобритании»?

2). Чем длиннее становится титул, тем больше путаницы возникает из-за размещения важнейшего слова «король» в его конце. Возможно, было бы лучше поставить его непосредственно перед: «Великобритании».

3). Те части Содружества, которые признают короля, могли бы с полным правом называться королевствами, каковыми они фактически и являются. Тезис о делимости короны в любом случае должен быть подкреплен предложениями Комитета, и это ничего бы больше не добавило. Слово «страны» должно быть зарезервировано для зависимых территорий.

4). «Милостью Божией» и «Защитник веры» – необязательные, как и предлагалось.

2. В этом смысле титул короля Великобритании выглядел бы так: «Георг Шестой, Божией милостью король Великобритании и других королевств и стран Содружества, Защитник веры». В то время как для Канады, например, это будет: «Георг Шестой (Божией милостью) король Канады и других королевств и стран Содружества (Защитник веры)».

3. Если в будущем в состав Содружества войдут одно или несколько республиканских государств, то можно будет подправить название для использования в нереспубликанских единицах Содружества следующим образом: «Георг Шестой, Божией милостью король Великобритании и других королевств и стран Содружества, присягавших ему на верность, Защитник веры».

Правительство короля, внимательно изучив взгляды его величества, сочло, что некоторые возражения могут возникнуть в связи со словами «в других странах Содружества, присягавших ему на верность». Была предложена альтернативная формула:

«Георг Шестой, (Божией милостью) король Великобритании и Северной Ирландии и других его королевств и стран Содружества, (Защитник веры)».

В каждом из самоуправляющихся государств Содружества, за исключением Индии, название страны должно быть заменено на «Великобритании и Северной Ирландии».

В этой формуле, которая во многом соответствовала идеям короля, вся важность заключалась в слове «его». Если Индия не должна приносить присягу королю, она не должна быть одним из «его королевств». Однако его величество предвидел определенные трудности и возможность неоднозначности в будущем, которые он обрисовал в записке сэру Алану Ласеллсу:

«Я предложил название „Великобритания и Северная Ирландия“ вместо „Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии“, чтобы можно было исключить слово „Британский“ из термина „Британское Содружество“, поскольку некоторым членам оно не очень нравилось.

Если я должен быть признан королем Австралии, то Австралии следует отказаться от термина „Австралийское Содружество“. Содружество, как я понимаю, – это синоним слова „Союз“.

Готова ли Канада опустить „доминион“?

Готова ли Южная Африка опустить „союз“? В этом я очень сомневаюсь.

Если будет использоваться титул „Главы Содружества“, а не „Главы Британского Содружества“, то, я считаю, Австралия должна сменить свое название.

Все члены Содружества должны использовать одно и то же обозначение».

Требования короля были удовлетворены включением в его титул термина «Глава Содружества», что было принято всеми заинтересованными сторонами. Ряд государств согласились с тем, что для этой цели в королевском титуле их индивидуальные обозначения «доминион», «союз» или «содружество» должны быть опущены. Еще одна поправка заменила слова «Царства» на «Королевства и страны».

Необходимые законодательные процедуры для изменения титула суверена не были завершены до смерти короля Георга в 1952 году. Тем не менее после восшествия на престол королевы Елизаветы II в свете предложенных изменений были сделаны некоторые отступления от титула короля Георга VI. Таким образом, впервые было введено наименование «Глава Содружества», а в прокламации о вступлении на престол королева именовалась следующим образом:

«Ее величество Елизавета II, Божией милостью королева Белиза и ее иных царств и территорий, Глава Содружества, Защитница веры»

Премьер-министры Содружества на конференции в декабре 1952 года рассмотрели форму королевского титула и согласились с тем, что существующий титул суверена не соответствует текущим конституционным отношениям в Содружестве. Они признали необходимость в новой форме титула, которая, в частности, отражала бы особое положение суверена как главы Содружества и, кроме того, не позволяла бы каждой стране-участнице использовать его в своих особых обстоятельствах, но при этом отражала бы существенный элемент, который был бы общим для всех. Было принято решение, что каждая страна должна как можно скорее принять необходимое законодательство.

Правительство Соединенного Королевства соответственно ввело в действие Закон о королевских титулах, который получил королевское одобрение 26 марта 1953 года и предоставил королеве право, в соответствии с прецедентом, провозглашать свой титул. В Декларации от 28 мая ее величество заявила, что ее титул для использования в Соединенном Королевстве будет следующим:

«Ее величество Елизавета II, Божьей милостью Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и других ее королевств и владений королева, Защитница веры».

В Канаде, Австралии и Новой Зеландии титул монарха остался прежним, с заменой названия Соединенного Королевства на название соответствующей страны; на Цейлоне, в Пакистане и Южной Африке титул «Защитница веры» был опущен.

Конференция премьер-министров стран Содружества, открывшаяся в Лондоне 21 апреля 1949 года, стала первой, в которой приняли участие премьер-министры Индии, Пакистана и Цейлона. В течение недели они пришли к удовлетворительному заключению, и на аудиенции у короля во второй половине дня во вторник, 26 апреля, мистер Эттли высказал мнение, что семь премьер-министров и мистер Пирсон должны посетить его величество на следующий день и вместе сообщить ему о результатах своего обсуждения предстоящих конституционных изменений в Индии. Король согласился и назначил время на 12:30, когда он принял своих министров в Белой гостиной Букингемского дворца. Ни один из членов королевского двора не присутствовал на этом заседании, когда мистер Эттли, как председатель конференции, зачитал вслух утвержденный текст окончательных заключений. Король спросил, согласны ли с услышанным все присутствующие, и, когда они выразили свое согласие, обратился к ним:

«Джентльмены!

Я рад поздравить вас с тем, как быстро вы завершили задачу, к которой приступили всего несколько дней назад.

Мне бы хотелось, чтобы некоторые другие страны, не имеющие привилегии входить в наше Британское Содружество, могли проявить равную степень благоразумия и доброго нрава, когда они встретятся с нами за столом переговоров.

Проблема, решение которой вы мне только что предложили, вызывала у всех нас серьезную обеспокоенность. Это решение является ярким примером упругости вашей системы.

До сих пор она выдерживала такие испытания, каких не выдерживало ни одно другое объединение наций в истории. Веря в то, что она несет в себе огромную благотворную силу для человечества в целом, я искренне надеюсь, что в будущем она, возможно, не подвергнется еще большему напряжению.

Между тем я благодарю вас, джентльмены, за мудрость и терпимость, проявленные вами при решении нынешней проблемы. Я всем сердцем надеюсь, что предлагаемое вами решение будет способствовать еще большему счастью всех тех миллионов, за благополучие которых мы все несем ответственность в этом зале сегодня».

Выводы, сделанные премьер-министрами стран Содружества, которые мистер Эттли зачитал королю Георгу, представляют собой столь же важный документ, как и любой другой в истории развития Британской империи. По важности его следует поставить в один ряд с Декларацией Бальфура 1926 года и самим Вестминстерским статутом. Декларация премьер-министров стран Содружества от 27 апреля 1949 года гласит:

«Правительства Соединенного Королевства, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки, Индии, Пакистана и Цейлона, чьи страны объединены как члены Британского Содружества Наций и связаны общей верностью короне, которая также является символом их свободного объединения, рассмотрели предстоящие конституционные изменения в Индии.

Правительство Индии информировало другие правительства Содружества о намерении индийского народа в соответствии с новой конституцией, которая будет принята в ближайшее время, провозгласить Индию суверенной независимой республикой. Тем не менее индийское правительство заявило и подтвердило желание Индии продолжать свое полноправное членство в Содружестве Наций и признание ею короля как символа свободной ассоциации своего независимого государства-члена главы Содружества как такового.

Правительства других стран Содружества, основы членства которых в Содружестве настоящим не изменяются, принимают и признают сохранение членства Индии в соответствии с условиями декларации.

Соответственно, Соединенное Королевство, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка, Индия, Пакистан и Цейлон настоящим заявляют, что они остаются едиными как свободные равноправные члены Содружества Наций, добровольно сотрудничающие в стремлении к миру, свободе и прогрессу».

Все устройство Британского Содружества было реконструировано этой декларацией, которая приспособила его к требованиям времени, придав короне новое значение и еще раз доказав безграничную и бесценную способность британских институтов адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Результат был встречен во всем мире практически со всеобщим одобрением и с огромным облегчением, поскольку новый статус Индии был закреплен в структуре Содружества, вместо образования между ними непроходимой пропасти[208]. На уступки пошли все, но в результате, по словам мистера Черчилля, «ни величие короны, ни личное достоинство короля не пострадали от тех условий, на которых Индия продолжала свое членство в Содружестве».

Один из аспектов новой структуры Содружества не был лишен иронии. Декларация от 27 апреля 1949 года, по сути, приняла в качестве новой основы отношений Содружества ту формулу «внешней ассоциации», которую мистер де Валера изложил мистеру Ллойд Джорджу в июле 1921 года и от которой он никогда не отступал. В этом заключалась суть его выступления против ратификации англо-ирландского договора в Дойле в 1922 году и его собственного законодательства 1936 и 1937 годов. Поэтому вызывает иронию то обстоятельство, что провозглашению 18 апреля 1949 года Республики Ирландия вне членства в Содружестве всего на несколько дней предшествовало принятие декларации от 27 апреля, первоначальным создателем которой можно назвать мистера де Валеру.

Глава 12

Король и человек

I

Короля Георга VI во всех смыслах можно назвать un Roi de metier (профессиональным королем), и одним из самых замечательных личностных сторон его правления можно назвать то, как он развивался в исполнении своих высоких обязанностей. Когда в возрасте сорока лет он взошел на трон, неожиданное возвышение застало его неподготовленным к той суровой ответственности, неожиданно уготованной ему судьбой. Несмотря на все старания преданно и добросовестно исполнять свои новые и обременительные обязанности, он оставался неопытным и неумелым в управлении государством. К моменту своей смерти, пятнадцать лет спустя, он, благодаря прилежному труду и прагматичному здравому взгляду на мир, достиг той мудрости и понимания, которые пользовались безоговорочным уважением государственных деятелей и лидеров во всех странах его Содружества и империи.

Рост его авторитета был очевиден не только в ретроспективе. Это часто отмечалось и всеми его современниками, общавшимися с его величеством. Одного выдающегося имперского проконсула, вернувшегося в Британию в конце войны после пятилетнего отсутствия, спросили, что наиболее впечатлило его в тех изменениях, которые он нашел дома, и тот без колебаний ответил, что прежде всего его впечатлило то, каким зрелым стал король в формировании и выражении своих суждений и в его необычайно широком и детальном знании дел.

Возможно, больше, чем любой другой монарх современности, король Георг поддерживал равновесие между отстраненностью суверена и «простым человеческим достоинством». Никто так полно, как он, не осознавал своего положения верховного жреца идеалов монархии и крайне важного значения короны в структуре Содружества и империи. Никто так ревностно не охранял и не использовал конституционные прерогативы своего положения, а также обязанности и привилегии, вытекающие из его статуса «Источника чести».

Однако от начала до конца он был «народным королем». Его концепция монархии являлась двоякой: отстраненность монарха сочеталась с тесным отождествлением суверена с интересами, проблемами и благосостоянием своего народа. Такой принцип королевской власти он выработал и установил для себя, еще будучи герцогом Йоркским, в своей работе в рамках социальной программы «Благосостояние промышленности», и это была одна из основных идей его ежегодного лагеря. Он перенес его в королевское правление и тем самым обеспечил себе неоспоримое место в сердцах своих подданных.

Как и его отец, и дед до него, король Георг остро осознавал свою лояльность и свои обязательства как члена Гильдии суверенов, которую воспринимал как Королевский тред-юнион. Прекрасно сознавая высокую ответственность, он всегда с пониманием относился к тяготам и трудностям своих коллег-монархов. В значительной степени именно эта преданность гильдии – помимо родственных связей и общечеловеческих уз – обусловила ту теплоту и гостеприимство, с которыми он принял короля Норвегии Хокона, королеву Нидерландов Вильгельмину и короля Греции Георга во время их временного изгнания во время войны; вызвала сочувствие, которое он проявил к королю Югославии Петру и королю Румынии Михаю в обстоятельствах, сделавших их изгнание столь длительным; и продемонстрировала его глубокое понимание ужасных дилемм, которые стояли перед королем Бельгии Леопольдом, принцем Юго славии Павлом и царем Болгарии Борисом.

«Мой путь – это путь короля», – сказал король Эдуард VII по одному памятному случаю, и именно таковой была позиция его внука, который не мог оставаться равнодушным к судьбам и несчастьям своих собратьев по гильдии. Именно следуя духу гильдии и своему собственному чувству глубокого уважения к историческим традициям и надлежащему порядку вещей, король Георг в 1939 году повелел перезахоронить в достойной гробнице трех претендентов на трон Стюартов – принца Джеймса Эдуарда, принца Чарльза Эдуарда и Генри, кардинала Йоркского, чьи могилы в крипте собора Святого Петра в Риме пришли в запустение, – дань того, кто сам был рожден королем.

Тот рыцарь был достойный человек.

С тех пор как в первый он ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Любил он честь, учтивость и свободу;

Усердный был и ревностный вассал[209].

II

Король Георг VI был ревностным масоном, поддерживавшим связь королевской семьи с этим братством, которая, за исключением короткого периода в середине XIX века, не прерывалась с тех пор, как младший сын Георга III, Эрнест Август, герцог Камберлендский, был назначен великим мастером в 1782 году. Учитывая семейные традиции и личностные склонности, неудивительно, что король, будучи молодым человеком, ощутил влечение к ордену. Он был посвящен в 1919 году в Военно-морскую ложу № 2612, к которой принадлежали многие из его сослуживцев. Питая глубокий интерес к новому миру, в который он теперь попал, будущий король с присущим ему усердием занялся изучением церемониала и его значения, собираясь занять самое высокое положение в своей ложе; вскоре он этого достиг и в 1921 году стал мастером. Его продвижение в высших орденских чинах произошло быстро, и не только благодаря высокому положению, но и личным способностям. В 1924 году он принял на себя обязанности великого мастера масонской провинции Мидлсекс и исполнял их до своего вступления на престол.

Связи короля не ограничивались только английским масонством. В качестве герцога Йоркского он вступил в шотландское масонство в июне 1963 года, когда был принят в ложу Глаймс № 99 братом Битти, деревенским почтальоном, а в день Святого Андрея в том же году его назначили великим мастером масонства Великой ложи Шотландии. Его восшествие на престол несколькими днями позже положило конец занятию всех активных масонских должностей, но его интерес к братству не угас. Он вошел в историю масонства, создав прецедент для публичного участия британского суверена в обрядах ордена. В 1937 году он был торжественно представлен в качестве бывшего великого мастера перед большой аудиторией масонов в Альберт-Холл, и в этом качестве лично возвел в звание трех великих мастеров – герцога Кентского в 1939 году, лорда Харвуда в 1943 году и герцога Девонширского в 1948 году, – и только болезнь помешала ему сделать это в отношении лорда Скарборо в ноябре 1951 года.

Масонство содержало в себе многое, что сознательно и глубоко привлекало короля Георга: его иерархическая дисциплина; достоинство и простота церемониала, в котором он был настоящим знатоком; простота и жизненность трех великих принципов – братской любви, милосердия и истины. С годами его вера в орден становилась все более очевидной для тех, с кем он беседовал о нем; он находился под влиянием масонской символики, и записи о повседневной жизни короля свидетельствовали о его строгом следовании нравственным и духовным предписаниям масонства.

III

Король Георг обладал не только пытливым умом, который проникал в самые неожиданные уголки предмета и сохранял каждую деталь того, что он обнаруживал, но и чрезвычайно живым умом, который с непостоянством колибри перескакивал с предмета на предмет, часто с ошеломляющей быстротой. В разговоре он нередко опережал на несколько саженей остальных собеседников – некоторым удавалось его догнать, но многие так и оставались позади.

Но именно орлиный взор короля вызывал благоговейный трепет, а иногда и страх у окружающих. От него не ускользала ни одна несообразность в одежде, ни одна нелепая деталь, и он никогда не упускал случая отпустить замечание. Присутствуя на балу Гиллис в Балморале, король, едва войдя в залу, послал за главным волынщиком и спросил его, не заметил ли тот чего-нибудь необычного в килте одного из музыкантов. Тот ответил, что нет. «Да ведь складки заглажены не в ту сторону, я заметил это, как только вошел в бальный зал», – выговорил король.

И это не было единичным случаем. На торжественном параде Национальной гвардии в Виндзоре в конце войны король, проезжая вдоль строя, заметил, что у лорда Говри, вице-кавалера ордена Виктории, среди пяти рядов наград красуется Памятная медаль за китайскую кампанию и Медаль королевы Виктории за Южную Африку. Обращаясь к командующему офицеру сэру Оуэну Морсхеду, король спросил: «Известен ли вам любой другой случай, когда воин имел бы обе эти медали? Мне нет. Как же ему удалось вовремя добраться из Китая в Южную Африку?»

Внимание короля к деталям не было затуманено сентиментальностью. Первым делом, вернувшись в Букингемский дворец после свадьбы принцессы Елизаветы, он навел справки о том, почему некий выдающийся адмирал не надел свою шпагу.

Вопросы туалета всегда имели большое значение для короля. Сам он, будь то в военной форме или в гражданском платье, достиг такой безупречности, которую трудно было бы превзойти. Он также обладал великолепной физической элегантностью, каждое его движение, будь то танец, езда верхом или вынимание сигареты из портсигара и прикуривание, отличалось изяществом и скоординированностью жестов. Не будучи ни щеголем, ни денди, он тем не менее признавал важность подобающего случаю наряда и ту роль, которую он играет в достоинстве человека. В этом, как и в других чертах его характера, проявлялась присущая ему практичность; так, он сам разработал ливрею военного времени, взяв за образец военную форму, которую до сих пор носят, за исключением торжественных случаев, пажи и лакеи королевского двора в интересах национальной экономии.

Однако его величество не терпел никаких нарушений в ношении военной формы, и однажды в военное время его суровость превзошла его представление о «товарищеских отношениях» между монархами. Король Югославии Петр нанес ему визит, одетый в форму королевских военно-воздушных сил Югославии, украшенную тонкой золотой цепочкой от часов, продетой через два верхних кармана кителя. «Это часть униформы?» – холодно спросил король Георг. «Нет», – ответил король Петр. «Тогда, – велел его кум, – снимите это. Выглядит чертовски глупо и чертовски аляповато».

Примером интереса короля к современным технологиям и его скрупулезного внимания к деталям может служить инцидент, произошедший во время подготовки государственного визита президента Французской Республики в марте 1950 года. Прибытие месье Винсента Ориоля на вокзал Виктория, где его встречал король, должны были транслировать по телевидению – в то время довольно новому средству массовой информации, – и его величество проявил живейший интерес к приготовлениям. «Пожалуйста, организуйте так, – написал он командору Ричарду Колвиллу, королевскому пресс-секретарю, – чтобы можно было „увидеть“ прибытие поезда спереди. Когда я представлю президента высокопоставленным лицам, они „увидят“, что происходит, со стороны, а не со спины», – и он сопроводил свое указание кратким описанием того, как это надлежит сделать. Его приказы выполнялись неукоснительно и с тех пор стали обычной процедурой.

Не менее примечательной метаморфозой во вкусах короля послужило его отношение к произведениям искусства. Вкус менялся постепенно, становясь более устойчивым и отчетливо заметным. При восшествии на престол он испытывал обычный интерес к произведениям искусства, но с годами стал проявлять лучшие качества английского сельского джентльмена. Интересы короля Георга в основном ограничивались картинами в Виндзоре, но он принимал активное участие в послевоенном восстановлении всей королевской коллекции. Здесь опять же можно проследить дальнейшую связь с глубоким уважением королем исторических традиций и идеалов монархии. В дополнение к удовольствию, которое он получал от любования их красотой, он испытывал огромную гордость за то великолепное собрание картин, которое его предки из династии Тюдоров, Стюартов и Ганновера создали и передали по наследству, но при этом он считал себя не просто владельцем, но и попечителем и хранителем картин для потомков.

Интерес короля к содержанию и уходу за коллекцией также нельзя назвать полностью традиционным. С возрастающим вниманием он следил за очисткой и реставрацией своих любимых картин, в том числе «Портрета Дериха Борна» Гольбейна, «Группы трех старших дочерей Георга III» Гейнсборо, которую король повесил в зале для аудиенций в Букингемском дворце; а также ряд портретов семьи Георга III работы того же художника, расположив их в соответствии с первоначальной схемой Гейнсборо.

Веселость и врожденное чувство юмора служили доминирующими чертами личных качеств короля. Он обладал той смешливостью, которая так мила в человеческих отношениях, и в кругу своей семьи мог покатываться от приступов неудержимого смеха. Он также не гнушался водить пляску по залам и коридорам Букингемского дворца на домашних вечеринках, устраиваемых для его дочерей. Его восхищала шутливая радиопрограмма ITMA, и, набираясь сил после перенесенной болезни в 1951 году, он установил в своей комнате в Букингемском дворце специальный радиоприемник, дабы иметь возможность слушать Королевское варьете.

Остроумие короля – острое, едкое и пикантное – являлось частью его большой человечности, которая помогала ему устанавливать особые отношения со своими подданными всех сословий. Те, кто прислуживал ему во дворце, те, кто ухаживал за ним во время его болезни, и те, чье общение с ним было мимолетным и скоротечным, были едины в своем мнении о нем как о человеке, который был подвержен обыкновенным человеческим слабостям, но который заботился о благополучии других и испытывал искреннюю благодарность к тем, чьими услугами он пользовался[210].

Именно эта способность проявлять интерес и сочувствие к простым людям поразила воображение и вызвала расположение народов Канады, Южной Африки и, конечно же, Соединенных Штатов Америки, а в Соединенном Королевстве обеспечила королю Георгу всенародную любовь.

IV

Замечательный и восхитительный рассказ о короле-спортсмене оставлен мистером Обри Бакстоном в книге «Король в своей стране»; по сути, его спортивная жизнь в Сендрингеме и Балморале служила едва ли не единственным развлечением его величества. Он не был человеком увлечений. Его отец, помимо любви к охоте, увлекался яхтами и коллекционированием марок. У короля Георга VI не было ни одного из этих хобби. Хождение на яхтах ему нравилось, но он не чувствовал себя свободно в атмосфере яхт-клуба в Вест-Каусе; и, хотя он уделял пристальное внимание содержанию королевской коллекции марок, ему недоставало страстного филателистического интереса короля Георга V. Несмотря на то что он живо интересовался судьбой королевских конюшен и был в восторге от успехов скакунов, не разделял той любви к ипподрому, которую питала ее величество королева Елизавета II.

Более того, его привязанность к Сендрингему и Балморалу была более глубокой и всеобъемлющей, чем те возможности для занятий спортом, которые они предоставляли. Король Георг, который при других обстоятельствах мог бы стать выдающимся старшим морским офицером или, по мнению одного из его медицинских советников, хорошим врачом, являл собой, по сути, сельского джентльмена, тщательно следившего за повседневными делами своих поместий, благополучием своих арендаторов и других работников, содержавших его имущество. В своих резиденциях в Букингемском дворце и Виндзоре, а также в Роял-Лодж, Сендрингеме и Балморале, которые были его собственностью, он уделял пристальное внимание каждой детали.

Можно сказать, что он изнурял себя вниманием к деталям. Ни одно здание не могло быть пристроено к коттеджу ни в Сендрингеме, ни в Балморале, ни один новый арендатор не мог быть нанят, ни один служащий не мог быть уволен, ни одно дерево не могло быть срублено без одобрения короля, поскольку решение предоставлялось сделать ему лично, даже если он находился в Лондоне. На такую корреспонденцию он отвечал неизменно собственной рукой.

Именно в качестве сквайра Сендрингема он нашел общий язык с президентом Рузвельтом в Гайд-парке. Именно в Сендрингеме, где он родился и где ему предстояло умереть, он ощущал себя счастливым. «Добрый старый Сендрингем, – отзывался о нем король Георг V, – место, которое я люблю больше всего на свете», и его сын унаследовал такую же любовь. Ему также нравилось думать, что эта любовь и привязанность передастся будущим поколениям. «Я хочу, чтобы Лилибет и Филип тоже узнали его получше, потому что я всегда был здесь так счастлив и обожал это место», – написал он королеве Марии. Принцессе Елизавете, когда она была на Мальте со своим мужем, а принц Чарльз проводил Рождество с бабушкой и дедушкой, он сообщил: «Он так мило разгуливает по комнате, и мы всегда так рады видеть его в Сендрингеме. Он уже пятое поколение, живущее здесь, и я надеюсь, что он полюбит это место».

Судьбе было угодно, чтобы король Георг мирно скончался в том доме, который он так сильно любил.

V

Именно как глава семейства король Георг был более глубоко счастлив, чем в каком-либо другом качестве. С первых дней своей женитьбы семейная жизнь стала для него убежищем и защитой от окружающего мира, а любовь и дружеское общение с королевой служили основой его счастья на всю жизнь. По мере того, как с появлением дочерей расширялся его семейный круг, он ощущал себя еще более счастливым.

Война привела к частичной разлуке, поскольку принцессы жили в Виндзорском замке, в то время как король и королева проводили большую часть своего времени в Лондоне, хотя в определенные периоды серьезной опасности им приходилось ночевать в Виндзоре после дневного пребывания в Букингемском дворце. Король часто и с сожалением думал о том, что его дочери были лишены многих развлечений и дружеского общения, свойственных их возрасту, и делал все, что было в его силах, дабы смягчить это, насколько позволяли условия военного времени. Например, в декабре 1940 года девочки приняли участие в рождественской постановке вместе с детьми королевских арендаторов в Парковой школе. «Маргарет в роли Младенца замечательно исполнила свою роль и совсем не стеснялась. Я почти все время плакал. Это такое чудесное представление», – вспоминал король. Принцесс также поощряли к постановке ежегодной пантомимы, приводившей в восторг их отца.

Позже, когда они повзрослели, для них устраивались небольшие домашние танцевальные вечера, и, когда выпадал случай, сам король катался с ними в Большом Виндзорском парке.

Однако только в послевоенные годы принцессы смогли полноценно общаться со своими родителями. Король с гордостью наблюдал за развитием совершенно разных характеров дочерей. В принцессе Елизавете он видел проявление некоторых собственных черт: любви к спорту, искусного владения удочкой и ружьем и превосходной верховой ездой, а также такое же, как и у него самого, сочетание чувства юмора и достоинства, проницательный ум, прагматичность, внимательное отношение к деталям и глубокую преданность общественному служению. Все это доставляло ему удовольствие, и по мере того, как принцесса продолжала взрослеть и завоевывать любовь британского народа, его радость многократно увеличивалась, а гордость как отца и деда становилась безмерной.

У младшей дочери король Георг также нашел некоторые общие вкусы с собой, а некоторые – с ее старшей сестрой. Принцесса Маргарет обладала таким же острым умом и вместе с тем живым обаянием, искрометным чувством юмора, умением распознавать нелепое и блестящим даром подражания. Она также была одарена удивительной способностью играть на фортепиано на слух, с одинаковой легкостью переходя от классических произведений к песням и мелодиям мюзик-холла времен Первой мировой войны или к современной танцевальной музыке. Именно Маргарет всегда могла рассмешить своего отца, даже когда он на нее сердился, и, возможно, больше, чем кто-либо другой в семье, заставляла его смеяться, подолгу развлекать песнями, музыкой и шутками. Но при этом и она, и принцесса Елизавета могли говорить с ним и на серьезные темы.

Личности короля и королевы были настолько тесно связаны, что принцессы чаще всего воспринимали их как единое целое. По мнению дочерей, не было ничего, что они не могли бы обсудить со своими родителями. И все же принцесс нельзя было назвать избалованными. В раннем детстве король был строгим, но отзывчивым отцом, никогда не упускавшим случая пожурить, когда это было необходимо, но всегда делал это по-доброму, что скорее подчеркивало, чем уменьшало действенность упрека. Его дочерям были свойственны такие же проказы, что и обыкновенным подросткам. Но король никогда не придирался; как только упрек был высказан, с ним было покончено, и провинившуюся ждал самый теплый прием.

Шли годы, принцессы становились взрослее, и король хотел, чтобы они наслаждались максимальной свободой, совместимой с их положением, и сам участвовал во всех их развлечениях, насколько позволял его напряженный график. При этом он настаивал на том, чтобы они относились к своим постоянно растущим обязанностям со всей серьезностью. Будучи преданным своему долгу, он требовал такой же преданности и от других.

Дом и семья являлись для короля Георга олицетворением его личного благополучия. Его, королеву и их дочерей объединяло чувство глубокого счастья и взаимопонимания.

VI

Как и его отец, король Георг VI был глубоко религиозным человеком. Религия служила частью его жизненного уклада как монарха, так и человека. Он помнил о своем титуле Защитника веры и об уникальном положении, которое он занимал в традиционных церквях Англии и Шотландии, и в то же время ни один верующий не обращался с большим смирением в молитве к своему Создателю.

Король не только регулярно посещал богослужения, но и, следуя истинно викторианской традиции, ожидал такого же и от других. В Сендрингеме и Балморале ему нравилось видеть в церкви всех глав служб своего поместья вместе с их женами, и если он замечал отсутствующего (а он всегда замечал), то непременно осведомлялся о его здоровье. Сам он молился Богу как сквайр, посещая приходскую церковь вместе со всей семьей, а не как суверен в своей личной часовне. По его настоятельному желанию им не уделялось большего внимания, чем любой другой именитой семье в подобных обстоятельствах, за исключением того, что они покидали церковь раньше остальных прихожан. Это относилось и к рождественским песнопениям в канун Рождества в Сендрингеме. Король и королева с дочерями никогда не пропускали эту самую радостную службу в году, считая ее частью своего семейного Рождества.

Как обыкновенный верующий, король предпочитал простоту в богослужении. Церемониал он любил, но не ритуал. Великолепная проза английской литургии вызвала у него восхищение, но его практический ум поражался некоторым ее несоответствиям. Например, он возражал против слов «безразлично», молясь за тех, кто находится у власти, – «дабы они могли истинно и безразлично отправлять правосудие» – и разрешил в Сандрингеме заменить это слово на «беспристрастно», добавив, что «другое не имеет смысла».

Положение главы государственной церкви не позволяло королю пренебрегать благополучием других христианских церквей в его владениях. Его интерес к деятельности нонконформизма был велик, и, хотя по убеждениям и призванию он являлся последовательным протестантом, он с уважением относился к Римско-католической церкви. Король особенно высоко ценил роль, которую сыграл во время войны кардинал Хинсли, чья преданность короне на протяжении всей жизни, проницательность и стремление к христианскому сотрудничеству вызывали его восхищение. Когда в 1943 году кардинал умер, король сразу же решил, что его имя должно быть представлено на заупокойной мессе в Вестминстерском соборе, как дань признания выдающегося патриота и церковного деятеля, а также в знак уважения к его многочисленным подданным-католикам. Однако его величеству посоветовали воздержаться от этого, отчасти исходя из прецедента[211], а отчасти из-за опасности того, что Защитник веры может подвергнуться критике за такое официальное и публичное признание Римско-католической церкви. Было принято решение отправить от имени короля хвалебную телеграмму ауксилиарию (епископу-помощнику).

«Никто не был более раздражен, чем я, когда мне „посоветовали“ не присутствовать на похоронах кардинала Хинсли, – написал он королеве Марии. – Я знаю, как много он сделал для того, чтобы привести свою церковь в соответствие с нашими церквями здесь, и я собирался увидеться с ним и поблагодарить его лично… Я считаю, что это был упущенный шанс, когда отношения определенно стали лучше».

Вера короля была искренней и глубокой, а простота соответствовала его обычному и незамысловатому характеру. Ему нравилось обсуждать религиозные темы, и он вел подобные дискуссии свободно и без смущения. Будучи постоянным слушателем радиопрограммы «Воспрянь духом», он нередко затрагивал утреннюю тему в разговоре за обедом – иногда с обескураживающей прямотой. «Что вы думаете о десяти заповедях?» – неожиданно спросил он однажды сидевшую рядом с ним даму, которая, внезапно разволновавшись, не нашлась что сказать.

Духовная жизнь короля Георга, в отличие от его интереса к религиозным вопросам, с годами становилась все глубже. Духовное наставление, которое он обрел, готовясь к своей коронации, слу жило доминирующим фактором на протяжении всей его жизни. Постоянно присутствуя на всех важнейших церковных богослужениях, он и его семья попросили провести особое богослужение рано утром в день их отъезда из Сендрингема перед отплытием в Южную Африку, и аналогичная просьба была высказана о проведении специальной службы в доме Королевской ложи, когда после своей первой операции король не мог свободно передвигаться или опускаться на колени. Эта слабость причиняла ему большое огорчение, и, обладая должным чувством юмора во всех отношениях, он неоднократно извинялся за то, что ему приходится принимать причастие сидя.

Он взял за правило читать некоторые духовные труды, в частности «Жизнь Христа» Паттерсона Сайта и «Молитву» епископа Кэри, и был глубоко впечатлен, как ему казалось, неопровержимостью аргументов о Воскресении, содержащихся в книге Фрэнка Моррисона «Кто сдвинул камень?». Но, в отличие от его непринужденности в разговорах на религиозные темы, он был застенчив и не уверен в себе в более глубоких духовных вопросах. «Ваши молитвы за меня были услышаны, и я искренне благодарен», – написал он другу после своей второй болезни.

В духовной жизни короля наиболее четко соблюдался его собственный кодекс чести. «Царь будет царствовать праведно, а князья будут править справедливо», – писал пророк Исайя, и это в точности относилось и к королю Георгу. К этой истине были добавлены характерные черты праведного христианского джентльмена: спокойное и непоколебимое мужество; верность друзьям; любовь к дому и семье; простота, искренность и прямота; стойкость на пути служения долгу и памятование о Боге.

Глава 13

Последние годы жизни

1947–1952

I

Через два месяца после возвращения королевской семьи из Южной Африки в Лондон король Георг объявил о помолвке своей старшей дочери, принцессы Елизаветы, с лейтенантом Филипом Маунбеттеном, сыном принца Андрея Греческого[212].

Родившийся на острове Корфу 10 июня 1921 года, греческий принц Филип стал изгнанником своей родины годом позже, когда греческая монархия в результате военного поражения в Малой Азии пережила один из тех периодов упадка, которые периодически ее постигали. Поток турецкого национализма, недавно запущенный Мустафой Кемаль-пашой, не только смел греческую армию из Азии, но и греческого монарха с его трона. Король Константин отрекся от престола (во второй раз) в пользу своего старшего сына, Диадоха Георгия, который закончил свое первое пребывание на престоле, короткое и неудачное, в декабре 1923 года.

Однако до этой даты младший брат короля Константина, принц Андрей, имевший несчастье командовать одним из побежденных греческих армейских корпусов, едва избежал кровавой бани, посредством которой Революционный комитет генерала Пластираса обрушил месть нового режима на лидеров старого и которая привела к судебному преследованию трех бывших премьер-министров, двух бывших министров и главнокомандующего армией. Только личное вмешательство короля Георга V и других монархов спасло принца Андрея от подобной участи. Вместо этого он был лишен трона и выслан в пожизненное изгнание и вместе с женой и семьей нашел убежище в Париже.

Трагедия, постигшая королевский дом Греции, и горький опыт, через который им самим пришлось пройти, определили для родителей принца Филипа решение воспитывать своего сына как можно дальше от опасностей и интриг греческой политики. Единственной страной, где люди королевского происхождения чувствовали себя в безопасности, была Великобритания, и в возрасте восьми лет воспитание принца Филипа ограничивалось британской ветвью семьи матери. Фактически он стал вторым сыном лорда Милфорда Хейвена, и после его смерти в 1938 году опекунство над ним перешло к его младшему брату, лорду Луису Маунтбеттену[213].

После четырех лет обучения в «Олд-Табор скул» в Чиаме, графство Суррей, принц Филип попал под влияние гения образования доктора Курта Хана, который был личным советником принца Макса Баденского в период правления этого несчастного государственного деятеля в 1918 году в качестве последнего канцлера кайзера. В 1920 году принц Макс выделил крыло школы Залем под современную частную школу, которая под руководством доктора Хана должна была сочетать в себе лучшие британские и немецкие методы формирования характера и привития знаний. За десять лет Залемская школа превратилась из смелого эксперимента с четырьмя учениками в солидный колледж с пятьюстами пансионерами, а система, на которой она была основана, получила признание во всей Европе как один из самых смелых и успешных образовательных экспериментов нашего времени.

Поэтому в 1934 году принц Филип отправился в Залем, но его пребывание там оказалось непродолжительным. В гитлеровской Германии не было места для людей с либеральными взглядами и еврейским происхождением Курта Хана, и, более того, его давняя связь с принцем Максом Баденским, «Человеком ноября 1918 года», с самого начала делала его объектом нацистских нападок и преследований. Хан был арестован как «враг государства», и его с трудом удалось освободить благодаря личному вмешательству принца Бертольда Баденского в переговоры с президентом фон Гинденбургом, которое поддержали протесты его друзей в Великобритании и других странах Европы. Невзирая на превратности судьбы, доктор Хан восстановил свою школу в Гордонстоуне в Морейшире, и принц Филип последовал за ним.

Учитывая морские традиции британской ветви Маунтбеттенов, вполне естественно, что принц Филип выбрал Королевский флот в качестве своей карьеры. Он поступил в Дартмут в 1939 году и именно во время королевского визита в колледж летом того же года впервые встретил принцессу Елизавету. Ему тогда было восемнадцать лет, а ей – тринадцать.

Принц Филип обладал, помимо других выдающихся качеств, таких как изящество и сильный характер, чертами прирожденного морского офицера, что было ранее описано доктором Ханом.

«Ему все доверяют, его любят и уважают, – пророчески написал его директор в декабре 1938 года. – Из всех мальчиков в школе у него самое высоко чувство долга. Принц Филип – прирожденный лидер, но ему потребуется служба с высокими требованиями, чтобы показать себя с наилучшей стороны. Его лучшее качество – выдающийся, его второе лучшее качество – недостаточно хорош. Принц Филип оставит свой след в любой профессии, где ему придется проявить себя в полной мере. Его дар пропал бы втуне, если бы вскоре он был обречен вести жизнь, в которой ни вышестоящие офицеры, ни рутина дня не заставляли бы его использовать свои скрытые ресурсы».

Этот прогноз и анализ характера оправдались во всех отношениях. Карьера принца Филипа как военно-морского офицера была действительно блестящей. Он выиграл Королевский турнир в Дартмуте. Мнение его первого капитана о нем было лаконичным: «Мой лучший мичман», а его первый адмирал написал о нем, что он лучший младший командир во флоте. Его поведение на линкоре Valiant в битве у мыса Матапан[214] принесло ему благодарность капитана, выраженную в следующих словах: «Благодаря его бдительности и пониманию ситуации мы смогли потопить за пять минут два итальянских крейсера с восьмидюймовыми орудиями».

Это был человек, в которого принцесса Елизавета была влюблена с первой встречи.

Обоюдная переписка поддерживалась на протяжении всей войны, и принц Филип провел несколько из своих редких отпусков в Виндзоре, где как-то развлекал короля Георга рассказом о своих приключениях в Средиземном море. Хотя характер сложившихся отношений между ним и принцессой Елизаветой не вызывал сомнения, и король, и королева решили пока не придавать им особого значения, и, когда король Георг Греческий заговорил с ними о женитьбе своего юного родственника, он не получил поддержки.

«Мы оба считаем, что она еще слишком молода для этого, поскольку никогда не встречала молодого человека своего возраста… – написал король королеве Марии. – Мне нравится Филип. Он умен, обладает хорошим чувством юмора и правильно мыслит… Мы намерены сказать Георгу, что Филипу лучше пока об этом не думать».

Тем временем принц Филип стремился упорядочить свой будущий статус офицера британского флота, но этот вопрос вызывал ряд затруднений. Хотя он жил в Великобритании с восьмилетнего возраста и всю войну прослужил на военно-морском флоте, его положение в стране предусматривалось лишь временными правилами обороны (вооруженной службы) 1939 года. Согласно Уставу Адмиралтейства, он мог получить постоянный патент на офицерский чин только в том случае, если бы стал британским подданным, к чему он так старательно стремился. Однако король Георг, с его строгим чувством корректности отношений между монархами, считал, что король Греции должен сначала одобрить подобные действия. Он посоветовал лорду Луису Маунтбеттену, настойчиво просившему за своего племянника, проконсультироваться с греческим королем в Каире, и осенью 1944 года согласие монарха было получено.

Вопрос оставался нерешенным до следующей весны, когда по инициативе короля он был поднят в министерстве внутренних дел и стал предметом серьезного обсуждения между министром внутренних дел, премьер-министром и министром иностранных дел. Хотя принц Филип был полностью готов отказаться от членства в греческой и датской королевских семьях, а король Греции дал на это согласие, необходимо было учесть и другие аспекты внешней политики.

За неудачным визитом мистера Черчилля и мистера Идена в Афины на Рождество 1944 года, в результате которого архиепископ Дамаскин был назначен регентом Греции, а генерал Пластирас – премьер-министром, последовал период беспокойной политической активности, который перерос в вооруженный конфликт между правыми и левыми[215]. Весной 1945 года было далеко не очевидно, что король Греции Георг вернется на свой трон.

В этих обстоятельствах считалось, что принятие членом греческого королевского дома британского подданства может быть воспринято неправильно с двух точек зрения. С одной стороны, это могли бы счесть признаком британской поддержки греческих роялистов; с другой стороны, могли бы расценить как признак того, что будущие перспективы греческой монархии были настолько мрачными, что члены греческого королевского дома вынуждены искать убежища в других странах. Поэтому кабинет министров посоветовал его величеству отложить вопрос о получении гражданства принцем Филипом до конца марта 1946 года, когда в Греции состоятся всеобщие выборы и плебисцит по вопросу о монархии, и этот совет был принят.

Результатом плебисцита стало принятие декларации, призывающей короля Греции вернуться в Афины, что он и сделал 28 сентября 1946 года. Это, однако, послужило еще одной задержкой в решении вопросов, связанных с делами принца Филипа, поскольку высказывалось мнение, что для успешного правления греческого короля необходимо, чтобы член дома, по прямой линии наследования, отказался от своего греческого гражданства сразу же после возвращения короля на трон в Грецию.

Так что к концу 1946 года вопрос о принятии принцем Филипом британского подданства стал еще более актуальным, но оставался спорный вопрос об его титуле. Следуя примеру двух дочерей принца Кристиана Шлезвиг-Гольштейнского и принцессы Елены, которые во время великой отмены немецких титулов в 1917 году просто исключили «Шлезвиг-Гольштейн» из своих фамилий и сохранили титул «высочество», король был готов даровать право и привилегию титула «его королевское высочество принц Филип», что было одобрено премьер-министром и лордом Маунтбеттеном. Однако этот вопрос был неожиданно решен самим принцем Филипом, который с нескрываемой твердостью заявил, что, хотя он и высоко ценит предложение его величества, он предпочел бы не пользоваться его преимуществами, а после принятия подданства стать известным как «лейтенант Филип… R.N. (Royal Navy)». Его решение одновременно порадовало и произвело благоприятное впечатление на короля Георга, который сразу же с ним согласился.

Таким образом, вопрос о титуле был решен, осталась только проблема поиска подходящей фамилии. У королевского дома Греции и Дании не имелось фамилии, а предположение об Олдкасл – англизированной форме Ольденбурга, откуда изначально произошел дом Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбург, – не вызвало одобрения. Министру внутренних дел мистеру Джеймсу Чутеру Иду оставалось только предложить новому британскому подданному взять фамилию своей матери – Маунтбеттен. Это сразу же было одоб рено всеми сторонами, и в London Gazette 18 марта 1947 года появилось соответствующее объявление.

В это время королевская семья находилась в Южной Африке, и, хотя все полагали, что принятие подданства принцем Филипом служит подготовительным шагом к объявлению о его помолвке с принцессой Елизаветой, слухи о которой уже ходили некоторое время и которая официально не опровергалась, король Георг все еще не дал на нее своего согласия. Ему всегда нравился принц Филип, и он стал еще выше ценить его, будучи под самым благоприятным впечатлением от того, как он повел себя в вопросе принятия имени и титула, но ему было трудно поверить, что его старшая дочь действительно влюбилась в первого встретившегося ей молодого человека. Возможно, он также боялся лишиться ее присутствия в том тесном и счастливом семейном кругу, служившем ему радостью и утешением с первых дней его женитьбы в Роял-Лодж. В любом случае он не хотел принимать окончательного решения до завершения поездки по Южной Африке, пока принцесса Елизавета не достигнет совершеннолетия.

Однако по возвращении королевской семьи в Англию не могло быть никаких сомнений относительно желаний и привязанностей обеих сторон, и их настойчивость и терпение были вознаграждены, когда 10 июля из Букингемского дворца было сделано следующее заявление:

«С величайшей радостью король и королева объявляют о помолвке их горячо любимой дочери принцессы Елизаветы с лейтенантом Королевского военно-морского флота Филипом Маунтбеттеном, сыном покойного принца Андрея Греческого и принцессы [принцессы Алисы Баттенбергской], на каковой союз король с радостью дает свое согласие».

Объявление о помолвке вызвало новый подъем приверженности и преданности монархии и королевской семье. Принцесса Елизавета уже завоевала место в сердцах народа своего отца, тем более что она недавно проявила трогательную преданность делу служения им и их благополучию, что было воспринято с огромным теплом и с благодарностью. К тому же принцесса, которая по рождению являлась лидером и представительницей молодежи Содружества, могла бы сделать много полезного, внеся свежую струю в деятельность короля, всеобщего символа, и умножить силу своего влияния, разделив ее со своим супругом, таким же молодым человеком.

Но публику особенно радовало то обстоятельство, что молодая пара стремилась соединиться по единственной причине – желанию собственных любящих сердец. Народ был в восторге от выбора принцессы Елизаветы. Бесспорное обаяние и привлекательность лейтенанта Маунтбеттена, его доблестный военный послужной список и очевидная преданность особенно привлекли внимание всей той романтической и привязанной к монархии части так называемой «сдержанной» британской публики, привыкшей скрывать свои чувства глубоко внутри. «По счастливой случайности, – писал один из ее представителей, – принцесса отдала свою руку тому, кто одновременно удовлетворял двум явно расходящимся мнениям относительно качеств супруга: мнению тех, с одной стороны, кто хотел, чтобы он был британским подданным, и, с другой, тех, кто считал наличие королевской крови обязательным условием»[216].

Четыре месяца спустя, 20 ноября, они поженились; но перед этим событием король Георг воспользовался случаем, чтобы выразить свою радость и одобрение, оказав почести им обоим.

«Я вручаю орден Подвязки Лилибет в следующий вторник, 11 ноября, – написал он королеве Марии, – так что она будет выше по отношению к Филипу, которому я вручаю орден 19 ноября. Я распорядился, чтобы ему было присвоено звание королевского высочества и чтобы его пэрские титулы были следующими: барон Гринвич, граф Маунтбеттен и герцог Эдинбургский.

Об этом будет объявлено в утренних газетах 20 ноября, включая вручение ордена Подвязки.

Это очень много – дать человеку сразу все, но я знаю, что Филип понимает свою новую ответственность, связанную с его браком с Лилибет».

Свадьба принцессы Елизаветы и лейтенанта Филипа Маунтбеттена была отпразднована в Вестминстерском аббатстве с пышностью и достоинством, как того подобает дочери короля, которой впоследствии надлежит стать королевой, но при этом со всей красотой и простотой обряда бракосочетания англиканской церкви, что, как подчеркнул в своем обращении архиепископ Кентерберийский, «по сути своей совершенно то же самое, как и для любого деревенского жителя, который мог бы сочетаться браком сегодня в какой-нибудь маленькой сельской церкви в отдаленной деревушке».

Короли, королевы и принцы собрались вместе на крупнейшем в двадцатом столетии празднике членов королевской семьи, как правящих, так и находящихся в изгнании, и среди множества почетных гостей присутствовали и ветераны Содружества, мистер Черчилль, мистер Маккензи Кинг и генерал Смэтс. Британская публика встретила это событие с бурным восторгом, радуясь возможности подтвердить свою преданность короне и выразить свое расположение к молодоженам, а тем временем люди во всех странах благодаря радио и телевидению смогли с огромным интересом следить за церемонией бракосочетания. Королевская свадьба являлась не просто событием в истории Британского Содружества. Для каждого присутствующего иностранца это стало наглядным уроком, вдвойне показательным в нынешнем бедственном положении Европы, стабильности политических институтов Великобритании и единства нации в выражении ее уважении к традициям и верности трону. В этом никто не мог бы сомневаться. Как выразился один высокопоставленный иностранный гость на приеме в Букингемском дворце: «Страна, которая может устроить такой праздник, как этот, никогда не пойдет по миру».

В этот день король Георг испытывал смешанные чувства. Его любовь к дочери, радость за ее счастье и уверенность в ее будущем смешивались с глубокой печалью из-за того, что она покидает его собственный дом. Кое-что из своих чувств он выразил принцессе Елизавете в трогательном письме во время ее медового месяца:

«…Я был так горд тобой и взволнован, что ты была так близко ко мне, пока мы долго шли по Вестминстерскому аббатству, но, когда я вручил твою руку архиепископу, я почувствовал, что потерял что-то очень ценное. Ты была так спокойна и собранна во время службы и произносила свои слова с такой убежденностью, что я понял: все в порядке.

Я так рад, что ты написала маме, что считаешь, что долгое ожидание вашей помолвки и свадьбы было к лучшему. Я боялся, что ты подумаешь, будто я был бессердечен по этому поводу. Как ты знаешь, я так хотел, чтобы ты поехала в Южную Африку. Наша семья, четверо нас, королевская семья должна оставаться вместе, с пополнением, конечно, в подходящие моменты! Все эти годы я с гордостью наблюдал, как ты растешь под умелым руководством твоей мамы, которая, как ты знаешь, в моих глазах является самым замечательным человеком на свете, и я знаю, что всегда могу рассчитывать на тебя, а теперь и на Филипа в своей работе. Твой уход оставил в нашей жизни большой пробел, но помни, что твой старый дом по-прежнему твой, и возвращайся в него как можно чаще. Я вижу, что ты безмерно счастлива с Филипом, и это правильно, но не забывай нас – таково желание

Твоего всегда любящего и преданного отца».

II

Вручение ордена Подвязки принцессе Елизавете и ее супругу во время их свадьбы и вселения в Виндзор 23 апреля 1948 года, по случаю шестисотлетия со дня основания ордена, являлось выражением того глубокого и неизменного интереса, который король Георг проявлял в статусе и управлении этого старейшего рыцарского ордена, главой которого был суверен.

Со времени основания ордена Эдуардом III в 1348 году право пожалования рыцарства всегда оставалось прерогативой суверена – прерогативой, которая, однако, осуществлялась при различных обстоятельствах. До XVIII века действовала система выборов, проводимых уже имеющимися рыцарями, предоставлявшая королю помощь и советы при пожаловании званий. После смерти рыцаря члены ордена созывались на встречу с сувереном, требовался кворум из шести человек, и каждый из них представлял ему имена девяти «безупречных» кандидатов. Эти кандидатуры представлялись прелатом ордена королю, который выбирал «из числа названных того, кто будет иметь наибольшее количество голосов, а также того, кого суверен сочтет наиболее благоприятным для своей короны и королевства»[217].

Неизвестно, когда именно этот порядок был отменен, но известно, что Карл II от своих щедрот пожаловал орден Подвязки своим незаконнорожденным сыновьям, а Георг I при назначении кавалеров ордена последовал совету своего главного министра, сославшись на недостаточное знакомство с английскими людьми и политикой – а на самом деле английского языка. Таким образом постепенно сложился устоявшийся, хоть и неписаный, обычай, признаваемый как монархом, так и премьер-министром, согласно которому ни один из них не мог делать назначений в орден без рекомендации другого.

Несмотря на то что тогдашний премьер-министр проявлял величайшую заботу, предлагая суверену советы, направленные на сохранение высшей цели и безупречности образца членства в ордене, нельзя было отрицать, что орден Подвязки превратился в «политическую» награду, присуждаемую в соответствии с рекомендациями партии. Он также утратил часть своего христианского значения с тех пор, как, в угоду требованиям внешней политики, его поочередно жаловали то шаху Персии, то императору Японии.

Интерес короля Георга VI к будущему ордена Подвязки и его желание освободить его от влияния политики проявились с самых первых дней его правления. Он очень гордился тем, что получил великий рыцарский орден из рук своего отца, считая высокой честью – быть главой ордена, который, по его глубокому убеждению, должен носить неполитический характер. Это составляло часть его глубокой веры в идеалы монархии, важнейшим атрибутом которой служил «Источник чести», и, хотя он полностью признавал необходимость «политических» почестей, он был в равной степени убежден, что предоставление членства в главных орденах – Подвязки, Чертополоха и Святого Патрика – должно, как и орден «За заслуги», быть исключительным даром монарха.

Король собирался поднять этот вопрос перед мистером Чемберленом, но помешала война. Однако к моменту ее окончания в рядах ордена Подвязки оставалось семь вакансий, и существующая политическая ситуация способствовала исполнению желаний короля по их заполнению. Помимо выдающихся военачальников на море, суше и в воздухе, многие из возможных кандидатов на политическом поприще были активными членами Консервативной партии, которые вряд ли могли рассчитывать на рекомендации лейбористского правительства. Более того, Лейбористская партия в целом была крайне скупа на почести.

Поэтому, подыскивая подходящих кандидатов, король Георг отклонил романтизированное предложение мистера Черчилля, который разделял его взгляды и сам дважды отказывался от ордена Подвязки, вернуться к принципам основателя ордена Эдуарда III и назначить «молодых паладинов», и задал этот вопрос непосредственно своему новому премьер-министру в мае 1946 года.

«Я говорил с Эттли о будущих рыцарях ордена, – написал он в своем дневнике. – Его сторонники против принятия почестей, и большинство получателей должны быть из другой партии. Я хочу, чтобы это было не политизировано и стало моим пожалованием. Естественно, я поделюсь с ним своими идеями».

После этого разговора последовали консультации между премьер-министром и мистером Черчиллем и другими советниками короля, в результате которых мистер Эттли 23 июля получил возможность обратиться к королю с советом – его величеству следует вручать не только орден Подвязки, но и орден Чертополоха и Святого Патрика на том же основании, что и орден «За заслуги», а именно без какого-либо официального представления премьер-министра. Этот принцип был четко закреплен в 1902 году, когда был учрежден орден «За заслуги», и новая процедура для великих рыцарских орденов стала аналогичной той, которую суверен всегда сохранял в отношении своих близких родственников и членов иностранных королевских семей, а именно право жаловать по конституции, а не по совету своих министров.

Король Георг был очень доволен результатами своих переговоров, которые привели к столь благоприятному решению в соответствии с его желаниями и с тем, что он считал правильным. В письме королеве Марии он сообщил ей о новом статусе ордена, одновременно ознакомив ее с предполагаемыми назначениями, выбор которых был особенно удачным.

«…На данный момент в ордене Подвязки имеется 7 вакансий, и после переговоров с премьер-министром и Уинстоном я принял решение о том, чтобы награждение орденом Подвязки и Чертополоха находилось в моих руках, как и орден Заслуг. В декабре будут объявлены имена следующих новых рыцарей: лорд Эддисон, лорд Крэнборн, лорд Аланбрук, лорд Александр, лорд Портал (летчик) и лорд Монтгомери.

Эддисон принимает пост лидера палаты лордов, а Боббети (лорд Крэнборн) – пост лидера оппозиции. Остальные – за их выдающиеся заслуги вовремя войны.

Поскольку у нас их 6 из 7, я думаю, было бы неплохо устроить для них специальное посвящение в рыцари в Bow Room, где также присутствовали бы и остальные рыцари. Я очень надеюсь, что вы сможете прийти на встречу, которую я предлагаю во вторник, 17 декабря, в 3:15 пополудни. Я предлагаю, чтобы рыцари надели мантии и воротнички поверх обычной одежды, так что, пожалуйста, наденьте свою и специальную шляпу. Если вы с Лилибет захотите надеть ленту и звезду, пожалуйста, наденьте их на дневное платье.

Я прорабатываю детали церемонии с герольдмейстером ордена Подвязки. Я хочу уведомить вас как можно подробнее».

Объявление о возвращении королю права на присвоение звания рыцаря Подвязки и выбор тех лиц, которых он решил таким образом наградить, было сделано 7 декабря 1946 года, а десять дней спустя, как он и планировал, его величество провел особую церемонию посвящения в Букингемском дворце. Это была всего лишь вторая подобная церемония, проведенная в XX веке, и король старательно соблюдал порядок этой процедуры, из которой с течением времени были исключены различные существенные моменты. Он постарался сделать акцент на ее христианском характере. С этой целью он решил отойти от прецедентов и сам обратиться к собравшимся рыцарям, сделав это с трогательной простотой:

«Это первая церемония посвящения, проведенная после Первой мировой войны (1914–1918), и первая, в которой приняли участие нынешние рыцари. Наш орден, помимо того что является рыцарским, прежде всего христианский. Во время самой церемонии посвящения вы увидите, что будут произнесены древние наставления, а также представлены отдельные эмблемы ордена, обозначающие их христианский смысл. Эти наставления были возрождены после многих лет забвения».

Его собственный отчет о ходе событий изложен в дневнике короля за тот день (17 декабря):

«Во второй половине дня я провел Капитул членов ордена Подвязки, первый с 1911 года. Присутствовали все рыцари, кроме лорда Дерби, и я посвятил в рыцари шестерых из семи избранных. Лордов Эддисона, Крэнборна, Маунтбеттена, Аланбрука, Портала и Монтгомери. Лорд Александр был в Канаде. Церемонию мне при шлось переделать из древнего обряда, модернизировав ее в соответствии со временем, в котором мы живем. При представлении каждой эмблемы ордена произносились древние наставления, а новые рыцари принимали присягу. Церемония проходила в Bow Room. Мы все надели мантии ордена Подвязки и воротнички поверх светского платья или военной формы. Мне показалось, что все прошло очень хорошо».

Глубокий интерес и забота короля о великом ордене, монархом которого он являлся, не ограничивались церемониями самого ордена Подвязки. Однажды, по случаю постановки «Генриха VIII» в Стрэдфорде, он посетил мистера Энтони Куэйла в его гримерной и, поздравив его с выступлением, показал ему на примере его собственной ноги, как правильно следует носить подвязку.

Шестисотлетие основания благороднейшего ордена Подвязки было отмечено специальным собранием Капитула рыцарей, состоявшимся 23 апреля 1948 года (в День святого Георгия). По этому случаю была возрождена вся пышность церемонии ордена, и в Тронном зале Виндзорского замка король Георг наградил принцессу Елизавету знаками отличия дамы благороднейшего ордена, а герцога Эдинбургского и еще пятерых возвел в звания рыцарей-компаньонов, повторив речь, которую он составил два года назад.

По окончании церемонии король и королева, в сопровождении двадцати двух рыцарей, вместе с кавалерами ордена и герольдами в роскошном облачении, помощниками герольдов и герольдмейстерами, направились пышной процессией из замка на торжественную службу в часовне Святого Георгия. В тот день стояла прекрасная весенняя погода. Солнечный свет блестел на шлемах, доспехах и обнаженных саблях дворцовой кавалерии и на украшенных драгоценными камнями регалиях рыцарей. Толпы зрителей собрались по сторонам процессии, приветствуя своего монарха и его супругу, когда они проходили среди величественной пышности, которой славится Британия и которой восхищается британский народ. В мрачные военные годы они были лишены всего этого, и краткие проблески красок и пышного великолепия, которые они могли увидеть на фоне мрачной суровости послевоенной жизни, были особенно желанны. Толпа восторженно приветствовала короля и королеву и снова разразилась аплодисментами, когда новый королевский рыцарь и его леди милосердие последовали за ними.

До правления короля Георга в течение по меньшей мере ста пятидесяти лет собрания ордена проводились по счастливой случайности, и его величество хотел, чтобы после шестисотой годовщины они проводились ежегодно. В 1949 году его болезнь сделала это невозможным, но в 1950 году в церкви Святого Георгия состоялась торжественная процессия и служба, а год спустя, 9 мая 1951 года, король посвятил в рыцарский сан короля Дании Фредерика IX вместе с герцогом Веллингтоном, лордом Фортескью и лордом Аллендейлом.

III

Через три дня после величественной церемонии шестисотлетия ордена Подвязки король Георг и королева Елизавета отпраздновали более интимную годовщину: 26 апреля 1948 года стал днем их серебряной свадьбы. Хотя это событие было, по сути, и в первую очередь личным, оно стало поводом для еще одной яркой и спонтанной демонстрации народного обожания и преданности. При ярком солнечном свете король и королева сквозь ликующую толпу прибыли в величественном ландо в собор Святого Павла, чтобы в кругу своей семьи и перед прихожанами, насчитывавшими около четырехсот человек, присутствовать на благодарственной и торжественной службе. Кроме того, они проехали в открытой машине двадцать миль по улицам Лондона, где были встречены бурными овациями. По возвращении во дворец их несколько раз вызывали на балкон, чтобы выразить им свою любовь и признательность, и в тот же вечер они оба выступили по радио.

Это был день выражения взаимной благодарности: день выражения благодарности королем и королевой за дарованный им долгий период совместного счастья и преданности британского народа своему суверену и его супруге, которые в течение двадцати пяти лет не жалели усилий и не боялись никаких опасностей, дабы стать самой образцовой семьей во всех доминионах.

«Королевский брак – это блестящее воплощение универсального явления, и, как таковой, он приковывает к себе внимание человечества, – написал Уолтер Бейджхот за восемьдесят лет до этого. – Мы пришли к убеждению, что иметь добродетельного государя – это естественно и что семейные добродетели с такой же вероятностью можно найти на тронах, как и выдающиеся там, где они есть». За двадцать пять лет супружеской жизни и одиннадцать лет правления короля Георга и королевы Елизаветы мир увидел воплощение этих принципов. Высокие надежды, которые они подавали как герцог и герцогиня Йоркские, были в полной мере оправданы в последующие годы, когда они вместе преодолевали опасности и беды британцев. Вместе с дочерьми они стали единым символом всей национальной жизни своих народов, их труда и развлечений, их искусств и наук и особенно доброжелательных отношений в семейной жизни. Простыми словами Священного Писания можно было бы сказать о короле Георге, рядом с которым находилась его королева, неразлучная с ним в мыслях обо всем: «Весь народ обратил на это внимание, и им понравилось, как и все, что делал король, нравилось всему народу».

Именно это всеобщее одобрение их величеств придало демонстрации во время их серебряной свадьбы особое значение. Появилась надежда (хотя и иллюзорная), что Британия стоит на пороге периода экономического подъема и что грядущие годы принесут всем заслуженный мир и радость, и особенно королю и королеве.

Для самих короля и королевы этот повсеместный всплеск верности и преданности, свидетельства которого лились на них со всех концов Содружества, стал подлинным и приятным сюрпризом. «Мы оба были ошеломлены оказанным нам приемом, – писал король Георг своей матери. – Мы получили так много приятных писем от всех и каждого с благодарностью за то, что мы пытались сделать за эти годы. Это, конечно, же побуждает нас к дальнейшим усилиям».

И в самом деле, в начале 1948 года казалось, что перед королем открылась новая глава в его служении и деятельности. 6 марта было объявлено, что вместе с королевой и принцессой Маргарет он намерен следующей весной совершить визиты в Австралию и Новую Зеландию, аналогичные тем, что он совершил как суверен в Канаду и Южную Африку. Помимо государственных забот, которые всегда тяготили его, он, казалось, находился в прекрасном здравии, и в апреле, месяце напряженном, в течение которого, среди прочих волнующих событий, произошли открытие мемориала президенту Рузвельту на Гросвенор-сквер, церемония вручения ордена Подвязки и празднования серебряной свадьбы, было отмечено, как хорошо он выглядит.

Однако эта видимость оказалась обманчивой. Король еще не полностью оправился от напряжения военных лет, истощивших его душу и тело. Поездка по Южной Африке, хотя и доставила ему огромное удовольствие, сильно утомила его, а его темперамент не способствовал быстрому восстановлению нервных и физических резервов. В течение некоторого времени он страдал от судорог в обеих ногах – впервые он заметил это в январе, – поначалу он старался не обращать на них внимания, но судороги постепенно усиливались, так что к августу он «большую часть времени испытывал дискомфорт». В начале отпуска в Балморале он почувствовал улучшение. Он обнаружил, что физические упражнения пошли ему на пользу, и к вечеру после дня охоты он не чувствовал себя уставшим, но к концу месяца наступило заметное ухудшение; его левая нога оставалась онемелой весь день, и боль не давала ему спать по ночам. Позже основной центр боли переместился на правую ногу.

Король вернулся в Лондон 8 октября и две недели спустя (20 октября) вызвал к себе сэра Мортона Смарта, много лет лечившего его от растяжений и подобных недугов. Сэр Мортон был серьезно обеспокоен состоянием, в котором он нашел правую ногу короля, и настоял на получении дополнительного заключения от главного медицинского советника его величества, сэра Мориса Кэссиди. А тем временем он назначил лечение, которое в некоторой степени облегчило состояние пациента.

В тот период королевский календарь был плотно заполнен. 24 октября королева и король Дании прибыли с визитом, а два дня спустя король впервые после войны открыл парламент в полном составе. Только 30 октября его осмотрели сэр Морис Кэссиди, сэр Мортон Смарт и сэр Томас Данхилл. Все пришли к единодушному заключению, что состояние короля серьезное. Они решили немедленно обратиться к профессору Джеймсу Лермонту из Эдинбурга, одному из крупнейших специалистов по сосудистым заболеваниям в стране, и одновременно предупредили сэра Алана Ласеллса, что, по их мнению, предполагаемый визит в Австралию и Новую Зеландию в интересах короля следует отложить. Принятие такого решения было серьезным делом, поскольку планирование королевского визита уже достигло продвинутой стадии подготовки, и бригадный генерал Норман Гуоткин собирался отправиться в Австралию для координации мероприятий в Канберре и столицах штатов. Доводы врачей оказались настолько убедительными, что бригадиру Гуоткину было рекомендовано отложить его отъезд до тех пор, пока не будут сделаны рентгеновские снимки и взяты анализы крови, а также пока 12 ноября профессор Лермонт не проведет свое обследование.

Тем временем король настоял на исполнении ряда утомительных обязанностей, включая смотр Территориальной армии в Гайд-парке 31 октября и службу в честь Дня памяти в Кенотафе в воскресенье 7 ноября. Вопреки медицинским рекомендациям он явился на последнюю церемонию и, как всегда, не желая излишне обременять заботами других, не позволил ни слова сказать о своем серьезном состоянии принцессе Елизавете, которая в то время ожидала рождения своего первенца.

Осмотр, проведенный профессором Лермонтом 12 ноября, показал (и присутствовавшие согласились с его диагнозом), что у короля ранняя стадия артериосклероза; существовала опасность развития гангрены, и поначалу возникли серьезные опасения, что ему грозит ампутация правой ноги.

Обсуждался также вопрос о королевской поездке. Врачи единогласно согласились, что вопрос здоровья стоит очень серьезно, но король был полон решимости ехать, если существует хоть какая-то возможность – отчасти потому, что ему этого очень хотелось, отчасти из-за большого разочарования и неудобств, которые, как он знал, повлекут за собой для народов Австралии и Новой Зеландии отсрочка или отмена визита, а отчасти из-за его врожденного нежелания отказываться от принятых решений ни при каких обстоятельствах. Он попросил рассмотреть альтернативу более короткой программы с гораздо меньшим объемом работы, но и в этом случае его медицинские консультанты оказались непреклонны. Они не могли согласиться даже на сокращение тура, поскольку тогда были практически убеждены, что ампутация неизбежна. Возражения короля были окончательно отклонены 16 ноября, и после того, как об отмене тура было сообщено премьер-министрам Великобритании, Австралии и Новой Зеландии, 23 ноября вышел следующий бюллетень:

«Король страдает от нарушения кровообращения в ножных артериях, которое лишь недавно обострилось; нарушение кровоснабжения правой стопы вызывает беспокойство. Ему рекомендован полный покой и начато лечение для улучшения кровообращения в ногах, которое должно проводиться безотлагательно и в течение длительного периода времени. Хотя общее состояние здоровья его величества, включая состояние его сердца, не дает поводов для беспокойства, нет никаких сомнений в том, что напряжение последних двенадцати лет заметно повлияло на его устойчивость к физическому переутомлению.

Мы вынуждены сделать вывод, что для его величества опасно отправляться в долгое путешествие, которое могло бы задержать его выздоровление и, возможно, повысило бы риск ухудшения состояния конечности. Поэтому мы с глубоким сожалением сообщаем, что визит короля в Австралию и Новую Зеландию не должен состояться в следующем году».

Приняв это решение с большой неохотой, король Георг сделался чрезвычайно послушным пациентом. Он чувствовал сильную усталость и, как только уступил уговорам врачей, успокоился под воздействием консервативного лечения, приветствуя период вынужденного бездействия. Его здоровье быстро улучшилось, и к началу декабря опасность ампутации миновала. «Я думаю, что Лермонт удивлен и доволен двухнедельным лечением, так что сегодня я чувствую себя гораздо лучше, – написал он королеве Марии. – Но я начинаю уставать лежать в постели, поскольку чувствую себя вполне отдохнувшим, и это хорошо».

Огромную радость он испытал 14 ноября, когда у него родился первый внук, и он особенно был рад тому, что достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы присутствовать на крестинах маленького принца месяц спустя[218].

И король, и королева были преисполнены благодарности за тот огромный всплеск благожелательности и расположения, которыми был отмечен минувший год – год, который стал свидетелем ярких личных событий в их жизни: серебряной свадьбы, рождения внука и болезни короля. Со всего мира пришло бесчисленное количество посланий с выражением любви и преданности, а также сочувствия из-за недуга короля, который выразил свою благодарность за это в своей рождественской радиопередаче, передававшейся по этому случаю из Букингемского дворца.

О своей болезни он сказал: «По иронии судьбы месяц назад мне пришлось принять решение, которое причинило мне много огорчений, – отложить, по совету моих врачей, путешествие, к которому мои соотечественники в Австралии и Новой Зеландии так кропотливо готовились. Но теперь, несмотря на разочарование, которое причинял другим, я могу ощущать волну сочувствия и заботы, которая нахлынула на меня не только от самих австралийцев и новозеландцев, но и от друзей, знакомых и незнакомых в этой старой стране, и от каждого члена великого братства наций, к которому мы все принадлежим, – и, конечно же, от многих сотен людей в других странах, которые желают нам добра. Королева и я были глубоко тронуты и умиротворены этими проявлениями любви и преданности со стороны нашего народа».

Благодаря лечению, назначенному врачами, состояние сосудов короля, а также его общее состояние здоровья улучшились настолько, что он смог отправиться в Сендрингем на Новый год. Он сам нашел себе занятие и, к большому удовольствию профессора Лермонта, который постоянно сопровождал его, сам разработал и сконструировал некоторые приспособления для собственного использования. Он смог совершать короткие прогулки и к 18 января достаточно оправился, чтобы заняться охотой, но после обеда он добросовестно отдыхал в постели. По возвращении в Лондон в конце февраля король возобновил ограниченную программу аудиенций и провел церемонию посвящения. Он полагал, что находится на пути к полному выздоровлению.

Поэтому король был крайне разочарован результатами всестороннего обследования, проведенного его врачами 3 марта. Они пришли к взвешенному мнению, что, хотя их пациент положительно отреагировал на предписанное лечение, достигнутое состояние здоровья будет поддерживаться на нынешнем уровне только в том случае, если он продолжит вести жизнь с ограниченной активностью, что, по причине его темперамента, было невозможно. Для счастливого будущего ему требовалось провести остаток жизни как можно более полноценно, и с этой целью врачи рекомендовали ему провести симпатэктомию в правом поясничном отделе позвоночника.

Первой реакцией короля на это предложение, высказанное ему профессором Лермонтом и профессором Патерсоном Россом, было крайнее раздражение. «Значит, все наше лечение оказалось пустой тратой времени», – возмутился он. Однако он немного успокоился, когда ему пояснили, что благодаря его терпеливому следованию их советам в течение последних недель он сможет перенести операцию гораздо лучше, чем без лечения. «И это могла быть совсем другая операция», – тут же заметил он, поскольку он все время опасался потерять правую ногу.

Сначала было решено, что, учитывая сложность современной хирургии, операцию следует проводить в больнице, и было предложено провести ее в Королевской масонской больнице. Король в принципе был не против. «Полагаю, у меня есть полное право лечь в масонскую больницу, – отреагировал он. – Но я никогда раньше не слышал, чтобы король ложился в больницу». Однако в конце концов сочли более целесообразным провести операцию в Букингемском дворце, где в комнатах с видом на Мэлл был оборудован полноценный хирургический кабинет.

Операция была успешно проведена утром в субботу, 12 марта 1949 года, профессором Лермонтом, которому ассистировал профессор Патерсон Росс. Король был спокоен. «Я нисколько не волнуюсь», – сказал он, когда ему ввели анестезию.

Публика была очень обеспокоена болезнью короля и испытала огромное облегчение, узнав об успешном проведении операции. Новость распространилась из толпы, собравшейся у дворца, и передавалась тысячам горожан в кратком, но полном восторга сообщении на плакатах газетчиков: «С ним все в порядке!»

Его величество достаточно оправился, чтобы провести Тайный совет 29 марта, а месяц спустя – принять своих семерых премьер-министров и мистера Лестера Пирсона по памятному случаю представления ему 27 апреля результатов Конференции Содружества. К маю он смог исполнять множество официальных обязанностей, принимать аудиенции и заниматься многочисленными бумажными делами без особой усталости, а 9 июня он в открытом экипаже вы ехал, чтобы посмотреть, как его Гвардейская бригада выносит знамя, – церемония, на которой принцесса Елизавета ехала во главе парада. Неделя в Аскоте не стала для него чрезмерным испытанием, но было сочтено разумным, что ему следует недельку отдохнуть в Балмо рале, что, как он писал профессору Лермонту, «принесло мне огромную пользу, и теперь я чувствую себя совсем другим человеком».

Несмотря на свежий прилив сил, король не обманывался, полагая, что выздоровление вернет ему активность в полном объеме. Он обратился за наставлением к профессору Лермонту, который в письме изложил ему свои мудрые советы. Проблема оставалась как психологической, так и физической, и изменение ритма жизни короля должно было быть постоянным. Отныне будущее находилось в его собственных руках; его предупредили, что второй приступ тромбоза пережить будет трудно. Его старались убедить подумать о том, чтобы изменить некоторые из своих основных увлечений и в целом вести более спокойный образ жизни.

Такой разумный подход, требовавший его собственных усилий, пришелся по душе королю, который проявлял значительный интерес к медицинским вопросам, и он сразу же приступил к выполнению рекомендованного ему режима в Балморале, когда вернулся туда в августе. Он обещал не переутомляться, но не хотел отказаться от любимой им охоты. Его изобретательный ум вскоре нашел решение. По ровной поверхности он передвигался без особых усилий, но при больших нагрузках по неровной почве боль в ногах возвращалась. Поэтому он решил двигаться как можно дальше на лендровере, а затем, поскольку не мог ехать верхом, обвязал талию длинным поводком и прикрепил его к пони, который тянул его вверх по склону. «Мне остается лишь двигать ногами, не прилагая никаких усилий», – пояснил он. Кто-то спросил: «А что, если пони унесется, сэр?» Но король предусмотрел и этот вариант. На конце троса он установил механизм быстрого освобождения, аналогичный тому, что используется в парашютах Королевских ВВС.

Но государственные заботы продолжали беспокоить его. Экономическое положение Великобритании снова ухудшилось, и мистер Бевин и сэр Стаффорд Криппс находились в Вашингтоне и Оттаве в поисках решения. Радость короля от обретенного ощущения выздоровления омрачалась его заботой о своей стране. «Я чувствую себя так хорошо на этом свежем воздухе и стараюсь меньше беспокоиться о политических делах, – писал он королеве Марии в конце августа. – Если переговоры (в Вашингтоне) не пройдут гладко, в этом году у нас могут состояться всеобщие выборы. Я боюсь повторения кризиса 1931 года». Месяц спустя опасения короля практически оправдались. Хотя североамериканская миссия канцлера казначейства не осталась без положительных результатов, возвращение сэра Стаффорда Криппса из Вашингтона сопровождалось значительным падением стоимости фунта стерлингов, в связи с чем его величеству потребовались официальные действия.

«Любопытно, – писал он королеве Марии, – что Балморал всегда остается местом, где больше всего волнуешься, но в целом оно того стоит, так как здесь можно на несколько часов отвлечься от всего. Я собрал здесь Тайный совет, чтобы подписать Указ о проведении банковских каникул, но это было настолько секретно, что я никому не мог рассказать о девальвации фунта. Боюсь, что это лишь паллиативное средство, а не лекарство для нашего финансового положения».

К концу ноября королевские врачи нашли его состояние достаточно удовлетворительным, чтобы порекомендовать ему, при соблюдении определенных мер предосторожности, возобновить свои планы в отношении королевского турне по Австралии и Новой Зеландии. Теперь было уже слишком поздно готовиться к визиту в 1950 году, а в 1951 году это стало невозможным из-за подготовки к Фестивалю Британии: ему было предложено отправится в турне, если все пойдет хорошо, в 1952 году.

IV

Новый год начался безрадостно. Все понимали, что страна едва избежала крупного экономического кризиса и что она все еще далека от полного восстановления. Более того, хотя британцы с благодарностью восприняли помощь, предоставленную им Америкой, поскольку, по выражению одного американца, «Соединенные Штаты, по-видимому, осознали, что мы просто не можем допустить распада Великобритании», не вызывало сомнения, что статус «привилегированного пенсионера» был как нездоровым, так и недостойным.

«Мы глубоко признательны нашим добрым друзьям в Соединенных Штатах за их понимание и сочувствие, с которыми они сначала вошли в наши проблемы, а затем принялись за работу, чтобы помочь нам их решить, – произнес король в своем рождественском обращении. – Без их отзывчивости и помощи мы не смогли бы добиться того прогресса на пути к выздоровлению, который уже достигнут. Но никто из нас не может быть удовлетворен, пока мы снова не встанем на ноги и не будем поддерживать свой собственный вес, и нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы это сделаем. Это наверняка будет нелегкое дело, и, если мы хотим довести его до конца, а мы это сделаем, мы должны каждый раз ставить благо нашей страны превыше всего».

Политическая ситуация в конце 1949 года также убедила мистера Эттли в том, что он должен принять во внимание заметный поворот общественного мнения в сторону скорейшего голосования электората и что сохранение существующего подвешенного состояния и неопределенности не может отвечать интересам нации. Поэтому 5 января 1950 года он написал письмо королю Георгу в Сендрингем, в котором просил роспуска парламента 3 февраля и проведения всеобщих выборов 23 февраля.

Со времен королевы Виктории выпадало очень мало случаев, когда премьер-министр обращался к суверену с письмом о роспуске правительства. Когда мистер Дизраэли и мистер Гладстон обратились с такой просьбой к королеве, она ответила им в письме, написанном ею собственноручно. Последний зарегистрированный случай произошел в октябре 1935 года, когда мистер Болдуин написал королю Георгу V в Сендрингем, и его величество ответил рукой лорда Вигрэма, выразив согласие. Однако король Георг VI предпочел последовать примеру своей прабабки и собственноручно ответил мистеру Эттли, вручив письмо о согласии лично премьер-министру, прибывшему на машине из Чекерса на ланч 7 января. О роспуске правительства было публично объявлено три дня спустя.

Обе основные политические партии подошли к всеобщим выборам 1950 года со сдержанным оптимизмом. «Мы находились у власти уже более четырех лет, – писал мистер Эттли, – и осуществили программу, которую выдвинули на последних всеобщих выборах. У нас не было оснований полагать, что мы потеряли доверие страны, поскольку мы установили рекорд, ни разу не проиграв на дополнительных выборах». Консерваторы, с другой стороны, были уверены, что страна в целом пресытилась национализацией, устала от режима жесткой экономии и утратила веру в способность Лейбористской партии добиться национального возрождения.

В результате обе стороны были разочарованы. Консерваторы потерпели поражение, но и национализация тоже, хотя и то и другое с минимальным отрывом. Предвыборная битва 23 февраля была, по сути, как сказал герцог Веллингтон мистеру Криви о битве при Ватерлоо, «чертовски близкой к победе». В ходе голосования возник период – он продолжался около десяти минут, – когда общие результаты консерваторов и либералов сравнялись с результатами лейбористов. Четыре раза лидерство лейбористов было сведено на нет, но каждый раз они в общей сложности опережали их на одно место. Только в 16:20 вечера им стало известно наверняка, что они будут самой большой партией в новой палате общин.

Окончательные результаты были следующими:

лейбористы – 315;

консерваторы и национал-либералы – 98;

либералы – 9;

ирландские националисты – 2;

спикер – 1[219].

«От всеобщих выборов в Великобритании обычно ожидают выполнения трех задач., – написал один комментатор, – избрания правительства, предоставления „мандата“ и просвещения электората посредством публичных дебатов. Всеобщие выборы 1950 года, хотя и имели много замечательных особенностей, не смогли выполнить ни одну из этих функций удовлетворительно». По сути, выборы вернули лейбористское правительство мистера Эттли, но с таким незначительным перевесом, что это не позволило бы им продолжать руководить и не оправдало бы их попыток придерживаться своей сугубо социалистической политики.

Ситуация, безусловно, оставалась нестабильной. Лейбористская партия смогла получить лишь абсолютное большинство в 8 голосов; это большинство не давало никаких гарантий надежности. Либо мистер Эттли должен был потерпеть поражение, либо он мог снова обратиться с просьбой о роспуске. Последняя возможность вызвала большой интерес у общественности в целом и среди юристов-конституционалистов в частности. Обсуждался вопрос о том, имел ли король право отказать в такой просьбе, поскольку подобное действие считалось равносильным требованию отставки премьер-министра. Широко обсуждался случай с лордом Бингом в Канаде в 1926 году, когда он отказал в роспуске мистеру Маккензи Кингу, но позже предоставил его мистеру Мейену. Ходили разговоры о проведении общепартийной конференции для рассмотрения вопроса о продлении королевского правления, но эта идея была отвергнута как премьер-министром, который был полон решимости встретиться с новой палатой общин, так и мистером Черчиллем, который в письме сэру Алану Ласеллсу выразил мнение, что «принцип, согласно которому новая палата общин имеет право на существование, если она может и не должна быть уничтожена до тех пор, пока не возникнет какой-то новый вопрос или ситуация, которые можно будет представить на рассмотрение избирателей, является, по моему мнению, здравым». Поэтому мистер Эттли был принят королем в 5:30 пополудни 27 февраля и согласился продолжить исполнение своих обязанностей для формирования правительства.

В новом парламенте, который был официально открыт королем 6 марта, стратегия Консервативной партии состояла в том, чтобы внести две поправки в обращение, одна из которых касалась законопроекта о черной и сталелитейной металлургии, а другая – жилищного строительства, и дать понять, что обе будут подавлять разногласия. В случае поражения мистер Эттли мог либо потребовать роспуска парламента, либо, если бы его попросили, посоветовать королю назначить на его место мистера Черчилля. Тогда консерваторам пришлось бы взять на себя ответственность за созданную ими ситуацию. Они стали бы правительством меньшинства, находящимся во власти оппозиции. Однако Лейбористская партия, таким образом приведя консерваторов к власти, сама оказалась бы перед выбором: либо снова их отстранить и ускорить проведение новых всеобщих выборов, либо смириться – или в любом случае воздержаться от оспаривания – с законодательством и политикой, противоречащих их принципам и вызывающим отвращение у их сторонников на выборах.

В чем же тогда состояла конституционная обязанность суверена в этой сложной ситуации, которая, хотя и гипотетически, вполне могла стать реальной в любой момент? Для руководства и информирования короля сэр Алан Ласеллс провел осторожное зондирование среди лидеров правительства и оппозиции, а также в официальных кругах. В результате он пришел к выводу, что, несмотря на внешнюю видимость, реальная опасность парламентского кризиса не столь велика, как кажется. Большинство членов Консервативной партии в тот момент не горели желанием свергнуть правительство, и политические маневры, которые тогда проводились, велись, так сказать, холостыми, а не боевыми патронами.

Свой тактический прогноз он представил королю 21 апреля, пояснив, что, будь это правдой, его величеству не пришлось бы в данный момент принимать никаких трудных решений.

«Но это может оказаться неправдой, – продолжил сэр Алан, – и тогда придется принять во внимание то, что можно назвать общими стратегическими соображениями.

Если мистер Эттли потерпит поражение, у него будет два выхода:

1. Он может попросить короля принять его отставку и (в случае чего) посоветовать его величеству послать за господином Черчиллем. Не может быть никаких сомнений относительно того, что делать дальше, и проблема короля проста. (Однако мне сообщили из надежного источника, что мистер Эттли не принял бы этот выход, хотя соблазн попытаться поставить другую сторону на очень скользкую позицию, очевидно, был бы велик.)

2. Он может попросить короля распустить парламент. Король имел бы полное право отклонить его просьбу, если бы он был убежден, что нынешний парламент не исчерпал своей нынешней полезности и что интересы страны требуют, чтобы проведение новых всеобщих выборов было отложено. Сомнительно, что этот аргумент действителен в нынешних обстоятельствах; может ли кто-либо другой сформировать правительство, способное делать что-либо, кроме как существовать в условиях нестабильности, опираясь на мизерное большинство – или даже меньшинство? И приведет ли отказ от роспуска парламента сейчас к чему-то большему, чем просто отсрочка неизбежных всеобщих выборов более чем на несколько недель? Таким образом, здесь, по-видимому, нет достаточной причины для того, чтобы суверен нарушил прецедент, которому следовали его предшественники на протяжении более чем столетия, отказав своему премьер-министру в роспуске. В Канаде, разумеется, лорд Бинг в известном случае отказался от роспуска; однако, хотя он действовал из самых лучших побуждений, вряд ли этот отказ принес кому-либо пользу в долгосрочной перспективе, и он, несомненно, в определенных кругах Канады оставил ощутимое наследие горечи в отношении короны. (Я понимаю, что мистер Черчилль может утверждать прямо противоположное, но я не верю, что больше чем незначительное меньшинство в его партии поступило бы так.)

Но даже если король решит объявить о роспуске, он, безусловно, не должен этого делать, за исключением условий, при которых это решение не должно вступать в силу до тех пор, пока парламент не выполнит свой долг по созданию хотя бы минимальных резервов для национальных финансов; ни одному премьер-министру никогда не должно быть позволено закрывать национальные законодательные учреждения, особенно в это время года, если только он не может привести их в надлежащее финансовое состояние. Следовательно, король был бы вынужден настаивать на том, чтобы роспуск, о котором просил мистер Эттли, не вступил в силу до тех пор, пока парламент не рассмотрит Закон о минимальных финансах и Закон об ассигнованиях, как объясняется в приложенной копии документа Казначейства, переданного мне сегодня вечером сэром Э. Бриджесом. Поскольку премьер-министр сам потребовал принятия этого документа, можно справедливо предположить, что, если бы он попросил короля о роспуске, он бы сам поставил условие, что парламент должен заседать до тех пор, пока не будут завершены эти минимальные дела – период, как я понимаю, не менее десяти дней или даже двух недель. Таким образом, в случае если мистер Эттли попросит его величество о роспуске в четверг, 27 апреля, это может произойти не раньше 10 мая.

Итак, подводя итог, можно сказать, что маловероятно, что правительство столкнется с отставкой в течение следующих нескольких недель, но, даже если это произойдет, единственная непростая задача, которую может потребоваться решить королю, – это решение о роспуске или отказе в нем; в нынешних обстоятельствах аргументы в пользу его предоставления, по-видимому, перевешивают аргументы против».

Прогноз сэра Алана Ласеллса полностью оправдался. Вторая администрация мистера Эттли продолжала поддерживать свою слабую жизнеспособность еще восемнадцать месяцев, но постоянная угроза поражения в расколотых лобби наложила на министров и членов парламента самое тяжелое парламентское бремя за столетие.

Тем не менее вопрос о правах и полномочиях суверена при принятии решения о роспуске по-прежнему оставался предметом довольно разрозненных сообщений в колонках «Таймс», до тех пор пока 2 мая не было объявлено о прекращении огня в связи с публикацией письма под псевдонимом, который скрывал личность самого сэра Алана Ласеллса:

«Сэр,

безусловно (и это руководствуется здравым смыслом), что премьер-министр может просить, а не требовать, чтобы его суверен разрешил ему распустить парламент, и что суверен, если он так решит, может отказать в удовлетворении этого запроса. Проблема такого выбора является исключительно личным делом суверена, хотя он, конечно, волен обратиться за неофициальным советом к любому, с кем сочтет нужным посоветоваться.

Поскольку этот вопрос может быть публично обсужден, можно с полным основанием предположить, что ни один мудрый суверен – то есть тот, кто в глубине души заботится об истинных интересах страны, конституции и монархии, – не стал бы отказывать своему премьер-министру в роспуске, если бы он не был убежден, что:

1) действующий парламент все еще жизнеспособен, дееспособен и способен выполнять свою работу; 2) всеобщие выборы нанесли бы ущерб национальной экономике; 3) он мог бы рассчитывать на то, что найдется другой премьер-министр, который сможет продолжить работу правительства в течение разумного периода времени, имея рабочее большинство в палате общин. Когда сэр Патрик Дункан отказал своему премьер-министру в роспуске правительства Южной Африки в 1939 году, все эти условия были выполнены; когда лорд Бинг сделал то же самое в Канаде в 1926 году, казалось, что они были также выполнены, но в данном случае третье условие оказалось иллюзорным.

SENEX».

V

Нестабильное состояние мира, переходящее в холодную войну, установившееся в мире с сентября 1945 года, испытало первое серьезное потрясение 25 июня 1950 года, когда северокорейские войска пересекли 38-ю параллель в ходе своего первого вторжения в ЮжноКорейскую Республику. Это был прямой и преднамеренный вызов со стороны контролируемой Россией государства[220]. Президент Трумэн встретил это событие мужественно и инициативно. В день вторжения представитель Соединенных Штатов представил на экстренном заседании Совета безопасности Организации Объединенных Наций резолюцию, призывающую власти Северной Кореи вывести войска, а два дня спустя мистер Трумэн сделал свое знаменательное заявление о том, что военно-воздушные и морские силы Соединенных Штатов будут прикрывать и поддерживать южнокорейские войска.

«Это неприкрытая агрессия, и ее необходимо остановить», – заявил мистер Эттли в палате общин тем же вечером (27 июня), и он тут же пообещал, что Соединенное Королевство поддержит американское предложение Совету Безопасности в отношении того, что государства – члены Организации Объединенных Наций должны оказать необходимую поддержку для предотвращения вторжения Северной Кореи. В первую очередь это касалось британских военно-морских сил на Дальнем Востоке, но в ответ на призыв Совета Безопасности касательно сухопутных войск была направлена бригада, которая вместе с другими контингентами Содружества позже вошла в состав чрезвычайно эффективной дивизии Содружества.

Последовали ожесточенные бои, в которых основную тяжесть первоначально приняли на себя войска Соединенных Штатов. Однако в течение нескольких недель войска 14 государств – членов Организации Объединенных Наций прибыли на место, и с их помощью Верховный главнокомандующий генерал Макартур сначала стабилизировал свою линию обороны к северу от Тэгу и вдоль реки Нактонган, а затем, 14 сентября, в ходе блестящей десантной операции началось победоносное наступление.

В Великобритании Корейская война имела серьезные политические последствия. Правительство мистера Эттли, столкнувшееся с проблемой согласования бесспорной необходимости перевооружения перед лицом российской агрессии при непростой экономической ситуации в стране, в марте представило «Белую книгу по обороне», предусматривавшую расходы в размере 7,6 % национального дохода, или 15 фунтов на душу населения, которые в настоящее время были признаны слишком скудными. 26 июля мистер Шинвелл, министр обороны, объявил, что еще 100 миллионов фунтов стерлингов будут выделены на вооружение в рамках национального бюджета, но эти новые предложения были отвергнуты мистером Черчиллем как «незначительные». Однако на тот момент правительство не было готово к дальнейшему повышению расходов. Палата общин собралась в тот момент, когда Соединенные Штаты беспокоил вопрос, какие дополнительные меры западные державы намерены предпринять в области перевооружения, на что британское правительство 8 августа дало подробный ответ, сообщив, что они в принципе согласились с расходами в размере 3400 миллионов фунтов в течение трех лет на оборону, что повлекло за собой увеличение с 8 до 10 % национального дохода.

Парламент собрался 5 августа, но ситуация в Корее оказалась настолько серьезной, что в тот момент казалось, что силы Организации Объединенных Наций не смогут удержать даже плацдарм в Пусане, а неделю спустя спикер опубликовал уведомления об отзыве на 12 сентября. Лидерам консервативной и либеральной оппозиции эта дата показалась слишком отдаленной. По их мнению, парламент необходимо было немедленно проинформировать о решениях, которые правительство предлагало принять. 17 августа они выразили протест по этому поводу мистеру Эттли, но премьер-министр остался непреклонен по причинам, которые он объяснил королю Георгу:

«Сэр!

Мистер Черчилль, мистер Иден и мистер Клемент Дэвис пришли ко мне вчера, чтобы попросить о созыве парламента на следующей неделе.

Я объяснил, что мы решили назначить дату на 12 сентября, чтобы иметь возможность представить палате наши исчерпывающие предложения, и указал причины, по которым мы не стали предлагать более раннюю дату.

Мистер Черчилль довольно долго говорил об опасностях нынешней ситуации, главным образом в духе своей последней речи, и какие конкретные действия должен предпринять парламент.

Мистер Черчилль проявил явное раздражение и предположил, что, отказываясь от назначенной им даты, правительство ведет себя по-диктаторски. Я не мог согласиться с этой точкой зрения, поскольку, по-видимому, требование мистера Черчилля можно было бы расценить как попытку диктата правительству.

Мистер Клемент Дэвис выступил с заявлением, в котором изложил свои доводы, и, как я понимаю, мистер Черчилль намерен выступить по радио.

Я предлагаю провести трансляцию для служб, вероятно, 30 августа.

Имею честь быть, сэр, покорным слугой вашего величества.

К.Р. Эттли».

Несомненно, общественное мнение было глубоко взволновано ситуацией в Корее и ее возможными последствиями для остального мира, особенно в Европе. Люди задавались вопросом, неужели Третья мировая война уже началась, и их беспокойство усиливалось, поскольку стало известно, что Россия теперь владеет ценным секретом атомного оружия.

Ответ короля мистеру Эттли отражал его глубокую заинтересованность и обеспокоенность как ситуацией в целом, так и здоровьем премьер-министра.

«Не вызывает сомнения, – писал он из Балморала, – что, когда парламент соберется 12 сентября, у вас будут неприятные и даже критические дебаты, за ходом которых, я полагаю, широкая общественность будет следить с большим интересом, чем за любыми другими дебатами за последние годы. Поэтому я очень надеюсь, что у вас будет возможность немного отдохнуть до этого, поскольку до сих пор у вас не было настоящего отпуска».

Обмен репликами между премьер-министром и мистером Черчиллем по радио послужил лишь предварительным этапом оживленных трехдневных дебатов, начавшихся 12 сентября, во время которых правительство подробно изложило дальнейшие шаги, предлагаемые им для приведения в порядок обороны страны. Срок национальной службы надлежало увеличить с восемнадцати месяцев до двух лет, и в течение следующих трех лет предлагалось создать от шести до десяти дивизий в регулярной армии, а с 1951 года для призыва в армию должно было быть доступно 12 территориальных дивизий. На более широком фронте европейской обороны было объявлено о достижении соглашения об интеграции механизмов Брюссельского пакта и НАТО с целью создания единого командования.

Общественное беспокойство было несколько смягчено улучшением военной ситуации в Корее. За блестящей высадкой генерала Макартура в Инчхоне 15 сентября последовало освобождение южнокорейской столицы Сеула 26-го, а к концу месяца северокорейские захватчики были отброшены за 38-ю параллель. Верховный главнокомандующий принял памятное решение, здравый смысл которого стал предметом горячих споров в последующие недели и месяцы. Правительство президента Ли, восстановленное в Сеуле, провозгласило суверенитет над всей Кореей и призвало к общему наступлению за 38-ю параллель. Операция была начата генералом Макартуром 9 октября на основании неявного, хотя и не совсем понятного указания Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, учредившей Комиссию по объединению и восстановлению Кореи. Это наступление продвигалось на север, встречая неуклонно ослабевающее сопротивление, и к последней неделе ноября генерал Макартур находился далеко за пределами северокорейской столицы Пхеньяна. Однако теперь возникло новое препятствие. Победоносное наступление армии Объединенных Наций было сначала остановлено, а затем отброшено назад хорошо оснащенными силами китайских «добровольцев». Произошли ожесточенные бои, в ходе которых несколько дивизий ООН понесли серьезные потери. Был отдан приказ об отступлении, и силы Содружества прикрыли отступление основных сил Объединенных Наций к 38-й параллели, где они находились в конце года, ожидая очередного нападения с севера.

Этот поворот военных событий имел неизбежные последствия для англо-американского союза. В Великобритании решение о проведении военной операции в Северной Корее подверглось серьезной критике, и, хотя мистер Бевин 29 ноября попытался заверить палату общин, что цели Верховного главнокомандующего совпадают с целями Организации Объединенных Наций, его коллега, мистер Шинвелл, выразил мнение, что, «судя по всему, генерал Макартур вышел за рамки тех целей, которые мы считали целями в начале кампании». В Соединенных Штатах начало поражения потребовало «мальчика для битья», и критика набросилась на Великобританию, которая обвинялась в якобы слишком незначительном вкладе в Корейскую войну. Более того, тот факт, что Британия поддерживала дипломатические отношения с коммунистическим Китаем, в то время как Соединенные Штаты по-прежнему признавали националистический режим маршала Чан Кайши на Формозе законным китайским правительством, послужил дополнительным источником трений.

Страсти накалились по обе стороны Атлантики, и усилились мрачные предчувствия. В Великобритании опасались, что американцы упустили из виду тот факт, что, несмотря на непосредственные боевые действия в Корее, реальная угроза спокойствию во всем мире заключалась в опасности российской, а не китайской агрессии и что правительство президента Трумэна обдумывало возможность полномасштабного наступления на Китай. Предполагалось, что это почти наверняка приведет к широкой поддержке Китая Советским Союзом и развязыванию Третьей мировой войны. В Америке нашлись люди, которые шептались о том, что Британия, стремясь умиротворить пекинское правительство, намерена покончить с Корейской войной путем заключения соглашения о перемирии, выгодного Северной Корее, и что, если эта цель не будет достигнута, она выйдет из войны.

Напряженность в англо-американских отношениях стала настолько острой, что мистер Эттли пришел к мнению, что восстановить положение можно только с помощью личного контакта. Эта идея была встречена с энтузиазмом в Вашингтоне и Вестминстере и получила горячее одобрение короля Георга.

В течение этих трудных месяцев король Георг полностью разделял общую тревогу своего народа. Он был воодушевлен успехами вооруженных сил Организации Объединенных Наций в Корее, но ситуация, возникшая в результате вмешательства Китая и его влияния на англо-американские отношения, повергла его в уныние. В ходе их встречи премьер-министр не раз упоминал о своем желании обсудить все вопросы лично с президентом Трумэном, и король полностью с этим согласился. Вопрос заключался в выборе наиболее подходящего момента, который наступил благодаря громогласному заявлению президента на пресс-конференции 30 ноября о том, что он не исключает применения атомной бомбы для урегулирования ситуации в Корее. «Означает ли это, что возможность использования атомной бомбы активно рассматривается?» – спросил его журналист, и мистер Трумэн ответил: «Вопрос о ее использовании всегда активно рассматривается. Я против ее использования. Это ужасное оружие, и его нельзя применять против невинных мужчин, женщин и детей, не имеющих никакого отношения к военной агрессии».

Эти слова убедили мистера Эттли в необходимости немедленных действий. Он запросил и получил одобрение короля, находившегося в Сендрингеме, и после случайного и удачного визита французского премьера и министра иностранных дел 3 декабря отправился в путь.

Перед отъездом премьер-министр получил следующее письмо от короля Георга:

«Мой дорогой премьер-министр,

я пишу вам накануне вашего отъезда в Америку для переговоров с президентом Трумэном, дабы пожелать вам всяческих успехов. Я знаю, что вы уже давно обдумывали этот визит, и я считаю, что сейчас настал подходящий момент, когда вы, как глава моего правительства в Соединенном Королевстве, сможете объяснить президенту истинную картину нынешней ситуации в мире, какой мы ее видим. Мне бы хотелось сказать вам это лично, но в наши дни события развиваются слишком быстро. В последнее время я был очень обеспокоен ситуацией в целом, поэтому я очень рад, что вы сможете открыто и недвусмысленно изложить нашу позицию президенту.

Я очень рад узнать, что месье Плевен и месье Шуман ведут сегодня с вами переговоры, которые, я надеюсь, показывают, что французы наконец осознают настоятельную необходимость начала реализации своей оборонной программы.

Я совершенно уверен, что вы сможете справиться со всеми важными нерешенными проблемами, и поэтому я надеюсь, что ваш визит не будет слишком обременительным.

Я с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи в Лондоне.

Остаюсь искренне ваш

Георг R.».

Поблагодарив короля за его добрые пожелания, мистер Эттли ответил письмом относительно темы своих предстоящих переговоров с мистером Трумэном:

«Мне бы хотелось обсудить эти вопросы с вашим величеством, но, хотя идея встречи обсуждалась уже некоторое время, фактическое время ее проведения было продиктовано событиями. Неутешительные заявления президента потребовали немедленных действий.

Визит французских министров был неожиданным, но в результате полезным, хотя им еще предстоит пройти определенный путь, чтобы сблизиться с мнениями других членов Атлантического договора. У меня сложилось впечатление, что французское общественное мнение опережает мнение французского парламента и что министры не осмеливаются зайти так далеко, как им хотелось бы.

Я со всем уважением согласен с вашим величеством в том, что я должен детально и откровенно изложить нашу позицию президенту, указав на то, что для этой страны невозможно сделать то, что она хотела бы сделать в области обороны, если правительство Соединенных Штатов не приведет свою экономическую политику в соответствие с потребностями ситуации.

Я думаю, американцы понимают, что активное вмешательство в конфликт на Дальнем Востоке означало бы игру в российскую рулетку и что мы должны учитывать стратегию в широком смысле этого слова.

Милостивое письмо вашего величества очень ободрило меня в решении стоящих передо мной задач».

Переговоры мистера Эттли в Вашингтоне (4–8 декабря), о которых мистер Трумэн писал в своих мемуарах, можно назвать лишь частично успешными. Премьер-министру удалось развеять заблуждения президента и его советников относительно того, что Соединенное Королевство рассматривает возможность отказа от своих обязательств в Корее, однако ему не удалось добиться существенных изменений в отношении Соединенных Штатов к Китаю. Предложение о том, что коммунистический режим Пекина должен быть допущен в Организацию Объединенных Наций (уставным членом которой был националистический Китай), с самого начала расценивалось как предательство Соединенными Штатами признания правительства Формозы, и единственным полученным заверением стало несколько двусмысленное заявление госсекретаря мистера Дина Ачесона о том, что «не так много советников президента» будут призывать его следовать курсом на полномасштабную войну с Китаем. Однако между обеими сторонами было достигнуто согласие относительно их решимости как можно быстрее и разумнее перевооружиться для борьбы с посягательствами на свободу как в Европе, так и в Азии, и мистер Эттли добился определенного удовлетворения от президента в вопросе применения атомного оружия.

Тем не менее 12 декабря мистер Эттли сделал королю не слишком ободряющий доклад. Пятьдесят пятый год жизни его величества и первая половина XX века проходили в атмосфере подозрительности, угрозы и агрессии, которая глубоко угнетала его. Перспективы на будущее выглядели крайне мрачными.

VI

В 1951 году преобладала депрессия, вызванная непрерывными приливами и отливами боевых действий в Корее, истерически-фанатичной политикой доктора Муссадыка в Тегеране, которая завершилась национализацией Англо-иранской нефтяной компании, а также сохранением недуга, поразившего экономическое положение страны, и неопределенностью существования правительства, зависевшего от незначительного большинства в восемь человек. Некоторое облегчение от этих опасений и уныния принес Фестиваль Британии, который правительство его величества организовало под влиянием порыва и энтузиазма лорда-президента Совета мистера Герберта Моррисона (который был в восторге от прозвища Лорд Фестиваль, данного ему прессой), решило отпраздновать столетие Великой выставки 1851 года.

Это масштабное мероприятие, подготовка к которому велась в течение четырех лет, было призвано не только отметить столетнюю годовщину выставки принца Альберта 1851 года, когда в Гайд-парке был построен Хрустальный дворец, но и чтобы показать всему миру, насколько Британия оправилась после тяжелых военных испытаний и реконструкции. Объявляя о проекте в парламенте, мистер Моррисон призвал палату вспомнить ту выставку в Париже, на которую в 1878 году был приглашен весь мир, дабы продемонстрировать восстановление Франции после разрухи Франко-прусской войны. Дух этого великого события был выражен Джорджем Огастесом Сала в фразе: «Париж снова стал самим собой», но многие задавались вопросом, можно ли эту фразу правомерно применить к ситуации в Великобритании в 1951 году, когда политика жесткой экономии по-прежнему оставалась ключевым моментом жизни нации, а страна, казалось, все еще балансировала на грани экономического кризиса.

Фестиваль тем не менее сыграл важную роль в событиях года не только благодаря выставке на Южном берегу и ярмарке развлечений в парке Баттерси, но и потому, что он был общенациональным. Тем летом на всех Британских островах дух Фестиваля нашел свое выражение в мероприятиях и празднествах, которые, хотя и подвергались критике со стороны некоторых политиков, доставляли огромное удовольствие многим людям и которые, взятые вместе, представляли собой единый акт национальной переоценки и общего подтверждения веры в будущее страны.

Однако именно состояние здоровья короля Георга было главной заботой и беспокойством народов Соединенного Королевства и Содружества в 1951 году.

По совету сэра Джеймса Лермонта программа публичных мероприятий короля была сокращена и ограничена мероприятиями самой высокой важности. Он осознал необходимость отдыха и расслабления при любой возможности и хорошо понимал, чем ему грозят дальнейшие приступы тромбоза. Однако даже при всех мерах предосторожности король очень уставал, и его внешний вид начал вызывать волнение и обсуждение публики. Он также не мог, в силу своего характера, отвлечься от забот о государственных делах. «Постоянные заботы и кризисы, через которые нам приходится проходить, изрядно меня утомили», – писал он другу.

В апреле король посетил Мидлендс и Кембриджский университет, 3 мая открыл Фестиваль Британии на ступенях собора Святого Павла, неделю спустя принял короля и королеву Дании, прибывших с государственным визитом, а 9 мая посвятил короля Фредерика в рыцари ордена Подвязки в Виндзоре. Он провел недельный отпуск и с нетерпением ждал вместе с королевой визита в Северную Ирландию в июне, а также их отъезда в декабре в отложенное турне по Австралии и Новой Зеландии.

По возвращении в Лондон 24 мая король торжественно возвел своего брата, герцога Глостера, в сан великого магистра ордена Бани на специальной службе в часовне Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Собрание рыцарей ордена Бани было уникальным во многих отношениях. Это было первое мероприятие, проведенное во время правления его величества, – первое за почти четверть века, на котором присутствовал[221] суверен ордена, а также первое, в котором принимал участие сам король, поскольку до вступления на престол он не был назначен членом ордена. Учитывая эти факты, король пожелал отметить это событие каким-то личным пожертвованием. Ему пришла в голову мысль, что самым подходящим приношением мог стать символический рыцарский жест – подношение собственного меча, подаренного ему отцом, когда он получил звание морского офицера в 1915 году. Он надевал его во всех последующих случаях, когда надевал военно-морскую форму, и часто использовал для посвящения в рыцари.

Желание короля довели до сведения членов ордена, и в программу богослужения внесли соответствующую поправку. Когда суверен завершил традиционное подношение золота и серебра к алтарю, он вытащил свой меч и передал его настоятелю Вестминстерского собора, который возложил его на алтарь, откуда, спустя короткое время, вернул королю[222].

Король Георг уже был нездоров, когда отправился в аббатство, и многие присутствовавшие на церемонии отметили, насколько плохо он выглядел. У него поднялась температура, но после церемонии он во второй половине дня посетил Имперский институт в Южном Кенсингтоне. Вечером того же дня он слег в постель с гриппом.

Его величество выздоровел не так быстро, как ожидалось. Врачи воспользовались возможностью провести тщательное обследование его физического состояния и в результате посоветовали ему не посещать Дерби и отменить запланированный визит в Северную Ирландию. В левом легком они обнаружили небольшой участок катарального воспаления.

Король проявил свой обычный пристальный интерес к своему заболеванию. Как однажды заметил один из его медицинских консультантов, при других обстоятельствах из него мог бы получиться очень хороший врач. Его привлекала общая тема медицины, он настаивал на том, чтобы ему объясняли все детали в понятных ему терминах, и задавал бесчисленные вопросы.

«…Наконец-то врачи нашли причину температуры, – написал он королеве Марии в конце мая. – У меня болезнь левого легкого, известная как пневмонит. Это не пневмония, хотя, если ее не лечить, она может ею стать. Мне сделали рентген, и на снимках видно затемнение. Поэтому мне уже около недели ежедневно делают инъекции пенициллина. Такое состояние держится не больше нескольких дней, так что оно должно пройти само по себе после лечения.

Врачи полагают, что причина кашля находилась ниже гортани и теперь распространилась на легкие. Пока неясно, смогу ли я что-то делать на следующей неделе, но сначала мне нужно поправиться, и чем скорее, тем лучше.

От этого открытия все испытали огромное облегчение, и врачи сегодня вечером так рады за меня, как не были за всю неделю».

Несмотря на все прилагаемые усилия, король никак не мог полностью выздороветь, он чувствовал себя измотанным и физически, и морально из-за того, что «не мог избавиться от этого недуга», как он выразился. Ему был предписан длительный период выздоровления, и в течение июня и июля он отдыхал сначала в Роял-Лодж, а затем в Сендрингеме. Единственным полуобщественным мероприятием, которое он предпринял за эти недели, было посещение Виндзора, где 7 июля он открыл York Club – общественный центр, созданный для благополучия и развлечения его арендаторов в Грейт-парке.

3 августа король переехал в Балморал. Двухмесячный отдых дал желаемый эффект и укрепил его уверенность в себе. «Я становлюсь крепче с каждым днем», – написал он другу из Сендрингема. Он надеялся, что холмы Дисайда – такие лелеемые, такие любимые – позволят ему от души насладиться охотой.

И поначалу все шло хорошо. Выяснилось, что король мог целый день охотиться, не испытывая чрезмерной усталости, но погода выдалась крайне сырой и холодной, и у него начался насморк и воспалилось горло. 1 сентября в Балморал были вызваны на конференцию его врачи, и по их настоятельной просьбе он согласился ненадолго вернуться в Лондон для дальнейшего обследования и рентгенографии. 8 сентября он уехал в Лондон на обследование после того, как посетил ежегодный Бреймарский слет в Шотландии двумя днями ранее.

У сэра Горация Эванса и его коллег-медиков уже имелись свои подозрения относительно причины болезни короля. Они обратились за консультацией к мистеру Клементу Прайсу Томасу, ведущему специалисту в области хирургии злокачественных образований грудной клетки, и 11 сентября результаты их конференции были представлены его величеству в Балморале. Они единогласно рекомендовали королю пройти бронхоскопию с целью взятия ткани легкого для гистологического исследования.

Король сразу же согласился пройти обследование. 15 сентября он прервал свой отдых и вернулся в Букингемский дворец, где на следующий день мистер Прайс Томас сделал ему бронхоскопию. Результаты экспертизы подтвердили прежние подозрения – у короля была злокачественная опухоль. На очередной медицинской конференции было единогласно решено, что, несмотря на риск сердечных осложнений, альтернативы операции по удалению всего левого легкого не существует.

Мистер Прайс Томас 18 сентября сообщил об этом решении королю Георгу. Ему не сказали, что у него рак, и, насколько известно, он никогда об этом не знал. Причиной операции, которая позволила бы ему избавиться от плохого самочувствия, была названа закупорка одной из бронхиальных труб, что требовало удаления легкого.

Король мужественно воспринял эту новость. В некотором смысле его утешала мысль, что недомогание, мучившее его все лето, теперь может быть полностью устранено. 18 сентября он принял премьер-министра и проинформировал его о предстоящей операции, а затем приготовился к тому, что ждет его впереди.

Он проявил большую стойкость, поскольку страшился перспективы повторной операции. «Если это поможет мне снова выздороветь, я не возражаю, но сама мысль о том, чтобы снова оказаться под ножом хирурга, – это сущий ад», – написал он другу.

Но огромное человеколюбие короля, которое производило глубокое впечатление на всех, кто общался с ним в то время, никогда не покидало его. Он думал о том волнении, которое будут переживать королева и его дочери, о бремени ответственности, которое ляжет на его врачей, и о чувстве встревоженности всего его народа. И он, и королева уделяли самое пристальное внимание формулировкам бюллетеней, публикуемых для общественности, чтобы не усугублять впечатления о серьезности болезни короля. Они постоянно заботились о других, и одним из последних действий его величества перед операцией было поручение дворецкому, написанное его собственной рукой, послать три пары куропаток в дом герцогу Виндзорскому в Лондоне, добавив на словах: «Я знаю, что он любит куропаток».

Операцию проводил мистер Прайс Томас утром в воскресенье, 23 сентября. Все прошло успешно, но угроза жизни короля не миновала. Все, кто знал подробности, понимали, что коронарный тромбоз, ставший впоследствии причиной смерти короля, мог развиться в любой момент во время операции или несколькими днями позже. Это был риск, на который пришлось пойти. Но существовала еще одна опасность. После предварительного обследования мистер Томас обнаружил, что придется пожертвовать определенными нервами гортани, – и это могло означать, что его величество больше не сможет говорить, а только произносить слова шепотом. После совещания с врачами было решено, что на этот риск все же необходимо пойти. Для тех, кто находился рядом с королем, это был день тревожного и мучительного ожидания.

Однако все прошло гладко, и состояние короля можно было назвать удовлетворительным. Беспокойство по поводу состояния его сердца и голосовых связок постепенно улеглось, и три дня спустя, хотя и не полностью оправившись, он смог твердой рукой подписать указ о выдаче патентных грамот на назначение государственных советников[223].

Вновь болезнь короля стала поводом для всеобщего беспокойства во всем мире, а его выздоровление – поводом для всеобщей радости. День за днем, часто в сумерках и под моросящим дождем, молчаливые толпы людей ждали у стен дворца вестей о своем больном государе. Их терпеливое ожидание было само по себе и красноречивым свидетельством их сиротливости.

Представители Содружества были единодушны в выражении своей тревоги и озабоченности. Здоровье короля являлось главной заботой всех его подданных, и из каждого уголка его владений приходили глубокие и искренние свидетельства преданности и любви. Из Канады поступила настоятельная просьба отложить запланированный на 1 октября визит принцессы Елизаветы и герцога Эдинбургского до выздоровления короля[224], и не возникло особого удивления, когда 9 октября было принято решение о том, что король не сможет совершить свое турне по Австралии и Новой Зеландии в следующем году.

Глубокое сожаление народов двух стран было смягчено объявлением о том, что принцесса и ее супруг прибудут к ним вместо их государя.

Постепенно силы короля возвращались, и к середине октября он смог с новой уверенностью написать королеве Марии:

«…Наконец-то я чувствую себя немного лучше после всего, что мне пришлось пережить за последние три недели. Кажется, я действительно перенес самые серьезные операции, какие только можно себе представить, но, слава богу, обошлось без осложнений. За мной прекрасно ухаживали все – от хирурга до медсестер и докторов. Они сделали все возможное, чтобы мне было как можно комфортнее. Последнюю неделю я сидел в кресле и ел. Так что я становлюсь сильнее и могу ходить в туалет. Мне потребуется некоторое время, чтобы оправиться от того испытания, через которое я прошел. Я прочел множество трогательных сообщений с пожеланиями выздоровления, которые послужили мне большим утешением.

Теперь мне нужно начать вставать и побольше двигаться, чтобы стать крепче. Всегда мучительно решить, с чего начать, так как не знаешь, сколько тебе под силу сделать самостоятельно».

VII

Но мировые события и государственные дела не считались со здоровьем короля. В течение почти восемнадцати месяцев Соединенным Королевством управляла администрация, которая из-за своего мизерного большинства едва сводила концы с концами, ненадежно балансируя на грани неопределенности. Оппозиция, которая потерпела неудачу в попытке свергнуть правительство серией несогласованных действий, перешла к политике «партизанской войны», направленной на то, чтобы сломить сопротивление своих оппонентов, заставляя палату заседать допоздна каждый вечер. Такая тактика накладывала немалую нагрузку на министров, чьи обязанности не ограничивались посещением палаты общин, и на их сторонников, которые жили в удаленных районах Лондона и проводили большую часть своего свободного времени, мотаясь в Вестминстер и обратно. Достаточно было подрыва здоровья нескольких человек, чтобы правительство оказалось в меньшинстве. Давление на членов оппозиции также было чувствительным, но в меньшей степени, поскольку их лидеры не выполняли министерских обязанностей.

Для короля Георга неопределенность сроков полномочий его правительства уже давно служила причиной беспокойства. Он считал, что серьезность обстановки как внутри страны, так и за ее пределами требует создания правительства – из какой бы политической партии оно ни состояло – более представительного для большинства электората. Кроме того, он не решался приступить к реализации планов своего турне по Австралии и Новой Зеландии в новом году, опасаясь, что какой-нибудь политический кризис может привести к отставке правительства и потребует всеобщих выборов во время его отсутствия в Соединенном Королевстве.

Король поднял вопрос о нестабильной ситуации в палате общин перед премьер-министром на аудиенции 24 июня, и мистер Эттли сообщил, что намеревается просить о роспуске парламента осенью, но не назвал конкретной даты. Ситуация оставалась такой же неопределенной, когда примерно шесть недель спустя его величество отбыл в Балморал. Там он еще раз обдумал планы своего турне, в отношении которого его сильно беспокоили два фактора.

1 сентября он проконсультировался с мистером Эттли по обоим вопросам. Первым был вопрос о целесообразности прохода через Суэцкий канал ввиду «нынешних неудовлетворительных отношений с Египтом» и возможности выбора альтернативного маршрута. Затем он продолжил:

«Другой вопрос, который меня беспокоит, – это политическая ситуация в этой стране. Как я уже сказал в ходе наших разговоров летом (и вы со мной согласились), мне было бы очень трудно уехать на пять или шесть месяцев, если бы не было разумной уверенности в том, что во время моего отсутствия сохранится политическая стабильность.

С другой стороны, было бы катастрофой, если бы мой визит в три самоуправляющихся страны Британского Содружества (не говоря уже о некоторых наших колониях) пришлось отложить или даже прервать из-за политических потрясений на родине. Вам, как бывшему государственному секретарю по делам доминионов и человеку, имеющему исключительно большой опыт в делах Содружества, не нужно напоминать с моей стороны, что народы тех стран, которые я обещал посетить, никогда не поймут причину такой отсрочки или прерывания визита – и никогда этого не простят.

Для меня было бы огромным облегчением, если бы вы могли сейчас – или хотя бы в течение следующих нескольких недель – дать мне какие-то заверения, которые успокоили бы меня на этот счет».

Премьер-министр сам пришел к похожему выводу. Фактически он принял решение еще до того, как парламент распустился на осенние каникулы. Сохранение факторов, влияющих на международные и внутренние проблемы, создавало трудности, для решения которых правительству требовалась более адекватная поддержка со стороны страны и палаты общин, и мистер Эттли в полной мере осознавал, какое дополнительное бремя беспокойства ляжет на плечи суверена в случае сохранения существующей ситуации во время его предполагаемого отсутствия в Великобритании. К тому времени, как письмо короля дошло до него, он уже вернулся из отпуска в Норвегии и 5 сентября отправил ответное письмо:

«Я много думал о проведении всеобщих выборов. Среди факторов, которым я уделил особое внимание, была необходимость избежать каких-либо политических кризисов, пока вашего величества не было бы в стране. Я пришел к выводу, что правильным решением будет роспуск парламента в первую неделю октября. Более поздняя дата, я думаю, была бы нежелательной, поскольку ноябрь редко бывает удачным месяцем с точки зрения погоды.

Поэтому я хотел бы примерно через две недели обратиться к вашему величеству с предложением о перерыве в работе парламента и его роспуске в первую неделю октября. Я думаю, что это было бы разумным уведомлением без чрезмерного увеличения периода выборов».

Король Георг ответил на следующий день, выразив свое облегчение в связи с решением мистера Эттли добиваться роспуска парламента, и назначил 21 сентября в качестве даты, когда он должен встретиться с премьер-министром в Балморале и получить его представление.

Но к этой дате судьба распорядилась иначе. Король написал свое первоначальное письмо от 5 сентября, будучи полностью уверенным в том, что он покинет Соединенное Королевство в соответствии с программой в начале нового года. Он понятия не имел, насколько тяжело болен, и только 11 сентября, когда врачи сообщили ему о своем диагнозе, у него появилось хоть какое-то представление о серьезности своего состояния. 15-го числа он вылетел обратно в Лондон, и на следующий день ему провели бронхоскопию; таким образом, именно в Букингемском дворце, а не в Балморале премьер-министр подал ходатайство о приостановке работы парламента и его роспуске.

Принимая во внимание эти обстоятельства, сэр Алан Ласеллс решил, что будет уместно зафиксировать ход событий, дабы в будущем они не были истолкованы превратно. Поэтому 21 сентября он написал мистеру Эттли «личное и секретное» письмо:

«Чтобы в будущем не было никаких неверных толкований недавних событий историками, я хочу поместить в наши секретные архивы следующую запись: когда 1 сентября король написал вам из Балморала, призывая принять решение для обеспечения политической стабильности в стране, прежде чем он отправится в запланированное турне по Содружеству в январе следующего года, он и понятия не имел, что из-за своего физического состояния ему может потребоваться отказаться от этого турне; на самом деле и сегодня, накануне такой серьезной операции, он все еще верит, что сможет осуществить турне более или менее по составленному ранее плану.

Я был бы очень признателен, если бы вы могли прислать мне краткое подтверждение изложенного в этом письме»[225].

Мудрый поступок личного секретаря короля, зафиксировавшего изменение обстоятельств, продиктованное всевышними силами, находящимися выше ведома короля, был полностью оправдан. В поисках истины очень легко могли бы возникнуть недоразумения.

4 октября в Букингемском дворце состоялся Тайный совет под председательством королевы и принцессы Елизаветы в качестве государственных советников, на котором был одобрен Указ о продлении полномочий парламента. Однако заключительный акт роспуска совершил сам суверен. С этой целью на следующий день был созван второй Совет. Король был еще очень слаб. Советники стояли в дверном проеме, отделявшем Зал аудиенций от его спальни, и слушали, как лорд-президент зачитывал порядок ведения дел. Король с трудом произнес слово «одобрено»; затем сэр Алан Ласеллс поднес к кровати три документа, требующие подписи, и держал их, пока король ставил свою подпись.

Всеобщие выборы 1951 года, голосование по которым состоялось 25 октября, велись в основном по общим вопросам. Лейбористская партия заявила, что является партией мира, и изобрела лозунг: «Нельзя доверять тори». Консерваторы в ответ указали на высокую стоимость жизни и призвали электорат «посмотреть, какой беспорядок устроили лейбористы». В ходе кампании полная занятость и строительство жилья имели второстепенное значение; национализация вообще играла незначительную роль.

В ходе избирательной кампании мало что вселяло надежду на то, что фактический тупик 1950 года может не повториться, когда та или иная из основных партий вернется к власти с абсолютным перевесом. Ввиду такой возможности сэр Алан Ласеллс искал совета, как королю Георгу лучше всего поступить в подобных обстоятельствах.

Накануне объявления результатов голосования он направил его величеству следующий меморандум:

«Я виделся с Джоном Андерсоном сегодня днем и спросил его мнение о том, как лучше всего ваше величество может разрешить ситуацию, если ни одна из сторон не будет иметь действующего большинства после выборов.

Если Эттли будет избран с таким же большинством голосов, какое у него имеется сейчас, то, по его мнению, вашему величеству следует предупредить его о том, что сохранение нынешнего положения дел было бы крайне неблагоприятно для страны, и предложить ему попытаться сформировать Национальное правительство.

Если Эттли не примет этот совет и заявит, что предпочел бы встретиться с палатой общин, то единственным выходом будет позволить ему это сделать – даже если у него будет большинство всего в один или два голоса.

Андерсон считал, что Эттли придерживался бы именно этой линии и что Уинстон, если бы он получил незначительное большинство голосов, занял бы ту же позицию; ему известно, что Уин-стону не нравилась идея коалиции, за исключением военного времени.

Но Уинстон мог бы сказать вам, что, хотя он сам не желает формировать национальное правительство, он готов уступить место какому-нибудь другому лидеру консерваторов (например, Идену) и позволить ему попробовать это сделать.

Если в таких обстоятельствах консерваторы предпримут серьезную попытку сформировать национальное правительство, а лейбористы откажутся присоединиться к нему, независимо от того, возглавят ли его Уинстон, А. Иден или кто-либо другой, тогда единственным выходом будет проведение еще одних всеобщих выборов.

Все это очень похоже на то, что сказал мне Боббети (лорд Солсбери) в Хэтфилде неделю назад.

По прогнозу Андерсона, консерваторы будут избраны большинством в 30–40 голосов, и это, по-видимому, наиболее распространенное мнение».

В действительности прогноз сэра Джона Андерсона оказался чрезмерно оптимистичным. В результате состязания ни одна из основ ных партий не получила подавляющего большинства.

Когда стали известны последние результаты, они были следующими:

консерваторы – 321;

лейбористы – 295;

либералы – 6;

другие – 1.

Таким образом, консерваторы добились большинства в 17 голосов (16, когда один из их числа был избран спикером) или вдвое большим, чем у лейбористов в 1950 году; но, несмотря на это большинство мест, они получили на 231 000 голосов меньше, чем лейбористы, в результате голосования, которое дало обеим партиям в общей сложности больше голосов, чем когда-либо получала какая-либо партия ранее. Либеральная партия, претендовавшая на 109 мест, упорно отказывалась умирать.

Король Георг, который был еще очень слаб, следил за кампанией с живым интересом. «Я должен быть готов к результатам всеобщих выборов 25-го числа», – написал он королеве Марии десять дней спустя и теперь ждал развития событий. Днем 26 октября мистер Эттли признал поражение и заявил о своем намерении уйти в отставку. Он прибыл во дворец в 5 часов вечера, и король выразил ему свою благодарность за его выдающиеся заслуги в течение последних шести с половиной лет. За этот период мистер Эттли близко узнал короля и проникся глубоким уважением к его благородству характера, гуманным взглядам, конституционным принципам и чувству долга. «Мало кто осознает, сколько времени и внимания он уделял общественным делам, – сказал он позже, – но гости из-за рубежа часто удивлялись его близкому знакомству со всевозможными вопросами. Благодаря этому тщательному изучению у него появилось здравое суждение и верный инстинкт относительно того, что действительно важно. За время его правления в Содружестве произошли большие изменения, грозившие выходом из него некоторых стран, но, будучи по сути человеком широких взглядов, он был готов принять необходимые изменения».

Со своей стороны король высоко оценил честность и компетентность человека, который служил ему одиннадцать лет в качестве одного из его министров и шесть из них в качестве премьер-министра. 5 ноября он принял Эттли на аудиенции и наградил его орденом «За заслуги».

В 5:45 вечера 26 октября мистер Черчилль отправился в Букингемский дворец, чтобы, в возрасте 76 лет, в третий раз получить от короля мандат на формирование правительства. Приняв мандат, он сразу же приступил к формированию нового кабинета министров. Этот процесс несколько осложнялся склонностью премьер-министра назначать министров на конституционно несуществующие должности. Например, в его первом списке заявок значилось имя мистера Идена в качестве государственного секретаря по иностранным делам и «заместителя премьер-министра» – должности, которая отсутствует в британской конституционной иерархии. Король сразу же заметил это несоответствие, и по его указанию последняя должность была исключена из назначения мистера Идена.

Термин «заместитель премьер-министра» фактически неофициально существовал еще до этой даты. Мистер Черчилль ввел его в коалиционном правительстве во время войны, когда хотел отметить особое положение мистера Эттли как лидера лейбористской партии. Мистер Герберт Моррисон также именовался заместителем премьер-министра с момента первого назначения Лейбористского правительства в 1945 году. И после того, как в 1947 году правительство было восстановлено, в официальном заявлении с Даунинг-стрит говорилось, что он продолжит исполнять обязанности «заместителя премьер-министра». В этих обстоятельствах конституционное нарушение мистера Черчилля, рекомендовавшего мистера Идена королю в качестве «министра иностранных дел и заместителя премьер-министра», возможно, не вызывает удивления, поскольку подобная практика неофициально установилась за предыдущие одиннадцать лет.

Тем не менее было бы крайне нежелательным, чтобы должность «заместителя премьер-министра» была официально признана, поскольку такое признание, безусловно, подразумевало бы установление линии преемственности и тем самым наложило бы определенное ограничение на одну из неоспоримых прерогатив суверена, а именно не подвергаемый сомнению выбор преемника в случае смерти или отставки премьер-министра.

То обстоятельство, что король все еще находился на самой начальной стадии выздоровления, делало весь процесс назначения министерских постов несколько отличным от обычного, поскольку премьер-министр не мог придерживаться традиционной практики обсуждать все назначения с сувереном лично и последовательно. Более того, ввиду срочности государственных дел в тот момент мистера Черчилля, естественно, заботило то, чтобы его администрация с наименьшими задержками функционировала во всех ее департаментах. 27 и 30 октября король созвал Тайный совет для приема своих старших министров и удовлетворился неофициальным ознакомлением мистера Черчилля с другими назначениями.

Состояние здоровья короля также не позволяло ему, как у него было заведено, принимать по отдельности каждого члена уходящей администрации, состоящей из 17 членов кабинета и 16 остальных министров. Поэтому они попрощались с ним коллективно, и каждый получил личное благодарственное письмо.

Процесс формирования кабинета министров и его отставки завершился к концу первой недели ноября, и 6 ноября состоялось заседание нового парламента, на котором лорд-канцлер зачитал речь короля.

VIII

После того как напряжение и волнение всеобщих выборов остались позади, выздоровление короля Георга пошло быстрыми темпами. 30 ноября он впервые вышел из дома, отправился на автомобиле в Роял-Лодж, где провел выходные и прогулялся по территории Виндзорского замка. Он был рад снова оказаться дома. «Когда мы проехали через ворота, сразу почувствовали спокойствие этого места», – написал он другу. Воскресенье, 2 декабря, было объявлено днем национального благодарственного молебна в честь выздоровления короля, а 10 декабря он подписал указ об отмене полномочий государственных советников.

В то время он очень радовался успеху первой императорской миссии, предпринятой лично принцессой Елизаветой. Вместе с герцогом Эдинбургским она покинула Великобританию 7 октября, совершив турне по Канаде и посетив Соединенные Штаты. За 35 дней они дважды пересекли Северо-Американский континент и преодолели около 10 000 миль только по Канаде, посетив каждую провинцию доминиона, включая недавно присоединенный Нью-фаундленд[226]. Повсюду они сталкивались с еще живыми воспоминаниями о визите короля и королевы летом 1939 года, оставившем после себя самое благоприятное впечатление.

Пресса континента засвидетельствовала успех этой миссии. Хотя было отмечено, что беспокойство, вызванное болезнью ее отца, и нестабильное состояние здоровья, в котором она его оставила, наложили свой отпечаток на принцессу[227], она вернулась в Лондон, по удачному выражению редактора «Таймс», «украшенная лаврами блестящей победы над сердцами канадского народа». В дополнение к своим личным качествам и обаянию принцесса Елизавета возродила в канадском народе чувство собственничества. «У нас, по крайней мере, – написал один из них, – есть то, чего нет у американцев. Почти все канадцы считают, что американцы всегда на шаг опережают их. Но теперь канадцы гордятся, что у них есть королевская семья, и она их собственная, а у американцев ее нет».

Но американцы, от президента до простого человека с улицы, также заявляли права на принцессу Елизавету и принца Филипа и горячо приветствовали их. Но самую большую теплоту и радушие проявил при встрече гостей президент Трумэн. Отзывчивый и великодушный, он во многом был обязан своим политическим влиянием тому обстоятельству, что американский народ видел в нем отражение самого себя. Он был глубоко тронут молодостью и обаянием своих гостей и неоднократно выражал глубочайшее восхищение тем, как ответственно и внимательно они отнеслись к своим обязанностям.

«Нас только что посетила прекрасная молодая леди со своим представительным мужем, – написал он позже королю Георгу. – Они глубоко тронули сердца всех граждан Соединенных Штатов. Мы постарались принять их как можно радушнее. Как отец отцу, мы можем от всей души гордиться нашими дочерьми. Вам повезло больше – потому что у вас их две!»

Секрет успеха визита принцессы Елизаветы и ее супруга заключался не только в эмоциональном порыве. В сознании американцев он утвердил уважение как к человечности, так и к сакральности королевской власти, что сыграло важную роль в упрочнении англоамериканского альянса. Об этих фактах королю Георгу подробно доложил сэр Оливер Фрэнкс.

«Мне повезло быть послом вашего величества в Вашингтоне во время этого визита, – написал он, – и поделиться с другими тем стимулирующим воздействием, которое этот визит оказал на наши добрые отношения с народом Соединенных Штатов. Я уверен, что присутствие их королевских высочеств здесь в течение этого короткого двухдневного визита позволило большому числу американцев, которые испытывают искреннее расположение ко всему британскому и считают, что ваше величество и члены вашей семьи являются воплощением всего, чем они так восхищаются в Британии, имели возможность продемонстрировать это расположение и восхищение. Это тот аспект американской жизни, который часто, кажется, исчезает под давлением политики, напряженности международных отношений и стремительного темпа американского образа жизни. Но такой случай, как визит на прошлой неделе, доказывает, что, пользуясь возможностью, американский народ рад продемонстрировать, что между ним и британским народом существует реальная и прочная связь».

Никакие обстоятельства, никакое стечение событий не могли бы порадовать сердце короля Георга больше, чем эти похвалы. Его любовь к дочери, бывшая частью той большой семейной привязанности, которая являлась столь важным фактором в его жизни, смешалась с новой гордостью за успех в ее первой международной миссии и новой уверенностью в ее очевидных и выдающихся способностях выполнить свой долг его правопреемницы огромного наследия. Он также высоко оценил важную роль, которую сыграл принц Филип как в поддержке принцессы Елизаветы, так и в своей собственной деятельности. Король был полон решимости, памятуя о недостаточном признании королем Георгом V его собственной первой миссии за границей, продемонстрировать свою радость по поводу триумфа принцессы Елизаветы и герцога Эдинбургского особым образом, дабы выразить одновременно его радость как отца и его одобрение как монарха. Поэтому 28 ноября он написал принцессе Елизавете:

«В честь вашего возвращения домой после вашего с Филипом в высшей степени успешного визита в Канаду я предлагаю ввести вас обоих в состав Тайного совета. Другими словами, сделать вас тайными советниками. Я провожу совет в следующий вторник 4 декабря в 12:15 и хочу, чтобы вы на нем присутствовали. Приходите, пожалуйста, в 12:00, чтобы я мог показать вам, что вам предстоит сделать.

Остаюсь вашим горячо любящим и преданным отцом».

Выздоровление короля Георга шло полным ходом, однако в начале декабря у него начался неприятный кашель, из-за чего 13-го числа сэру Клементу Прайсу Томасу пришлось провести повторную бронхоскопию. Все прошло весьма успешно и привело к исчезновению кашля; хотя некоторая хрипотца осталась, что было заметно в рождественском выступлении короля, хотя в его обычной речи она была совершенно незаметна.

Теперь его охватило огромное чувство покоя и счастья. К нему вернулось ощущение благополучия, и он с нетерпением ждал периода, в течение которого он сможет посвятить себя обучению принцессы Елизаветы искусству управления государством. Его непосредственная тревога по поводу политической неопределенности в стране смягчилась результатами всеобщих выборов, которые, по крайней мере, обеспечили новому правительству большую стабильность, чем предшествующему. Успокоенный теплотой и заботой своей семьи, любовью королевы и своих дочерей, а также обретя радость в своем интересе к двум внукам, он был более спокоен душой и уверен в своем здоровье, чем когда-либо после войны. Он с удовольствием предвкушал перспективу частного визита в качестве гостя союзного правительства в Южную Африку, где доктор Малан предоставил дом в распоряжение короля и королевы, дабы они могли насладиться теплом и солнечным светом, чего так часто лишена Великобритания весной. Планировалось, что он уедет туда 10 марта.

Тем временем король продолжал вести спокойный образ жизни в соответствии с обычными мерами предусмотрительности, необходимыми из-за перенесенной им болезни. Свой 56-й день рождения он отпраздновал в Букингемском дворце, а 21 декабря отправился в Сендрингем. Семейное Рождество было особенно счастливым, и отмечалось, что сам король чувствовал себя, как никогда, веселым и беззаботным. Его освободили от бремени вести передачу, которую он записывал по частям, насколько позволяли его силы, и в ней он выразил глубокую благодарность за свое выздоровление и признательность за сочувствие, которое было так щедро ему оказано.

«Ибо не только по милости Божьей и благодаря умелому мастерству моих врачей, хирургов и медсестер я справился со своей болезнью, но я еще раз убедился, что именно в тяжелые времена мы больше всего ценим поддержку и сопереживание наших друзей. От моих соотечественников на этих островах, в Британском Содружестве и Британской империи, а также из многих других стран я получил поддержку и сочувствие, и я думаю, что сейчас они исходят из моего сердца. Я верю, что вы сами понимаете, как сильно ваши молитвы и благие пожелания помогли и помогают мне выздороветь».

Эта нота надежды и уверенности сохранилась и в новом году. Король продолжал живо интересоваться ходом событий внутри страны и за ее пределами, а также посвящал большую часть своего времени государственным делам. С одобрения врачей он вскоре после прибытия в Сендрингем занялся охотой и с удовлетворением обнаружил, что его меткость не уступает прежней.

Он был твердо уверен в полном выздоровлении. «Во вторник утром я встречаюсь со всеми моими врачами и надеюсь, что они будут довольны достигнутым мною прогрессом», – написал он королеве Марии. Его ожидания оправдались: после осмотра в Букингемском дворце 29 января врачи короля остались очень довольны своим пациентом.

На следующий вечер королевская семья впервые после болезни короля отправилась в театр. Они посмотрели спектакль в Друри-Лейн. Этот выход ознаменовал собой отчасти выздоровление короля, а отчасти это был последний случай, когда они могли побыть всем вместе, поскольку на следующий день принцесса Елизавета и герцог Эдинбургский должны были отправиться в первый этап путешествия в Восточную Африку, Австралию и Новую Зеландию. Утром 31 января, без шляпы и обдуваемый ветром, король помахал им на прощание в лондонском аэропорту. На следующий день он вернулся с королевой и принцессой Маргарет в Сендрингем, где собралась небольшая компания друзей.

5 февраля выдался прекрасный погожий день, сухой, холодный и солнечный. Король Георг никогда еще не был в лучшей форме. Это был День смотрителя, день сельских забав, и король со свойственной ему меткостью стрелял зайцев. Он чувствовал себя таким же беспечным и радостным, каким его знали окружающие. В конце дня он отправил краткие поздравления каждому из смотрителей, а вечером, с присущей ему аккуратностью, спланировал спортивные мероприятия на следующий день.

За ужином он выглядел отдохнувшим и довольным. В 22:30 он удалился в свою комнату и занимался своими личными делами примерно до полуночи, когда сторож во дворе заметил, как он закрывает окно спальни на щеколду, к которой недавно была прикреплена новая задвижка. Затем он лег спать и мирно уснул.

Рано утром 6 февраля его сердце перестало биться.

Глава 14

Эпилог

Невозможно найти более подходящего эпилога к жизни короля Георга VI, лучшего выражения его характера, чем в словах ее величества королевы Елизаветы II, произнесенных по случаю открытия мемориала королю Георгу на Мэлл 21 октября 1955 года.

В тот день ее величество произнесла:

«…Как и его отец, он надеялся скорее поддерживать трон, чем занимать его, но безграничная преданность, которую он проявлял к своим обязанностям герцога Йоркского, позволила ему с решимостью принять на себя бремя суверенности. Данное им тогда обещание поддерживать честь королевства и способствовать счастью своих народов стало руководящим принципом его жизни. Этому он отдавал неустанное служение и все свои силы.

По прошествии трех лет после его восшествия на престол его народы столкнулись с угрозой войны. Его стойкость, решительность и уверенность в себе на протяжении всего опасного лета 1940 года и в последующие тревожные годы вдохновляли всех, кто любил свободу. Он служил живым символом нашей стойкости. Он никогда не колебался в своей вере в то, что с Божьей помощью дело свободы восторжествует. Когда Лондон стал мишенью, он, как и многие другие доблестные лондонцы, остался в столице и видел, как на его дом падают бомбы. Многие и по сей день помнят то утешение, которое во время своих визитов в районы, подвергшиеся бомбардировкам, он и моя мать оказывали тем, кто пострадал и потерял родных, друзей и все свое имущество.

Дружелюбие и простота, которые внушали народную любовь к нему во время военных испытаний, являлись плодом его неиссякаемого интереса к ближним и человеческого сопереживания, что было одним из самых привлекательных качеств моего отца…

Именно эта скромная человечность, это уважение к „простому достоинству человека“ позволили моему отцу сохранить в меняющемся мире ту привязанность и уважение к короне, которые объединяют наше свободное Содружество Наций. В своих передачах и во время визитов в империю и страны Содружества он внес значительный вклад в укрепление англо-американского взаимопонимания. Я знаю, как глубоко он сожалел о том, что после поездки по Южной Африке болезнь помешала ему продолжить серию визитов в страны Содружества, которых он с таким нетерпением ждал…

От моего отца требовалось много личного самопожертвования и усилий, часто перед лицом болезни; его мужество в ее преодолении вызывало уважение у всех. Он никогда не уклонялся от выполнения любой задачи, какой бы трудной она ни была, и до самого конца никогда не колебался в исполнении своего долга перед своим народом.

Несмотря на все трудности своей общественной жизни, он оставался человеком теплых и дружеских симпатий – человеком, который благодаря таким простым качествам, как преданность, решительность и служение народу, завоевал себе такую любовь всех нас, что, когда он умер, миллионы людей оплакивали его как настоящего и преданного друга».

Вклейка

Король Георг VI. 1937 г.

Принц Эдуард и принц Альберт. Йорк-Коттедж, 1898 г.

Принц Эдуард и принц Альберт с М. Хуа. 1903 г.

Последний портрет ее величества королевы Виктории с детьми герцога и герцогини Йоркских. Открытка того времени

Принц Генри, принц Эдуард, принц Альберт, принц Георг, принц Джон

Королева Александра в Сендрингеме с принцем Эдуардом, принцем Альбертом и принцессой Марией. Групповой портрет работы Фредерика Моргана и Т. Блинкса

Отъезд из Дартмута

Корабль его величества «Камберленд», тренировочный рейс. 1913 г.

Франция, 1918 г.

Герцог Йоркский. Портрет работы Джона Сарджента. Апрель 1923 г.

Свадебная фотография принца и принцессы Йоркских. Апрель 1923 г.

В Балморале. 1927 г.

Герцогиня Йоркская. Портрет работы Филипа Ласло. 1925 г.

Крестины принцессы Елизаветы. 29 мая 1926 г.

Герцог Йоркский. Портрет работы Филипа Ласло. 1931 г.

11 декабря 1936 г.

Королева, король, президент Рузвельт, Джеймс Рузвельт, миссис Джеймс Делано Рузвельт, миссис Франклин Рузвельт, мистер Макензи Кинг. Церковь Святого Джеймса, Гайд-парк. 11 июня 1939 г.

Северная Африка. Июнь 1943 г.

Король и королева осматривают повреждения Букингемского дворца после бомбардировки. Сентябрь 1940 г.

С фельдмаршалом Монтгомери на побережье Нормандии. 16 июня 1944 г.

Президент Трумэн приветствует короля на палубе корабля США «Аугуста». 2 августа 1945 г.

Букингемский дворец, День Победы. 15 августа 1945 г.

Король с членами лейбористского кабинета и начальниками штаба. 1945 г.

Мирная беседа в Роял-Лодж. Виндзор, 1950 г. Картина Джеймса Ганна

Свадьба принцессы Елизаветы. 20 ноября 1947 г.

С фельдмаршалом Сматсом в Претории

Сендрингем, ноябрь 1949 г.

Ноябрь 1951 г.

Сноски

1

У герцога и герцогини Йоркских было шестеро детей: принц Эдуард (будущий король Эдуард VIII), принц Альберт (будущий король Георг VI), принцесса Мария, принц Генри, принц Георг и принц Джон. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

2

В Сендрингеме часы всегда показывали на полчаса вперед.

3

Victoria Regina Imperatrix. (Примеч. пер.)

4

Английская принцесса и мать кайзера Вильгельма II.

5

Сестра герцогини Текской и тетя герцогини Йоркской.

6

Впоследствии король Дании Кристиан X и брат принцессы Уэльской.

7

Брат принца Уэльского.

8

Брат герцогини Йоркской, с 1917 г. первый маркиз Кембриджский.

9

Санджак – административная единица в Османской империи. (Примеч. пер.)

10

Принцесса Мария (1867–1953) была дочерью Франца, герцога Текского, сына герцога Александра Вюртембергского от его морганатического брака с венгерской графиней Редеи, дочерью Адольфа, герцога Кембриджского, сына Георга III.

11

Германской корью называли краснуху. (Примеч. пер.)

12

Существуют многочисленные свидетельства того, что в присутствии королевы Виктории принц Эдуард и принц Альберт испытывали настоящий ужас, хотя неизвестно, был ли он вызван самой старой дамой или несколько жутковатыми индийскими офицерами, которые часто сопровождали ее.

13

После того как Эдуард стал королем, герцог Йоркский как наследник трона унаследовал от него титул герцога Корнуолльского.

14

Мистер Хенселл оставался наставником принца Эдуарда, когда тот, став принцем Уэльским, учился в оксфордском Мадлен-колледже, а затем жил во Франции как гость маркиза Бретейля.

15

«Мускулистое христианство» – религиозно-этическое учение английского писателя и священника Чарльза Кингсли (1819–1875), в соответствии с которым здоровое тело считается необходимым условием истинной веры и моральной чистоты, а также придающее особое значение спорту.

16

Присутствие принцессы Марии в классной комнате, по-видимому, производило разрушительный эффект. «Когда дело идет о работе, я должен держать принцессу Марию как можно дальше от остальных, – писал мистер Хенселл. – Пока она находится в комнате, ее братья не могут сосредоточить свое внимание ни на каких серьезных занятиях».

17

«Возбудимый темперамент принца Альберта, его поспешность, легкость, с которой он отстраняется от малейшего разочарования, – вот препятствия, с которыми мы должны бороться и которые мы должны преодолеть…» (фр.)

18

Полковник, сэр Льюис Крейг (1880–1953) в 1917 г. служил вместе с принцем на «Малайе», сопровождал его в качестве конюшего, когда он перевелся в Королевские воздушные силы, а с 1920 по 1923 г. был инспектором двора Альберта как герцога Йоркского.

19

Если работа кадета оценивалась неудовлетворительно или если он не мог сдать экзамены, то получал официальное предупреждение, что не сможет продолжить обучение.

20

Король присвоил ему титул в день шестнадцатилетия, 23 июня 1910 г.

21

Гранд-Флит (в дословном переводе «Большой флот») – в то время название британского флота метрополии. (Примеч. пер.)

22

Наказание № 1А означало напряженную физическую тренировку с тяжелым стержнем, поднятым над головой, под присмотром младшего офицера. Наказание № 3 означало то же, что и выше, плюс запрет выходить за территорию колледжа и утрату других привилегий.

23

Самым суровым наказанием для кадета было официальное побиение палкой, которое исполнялись со всей строгостью и серьезностью. Наказание назначалось в понедельник, но приводилось в исполнение только в четверг, чтобы у провинившегося было семьдесят два часа, чтобы обдумать свои грехи и подготовиться к воздаянию. Об этом наказании обязательно сообщалось в Адмиралтейство.

24

И даже совсем наоборот, поскольку позднее выяснилось, что первые симптомы гастрита, который впоследствии доставлял ему столько проблем, проявились уже в Дартмуте, но принц не придавал им значения и никому не говорил о своем недомогании.

25

Круиз продлился с 18 января по 8 июля 1913 г. Маршрут проходил через Тенерифе – Сент-Люсию – Тринидад – Барбадос – Мартинику – Санто-Домин-го – Пуэрто-Рико – Ямайку – Гавану – Бермуды – Галифакс – Квебек – Гаспе— Сент-Джонс – Ньюфаундленд – Плимут.

26

Джимхана – вид автоспорта, получивший распространение в Японии, США, Великобритании и Южной Африке. (Примеч. пер.)

27

Принц Вильгельм Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбургский (1845–1913) был вторым сыном короля Дании Кристиана IX и младшим братом королевы Александры. В 1863 г. после изгнания короля Отто с греческого трона британское правительство выдвинуло принца Вильгельма на этот вакантный трон, и Греческая национальная ассамблея сделала ему официальное предложение, которое он принял, став королем Георгом I. Во время его царствования Греция участвовала в Балконских войнах, в ходе которых она получила значительную часть Македонии, включая порт Салоники. Во время своего первого визита в освобожденный город король был убит греком по имени Схинас. Георг был женат на принцессе Ольге, дочери русского великого князя Константина, а их младший сын, принц Андрей, стал отцом принца Филипа, мужа королевы Елизаветы II.

28

В Королевском военно-морском флоте принц Альберт носил следующие звания:

кадет – 1909–1913;

мидшипмен – 15 сентября 1913;

и. о. мл. лейтенанта – 15 сентября 1915;

мл. лейтенант – 15 мая 1916;

лейтенант – 15 июня 1916;

капитан 3-го ранга – 31 декабря 1920;

капитан – 30 июня 1925;

контр-адмирал – 3 июня 1932;

вице-адмирал – 1 января 1936;

адмирал – 21 января 1936;

адмирал флота – 11 декабря 1936.

29

Хедив – титул наместника Египта, существовавший в период зависимости Египта от Османской империи. (Примеч. пер.)

30

Аббас II Хильми-паша – последний (3-й) хедив Египта (8 января 1892 – 19 декабря 1914), праправнук Мухаммеда Али. Он не был большим другом Британии, и, когда 18 декабря 1914 г. был провозглашен британский протекторат над Египтом, он был смещен в пользу своего кузена Хуссейна Камиля, который стал первым султаном Египта.

31

Родин-Скул – одна из ведущих и самых привилегированных частных женских школ. (Примеч. пер.)

32

Флот открытого моря (Hochseeflotte) – боевой флот Германского императорского флота, действовавший во время Первой мировой войны. (Примеч. пер.)

33

1 ноября 1914 г. британская эскадра под командованием контр-адмирала сэра Кристофера Крэддока потерпела поражение в битве у берегов Чили от превосходящих сил германской эскадры под началом адмирала графа Шпее. Потери были тяжелыми. Через пять недель, 8 декабря, силы адмирала Шпее были уничтожены у Фолклендских островов крейсерской эскадрой адмирала Ф. Доветона Старди.

34

В битве при Нев-Шапель 10–13 марта 1915 г. британские потери составили 13 000 человек. Во второй битве при Ипре 22 апреля – 24 мая 1915 г. британская армия потеряла 60 000 человек.

35

«Лузитания», выполнявшая гражданский рейс, была потоплена немецкой торпедой 7 мая 1915 г. Погибли 1198 человек.

36

28 октября 1915 г. во время проведения смотра 1-го крыла Королевского летного корпуса в Хесдиньеле лошадь короля, испугавшись приветственных криков, попятилась и опрокинулась навзничь, увлекая за собой короля. Его величество получил серьезные травмы.

37

В битве под Верденом, которая длилась с 21 февраля по 20 декабря 1915 г., немецкие потери составили 336 831 человек.

38

Наряду с другими офицерами принц Альберт удостоился похвалы адмирала Джеллико в его донесении, которое было опубликовано в прессе 16 сентября 1916 г.

39

В годы Первой мировой войны Китченер был легендарной фигурой, поскольку многократно увеличил британскую армию за счет добровольцев. «Первые сто тысяч» – очень популярная книга, где описывается история добровольческого батальона «Новой армии» Китченера. (Примеч. пер.)

40

За три года и одиннадцать месяцев, которые принц Альберт числился офицером военно-морского флота, он провел в море двадцать два месяца.

41

Адмирал Джон Люс командовал кораблем «Глазго» во время морского сражения с немцами недалеко от чилийского порта Коронель (1 ноября 1914 г.), где его корабль был единственным из всей эскадры, которому удалось уйти.

42

Принцесса Фридерика Вильгельмина Амалия Виктория Прусская (1866–1929) была второй дочерью императора Фридриха III и британской принцессы Виктории.

43

«Бзиком» в ВВС называли офицера, не сдавшего полетные тесты.

44

Братья принца Альберта тоже обучались искусству пилотирования, но ни один из них не получил профессионального сертификата.

45

Питер Йеллес Трульстра (1860–1930) – лидер голландской социал-демократической рабочей партии, под влиянием германской революции ноября 1918 г. пытался организовать пролетарскую революцию в Нидерландах.

46

Своекоштный студент – студент, оплачивающий свое обучение и содержание. (Примеч. пер.)

47

«Свобода Лондонского Сити» возникла около 1237 г. как статус свободного человека, или гражданина. В Средние века это переросло в свободу, или право на торговлю. Хотя в наши дни свобода в значительной степени существует как традиция, она является необходимым условием для выдвижения своей кандидатуры на выборах в Общий совет и Суд олдерменов Лондонского Сити. Лорд-мэр города сначала должен стать олдерменом и, следовательно, тоже должен быть свободным человеком. (Примеч. пер.)

48

Фредерик, герцог Йоркский (1763–1827), второй сын Георга III, пошел по военной стезе (с переменным успехом). Его действия против французов в первые годы Революционных войн были в основном неудачными. Тем не менее с 1798 г. и до своей смерти он был главнокомандующим британской армией, и, по мнению военного историка Джона Фортескью, с точки зрения управления британская армия не знала главнокомандующего лучше его.

49

Императрица Евгения (урожденная Мария Эухения Игнасия Агустина Палафокс де Гусман Портокарреро-и-Киркпатрик, графиня де Монтихо (1826–1920) – последняя императрица Франции, супруга Наполеона III. (Примеч. пер.)

50

Принцесса Мария Румынская, которая вышла за короля Александра, была дочерью королевы Марии, старшей дочери второго сына королевы Виктории, принца Альфреда, герцога Эдинбургского, и русской великой княгини Марии Александровны.

51

Король Фердинанд унаследовал трон Румынии от своего дяди короля Кароля I в 1915 г. На следующий год Румыния вступила в войну на стороне союзников, но потерпела поражение от Германии. Однако по условиям мирного договора 1919 г. она получила большую территорию Австро-Венгрии, включая Трансильванию, Банат и Буковину, и по специальному соглашению между державами – русскую провинцию Бессарабию. Церемония коронации в 1922 г. была во многом празднованием в честь создания этой Великой Румынии.

52

Бенджамин Сибом Раунтри (1871–1954) – английский социолог, социальный реформатор и промышленник.

53

Имперская конференция – совещание премьер-министров Великобритании и британских доминионов; такие совещания проводились с 1877 г. до Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

54

Одна дочь королевы Марии стала королевой Греции, другая – королевой Югославии, а ее сын, Карол II, женился на греческой принцессе Елене. Оба греческих брака закончились разводом.

55

Королева Югославии Мария.

56

11 января 1923 г. французские и бельгийские войска оккупировали Рурский бассейн под предлогом наказания Германии за приостановку имперским правительством рейхсканцлера Вильгельма Куно выплаты предусмотренных кабальным Версальским договором репараций.

57

31 августа 1923 г. итальянская эскадрилья под командованием сеньора Муссолини подвергла бомбардировке остров Корфу в наказание за убийство бандитами генерала Теллиги, итальянского представителя в комиссии по урегулированию пограничного греко-албанского спора.

58

Согласно «Ирландскому акту» 1920 г. для шести графств Северной Ирландии был учрежден отдельный парламент и правительство. Первую сессию парламента Северной Ирландии открыл лично король Георг V 22 июня 1921 г.

59

Генерал-майор сэр Ли Стэк, генерал-губернатор Судана и сидар армии Египта, был смертельно ранен в Каире 19 ноября 1924 г. членом Вафд, либерально-националистической партии Египта.

60

Буганда – историческое королевство в Уганде. Кабака Буганды – титул монарха Буганды. (Примеч. ред.)

61

2 декабря 1898 г. под Омдурманом Герберт Китченер, командовавший двадцатипятитысячным англо-египетским войском, атаковал и разгромил армию Халифы, покончив с властью эмиров. В сражении принимал участие Уинстон Черчилль.

62

Первым внуком короля Георга и королевы Марии был старший сын принцессы Марии и лорда Ласеллса, родившийся 7 февраля 1923 г.

63

Новая Зеландия добилась самоуправления в 1852 г., но название «доминион Новая Зеландия» она получила только в 1907 г.

64

Д. – Дэвид, будущий король Эдуард VIII. (Примеч. пер.)

65

Фельдмаршал Фредерик Рудольф Ламберт, десятый граф Каван с 1922 по 1926 г. служил начальником Имперского генерального штаба.

66

Сэр Гарри Баттерсби в то время был помощником секретаря в Министерстве по делам доминионов.

67

Джозеф Гордон Коутс был премьер-министром Новой Зеландии с 1925 по 1928 г.

68

Сиднейские Головы (также известные просто как Хедс) представляют собой серию мысов, которые образуют вход шириной 2 км (1,2 мили) в Сиднейскую гавань.

69

Генерал Джон Монаш командовал 3-й австралийской дивизией, а позднее, во время Первой мировой войны, – Австралийским армейским корпусом.

70

Имеется в виду 100-й псалом. (Примеч. пер.)

71

В 1900 г. произошло слияние Свободной церкви с Объединенными пресвитерианцами и появилась Объединенная свободная церковь Шотландии.

72

29 марта 1929 г. кронпринц Олав, единственный сын короля Норвегии Хокона VII и дочери Эдуарда VII принцессы Мод, женился на принцессе Марте Шведской.

73

Понятие «cottage orne» восходит к движению «деревенских» стилизованных коттеджей конца XVIII и начала XIX в., когда некоторые стремились открыть для себя более естественный образ жизни. (Примеч. пер.)

74

Цивильный лист – сумма, ассигнуемая на содержание монарха и его двора. (Примеч. пер.)

75

Макдоналд подал в отставку по состоянию здоровья. (Примеч. пер.)

76

Этими пятью правителями были: король Дании Кристиан, король Норвегии Хокон, король Румынии Карол, царь Болгарии Борис, король Бельгии Леопольд III и президент Французской республики М. Альбер Лебрен. Из них король Христиан стал фактически пленником нацистов, король Хокон был вынужден бежать из страны из-за германской агрессии, царь Борис умер при загадочных обстоятельствах, королей Кароля и Леопольда заставили отречься, а президент Лебрен был смещен со своего поста маршалом Петеном.

77

Лорд Бивербрук был владельцем «Дейли экспресс», Эсмонд Хармсворт – владельцем «Дейли мейл». (Примеч. пер.)

78

«Таймс», «Морнинг пост» и «Дейли телеграф» приглашены не были, поскольку их сдержанность не вызывала сомнений.

79

Король Эдуард не ответил на письмо майора Хардинжа и после этого больше не разговаривал ним.

80

С таким предложением король обратился к премьер-министру, но оно было отвергнуто на специальном совещании кабинета, состоявшемся на следующий день.

81

Д. – Дэвид, П.М. – премьер-министр, Г.К. – герцог Кентский, Э.П. – сэр Эдвард Пикок, У.М. – Уолтер Монктон, Дж. А. – мистер Джордж Аллен, У.А. – сэр Улик Александр, Г.Й. – герцог Йоркский.

82

Имеется виду Даунинг-стрит, 10 – официальная резиденция премьер-министра. (Примеч. пер.)

83

Дополнительное беспокойство у герцога вызывало то, что герцогиня болела, лежала на Пикадилли, 145 с инфлюэнцей, и он был лишен ее успокаивающего присутствия.

84

Однако радиообращение все-таки состоялось на Новый год. И в нем король заявил, что посвятит себя служению народам империи и Содружества. После трогательного упоминания о произошедшем он сказал: «Я сознаю всю полноту ответственности, доставшейся мне в наследство. И я буду нести ее в полной уверенности, что рядом со мной королева и моя мать королева Мария… Повторяя слова, сказанные моим отцом в день его серебряного юбилея, скажу, что я и моя жена посвятим себя служению вам и что мы молим Бога направить нас и дать нам сил идти по тому пути, который лежит перед нами».

85

Визит короля в Индию был снова отложен – на этот раз на неопределенное время – в январе 1938 г., отчасти чтобы избежать дополнительного бремени, которое государственный визит возложил бы на плечи индийских налогоплательщиков, отчасти из-за проблем, возникших с применением акта об управлении Индией 1935 г. К тому же среди его советников были те, кто осуждал идею посещения им Индии, пока она не получит полного самоуправления и не сможет принимать его на равных с другими доминионами.

86

Колобиумсиндонис – льняная туника для помазания. (Примеч. пер.)

87

Жених мантий – должность в королевском доме суверена Англии, позднее Великобритании. (Примеч. пер.)

88

Архиепископ объяснял этот инцидент следующим образом: «Король очень беспокоился о том, чтобы корону надели ему на голову ровно. Для этого между двумя центральными передними драгоценными камнями было решено поместить тоненькую ниточку из красного хлопка. Когда я осматривал корону перед церемонией, ниточка была на месте. Но когда декан взял ее с алтаря и на подушке подал мне, моей маленькой красной ниточки не было. Поэтому мне пришлось вертеть корону по кругу, чтобы посмотреть, нет ли ее с другой стороны. Но она исчезла. Должно быть, кто-то из официальных лиц ее убрал».

89

Имперские преференции – система тарифных преференций, применявшихся в торговле между Великобританией и ее бывшими колониями и доминионами. (Примеч. пер.)

90

Мистер Макдоналд родился в местечке Лессимаут в Морейшире в 1866 г.

91

Лорд Болдуин продолжил оказывать королю Георгу существенную помощь, не в последнюю очередь благодаря небольшим обедам, которые давались в его лондонском доме и где король мог в неформальной обстановке встречаться с лидерами и членами всех политических партий.

92

Джозеф Чемберлен – британский фабрикант, один из самых успешных и влиятельных политиков викторианской Англии. (Примеч. пер.)

93

Она была принята плебисцитом, прошедшим 1 июля, и вступила в силу 6 декабря.

94

Лорд Крейгавон – ведущий ирландский юнионист и ключевой архитектор Северной Ирландии как автономного региона в составе Соединенного Королевства, в то время премьер-министр Северной Ирландии. (Примеч. пер.)

95

Джон Миллер Эндрюс – на тот момент член палаты общин парламента Северной Ирландии, с 1940 г. премьер-министр. (Примеч. пер.)

96

Эйре – ирландско-гэльское название Ирландии, используемое как для острова Ирландия, так и для Ирландской Республики. (Примеч. пер.).

97

Карлсбадская программа – состоявший из восьми пунктов список требований лидера Партии судетских немцев, адресованных чехословацкому правительству. (Примеч. пер.)

98

В речи, которую он произнес 12 сентября 1938 г. на съезде нацистской партии, Гитлер признался, что 28 мая принял судьбоносное решение о том, что судетская проблема должна быть урегулировала «в этом году», даже если это повлечет за собой войну в Европе. Теперь мы знаем из германских документов, представленных как доказательства на Международном трибунале в Нюрнберге в 1945–1946 гг., что в тот же день Гитлер выпустил пересмотренную директиву относительно «операции Грюн», где написал о своем «неизменном решении в скором будущем разгромить Чехословакию» и указал 1 октября как крайний срок начала операции.

99

Дафф Купер, первый виконт Норвич, вошел в состав кабинета в 1935 г. в качестве государственного секретаря по военным вопросам, а в 1937 г. занял пост первого лорда Адмиралтейства.

100

Корделл Халл – государственный секретарь в первых трех администрациях президента Рузвельта.

101

Единственное, что сделал мистер Чемберлен в направлении расширения своего кабинета, было предложение ввести в его состав лидера Либеральной партии лорда Сэмюэля, которому он 25 октября предложил войти в состав кабинета. Предложение было отклонено.

102

Мистер Безил Ньютон во время чехословацкого кризиса был британским послом в Праге.

103

«Блестящее одиночество», или «блестящая изоляция», – английская дипломатическая доктрина, характеризовавшаяся отказом от заключения длительных союзов с другими державами. (Примеч. пер.)

104

«Сердечное согласие» – характеристика англо-французских отношений в 1840 г., данная Меттернихом. (Примеч. пер.)

105

Мистер Макензи Кинг с 1919 по 1948 г. являлся лидером Либеральной партии Канады, и в 1921–1930 и 1935–1948 гг. был премьер-министром этого доминиона.

106

Президент Рузвельт вмешался в чешский кризис, выступив 26 и 28 сентября с призывами к Гитлеру и президенту Бенешу уладить свои разногласия без применения силы.

107

Григоре Гафенку – румынский государственный и общественно-политический деятель, борец против коммунизма. Министр иностранных дел Румынии (1 февраля 1939 – 3 июля 1940). (Примеч. пер.)

108

Кормовой флаг английского военного флота. (Примеч. пер.)

109

Король Георг прекрасно знал, какой непостижимой аномалией представлялось иностранцам Британское Содружество. Это впечатление было тем сильнее, что в 1939 г. из его премьер-министров двое (генерал Герцог и мистер де Валера) были людьми, которые в прошлом вели против короны военные действия, а третий (мистер Макензи Кинг) был внуком человека, за голову которого британское правительство в свое время назначило премию.

110

Шарль Блонден приобрел известность благодаря своей идее пересечь ущелье ниже Ниагарского водопада по канату длиной 1100 футов (335 метров), туго натянутому на высоте 160 футов (50 метров) над водой. Данный трюк он выполнял несколько раз, причем всегда в разных вариациях: с завязанными глазами, в мешке, катил тачку, на ходулях, нес человека на плечах, усаживался на середине, готовил и ел омлет. (Примеч. пер.)

111

Принц Филипп Гессенский был третьим сыном принца Фредерика Карла Гессенского и Маргариты Прусской, сестры кайзера Вильгельма II. Таким образом, по отцовской линии он приходился прапрапраправнуком Георгу II Английскому и в то же время по материнской линии – Георгу III. В 1925 г. он женился на Мафальде Савойской, дочери Виктора Эммануила, которая впоследствии была арестована нацистами и отправлена в Бухенвальд, где погибла во время налета союзников.

112

Памятная записка капитана Патерсона.

113

Заявление кабинета, которое прозвучало по Би-би-си вечером 22 августа, а на следующий день вышло в печати, было следующим: «Кабинет принял к сведению, что пакт о ненападении между правительствами Германии и России находится на стадии подписания. У него нет сомнений, что это событие ни в коем случае не затрагивает его обязательства в отношении Польши, о которых он (кабинет) неоднократно заявлял публично и которые решительно настроен выполнять».

114

2 сентября мистер Чемберлен не мог поставить в известность палату общин относительно трудностей, возникших в процессе согласования действий с правительством Франции, поэтому его заявление произвело плачевное впечатление.

115

«Я теперь веду дневник войны и записываю в него события каждого дня», – писал он королеве Марии 24 сентября.

116

Чанакский кризис был вызван войной в сентябре 1922 г. между Соединенным Королевством и правительством Великого национального собрания Турции. (Примеч. пер.)

117

Локарнские договоры 1925 г. – семь договоров, ставших итогом переговоров в швейцарском Локарно с 5 по 16 октября 1925 г. и подписанных 1 декабря в Лондоне. Они вступили в действие 10 сентября 1926 г., когда Германия стала членом Лиги Наций. (Примеч. пер.)

118

В руководстве партии Малан старался создать союз африканерских националистов с цветными политическими активистами на антибританской основе. (Примеч. пер.)

119

Дайл Эйрианн (Ассамблея Ирландии), также называемый Революционный Дайл, был революционным однопалатным парламентом Ирландской Республики с 1919 по 1922 г. (Примеч. пер.).

120

Угроза гражданской войны в Эйре в то время была довольно серьезной. Возобновление бесчинств ИРА в Северной Ирландии, Великобритании и в самой Ирландии в 1938 и 1939 гг. вынудило де Валеру принять серьезные репрессивные меры, которые он осуществил с похвальной решимостью.

121

Во время войны к Эйре было осуществлено два таких секретных подхода: первый Малкольмом Макдональдом в июне 1940 г., а второй лордом Крэнборном в декабре 1941 г., вскоре после Пёрл-Харбор.

122

21 сентября президент Рузвельт выступил с посланием на специальной сессии конгресса, в котором призвал отменить существующее эмбарго на поставки оружия и принять новый закон о нейтралитете, основанный на принципе cash-and-carry. Сенат проголосовал за отмену эмбарго 3 ноября, получив на следующий день одобрение президента.

123

Интересны следующие мнения относительно германо-советского договора: «Тот факт, что такое соглашение оказалось возможным, знаменует всю глубину провала английской и французской политики и дипломатии за несколько лет. В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи. В умах русских каленым железом запечатлелись катастрофы, которые потерпели их армии в 1914 г., когда они бросились в наступление на немцев, еще не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной» (Уинстон Черчилль). Могут спросить: как могло случиться, что советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны советского правительства ошибка? Конечно нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 г. Могло ли советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии – «если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом» (Иосиф Сталин). (Примеч. пер.).

124

Царь Болгарии Борис III (1894–1943) стал преемником своего отца, короля Фердинанда (1861–1940), «Балканского лиса» Первой мировой войны, после отречения последнего в 1918 г. По натуре человек либеральных убеждений, он был вынужден в силу обстоятельств брать под личный контроль все дела страны, пока к 1935 г. не был установлен режим его диктаторской власти. В 1930 г. он женился на принцессе Джованне Савойской, младшей дочери короля Италии, от которой у него был единственный сын, принц Симеон, который на короткое время сменил его после внезапной и загадочной смерти 29 августа 1943 г. Помимо страсти ко всем видам спорта на открытом воздухе, царь Борис был опытным водителем и часто вел свой собственный царский автомобиль. Он решительно призывал к тому, чтобы влияние Германии было брошено на чашу весов в пользу мира, и был столь же решительно настроен в своем отказе быть втянутым в орбиту нацистов

125

Гитлер также был впечатлен царем Борисом. «На мой взгляд, царь Борис – это нечто, – записал он. – В этом нет ничего удивительного, потому что он прошел хорошую школу у своего отца, царя Фердинанда, самого умного монарха, которого я когда-либо знал… под розгой старого лиса сын Борис сам превратился в молодого лиса…»

126

Именно Чемберлен, получивший прозвище Джентльмен с зонтиком, трижды летал к Гитлеру в сентябре 1938 г. и, по сути, убедил его подписать Мюнхенское соглашение, полагая при этом, что гарантирует «мир для нашего поколения». И именно Чемберлен спустя 11 месяцев превратит германо-польский конфликт во Вторую мировую войну. (Примеч. пер.)

127

Немецкая подводная лодка 14 октября 1939 г. прорвала оборону Скапа-Флоу и потопила линкор «Ройял Оук» со значительными человеческими жертвами.

128

Холдейн является одним из создателей учения о дыхании человека, о его регуляции и роли в этом процессе углекислого газа. Ученый исследовал токсическое действие окиси углерода, разработал методы борьбы с отравлением этим газом. (Примеч. пер.)

129

Служба гражданской обороны была гражданской добровольческой организацией в Великобритании во время Второй мировой войны. Основана министерством внутренних дел в 1935 г. как средство противостояния воздушным налетам (ARP). Название было официально изменено на Службу гражданской обороны (CD) в 1941 г. (Примеч. пер.)

130

15 февраля 1940 г. эсминец «Казак» (капитан Филип Виан), заметив в норвежском Йосингфьорде немецкое торговое судно «Альтмарк», захватил его под покровом ночи и высадил абордажную команду, вооруженную тесаками, которая успешно освободила и вывезла на берег 300 офицеров и моряков британского торгового флота, которые были захвачены тяжелым крейсером «Граф Шпее» во время его рейдов в первые три месяца войны и находились в заключении в Германии.

131

Советский Союз вторгся в Финляндию 30 ноября 1939 г., и финское правительство после отчаянного сопротивления обратилось за помощью к Великобритании и Франции. Когда этого не произошло, финны в марте заключили мир с Москвой.

132

Джон Артур Робак (1801–1879), убежденный сторонник политики правительства, направленной на развязывание войны против России, но ярый критик действий в Крыму, 26 января 1855 г. выдвинул свою кандидатуру на должность члена следственного комитета. Лорд Джон Рассел подал в отставку с поста лорда-председателя Совета, как только было получено уведомление, и, когда 29 января состоялось голосование, предложение Робака было поддержано 305 голосами против 148.

133

Кнут – вариант русского перевода английского термина whip: это парламентский организатор, должностное лицо в политических партиях ряда стран, обеспечивающее партийную дисциплину в органах законодательной власти. Парламентский организатор принуждает членов партии голосовать в соответствии с партийной позицией, а также следит за личным присутствием депутатов во время заседаний законодательных органов. (Примеч. пер.)

134

Во второй половине 1910 г. по всей Англии произошли значительные промышленные волнения. 8 ноября в Тонипанди в Гламорганшире произошли беспорядки и грабежи, когда главный констебль графства призвал к вводу войск. Мистер Черчилль, тогдашний министр внутренних дел, вместо этого отправил двести столичных полицейских в долину Ронда, однако после того, как они не смогли установить порядок и были забросаны камнями из толпы, пришлось все-таки послать войска. Лейбористская партия долго не могла простить Черчиллю этот инцидент. (Примеч. пер.)

135

Герберт Генри Асквит – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 г. (Примеч. пер.)

136

Сэр Уинстон Черчилль однажды сказал: «В течение моей жизни мне часто приходилось питаться собственными словами, и я всегда находил их полезной пищей».

137

Королева Вильгельмина (1880–1962), единственная дочь короля Нидерландов Вильгельма III и принцессы Эммы Вальдек-Пирмонтской, сестры герцогини Олбани, унаследовала трон после смерти своего отца в 1890 г. В 1901 г. она вышла замуж за принца Генриха Мекленбург-Шверинского (1876–1934), и у них родилась дочь, принцесса Юлиана, которая в 1937 г. вышла замуж за принца Бернхарда Липпе-Бистерфельдского. Королева Вильгельмина отказалась от короны в пользу своей дочери в 1948 г. и приняла титул принцессы Нидерландов.

138

Во время Второй мировой войны 10 мая 1940 г. в Бельгию вторглись германские войска. После капитуляции бельгийской армии правительство отправилось в Париж, а оттуда в Лондон, но Леопольд остался в Брюсселе и не возглавил правительство в изгнании, в отличие от королевы Нидерландов Вильгельмины или, впоследствии, короля Норвегии Хокона VII. Это вызвало обвинения короля в коллаборационизме со стороны собственного правительства и премьер-министра Франции Поля Рейно, которые отказались признавать его права на престол. Германская администрация Бельгии также лишила его фактической власти и посадила под домашний арест в брюссельском дворце. (Примеч. пер.)

139

Для эвакуации Британского экспедиционного корпуса с побережья Королевский флот собрал 887 судов, 222 из которых были военно-морскими судами всех типов, укомплектованными яхтсменами и рыбаками с побережья и рек.

140

Битва за Дарданеллы: высадка десанта на полуостров Галлиполи в 1915 г. Произошло грандиозное сражение, в котором погибли более 100 000 солдат и вдвое больше получили ранения, многие тысячи умерли потом от болезней. (Примеч. пер.)

141

Мистер Черчилль в своих воспоминаниях отметил, что британские потери в технике были следующими: 7000 тонн боеприпасов; 90 000 винтовок; 2300 орудий; 82 000 автомобилей; 8000 орудий «Брен» и 400 противотанковых ружей.

142

Нападение на Мерсэль-Кебир – атака соединением Королевского флота Великобритании и французского флота на его базе Мерсэль-Кебир во Французском Алжире, осуществленная 3 июля 1940 г. Нападение было частью операции «Катапульта», проведенной после перемирия Франции и Германии с целью недопущения попадания кораблей французского флота под контроль Германии. (Примеч. пер.)

143

О том, что это было не просто мимолетное ощущение, свидетельствует запись в дневнике короля от 7 февраля 1941 г.: «Я всегда чувствую, что мы должны быть благодарны, что Франция сдалась сразу после Дюнкерка; мы смогли реорганизовать армию дома и получили время подготовить ВВС к отражению блицкрига».

144

Несмотря на разрядку кризиса с Британскими экспедиционными силами, в основной массе вернувшимися домой, опросы общественного мнения показывали, что боевой дух нации во многих регионах близок к нулю. Только половина населения считала, что Великобритания должна воевать, выражая свое отношение словами: «Это не наша война – это война больших людей, произносящих длинные слова и чувствующих иначе».

145

Намерения фюрера в отношении захвата и обращения с суверенами противостоявших ему государств были выражены в приказе вермахту, отданном 2 апреля 1940 г. – за неделю до вторжения в Данию и Норвегию.

146

Битва за Британию – авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 г. Термин впервые использовал премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, назвав так попытку нацистской Германии завоевать господство в воздухе над югом Англии и подорвать боевой дух британского народа. В русскоязычной литературе часто называется Битва за Англию. (Примеч. пер.)

147

Джон Мейсфилд. Трагедия Помпея Великого, «Песнь главных центурионов».

148

Мэлл (The Mall) – улица в лондонском районе Вестминстер, связывающая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью. (Примеч. пер.)

149

Последней битвой, разыгравшейся на британской земле, была битва при Каллодене в графстве Инвернесс, где 16 апреля 1746 г. войска короля Георга II под командованием герцога Камберленда разбили армию принца Чарльза Эдварда.

150

Фридрих Паулюс приводит четыре причины постоянного откладывания вторжения: во-первых, риск «утраты престижа» в случае, если вторжение не удастся. Во-вторых, надежда на то, что Великобритания при одной угрозе вторжения в сочетании с атаками подводных лодок и бомбардировщиков будет готова к капитуляции. В-третьих, был – конечно, иллюзорный – расчет на то, что если не наносить «противнику особого ущерба», то позднее можно будет заключить с ним союз. В-четвертых, сыграло роль явное намерение Гитлера напасть на СССР. (Примеч. пер.)

151

Генерал де Голль пишет в своих воспоминаниях: «В самой Англии свободные французы были окружены уважением и симпатией. Король прежде всего не замедлил это подтвердить».

152

Единственная встреча Франсиско Франко и Адольфа Гитлера состоялась 23 октября 1940 г. в городе Андай, что на границе Испании и Франции. (Примеч. пер.)

153

Советское правительство никогда не признавало аннексии Бессарабии Румынией. В ноте от 1 ноября 1920 г. Россия выразила решительный протест против аннексии и Парижского протокола, ее подтверждающего, так как он был заключен другими правительствами. Секретный протокол к Советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 г. предусматривал вхождение Бессарабии в состав СССР. Однако Сталин некоторое время медлил с реализацией этого плана, поскольку Румыния имела военные гарантии Франции. Разгром Франции нацистами в мае – июне 1940 г. вдохновил его на действия. 26 июня 1940 г. последовала нота румынскому послу в Москве относительно передачи Бессарабии, а также Северной Буковины Советскому Союзу. 28 июня 1940 г. на территорию Бессарабии были введены части Красной армии, после чего на части ее территории была образована Молдавская ССР. (Примеч. пер.)

154

13 апреля 1939 г. Англия предоставила гарантии безопасности Румынии, Греции и Турции. В тот же день Париж подтвердил свою верность франко-польскому договору и предоставил гарантии Румынии и Греции. (Примеч. пер.)

155

Также сообщалось, что 11 ноября в бою над Великобританией британские истребители сбили 13 итальянских и 12 немецких бомбардировщиков. «Итальянцы очень быстро попадали с неба, – записал король в своем дневнике. – Я стараюсь не быть мстительным, но эта новость меня порадовала».

156

После эвакуации из Греции принца Павла и принцессу Ольгу перевезли в Южную Африку, где они оставались до конца войны.

157

Фашодский инцидент, также известный как Фашодский кризис, стал кульминацией империалистических территориальных споров между Великобританией и Францией в Восточной Африке, произошедших в период с 10 июля по 3 ноября 1898 г. (Примеч. ред.)

158

Закупленное таким образом американское вооружение включало полмиллиона винтовок, сохранившихся со времен Первой мировой войны, с боекомплектом по 250 патронов на штуку, 900 полевых орудий с боекомплектом 1 миллион патронов и 80 000 пулеметов.

159

Америка превыше всего (англ. America First) – политическая позиция в США, которая обычно подчеркивает американскую исключительность и невмешательство. Этот термин был придуман президентом Вудро Вильсоном в ходе выборов 1916 г., когда он обещал сохранять нейтралитет Америки в Первой мировой войне. (Примеч. пер.)

160

Его величество ввели в заблуждение. Лорд Лотиан умер от уремии.

161

Мистер Черчилль в своих воспоминаниях излагает эту позицию очень четко: «До ноября 1940 года мы заплатили за все, что получили. Мы уже продали американские акции на сумму 335 миллионов долларов, реквизированные за фунты стерлингов у частных владельцев в Великобритании. Мы выплатили более 4500 миллионов долларов наличными. У нас оставалось всего 2000 миллионов, большая часть которых приходилась на инвестиции, многие из которых не были легко реализуемы. Было ясно, что так больше продолжаться не может. Даже если бы мы лишились всего нашего золота и зарубежных активов, мы не смогли бы оплатить и половину заказанного, а из-за продолжения войны нам требовалось в десять раз больше продовольствия. Мы должны иметь хоть что-то, чтобы продолжать наши повседневные дела».

162

24 мая 1941 г. «Бисмарк» и «Принц Ойген», пытавшиеся прорваться через Датский пролив в Северной Атлантике, были атакованы кораблями Королевского флота, в ходе чего английский линейный крейсер «Худ» был потоплен у Гренландии. Преследуемый британскими военными кораблями в течение 25 и 26 мая, «Бисмарк» был наконец атакован 27 мая линкорами «Король Георг V» и «Родни» и потоплен торпедами.

163

Четыре свободы – ценности, провозглашенные Ф.Д. Рузвельтом в ежегодном обращении к конгрессу «О положении в стране» 6 января 1941 г. (Примеч. пер.)

164

Последовательность событий была следующей: Япония объявила себя в состоянии войны с Соединенными Штатами и Соединенным Королевством с 8 декабря 1941 г. В тот же самый день обе эти страны объявляют войну Японии. 11 декабря Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам, и в тот же день конгресс ответил официальным объявлением войны. Господин Черчилль покинул Англию для участия в конференциях в Вашингтоне и Оттаве 12 декабря 1941 г. и вернулся 17 января 1942 г.

165

Фельдмаршал его королевское высочество принц Джордж Уильям Фредерик Чарльз, второй герцог Кембриджский (1819–1904), внук Георга III, был главнокомандующим британской армией в 1856–1895 гг.

166

Японцы уже потерпели морские поражения от американского флота в сражениях в Коралловом море (4 мая) и на острове Мидуэй (4 июня).

167

Много вопросов возникло о причинах аварии и роли в этом герцога Кентского. Выдвигались версии об участии британской разведки, так как Джордж, возможно, обладал некоторыми нежелательными сведениями. С другой стороны, возможной причиной крушения стали технические проблемы на борту, самолет не смог набрать высоту и зацепил скалы. Так или иначе, истина оказалась невыясненной. (Примеч. пер.)

168

«В котором мы служим» или «Там, где мы служим» (In Which We Serve) – британский патриотический кинофильм, снятый в 1942 г. режиссерами-дебютантами Ноэлом Кауардом и Дэвидом Лином. Сюжет вдохновлен судьбой эсминца «Келли», которым командовал лорд Маунтбеттен. (Примеч. пер.)

169

Квислинг Видкун (1887–1945) – норвежский политический и государственный деятель, глава норвежского правительства после оккупации Норвегии германскими войсками в период Второй мировой войны. Понятие «квислинг» стало нарицательным, синонимом слова «политик-коллаборационист». (Примеч. пер.)

170

Перед отъездом из Англии король назначил пять государственных советников: королеву, герцога Глостерского, королевскую принцессу, принцессу Артур Коннаутскую и графиню Саутеск.

171

Король, который был одет в стандартные шорты и мундир с короткими рукавами, в этот раз сильно обгорел. После этого случая он стал надевать брюки, а услужливый цветной американский сержант удлинил рукава его мундира.

172

За период с 1 июня 1941 г. по 13 июля 1942 г., по оценкам, защитники Мальты сбили 693 немецких и итальянских самолета. А базировавшаяся на Мальте британская авиация уничтожила 190 самолетов противника на его территории, из них 35, вероятно, было уничтожено и 245 повреждено.

173

В Сталинградской битве вермахт потерял убитыми около 300 000 человек, германские союзники (итальянцы, румыны, венгры, хорваты) – около 200 000 человек. (Примеч. пер.)

174

Фактически в феврале 1942 г. король Георг назначил принцессу Елизавету полковником гренадерской гвардии. Два месяца спустя, в свой шестнадцатый день рождения, она провела свой первый осмотр при впечатляющих обстоятельствах. Под командованием офицеров каждый батальон полка был представлен небольшими подразделениями, включая подразделения Гвардейской бронетанковой дивизии, батальонами подготовки и обеспечения, запасными ротами и членами Ассоциации старых товарищей. Принцесса приняла приветствие во время марша по Большому внутреннему двору Виндзорского замка, а позже устроила прием для шестисот офицеров и солдат, присутствовавших на параде.

175

Смэтс стал фельдмаршалом британской армии в 1941 г. и служил в Имперском военном кабинете под руководством Уинстона Черчилля. Он был единственным человеком, который принимал участие в подписании мирных договоров, которые заканчивали и Первую, и Вторую мировую войну. Одним из величайших международных его достижений стало создание Лиги Наций, точная разработка и утверждение устава которой возлагались на Смэтса. (Примеч. пер.)

176

По оценкам министерства внутренних дел, в первые четыре месяца после запуска «летающей бомбы» в районе Лондона упало более 600 таких ракет, в результате чего 1600 человек были убиты и 10 000 ранены, а также повреждено более 200 000 домов.

177

В воскресенье 18 июня 1944 г. часовня снова была поражена «Фау-1», на этот раз во время утренней службы. В результате взрыва «Фау-1» бетонная крыша обрушилась на собрание, 121 человек было убито и 141 ранено (военные и гражданские лица). (Примеч. ред.)

178

Первая «Фау-2» из примерно 1250 упала в Чизвике 8 сентября 1944 г. Это были баллистические ракеты, запущенные с установок в Нидерландах и в Па-де-Кале, которые поднялись в стратосферу и упали с огромной скоростью и без предупреждения в районе Лондона и на юго-востоке Англии. В то же время немцы продолжали использовать свое оружие «Фау-1», запуская его с самолетов, пролетающих над Северным морем. Потери в результате этих двух типов воздушных атак в период сентябрь – декабрь 1944 г. составили 1425 убитых и 3134 раненых.

179

Ялтинские документы опубликованы Госдепартаментом США в серии «Международные отношения США», «Конференции на Мальте и в Ялте, 1945 г.» (Вашингтон, 1955).

180

Официальная ратификация капитуляции 7 мая была осуществлена в Берлине 9 мая, когда фельдмаршал Кейтель подписал заключительный акт о капитуляции в присутствии военных представителей Великобритании, США, Советского Союза и Франции.

181

7 июня король и королева посетили недавно освобожденные Нормандские острова, а 17 июля вылетели в Северную Ирландию с трехдневным турне.

182

Доклад Бевериджа (англ. Beveridge Report) представлен британскому парламенту в ноябре 1942 г. и излагал принципы, впоследствии легшие в основу создания в Великобритании государства всеобщего благоденствия после Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

183

Псефология – раздел политологии, занимается экспертизой и статистическим анализом выборов и опросов общественного мнения.

184

Орден Подвязки, который впоследствии стал «неполитической» наградой, был вручен королевой Елизаветой II мистеру Черчиллю по случаю ее коронации в 1953 г. и мистеру Идену в следующем году.

185

«План Моргентау», «Программа по предотвращению развязывания Германией 3-й мировой войны» – программа послевоенного преобразования Германии, предложенная министром финансов США Генри Моргентау. (Примеч. пер.)

186

В узком кругу британцев, посвященных в дело атомного оружия, термин Tube Alloy (трубный сплав) использовался в разговоре как мера предосторожности. Король скрупулезно соблюдал эту меру при любых упоминаниях о проекте в своем дневнике.

187

По этому случаю впервые в истории для открытия парламента монархом были подготовлены и подписаны две тронные речи. Причина заключалась в том, что за несколько часов до отъезда короля в Вестминстерский дворец еще не было известно, сдалась Япония или нет. Таким образом, в одной из версий речи упоминалась капитуляция, в другой опущено какое-либо упоминание о ней. Король, разумеется, произнес первую.

188

Под влиянием своего врача сэра Джона Вейра король стал убежденным сторонником гомеопатии.

189

Шейлок (англ. Shylock) – один из главных персонажей пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», еврей-ростовщик. (Примеч. пер.)

190

Уильям Конгрив. Невеста в трауре. Акт II, сцена VII, заключительные строки.

191

Евангелие от Луки, 16: 19–31. (Примеч. пер.)

192

Здесь уместно привести слова И.В. Сталина из ответа корреспонденту «Правды» от 14 марта 1946 г.: «Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира». (Примеч. пер.)

193

Согласие СССР просто не было возможным, поскольку требовало, по сути, пересмотра самих основ его существования – идеологических, экономических и прочих. Американский план содержал условия и ограничения, принятие которых Советским Союзом означало бы отказ его от самого себя. И прежде всего требования, направленные против национализации промышленности, полное предпочтение частной собственности, частного капитала, а вместе с тем – свободный допуск в страну американских товаров. Но главное – право США направлять и контролировать процесс расходования предоставляемых средств. (Примеч. пер.)

194

На Парижской мирной конференции СССР рассматривал как попытки создать инструменты для вмешательства во внутреннюю политику бывших союзников Германии предложение США и Великобритании об учреждении комиссии по наблюдению за репарациями, инициативу австралийской делегации по учреждению Европейского международного суда по правам человека. Настороженно воспринимались и колебания союзников в отношении статьи о запрете возрождения деятельности фашистских организаций. В то же время США и Великобритания считали позицию СССР на конференции слишком бескомпромиссной и неконструктивной. (Примеч. пер.)

195

После отказа Франции от Европейского оборонительного сообщества организация Брюссельского пакта стала основой Западноевропейского союза, созданного Лондонской и Парижской конференциями в октябре 1954 г.

196

Для того чтобы придать практическую форму этому последнему положению, страны НАТО создали в 1951 г. в Версале Верховный штаб союзных держав в Европе, первым главнокомандующим которого был назначен генерал Эйзенхауэр.

197

Предполагается, что первая Британская империя прекратила свое существование с принятием Американской декларации независимости в 1776 г., вторая – с Декларацией Бальфура 1926 г., а третья – на основе Вестминстерского статута, принятого в апреле 1949 г.

198

Британская империя распадалась, и именно на долю Маунтбеттена выпала миссия сделать отделение Индии как можно менее болезненным. Эту задачу граф с блеском провалил. Он установил хорошие отношения с Джавахарлалом Неру, но договориться с мусульманскими лидерами страны о создании единого государства не смог. (Примеч. пер.)

199

После провальной битвы за Дьеп Черчилль услал Луиса командовать войсками в Юго-Восточную Азию, где адмирал с американскими союзниками освободил Бирму и лично принял капитуляцию Японии на этом театре военных действий. Этот эпизод считается главным триумфом его карьеры. Вскоре для него был создан специальный титул, и адмирал стал 1-м графом Бирманским. (Примеч. пер.)

200

Король Георг и лорд Маунтбеттен были кузенами, поскольку оба были правнуками королевы Виктории. Дочь королевы, принцесса Алиса, вышла замуж за Людвига IV, принца Гессенского и Рейнского; их дочь, принцесса Виктория, сестра последней русской императрицы Александры Федоровны, вышла замуж за принца Людвига Баттенбергского, отца лорда Маунтбеттена.

201

Британский радж – это совокупное название для системы управления в Британской Индии и всех ее представителей. Можно перевести и как «власть, правление, владычество» сначала Ост-Индской компании, а затем английской короны.

202

Первоначально лорд Маунтбеттен и его сотрудники надеялись, что ему будет предложено занять пост генерал-губернатора обоих новых доминионов. Только после того, как мистер Джинна занял пост министра иностранных дел Индии, он в последний момент решил, что хочет стать генерал-губернатором Пакистана.

203

В результате выполнения так называемого плана Маунтбеттена бывшая колония раскололась на Индию и Пакистан. Конфликт между странами не утихает с тех пор. Считается, что в ходе раздела Британской Индии погибло более 1 миллиона человек, а более 15 миллионов стали беженцами. (Примеч. пер.)

204

Государственная граница между Индией и Бангладеш общей протяженностью 4156 км. (Примеч. пер.)

205

Изменение подписи короля было немедленно прокомментировано королевой Марией, которая написала на обратной стороне конверта письма, полученного от него 18 августа 1947 г.: «Берти в первый раз написал мне письмо, в котором не было буквы „I“, обозначающей императора Индии, очень жаль».

206

«Фонтан чести» или «Источник чести». Будучи «источником почета» в Великобритании, монарх обладает исключительным правом присваивать почетные звания достойным людям из всех слоев общества в знак публичного признания их заслуг, службы или храбрости. (Примеч. пер.)

207

Достопочтенный сэр Эвелин Баринг был губернатором Южной Родезии, 1942–1944 гг., и верховным комиссаром Соединенного Королевства в ЮжноАфриканском Союзе, 1944–1951 гг. В 1952 г. был назначен губернатором Кении.

208

Декларация от 27 апреля 1949 г. была представлена господином Неру Учредительному собранию Индии 16–17 мая и ратифицирована подавляющим большинством голосов.

209

Джефри Чосер. Кентерберийские рассказы, гл. 27. (Примеч. пер.)

210

Далеко не единичным примером этого является визит короля к постели своего больного врача сэра Мориса Кэссиди незадолго до его смерти в октябре 1949 г., чтобы лично наградить его знаками отличия GCVO – Королевского викторианского ордена в виде креста, который носится на шее.

211

Король Георг V не присутствовал на похоронах кардинала Борна в 1935 г., как и ее величество королева Елизавета II на похоронах кардинала Гриффина в 1956 г.

212

В 1903 г. принц Андрей Греческий женился на принцессе Алисе, старшей дочери адмирала флота принца Луи Баттенберга, первого маркиза Милфорд-Хейвена. В их семье, помимо принца Филипа, который был младшим ребенком, родилось четыре дочери: принцесса Маргарита (р. 1905), вышедшая замуж за Готфрида, наследного принца Гогенлоэ-Лангенбургского; принцесса Теодора (р. 1906), вышедшая замуж за принца Бертольда Фредерика, маркграфа Баденского; принцесса Цецилия (р. 1911), вышедшая замуж за великого герцога Георга Гессен-и-Рейнского и вместе с ним и двумя сыновьями погибшая в авиакатастрофе в 1937 г.; и принцесса София (р. 1914), вышедшая замуж в первый раз за принца Кристофера Гессенского, а после его смерти на действительной службе в 1943 г. во второй раз за принца Георга Ганноверского. Принц Андрей умер в Париже в 1944 г.

213

Джордж Луи Виктор Генри Сергиус Маунтбеттен, второй маркиз Мил-форд-Хейвен (1892–1938), был старшим сыном принца Людвига Баттенберга. Он женился на Надежде, дочери российского великого князя Михаила и графини Торби, и ему наследовал единственный сын Давид.

214

Сражение у мыса Матапан – морское сражение Второй мировой войны, состоявшееся 28–29 марта 1941 г. на Средиземном море между итальянским флотом под командованием адмирала Анджело Якино и Средиземноморским флотом Великобритании под командованием адмирала Эндрю Каннингема. В ходе сражения итальянский флот понес большие потери, что впоследствии привело к значительному снижению боевой активности его главных сил. (Примеч. пер.)

215

Конфликт продолжался в течение всего декабря, и силы, противостоящие ЭЛАС, постепенно одерживали верх. На Рождество премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль посетил Афины для переговоров, которые потерпели неудачу. Попытки нападения на него со стороны бойцов ЭЛАС вынудили его покинуть Афины. Боевые действия закончились 11 января 1945 г. (Примеч. пер.)

216

Королева Елизавета II и принц Филип являются троюродными братом и сестрой по линии королевы Виктории, троюродными братом и сестрой по линии датского короля Кристиана IX и четвероюродными по линии боковых потомков короля Георга III.

217

Двадцатый статут ордена Подвязки.

218

Принц был крещен 15 декабря 1948 г. в Букингемском дворце под именем Чарльз Филипп Артур Джордж.

219

Из ста выдвинутых кандидатов-коммунистов ни один не был избран, а 90 лишились своих депозитов, а из 476 кандидатов-либералов более 300 постигла та же участь.

220

Корейская война – война между северной и южной частью Корейского полуострова с 1950 по 1953 г. Война началась 25 июня 1950 г., когда Северная Корея вторглась в Южную Корею после столкновений на границе и восстаний в Южной Корее. Северную Корею поддерживали Китай и Советский Союз, а Южную Корею – Соединенные Штаты Америки и союзные страны. Боевые действия закончились перемирием 27 июля 1953 г. (Примеч. пер.)

221

Король Георг V присутствовал на церемонии вручения ордена Бани в 1928 г., но не смог присутствовать на ней в 1935 г.

222

После смерти короля Георга VI этот меч был презентован ордену ее величеством королевой Елизаветой II и королевой-матерью Елизаветой.

223

Государственными советниками, назначенными по этому случаю, были королева, принцесса Елизавета, принцесса Маргарет, герцог Глостерский и королевская принцесса.

224

Принцесса Елизавета и принц Филип вылетели в Канаду 7 октября.

225

Мистер Эттли написал 23 сентября, подтвердив факты, приведенные в письме сэра Алана.

226

Ньюфаундленд, который с 1855 г. был колонией короны, а с 1917 г. – доминионом, из-за финансовых трудностей был передан Комиссией в 1934 г. под управление новой формы правления, и так продолжалось в течение следующих пятнадцати лет, пока в результате референдума он не был включен в качестве провинции в состав Великобритании, владычество Канады.

227

Принцесса Елизавета была слишком хорошо осведомлена об опасном состоянии короля перед своим отъездом. Она взяла с собой запечатанный конверт, содержащий, среди прочего, проект Декларации о присоединении и послание в обе палаты парламента, которое должно быть вскрыто только в случае смерти короля.

Content

Джон Уилер-Беннет
Король Георг VI. Жизнь и царствование наследника Виндзорской династии, главы Британской империи в годы Второй мировой войны

Часть первая Принц Альбер 1895–1920

Глава 1 Детство и школьные годы 1895–1908

Глава 2 Осборн, Дартмут и «Камберленд» 1908–1912

Глава 3 Служба на флоте 1913–1917

Глава 4 Крэнуэлл и Кембридж 1918–1920

Часть вторая Герцог Йоркский 1920–1936

Глава 1 Помолвка и женитьба 1920–1923

Глава 2 Трудовые отношения

Глава 3 «Мой лагерь»

Глава 4 Расширяя горизонты 1923–1926

Глава 5 Мировое турне и после него 1927–1929

Глава 6 Лорд верховный комиссар Генеральной ассамблеи церкви Шотландии 1929

Глава 7 Шесть спокойных лет 1930–1935

Глава 8 Царствование короля Эдуарда VIII Январь – декабрь 1936

Часть третья Король Георг VI 1936–1952

Глава 1 Первый год 1936–1937

Глава 2 Королевское наследство

Глава 3 Сумерки мира Ноябрь 1937 – март 1939

Глава 4 Приближение войны Март – сентябрь 1939

Глава 5 Психологическая война Сентябрь 1939 – май 1940

Глава 6 Решающая борьба Май 1940 – июнь 1941

Глава 7 Англо-американские отношения 1939–1942

Глава 8 Переломный ход войны 1942–1943

Глава 9 Одержанная победа 1944–1945

Глава 10 Послевоенный мир 1945–1950

Глава 11 Новое содружество 1945–1949

Глава 12 Король и человек

Глава 13 Последние годы жизни 1947–1952

Глава 14 Эпилог

Вклейка

Сноски