Деннис Гловер

Последний человек в Европе

© Гловер Деннис, текст

© Карпов С.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Copyright © Dennis Glover, 2017

Печатается с разрешения издательства Black Inc, подразделения SCHWARTZ BOOKS PTY LTD при содействии литературного агентства Synopsis.

* * *

Пролог

Джура, апрель 1947 года. Его третий день на острове, но первый, когда он смог подняться с постели. Он знал, что должен сделать: перенести на бумагу нескончаемый мучительный монолог, не выходивший из головы уже с… с каких же пор? Со времен его работы на ВВС? Предательства в Барселоне? Встречи с пролами в Уигане? Славных летних дней его юности? Частной подготовительной школы и книг Герберта Уэллса? Он уже и не помнил; возможно, эта одержимость была с ним всегда.

Вид с террасы открывался безрадостный: земля сырая и голая, первые весенние цветы уже пожухли. Поздние заморозки и дожди сделали свое черное дело. Он видел на соседнем поле мертвого теленка, а это неизбежно предвещало крыс. Он заставил себя взбодриться, выпрямился на стуле. Почти рассеянно напечатал наверху страницы «I».

Бросил взгляд на часы. Середина дня – первого по двойному летнему времени[1], а значит, на самом деле двенадцать часов плюс один – или одиннадцать плюс два, как посмотреть. Учитывая строптивость островитян в отношении таких вопросов, никто здесь не знал, который на самом деле час. Он снял часы с запястья, перевел их на час вперед и снова надел.

Нанести первый штрих на бумагу было решительным поступком. Прошлым летом у него уже стало что-то набираться, но только второстепенное, например тайная книга Голдстейна – и ту еще надо бы переписать. Теперь предстояло самое трудное – сюжет. «Дочь священника» и «Да здравствует фикус!» начинались с боя часов, а «Глотнуть воздуха» – с того, как Джордж Боулинг встает с постели. Это легкое начало – пожалуй, даже слишком, но его еще можно исправить в следующем черновике. Тут он почувствовал боль в груди и вернулся мыслями к болезни, но одернул себя раньше, чем они зашли далеко.

Затем нужные слова пришли сами – вихрем, как всегда бывает с хорошими текстами. Он опустил руки на клавиши – и буквы стали проминать бумагу:

Был холодный ветреный апрельский день, и миллион радио пробили тринадцать[2].

Он закурил и перечитал фразу. Что-то не то. Какая-то расхлябанная. Коннолли, как и много лет назад в школе, разгромил бы метрику. Да и радио – от этого попахивает Уэллсом, Хаксли и научной фантастикой: чего-чего, а этого совсем не хотелось. Он взял ручку и принялся за правки. Удовлетворившись, перечитал опять:

Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать.

Теперь обратного пути нет.

I

1

«Букславерс Корнер», Хэмпстед, март 1935 года. «Он достиг возраста, когда будущее, утратив розовые тона, проступило конкретно и зловеще»[3]. Хорошее предложение, и он положил ручку рядом с блокнотом. «Зловеще». Да, на данный момент это его лучший роман – впрочем, увы, основанный на реальной жизни, причем его собственной. В книге рассказывалось о тридцатилетнем поэте-неудачнике Гордоне Комстоке, который работает в пыльном книжном магазине и снимает комнату на чердаке – считай, уже на полпути к работному дому. Хорошая проза, верил он, должна быть окном – но в данном случае придется ей быть зеркалом.

Он думал, что после публикаций заживет заметно лучше, но на самом деле мало что изменилось, кроме имени – из Эрика Блэра он стал Джорджем Оруэллом, в честь реки в Саффолке, где рыбачил в детстве. Как и тогда, он писал безостановочно – даже на работе в книжном, где ему разрешили сочинять сколько душе угодно, если нет посетителей или новых поступлений. Казалось, не писал Оруэлл только во сне – да и тогда, подозревал он, разум втайне трудится над очередной книгой, статьей или стихотворением, которые проявятся только потом.

Несмотря на всю усердную работу, несмотря на годы, проведенные в бродяжничестве, наблюдении жизни империи да за мытьем грязных тарелок, чтобы писать о чем-то действительно важном, денег больше не становилось. А во внешности – это замечал даже он – уже узнаваемо проглядывали признаки неудачи: волосы не стрижены, протертые белые рубашки посерели, его необычно высокое тело съежилось, а костюмы сделались мешковатыми и бесформенными. Он стал каким-то заплесневелым, попорченным молью, и без денег и успеха можно и не мечтать избавиться от налета бедности. Подвел даже голос – произношение выпускника частной школы, но без жеманности или басовитости, обязательных для успешного писателя. Вряд ли его кто-то спутает с юными и лощеными литературными львами, чьи фривольные модные романы ему приходилось продавать каждый день. Конъюнктурщики!

Он оторвал взгляд от страницы. Снаружи стемнело, при электрическом освещении он видел в витрине только свое отражение. Вообще-то, все не так уж скверно. Воротник по большей части цел, пиджак поношен, но сидит неплохо. Да и съемная комната, справедливости ради, опрятна и приятно обставлена – самое оно, чтобы писать, и к тому же рукой подать до Хэмпстед-Хит. Может, только на четверти пути к работному дому, не больше; все-таки он еще не Гордон.

За размышлениями он рисовал каракули. Он сделался писателем одной силой воли, в процессе чуть не заморив себя голодом, – но вот ради чего, не считая обычного тщеславия, и сам не знал. Он интуитивно понимал, против чего выступает, хоть сформулировать это было непросто. Он выступал против современного мира с его вечным радиошумом на заднем фоне, консервами, безвкусным газированным пивом, готовыми лекарствами, электрическим отоплением и контрацепцией. Выступал он и против религии – ну, это очевидное мошенничество, тут и говорить нечего. Но против чего еще?

Он закурил. Заметил через улицу рекламный плакат «Боврила» с отклеившимся уголком, хлопавшим на ветру. «„Боврил“ – говядина вкратце»[4]. Реклама – вот еще одно зло! А что тогда с политикой? Оруэлл вдруг понял, что об этом толком и не задумывался – разве что ненавидел империализм за то, что из-за него пришлось потратить пять лет жизни в Бирме[5]. Сказать по правде, его интересовали только литература и писательство. Он откинулся на спинку. Писатель без цели или принципов, который пишет о писательстве, – вот кто он такой.

Он закрыл глаза – и на ум сам собой пришел знакомый образ. Он на природе, под ногами – пружинистая почва, спину пригревает солнце. Ясно, что это май, потому что каштаны в цвету, а в воздухе разлит аромат дикой мяты. Он на краю поляны, совершенно один, видит бликующий пруд, где плавают огромные рыбины – немые, свободные, довольные жизнью. Позади шуршит от ветерка вяз, слышится только птичья песня – дрозд. Этот сон он видел прошлой ночью, и теперь тот не шел из головы. Сон был яркий, полный солнечного света: картина с травой соломенного цвета и лазурными небесами, которым тут и там придавали контраст взрывы облачков. Место, где время никуда не торопится и где никогда не настигнет смерть, где не надо спешить или бояться, как нынче, кажется, спешат и боятся все вокруг. Он был уверен, что видел такой сон не раз, но подтвердить это не мог. Возможно, ощущение дежавю – само по себе часть сна, ложное воспоминание. Ведь нельзя доказать, что что-то существует, если единственное доказательство – у тебя же в голове.

Звякнул колокольчик. Покупатель. В отличие от своего Гордона, Оруэлл с нетерпением ждал баталий с покупателями – и шанса поговорить о любимых книгах.

Это была та девушка. Ее звали Айлин, Айлин О’Шонесси, хотя она запретила так себя называть и отзывалась только на Эмили, Э или – для ближайших друзей – Свинка. Он познакомился с ней на выходных – на вечеринке, которую его домовладелица устроила для студентов Университетского колледжа. Айлин была маленькой, с густыми темными волосами и веснушками, лет тридцати или около того. Приятная внешность, проворные движения – она бесспорно привлекала, но при этом и пугала: девушка того типа, которые в своей школе наверняка становятся старостой и часто играют в хоккей. Он представил ее школьницей – спортивный костюм плотно перехвачен на талии поясом с цветами ее дома[6], придавая простой внешности соблазнительный вид, присущий некоторым школьницам.

– Привет! – Она поймала его взгляд на свою талию. – Жутко занят, да? – спросила она с иронией, которую он помнил по прошлой встрече и объяснял модой: в то время это встречалось сплошь и рядом из-за подражания персонажам Ивлина Во, очередного конъюнктурщика. – Надеюсь, не отвлекаю от написания шедевров.

Он закрыл блокнот.

– Еще как отвлекаешь. Это очень важная сцена.

– Надеюсь, неприличная. Ты же все-таки пишешь бестселлер.

– Только слегка неприличная.

Она надула губки.

– Ах, как обидно!

– Если хочешь, могу добавить пикантности.

– Обязательно. Как же без этого.

– А ты в этом разбираешься? Я имею в виду – в непристойной литературе.

– Да будет тебе известно, я училась в Оксфорде. Английская литература, – она заговорщицки понизила голос. – Читала Лоуренса[7], когда никто не видел.

– Да, лучше перестраховаться. В школе я читал под простыней Комптона МакКензи[8]. Меня за это лупили.

– У меня даже диплом есть. Но предупреждаю сразу: только второй степени.

– Так даже лучше: литературе вот тоже слишком хорошее качество идет во вред. Вообще-то, ты можешь мне помочь с важной сценой. Итак, мой герой живет один, в съемной комнате у слишком любопытной домохозяйки, так что ему негде, сама понимаешь…

– Какая жалость.

– Да. Но теперь он чувствует себя натуральным лопухом. Видишь ли, он встретил девушку. Красива, словно роза.

– Лопух и роза. Звучит многообещающе. – Она облокотилась на стойку. На него повеяло духами.

– Вот и он так думает.

– Должна сказать, даже не верится, чтобы такой предприимчивый молодой писатель не нашел какой-нибудь закоулок, где лопух и роза могли бы уединиться. Сейчас подумаю… – Она огляделась, остановила взгляд на лестнице в другом конце зала. – Может, комната над магазином, где он работает?

На той вечеринке он решил, что она перебрала, поэтому и флиртует так легко и просто, как с ним не флиртовал еще никто. Без денег и славы ему всегда приходилось прикладывать усилия. Но теперь он видел, что и трезвая она такая же. Славная, да, но в то же время неприличная, и это даже возбуждало. Он вдруг осознал, что, хотя сам раньше влюблялся – в Шиплейке, Бирме, Париже и Саутволде, – ему никогда не отвечали взаимностью. Он только встретился с Айлин, а уже знал: на такой девушке ему бы и хотелось жениться.

* * *

Бёрнем-Бичес, май. Они отправились на пикник. Это было продиктовано тем простым фактом, что, хоть они оба – взрослые люди, уединиться им негде. Для неженатых и небогатых в мире любопытствующих сплетников личная жизнь оставалась лишь теорией. От книжной лавки и съемных комнат толку было мало – там грозили ворваться без предупреждения хозяева, которые вечно что-то разнюхивали и как будто вознамерились хранить такой стандарт нравственности, которого просто нельзя ожидать от пары их возраста.

Всю весну простояла жуткая погода, но сегодня вышло солнце – удачный день, чтобы вырваться из города. Почти три часа они гуляли, не встречая никого, кроме птиц да кроликов; даже деревеньки на пути казались спящими. И не верилось, что такая глушь существует всего в получасе езды от города.

Проголодавшись, они поднялись на пригорок и огляделись – причем с мыслями не об одном только пикнике: они искали местечко вдали от любопытных взглядов. Тут снова показалось из-за облаков солнце и залило долину перед ними золотым светом – словно на вокзальном плакате, соблазняющем выложить пару фунтов за ежегодную поездку в Озерный край.

– Ах, смотри, Эрик, – сказала она. – Как все сияет.

В долине на зеленом, синем и желтом фоне показались уютные беленые коттеджи – далекие, не больше точек: на солнце бликовали окна, из труб тянулись завитки белого дыма. Через долину змеилась речушка. Англия! Было тепло, как летом. Он обнял ее сзади и, любуясь пейзажем, заметил первые признаки седины у корней ее волос, хотя его это и не смутило: он знал, что у него седины еще больше. Наконец в жизни, что оказалась тяжелее и скучнее, чем мечталось, забрезжила какая-то беспримесная радость, детский восторг, и уже тогда он знал, что это мгновение, как и самые счастливые дни детства, не забудется никогда, что он будет возвращаться к нему памятью вечно.

Больше всего Оруэллу нравилось, что ее не пришлось уговаривать. Она сама хотела заняться с ним любовью, хотя наверняка могла найти кого получше и хотя они немало рисковали. Как бы это извратили воскресные газеты! «Непристойности в лесу», «Пара поймана за спариванием», «Блаженство в Бёрнем-Бичес» и тому подобное. Они жили в мире, где представителей безденежного среднего класса защищала от краха только респектабельность, – и все же Айлин поставила удовольствие превыше всего.

А что получила взамен? Без мало-мальского литературного успеха он бы не смог обеспечивать ее так, как хотелось большинству женщин ее класса. Может, он и учился в Итоне, но ему не светят большое наследство, должность редактора «Таймс», высокое положение на госслужбе. Но ее это как будто не заботило. Совершенно. Она бы не заставила его бросить все ради какой-нибудь чинной преисподней, пятисот фунтов в год да домика с зеленой калиткой, принадлежащего строительному обществу.

– Вокруг никого. Сейчас, пока можно. – Она взяла его за руку и повела в рощу у тропинки. – Поедим потом.

Пройдя несколько рядов деревьев, они вышли на поляну, почти целиком окруженную стеной невысоких стволов – природная крепость. Поляна казалась смутно знакомой, словно вышла из детства. Они встали друг перед другом. Еще до того как поцеловать его, она разделась, складывая одежду на траве в виде постели; он повторял за ней, скатав куртку в подушку. «Она это уже делала, и наверняка не раз», – подумал он. Наконец она дошла до нижнего белья, которое скинула без лишних церемоний.

Он наблюдал с благоговением, понимая, что это такое: бунт не только против общественной морали, сковывавшей их поколение унылыми приличиями, но и против бедности, которая мешала счастью таких, как они, – небогатых «низов верхов среднего класса». Ее раздевание – политический протест против Англии, который можно провести лишь в уединении, когда тебя не видят садово-коттеджная цивилизация и блюстители нравственности, когда забываешь о продавцах с их рекламой, договорами о покупке в рассрочку, планами сбережений и бесконечными счетами. Если тебя за этим застанут, социальная гибель неминуема – и рано или поздно так все и кончится, если им хватит глупости это повторить. Но пока что Оруэлл выкинул это из головы и просто жил.

* * *

Лондон, январь 1936 года. В предыдущий вечер он дописал роман, и теперь руку оттягивал черный чемодан с рукописью и копиями, который он нес своему издателю – Виктору Голланцу. И хотя путь был неблизкий – по меньшей мере два часа от Гринвича до Ковент-Гардена, – он решил пройтись пешком: и на автобусе сэкономит, и день займет. Что ему еще делать теперь, без романа? Может, в пути даже придумается новый сюжет.

У реки он почувствовал, как от ее глади хлестнул ветер, пронизал его тонкое пальто. Он помешкал и взглянул поверх ледяной воды на Ист-Энд, квартал рабочего класса. Снова нервно вспомнилась рукопись, в этот раз – стихотворение Гордона Комстока.

Налетчиком лютым, неумолимым

Тополя нагие гнет, хлещет ветер.

Надломились бурые струи дыма

И поникли, как под ударом плети.

Мрачновато, да, но ведь неплохо; оставалось надеяться, что Голланц тоже так подумает.

Он снова сдвинулся с места. Мрачность. И почему ему так хорошо удается мрачность? Очевидно, если хочешь рассказать о неудачнике, без мрачности не обойтись. Но много ли авторов прославились, наводя на людей тоску? Такие писатели обычно становятся знамениты уже после смерти – как Гиссинг[9]. Кто же покупает книжки, чтобы погрузиться в уныние? Когда работаешь с десяти до шести, хочется капельку счастья и удовольствия. Взять, к примеру, Во… но он не дал себе об этом задуматься. Из-за этой самой мрачности, вдруг понял он, ему никогда не жить в браке. Он взял кусок кирпича и бросил в воду, но тот только плюхнулся в ил. Айлин снова отказала – чтобы не стать для него бременем, сказала она, хотя значило это, конечно, что она не хочет опускаться еще ниже, чем сейчас. Потому-то он и изменил концовку своего романа.

Гордон, голодающий поэт, не скис и не умер от чахотки, как планировалось изначально, а обрел счастье, женился на своей Розмари, вернулся на работу в рекламном агентстве и зажил в настоящем пригородном уюте, даже с фикусом в прихожей. Неправильно, конечно; зато бестселлер решил бы все проблемы. Можно уйти из книжной лавки и купить себе хороший дом, как у Во, – пусть и не такой роскошный.

Любой другой издатель бы только радовался такому подходу, но, скорее всего, не Голланц – он социалист, если вообще не коммунист. Мрачность – таким, как Голланц, только ее и подавай: неудачи национального масштаба. Лишь повергнув народ в уныние, они добьются своей революции. Оруэлл вспомнил письмо, где расписал доводы в пользу новой, оптимистичной концовки, надеясь на аванс побольше из-за будущей популярности романа, и теперь вдруг понял, каким был дураком. Мрачность – его удел. Впредь он не станет подслащать книги. С головой в грязь – вот куда лежит его путь, но обратно – никогда.

И снова чемодан показался тяжелым. Может, запустить его в реку да посмотреть, как его подхватит грязное течение, – как когда он выбросил рукопись своего первого романа в канаву у Гар-дю-Нор? Гордон – изначальный, настоящий Гордон из первого черновика, а не бесхребетный и слащавый Гордон из второго – так бы и сделал, да еще сам бы прыгнул следом.

Его отвлекло гудение. Глядя на аэроплан, летящий в аэропорт Кройдон, он представлял, что сотворила бы всего пара бомб с верфями Вест-Индия-Докс перед ним. «Вот что нам нужно, – подумал Оруэлл, – хорошая война». Вот тебе и несчастливая концовка для цивилизации – и поделом! Все же знают, что война будет, так к чему оттягивать? Эта мысль должна бы печалить, но в сравнении с альтернативой – побираться, как нищему, – и окопы покажутся заманчивыми. Можно будет пойти в военные корреспонденты. Он уже забыл о весе чемодана и просто шагал вперед.

В конторе на Генриетт-стрит он нашел Голланца – лысеющего, с клоками седых волос у висков, обрамляющих овечье лицо, – в его потертом кресле, обитом коричневой кожей, со стопкой гранок в руках.

– А, Оруэлл. Хорошо. Садись. – Издатель показал на канапе напротив.

Оруэлл достал из чемодана роман.

– Ты получил мое письмо? О новой концовке?

– Да. Что ж, сперва поглядим, как читается. – Голланц словно взвесил стопку в руках, потом быстро пролистал и положил на пол, к другим стопкам.

Оруэлл воспользовался моментом.

– Я знаю, что ты любишь в своих книгах… – Он поискал нужное слово. – Реализм.

– Не переживай, Оруэлл. – Голланц взял со стола книгу в ярко-желтой суперобложке. «Таверна „Ямайка“» Дафны Дюморье[10]. – Только что со станка. На фоне такой мрачности твои вещи читаются как комедии. Впрочем, все равно уверен, что «Таверна» хорошо разойдется.

Оруэлл почувствовал себя дураком.

– Я там упоминал об авансе с продаж…

Голланц улыбнулся и не стал перебивать.

– Просто… Сам знаешь, как бывает. Мне нужны хоть какие-то деньги, чтобы начать следующую книгу. И жениться.

– Вообще-то, я подумывал на этот счет, – ответил Голланц.

На Оруэлла накатило облегчение. Наконец-то приличный аванс!

– Я подумывал о проекте. Заказе, чтобы поддержать тебя на плаву, пока не придут роялти от этого… – Голланц взял новую рукопись и прочитал название: – «Да здравствует фикус!».

– Заказ? – Настроение Оруэлла мигом испортилось.

– Я открываю новый импринт. Мы назовем его «Клубом левых книг». С редактурой помогут Стрейчи и Ласки[11].

Коммунисты! Или без пяти минут коммунисты.

– Нам нужна книга о безработице на севере.

Он застонал про себя. Так и знал! Снова жизнь в трущобах. Снова вынужденная мрачность. Они что, думают, он больше ни на что не способен? Вот таких, как Во, «на север» не шлют.

– И, конечно, мы тут же вспомнили автора «Фунтов лиха в Париже и Лондоне».

– Разве Пристли и Мортон[12] туда уже не ездили?

– Куда им до тебя, Оруэлл. Слишком сентиментальны. Мне нужен не туристический буклет. Как ты сам сказал, мы тут любим реализм.

– У меня такое ощущение, что я это уже писал.

– Могу предложить пятьдесят фунтов на расходы и сотню – в качестве аванса, оговоренную долю сразу в руки после подписания. И это за коммерческое издание. – Голланц придвинулся. – А если Стрейчи и Ласки согласятся взять книгу в новый клуб, то жди намного больше.

2

Барнсли, февраль 1936 года. Как можно принимать Британский союз фашистов всерьез? Взять хоть их флаг, висевший в зале ратуши над подиумом бок о бок с «Юнион Джеком»: ярко-красный фон, темно-синий круг, рассеченный белой молнией, – словно какая-то нелепая пародия сразу и на нацизм, и на коммунизм. «Ну правда, – думал он, – такое и в Голливуде нарочно не придумают». Затем – сами чернорубашечники. Он насчитал с сотню – они выстроились по сторонам прохода и перед сценой.

Он знал, кого они должны напоминать: штурмовиков – высоких, широкоплечих и крепко сбитых, с челюстями боксеров, узкими щелочками ртов и устрашающими безжалостными лицами, словно восковыми масками, – вот только действительность оказалась куда более комичной. У ближайшего были коротко постриженные седые волосы, кривой нос и не хватало так много зубов, что оставшиеся торчали, словно пожелтевшие клыки; тесный черный свитер униформы, заправленный в черные штаны, выдавал дряблый живот и рыхлые руки. На ум скорее шла стареющая, отъевшаяся и тупая помойная крыса.

Сюда Оруэлла позвали Томми Дегнан и Эллис Ферт, местные организаторы из Национального движения безработных, посадив с коммунистами и членами Независимой рабочей партии, теперь устроившими сцену – они освистывали и оскорбляли чернорубашечников. Оруэлл видел, как те перешептываются между собой и косятся на толпу, видимо, подумывая после мероприятия по-своему отблагодарить хозяев зала – а то и его заодно. Все они сжимали в руках отрезки резиновых шлангов; один уже надевал кастет.

Председатель призвал к порядку, орган заиграл «Боже, спаси короля» – и все встали и запели. Странный же народ эти англичане! После песни поднялись крики, прямо как на футбольном матче: «Гитлер и Мосли – это голод и война!» боролось с «Долой евреев!». Этому позволили продолжаться несколько минут, хотя специально или нет – он не понял. Затем чернорубашечники начали медленно и ритмично скандировать «Мосли… Мосли… Мосли…» – и в каждом возгласе безошибочно чувствовалась угроза насилия. Они стремились заглушить коммунистов и социалистов, но истинной целью, подозревал Оруэлл, было заглушить даже самые мысли.

Внезапно прожектор осветил дверь в конце зала, и под звуки полудюжины нестройных духовых вошел худой мужчина с внешностью мошенника, с пышными усами и короткими черными волосами, бритыми на висках. Как и чернорубашечники, он был в черной униформе, не считая галифе и офицерских сапог. Среди все более громких освистываний слышались и возгласы восхищения. Этот чаплиновский персонаж, окруженный охранниками видом повнушительней его, двинулся к сцене, задержавшись по дороге, чтобы обменяться поцелуями со стайкой дам высшего класса – явно только ради этого и приглашенных. Оруэлл видел, как одна из них при виде вождя пала на колени и спрятала лицо в ладонях – словно молилась.

К скандированию уже присоединился топот ног и стук ладоней по спинкам стульев, и наконец новоприбывший поднялся на сцену как под аплодисменты, так и под улюлюканье. Сэр Освальд Мосли собственной персоной: наследник десятимиллионного состояния, по слухам, любовник дочери пивного барона Дианы Гиннесс, бывший депутат от тори, бывший министр кабинета лейбористов, бывший лидер Новой партии, главный британский почитатель Гитлера и Муссолини, а ныне – самонареченный фюрер Британского союза фашистов.

Что за контраст с немецким диктатором из новостных хроник! Во внешности старины Адольфа даже в лучших случаях было что-то явно не так, что усиливало угрозу: плоховато сидела форма, падала на его жалкое собачье лицо челка, бледная кожа намекала на прошлые неудачи в жизни и горчичный газ, объясняя навязчивую ненависть в его речах, когда он гортанно визжал на простонародном немецком. А здесь – Мосли: одет с иголочки, говорит о борьбе за новый мировой порядок так, словно толкает вдохновляющую речь перед домашним матчем по регби в Винчестере.

– Я пришел на это замечательное собрание, чтобы объяснить политику и убеждения британского фашизма, – начал Мосли.

– Ты хотел сказать – немецкого фашизма, поганый любитель фрицев! – выкрикнул поверх прочих насмешек шахтер, сидевший рядом с Оруэллом. – Мы сражались с твоим дружком Гитлером при Ипре!

Чернорубашечник с крысиной рожей смерил крикуна взглядом и перехватил шланг покрепче.

Мосли пропустил все мимо ушей.

– Если вы считаете, что в самом деле будете процветать при нынешнем положении вещей, то уже напрасно предлагать вам мужественную веру фашизма и ее революционную концепцию политики, экономики и самой жизни.

Да уж! Гитлер никогда бы не завернул что-нибудь вроде «революционной концепции»; у него была только ненависть, которой он поливал врагов, как из пулемета.

– …А теперь наши граждане 1914 года, наши отважные граждане, прошедшие войну 1914–1918 годов, угрюмые ряды бывших служак, которых вновь и вновь предают наши политики…

– Вот именно, приятель, воевавших-то с твоими немецкими дружками! – выкрикнул кто-то рядом, но Оруэлл видел, что кое-кто из зрителей постарше уже кивает.

– …нам нужна Британия, достойная их жертвы, а не Британия простаивающих заводов, закрытых шахт и очередей за пособием.

Теперь Мосли с каждым словом все больше напоминал Адольфа. Оруэлл заметил, как он, не ведя и бровью, перескакивает от фашизма к социализму. Начал плавно и разумно, затем накачал обидой и ненавистью. Старая добрая ненависть – вот за чем пришли его сторонники.

– Те отважные и забытые бойцы последней войны должны встать плечом к плечу с новой молодежью, с новым поколением, что изучило прошлое и говорит теперь: Англия еще жива.

Поднялись новые крики: «Англия! Англия! Англия!» Скандировали медленно, снова и снова.

Мосли, стоя на сцене в свете прожектора, перед огромным висящим с потолка микрофоном, с легкостью играл свою роль, жестикулируя правой рукой, словно римский сенатор. Скандирование продолжалось, перемежаясь возмущенными криками, когда банды чернорубашечников стаскивали со стульев самых шумных гостей и выталкивали за двери зала, где их уже поджидали. Наконец Мосли утихомирил толпу всего одним мановением руки.

– Задумайся о своей жизни, народ северной Англии. Вы рождаетесь, едите крошки галет, вкалываете долгими часами под землей или на заводах до упада, а когда не можете работать ни минутой дольше, вас швыряют в работный дом – или, когда международные финансисты решают сократить производство, переводят на пособие после несправедливой проверки нуждаемости[13]. Ты, сталевар: почему ты должен работать сокращенные часы, а твои дети – ходить голыми и босыми, когда Британии нужны танки, крейсеры и самолеты? Почему ты, безработный шахтер, должен наскребать гроши на уголь, глядя, как твои дети голодают, а зарубежные пайщики набивают карманы?

Его по-прежнему освистывали, но лишь коммунисты и НРП, а скоро и их заглушили все более громкие аплодисменты.

– Почему так происходит? Неужели потому, что Британия не может поддержать тех, кто трудится на ее благо? Или же потому, что у вас воруют плоды вашего труда?

– Богатые сволочи вроде тебя! – крикнул кто-то. – Капиталисты!

– Евреи! – возразил кто-то. И тут же взорвались аплодисменты.

– Вы сами это сказали, сэр, не я, – продолжил Мосли. – Я говорю: нам нужно новое правительство – из людей, способных принимать решения.

Дегнан залез на стул.

– Здесь не все могут жить на наследство покойных жен, Мосли! – крикнул он.

– Или любовниц, – прибавил кто-то другой.

– Да, – воскликнул Ферт, – бойкот «Гиннессу»!

Раздался смех.

– Ты миллионер и убийца, Мосли. Когда ты в последний раз работал? Куда ты вложил деньги? Изменник!

Мосли кивнул своим чернорубашечникам.

– Разнесите по миру весть: Англия жива и не сдается! Мы сделаем Британию сильнее! – Он уже весь побагровел. – Одна единая нация – шахтер и лавочник, рабочий и крестьянин. Вот именно – даже евреи поставят Британию прежде своей общины.

Тут вскочили зрители обоих лагерей – либо для стоячих оваций, либо для новых оскорблений. Воздух так и гудел от концентрированной ненависти. Когда вновь стали скандировать «Мосли!», в зале разом взметнулись в фашистском приветствии сотни рук, словно в театральной постановке. Активисты рядом с Оруэллом повышали голос, но без толку. Дегнан все еще потрясал кулаком, стоя на стуле с перекошенным от ярости лицом, и кричал: «Свинья, свинья, свинья!» К нему уже пробивалась группа чернорубашечников.

Визг Мосли продолжался. Пока он неистовствовал, чернорубашечник с крысиной рожей и его приятели стащили Дегнана в проход и вытолкали в конец зала, где он споткнулся и повалился на пол, и тогда на его лицо и промежность обрушились тяжелые сапоги. Изо рта в темную лужу крови выпали сломанные вставные зубы. Ферт, сидевший в нескольких рядах впереди, пытался прорваться к нему на помощь, но наткнулся на стену чернорубашечников. Тогда он бросился в другую сторону, чтобы влезть на сцену, думая, что так быстрее доберется до другого прохода, но там его опрокинули и стали хлестать резиновыми шлангами.

– Типичный пример тактики красных! – показал Мосли на зрелище, уже освещенное прожектором. – Мы не хотим драться, дамы и господа, но если нас встречают насилием, то мы покажем насилие в ответ.

– Мосли, Мосли, Мосли… – ритмичное скандирование достигло крещендо.

3

Уиган, март 1936 года. Зрелище перед ним словно вышло из научной фантастики. Шла пересменка, и из-под земли, словно морлоки[14], лезли тысячи низких чернолицых людей в грязных спецовках. Скоро он и Альберт Грей – маленький и лысеющий, но могучий человек сорока пяти лет, которого богатый редактор-социалист «Адельфи», сэр Ричард Риз[15], предложил Оруэллу в провожатые, – казались рифами в набегающих волнах шахтеров, запрокидывающих бутылки и сплевывающих черную смесь чая и угольной пыли на сланец и слякоть под ногами. Здесь не было устроено душа – эти люди отправятся домой, чтобы их отскабливали жены.

Когда утренняя смена рассосалась, Оруэлл подошел к клети в окружении опытных шахтеров с синими носами и скверными зубами. Они набились, как сардины в банке; при росте в метр девяносто ему пришлось снять деревянный шлем и сутулиться – и все равно он упирался макушкой в потолок. Затем пол под ногами ухнул вниз, сотрясая его начинку, и они нырнули в бездну. Оруэлл ощутил движение, только когда они замедлились, – причем, что странно и нелогично, движение вверх. Незадолго до остановки он различил в скале за прутьями белые проблески – видимо, окаменевшие кости давно вымерших животных. На такой глубине они должны быть поистине древними – возможно, теми самыми гигантскими рептилиями, что ходили по Англии еще до первого человека.

Клеть встала, дверь отодвинулась – и они вышли словно в гороховый суп. Порыв воздуха принес в его легкие частицы угольной пыли и вызвал щекочущий кашель. Он огляделся, ожидая уже увидеть, как люди колют скалы кирками, но увидел только суету и движение, когда мимо протискивалась другая группа рабочих, чтобы подняться наверх.

Грей, сам шахтер, показал на одно из небольших отверстий, ведущих из галереи.

– Забой там, Эрик. Береги голову.

«Джорджа» он решил оставить для литературного мира. Идти было сложно – под ноги подворачивались булыжники и слякотные лужи, словно на осенней ферме. Через несколько сотен метров нытье в костях от сутулости – куда сильнее, чем у всех вокруг, ниже его на голову, – уже было попеременно то утомительным, то мучительным. Одновременно болели позвоночник, шея и икры, неимоверно хотелось либо распрямиться во весь рост, либо лечь и вытянуться. Кое-где ошеломительный вес полукилометровой скалы выгнул балки, поддерживающие потолок, и ему приходилось сгибаться в три погибели, несколько раз задев спиной зазубренные камни – особый вид пытки.

Когда уже стало совсем невмоготу, Грей радостно крикнул: «Еще четыреста метров». С тем же успехом мог бы сказать и «четыреста километров». И вот когда колени и бедра уже отказывались подчиняться командам мозга, они вышли к забою.

– Мы на месте!

Остальные развернули из ветоши инструменты и принялись за свой оплачиваемый труд, а он повалился на землю – такой измученный, что чужое мнение его уже не волновало.

– Вы уж простите, парни.

– Да ничего, мистер Блэр, – ответил один, Кен Гудлиф. – Впервой всем тяжело. Нам-то что, мы здесь с юности. Мы этот путь обычно пробегаем.

Он сел, привалившись к столбу, и наблюдал за работой шахтеров. Взрывники с ушедшей смены взорвали заряд, расколов монолитную массу, чтобы ее было проще добывать. Чтобы расшатать уголь еще больше, под черной стеной электрическим буром размером с пулемет Льюиса пробили глубокую щель, подкосив стену. В замкнутом пространстве бур работал невыносимо громко и поднял такой густой туман черной пыли, что лампы Дэви и электрические фонари с трудом разгоняли сумрак. И все это вдобавок к нестерпимой духоте – словно в бане, только в которой пачкаешься, а не очищаешься.

Общий эффект ошеломлял все органы чувств. Даже обоняние и вкус нескончаемо боролись с угольной пылью, лезущей в нос и рот до самой глотки. На его глазах бригада разобрала конвейер, уносящий подрубленный уголь к лоханям, и собрала ближе к забою. А не так уж давно, рассказывали ему потом шахтеры, уголь таскали женщины и дети до тележек, которые, в свою очередь, тянули шахтные пони. Теперь весь процесс электрифицирован. Выходит, вот это зрелище перед ним еще считается прогрессом!

– Во времена наших отцов работалось тяжелее, мистер Блэр, куда тяжелее.

Ему хотелось бы, чтобы его звали просто Эриком.

А теперь начался сам труд. Голые по пояс, на коленях, уперевшись мягкими наколенниками в землю, горняки вонзали короткие острые лопаты в расшатанный уголь и вырезали куски разных размеров.

Грей поманил Оруэлла и перекричал шум:

– Попробуй сам.

Он встал на колени и изо всех сил воткнул лопату в блестящую черную стену – но едва ли оставил и зазубрину. Окруженный сухими усмешками, он продолжал, пока не высвободил кусок размером с мячик для крикета. Его тут же подхватил молодой парнишка, плюнул на него и потер о чумазые штаны.

– Пожалте, мистер Блэр, – сказал парень. – Оставьте на память.

Он сел без сил и смотрел, как мужчины продолжают работать в забое. Он чувствовал, что его поставили на место, чуть ли не унизили – но вот стыда не чувствовал. Глядя на тела, напоминавшие кованые железные статуи, покрытые угольной пылью и трудившиеся с потрясающей силой и скоростью вопреки грозной опасности, он ощутил укол зависти. «И как интеллигенты могут считать себя лучше их?» Только благодаря этим великим людям, которые бурят недра, словно кроты, и живут в страданиях и убожестве, остальная Англия наслаждается сравнительным комфортом и роскошью. Теперь он видел, что однажды, как и предсказывал Уэллс, шахтеры поднимутся из-под земли и принесут богатым возмездие, – и гадал, так ли это будет плохо.

На обратном пути он не успел пригнуться в нужный момент, врезался и повалился навзничь от удара, чуть не потеряв сознание.

* * *

Отмывшись, шахтеры уговорили его сходить в паб. Он настоял на том, чтобы всех угостить, и к тому же купил на всех сигареты. Пока заказывал, заметил на стойке дневную газету. В заголовке было всего одно слово: «АБИССИНИЯ»[16].

Он вернулся и раздал сигареты и пинты местного пива, густого и темного.

– Спасибо, парни, что показали, как устроена шахта. – Он не знал, как они отреагируют на «товарищей».

– Если вам хватит соображения, мистер Блэр, – ответил Гудлиф, – это последняя шахта, куда вы сунетесь. Писать – оно, конечно, удобнее будет. Да и платят небось побольше.

– Прошу, зовите меня Эриком. – Он ненадолго задумался. Готовя материал для книги, он собрал квитанции о зарплате нескольких шахтеров и уже подсчитал, что, исходя из среднего дохода 2 фунта 10 шиллингов в неделю, ни разу со времен Бирмы не зарабатывал больше шахтера. – Что ж, писать явно комфортнее, чем работать в шахте. По крайней мере, не припомню, чтобы человека убила печатная машинка.

– И то верно. Но никто из нас не может того, что можете вы, мистер Блэр – то бишь Эрик, – книжки писать и все такое прочее. В семье вас, небось, считают гением.

Если б они знали… Он уже хотел было сказать о надежде своих родителей, что он останется полицейским, но передумал.

– Если наловчиться, писать не так уж трудно. Между прочим, вы видели последние новости?

– Ага, – сказал другой шахтер. – Чертова ФА не дает нам делать ставки.

Странное дело. Перед ним люди с политическими связями – члены воинственной НПР, – но говорят они не о ситуации в мире или вылазке Мосли на север, а о решении футбольной ассоциации не публиковать заранее расписание матчей сезона, чтобы повредить футбольному тотализатору. В местных газетах почти ни о чем другом не писали.

– Вот же мерзавцы, – продолжил тот, – лишают нас единственного шанса заработать какие-никакие деньжата.

– Что-то я не понимаю…

– Прости, Эрик. Я только говорю, что любители футбола среди нас думают, что у нас есть шанс выиграть, а верхушка футбольной ассоциации не имеет права запрещать ставки.

– Ты сам когда-нибудь выигрывал? – спросил Оруэлл.

– Стал бы я тогда уголь добывать? Но я в футболе разбираюсь, так что дай только срок.

– Всегда ставит на Барнсли, вот в чем его беда, – сказал другой.

– А вы знаете кого-нибудь, кто выигрывал?

– Ну, нет, – но ведь о них пишут в газетах, правильно? Один мой друг говорит, что как-то раз выиграл дворник его тещи. Дворник! Видать, больше он за другими подтирать не будет.

– И в самом деле.

Оруэллу не терпелось узнать об их политических взглядах.

– Кстати, а что вы думаете о международной ситуации? Итальянцы вошли в Абиссинию. Немецкая армия пересекла Рейн.

– Парлеву?[17] – спросил Гудлиф под общий смех.

– Ты их не слушай, Эрик, – сказал Грей. – Они еще молодые, не понимают, что грядет. Не служили во Фландрии, как я с их отцами, но скоро, не дай бог, еще послужат.

– А это, по-вашему, не серьезно? Фашизм на марше. Прямо сейчас в ваши края приехал Мосли, избивает ваших же друзей.

– Друзей? Это ты про коммунистов-то? – сказал Гудлиф. – Чертовы разжигатели. Им бы только на рожон лезть.

– А ты думаешь, вам не придется? В смысле, сражаться с фашистами. На войне.

– О да. Будем сражаться. И с немцами, и с итальянцами. Но за Англию и короля, а не за Россию и товарища Сталина.

– И за работу получше, – добавил другой. – Сам посмотри, к чему вернулись наши отцы.

– А что бы вы изменили в своей жизни? – По их лицам он сразу же понял, что для них этот вопрос до нелепого умозрителен.

– В нашей жизни? Да мы всем довольны.

«Всем довольны», – подумал он. Он повидал их убогие лачуги с плесенью, расползающейся по стенам, как раковая опухоль, без туалетов, единственный ватерклозет – в пятидесяти метрах, один на десятки семей.

– Я хотел сказать: а что с социальным вопросом? С экономикой, социальными условиями в целом?

И опять непонимающие взгляды.

Он встал, чтобы снова угостить их пивом, но его остановили.

– Да мы и сами можем, Эрик, – сказал Грей.

– Позвольте мне. Издатель предоставил деньги на расходы. Пиво – расход не хуже другого.

– Нет, это не по-нашему, – сказал один шахтер, хлопнул его по плечу и двинулся к бару. «Хотя бы пиво дешевое», – подумал Оруэлл, но тут вдруг подумал, что мало кто из голодающих писателей проявил бы такое отношение к другим. Разговор вернулся к футбольному тотализатору.

* * *

В тот вечер он сидел за обеденным столом Альберта Грея. Дом Грея был муниципальный, но один из самых больших и опрятных за всю поездку Оруэлла на север – здесь даже довелось понежиться на фланелевых простынях. Сейчас он печатал письмо – очередное в нескончаемой переписке с Голланцом о романе «Да здравствует фикус!», который бесхребетные юристы понемногу выхолащивали не хуже любой государственной службы пропаганды.

Рядом стояла Ирен, десятилетняя дочь Грея, завороженная пишущей машинкой. Он дописал и вставил чистый лист. Поставил машинку перед ней, поиграть.

– Ну-ка, Ирен, напиши что-нибудь о своей собаке. И не забывай о пробеле – вот он.

Она начала медленно тыкать в клавиши: «мою собаку зовут джимми он много лаит и спит у миня под кроватью мы все его любим…»

Миссис Грей, которая шила у камина, посмотрела на них и улыбнулась. Ее муж в кресле-качалке, сидевший в рубашке без воротника, погрузившись в безвкусную сенсационную статью об убийстве, о котором тогда только и писали в местной газете, поднял глаза.

– Так, Ирен, не мешай мистеру Блэру, у него важная работа. Давай, пойди поиграй.

Оруэлл погладил ее по голове, и она ушла на половик перед камином, к сестре, которая, как и она, сосала мятный леденец – их вечернее лакомство. Девочки хихикали, устроив для песика его любимое развлечение – одновременно чесали живот и за ушами. Оруэлл вспомнил, что в их возрасте едва ли знал своего отца. Попытался представить себе, чтобы Грей или его жена позволили безумным садистам вроде учителей из школы Святого Киприана выбивать из детей строптивость. Намного ли лучше было его собственное детство? Он вставил в машинку новую страницу и начал печатать.

Но вот ведь интересно – не

Он два раза нажал «назад» и подчеркнул последнее слово.

Но вот ведь интересно – не триумфы современной техники, не радио, кинематограф, не пять тысяч новых романов ежегодно, не гигантские толпы на ипподроме «Аскот» или матчах в Итоне и Харроу, а именно сценки в простых скромных жилищах (особенно те, что случалось видеть еще до войны, когда Англия благоденствовала) побуждают меня считать наше время, в общем, довольно сносным для житья.

* * *

На следующее утро пришло время уезжать. Грей, болевший бронхитом, – хотя все, разумеется, подозревали что-то похуже, – не смог выйти на смену, поэтому попрощался лично.

– Всяческого успеха с книжкой, Эрик, – сказала миссис Грей у ворот. – Ждем ее с нетерпением. И спасибо, что помог мне помыть посуду.

– Хотел бы помочь чем-то еще. Ваш дом – самый гостеприимный во всей Англии.

Грей, стоявший на пороге и тихо кашлявший в кулак, подошел и протянул руку, аккуратно вытерев ее платком.

– Мы рассчитываем, что ты поможешь все исправить, товарищ.

Взяв его руку, Оруэлл ответил просто:

– Товарищ.

Впервые он произнес это слово без стыда и смущения. Для такого, как он, – итонца, несмотря на всю нищету, – звать другого человека товарищем лицемерно, а то и нелепо. Но это только если ты не социалист.

4

Кингсуэй-Холл, Лондон, 26 октября 1936 года. Радикальный депутат Джеймс Макстон – субтильный, с лицом как топор и длинной гривой темных волос, непокорно топорщившихся на большой голове, – доводил публику до нужного уровня гнева. Длинные и костлявые руки воинственно когтили прокуренный воздух на фоне грандиозного органа, где с трубок свисало красное знамя НРП.

Айлин, которая предложила сюда прийти, вынула сигарету изо рта, наклонилась и прошептала чуть ли не в самое ухо:

– Я только что поняла, кого мне напоминает этот самый Макстон. Ни за что не догадаешься.

– Подскажешь?

– Из детской сказки.

– Румпельштильцхен.

– Вылитый, верно?

Макстон зачитывал речь испанского революционного лидера, которому в последний момент не дали вылететь из страны. Металлический голос, усиленный динамиками, скрежетал обычными лозунгами – «фашистский кошмар», «мечты империалистов», «преступления против рабочих людей», «встанем плечом к плечу», – прослоенными фактами о недавней резне в Бадахосе[18], которая возмутила Оруэлла, Айлин и всех до единого социалистов Британии и из-за которой она и предложила сходить. Теперь казалось, будто они слушают жуткий лязг какой-то несмазанной промышленной машины. Чуть поменяй посыл, переставь слова местами – и он снова в Барнсли, на выступлении Мосли; но его это не волновало. Фашисты, несмотря на все свое напускное сочувствие к «народу», не торопились покончить со страданиями уиганских рабочих; теперь Оруэлл понял, что их просто нужно остановить.

Когда Макстон довел себя едва ли не до белого каления, Оруэллу пришло в голову: если не знать, что депутат не сам писал речь – и более того, что автор даже не англичанин, – то заметить это почти невозможно.

– Рабочие Британии! Рабочие всех политических убеждений Британии! Товарищи! Братья! Вот девиз нашей партии – Рабочей партии марксистского объединения: «До конца – победи или умри!»

Эти слова встретили бешеным одобрением и вскинутыми кулаками, а оживленней всего реагировала молодежная часть НРП.

– Откуда-откуда он? – спросил Оруэлл.

– Из ПОУМ[19]. Анархисты или кто-то в этом роде.

– Наши героические товарищи уже гибнут на поле боя. Если во имя победы потребуется погибнуть всем – мы погибнем! Рабочие, товарищи, братья – помогите нам! Помогите против фашизма, помогите против войны, помогите ради полного освобождения рабочих!

С райка огромного театра виделось колыхание толпы в густом синем дыме, выкрикивающей лозунги, которые с трудом можно было разобрать из-за топота: «Фашистские свиньи!.. Революция!.. Единый фронт!» Речь закончилась. Поднялись бешеные разгневанные аплодисменты.

Макстон, председатель НРП, уступил место генсекретарю – высокому Феннеру Брокуэю, одетому получше; его круглые очки поблескивали в свете прожекторов, как зеркала, пряча глаза.

– Товарищи, предлагаю резолюцию, – объявил Брокуэй, взмахнув листом бумаги, и толпа стала криком просить ее зачитать. Брокуэй положил страницу на кафедру и привычным жестом поправил очки на кончике носа. Зал притих.

– Это собрание считает, что долг британских рабочих заключается в следующем: первое – поддержать испанских рабочих в борьбе против фашизма. Второе – не дать капиталистической интервенции раздавить испанских рабочих ради победы капиталистического либерализма. И третье – выступать против любой войны, навязанной соперничающими между собой капиталистическими империализмами.

Его прервали аплодисменты.

Оруэлл застонал. Где-то здесь было смутное противоречие, но трудно сказать, в чем именно. И что им мешает говорить на нормальном английском, как все рабочие?

– Товарищи, принимая резолюцию, мы обязуемся увеличить поставки продовольствия, медикаментов и предметов первой необходимости в Испанию. Мы уже отправили деньги и скорую помощь. Не жалейте, товарищи! Вкладывайтесь!

Молодежь в беретах в испанском стиле (Оруэлл уже заметил в прошлом месяце, как закрепляется эта мода) пошли по залу, потряхивая коробками для сбора.

– А как же борьба, Феннер? – крикнул кто-то. – Как же войска? Оружие!

– Танки! – завопил другой, и зал поддержал его еще громче.

Брокуэй замялся, явно опасаясь полицейских информаторов, почти наверняка находившихся в зале, но все же продолжил на кураже:

– Товарищи, Национальный административный совет проголосовал за то, чтобы собрать для борьбы на фронте вооруженный рабочий батальон социалистов-добровольцев. Товарищ Боб Эдвардс уже разрабатывает план. Вскоре мы сообщим, куда могут обратиться желающие.

Зал взорвался, и молодые партийцы – слишком молодые, чтобы знать окопы, – вскинули кулаки еще выше, радостно предвкушая, как они обагрятся чужой кровью.

Он смотрел на них. Старая добрая драка с теми, кто заслуживает ненависти: мозжить головы дубинами, пинать между ног, выбивать зубы, взрывать детей термитом – вот, если свести к сути, чего на самом деле хотят социалисты. Этим они ничем не отличаются от фашистов. Ранее он думал, что книга о жизни рабочих на севере наконец-то принесет то литературное признание, о котором он так мечтал. Но все в одночасье изменила Испания, перевернула приоритеты. Безработица, голодные марши, нищета, трущобы и клопы – все то, что разжигало политическую борьбу, – будто улетучилось без следа, оставив ему недописанную книгу о вчерашних новостях. Он уже представлял себе запылившиеся стопки на входе в книжные магазины, когда всем плевать, растащат их или нет. Рецензии на передовицах и огромные тиражи заслужат другие писатели, строчащие военные депеши из люксовых отелей Мадрида, а он вновь останется неудачником.

Он оглядел публику, заметив девушку в синем комбинезоне и ярко-красном головном шарфе, выкрикивающую лозунги с грамотным произношением. И кому теперь интересны клопы? Да никому.

– Считаю резолюцию принятой, товарищи, – заключил Брокуэй.

За исключением горстки людей в кардиганах, подчеркнуто оставшихся сидеть в креслах, – видимо, пацифистов, – публика стояла, подняв кулаки и закрыв глаза, словно в молитве. Зазвучал орган, и шотландский голос за микрофоном – Макстона – завел: «Народный флаг, наш красный флаг…»[20]

Даже не зная всех слов, Оруэлл поймал себя на том, что подпевает, мыча там, где не помнит. Подпевала и Айлин – причем с таким воодушевлением, которое говорило скорее о серьезности, чем об иронии, как он сперва предполагал. Испанский вопрос – и этот подозрительно простой выбор между добром и злом, дети на штыках и изнасилованные монашки, – как будто одинаково влиял на всех, кого он знал. Он сомневался, что во всей Британии еще есть мыслящий человек, который бы остался в стороне. В каком-то смысле собственная увлеченность казалась даже удивительной – всего полгода назад Оруэлл и не задумывался о социализме, да и политике в целом. Пришла мысль, что он, возможно, единственный среди этих двух тысяч человек (считая и Айлин) думает о Марксе не чаще, чем о пиве или сексе; и все же почему-то казалось, что поддержать их будет правильным. Чтобы у социализма был шанс, нужно остановить фашизм.

Теперь он понял: вот о чем надо писать. Любой дурак видит, что это единственная важная тема, и единственное место, где писатель может сделать себе имя, – Испания.

5

Окопы республиканцев, Уэска, Испания, май 1937 года[21]. Это очень странное ощущение – получить пулю. Несмотря на полную уверенность, что он умирает, он отчаянно запоминал, что чувствует, – на всякий случай. Не так уж многих писателей ранили – или, по крайней мере, немногие дожили до того, чтобы об этом написать.

Только придя в сознание, лежа ничком на дне окопа, под спор товарищей, откуда течет кровь, пропитавшая его одежду, он попытался осмыслить, что произошло. Если не подводила память, порядок был приблизительно следующий, хоть и пролетело все за какую-то пару секунд. Он услышал громкий взрыв, все залил жуткий свет. Когда вошла пуля, по всему телу пробежала яростная дрожь, будто экспресс пронесся по туннелю. Потом он двумя отдельными движениями повалился на землю – сперва на колени, потом лицом вниз, словно телок, оглушенный молотком. Оруэлл пытался удержать впечатления, чтобы не растерять их раньше, чем дотянется до ручки.

Пока в голове мелькали эти мысли, вокруг возились люди, неуклюже срезая с него рубашку и накладывая повязку, дожидаясь, когда по вспомогательному окопу доставят носилки.

– Шея, – сказал кто-то. – Пуля прошла навылет.

Шея! После такого уже не выживают: он видел, как в шею стреляют козам, свиньям и прочим животным, – это верная смерть. Он попытался заговорить, но изо рта хлынула кровь – не самый лучший признак.

* * *

Пять месяцев назад он прибыл на медленном поезде через Тулузу, распевая по пути «Марсельезу» навстречу вскинутым кулакам крестьян. Революционная Барселона запомнилась этаким карнавалом – с развеселыми песнями о любви и братстве, звучавшими из динамиков на фонарях. Почти все стены были раскрашены красным и черным и расписаны лозунгами левых партий и объединений: ОСПК, ВСТ, НКТ-ФАИ, ИКМ, ОСМ, МРА[22], ПОУМ. Узнал он только последнюю, по речи Макстона в Лондоне.

На магазинах и кафе красовались таблички о том, что они коллективизированы. На отелях развевались партийные флаги, а на отеле «Колон» – штабе коммунистов – он видел огромные портреты Ленина и Сталина, благодушно взиравших на толпы. В парикмахерской, брея утреннюю щетину, он сидел под лозунгом, в котором со своим слабым знанием испанского разобрал торжественное заявление о том, что парикмахеры – не рабы. (Все парикмахеры, узнал он потом, – анархисты.) И хотя все остальное в городе говорило о войне – замусоренные мостовые, посеченные бомбами стены и разбитые окна, обшарпанные и полупустые магазины с очередями на улице, задранные до небес цены на табак, – уныние уличных пейзажей легко развеивали броские плакаты с победоносными рабочими-солдатами на каждой стене. «Obreros a laVictoria!» – «Трудящиеся – за победу!»

Живо вспомнилось, как ему чистил сапоги невысокий мужчина преклонного возраста, в сером комбинезоне и обтерханном берете. Перед тем как поставить туфлю ему на ящик – тоже, как и всё вокруг, раскрашенный в красное и черное, – Оруэлл сказал то, что еще помнил по школьным урокам испанского: «Buenos dias»[23]. Но чистильщик посмотрел ему прямо в глаза, поднял кулак и ответил: «Salud, comrade!»[24] Оруэлл почти машинально ответил тем же: «Salud!» Непримечательный диалог, но невообразимый в Англии. Джентльмен и чистильщик сапог говорят на равных! Братья!

В ту короткую встречу его понимание происходящего вдруг стало полным. Он, например, осознал, что разбросанные булыжники мостовой, о которые он вечно запинался, – признаки наскоро разрушенных баррикад. Затем – полное отсутствие обеспеченных высших классов. В Уигане это казалось предательством, но в Барселоне – уютным, уместным символом чего-то хорошего – возможно, победы. Да, он помнил, как думал в каком-то восторге: вот что такое социализм – это общество, где рабочий класс – на коне. Он приехал в Испанию в поисках сюжета, чтобы обрести славу в качестве корреспондента, а то и написать книгу, но тогда понял, что обязан еще и сражаться.

Уже через неделю аристократичная жена Ная Бевана, Дженни Ли[25], направила его в ополчение ПОУМ, где к нему скоро присоединились и другие британские добровольцы. Через несколько недель приехала Айлин, чтобы вести бухгалтерию и хозяйство отряда. Но хоть ПОУМ и являлась сестринской партией НРП, в Москве ее члены и бойцы считались «троцкистами» или «замаскированными фашистами» и подлежали казни при первой же возможности. Такие планы уже строил человек с прозвищем Карлик Сталина – Николай Ежов, глава тайной полиции партии, НКВД. Но тогда Оруэлл с Айлин еще ничего не знали.

* * *

Фронт республиканцев, Монте-Оскуро, февраль 1937 года. Он сидел на пустом ящике из-под боеприпасов и курил. В это время дня солнце падало в окоп, грея его кости и поднимая боевой дух. Когда первые сражения войны пошли на убыль прошлой осенью, республиканцы и фашисты закрепились на высоких острых хребтах известняка на противоположных сторонах скалистой долины и сидели здесь до сих пор. Это была не столько линия траншей, сколько череда укрепленных позиций в пределах видимости друг от друга – белые утесы с каменными зубцами напоминали ему средневековый замок.

В эпоху пулеметов (даже тех ржавых, которые им достались) почти вертикальный ландшафт обрекал любое наступление пехоты на провал; в результате обеим сторонам приходилось выбирать между простаиванием или самоубийством. По прямой противоположные рваные линии обороны находились метрах в семистах друг от друга, но пешком выходило почти километр. На таком расстоянии пули жужжали над головой бессмысленно и лениво, безобидные из-за прискорбных стандартов испанской меткости. Артиллерия фашистов работала вяло – несколько снарядов в неделю, причем из-за стертых стволов древних пушек то и дело случался то перелет, то недолет. Настоящее оружие и настоящая война – как и настоящие возможности писать книги и репортажи, чем и занимались Хемингуэй и прочие, – были где-то далеко, в Мадриде, и ему не терпелось оказаться там же.

Его караул подходил к концу, когда он услышал перед окопом шуршание: это возвращался через брешь в хлипкой колючей проволоке, натянутой в двухстах метрах от окопа, патруль – такое гордое название носил отряд, ходивший за провизией и хворостом на старое картофельное поле на ничейной земле. Он выкрикнул:

– Seremos!

– Invencibles![26] – последовал отзыв.

Когда патрульные соскользнули в окоп, послышался шум аэроплана. А на их части фронта это могло означать только одно: фашистский аэроплан. Все самолеты, поставленные русскими, воевали под Мадридом – там у коммунистических отрядов были и русские танки, и артиллерия, и даже сносные винтовки. Зачем Сталину вооружать троцкистов в Испании, размышляли члены ПОУМ, если в то же самое время он казнит их в Москве? Если б Оруэлл только знал, на что подписался!

Он махнул пулеметчикам – те подхватили свое древнее французское орудие и перетащили на открытую местность, чтобы установить на камне и нацелить в небо. После десятка выстрелов магазин, как обычно, заклинило. Выковыривая толстую пулю, они заметили, что с древнего биплана сыпется что-то белое и блестящее. Газеты.

– Можно пустить на растопку, – сказал он, и люди засуетились под безобидным ружейным огнем по всему хребту, собирая упавшие стопки. Это была фашистская газета «Херальдо де Арагон». Ее перевели те из них, кто знал испанский получше, но основное Оруэлл понял и сам: Малага пала. Они не поверили ни слову. Однако к вечеру из тылов просочились слухи, что это правда – и хуже того: коммунисты заявляли, что город предали анархисты и ПОУМ[27].

С наступлением темноты он добрался до койки на каменистом полу блиндажа, вырытого в склоне известнякового хребта. Там он и лежал по соседству с храпящим пулеметчиком Рамоном, когда внутрь сунулся командир – Боб Эдвардс из верхов НРП.

– Нас атакуют.

Они помчались по ступенькам сквозь туман, круживший у ног, словно холодный ручей, и встали на стрелковую ступень. Фашисты подвезли новые пулеметы – Оруэлл насчитал пять линий трассеров – и вели огонь ближе обычного. Они начали стрелять, целясь во вспышки, практически вслепую, а вокруг, довольно далеко, падали снаряды, половина из которых так и не взорвалась.

Вдруг звук рикошетов раздался сзади – их окружили! Внутри все похолодело – в этой войне пленных не берут. Но угроза тылу оказалась их собственным пулеметом, спутавшим цель. Их Гочкисс тут же заклинило, и не осталось ничего, кроме как встать во весь рост под обстрелом и идти в штыковую. Когда ты под огнем, осознал Оруэлл, то думаешь, не когда в тебя попадут, а куда, из-за чего все тело напрягается и приобретает чрезвычайно неприятную чувствительность. Через час-другой драмы атака заглохла, и наутро они увидели, что это был какой-то патруль, и то скоро отступивший. С их стороны – всего одна жертва с легким ранением. Но эта стычка, пусть даже жалкая и непримечательная, все же была его первым настоящим столкновением с фашистами.

Через два дня у себя в блиндаже они с Бобом Смилли изумленно слушали, как Эдвардс переводит репортаж об этой фашистской атаке, напечатанный в газете ПОУМ «Ла Баталья».

– «В большом сражении в ночь на 20 февраля, – читал Эдвардс, – наши ряды у Сарагосы отбили крупную атаку фашистов. Прославленный состав 29-й дивизии под командованием товарища Роберта Эдуардо отстаивал окопы, как львы, сдерживая пулеметами и бомбами несметные волны фашистских штурмовиков при поддержке кавалерии и танков. Если бы не смелость, проявленная доблестными англичанами, фашисты прорвали бы наш фронт, открыв дорогу на Алькубьерре и даже Барселону. Эта славная победа вновь показывает превосходство международной солидарности рабочего класса над завербованными приспешниками фашизма…» И так далее, товарищи. Тут есть и про юного Боба – «сын знаменитого предводителя рабочего класса», и так далее и тому подобное. Даже цитата из Ленина!

– Ну конечно, – сказал Оруэлл. – Без цитаты от Самого и публиковать нельзя.

Смилли хохотал.

– Очевидно, писал какой-нибудь бумагомарака в Барселоне или Мадриде.

– А то и в Лондоне, – прибавил Оруэлл. – Чистая фантастика. Сомневаюсь, что отсюда до самого Гибралтара найдется хоть один танк. А если бы они и были, как бы фашисты затащили их на утес под нашими позициями?

– Нелепость, согласен, – сказал Смилли. – Зато моему дедушке будет приятно почитать об этом в «Нью Лидере». «Товарищ Смилли, внук лидера шахтеров, – герой, отбивающий танки фашистов на Арагонском фронте».

– И он будет гордиться по праву, – сказал Оруэлл. – Ведь раз так и написано черным по белому, кто будет спорить? Для будущих поколений товарищ Смилли станет героем революции, а когда мы все умрем и не сможем ничего опровергнуть, наша жалкая стычка войдет в историю великой битвой на таких же правах, как Фермопилы и Гастингс.

– Ну, хотя бы приятно знать, что мы тут не зря мерзнем и вшей кормим, – сказал Эдвардс.

– Закавыка, конечно, в том, что если нас победят, как наших в Малаге, то мы останемся в истории предателями. Английскими троцкистами-фашистами, воткнувшими нож в спину революции. Правда будет такой, как пожелает товарищ Сталин.

* * *

Недели после ранения почти не запомнились, не считая неудобств и боли: карета скорой помощи, подскакивающая на колдобинах испанских дорог; грязные испанские больницы, жирная кормежка с жестяным привкусом и неряшливые медсестры; врачи, которые уже было его списали, а потом объявили о большом везении (миллиметр влево, сказали они, и пуля перебила бы сонную артерию); странная шокотерапия, чтобы оживить мышцы его горла и рук. А в конце, встав на ноги, ему пришлось пройти весь путь обратно на фронт за справкой об увольнении, только для того, чтобы там его снова поставили под ружье и заявили, что он пойдет в резерве атаки на Уэску. Из-за типичной испанской неразберихи атаку отложили, и он все-таки смог выбить подпись и уехать в Барселону.

Добираясь попутками и ночуя под открытым небом, он прибыл только через несколько дней и с удивлением обнаружил, что Айлин уже ждет в вестибюле «Континенталя» с его сумкой наготове. Она встала, перехватила Оруэлла раньше, чем его заметил портье, взяла за руки и тут же увела обратно к дверям.

– Тс-с! – сказала она.

Работник отеля – скорее всего, анархист – открыл перед ними дверь:

– Торопитесь!

Выйдя на слепящее солнце Рамблы, он замешкался, попытался развернуться, но она потащила его дальше, с силой дернув за больную руку, отчего он даже запнулся.

– Хочешь, чтобы тебя расстреляли? – спросила она тихо, но жестко.

Он снова попытался вырваться, и снова она потащила его за собой.

– ПОУМ объявили вне закона, – прошептала она.

Не может быть!

– Всех наших казнят. Говорят, Нин уже мертв.

Нин! Харизматичный лидер ПОУМ, с которым он познакомился всего несколько недель назад в ходе уличных боев[28].

Она перевела его на другую сторону широкого бульвара, заполненного гражданскими гвардейцами, и скоро они нырнули в лабиринт старого города – квартал пролов, бастион анархистов, где они были в безопасности. На боковой улице нашли кафе потише и заказали кофе, надеясь, что хозяин их не подслушает.

– Как нам быть? – спросил он Айлин.

– Проставить визы в паспортах и уезжать. Но в «Континенталь» тебе нельзя – он кишит шпионами. Они не должны знать, что ты вернулся, иначе схватят и тебя.

– Придется найти другой отель.

– Там тебя предадут – все отели обязаны сообщать о постояльцах. Нет, тебе придется залечь на дно. Я все продумала. Чтобы уехать, нужно, чтобы наши бумаги одобрили в британском консульстве.

– Но на это же уйдет куча времени. – Он устал и ослаб от ранения, одна перспектива ночевки на улице наполняла ужасом. – Нет, я вернусь в номер; это параноический бред. Я им ничего не сделал. Если им нужны все, кто сражался на улицах, придется арестовать сорок – пятьдесят тысяч человек. Нет!

Она крепко стиснула его запястье и с силой прижала руку к столу.

– Послушай! Стаффорд Коттман и Уильямс – они лежали с тобой в санатории «Морин», помнишь? Они говорят, приходила полиция, искала членов ПОУМ, забрала даже тяжелораненых – скорее всего, чтобы казнить. Они вдвоем сумели скрыться, но слышали, что полиция особенно интересовалась твоим местонахождением – и забрала все твои вещи, даже одежду.

– Испанцы? Проводят чистки? – Он рассмеялся. – Разве что только после маньяны[29].

Она снова прижала его руку к столу.

– От этого не отмахнешься, Эрик. Все не будет хорошо. Всех, кого считают троцкистами, арестовывают и расстреливают.

– Но я же не троцкист.

– И Нин – не троцкист… не был троцкистом. Это тебе не Англия!

– Чушь какая-то…

Она снова прижала его руку, в этот раз – до боли. Заговорила настойчиво, хотя и не забывая об осторожности.

– Как ты не поймешь, Эрик: правда здесь ничего не значит. Все, кого мы знаем, арестованы. И тебя тоже арестуют и, может, расстреляют – может, и меня заодно. Ты должен скрыться, а как только нам завизируют паспорта, мы уедем на первом же поезде.

Из-за навалившейся усталости ему не хотелось в это верить, но наконец до него дошло. Это чистка. Они в полицейском государстве во время террора – причем на стороне проигравших. Может, когда в него стреляли фашисты, это выделяло его среди других писателей, но когда стреляют коммунисты – это уже другое дело. Они будут стрелять в упор и не промахнутся.

– Выверни карманы, – приказала Айлин.

Он подчинился, выложил на грязную скатерть кошелек и документы. Она забрала удостоверение ополчения и документы об увольнении – с красочной печатью ПОУМ и фотографией с флагом ПОУМ на заднем фоне – и порвала на мелкие клочки.

– За такое могут расстрелять. Я договорилась с Джоном Макнейром и Стаффордом Коттманом встретиться завтра в десять у британского консульства – они едут с нами. Весь британский контингент получил приказ немедленно распуститься. Там мы с тобой и увидимся.

Его блокноты! Он приехал в Испанию, чтобы писать, и уезжать без блокнотов немыслимо.

– Мне нужны мои записи.

– Их изъяли из моего номера.

– Когда?

– Сегодня рано утром – они пришли и арестовали Коппа.

– Копп! – воскликнул он так, что мог бы услышать любой, кто их подслушивает. Его командир в ополчении. От изумления он на миг позабыл обо всякой секретности. Но тут же взял себя в руки. – Он же вроде был в Валенсии?

– Он вернулся.

– Ты с ним… Пока я…

Она вдруг заплакала.

– Ты на меня злишься?

Как ни странно – не злился. Однажды, еще до свадьбы, он сказал ей, что в браке должна быть не только любовь, но и свобода. Супружество не должно быть тюрьмой. Он наклонился над столом, взял ее лицо в ладони и с силой поцеловал в губы.

– Главное, что в самое важное время мы преданны друг другу и тому, во что верим. Нельзя предавать друг друга. Вот что главное.

– Да, милый, – она плакала, но уже по другой причине. – Если в отеле меня арестуют, ты должен выбраться из Испании сам.

– В отеле! Тебе нельзя возвращаться. Ты же знаешь о британском контингенте больше кого угодно. Ты для них ценнее меня.

– Но разыскивают тебя, – сказала она. – Если сейчас я исчезну, это будет слишком подозрительно. Меня не тронут, пока думают, что ты еще не вернулся с фронта. А когда они опомнятся, надеюсь, нас уже здесь не будет. Не возвращайся за мной.

– Если завтра в консульстве меня не будет, уезжай на первом же поезде.

– Нет, либо мы едем вместе, либо не едем. – Она встала и ушла.

Он машинально подался за ней, чтобы увидеть, возможно, в последний раз, но застрял в толчее и отстал.

6

Он в одиночестве бродил по улицам в поисках ночлега. Барселона стала до жути неузнаваемой. Улицы унылые, безрадостные, словно он сошел после тропического круиза в городе, охваченном зимой. Сперва он никак не мог взять в толк, что же изменилось. А потом заметил. Динамики сменили тон. Вместо духоподъемных революционных мелодий заиграли воинственные, и пусть он не понимал всех слов, голоса казались пронзительнее и зловещей. Пропали красочные плакаты и стяги революционных партий. Тут и там по Рамбле носило яркие клочки бумаги, обрывки ткани трепетали на стенах или забивали стоки в канавах. Учитывая, с каким рвением левые партии в прошлом году обклеивали весь город пропагандой, убрать ее, видимо, было непростой задачей.

Только-только приехав в Испанию, он наивно полагал, что ПОУМ и анархисты – естественные союзники коммунистов и социалистов; теперь стало очевидно, что они заклятые враги и все следы их бывшего союза систематически стирались с лица земли. Появились новые плакаты. Он задержался у особенно уродливого, попадавшегося на каждой стене, и присмотрелся. Казалось, жуткое изображение угрожало конкретно ему. На нем здоровяк с большой дубиной жестоко топтал сапогом беспомощных ПОУМовцев и анархистов, пойманных, как звери в сети. «DESCUBRID Y APLASTAD SIN PIEDAD A LA 5a COLUMNA», – гласил плакат. «Разоблачайте и крушите пятую колонну без пощады». Без пощады. В уголке плаката были серп и молот испанской коммунистической партии. Так вот, значит, к чему скатилась революция большевиков: сапог, топчущий всякое сопротивление, – вечно.

Он не знал, остались ли еще где-то убежища ПОУМ – сейчас даже штаб партии в отеле «Фалкон» превратили в тюрьму. Часами блуждая по улицам, он оказался на окраинах города, где заметил на стенах новые граффити: «Gobierno Negrín: ¿dóndeestá Nin?» – «Правительство Негрина[30]: где Нин?» Позже он узнал, что Нина ликвидировали в эту самую ночь, хотя коммунисты заявляли, что он сбежал в Берлин и теперь работал на своего давнего хозяина Гитлера. Даже после смерти Нин все еще жил – в виде жупела.

Сперва он попробовал заночевать в пустом бомбоубежище, но его вырыли недавно, там все еще было сыро. Затем он наткнулся на заброшенную церковь, сгоревшую во время антирелигиозного буйства в начале революции[31]. В сумраке барселонской светомаскировки он разглядел только четыре стены да остатки колокольни и задумался, какого же века эта постройка – возможно, средневековая. Внутри было жарко, душно и невыносимо воняло голубиным пометом, зато сухо – и сюда вряд ли бы заглянули рыщущие патрули. Он порылся в обломках и нашел уголок, где его твердой постелью стали битые камни.

На следующее утро улицы кишели патрулями: гражданская гвардия, штурмовая гвардия, карабинеры и обычная полиция, а еще бог знает сколько шпиков в штатском. Убивая время, он переходил из кафе в кафе. В какой-то момент миновал отель «Фалкон» с comité general[32] ПОУМ и заметил, что полукруглые окна над входными дверями выбиты, а революционные лозунги на стенах криво закрашены.

Там и сям в городе встречались отдельные группки людей, в ком он узнавал старых товарищей – некоторые только что вернулись с фронта. Кое-кто подмигивал при встрече, боясь заговорить. На середине Рамблы он заметил двух товарищей из НРП – Макнейра и Коттмана, – с которыми Айлин условилась о встрече, и жестами и шепотом подозвал их. Они выбрали рынок на небольшой plaça[33] в лабиринтах улочек средневекового рабочего квартала, где вроде бы можно было поговорить незамеченными в бурной толпе, если переходить от лотка к лотку, словно туристы. По пути к ним присоединился еще один беглец – 24-летний немец, носивший псевдоним Вилли Брандт[34], Оруэлл знал его как связного ПОУМ с Социалистической рабочей партией Германии – СРП. Они тепло поздоровались, радуясь уже тому, что встретили эту смертельную опасность вместе.

По пути Коттман, невысокий ростом, поднял руку и коснулся плеча Оруэлла.

– Товарищ, новости хуже некуда. Боб Смилли мертв.

Он промолчал.

– Коммунисты говорят, ему стало плохо в тюрьме – аппендицит, но по слухам, его забили до смерти.

Юный Боб забит до смерти? Оруэлл содрогнулся, словно его тело тоже предчувствовало боль избиения. До сих пор арест испанцами казался хлопотливой административной формальностью, когда сперва просиживаешь штаны в неорганизованной тюрьме, потом твои документы проверяют и выставляют тебя за границу, чтобы ты шел восвояси. А теперь так называемые братья-социалисты убили Смилли, сына главы профсоюза.

– Что мы делаем? – произнес Брандт с посеревшим лицом. – Рабочие убивают рабочих? Мало того, что приходится убивать рабочих-фашистов, так теперь еще и социалистов? Что же пошло не так? – Он в отчаянии спрятал лицо в руках. – Что мы наделали?

Но тут же оправился.

– Товарищи, – начал он тверже – и это слово, как в Уигане, снова прозвучало естественно и сильно. – Наше дело правое, но его испортила военная борьба. Нельзя ставить победу в войне выше революции. Вы же видите? Война пробуждает во всех самое низменное. Без революции это не борьба, а просто резня. Кто будет за такое сражаться?

Они поочередно посмотрели друг другу в глаза и, словно обменявшись какой-то душевной энергией, кивнули.

– Эта война проиграна, но будут новые – мы это знаем. И в них нужно победить. Будьте верны. Вы готовы сражаться и умирать за победу над фашистами и коммунистами?

У этого Брандта, видел Оруэлл, есть талант прирожденных лидеров отбрасывать все лишнее и говорить то, что действительно важно. Коммунисты представляли такую же угрозу свободе, как и фашисты. Хоть Брандт младше их всех, в нем чувствовалась какая-то нравственная мощь, кристально ясный дух, который не могло разбить ничто, даже самые сильные бомбы. Это было прекрасно. «Как это странно, – подумал Оруэлл, – когда к человеку, которого едва ли знаешь, внезапно испытываешь приязнь на грани любви».

Он взглянул на своих спутников.

– Мы усвоили урок, – сказал он, поддерживая Брандта. – Никогда не верь коммунистам.

Они не могли задерживаться – хоть в рабочем квартале патрули встречались реже, их все равно нельзя было списывать со счетов. Перед расставанием он обернулся к Брандту.

– Поезжай с нами во Францию. Мы попробуем переправить тебя в Англию.

Но Брандт только сжал кулак, не поднимая руки, – незаметная версия республиканского приветствия, – и растворился в толпе.

* * *

Это было невероятно глупо – как самим лезть в могилу. Им бы с Айлин уехать на последнем поезде, но нет, они решили навестить Коппа в тюрьме. Не мог же он бросить бывшего командира на смерть, не сделав хоть какого-то жеста солидарности, даже если он сводился к передачке с едой и сигаретами. На первый взгляд идея казалась безумной, но им сказали, что это не тюрьма, а одно название.

Войдя в тюрьму – которая оказалась всего лишь двумя помещениями заколоченного магазина, – он увидел двух ополченцев ПОУМ, знакомых по фронту; один – американец, который оказался рядом, когда Оруэлла ранили, и унес его на носилках. Они перемигнулись.

Огромная туша Коппа пробилась к ним через толпу, – в каждую комнату, пять на пять метров зловонного сумрака, набилась по меньшей мере сотня заключенных, – и он заключил их в объятья.

– Ну, видимо, здесь нас всех и расстреляют, – заявил он весело.

Во время ареста, рассказал Копп, он нес в чемодане рекомендательные письма от генерала Посаса, который был в ладах с коммунистами; сейчас письма, где говорилось, что Копп срочно нужен на фронте, находились где-то в кабинете начальника полиции.

Оруэлла обуяла отчаянная решительность: он найдет того, кому адресованы письма, и попросит забрать их у полиции. Возможно, тогда Коппа освободят. Он оставил Айлин и Коппа и уже скоро углубился в лабиринт военного министерства, где, предположительно, работал тот, кому предназначались письма. Сеть коридоров была такой сложной и запутанной, что он едва не бросил эту затею, но все-таки нашел нужный кабинет.

Когда его впустили, он объяснил, зачем пришел.

– Этот майор Копп – в каких войсках он служил?

– 29-й батальон.

– ПОУМ! – Шок и тревога в голосе офицера напугали Оруэлла. – И он был вашим командиром?

– Да.

– Значит, вы тоже служили в ПОУМ?

Оруэлл с трудом сглотнул. Теперь ложь уже не поможет.

– Да.

– Ждите здесь.

Офицер вышел, и Оруэлл слышал, как снаружи началась бурная дискуссия. Сейчас его арестуют. Внутри все похолодело, ноги стали ватными. Он так и чувствовал – дубинки, кулаки, унизительное пресмыкательство на полу, мольбы о пощаде… Офицер вернулся, надел фуражку и велел следовать за ним в полицию. На миг Оруэлла посетила мысль о побеге, но, когда они пришли, офицер зашел к начальнику и начал громкий спор, а уже через несколько минут вышел с конвертами, в которых лежали те самые письма Коппа.

Оруэлл поблагодарил его, и при прощании офицер неловко пожал ему руку. Мелочь, но все же это случилось на глазах у всей полиции и в окружении плакатов, кричащих, что он предатель из пятой колонны и должен быть уничтожен, и поэтому такая мелочь подтверждала что-то важное. Оруэлл не мог это сформулировать; в конце концов остановился на том, что каким-то чудом человеческий дух выжил даже в этом хаосе.

* * *

Он, Макнейр и Коттман три дня ночевали под открытым небом, сперва – на забытом кладбище, а потом – в высоком бурьяне в углу заброшенной стройки. Благодаря утренним визитам в общественные бани, к чистильщику обуви (где антифашистские приветствия уже остались в прошлом) и к парикмахеру они поддерживали приличный вид, хотя слышали, что патрули прознали об этой уловке и устраивают в банях внезапные облавы. Дни они проводили, изображая зажиточных английских туристов, – любовались достопримечательностями и ели в дорогих ресторанах, где официанты уже снова нацепили накрахмаленные рубашки и самый что ни на есть подобострастный вид.

Однажды перед уходом из модного ресторана он зашел в туалет. Там, за запертой дверью, было одно из немногих мест во всем городе, где он чувствовал себя свободным от любопытных глаз и ушей. Вот до чего докатилась их революция.

Он причесался и, глядясь в зеркало, заметил, как сильно изменился со времен приезда в Барселону семь месяцев назад. И шрам на шее, и больше седых волос. Ему было всего тридцать четыре, но теперь он знал то, чего не знал раньше. Не то, что теперь думали остальные: будто все революции бесполезны и от политики лучше держаться подальше. А то, что время таких, как он, подошло к концу. Он уже устарел – и не из-за возраста, а из-за того, что в мире не осталось места для таких, как он, жалких романтиков, верящих в истину и в свободу мыслить как пожелаешь. Будущее, осознал теперь он, принадлежит новому поколению: упрощенным людям с упрощенными мозгами, пропитанными ложью, ненавистью и культом силы, – тем, кто поймал Нина и Коппа, кто убил Боба Смилли, а теперь охотится за ним с Айлин.

Он достал из нагрудного кармана куртки ручку, снял колпачок и написал на стене как можно крупнее: «Viva POUM!» – «Да здравствует ПОУМ!» Опасно, но ему уже наплевать. Он решил, что коммунисты все равно его расстреляют, если поймают, что бы он там ни делал, – если не за настоящее преступление, то за вымышленное. На самом деле законов больше не осталось; единственное преступление – сопротивление властям.

Когда он собирался уходить, в дверь раздался стук. Уже! Должно быть, за ним следили или, может быть, хозяин ресторана – информатор, заманивший их в ловушку; возможно, в туалете двустороннее зеркало. Глупо; как же невообразимо, самоубийственно глупо! Он застыл на месте. Снова постучали. Он понял, что сейчас хуже всего оттягивать: тогда точно подумают, что он от кого-то скрывается. Оруэлл осторожно открыл дверь и обнаружил, что это всего лишь Коттман – как и он, выпивший вина и решивший воспользоваться туалетом.

На следующее утро он, Айлин, Макнейр и Коттман сели на поезд во Францию. Проехав границу, они купили французскую газету с передовицей, где говорилось, что Коттман арестован как троцкистский шпион. Ну как тут не рассмеяться?

7

Коттедж «Стоурс», Уоллингтон, март 1938 года. Он не обращал внимания на скорую грозу. В Уоллингтоне было легко не замечать действительность. Это-то ощущение, что округу забыли осовременить, что здесь воплотилась в жизнь сама ностальгия, и привлекло Оруэлла в крошечную деревушку, состоящую из всего двух улочек. Конечно, открыто в таком не признаются. Подумаешь, ностальгия, ответят тебе, дурацкая и никчемная ностальгия – да она интересна только дуракам; важно лишь будущее. Но он так никогда не считал. Стоило ступить в деревню, как словно какая-то часть его души вернулась назад во времени. Трудно сказать, из-за чего конкретно – из-за знакомых ароматов соломы и люцерны, сладковатой затхлости древней церкви, вида плечистых фермеров, попивающих темный густой эль перед таверной «Плуг», тенистого пруда с юркающим в нем ельцом, а то и просто из-за пригревшего солнца – ведь в прошлом, разумеется, всегда стоит лето. Он только знал, что тогда, до августа 1914-го, все было хорошо. Куда лучше, чем сейчас. А беда настоящего, считал он, как раз в том, что люди позабыли, как же хорошо было раньше.

После Испании Уоллингтон был как раз тем, что они искали. Эскадрильи бомбардировщиков, – которые, знал Оруэлл, уже готовы к вылету, – вряд ли станут переводить боезапас на эту крошечную точку на карте. Они с Айлин арендовали деревенскую лавку, купили беконорезку и расставили за стойкой большие склянки леденцов для местных детей. Целыми днями они писали и занимались лавкой, а вечерами читали и беседовали у камина. По выходным принимали друзей из Лондона – она сидела у него на коленях и рассказывала обо всех его неудачах в скотоводстве. Но как они с Айлин ни пытались сбежать, Испания так просто не отпускала. Они-то выбрались, но Копп остался в тюрьме, а тела их товарищей по ПОУМ гнили под Уэской. И, конечно, еще надо было дописать книгу. Оруэлл снова принялся колотить по клавишам.

Когда становишься свидетелем такой катастрофы – а чем бы ни закончилась испанская война, она все равно останется чудовищной катастрофой, не говоря уже об убийствах и физических страданиях людей, – в душе не обязательно воцаряются разочарование и цинизм. Удивительно, но военный опыт только усилил мою веру в порядочность людей[35].

Поначалу он возлагал на книгу большие надежды – это была встряска, что нужна левакам, – но теперь поддался сомнениям. По заметкам в «Таймс» и политическим новостям он понимал, что рынок книг об Испании перенасыщен, и к тому же решил, что их покупают только интеллектуалы. Он не мог себе представить, чтобы горняки-северяне ее читали и обсуждали в пабе – или вообще слышали о ее существовании, хотя именно они, а не интеллектуалы, могли помешать этим кошмарам повториться здесь. Если б только пробудить их сознательность – хотя, конечно, стоит им стать сознательными, как они перестанут быть собой и поддадутся «объективным политическим реалиям». Его разум переполняли подобные парадоксы. А революции, осознал он теперь, из парадоксов и состоят.

Крошечный коттедж дрожал, сотрясая стекла в засохшей замазке рам. Наступала тьма, ускоренная появлением высокой и широкой грозовой тучи темнейшего фиолетового цвета. Он оглядел деревню из окна второго этажа. Пруд, куда они с Айлин прошлым летом ходили на пикники и рыбалку, почернел и заледенел, оголенные вязы на его берегах уже гнулись под ветром. В тридцати-сорока метрах от его поля появился огонек. Это фермер сгонял свиней, коз, дойных коров и лошадей в тепло и уют большого и древнего на вид сарая, на котором можно было разглядеть ржавеющую табличку с названием: «Ферма „Усадьба“».

От первого дуновения бури где-то рядом громко хрустнула ветка. Сегодня ненастье разыграется не на шутку – наверняка снова сдует чертову крышу с курятника, а он только-только ее залатал. Пора и ему собирать свое разношерстное стадо. Он вышел во двор, по дороге сказав Айлин, что «задраит все люки», и поторопил кур и уток в курятник, а коз Мюриэл и Кейт – в один из двух сараев. Черного пуделя Маркса он увел в дом, греться на половичке у камина.

В честь скорого завершения книги об Испании Айлин, наконец освоившая старенькую печь, зажарила их петуха-бедокура по кличке Генри Форд и привела бедное жилище в порядок. После жаркого она села к нему на колени и кормила с ложечки своим фирменным блюдом – пирогом с яблочной меренгой. Она окинула взглядом эту картину – огонь в камельке, ноги Оруэлла в тапочках на экране, стопка нечитанных газет и журналов на полу, пишущая машинка в углу.

– Можно подумать, мы вернулись в Уиган, да? В твой муниципальный дом, где жили только ты, я и собака.

– Здесь для этого слишком буржуазно.

– Чтоб меня, и то правда, – отшутилась она.

– Впрочем, пролы не так уж плохо живут. Можно переехать на север, приучиться говорить по-другому, устроиться на завод и народить десяток детей.

– Только девять – мне надо заботиться о фигуре. И я отказываюсь носить деревянные клоги. – Она помолчала, задумалась. – Хотя денег у нас наверняка было бы больше. Я сегодня занималась подсчетами. На плаву нас поддерживают только куры и козы.

– Старый добрый Форд. Он был вкусным.

– Будем надеяться, наши куры не выйдут на забастовку, иначе мы околеем с голоду. – Она протянула ему последний кусочек пирога.

– Ты же понимаешь, это не навсегда, – сказал он. – Такая жизнь, – и оживленно повернулся к ней. – У меня есть задумка для новой книги. О человеке, который понимает, что скоро будет война, и хочет укрыться в прошлом.

– Ты еще слишком молод, чтобы писать мемуары.

– Но я серьезно. По-моему, это заденет за живое.

– Да уж – как быть социалистом и в то же время тори[36]. Сейчас такое никто не читает.

– Зато это будет первая книга о следующей большой войне. Война еще не началась, а о ней уже будет свой великий роман. Какое-то время он нас поддержит.

– В отличие от фермы.

– Сегодня-то дела идут отлично. Протянули еще денек.

– Что ж, хорошо, что тебе не заказывают книги о скотоводстве, – рассмеялась она.

Он поцеловал ее.

– Вот и кончился пирог. Не хочешь ли теперь отведать Свинки?

* * *

На следующее утро он вошел на кухню, чтобы вскипятить воду для бритья, но тут же промочил тапочки. Весь дом словно губка. После бури деревня напоминала поле боя – косые дожди прекратились посреди ночи, но их тут же сменили заморозки. Дорога до фермы «Усадьба» превратилась в канаву с ледяной водой.

Потом, пока Оруэлл кормил Мюриэл на подмороженном слякотном пятачке через дорогу, он заметил, что в грязи увяз фургон старого Филда, каждую неделю объезжавший деревню, чтобы забрать скот на рынок в Болдоке. Филд, сдававший Оруэллу участок, помахал ему и направился за помощью к ферме. Через десять минут раздалось цок-цок-цок – и Оруэлл увидел, как Филд возвращается с мальчишкой лет десяти, который вел могучего ломового коня и подхлестывал его, когда тот уклонялся от своего задания – вытянуть застрявший фургон. Знай несчастное создание свою силу, картина была бы противоположной.

– Только представь, – сказал он Мюриэл, почесывая ей за ухом: – Марксизм с точки зрения животных. – Она вылизала миску с кормом в его руках. – Вообще-то, старушка, в этом что-то есть, если задуматься, а?

Когда он упал, Мюриэл испуганно отскочила.

Айлин обнаружила его только через полчаса.

– Это мое легкое, – еле произнес он. С его губ бежала струйка крови. Казалось, его длинная шея даже не может удержать голову. Не в силах сдвинуть его с места, Айлин помчалась к «Плугу» и разбудила дочь трактирщика, которая попросила подождать и пошла искать отца – он скоро нашелся в подвале, где перекатывал огромные бочки пива.

Айлин присела рядом с Оруэллом и положила его голову себе на колени. За два года с их свадьбы его внешность понемногу менялась – и заметила она это только сейчас. При первой встрече он еще казался подтянутым, а его высокое костлявое тело, хоть никогда не было толстым, все-таки выглядело солидно. Теперь же плечи стали острыми и сутулыми, ноги – худосочными; залатанный и протертый костюм, когда-то дорогой, повис, как лохмотья на пугале.

Она всхлипнула.

– Милый, теперь ты видишь, что тебе нельзя перетруждаться?

Он поднял руку и погладил ее по голове, чтобы она успокоилась, но ничего не ответил.

– Больше никакой работы до самого конца лета. Это приказ Свинки.

– Милая, да не о чем волноваться, – выдавил он. – Скорее всего, просто плеврит. Так и чувствовал: что-то случится. К тому же я и сам собирался передохнуть.

– И хорошо. Я буду водить тебя пастись вместе с козами. Мюриэл будет тебе за компанию. Смотри, не зарази ее блохами.

Но сама все продолжала всхлипывать. У ее смелости тоже были пределы.

Пришел трактирщик и перенес его в коттедж, где ему уже постелили на диване у камина. Подскочила температура, он продолжал кашлять кровью. На третье утро, когда изо рта на простыни стала сочиться черная желчь, она позвонила из «Плуга» своему брату Лоренсу. Несмотря на всю безнадежность ситуации, в этом чувствовалась благосклонность судьбы: Лоренс О’Шонесси считался одним из лучших специалистов страны по лечению туберкулеза. Он поможет.

На следующее утро, под сплошным ливнем, его перевели в большую карету скорой помощи. Когда дверь закрылась и машина сдвинулась с места, он смотрел в окно, как Айлин машет ему и исчезает вдали.

* * *

На третий день в санатории Лоренс, высокий и строгий в хорошо скроенном двубортном костюме, появился в дверях с папкой в руке.

– Больше никаких чертовых войн за человеческое братство!

Оруэлл знал, что Лоренс никогда его не одобрял, и понимал, почему: в конце концов, с какой стати знаменитому хирургу радоваться, что его младшая сестра выскочила за итонца, который пишет о чахоточных нищих, шахтерах да анархистах и не имеет ни гроша за душой?

– Мне не нужна благотворительность, Лоренс, и это неправильно, что мне досталась собственная палата, тогда как ветераны лежат в общих. Я же слышу их разговоры. Я не против переместиться.

– О, не переживай, старина. Ты отработаешь свое лечение тем, что станешь темой моей будущей монографии.

– О чем?

– О туберкулезе.

Оруэлл кивнул.

– Это я устроил тебя отдельно, под свое наблюдение. Чтобы не было ошибок в данных.

С этим спорить было невозможно.

– Похоже, старый очаг – наверняка подцепил у какого-нибудь грязного бродяги или шахтера. Но точно сказать нельзя. Нужны постельный режим, свежие продукты и витаминные инъекции. И никакой печатной машинки. Это я пообещал Свинке, а слово Свинки, как мы знаем, закон.

На этом он ушел, сунув папку под мышку, так и не показав пациенту свои подсчеты: если случай серьезный, то с семидесятипроцентной вероятностью тот умрет в течение шести лет, а если не умрет, то с девяностопроцентной вероятностью не протянет следующие пять.

Оруэлл задумался, чем теперь ему заняться, если нельзя писать. К счастью, Лоренс оставил «Таймс» – ее можно читать целый день, но так и не дочитать. Уже многие недели новости были безрадостными. Правительство Народного фронта Блюма[37] в раздрае. Гитлеровцы вошли в Австрию, а тори снова рекомендовали бездействие. Вовсю шли споры, когда начнется война, и, словно чтобы это подчеркнуть, опубликовали фотографию новейшего моноплана ВВС Великобритании. А теперь, по стрелочкам на карте, он увидел, что республиканская осада Уэски снята – то есть теперь его бывшие окопы в Монте-Оскуро в руках фашистов. «Вот, значит, какое нас ждет лето, – подумал он: как в 1914-м, когда народы, словно не приходя в сознание, стремятся навстречу катастрофе и бедствиям. Он перевернул страницу.

Стоило увидеть фотографии, как он понял их важность. Может, кому другому они показались бы вполне обычными: три портрета, выделенные из общего снимка – возможно, группового снимка большевистских делегатов на съезде. Спокойные, даже счастливые лица, ни намека ни на что зловещее; и все же он знал, что они подспудно, если не очевидно, объясняют все.

Первая фотография – человек в форме, видимо, НКВД. На вид около сорока пяти – а значит, двадцать лет назад, когда началась революция, он уже был взрослым. Выглядел он удивительно утонченно, держался благородно, хотя и строго, что в сочетании с той самой формой намекало на какой-то заблудший идеализм. У второго, куда старше, внешность была более консервативная: бородатый, со старомодным высоким воротником, как у довоенного европейского министра. Если гадать, его можно было бы назвать либерал-радикальным или социал-демократичным юристом, каких редко встретишь в Англии. Последнего внешность выдавала с головой: лысеющий лоб, бородка и лукавые глаза человека, перечитавшего Бальзака, – с ходу узнается интеллектуал-марксист из ленинского поколения. Он даже улыбался. Внизу были подписаны их имена: Ягода, Рыков и Бухарин. А над ними – заголовок:

КАЗНИ В МОСКВЕ

18 ЗАКЛЮЧЕННЫХ РАССТРЕЛЯНО

ГЛАВНЫЕ ЖЕРТВЫ

До тех пор Оруэлл практически не следил за показательными процессами Сталина, считая их слишком абсурдными, чтобы принимать всерьез. Однако теперь понял, что в этой абсурдности и был весь смысл. Обвинения и доказательства очевидно лживы, но представлены так, чтобы их не мог опровергнуть ни один заметный человек, не подвергнув угрозе свою жизнь. А отсутствие общественного возмущения сделало процессы неопровержимой правдой.

Первый, Генрих Ягода, до прошлого года был главой советской тайной полиции – но больше напоминал бюрократа, чем массового убийцу. Двое других стояли в рядах первых вождей революции – остальных, не считая Сталина и изгнанного Троцкого, давно поглотили великие чистки, начатые в прошлом десятилетии. Теперь, похоже, раз и навсегда убирали последних.

С ужасом и нездоровым интересом он попросил медсестер принести из больничной библиотеки подшивку «Таймс». Дочитывая одну газету, он тут же бросал ее на пол и тянулся за следующей, вырезая самые интересные статьи на будущее.

Он видел, что этот конкретный процесс – выделенный среди других названием Процесс двадцати одного – следовал по все той же бредовой траектории к кладбищу. Как ранее Каменева и Зиновьева (с которыми расправился сам Ягода), этих троих обвиняемых ранее уже осуждали, а затем реабилитировали. Но в этот раз удача от них отвернулась окончательно и им пришлось полностью сознаться в нелепом списке преступлений: сговор с Троцким для убийства Ленина и Сталина, отмена коллективизации, возрождение капитализма, расчленение Советского Союза и даже разрушение советской экономики с помощью подрыва поездов и подбрасывания осколков стекла в масло рабочих. Предположительно, в стенах их дач найдены тысячи порнографических снимков. Из-за абсурдности происходящего у Оруэлла то и дело вырывался смешок. В какой-то момент двое подсудимых из двадцати одного сознались, что планировали переворот вместе с Троцким, а потом выяснилось, что во время их переписки Троцкий находился в море на пути в Мексику. Это упраздняло вердикт, в любой другой стране суд бы отменили, но жертвы все равно признали вину, несмотря на логические нестыковки. Теперь, попав в протоколы и бесконечно повторяясь в коммунистической прессе, ложь стала правдой. Оглянуться не успеешь, думал Оруэлл, как всех первых большевиков – кроме Сталина и Троцкого, нужного Сталину так же, как Сатана нужен Богу, – вычеркнут из официальной истории партии и из бытия в целом.

И теперь эта сфабрикованная история лежала на его койке, столе и полу. Он взял следующий номер. Обвел абзац из репортажа специального корреспондента «Таймс»: «По советскому закону преступление и злой умысел – практически одно и то же… На будущем суде обвинение покажет, что обвиняемые замышляли некоторые преступления, хотя так их и не совершили, а значит, виновны так же, как если бы их совершили». Преступлением стала сама мысль.

Что за глупость! И как рабочим принимать социализм всерьез на фоне такого вздора? Ему не сиделось, и он вскочил и начал мерить шагами палату, чтобы лучше думалось. Теперь советское фиаско безоговорочно. Как социалист он бы должен злиться, и все же внутри он ликовал. Вот доказательство – физическое доказательство, раскинутое по всей палате, шуршащее под ногами, – что картина коммунистического безумия в «Памяти Каталонии» по сути верна; теперь это мог видеть любой. Революция наконец умерла, а на ее место пришел какой-то новый, страшный вид общества.

Взбудораженный разум переполнялся вопросами. Неужели обречены все революции, все попытки создать лучший мир? Неужели люди неисправимы, неспособны оправдать надежды идеалистов? Неужели теперь они все подвели отважных товарищей, которых он оставил позади в оплоте республиканцев, которые в этот самый миг отступают перед лицом смерти, готовые драться до конца? Может ли в этом мире существовать человеческое братство?

Он надел тапочки и халат и вышел в коридор, и скоро в голове вспыхнуло воспоминание. Возможно, из-за санатория, построенного по образу школы, вспомнился первый раз, когда он задумался над этими вопросами: Итон.

* * *

Итонский колледж, июнь 1918 года. Подслеповатый Олдос Хаксли был, по общему признанию, совершенно ужасным преподавателем. Высокий и худосочный, одетый в духе Оскара Уайльда, он повсеместно считался эксцентричным франтом. Блэр один из немногих им восхищался.

Осмелев из-за близорукости Хаксли, парни на галерке резались в карты. Чтобы утихомирить их буйное поведение, еще более несдержанное в последний день учебного года, Хаксли объявил очередную проверочную работу – он утверждал, хоть и неубедительно, что она отразится на финальной оценке. Сейчас задание было совсем простым: «Назовите десятерых величайших, по вашему мнению, людей в современном мире».

– Ручки на стол, господа, – слабым голосом попросил Хаксли. – Передавайте работы на первый ряд. – Стоя перед черной доской, он быстро пролистнул страницы под самым носом. – Кто хочет прочитать свой ответ вслух?

– Я могу, сэр. Блэр. – По натуре он не был вездесущим всезнайкой, но его возмущали насмешки класса над немощным Хаксли.

– Да, Блэр, я сам вас вижу. – Он вернул работу. – Прочитайте вашу десятку, пожалуйста.

Сидя за партой, он начал зачитывать:

– Очевидно, Уэллс, сэр. Шоу – тоже очевидно. Голсуорси. Джек Лондон. Анри Барбюс.

– Барбюс, Блэр? Браво, – сказал Хаксли. – Но где вам удалось найти «Огонь»?

Этот антивоенный роман считался едва ли не экстремистским.

– У ректора, сэр.

– Пока что пятеро, Блэр. Продолжайте.

– Бертран Рассел…

– Ох, Блэр! – воскликнул один парень. – Это уже слишком. Я и так знал, что ты красный и любитель Шоу, но чтоб еще и уклонист? Умора.

Картежники стали забрасывать его скомканными бумажками.

Он увернулся от залпа и продолжил:

– Кейр Харди…[38]

– Мертв! – воскликнул кто-то. – Уж ты-то это знать должен, Блэр.

– Бухарин…

– Впервые слышу!

– Редактор «Правды», – сказал Хаксли. – Предположительно, самый блестящий из большевиков.

Снова смех и бумажки.

– Троцкий.

– Девять, Блэр.

– И Ленин.

– Разумеется, Ленин. Мистер Блэр, я бегло просмотрел все шестнадцать работ – и в пятнадцати назван Ленин. Как думаете, почему?

– Он символизирует будущее счастье и свободу человечества, сэр.

– Вы правда так считаете? Блэр, будущее счастье и свобода – это якобинство? Много счастья принесли Кромвель и его железнобокие?[39]

– Счастье и свобода – в равенстве.

– Вменяемом силой? Как при Робеспьере и терроре? Вы читали Карлейля?

– Да, сэр. Насилие… ну, кажется, иногда оно необходимо.

– Ах, так вы полагаете, что счастье и равенство – это одно и то же? А что же свобода?

– Бедные всегда несвободны.

– Это, надо понимать, из Джека Лондона? А что, если вместо коммунизма мы дадим людям то, что они хотят?

– Вы имеете в виду равенство, сэр?

– Нет. То, чего они действительно просят. Я имею в виду счастье – мир во всем мире, хорошая одежда, ежегодный отпуск у моря, мороженое каждый день, бесплатное пиво, азиатские любовницы, машина и аэроплан каждому. Никакой работы, никакой необходимости думать или волноваться.

– Общество, основанное на принципе гедонизма?

– Да, Блэр. Мелочного бесхребетного гедонизма. Счастья! Когда не из-за чего жаловаться или возмущаться, и управлять людьми легко, вы так не считаете? Разве не это в конечном счете мистер Ленин сулит русским – полное отсутствие материальных трудностей для всех и навсегда? Универсальное счастье? Конец политики?

– Он обещает это всем рабочим классам мира, сэр, не только русским, – добавил Сирил Коннолли, школьный друг. – Или это Троцкий обещает? Не помню.

– Чего будет только сложнее достичь, Коннолли, когда диктатура наконец закончится, – продолжил Хаксли. – А если не удастся достичь материального прогресса и равенства, что останется? Мистер Блэр, как считаете, что останется?

– Не знаю, сэр.

– Задумайтесь, Блэр. Останется ровно то, с чего все начиналось: сила и террор. Вечная диктатура пролетариата.

Хаксли услышал школьный звонок.

– Задание на каникулы, господа – или, вернее, товарищи. Сочинение, пожалуйста: «Почему в будущем невозможна диктатура». – На этом Хаксли надел широкополую шляпу и плащ, развернулся и вышел раньше, чем студенты успели возразить.

* * *

Июнь 1938 года. Дни и недели в санатории летели быстро, весна перетекла в лето. Глядя в больничное окно, он чувствовал себя персонажем из «Машины времени» Уэллса: коричневые поля на глазах зеленели, цветы распускались жизнью, а потом увядали под жаром солнца. Говорят, когда ты болен и ничем не можешь заняться, дни тянутся бесконечно, но это вовсе не так. Без дела он чувствовал, будто время сгорает зря, как бензин в двигателе на холостом ходу. Он сидел в койке, рассеянно курил, наполняя пепельницу, шатко установленную на стопке книг на прикроватном столике. Тут он заметил, что за ним наблюдают.

В дверь заглядывал Лоренс – что неожиданно, в форме капитана территориальной армии. Он бросил на койку пачку «Плеерс Нэви Кат» и тяжелую посылку. Оруэлл развернул коричневую обертку. Это была книга – «Командировка в утопию» некоего Юджина Лайонса. Имя он не узнал, но на обложке говорилось, что это московский корреспондент «Юнайтед Пресс Эдженси» с 1928 года по 1934-й.

– Еще книжка тебе в коллекцию, – сказал Лоренс. – Хватит на нее места?

Внутри была записка на бланке газеты «Нью Инглиш Уикли». Оруэлл прочитал ее.

– Они просят рецензию.

Он отложил посылку и посмотрел на Лоренса.

– Видимо, эту еще придется вернуть.

– На мой взгляд, ты уже достаточно окреп для того, чтобы обеспечивать мою сестренку. Не хотим же мы, чтобы она чахла с голоду. – Оруэлл действительно набирал вес и силы. – Но только не больше часа в день.

– Мне нужна моя машинка.

– Я попрошу медсестру принести.

Ни один интеллектуал Британии, думал Оруэлл, не поверит и в десятую долю того, о чем говорилось на шестистах пятидесяти страницах книги Лайонса, которые он проглотил чуть ли не за день, – но, с другой стороны, ни за одним интеллектуалом Британии не охотился НКВД. Вот вам рабочее государство: кошмарный мир, где в каждой квартире висит портрет вождя, дети привычно отрекаются от родителей-контрреволюционеров, и даже косой взгляд может привести к ночному аресту, показательному процессу и пуле в затылок. Особенно леденили кровь мелкие детали – например, что люди методично удаляли из адресных книжек имена сослуживцев, не появлявшихся на работе больше пары дней.

Но кое-что в книге напугало его больше, чем террор тайной полиции. В начале 1930-х в Москве и Ленинграде появились огромные щиты с таинственными лозунгами: «5 за 4» и «2 + 2 = 5». Это была часть кампании по воплощению пятилетнего плана за четыре года. Как и любая хорошая реклама, это западает в память, решил он. По-своему это ненамного глупее или нелогичнее плакатов «Боврила», расклеенных на половине стен Лондона. Но только, конечно, если скажешь, что «Боврил» – это обман, тебя никто не арестует и не расстреляет, а за критику пятилетки так и будет. Что его тревожило, так это куда такие лозунги заведут. Когда подвалы Лубянки ждут любого даже за легкое возмущение, а судьи пренебрегают законами логики, долго ли до того, когда партия скажет, что два плюс два действительно равно пять – или шесть, или семь, – и потребует, чтобы люди в это верили?

Он отбросил книгу на одеяло и перенес с прикроватного столика пишущую машинку. С тех пор, как Лоренс ее вернул, он обучился новому навыку: печатать на подносе прямо в постели. «Возникает вопрос: могло ли произойти что-либо подобное в Англии?»[40]

* * *

Середина июля. На рецензию пришло еще больше книг об Испании, но тратить такой славный день на диспуты с красными герцогинями и тайными фашистами казалось попросту неправильным. Пикник – вот что ему нужно, пикник. Шла вторая пятница, обычно день посещения Айлин, но она уехала в Уиндермир – причем, подозревал он, на машине друга Лоренса, Карла Шнецлера, сбежавшего в Британию от гитлеровских головорезов. И Оруэлл ее не винил: его непросто любить и в лучшие времена, к тому же больные – такие зануды. Она все еще привлекательна, даже красива, и имеет право жить своей жизнью. Он сам хотел открытого брака – и он его получил; или, вернее, она. Кому он-то нужен в нынешнем состоянии?

Он надел пиджак и вышел на солнце. Стоял тот ясный летний день, когда от жары так и хочется раздеться, и он вдохнул теплый воздух полной грудью. Уже скоро миновал клумбы и оказался в тенистой безмятежности леска. Задержался послушать, как насвистывает и выщелкивает песню дрозд. О чем он поет? О нем, об улетевшей спутнице, о пропавших птенцах? Или о радости, о жизни, о немногих летах, что остались до времени, когда дрозда найдут околевшим на чьей-нибудь лужайке и закинут в садовый мусоросжигатель, вместе с его мечтами, которые заметил только он, Оруэлл?

На другой стороне леска́ он нашел поляну диких хризантем и дельфиниумов, чьи синие цветы тянулись к небу. Он наклонился, уже без боли и труда, и сорвал парочку, думая подарить медсестрам. Поднял взгляд и посмотрел за низкую живую изгородь на краю участка больницы. Пейзаж захватывал. Он казался знакомым, но отчего – сразу в голову не приходило: старое объеденное пастбище, петляющая по нему тропинка и, в двадцати метрах, – пруд, покрытый ряской. Золотая страна! Сон! Должно быть, прошло уже три года с тех пор, как тот снился в последний раз. «В пруду наверняка водятся карпы, – подумал Оруэлл. – Чего бы я сейчас ни отдал за рыболовную снасть!» Не успев опомниться, он уже миновал проход в изгороди и был на пути в Рочестер.

Он раскрыл кошелек и задумался. Немного, но, пожалуй, хватит на автобус, леску и крючки, если брать в «Вулвортсе». Удочка не понадобится – для такого пруда сойдет и палка. Если сесть на автобус в Блю-Белл-Хилле, а не в Айлсфорде, откуда маршрут идет через Мейдстоун, он сэкономит шесть пенсов, а значит, хватит и на чай с булочкой. Настоящий отпуск! Ну и что, что до автобусной остановки пешком три километра? И что, если Лоренс велел не утруждаться? Он отлично себя чувствует, дышит полной грудью. Вообще-то, он ощущал себя окончательно выздоровевшим. И почему это не пришло в голову уже несколько недель назад? Быть может, городки Медуэя не так красивы, как в долине Темзы, но и тут есть на что посмотреть.

Он сошел с автобуса в Рочестере, городе Диккенса. Окинул взглядом собор в англосаксонском стиле, прошел мимо предполагаемого прообраза дома Сатис, где жила мисс Хэвишем[41]. Пусть этот внушительный особняк и стал символом скверного неравенства прошлого века, Оруэлл подумал, что рабочие, если бы им дали выбор, все равно бы предпочли мир, где с их трущобами соседствует дом Сатис, чем мир стекла, стали и бюрократического равенства, дарованного визжащими диктаторами.

Он нашел калитку, где Пип познакомился с Эстеллой, но на стене рядом с ней висел приклеенный плакат. Он объявлял о встрече «Клуба левой книги» на тему «Грядущая империалистическая война» с лекцией какого-то приезжего выступающего с довольно марксистской фамилией – оказывается, знаменитого автора «Философии современного человека». Оруэлл так это и видел: какой-нибудь тощий человечек с острым лицом, в твидовом пиджаке, шерстяном галстуке и круглых очках заговаривает зубы скучающей и засыпающей публике обычным вздором о том, что все должны разоружиться, кроме, разумеется, Советского Союза. Вдруг проголодавшись, он тряхнул головой и вернулся на Хай-стрит.

Там он нашел чайную и сел за столик. Но слишком поздно осознал, что это за место – одна из бутафорских тюдоровских лавочек с фальшбалками, нейлоновыми скатертями и прибитыми к стенам оловянными тарелками, открытая для туристов, приехавших на выходные по Южной железной дороге и на шарабанах. Наконец подошла официантка и приняла заказ, который пришлось повторить, потому что ее отвлекало радио где-то на заднем фоне. Естественно, чай принесли такой разведенный, что напоминал воду, пока он не добавил молоко. «Вам сахар или сахарин, сэр?» – спросила девушка. Скон, больше состоящий из воздуха, чем теста, уже разрезали пополам и помазали какими-то сливками с пузырьками и джемом, явно выжатым из тюбика. Несмотря на голод, он отодвинул его в сторону, оставил на столе пару монет и ушел.

По дороге к остановке он услышал громкий рокочущий звук и, вскинув глаза, увидел чернобрюхий бомбардировщик, быстро пронесшийся над головой. В Испании он бы уже бросился в укрытие. Самолет был нового типа, которые бесконечно расхваливали в киножурналах, рассказывая о перевооружении. В эти дни от них было никуда не деться – так и сновали в небесах. Судя по курсу, этот отрабатывал удары по Рочестерскому замку, тренируясь перед неизбежным. Оруэлл вспомнил форму Лоренса. «Они готовятся, – подумал он. – Уже скоро».

В тот момент он почувствовал войну – ее физическое присутствие в своей жизни, давящее на грудь, бомбардировщики и сирены воздушной тревоги, баррикады на улицах и разбитые окна, динамики, вопящие, что наши войска взяли в плен сотню тысяч пленных на каком-то фронте, о котором никто раньше и слыхом не слыхивал. А потом? Диктатура, прямо как в Испании, когда фашисты наконец затянули петлю. Да, все уйдет – все то, что сейчас принималось за должное: Англия Диккенса и Свифта, конъюнктурщики с их фривольными романами, крепкий чай и сдобные сконы, поющие дрозды в лесах и елец в прудах. Все заменят товарищ Икс и его «Философия современного человека», армии на марше, огромные плакаты с лицом вождя на каждой стене, показательные процессы в Королевском суде Лондона, концентрационные лагеря и тайные обитые пробкой камеры, где свет горит всю ночь… Это может случиться в Англии – действительно может.

Он с дрожью осознал, что будущего стоит не ждать, а бояться. Да уж, оно еще как настанет. Подъехал его автобус, он вошел и оплатил проезд. Только на окраине города, увидев рекламный щит «Вулвортса», он вспомнил, что так и не купил снасти.

II

1

Лондон, лето 1941 года. Был теплый яркий августовский вечер, и в небе плыли заградительные аэростаты. Он поставил чай на осыпающийся парапет вдоль крыши Лэнгфорд-корта, запасая тепло солнца в костях на очередную голодную и морозную зиму с дефицитом угля и урезанным пайком. Всего год назад небо пытались заполонить немецкие эскадрильи бомбардировщиков, сейчас занятые на востоке, но их отбили, вернув Англии свободу – ну или то, что нынче сходило за свободу.

Он оглядел город, расплывшийся бурым пятном на юг и восток. Тут и там, если приглядеться, виднелись разбомбленные почти до основания террасы[42]. На каждой улице стояли дома с заколоченными окнами, с проржавевшими железными листами вместо выбитой черепицы и с длинными брусьями, подпиравшими шаткие стены. Большие участки Ист-Энда и доков у Темзы практически сровняли с землей, как он однажды себе и вообразил. Свобода! В таком мире сама ее идея казалась анахронизмом. Свобода взяла отгул и не вернется до конца войны. Да и тогда все зависит от…

Его мысли прервал рокот грузовика на Эбби-роуд. Он попытался снова напрячь память, но голова отказывалась слушаться. Тогда он сообразил, что планировал делать. Раздавил окурок каблуком, плеснул остывший чай за парапет и вернулся в дом по лестнице – лифт, конечно, не работал. В коридоре, как обычно, разило вареной капустой, и он поспешил захлопнуть за собой дверь, чтобы не впустить вонь в квартиру. Здесь солнечные лучи струились в угловое окно, откуда, поскольку он жил на седьмом этаже, открывался замечательный вид.

Он нашел глазами самое высокое здание города – Сенат-хаус Лондонского университета, все еще новенький и блестящий, построенный ступенями, почти как пирамиды в Центральной Америке. Там в военное время расположилось министерство информации – МИНИНФОРМ на жаргоне телексов, – где в одном из подразделений, ВВС, он сейчас и работал. Официально его должность называлась «помощник по организации лекций индийского отдела Восточной службы ВВС», но работа, насколько он понимал, состояла из написания и трансляции бесконечных часов военной пропаганды несуществующей публике в Восточной Азии. Почти тысяча двести сотрудников министерства информации плодили новости, киножурналы, плакаты, музыку, радиопередачи и книги, чтобы поддержать боевой дух империи перед натиском фашистского врага в серой форме. Все подчинялись ирландскому подпевале Черчилля Брендану Брэкену, которого штат для краткости звал Б. Б. Впрочем, сам Оруэлл Б. Б. никогда не видел и порой сомневался, что он вообще существует.

В этой крошечной квартирке место для писательства было только в алькове в гостиной. Похоже, изначально уголок предназначался для книжного шкафа, но туда все же получилось втиснуть небольшой письменный стол, за которым Оруэлл был отрезан от остальной комнаты – и от Айлин с гостями. Во времена дефицита жилья на большее уединение человеку со скудными средствами рассчитывать не приходилось, – а хорошая проза, считал он, пишется только в одиночестве.

До выхода на дежурство в ополчении оставался еще час, и он перевел взгляд на заполненный наполовину блокнот на столе. Его он раскопал с год назад в стопке старых репродукций в рамочках, в дальнем углу затхлой лавки старьевщика у Клеркенуэлл-роуд – с главной улицы такие товары первой необходимости, как канцелярские, давно уже пропали. Приличную бумагу перестали продавать с тех пор, как люфтваффе разбомбили типографский квартал рядом с собором Святого Павла; свои мысли он безрадостно записывал на конвертах или грубой волокнистой бумаге, сделанной, видимо, из переработанных тряпок. Оруэлл вытер руки о чумазые штаны, аккуратно открыл обложку блокнота, с рисунком под мрамор, нашел заложенную страницу и провел пальцами по бежевой бумаге. Блокнот явно предназначался для сентиментальных целей, хоть Оруэлл и не знал, каких именно. Сам он вел в нем военный дневник, который, как он надеялся, заинтересует Голланца, а то и Фреда Варбурга – другого издателя, по случаю попавшего рядовым в его отряд ополчения.

Несмотря на план кропать по роману в год, он не писал их уже почти два года – война превратила его в публициста. «Памфлеты», – подумал он с тоской. Кто в будущем вспомнит памфлеты? Конечно, оправдания для литературной лени находились сами собой. Во-первых, отсутствие бумаги. Даже «Таймс» превратилась в пару сложенных листков, да и те, к его раздражению, переводились на рекламу мошеннических лекарств и сберегательных облигаций. Во-вторых, недосыпание из-за блица, нехватка времени из-за бесконечных очередей и задержек и, конечно, сама убогость жизни с ее раздражающей грязью, зудом и потоком трагических новостей – из-за всего этого вместе взятого не получалось думать больше нескольких минут подряд. А теперь, чтобы заработать на жизнь, пришлось трудиться на нужды фронта. Начинать роман в таких условиях просто бессмысленно, хоть он уже имел представление о том, что хочет сказать. Для писателя нет ничего хуже: знать, что хочешь сказать, но не как.

Поэтому-то в 1940 году завести дневник казалось славной идеей. Сперва она взбудоражила. Возможно, как раз дневник, единственное место, где можно быть целиком свободным от цензуры военного времени, и есть тот ответ, что он искал. Если Британию оккупируют, дневник – если тот, конечно, перенесет неизбежные обыски – спустя двадцать, тридцать, а то и сорок лет обнаружит и прочитает какой-нибудь вольнодумец вроде него самого, кто-нибудь, кто хочет понять, как когда-то был устроен мир. Этакое тайное послание в будущее. Предупреждение.

Он открыл блокнот. Само прикосновение к бумаге вызвало ощущение одновременно и абстрактное, и вполне физическое. Уже одно это – память о том, какой когда-то была жизнь: мягкая, чуть ли не шелковая текстура, призванная радовать людей, а не нервировать, как визг пикирующего бомбардировщика. После двух лет войны все грани существования стали подчиняться практичности – от грубого мыла, чуть не обдирающего кожу, до искусственной еды, смутно отдающей чем-то рыбным; красоту утратили даже книги.

Он открыл на начале и принялся читать.

1 июня, 1940 года[43]. BEF[44] терпит поражение под Дюнкерком. Боркенау[45] говорит, что сейчас Англия определенно находится на первом этапе революции. В ответ на это Коннолли сообщил, что недавно у Франции нацистские самолеты обстреляли из пулемета корабль с беженцами на борту, по большей части детьми, и т. д. и т.п…[46]

Перелистнул страницу.

5 июня 1940 года[47]. Накануне вечером ездил на Ватерлоо и Викторию попытаться добыть какие-то известия о Лоренсе.

Лоренс убит под Дюнкерком. Теперь он вспомнил, как после эвакуации день за днем искал любые новости о его участи, пока в Ватерлоо приезжали поезда, полные чуть не утонувших солдат и беженцев. Когда наконец подтвердилось худшее (насколько возможно подтвердить истину в неразберихе и секретности, окружающих войну), его первой мыслью было, что судьба Лоренса каким-то образом связана с его собственной. В конце концов, Оруэлл лишился хирурга, известного эксперта по туберкулезу, который сделал бы все, чтобы сохранить ему жизнь хотя бы ради Айлин. Когда она слегла от горя – и до сих пор, целый год спустя, не оправилась от смерти брата, – некролог для «Таймс» пришлось писать ему, и он склепал ожидаемую героическую смерть: расстрелян из пулеметов с нацистских аэропланов, спасая раненых на пляже, пример для каждого и так далее и тому подобное. «Возможно, так оно и было», – успокаивал он себя раньше, хотя сейчас уже сомневался.

Оруэлл продолжал читать.

20 июня 1940 года. Если только мы сумеем продержаться несколько месяцев, через год мы увидим красное ополчение, размещенное в «Ритце»…

Он поморщился. Как мог он настолько ошибаться? В разгар событий он понадеялся, что трагедия 1940-го закончится английской социалистической революцией и сам он в составе революционного ополчения выйдет сражаться на улицы – человек против танка, – чтобы не дать квислингам[48] из партии тори продаться нацистским оккупантам. Он читал бесплатные лекции о партизанской войне – и даже сейчас, пока шел по совершенно обычной улице, иногда задумывался, где лучше установить пулемет. На Стрэнде горстка людей на удачных позициях остановит и полдивизии. «Если в канавах должна течь кровь, да будет так», – написал он.

Теперь он видел, насколько это глупые фантазии. Революция закончилась, так и не начавшись, а английский социализм – мертворожден. Да оно и к лучшему: пусть лучше революция никогда не произойдет, чем ее предадут, что произойдет неизбежно. Когда его глаза скользнули по странице, взгляд зацепило подчеркнутое предложение: «Все время думаю о моем острове на Гебридах». Это еще что значит? Гебриды? Какая-то мысль о побеге? Подальше от бомб? Последний оплот против нацистского террора? Место, где, возможно, получится писать в покое? Он пытался вспомнить, как писал эти слова, но не смог.

Он листал дальше и видел, какая все это чушь. Не более чем поток сознания с пересказом новостных репортажей, сплетен и даже киножурналов. Все бессмысленно, а предсказания по большей части не сбылись. Уличные бои? Революция? Английский социализм? Да кто в это поверит, кроме, может быть, врагов, желающих его очернить? Нет, историю этой войны напишут победители – какой-нибудь скучный пропагандист, какой-нибудь клерк-выскочка, подстраивающий версию событий под текущую партийную линию. Другими словами, кто-то на его должности! Какая правда нужна вождю? Только этот вопрос и имел значение. А болтовню таких, как он, забудут. Их дневники найдут и сожгут. Сама история станет такой, как угодно вождю, и никакой иной.

Он угрюмо вертел в голове эту мысль. Вести дневник – лишь врать самому себе, верить, будто при диктатуре – нацистской, тори-квислингской или коммунистической – можно быть свободным внутри. Ха! Будто на улице вождь взирает с двухметровых плакатов на каждом щите, а штурмовики требуют твои документы, зато у себя, в такой комнатушке, можно свободно записывать свои мысли ну и бред! Разве НКВД не вторгся в его номер в Барселоне и не конфисковал дневник об Испании? Концлагеря, звукоизолированные камеры, пыточные застенки – вот где окажутся вольнодумцы вроде него. Он не сомневался, что после освобождения Европы, если до этого вообще еще дойдет, дневников найдут немного. Литературе либерализма конец, ей на смену приходит литература тоталитаризма. Он знал, какой она будет: слепленные между собой бесчеловечные, холодные, механические, уродливые слова.

Он пососал кончик карандаша, чтобы тот не скользил, и сделал новую запись:

28 августа 1941 года. В настоящее время до победы уже далеко. Нас ждет долгая, страшная, выматывающая война, и все будут становиться все беднее. Квазиреволюционный период, началом которого был Дюнкерк, завершился, и задача сейчас – помешать войне уничтожить то, что она должна была спасти. Следовательно, я заканчиваю и этот дневник.

Перечитал. Он правильно делает, что заканчивает на этом. Как можно взывать к будущему, когда, скорее всего, не уцелеет ни следа от твоих мыслей? Должен быть способ получше, но сейчас он такого не видел.

* * *

Он знал причину своей угрюмости. Тем утром прошла обычная летучка в Бродкастин-хаусе, для обсуждения программы Восточной службы. Он страшился этих собраний: появление на его столе повестки дня и вызова в комнату 101, бесконечные унылые дискуссии, какого академика пригласить для лекции о Босуэлле или Китсе, – все это вселяло панику. Он верил, что задача военного вещания – высосать душевные силы таких, как он, занять пустяками, чтобы они не сомневались в войне и радикальных мерах правительства. Каждый раз, когда стрелка часов приближалась к времени встречи, он фантазировал о способах побега: забывчивость, болезнь, увольнение, ложь, что его квартиру разбомбили. Но бежать было некуда, оставалось только идти на собрание с притворной улыбкой. «Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать», – приказывал лозунг Б. Б.

Этим утром во время собрания он ушел в себя. Задумался о недавней встрече с Энтони Пауэллом[49] в кафе «Ройял» и как прекрасно тот выглядел в отцовской форме гвардейской бригады – с жестким воротником, натертыми медными пуговицами и ремнями. Они говорили об Ивлине Во – тот стал коммандо, подумать только! Вечно тори везет. Пауэлл и Во (теперь Оруэлл жалел, что звал их конъюнктурщиками) прославились и сказочно разбогатели, пока он слушал напыщенных ученых зануд, занимая скучную должность, чтобы свести концы с концами.

– Может быть, Джеффри Тиллотсон из Университетского колледжа Лондона? – спросил председатель Рашбрук Уильямс. – Как я слышал, он эксперт по Драйдену.

Вопрос предназначался ему, но он таращился в повестку и рисовал каракули, блуждая мыслями где-то еще. «Уиган-Пирс», «Памяти Каталонии», романы, которых он теперь стыдился… все либо нераспродано, либо развеяно по ветру, когда склад Голланца разбомбили во время блица. А он сидит здесь и треплется о Драйдене с теми, кто слишком болен, стар или труслив, чтобы сражаться, и тратит вечера на муштру в ополчении. Тяжесть в груди, которую он чувствовал всю неделю, усиливалась.

– Блэр, что думаешь о Тиллотсоне? Это твой цикл. Блэр?

Тиллотсон? В голове вертелось: это очередное марксистское имя. В самый раз для какого-нибудь товарища академика.

– Ну, видите ли… – начал он, хрипя и запинаясь. Пытаясь придумать, что сказать дальше, – к встрече он не готовился, – он вдруг почувствовал спазм в легких и зашелся болезненным кашлем; грудь ходила ходуном, словно старалась извергнуть из тела какой-то чужеродный предмет. И это не прекращалось, судороги становились все глубже и сильнее, и уже казалось, что они переломят позвоночник. Он весь побелел и залился потом.

– Господи, что это? – услышал он кого-то. – Блэр! Что с тобой?

Кто-то подбежал со стаканом воды, но другие машинально прикрыли лица. Кашель продолжался, но он наконец сумел втянуть в легкие воздух и не лишиться сознания. Его уложили на пол, где он и оставался несколько минут, пока все в ужасе слушали жуткий хрип у него в груди. Вызвали Айлин, чтобы увезти его домой. Прошло два года – но болезнь вернулась.

* * *

Он услышал шорох ключа в замке. Айлин! С виноватым видом сунул блокнот в ящик стола и запер. Почему – и сам не знал, разве что потому, что дневник был отчасти связан с Инес[50]. Это она предложила его вести, хотя скоро их соавторский проект – два писателя дают альтернативные точки зрения на ход войны и грядущую революцию – прекратился. Все вздор!

В дверях появилась Айлин с корзиной продуктов, за которыми отстояла час в очереди после работы. Как и всех в Лондоне, война истощила ее. Пышная фигура отощала, густые темные волосы заметно припорошила седина. Когда-то хороший шерстяной костюм теперь выглядел так, словно не чищен с самого вторжения в Польшу, и был засыпан сигаретным пеплом.

Они были женаты пять лет, но даже его поражало, как редко он вспоминал о ней в ее отсутствие. Все так хорошо начиналось, но ее подкосили Испания и война, а особенно – смерть Лоренса. Временами она казалась совершенно безжизненной. Бунтарский дух, сексуальность, даже ирония, – все, что его в ней и привлекло, – теперь выгорело, оставив лишь вечно пустой взгляд. Она делала все, что положено жене, но не больше, а в остальное время иногда часами сидела или лежала неподвижно; на встречах с друзьями все замечали ее молчание. Она иногда еще занималась с ним любовью – но механически, словно какая-то подвижная деревянная кукла, и то из подразумеваемой обязанности произвести на свет ребенка.

– Эрик, – сказала она, поставив корзину. – Скоро придет Уэллс.

Он уже и забыл: Герберт Уэллс принял приглашение на ужин этим вечером.

2

Ужин с Уэллсом тоже был идеей Инес Холден, возникшей после случайной встречи с самим великим стариком. В разгар блица ее кварталу досталось, и великодушный Уэллс, восхищавшийся ее экспериментальным романом на искусственном языке бейсик-инглиш[51], предложил свою квартиру над гаражом при своем большом террасном доме в Риджентс-парке. Там до сих пор пахло конским потом и голубиным пометом, зато деревья под окном создавали иллюзию, будто находишься в деревне. Это оказалось удобным местом для встреч после его строевой подготовки к параду в ополчении, и однажды днем они дремали там с задвинутыми шторами, когда под дверь проскользнула записка – приглашение для них обоих на чаепитие перед ночной сменой Инес на самолетной фабрике.

Оруэлл чрезвычайно смутился, но Инес и бровью не повела.

– Не переживай насчет старика Эйч Джи, – сказала она. – Он не сплетник. Очень тактичный. Да и не в том он положении, чтобы болтать, – у самого чокнутая русская любовница, доставшаяся от Горького[52]. Наверное, ты просто его заинтересовал, только и всего, – ты же начинаешь набирать славу.

Он согласился – все-таки он с детства восхищался Уэллсом. Сперва Инес надо было собраться. Она зашла в ванную, вышла уже в сине-серой спецовке сборщицы самолетных корпусов. Стандартная форма рабочих министерства авиационной промышленности – тусклая, но украшенная ярким платком на голове, – чтобы волосы не попадали в механизмы, говорила она. Даже самая скучная спецовка не подавила бы ее желание выделяться. Он отметил и макияж.

– Как я выгляжу? – спросила она.

– Слегка коммунистически и чисто. Прямо автоматон из романа Герберта.

Она сделала книксен и пропела, изображая Грейси Филдс:

– «Непростая это работа – собирать непонятное что-то!»[53]

– «Но то самое „непонятное что-то“ победит в войне!» – почти машинально пропел он в ответ. Скрыться от этой песенки – пропаганды Б. Б., призывавшей женщин работать на заводах, – было невозможно. Особенно часто ее напевали про себя женщины в автобусах и метро.

Скоро они сидели на диване в гостиной Уэллса и слушали разглагольствования старика. Оруэлл был не из тех, кто создает себе кумиров, но это же сам Герберт Уэллс. В мире педантов, гольфистов и насмешливых знатоков латыни Уэллс еще до 1900 года знал, что будущее – не такое, каким его себе представляют респектабельные люди. И все же теперь Оруэлл обнаружил перед собой вовсе не пророка будущего, а человека на закате лет. И дело было не столько в здоровье – Уэллсу уже перевалило за семьдесят, – сколько в том, что он завел свою обычную шарманку о Всемирном государстве и декларации Сэнки[54], которая, напоминал он, по праву должна зваться декларацией Уэллса, ведь это он написал «почти каждое слово».

Чем дольше говорил старик, тем яснее становилось, что мир оказался вовсе не таким, как он предсказывал, а сам он этого не замечал. Инес, уже видевшая старика в этом состоянии, направила разговор в литературное русло.

– Эйч Джи, Джордж – один из твоих главных поклонников. Просто обожает твои книги.

– Это правда, Оруэлл? – спросил старик. – Есть что-нибудь любимое?

– Ранние научные романы, конечно же, – из них и не выберешь. Может, «Спящий просыпается».

– «Пробуждается», Оруэлл. «Пробуждается»! – Уэллс как будто обиделся. – А почему?

– Сами подумайте, Эйч Джи, как здорово это было читать в детстве. Мы умирали со скуки, слушая недоумков-учителей, но стоило вернуться в дормиторий, как можно было достать из-под простыни твою книжку и читать об обитателях других планет или дна моря, о том, как человек просыпается в 2100 году и возглавляет мировую революцию. Просто с ума сойти. Тебе самому никогда не хотелось? Я имею в виду – летать? Плавать в океане, стремиться к звездам?

На лице Уэллса промелькнуло разочарование.

– Что ж, да… Когда-то, пожалуй, да.

– Вообще-то, даже припоминаю, как еще в школе однажды летним утром залез к Сирилу Коннолли – ты его знаешь, редактор «Хорайзона»[55], – залез к нему и украл… забыл, какой сборник. Сплошной восторг эти полеты к звездам.

– Ничего посерьезнее? Может, мои социальные романы?

– Ну, если бы пришлось выбирать, я бы сказал – «Мистер Полли». Как не полюбить хорошего антигероя. Галантерейщик, клерк, пустое место мстит системе.

– Ничего более свежего? Мои политические вещи? Я принимал тебя за троцкиста, Оруэлл. Так мне говорили.

– Прости, это я читал мало, не считая твоих статей в газетах. Мне понравился фильм «Облик грядущего», но и он вышел уже давненько.

– Да, что ж, костюмы в нем удались. Если задуматься, я понимаю, почему тебе нравится «Мистер Полли», Оруэлл. Мужчина в простой комнате наедине с любимой женщиной. Видать, такая утопия тебе по душе!

– Ах, вот видите, у нас столько общих тем! – торопливо вставила Инес. – Предлагаю встретиться за ужином, чтобы обсудить литературу во всей полноте.

– Да, – согласился Уэллс. – Пожалуй, я не прочь; но погодите… – Он подошел к шкафу и покопался в распакованном свертке из коричневой бумаги, вернулся к Оруэллу с книгой в мягкой обложке. – Вот моя новинка: «Путеводитель к новому миру». Может, за ужином ты скажешь, что о ней думаешь.

* * *

Месяц спустя Уэллс сидел за крошечным столом Оруэлла в Лэнгфорд-корте. Из-за дефицита продуктов Инес и Уильяма Эмпсона[56] пришлось пригласить на более позднее время, после ужина. Атмосфера накалилась из-за ожидания баталии. Оруэлл дергал под столом большими ногами, Айлин подливала вина Уэллсу, на чьем лице читалось желание поспорить. Перед ним лежали «Спящий пробуждается» и ручка – пока что нетронутые великим человеком.

– Билл, милый, Инес, – сказала Айлин. – Где же вы были? Мы ждем вас целую вечность.

– Коннолли угостил нас ужином в Сохо, – ответил Эмпсон. – Кажется, угорь с рисом, хотя могу и ошибаться.

– Как обычно, щедро залил вином, Билли?

– Рад ответить, что да. Как они сберегли такой погребок – загадка.

– Что ж, выпей еще – Эйч Джи принес достаточно. – Айлин указала им на диван, о который Эмпсон чуть не споткнулся, пока садился.

– У вас отсюда должен быть хороший вид, Айлин, – сказала Инес. Подошла к окну и выглянула через щелочку черной занавески. – Сенат-хаус, как обычно, сияет, словно маяк. Люфтваффе только проще целиться. Так о чем вы тут беседовали? – спросила она у Оруэлла с Уэллсом.

Зловещее молчание нарушил Оруэлл:

– Гиссинг и Хаксли. Эйч Джи знал обоих, верно?

– Хаксли – только в старшем возрасте. В молодости он был, на мой вкус, слишком большим циником. И Оруэлла приучил к тому же.

– Лично мне кажется, будь Гиссинг еще жив, он бы и вовсе стал фашистом; он считал рабочий класс дикарями.

– Это потому, что он – очередной из твоих голодных мятежных клерков, Оруэлл.

– Как когда-то вы с Киппсом[57], – не смолчал Оруэлл.

Уэллс ощетинился; в его взгляде мелькнула злоба, и он отодвинул книжку с ручкой.

– А как там Коннолли? А то, как это ни забавно, в его журнале недавно писали обо мне.

Никто не ответил.

Уэллс встал, подошел к вешалке и достал из кармана куртки свернутый журнал, вернулся и хлопнул его на стол. Это был последний «Хорайзон». Он открыл загнутую страницу.

– Да, вот пожалуйста. «Уэллс, Гитлер и Всемирное государство»[58], Джордж Оруэлл. Спасибо, Инес, что раздобыла.

На странице виднелись жирные синие подчеркивания. Уэллс начал зачитывать вслух.

– «Полистайте любую книгу Уэллса из написанных за последние сорок лет, и вы в ней обнаружите одну и ту же бесконечно повторяющуюся мысль: человек науки, который, как предполагается, творит во имя разумного Всемирного государства, и реакционер, стремящийся реставрировать прошлое во всем его хаосе, – антиподы. Это противопоставление – постоянная линия в его романах, утопиях, эссе, сценариях, памфлетах. С одной стороны – наука, порядок, прогресс, интернационализм, аэропланы, сталь, бетон, гигиена; с другой – война, националистические страсти, религия, монархия, крестьяне, профессора древнегреческого, поэты, лошади. История в понимании Уэллса – это победа за победой, которые ученый одерживает над романтиком». Так говорит Оруэлл.

Им оставалось только сидеть и слушать.

Уэллс перелистнул пару страниц и продолжил, а его голос – тембром напоминающий оруэлловский, но в произношении далеко не столь утонченный, – становился все презрительнее.

– «Многое из того, во что верил и ради чего трудился Уэллс, материально осуществлено в нацистской Германии. Там порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку. Наука сражается на стороне предрассудка. Но Уэллс, само собой, не может этого принять». Так говорит Оруэлл.

Уэллс перелистнул. Все сидели, не смея шевельнуться.

– «Но дело в том, что как раз целенаправленная сосредоточенность и одностороннее воображение, которые придавали ему вид вдохновенного пророка в эдвардианский век, превращают его теперь в мелкого мыслителя, отставшего от времени». И это – Оруэлл.

– Я написал и хорошее…

Уэллс не обратил никакого внимания и снова перелистнул, после чего встал, чтобы зачитать финал.

– «А Уэллс слишком благоразумен, чтобы постичь современный мир. Серия романов о нижнем слое среднего класса – они его высшее достижение – прекратилась с началом той первой войны и уже не была возобновлена…» – Уэллс швырнул журнал на стол и закончил, словно по памяти: – «…а с 1920 года Уэллс растрачивает свой талант, сражая бумажных драконов»[59]. Так говорит чертов мистер Джордж Оруэлл!

Все сидели в молчании целую минуту.

– Ну, Оруэлл, есть что добавить? Вот же наглость – приглашать к себе человека после того, как понаписал о нем такое?

– Вообще-то, ты приглашен до того, как я написал, – ответил он. – Ты сам дал мне книгу и спросил мое мнение. Так или иначе, а надо писать, что думаешь, и личные чувства роли не играют. Я точно не намеревался оскорбить…

– Возможно, и не намеревался, Оруэлл, но оскорбил. Очевидно, дипломатия – не твоя сильная сторона.

– Прости, Эйч Джи, но я по-прежнему верю в каждое слово. Никто не любит твое творчество больше меня…

– Но, видимо, далеко не все творчество. – Уэллс взглянул на роман и ручку и отодвинул их еще дальше.

– Нет-нет. Он вечно перечитывает твои книги, Эйч Джи, – сказала Айлин. – Иногда кажется, будто я замужем за школьником – он то и дело витает в других мирах. Обычно его трудно спустить с небес на землю.

– По-моему, очевидно, что мир науки и прогресса, который ты предсказывал, оказался не таким, как мы надеялись, – сказал Оруэлл.

– Вздор, Оруэлл. Сейчас люди живут несравнимо лучше.

– Правда? А ты не заметил воронки от бомб, когда шел к нам сегодня вечером? Благодаря изобретению аэроплана половина Лондона лежит в руинах.

– Как я и предсказывал в «Облике грядущего». Ты же сам смотрел фильм! Вот и не зови меня наивным. Я этого не потерплю.

– Угадал ты только наполовину, Эйч Джи. Но наука стоит на службе тирании, а не демократии. Свобода не победит по умолчанию. Ты же был в России, встречал Ленина и Сталина. Кому знать, как не тебе.

– Да, и я обоих счел опасными дураками. Разум все равно одержит верх, Оруэлл. Его нужно отстаивать. А ты – пораженец. Пораженец!

– Не надо так, Эйч Джи, – вклинился Эмпсон. – Человек все-таки в Испании воевал.

– Вместе с Айлин, – прибавила Инес.

– И прикончил немало фашистов, как я читал, – сказал Эмпсон. – И коммунистов – не меньше.

– Это правда. Я лично видела его в окопах, – сказала Айлин. – И нюхала. Жуткое дело.

Уэллс чуть расслабился.

– Ну хорошо, я приношу извинения. Но ответь мне, Оруэлл, как выглядит твое будущее? Видимо, рано или поздно мы о нем услышим. Какая у тебя утопия?

Утопия. В детстве его завораживала эта мысль – в основном благодаря тому же Уэллсу. Человечество начинает заново, творит новый мир, свободный от человеческих грехов, надежда торжествует над человеческой глупостью. Как и всякий грамотный ребенок своего поколения, он вынашивал тайную мечту самому написать такую книгу, но скоро ее инфантильность стала очевидной – и он оставил эту мысль вместе с короткими штанишками. И с тех пор не вспоминал. Его дело – угрюмость, а не светлый оптимизм.

– Утопии не будет, – сказал он Уэллсу. – Будущее будет точно такое же, как настоящее, разве что в большем масштабе. Если только…

– В чем? В чем как настоящее?

– Беднота, очереди за едой, бесконечные войны, культ личности, разбавленное пиво и пластмассовое мясо.

– Но почему? Все это только последствия войны. Это временно. Дальше человечество будет двигаться вверх.

– Потому что людьми правят чувства, а не разум. Всемирное государство под управлением мудрецов… Это невозможно! Но если…

– Но в чем нами правят чувства? Почему мы не можем измениться? Сам взгляни на прогресс человечества.

– Слушай, Эйч Джи, я и пытаюсь ответить, но каждый раз, как я начинаю объяснять в чем, ты спрашиваешь «почему», а когда я объясняю почему, ты спрашиваешь «в чем». Я вижу это так: прогресс – это очередной чертов обман, – Оруэлл помолчал. – Раньше было лучше. Бесконечно лучше.

Эмпсон рыгнул и заговорил.

– Да брось, Эйч Джи, не дуйся. Он в чем-то прав. Я и сам в Китае насмотрелся. Сплошная кровавая резня: с одной стороны – коммунисты, с другой – японские милитаристы, все заявляют, что модернизировали страну. А на выходе – руины. Я и статью Джорджа читал.

– Да ее, похоже, читал весь Лондон.

– И Джордж правда говорил о тебе хорошее. Но это ты вслух не прочел.

Эмпсон взял «Хорайзон» Уэллса и пролистнул.

– «До 1914 года…» – Эмпсон снова рыгнул. – «До 1914 года Уэллс был истинным пророком. Что касается материальных подробностей, его предвидение сбылось с удивительной точностью». Уж куда великодушнее, – Эмпсон перевернул несколько страниц. – Да, а вот еще. «Всякий разумный человек и прежде в основном соглашался с идеями Уэллса; но, на беду, власть не принадлежит разумным людям, и сами они слишком часто не выказывают готовности приносить себя в жертву». – Эмпсон отложил журнал. – Вот видишь, он говорит, что не в тебе дело, Эйч Джи: это мы все ущербные. Особенно политики.

Уэллс театрально капитулировал. Потянулся через стол, взял книгу с ручкой и подписал.

– Вот, Оруэлл. «Спящий пробуждается», экземпляр с автографом.

– И вообще, Джорджу надо делать скидку, – продолжал Эмпсон. – Он итонец, а их с детства приучают говорить прямо. Они это не со зла. Правда, Джордж?

– Что ж, пожалуй, на бумаге у меня не самые лучшие манеры.

– Вот-вот. Ты бы видел, что он написал об Одене и Спендере, Эйч Джи. Назвал их слабаками.

– «Бесхребетный Киплинг»[60] или как там было? – спросила Айлин.

– Да, но он извинился – и теперь они лучшие друзья. Давай-ка, Эйч Джи, выпей скотча. – Эмпсон потянулся за декантером и умудрился разлить всем, не пролив ни капли. Уэллс опустошил свой стакан.

– С тобой согласен всякий разумный человек, Эйч Джи, – сказал Оруэлл. – Однако разумные люди ничего не решают. Ты же знаешь, все мы мечтаем об одном мире – с социализмом и общим сотрудничеством. Это наша единственная надежда. Просто у меня свое понимание, как мы к нему придем.

– И какое же?

– Наверное, сперва придется победить коммунистов. Затем вернуть что-то из того мира, где жили Полли и Киппс. Я имею в виду королевскую семью, палату общин, судей в париках и так далее. А также национализировать шахты, банки и Итон.

– Вот видишь, – сказал Эмпсон, – с этим-то как не согласиться. – Он снова наполнил всем стаканы. – Нужно за что-то выпить. За что, Эйч Джи?

– Да, Эйч Джи, – тепло сказала Инес. – За что?

Тот чуть подумал, потом встал и поднял стакан.

– За будущее.

– И за прошлое, – добавил Оруэлл.

3

Лондон, июнь 1942 года. Вместе с Айлин он отправился на работу на метро, стараясь не тревожить сонные семьи, которые ночевали на перронах, прячась от бомбардировщиков люфтваффе, хоть к этому времени налеты стали не более чем шумной помехой, мешавшей выспаться.

Они вышли среди мешков с песком в Вест-Энде и миновали воронку на месте магазина Джона Льюиса. Однажды именно здесь Оруэлл просил милостыню, когда изучал жизнь бродяг, и вспомнилось, как в сорок первом после большого налета манекены, вытащенные из магазина, аккуратно выложили на мостовой, словно побелевшие трупы, а он рассеянно пнул кисть в канаву. У дома 200 по Оксфорд-стрит – старого универмага Питера Робинсона – он поцеловал Айлин на прощание в щеку и спустился по ступенькам в свой офис. Там уже вовсю подметала коридоры, распевая хором, армия отвратительно жирных уборщиц – у одной талия была не меньше метра в обхвате. Пели они романтическую песенку из американского мюзикла, что к тому времени стала вездесущей. «Единственное оптимистичное время дня в этом месте», – подумал он.

В верхнем из двух подвалов находился его кабинет – номер 310. Или, вернее, не кабинет, а одна из пятидесяти одинаковых кабинок, разделенных двухметровыми перегородками из фанеры и штукатурки, которые давали минимальное уединение и никак не спасали от невыносимого шума разговоров, диктовки и печати, который действовал всем на нервы и мешал любой творческой работе.

Его стол был погребен под нераспечатанной почтой и новостными телеграммами. Когда он сел, рядом остановил свою тележку клерк-почтальон и навалил новую гору бумажек. Впереди ждало унылое утро за составлением писем напыщенным литературным светочам, заполнением листов бронирования на радиопередачи и поиском гонораров, не дошедших до гостей. Другими словами, бумагомарание – причем каждый документ утраивался, чтобы на копиях проставили одобрения разные комитеты чертовых дураков. Он не смог заставить себя взяться за это сразу и сперва просмотрел обзор ВВС, лежащий поверх бумажного моря.

ПРАГА (ЧЕШСКАЯ РАДИОСТАНЦИЯ) НА НЕМЕЦКОМ ДЛЯ ПРОТЕКТОРАТА. 10.06.42

Месть за Гейдриха: деревня стерта с лица земли, все мужчины расстреляны: ОБЪЯВЛЕНИЕ

Он прочитал сводку. За убийство командира СС Рейнхарда Гейдриха всех мужчин деревни Лидице расстреляли, женщин отправили в концлагеря, а детей «передали соответствующим органам». Он перечитал: «передали соответствующим органам». Вот в каком мире он теперь живет. Скоро, думал он, может случиться и так, что над тобой посмеются, если допустишь, будто история Лидице – правда, хотя об этом объявили сами немцы. Он вспомнил список злодеяний, о которых точно знал, что они произошли, и твердо решил сохранить их для потомства.

Он закурил и приступил к работе. Сегодня секретарша, миссис Барратт, одна на двоих с Эмпсоном, работала с ним и тем самым освобождала от необходимости печатать программы и письма самому. Он устало потянулся за диктофоном. Услышал, как в кабинке через узкий коридор какую-то ерунду нес его коллега с отвратительным аристократическим произношением, и метнул в него враждебный взгляд.

В полдень он спустился на обед в столовую в нижнем подвале. Если повезет, там будет она – Стиви Смит, поэтесса, с которой ему хотелось переспать. Оруэлл встал в очередь, топчась рядом с немытыми тарелками и сколотыми чашками на столиках. Впереди в лоханях дымились жуткие на вид рагу и пудинги; одно блюдо напоминало вареную треску с репняком. Оставалось только улыбаться и терпеть; в конце концов, идет война, и за то, чтобы доставить драгоценный белок (если он вовсе не искусственный), тонули матросы с торговых судов.

Когда очередь сдвинулась, он увидел надпись мелом на доске: «Сегодняшнее блюдо – пирог победы». Он протянул несколько монет за ломтик пирога и, поискав стол, заметил Эмпсона, сидевшего, к сожалению, рядом с их коллегой Санди Уилшин – глупенькой блондинкой и бывшей актрисой, которая, как подозревал Оруэлл, примеривалась к его должности.

– А, Санди, Билл, вас-то я и искал, – соврал он. – Я тут подумывал записать передачу для индийцев на бейсик-инглише.

– Прекрасная мысль, – сказал Эмпсон. – Его польза для обучения английскому очевидна. – Обычно располагающий Эмпсон, подсев на свою любимую тему, становился редким занудой. – Истинная красота языка – в его простоте и сокращении числа слов в лексиконе. Вот вы знали, что все слова, которые вам нужны, можно уместить на одну страницу? Ну, конечно, маленьким шрифтом и на большую страницу. Словарь бейсик-инглиша содержит всего тысячу слов, не считая имен, названий и так далее.

– Всего тысячу? – Оруэлл все это, конечно, уже знал.

– Да. Даже не верится. Восемьсот пятьдесят в первой категории – это основа словаря. Пятьдесят – во второй категории, международные слова вроде «радио» и «граммофон». И еще сотня из прикладной науки. Огден и Ричардс считают, что на данный момент в словаре лишь пятнадцать процентов слов представляют сомнительную ценность, поэтому, возможно, уже следующее издание будет окончательным. Твой приятель Уэллс хочет, чтобы после войны бейсик-инглиш стал языком Всемирного правительства.

– Я и не знала, что это настолько развитый язык, – глупо сказала Уилшин.

– Фокус в том, чтобы избавиться от глаголов. Огден оставляет всего десять глагольных действий. Никаких тебе will, would. Только людей путать. И число существительных урезали. Я имею в виду, зачем говорить «щенок», если можно сказать «молодая собака»? Или, раз уж на то пошло, зачем говорить «сука», когда проще запомнить «собака-женщина»? И так далее. Как видите, упражняя таким образом разум – то есть применяя к словам категории времени, пола и так далее, – можно что угодно описать всего лишь долей тех слов, которыми мы пользуемся.

Оруэлл слушал, рассеянно наблюдая, как из его пирога победы сочится жир, сгущаясь в подвальной прохладе.

– Кормить стали лучше, правда? – спросила Уилшин, наблюдая за ним.

– Не жалуюсь. – Он отрезал кусок вилкой и даже сумел его проглотить. – Все это, конечно, чрезвычайно изобретательно. Но вот чего я, Билл, опасаюсь. Ты не думаешь, что сужение лексикона сужает и мышление? В конце концов, наши мысли ограничены словами, которыми мы можем их выразить. Наверняка это сейчас и происходит в России.

– О да, но это не так уж плохо. Как утверждает Огден, хороший язык – это машина для мышления. Чем меньше слов, тем острее мышление и тем более точный смысл мы придаем словам.

– И тем меньше недопониманий, – сказала Уилшин, чью глупость Оруэлл уже потихоньку начинал ненавидеть. – В смысле, между государствами, как говорит Уэллс.

На лице Эмпсона появилась детская улыбка.

– Знаете, один мой иностранный студент думал, что английская поговорка «с глаз долой – из головы вон» буквально означает «незримый и безумный». Как по мне, чем меньше слов, тем лучше.

– И как бы ты это сказал на бейсик-инглише?

– Очень просто: «невидимый, немыслимый». Гораздо точнее. И поэтичнее, если подумать.

– Ямб, – заметила Уилшин.

– Почти Шекспир.

Ужасаясь про себя такому сравнению, Оруэлл запил остатки пирога остывшим искусственным кофе. Задумался о слове студента: «безумный». Кажется, это бейсик-инглиш адекватно передать не сможет.

Уилшин словно прочитала его мысли.

– Как думаешь, бейсик справится с «Гамлетом»?

Пока Эмпсон отвечал, Оруэлл гадал про себя, как же на новом языке назовут безумца: может быть, «неправильно думающий», а у людей со злым умыслом это с легкостью может применяться и к политическим диссидентам. Вот и первый шаг к тому, чтобы объявить вне закона саму мысль.

– Скажи-ка, Блэр, – начал Эмпсон. – А ты читал мою статью о достоинствах перевода Вордсворта на бейсик? На самом деле это существенно проясняет его мысль. Помогает сегодняшним людям действительно понять романтиков, а не только притворяться, будто понимают. Если хочешь, я тебе занесу.

Ему вдруг пришло в голову, что применительно к таким интеллектуалам, как Эмпсон, безумие многое объясняет.

* * *

После обеда он готовился в Первой звукозаписывающей студии, через две комнаты от его кабинета, к записи сводки военных новостей для субконтинента. В отличие от других задач, неумолимо скучных, здесь требовалось все его творческое мышление. Он считал это игрой, где цель – донести факт одновременно правдиво и неправдиво. Трюк не в том, чтобы придумывать позитивные новости или скрывать негативные, а скорее в том, чтобы представлять их в «полезном», по мнению Б. Б., свете для военных действий. Например, об успешном наступлении фашистов сообщать не запрещается, но только если намекнешь, что это этап многоходовой западни, в которую по глупости влез враг. Не запрещается сообщать и о смертях от бомбежек, но только подчеркнув неуклюжесть или подлость нацистов – или все сразу. Тут главное – вкрадчивость.

Эту сводку он подготовил уже несколько дней назад, но только сейчас она вернулась от цензоров, через которых на ВВС проходило каждое слово. В ожидании начала записи он ходил по краю большого люка, под которым река Флит текла в подземном русле из Хэмпстеда в Темзу. В ВВС все знали назначение люка: туда нужно сбросить все засекреченные документы, если вторгнутся нацисты. Он представил, как его листы бронирования для лекций ВВС вымывает на речной берег у дома его детства в Шиплейке, как в гестапо узнают имена всех честных профессоров литературы, неправильно толковавших Киплинга. Из-за бетонных стен доносился низкий рокот поезда Центральной линии, потом на «Оксфорд-серкус» с шипением открылись и закрылись двери вагонов.

Он оглядел дешевую обстановку военного времени: фанерный офисный стол, обитый приглушающим звук зеленым сукном; длинный и сложный ряд электрических рубильников и ручек настройки для круглого микрофона из бакелита; книжный шкаф со стопками старых сценариев и картонными коробками не внесенных в каталог записей. Вздохнул и опустил глаза на машинописный текст, смахнул пепел, упавший с очередной его сигареты. На странице стояли две печати: «ОДОБРЕНО ОТДЕЛОМ БЕЗОПАСНОСТИ» и «ОДОБРЕНО ПОЛИТОТДЕЛОМ». Пять строчек вымарано. Вспомнив, о чем говорилось в вычеркнутых фразах, он понял причину удаления: там ненароком ставился под сомнение исход текущей военной кампании – а за такую необдуманную оплошность могут поставить и черную метку напротив его имени. «Но по крайней мере получилось сделать пропаганду не такой отвратительной, какой она могла бы быть», – подумал он. Хотя кто в Индии будет это слушать.

Продюсер за стеклом поднял левую руку, растопырив пальцы, и загибал их один за другим для отсчета: пять, четыре, три, два, один. На панели управления перед Оруэллом загорелась красная лампочка – и он начал зачитывать измененный сценарий.

– «В Тихом океане произошло крупное морское сражение, – начал он и перескочил через вымаранную цензорами строчку – очевидно, в ней было что-то нелестное для союзников. – Неделю назад мы сообщали о провалившейся атаке японского флота на остров Мидуэй, теперь нам поступили данные об их потерях. Известно, что они потеряли четыре авианосца и ряд других кораблей. Также выпущены данные о битве в Коралловом море, и всего по результатам этих двух сражений у японцев затоплено или повреждено тридцать семь кораблей разных классов, в том числе затоплены линкор и пять крейсеров».

А о потерях союзников – ни слова, обратил он внимание. Он продолжал читать как можно размереннее – надеясь, что приступ кашля не испортит запись и не придется начинать все заново. На востоке Китая продолжались тяжелые бои, японцы продвигались во Внутреннюю Монголию, перерезав важный торговый маршрут в Россию… Затем, как всегда, пошел воодушевляющий список производственных показателей, на который, не сомневался он, наложат бодрящий марш.

– «Мистер Оливер Литтлтон, министр военного производства Великобритании, только что представил поразительные данные о текущем производстве. Среди прочего он заявляет, что сейчас Британия производит для военных целей машин (в том числе, конечно, танков) – двести пятьдесят тысяч единиц в год, крупнокалиберной артиллерии – сорок тысяч единиц в год, артиллерийских боеприпасов – двадцать пять миллионов единиц в год. Также он заявляет, что производство самолетов повысилось на сто процентов, а производство торговых судов – на пятьдесят семь процентов…»

Тем вечером он снова вернулся к дневнику. Он уже открывал его несколько недель назад, когда решил, что война вошла в новую, многообещающую фазу. Казалось, власть Черчилля пошатнулась, пошли разговоры о втором фронте. К людям, думал он, возвращается революционный дух. Возможно, благодаря Криппсу[61] война принесла бы хоть какую-то пользу. Но вновь он ошибся. Как же он, сам по работе писавший пропаганду, пал жертвой этой оптимистичной чуши? Теперь, когда дешевый восторг от выдумок развеялся, он с отвращением вспоминал свою лепту в пропаганду того дня – с типичной порцией масштабных стратегических маневров, славных побед, несметных сбитых самолетов и затопленных кораблей врага, успехов в производстве, сплошной бессмысленной статистики, заверений в скорой и бесповоротной победе, – в то время как соседский сын пропал в каком-то лагере военнопленных на Дальнем Востоке, вражеские налеты так и продолжались каждую ночь, а пайки становились все скуднее и скуднее. Сплошные ежедневные фальшивки – и он не сомневался, что никто не верит ни единому слову.

Чем это кончится? Беда-то ведь, конечно, в том, что, когда умрут он и все очевидцы событий, его тексты, скорее всего, войдут в историю как надежные источники – как объективная истина в последней инстанции. И это пугало посильнее любого воздушного налета. Память, человеческая память – вот что надо сохранить.

Неожиданно для самого себя он осознал, что яростно строчит в дневнике, изливая на страницу за страницей свои ужасы, страхи, интеллектуальное одиночество, а прежде всего – непонимание мира, в котором он теперь жил. Его поразила мысль, что если одержит верх литература тоталитаризма, то, значит, к этому приложил руку и он. Его охватило отвращение. Он перечеркнул все только что написанное и на следующей странице оставил всего одну фразу: «Любая пропаганда – ложь, даже когда говоришь правду».

Сколько он еще сможет в этом участвовать? Как только получится бросить эту работу – он бросит.

4

Килберн, сентябрь 1943 года. За завтраком он вдруг навострил уши из-за новостей по радио.

– Только что передали прогноз погоды на Английском канале. Слышу его впервые… – он хотел было сказать «со времен Дюнкерка», но вспомнил о Лоренсе, – …за три года.

Айлин посмотрела на него пустыми глазами, отпила чай и вернулась к «Таймс».

– Его можно легко узнать, просто выглянув в окно, – сказала она. – Обычно – дождь.

– Ты что, не понимаешь? Это значит, им все равно, узнают немцы погоду на канале или нет. Это признание, что риска вторжения больше нет. Нам говорят – война считай что закончилась.

– Все, кроме тебя, знают это с тех пор, как явились янки. В «Таймс» так и пишут. Наверное, немцы их не читают.

– Это значит, нам можно снова задуматься о будущем.

Он допил чай, проводил ее до автобусной остановки и направился к метро. Сегодня у него был выходной, и он вышел пополнить припасы. Все терпели бедность годами, кто-то ропща, кто-то нет, но суровость и лишения войны умели наносить неожиданные удары. Только привыкнешь к положению вещей, как прохудятся ботинки, порвутся шнурки, мыло станет еще грубее, напоминая наждак. Этим утром – бритвенные лезвия. Последнее настолько затупилось, что после всех попыток соскрести щетину он расцарапал кожу докрасна. Он слышал, что в магазины вернулись товары – к берегам Англии прорвался еще один конвой, – и твердо решил добыть свою порцию. Идти в магазины на главной улице или на обычные точки черного рынка, попавшие под тщательный присмотр властей, смысла не было, поэтому он направился в самое вероятное место: Ислингтон.

Утро было жарким, вонь в метро – тошнотворной. Он вышел на станции «Энджел», перешел большую дорогу и спустился на торговую улицу Кэмден-Пассаж. Перед ним изгибался ряд трехэтажных домов копчено-коричневого цвета. В подъездах стояли матросы и солдаты в форме – видимо, в увольнительной, дожидались, когда откроются пабы, а кое-кто приглядывал за колясками. В доме 31 была лавка старьевщика, но не самая многообещающая. Через пыльную витрину он не разглядел ничего, кроме старых мусорных железок, инструментов и свинцовых труб, причем многие из них, знал он, пролежали там годами.

Он ушел, успев заметить почерневший фасад паба «Кэмден Хед» и воронку от взрыва напротив. Снова перешел большую дорогу, к Чэпел-маркет. На лотках торговали худосочными зимними овощами, консервами с солониной, пачками «кофе», который скорее пах цикорием, и разновидностями маслянистой рыбы, неизвестными до войны, но теперь выловленными с самого дна Северного моря. Он задержался и потратил пару талонов на консервную банку апельсинового сока со словом «Калифорния» на этикетке – и тут понял, что уже с трудом припоминает, как выглядит настоящий апельсин.

У одного лотка шумно толклись женщины, чтобы купить новенькие кастрюли и сковородки, почти пропавшие с рынков с тех пор, как в 1940-м их переплавили на жестяные шлемы. Партия только что закончилась, и он слышал, как некоторые невезучие женщины поливают торговца оскорблениями, обвиняя в том, что он придерживает проклятую посуду для друзей. Вот бы чертов рабочий класс злился из-за чего-то поважнее! Они, решил Оруэлл, как муравьи: видят только мелкое, но не большое. Другой лоток выглядел оптимистичнее – на нем виднелись ряд кусков мыла для бритья и других мужских принадлежностей, пара расчесок и даже гуталин. Он выбрал кое-что и положил на самодельную стойку.

– У вас есть бритвенные лезвия? – спросил он торговца с жирными волосами и в рубашке без воротника.

– Что-что, сэр?

– Бритвенные лезвия. У вас их, случаем, нет?

– Ах, лезвия, – ответил он. – Пожалуй. Наверное, зависит от того, насколько они вам нужны, сэр.

И сейчас так везде: кто был ничем, стал всем. Ему бы, как социалисту, радоваться, но он что-то не радовался. Оруэлл снял шляпу – инстинктивный жест попрошайничества, – и достал из кошелька столько денег, что до войны хватило бы на полгросса[62].

– Вижу по вашему подбородку, сэр, что вы и в самом деле в нужде. – Лоточник наклонился к ящику, спрятанному под брезентом, и достал небольшую упаковку из двенадцати лезвий – американских, скорее всего краденых. – Премного благодарен.

Сдачу торговец оставил себе.

«Вот же свинья», – думал Оруэлл. Все торговцы – фашисты. Уходя от лотка, он поднял глаза и заметил три начищенных до блеска позолоченных шара[63]. Ага, здесь всегда что-нибудь водится. Он вошел и огляделся. Торговца, как обычно, на виду не было, хотя за занавеской в задней части звякнула чашка чая и шуршала газета. На полах лежали ряды рамочек для фотографий, а полки над ними были забиты всякой всячиной неопределенной ценности: ракушки, чашки с символикой королевской семьи в честь юбилея, ржавый дульнозарядный пистолет, корабли в бутылках и коллекция стеклянных пресс-папье, в одном из которых виднелся кусочек коралла. Они были редкими и заоблачно дорогими. Он взял пресс-папье и взвесил в руке.

– Что-то приглянулось, сэр? – спросил тощий старик с длинными седыми волосами, выйдя из-за занавески. – Вижу, приглянулось пресс-папье. Славный раритет, да. Юг Тихого океана, времен Кука, надо думать. – Продавец присмотрелся к нему. – А я вас помню – вы купили у меня женский блокнот. Во время блица, верно?

Дневник. Он вспомнил.

– Да, – сказал Оруэлл.

– Сейчас таких не найдешь.

Как и большинство старьевщиков, он выглядел слишком утонченным для такого места. То и дело сбивался с очевидно напускного простонародного говора. «Лишенный сана священник», – решил Оруэлл.

– У вас есть шнурки? – спросил он. – Постельное белье? Пижамы?

– Увы, нет. Нынче их никто не приносит – из-за дефицита и прочего. Зато у меня может быть другой славный блокнот. Поступил на прошлой неделе, вроде бы из какого-то разбомбленного дома в Челси. Так, посмотрим… Где-то здесь был. – Он принялся копаться на захламленной полке, отодвинув печальную коллекцию детских игрушек – поломанные детальки конструктора «Меккано», из которых уже ничего не соберешь, и довольно примитивную на вид настольную игру «Змейки-лесенки», судя по всему, сделанную из картона и клея.

– Нашел! – У блокнота были бордовая обложка и уголки с мраморным узором. – Не такой роскошный, как прошлый, но вы только пощупайте бумагу.

Оруэлл колебался. Наверняка цену задерут до небес.

– Прошу, сэр.

Он взял блокнот в руки. И в самом деле слишком качественный, чтобы строчить в нем записи или подсчитывать расходы.

– Надо думать, со времен до Великой войны. Такое качество. Я помню, что тогда можно было купить. Книги… красивые, не то что сейчас. Была у меня одна книга – вы бы видели переплет. Ручной, думаю…

Оруэлл уже не слушал, вспоминая новости этого утра. Война сходила на нет – скоро настанет свобода. Жизнь вернется к какому-то подобию нормы. Это означало только одно: роман. Он прервал торговца на полуслове:

– Беру.

– С вас девять шиллингов и восемь пенсов, сэр. Еще десять шиллингов – за стеклянное папье-маше.

Он вышел из лавки, словно оглушенный резиновой дубинкой.

* * *

Дома он немедленно отправился в свой кабинет, засел за стол и, отодвинув дневник, положил перед собой новый блокнот. Открыл первую страницу и решительно написал заголовок: «Для живых и мертвых». Он был готов к творческой работе на весь день – уже и забыл, когда в последний раз испытывал такое возбуждение. Уже скоро его отпуск – целых три недели, – и за это время можно заложить неплохую основу.

История росла у него в голове с 1940-го. Это будет серьезный роман, который должен быть в библиографии каждого автора, на серьезную тему – упадок Англии. Раз за разом доливая кипяток в чайник, он выработал темы: уменьшение привлекательности религии; то, как в 1914 году люди уходили, чтобы четыре года спустя вернуться на носилках; наступление современности, приход тракторов на смену лошадям; бессмысленность безденежной жизни среднего класса; смерть протагониста в Испании; Дюнкерк. Наконец-то он станет тем романистом, каким всегда мечтал быть, настоящим левым Голсуорси.

Через несколько часов работы он перечитал записи. Что-то не то. С тем же успехом это мог быть сценарий фильма «В котором мы служим»[64], который он недавно смотрел в кино. И он сам знал, в чем оплошал: это роман 1940 года, в 1943-м устаревший так же, как элегия новобранцев 1914-го устарела после Пассендале[65]. Война – эта война – влезла людям в мозги, изменила их, грозя даже победителей лишить свободы и сделать их жизнь еще более убогой. Вот что должна объяснить современная книга.

Заряд бодрости уже сошел на нет, накатило знакомое ощущение неудачи. Он все еще ремесленник, все еще прикован к «ремингтону» под раскрашенной вручную вывеской – «Рецензии и статьи за ٥ фунтов», – и все еще зарабатывает не больше прола за станком. Ненамного больше скучного клерка. Война выжала его и оставила ни с чем, как солдата, который приносит с фронта только ранения.

Снова он погрузился в раздумья и даже не заметил, что сделал дальше. Перелистнув с десяток страниц, он написал четыре слова и подчеркнул, как заголовок: «Последний человек в Европе». Он знал, о чем будет его книга: о предательстве революции, о предательстве человека, о конце утопии! Сейчас значение имел только этот сюжет. Понять великое предательство человеческих надежд в прошлом десятилетии значит понять все; этим можно объяснить даже войну. Любые другие тексты придется отложить.

Он перевернул страницу и продолжал писать. Идеи хлестали, как из прорванной трубы, и на план романа потребовалось не больше часа. Новояз – исправление событий – положение пролов – двойной стандарт мышления – идеологии бейкеризма и ангсоца – партийные лозунги («Война – это мир. Незнание – сила. Свобода – рабство».) – двухминутки ненависти – война с Остазией в 1974-м и с Евразией в 1978-м – присутствие А, Б и В на конференции в 1976-м – исчезновение объективной истины – романтическая линия – бунт личности – пытки, признание и безумие.

Это кошмарный мир, да, но не примут ли его за слишком кошмарный, слишком фантастический, чтобы рассматривать всерьез? Позитивные мысли стало вытеснять сомнение. Никому не интересны такие истории… После стольких жертв людям хочется слышать, что дальше будет лучше… Ни один издатель и близко не подойдет…

Снова он в тупике. Но что-то все же не давало порвать страницы и вернуться к прошлой задумке. Какая-то глубинная уверенность, что он прав. Жизнь действительно изменилась к худшему, но если раньше она была лучше, то может стать лучше снова. Будущее можно изменить.

Он покопался в буфете. Скоро нашел ее – коробку из-под дорогого шоколада ручного производства, который можно было купить только до войны и который, как он смутно припоминал, был свадебным подарком. Он перенес коробку на стол, открыл и высыпал газетные вырезки. Пролистав, нашел, что искал: статьи о показательных процессах 1938 года. Вот они – фотографии Ягоды, Рыкова и Бухарина. Из учебников советской истории их наверняка уже вычеркнули – но здесь, в «Таймс», они остались. Он был прав: прошлое действительно менялось. Революция действительно обещала намного больше, но ее предали. Зато прошлое еще существует – и тому есть доказательства.

Он перечитал свои заметки. Все еще очень рудиментарно, но зато он понял, что должен сделать: уволиться и немедленно приступать к работе. Через два месяца он будет свободен.

* * *

Звукозаписывающая студия ВВС, дом 200 по Оксфорд-стрит, октябрь. Он – в наушниках, с сигаретой в руке, – сидел рядом со звукооператором и подавал сигналы актерам на радиоспектакле, который он написал по рассказу Иньяцио Силоне[66] «Лиса». Аудитория у этих пьес наверняка будет небольшой, но это всяко лучше написания пропаганды.

Загорелся свет, началась запись. В сценарии, лежавшем перед ним, говорилось «ЭФФЕКТ СВИНЕЙ» – и звукооператор добавил хрюканье и визг. После эффекта Оруэлл нажал на кнопку для актеров – те стояли за стеклянной перегородкой в студии. Один, в роли повествователя, приложил руку к левому наушнику и начал зачитывать сценарий, который держал в правой руке.

– «Начались роды удачно, и на свет уже появились три поросенка размером ненамного больше крысы. Агостино практически ничего не оставалось делать, кроме как подыскивать каждому подходящую кличку. Четвертый родился трудно, но после него дело пошло как по накатанной и всего на свет появилось семь поросят. Агостино поднял четвертого, который не хотел рождаться».

К микрофону наклонился второй актер, красивее внешностью.

– Очень больной поросенок. Назовем его Бенито Муссолини.

Звукооператор вставил особенно громкий визг и подождал, когда Оруэлл нажмет на кнопку, но тот опоздал. Его уже отвлекла новая задумка.

* * *

Килберн, декабрь. Он сидел на протертом мягком кресле рядом с лампой и читал Айлин, сидевшей на диване, завернувшись в одеяло.

– Значит, Снежок – это Троцкий? – уточнила она.

– Правильно.

– А цыплята, которые сознались, что на него работают, – они на показательных процессах?

– Да.

– И их пустят на убой?

– Pour encourager les autres[67].

– Как грустно… – Она снова затянулась сигаретой. – Курицы… Почему у них нет кличек? Всех остальных ты назвал. Даже козу! Которую, кстати говоря, лучше назвать Мюриэл.

– В честь нашей капризной старушки.

– Вовсе она была не капризная. Просто умная – видела тебя насквозь. Знаешь, я почему-то всегда представляю коз в очках.

– Да, интересная мысль.

– Так что с курицами?

– Лучше не давать им имен – иначе их труднее есть.

– Своего кочета Форда мы съели.

– Мы голодали, не забыла? И вообще, сколько помню, он был тем еще мерзавцем.

– Эта книга – она станет твоей самой успешной, я чувствую. Понравится даже детям. – Она снова затянулась сигаретой. – Хотя, подозреваю, для самых маленьких родители ее цензурируют.

– Особенно когда я убью коня.

– О, несчастный Боксер! Передумай! Все уснут в слезах.

– У революций не бывает счастливых концовок – в том-то и суть.

– Когда я буду читать нашему мальчику или девочке – если мы найдем, кого усыновить, – я скажу, что Боксера взяли в цирк, чтобы катать ребятишек.

– Поверь, дорогая, оптимистичные концовки никогда не работают.

5

Гринвич, июль 1944 года. Снова зазвучали сирены и возобновился барабанный бой далеких залпов, все громче и громче, когда стрельба приближалась. Дождавшись своей партии в симфонии, открыла огонь зенитная батарея 37-миллиметровых пушек в парке напротив, сотрясая стены и окна и просыпая пыль штукатурки на пол. Как ни странно, младенца пушки не разбудили. Оруэлл обернулся к Айлин и прошептал: «В наше время они к этому привыкают уже в утробе».

Они назвали его Рикки – уменьшительное от Ричард Горацио Блэр. Первое имя – в честь их друга сэра Ричарда Риза, второе – в честь единственного английского героя, непохожего на тори. Втайне Оруэлл всегда восхищался стариной Нельсоном, взирающим со своей колонны на Трафальгарской площади сверху вниз на врагов Британии. «Если б только Черчилль был социалистом», – думал Оруэлл. Их мальчик был военным сиротой, оставлен какой-то невезучей девушке канадским солдатом, сейчас, видимо, дрожащим в окопе в Нормандии.

Оруэлл встал и выглянул в открытое окно. Это было, конечно, глупо, но если бы снаряд угодил в дом, то какая разница? Улицу освещали скорострельные вспышки зенитной батареи. Вот какой мир унаследует мальчик – с покоцанными бомбами тротуарами, заколоченными окнами, с пустырями и наскоро закопанными воронками. На ум пришел уэллсовский поблескивающий и стерильный мир из стекла, стали и белоснежного бетона. Да, насчет Эйч Джи он оказался прав.

За залпами и визгом ночных истребителей слышалось устрашающее урчание пульсореактивного двигателя. Каждый день в них запускали около пятидесяти баллистических ракет, половина из них преодолевала прибрежную оборону и падала на перепуганных горожан. «Пусть не замолкает, – молился он. – Пусть двигатель заглохнет где-нибудь подальше». Когда тот действительно затих, Айлин крепко его обняла и приготовилась к взрыву, который раздался ближе, чем когда-либо прежде.

– Они всегда перелетают, – успокоил он шепотом, заметив, что малыш по-прежнему спит.

– Откуда ты знаешь?

– О, я чувствую. Когда они подлетают близко, у тебя быстрее бьется сердце. Это никогда не подводит.

– Суеверия.

– Как говорят кокни, ракеты хотя бы слышно заранее, успеваешь спрятаться под стол.

– Мы не спрятались.

– Нет, но однажды мы будем вспоминать эти ракеты с ностальгией. Новое оружие предупреждать не станет.

По крыше над их постелью зазвенела шрапнель взорвавшегося противовоздушного снаряда. Рикки заплакал.

– Выпускник шестьдесят четвертого года проснулся, – сказала Айлин. Теперь им еще долго не уснуть.

Он встал и принес Рикки ей, прихватив бутылочку с молоком, еще теплую от летней жары. Найти резиновую соску оказалось настоящим испытанием – сейчас нельзя было купить ничего, что производилось из военных материалов вроде резины. К Лондону снова покатился рокот.

– Любимая, что за мир унаследует наш малыш?

Она прижала младенца к груди и начала кормить, а он нежно поглаживал пальцем его щеку, свободной рукой обхватив жену за плечи. Появление Ричарда сблизило их и наконец прекратило все его романы на стороне, особенно после жуткого скандала из-за секретарши Салли Макьюэн. Насколько он мог понять, Айлин тоже больше не искала приключений.

– Наверное, это зависит от нас. От того, что мы сделаем и какой мир ему оставим.

– Он дорастет до нашего возраста только в восьмидесятых. Кажется, будто это целая вечность. Хотя бы война к тому времени закончится.

– Он заслуживает жизнь лучше, чем была у нас, да?

Оруэлл задумался о бедности и унынии их существования. После стольких лет войны уже все, кроме самых богатых лондонцев, латали свою одежду и ели капусту. Ему казалось, он видит, как пыль с потолка забила поры кожи Айлин. Где-то на другом конце Лондона глухо рванула очередная ракета.

– Нужно увезти его за город. Небольшой фермерский домик, камин, огород и розы перед верандой. Мы умеем жить с земли, как в Уоллингтоне. Запишем Рикки в сельскую школу. Будем настоящей семьей.

– Как пролы – они умеют жить. – Он прижал ее и Рикки к себе.

– Ты можешь даже сбежать от дурацкой «литературной жизни» и вернуться к романам – особенно теперь, когда ты наконец прервал молчание своей сказкой.

Сказка. Он заставил себя не задумываться о том, как трудно найти для нее издателя. Глупо, что он отвлекся на нее и не начал запланированный роман, а теперь кажется, что ее и вовсе не выпустят. Опять трата времени!

– К слову о фермах… Дэвид Астор[68] рассказывал мне о местечке на Джуре, которое можно будет снять.

– Джура? Это где?

– Гебриды. Внутренние. Вроде бы тамошний лэрд[69] – приличный человек, учился с ним в Итоне. Не верится, что немцы или русские будут переводить бомбы на такую глушь.

– Похоже, это далеко от цивилизации.

– Вот именно.

Пока они засыпали, над Лондоном продолжался ракетный дождь.

* * *

Он встал пораньше, оставив Айлин с малышом мирно посапывать в постели, и позавтракал на кухне внизу с Гвен, вдовой Лоренса. Гвен – она, как и Лоренс, была врачом, и это именно она договорилась об усыновлении Рикки, – думала, что им пока лучше пожить всем вместе, а еще, как и остальные, верила, что Гринвичу ракеты V–1 не угрожают, в отличие от Килберна. Разошлись слухи, будто Черчилль ложными новостными сводками вынуждает немцев целиться в пригороды рабочего класса. По ВВС шла утренняя зарядка – в рамках программы военного времени по укреплению здоровья. Голос тренерши призывал слушателей касаться пальцев ног – Оруэлл знал, что если попробует, тут же начнет задыхаться, хотя ему всего сорок один – возраст, когда здоровых мужчин все еще призывали на фронт. Чтобы сбежать от этой чертовой болтовни, он быстро доел свой скудный завтрак и ушел.

Вернувшись домой за почтой, он обнаружил килбернскую квартиру в разрухе. Ненамного промахнувшаяся ракета вышибла окна и обвалила часть потолка. «Возможно, слухи правдивы», – подумал он. Через трещину в стене виднелась улица. Всю мебель покрывал толстый слой штукатурки, а там, где раньше был его кабинет, валялись вразброс книги. Затем он вспомнил, зачем пришел. Встав на четвереньки, покопался в стопке писем, просунутых под дверь, и заметил большой коричневый конверт. Поднял, стряхнул с него осколки кирпича и стекла.

Он надеялся увидеть только ответное письмо – с согласием, – но это снова оказалась возвращенная рукопись. Сперва Голланц, затем Дойч, теперь – Кейп. Он прочитал приложенный отказ:

Я уже упоминал реакцию высокопоставленного чиновника из министерства информации касательно «СКОТНОГО ДВОРА». Должен признаться, его мнение заставило меня всерьез задуматься. Лично я получил значительное удовольствие от чтения рукописи, но теперь вижу, что произведение можно счесть крайне не рекомендуемым к публикации в наше время. Думаю, выбор свиней в качестве правящей касты обязательно обидит множество людей, в частности особенно чувствительных, какими, несомненно, являются русские…

Оруэлл тут же догадался, что произошло: в министерство информации внедрились коммунисты. Все знали, что литературный мир полон тихих партийцев, которые в своей преданности России ничем не лучше откровенных советских агентов влияния. Это поклонение писателей Сталину тянулось как минимум с начала тридцатых, а теперь уже и тори не хватало духу его оскорбить. Не так давно они не хотели оскорблять Гитлера. Оруэлл кипел. К черту всех! Почему бы самому не выпустить книгу, как когда-то Свифт? Его друзья-анархисты наверняка приберегли бумагу для будущей революции. Он собрал все ценное, что помещалось в два чемодана; остальному придется подождать.

Как раз наступил летний зной, и его путь через Лондон оказался изматывающим. Все говорили, что в войне считай уже победили: фашисты отступали на всех фронтах, церковные колокола возвещали победу за победой. И все же у него было странное ощущение, что сражения никогда не кончатся. Каждое наступление приносило новые ужасы: новое наводящее страх оружие, новые истории о зверствах на востоке, загоняющие британское население на новые вершины патриотического возмущения.

Он присел передохнуть в чайной «Лайонс», достал рукопись и от руки написал к ней сопроводительное письмо.

Рукопись попала под бомбежку, поэтому я так долго не мог ее отправить. Если прочитаете сами, увидите, что на данный момент ее содержание неприемлемо, но я не согласен ни на какие изменения. Кейп или МИ – по его письму неясно – внесли идиотское предложение, чтобы большевиков символизировали любые другие животные, кроме свиней. Я, конечно, не мог изменить образ.

Он задержался у почты, купил конверт и отправил письмо Т.С. Элиоту[70], «Фабер и Фабер», дом 24 по Рассел-сквер, Блумсбери, Лондон, WC1.

* * *

Прошло четыре недели. Перед тем как отправиться в «Трибьюн», где он устроился литературным редактором, он просмотрел утреннюю почту. В ней было письмо от «Фабер»:

Мы не уверены, что это верная точка зрения для критики текущей политической ситуации… Ведь ваши свиньи куда умнее остальных животных и потому лучше подходят для управления фермой – более того, без них Скотного двора вообще могло бы не быть; поэтому (могут сказать люди) требуется не больше коммунизма, а больше трудящихся во благо общества свиней… Мне очень жаль, потому что тот, кто это издаст, естественно, получит возможность издавать ваше будущее творчество, а я его ценю, потому что это хорошие тексты, в которых чувствуются фундаментальные принципы. Мисс Шелден пришлет вам рукопись отдельно.

Вот тебе и суждение великого Т.С. Элиота! В начале войны Оруэлл обвинял его в подспудной симпатии к фашизму – а теперь он в рабстве у красных. Цирковые псы скачут, когда дрессировщик щелкает кнутом, но хорошо выдрессированный пес – тот, который делает сальто даже раньше, чем увидит кнут. В списке оставался еще один издатель. Оруэлл направился в центр.

* * *

Он вошел в толкучку главного бара «Бодега» на Бедфорд-стрит, у Стрэнда, и в нос тут же ударил кислый запах пива и пота выпивающих здесь извозчиков. Он пришел вовремя, чтобы перехватить Фредрика Варбурга, как раз здесь отобедавшего. Он взглянул на Варбурга: высокий, грузный, в дорогой одежде, с напомаженными волосами и мундштуком в зубах. Странное место для успешного издателя; Оруэлл предположил, что Варбург здесь скрывался от легионов приезжих поэтов, кишащих в Фицровии, как тараканы.

– Сержант Оруэлл, что тебя сюда привело? Надо было назначить встречу, пообедали бы вместе.

– Мне нужно с тобой поговорить, Фред. Я заходил в офис, но мне сказали, что ты здесь. Я забежал всего на минутку.

Они сели за стойкой. Варбург заказал по полпинты темного эля, которые они мгновенно осушили.

– Оруэлл, только не говори, что у тебя опять разбомбили дом! Чертовы ракеты.

– Вообще-то, разбомбили, но я по другому поводу. Коммунисты из МИ занесли мою новую книжку в черный список. Вредная для военных усилий, для англо-советских отношений и прочая чушь. Этот чудик Элиот пляшет под ту же дудку. В общем, если интересно, то она твоя. – Он расстегнул кейс и достал тонкую стопку, уже затрепанную множеством рук. – Вот крамольная рукопись. Теперь она только твоя, Фред, – если найдешь бумагу, чтобы напечатать. А не захочешь – напечатаю сам, подпольно, на деньги Астора.

– Как называется?

– «Скотный двор».

– Необычно!

– Это про животных, которые взбунтовались против фермера, – и это очень антирусский текст. Боюсь, антирусский даже для тебя. – Впрочем, Оруэлл знал, что Варбург, издавший «Памяти Каталонии», когда на книгу никто и не смотрел, и при этом потерпевший убытки, – самый отважный издатель в Англии.

– Ты путаешь меня с моей женой, Оруэлл. Это Памела обожает русских как никто другой. Сталин в ее глазах непогрешим.

Выйдя из «Бодеги», они направились на восток по Стрэнду, прислушиваясь к шуму самолетов-снарядов. Задержались у разбомбленного Королевского суда Лондона, напротив выжженных руин церкви Святого Климента Датского, разрушенной три года назад во время налета. Оруэлл снова взглянул на развалины, словно позабытые на своем одиноком островке посреди перекрестка, на почерневшие стены и поросший деревцами и кустами шпиль.

– Апельсинчики как мед[71], – пробормотал он. – Фред, а я тебе не говорил, что хочу когда-нибудь написать книгу детских стишков?

– Вообще-то, на них довольно хороший спрос. Я бы заинтересовался, Оруэлл… если бы мог найти бумагу.

Они подняли глаза и обнаружили, что стоят под статуей Сэмюэла Джонсона[72], читающего свой словарь.

– Говорят, сходство весьма отдаленное, – сказал Оруэлл.

– А ведь этот человек восемь лет работал над словарем. Причем один.

– Теперь над этим работают целые комитеты. И куда быстрее.

– Как думаешь, почему он это не бросил? Деньги? Эго?

– Уважение, Фред. К словам.

– Ко всем ста сорока двум тысячам.

– Нынче люди хотят уничтожать слова. – Оруэлл помолчал. – Или, по крайней мере, их смысл. Во времена Джонсона у правительства на это не хватало организованности. Ему, чтобы ты знал, за составление словаря даже дали королевскую пенсию. Сейчас так не бывает.

– Сейчас нет. – Варбург хлопнул по обгорелой стене развалин. – Во время того же налета, когда разрушили эту церковь, загорелся и мой склад. Сотни тысяч книг – все пропали. В том числе, насколько помню, и твои.

– Уничтожь литературу, Фред, – и станет проще уничтожать людей. В наши дни можно даже убийство совершить, главное – назвать его как-нибудь по-другому.

Варбург оглядел разрушенную улицу и склонил голову набок.

– Ковровая бомбардировка.

– Да.

Обычно безмятежное лицо издателя посуровело.

– Решение еврейского вопроса. – Он оглянулся на статую. – Полагаю, ты тоже слышал эти истории.

– К сожалению, да.

– Что же за мир мы сотворили? Женщины, дети…

– Остается только гадать обо всех ужасах, Фред.

– Вот же сволочи! Чертовы сволочи!

Оруэлл тронул его за плечо.

– Старина Джонсон – вот кого бы в наше время.

– Определенно. – Варбург оглянулся на него. – Твоя новая книга, Оруэлл. Говоришь, она против коммунистов?

– Да, и нацистов.

– Что-то мне подсказывает, Памела будет мной очень и очень недовольна.

Они пожали руки.

– До следующей встречи.

Перед тем как уйти по Флит-стрит, Оруэлл взглянул напоследок на распотрошенную церковь. «Когда слова теряют смысл, мы бомбим прошлое в пыль». Он вернулся мыслями к той разрушенной церкви в Барселоне, где когда-то целую ночь прятался от сталинских агентов. Попытался вспомнить стишок дальше, но в голову пришла только концовка:

Вот зажгу я пару свеч – ты в постельку можешь лечь.

Вот возьму я острый меч – и головка твоя с плеч.

6

Он прошел еще тридцать метров по Стрэнду, вошел во Внешний Храм[73] и через него – в редакцию «Трибьюн». Контора была крошечной и раньше принадлежала барристеру, но теперь ее беспорядочно набили всяческой мебелью, что придавало ощущение непостоянства и напоминало съемные комнаты, которые он терпел десять лет назад. Оруэлл рассеянно перекладывал на столе скопившиеся книги, присланные на рецензию, обратив внимание только на «Дорогу к рабству» австрийского экономиста с нацистским именем Фридрих Август фон Хайек[74]. На ненужные стихи и статьи его сейчас просто не хватало, так что он их все собрал и сунул в и без того забитый ящик, прижав деревянной линейкой, чтобы ящик задвинулся.

Наверху стопки писем лежало разгневанное послание от Джеймса Бёрнема, возмущенного каким-то его отзывом в «Трибьюн». В начале войны Бёрнем предсказал сперва победу нацистов, потом – Советов, а теперь вот верил, что послевоенным миром будут править три блока, возглавляемые Советским Союзом, Японией и Со – единенными Штатами, и они будут сосуществовать в некоем стазисе постоянной тихой войны. Все будут по-своему тоталитарны и управляться самоизбирающейся олигархией. Оруэлл видел, что Бёрнем всего лишь фанат грубой власти и к тому же из тех раздражающих писателей – обычных среди марксистов и бывших марксистов, – у кого под рукой сразу десяток взаимоисключающих идей, которые они искусно тасуют, незаметно подправляя свои же определения и пророчества. Они это звали диалектикой, но он придумал собственное название: двоемыслие. «Все мы гении, – думал он, если выдумаем собственную логику и будем исправлять предсказания постфактум». Он презирал Бёрнема, но был вынужден признать его правоту насчет того, куда движется мир. И решил на этой неделе писать колонку о его новой зловещей теории.

Уже час спустя, подыскивая уместную пренебрежительную концовку, он вдруг подумал, что, несмотря на самообман и лицемерие, Бёрнем сослужил миру добрую службу. Он сбросил маску и выставил всем на обозрение единственную цель современной политики: власть ради власти. Все остальное – мишура. Как их ни назови – комиссары, гауляйтеры или капиталистические менеджеры, – а философия у бёрнемовских правителей одна: контроль, манипуляция, координация – подавление всей радости жизни под предлогом эффективности, продуктивности и рациональности. Мир, где у истинных человеческих чувств нет ни смысла, ни места. Конец человека. Бёрнем называл это менеджеризмом, но точнее будет сказать «незаметный вид тоталитаризма». Вот реальная угроза будущей свободе, и ей нужно противостоять – или проиграть, возможно, уже навсегда. Вот сапог, что давит на шею человечества, и впервые Оруэлл увидел это в Испании.

Он начал печатать, торопясь сохранить ясность мыслей, пока в голову не ворвался какой-нибудь новый аргумент и не спутал их. «В чем Бёрнем и его единомышленники ошибаются, так это в распространении идеи, будто тоталитаризм неизбежен и поэтому мы не должны ему противостоять…» – написал он.

Он вынул текст из пишмашинки и передал Салли.

– Отдашь Кимхе, ладно, Сал?

Она положила перед ним новое письмо.

– Снова этот гений Уолтер.

– Посмотрим, на что он жалуется в этот раз, – энергично отозвался Оруэлл, откинувшись на спинку стула с сигаретой в левой руке. Открыл письмо и обнаружил внутри записку почерком Салли: «Сегодня у меня?» Он покачал головой и произнес одними губами: «Прости». Он уже договорился об обеде с Маггериджем[75] и Пауэллом. Обед легко можно было бы перенести, и в прошлом Оруэлл бы так и поступил, но теперь, когда в его жизни появился Рикки, это казалось неправильным.

Мартин Уолтер – самонареченный куратор «Британского института науки писательства ЛТД.» – осаждал рубрику писем несколько месяцев, с тех пор как Оруэлл в своей колонке «Как мне угодно» высмеял его претензии на «решение проблемы писательства».

– Уолтер, господа, – громко произнес Оруэлл, взмахнув письмом над головой. И начал зачитывать всему маленькому офису: – «Я установил, что устройство „сюжета“ строго научное, и посему вывел научную формулу, согласно которой строятся все успешные романы. Прислав в Институт всего одну гинею, вы узнаете секрет романа и писательского успеха. Надежность наших методов могут подтвердить множество известных авторов».

– Как думаешь, попросить у него назвать хоть одного известного автора? – спросил редактор «Трибьюн» Джон Кимхе. – В конце концов, кто купит тоник для волос у лысого?

– Да он сумасшедший! – воскликнул кто-то еще.

– Напротив, – ответил Оруэлл. – Он, конечно, мошенник. Но его мошенничество работает только потому, что ему хватило смекалки открыть истину.

– Ну-ка, Джордж, поведай нам свою теорию, – рассмеялся Кимхе. – Что же там такого открыл Уолтер?

– Ну как же – государственную координацию искусства. Взгляните хоть на стопку книг у меня на столе. Готов спорить, что предскажу в разумных пределах точности доводы и доказательства в каждой.

– Даже в художественной литературе?

– Особенно в художественной. Сюжеты, персонажи, стиль – все совершенно предсказуемо.

– Продолжай!

– Наши нынешние методы слишком неэффективны. Книги можно с легкостью массово выпускать на конвейере – по какой-нибудь алгебраической формуле. Сократить человеческую инициативу до минимума.

В офисе уже слушали, посмеиваясь, все.

– Нужны только директива сверху и подрихтовка отрядом усталых ремесленников, вроде вас – специально обученных подчинять свой стиль требованиям издательства, партии или кого угодно во власти. Разве не так делаются фильмы «Диснея»? Да и машины «Форда». Если подумать, принцип тут один.

Они с интересом ждали, что он скажет дальше.

– Соответствовать параметрам несложно. Подбери правильную идеологию партии, события, стиль – любовный роман, детектив или трагедия, – поверни рычаг – и готово: на выходе получится книга не менее читаемая, чем вот эта макулатура передо мной. Авторы? Да кому они нужны? Автоматизировать можно даже рецензирование. Чем я, собственно, сам и занимаюсь.

– Джордж, право! Какой циничный взгляд для литературного редактора.

– Но я говорю серьезно. Не сомневаюсь, что в России уже так и пишут. Глеб Струве[76] считает, что там уже двадцать лет не выходило ни одного достойного литературного произведения. Это все объясняет.

– Тебе бы написать об этом колонку, Джордж.

– О, напишу. Не извольте волноваться.

* * *

У Ная Бевана оказался неожиданно высокий голос, который он повысил еще больше, когда приблизился рокот ракеты. Он как раз закончил набрасывать передовицу следующей недели о национализации угля, когда пульсирующий шум резко оборвался – причем пугало, что еще не пройдя над головой. Остальные члены редколлегии «Трибьюн» сидели притихнув, ожидая взрыва. Как ни глупо, никто не спрятался под тяжелый дубовый стол, чтобы укрыться хотя бы от осколков стекла и кирпичей, но все машинально уперлись в него руками – и ждали, ждали… Оруэлл видел: они думают то же, что и всегда: «Боже, лишь бы упало на кого-нибудь другого». Поправил перед собой стопку страниц, стараясь казаться невозмутимым, и, глянув в окно, увидел, как маленькая черная бомба, словно торпеда с крыльями, неуклюже плюхнулась со звуком «крумп» где-то за рекой, за горизонт уже разбомбленных крыш и разрушенных церковных шпилей.

– Похоже, Степни, – сказал он. – Снова досталось Ист-Энду.

«Рабочие, – подумал он, – рабочие умеют переносить и не такое».

– Ближе обычного, – сказал Беван. Это разрядило напряжение, и они продолжили. – Оруэлл, тема твоей колонки на этой неделе?

– Одно слово, Най: Варшава.

В прошлые недели Красная армия выжидала на восточном берегу Вислы, глядя, как нацисты уничтожают польскую Армию Крайову, которая, вдохновленная Сталиным, восстала накануне предположительного освобождения[77].

– Это не то чтобы литературная тема, Джордж. Клем Эттли[78] будет мной недоволен, если мы опять вскроем эту рану. Но тебя, видимо, не переубедишь. Полагаю, нам ожидать новых разгневанных писем и отмен подписки?

– Да, скорее всего.

– Мы уже освещали тему Варшавы, и мне казалось – довольно резко.

– Недостаточно.

– Ну и что ты там написал? Не ознакомишь нас? Предупрежден – значит вооружен, и все такое.

– Да просто правду. Что реакция британской прессы труслива. Смелые поляки вышли против Гитлера с одними пистолетами да немногими трофейными винтовкой, а мы к ним относимся как к школьным хулиганам, которые плохо себя ведут.

– Многое из этого уже не раз повторялось в наших редакторских колонках.

– Но не всё, товарищ председатель.

– Да, тут ты прав, Джордж, не всё. Господин редактор, ваше слово?

Заговорил Кимхе:

– Мы запланировали на следующий номер колонку, где обрисуем, что нам известно о прошлых неделях. На мой взгляд, со стороны поляков было неразумно действовать так рискованно, зная о политике русских по отношению к Армии Крайовой.

– То есть зная, что русские позволят нацистам их истребить, – сказал Оруэлл. – Зачем эти экивоки, Джон? Давай опустим абстракции и скажем как есть.

– Я не имел в виду, что цена их решения не была бы высока.

– Цена? Мы тут будто бухгалтерией занимаемся. Как думаешь, что случится, когда восстание подавят, – а без помощи русских его подавят обязательно?

Оруэлл огляделся.

– Ну хорошо, я вам скажу. СС казнят всех, кого найдут. С женщинами и детьми, надо полагать, обойдутся как обычно. Кажется, сейчас они пользуются термином «переселение». В сравнении с этим Лидице два года назад покажется пикником[79].

– Здесь есть две стороны, Джордж, – заметил Беван. – Очевидно, что польское правительство в эмиграции хочет освободить Варшаву раньше прибытия Красной армии, чтобы иметь разменную монету. Они тоже борются за власть.

– Две стороны? Разменные монеты? Да как можно рассудительно относиться к Сталину? – Он оставался спокойным, но говорил пылко. Вся комната затихла. Он медленно и размеренно продолжил: – За нечестность и трусость по отношению к диктаторам рано или поздно приходится платить. Нельзя сегодня лизать сапоги советскому режиму – или любому другому кровавому режиму, – и на следующий день вдруг вернуться к приличиям. Шлюха однажды – шлюха всегда.

– Дай-ка угадаю, кого ты зовешь шлюхой, Джордж, – сказал, посмеиваясь, Беван. – Кингсли Мартина[80].

– Его «Ньюс Хроникл» и «Нью Стейтсмен», конечно же.

– Кингсли обязательно снова затаскает нас по судам, – сказал он с улыбкой. – Чтобы его отговорить, придется раскошелиться на очередную бутылку доброго кларета в «Эль Винос».

– Напомню, что Советский Союз тоже тяжело пострадал в этой войне и что он наш союзник, – сказал Кимхе.

– А еще вроде как союзник поляков! – ответил Оруэлл. – Джон, в будущем не может быть прочного союза на основе того, что Сталин всегда прав. Миру пора уже отбросить малодушные иллюзии насчет коммунистов, как он уже однажды отбросил иллюзии о нацистах. И в этот раз – лучше бы пораньше.

– Поляки потеряют здесь поддержку, если реакционные элементы в их правительстве продолжат эксплуатировать страдания своего народа.

Оруэлл застонал про себя. «Какой же механической становится речь у тех, кто пытается прикрыть неприятную истину», – думал он.

– Реакционные элементы? Эксплуатировать страдания народа? Как же легко оправдать убийство сотни тысяч невинных, просто нацепив ярлык! «Ты реакционер – получай пулю. Ты еврей – полезай в печь». Как мы можем звать себя социалистами и демократами, если оправдываем резню?

Беван окинул взглядом людей за столом.

– Не буду спрашивать мнения собравшихся, Джордж, потому что не уверен, что тебя поддержат. Я считаю, мы уже категорически высказывались по этому вопросу и наверняка испытываем терпение наших читателей. Но тебе мешать я не буду.

– Не будешь. Потому что думаешь, что я прав. Нужно показать миру, что социализм – это не только пирамиды трупов и тайные полицейские застенки.

– Да, товарищ, мы знаем. – Все уже не раз слышали его мнение на эту тему. – Так что там с остальными статьями? Мы когда-нибудь дождемся твоих обычных вещей, которые так нравятся читателям? Было бы неплохо еще и привлекать подписчиков, а не только отпугивать. Ну, знаешь, статьи о том, как заваривать чай или растить розы, или почему взлетели цены на поддержанные будильники?

– Да, есть кое-что, что тебе понравится, Най. Почему нужно вежливее говорить с таксистами.

– О, замечательно. А что-нибудь еще – быть может, слегка литературной тематики? В конце концов, ты у нас редактор литературной рубрики, верно?

– Тоже имеется. Как написать роман с помощью машины.

– Превосходно.

7

Ислингтон, февраль 1945 года. Айлин каким-то чудом разыскала для них постоянную квартиру взамен развороченной ракетой. Все как ему нравится – высоко, прямо под крышей, где можно хотя бы тушить зажигательные снаряды, – но, как ему сказали, квартира стояла пустой как раз потому, что она под крышей и во время налетов превращалась в западню. Спускаясь, он услышал через приоткрытую дверь, как соседка – потрепанная жизнью работяга всего тридцати лет, чей муж пропал в каком-то лагере военнопленных на Дальнем Востоке, – трудится над кухонной раковиной, в которой он на прошлой неделе помогал прочистить засор. Его легкие были не в лучшей форме. «Слава богу, я спускаюсь, а не поднимаюсь», – подумал он.

На нижнем этаже он открыл дверь и впустил зябкий зимний воздух, потревоживший пыль и вызвавший у него кашель. Он затянул шарф потуже и застегнул на все пуговицы пальто поверх своей формы капитана. Он согласился на предложение Астора стать военным корреспондентом и как раз выезжал в аэропорт, на рейс в Париж. Он сам знал, что это прокрастинация. Книга! Нужно работать над книгой – но часто ли писателю доводится увидеть фронт? И вообще: посмотреть на тоталитаризм вблизи, узнать, на что он похож на самом деле, стоит того.

Он закинул сумку на плечо и потопал по Кэнонбери-сквер, чьи георгианские террасы когда-то считались фешенебельными, а теперь стали окраинами Ист-Энда. Район тяжело перенес войну – мостовые и стены всюду покрылись трещинами, кое-где стояли большие деревянные брусья-подпорки, по меньшей мере четверть окон на улице была выбита и заколочена. Он прошел мимо квартиры Коппа. Тот каким-то образом выбрался из тюрем как фашистов, так и коммунистов и поселился неподалеку от Айлин – что было довольно неуютно и, как порой казалось Оруэллу, подозрительно. Скоро Оруэлл уже вошел в квартал пролов на Аппер-стрит.

Стоило свернуть за угол, как поднялась неразбериха, люди побежали по укрытиям. Он услышал странный двойной треск, за ним – внезапное шипение. «Тромбон, прямо над головой», – бросил ему прохожий рабочий в грязной спецовке, схватил за руку и затянул в подъезд. И тут же раздался грохот, невероятно громкий, мостовую и уцелевшие витрины магазинов сотрясло, хоть растущий столб дыма и обломков говорил, что ударило не меньше чем в миле от них. «Тромбоном» лондонцы прозвали новую, еще более смертоносную ракету немцев, официально известную как V–2.

– Чтоб меня, какой же тогда будет следующая война? – произнес рабочий.

Оруэлл поблагодарил его и отметил, что, услышав его произношение, рабочий взглянул на него, словно на диковинного зверя, редкого в этой части Лондона. Затем он двинулся на юг, в сторону станции «Энджел», удивляясь, как быстро люди вернулись к обычному распорядку, хотя только что всего лишь в соседнем пригороде стерли с лица земли каких-то бедолаг.

* * *

Париж, март 1945 года. Затишье в три часа дня в «Клозери де Лила». Он оглядел почти пустое помещение. Через витрину слабо пригревало солнце. Тот же желтый свет, что он видел здесь в двадцатых.

В те времена кафе еще не растеряло гламура и дурной славы времен своего величия, когда здесь каждый день собирались личности вроде Хемингуэя и Фицджеральда, чтобы пить и писать до умопомрачения и безумия. Уже в 1929-м они стали казаться пережитками прошлого, последними великими из эпохи, когда литературу еще не поставили под ружье в политических баталиях. Тогда мир был невиннее, размышлял Оруэлл, радостная свобода так и распирала изнутри – сейчас это и представить невозможно. Сегодня в кафе писателей не было – только группка шахматистов, молча увлеченных своим сражением, да официант, то и дело спешно наполнявший им стаканы.

Он взглянул на часы. На войне никто не приходит вовремя. За ним наблюдал официант.

– Encoredu café, s’ilvousplait,[81] – попросил Оруэлл.

Дожидаясь кофе, он рассеянно нащупал в кармане пальто заряженный пистолет – кольт 32-го калибра, который Хемингуэй, у кого он накануне брал интервью, выбрал для него из своего арсенала в номере «Ритца». По слухам, когда ушли нацисты, по городу стали шнырять французские агенты Сталина, при малейшей возможности убивая противников партии. Лица, заподозренные в троцкизме, как Оруэлл, до сих пор считались врагами. Он не убирал правую руку с пистолета. Ни в чем нельзя быть уверенным, особенно в таком кафе, которое почему-то казалось самым подходящим местом для убийства. К нему кто-то приблизился, и он сжал рукоятку.

– Мсье Оруэлл… – Это был человек старше его на десяток лет, высокий и худой, густые светлые волосы зачесаны назад, открывая заметно измученное лицо. Его выцветший серый пиджак и бледные черты придавали ему призрачный вид. – Юзеф Чапский[82]. – Он чуть поклонился.

– Мсье Чапский. Рад знакомству, – они говорили на французском.

– Кёстлер[83] говорил, вы англичанин, который поможет рассказать правду о Польше. Он присылал ваши статьи из «Трибьюн».

Подошел официант и принял заказ Чапского – при этом Оруэлл заметил намек на презрение в лице официанта, когда тот услышал польский акцент.

Чапский вкратце поведал о себе. Он служил солдатом в составе элитного польского полка, в 1939-м попал в плен к Советам и сперва находился в лагере у города под названием Старобельск, но позже был переведен в Грязовец.

– Вы жили в советском концлагере? – Оруэллу отчаянно хотелось знать, на что это похоже.

– Два года, да.

Когда в 1941 году немцы вторглись в Советский Союз, продолжал Чапский, его освободили и отправили на поиски восьми тысяч офицеров-сослуживцев, которые стали бы ядром новой антинацистской военной силы.

– В конце концов я их нашел – с пулей в затылке, сваленными в массовую могилу у деревни Катынь. Сейчас в других местах находят захоронения гражданских – чиновников, юристов, учителей, интеллигенции.

– В советских киносводках говорится, что их расстреляли немцы.

– А в немецких – что их расстреляли Советы.

Похоже, истина зависела от того, чьи операторы проходили рядом с массовыми захоронениями.

– Им стреляли в затылок, – сказал Чапский, словно это все решало. – У немцев не принят индивидуальный подход.

Оруэлл вспомнил, что рассказывал Артур Кёстлер: НКВД всегда стреляет жертвам в затылок. Так значит, это правда. Они действительно живут в век, когда такое возможно – истребить цвет целой страны во имя равенства и братства.

– У вас есть доказательства?

– Доказательства? Смотря что вы имеете в виду. Вы не найдете ни одного документа во всей Польше или Советском Союзе. Все уничтожено, сокрыто или переписано.

– Заметание следов.

– В мире есть огромная дыра, где Советы хоронят истину. Однажды ее разоблачат, но пока что достаточно знать, что мертвые не разговаривают.

– Я был в Барселоне.

– Кёстлер рассказывал. Это одна из причин, почему я вам доверяю. – Чапский открыл потертый чемодан. – Вы просили доказательство. Вот оно. – Он передал книжку, написанную на французском. – Только намеки на истину, рассеянные уцелевшие факты. Помогите опубликовать ее в Англии и Америке.

Это была скорее брошюра, чем книга, тонкая и некачественно напечатанная. Клей, державший страницы, давно рассохся и рассыпался, но на корешке еще можно было разобрать название: Souvenirsde Starobielsk[84]. Он проглядывал ее, слушая Чапского. Пролистывая даты, списки и истории очевидцев об ужасных зверствах, он тут же понял их необычайную важность. То, что эти неудобные факты уцелели, дорогого стоило.

– Я сделаю, что смогу.

Они проговорили еще с час, потом Чапский собрался уходить.

– И еще одно, мсье Чапский.

– Что угодно.

– Вы встречались с чиновниками в Москве. Вы когда-нибудь встречались со Сталиным?

Чапский поморщился при упоминании имени.

– Нет.

– Жаль. Все мои знакомые, кто с ним встречался, оказались дураками.

– Но я вам так скажу: без него в 1941-м немцы взяли бы Москву. Я в этом уверен.

– Великодушно с вашей стороны.

– Это правда. И этого достаточно[85].

Они пожали друг другу руки, Чапский ушел. Оруэлл провожал его взглядом, пока тот не растворился в толпе на улице. Странное ощущение – словно видеть пришельца из могилы, носителя воспоминаний, которые забыли стереть.

* * *

Отель «Скриб», Париж, 30 марта. Он лежал в постели, курил и вспоминал события прошедшей недели, о которых расскажет в репортаже. Он преследовал тоталитаризм за Рейн, «до логова фашистского зверя», где ему стало плохо, пока артиллерия бомбила деревню, где стоял насмерть отряд СС. В горячке, в испарине, задыхаясь, кашляя кровью, он добрался до походного госпиталя в руинах Кельна – где врачи снова поставили ему диагноз «бронхит», – и затем вернулся в Париж.

Прерывистое тяжелое путешествие напомнило ему что-то из детства, и теперь он вспомнил что: бегство человечества из «Войны миров»[86]. Из окна грузовика-попутки он видел миллионы людей в движении: потерявших дом гражданских в лохмотьях, жаждущих отомстить своим мучителям; жалких военнопленных – грязных, заросших, изможденных, посаженных в огромные загоны из колючей проволоки, откуда, полагал он, многих в итоге отправят в огромные рабские трудовые лагеря на востоке. Тут и там попадались могилы, где падали замертво евреи и русские пленные во время маршей смерти. В местных деревнях отворачивались от несчастных беженцев, кто-то даже издевался, плевал на них. Всюду встречались дорожные заграждения и пробки, разрушенные дороги были забиты сгоревшими танками и машинами; он предполагал, что от Рейна до Марна не осталось ни одного целого моста и едва ли от Сталинграда до Брюсселя найдется город, чей центр не превратили в груду щебня. Лондон еще легко отделался, понял теперь Оруэлл. И вдруг подумал: если бы в 1925 году он предсказал, что мирную и цивилизованную Европу ждет такое разорение – что она превратится в развалины, на которых правят ненависть, всеобщее недоверие и жажда мести, – то его бы, скорее всего, заклеймили сумасшедшим.

Добравшись до отеля «Скриб», он достал печатную машинку, чтобы составить послание Астору. «Пройти по разрушенным городам Германии – значит усомниться в будущем цивилизации», – напечатал он. Впервые он не был уверен, что доживет до восстановления мира. А если мир и восстановят, возможно, все повторится вновь – ведь память людей так коротка.

Он уже не кашлял кровью, но горячка не спадала. Болезнь, вроде бы побежденная четыре года назад, снова собирала силы для атаки. Он достал из рюкзака документ, подготовленный до отъезда из Англии на случай, если фашистский снайпер не промажет во второй раз, – «Для моего литературного душеприказчика». Но теперь он знал, что истинный враг все это время находился внутри. Он сделал несколько правок, потом бросил страницы на пол. Этого жалкого списка маловато, чтобы остаться в памяти людей, особенно если Варбург так и не найдет бумагу для «Скотного двора».

«Скотный двор»! В Европе он чуть не забыл о своей небольшой книжке – так долго она шла к публикации. Мысль о ней взбодрила. После стольких лет он наконец нашел стиль, который ему нужен, – впервые смог написать о политике, не пожертвовав творческими задачами. Книга обречена на успех. Он не позволит себе умереть сейчас, когда победа так близка.

Он заставил себя подойти к раковине, отсчитал восемь таблеток сульфапиридина M&B (чтоб разбомбить эти чертовы бактерии в пыль!) и запил водой, отказываясь смотреться в зеркало. Пока он там стоял, пошатываясь, раздался стук в дверь. Он открыл, держась за край раковины, и обнаружил посыльного отеля, протянувшего начищенный поднос с телеграммой. Писали из «Обсервера» – наверняка это Айвор Браун, редактор, интересуется, где же его репортажи.

Оруэлл аккуратно вскрыл телеграмму, отложив конверт на будущие черновики. Она действительно была от Брауна, но не по работе. В ослабленном состоянии пришлось перечитать три раза, чтобы осмыслить простое, но ужасное послание: «АЙЛИН УМЕРЛА».

Той ночью он то погружался в горячечный сон, то вырывался вновь. Разум достраивал простой факт из короткой телеграммы: она умерла под ножом хирурга, скорее всего, из-за сердечного приступа после анестезии. Ей было всего тридцать девять. Ворочаясь в душном номере, он видел Айлин на каталке – как ее везут по больничному коридору длиной в милю, как она мирно улыбается ему. Затем она оказалась на тонущем корабле, уходила все глубже в зеленую воду, смотрела на него, но он ничем ей не помогал. В ее глазах не было укора, но оба знали, что она там, потому что он – тут…

* * *

Только через два дня он попал в Ньюкасл и на похороны, а теперь, вернувшись в Ислингтон и передав Рикки под опеку Коппов, он наконец просмотрел письма, которые Гвен забрала из больничной палаты Айлин.

«Дорогой, твое письмо пришло этим утром… Я печатаю в саду. Разве не чудесно? Ричард сидит в новенькой коляске, голенький, без штанов, разговаривает с куклой. Я купила ему и манеж, и высокий стульчик, и грузовик – причем за ужасную сумму денег. Пришлось тут же заставить себя забыть цену, но, по-моему, важно, чтобы у него был свой грузовичок…»

Он было заплакал, но взял себя в руки и читал дальше. Смотреть в лицо правде – вот что должен делать человек.

«Гвен позвонила хирургу Харви Эверсу, мне сказали немедленно ложиться на операцию. Видишь ли, у меня обнаружили „опхуоль“ (как можно возразить против „опхуоли“, верно?) Это довольно тяжко. Стоит страшно дорого. Главное, что меня беспокоит, – я действительно не верю, что стою таких затрат, но если ничего не делать, то умирать я буду еще дольше, все время расходуя деньги».

Единственное, о чем он мог думать, чтобы не сломаться окончательно, – она не знала, что ждет впереди.

«Возможно, ты никогда не получишь это письмо, но я хочу кое о чем попросить, о чем еще никогда не говорила. Пожалуйста, бросай „литературную жизнь“ и снова стань писателем. Это значит – уезжай из Лондона. С моей точки зрения, бесконечно лучше жить в деревне на 200 фунтов в год, чем в Лондоне с любыми деньгами. Это будет лучше и для Ричарда, так что тебе не из-за чего переживать. Я поддерживала контакт со знакомым Астора на Джуре по поводу пустой фермы – Барнхилла. Он говорит, дом большой, с пятью спальнями и всем, что может понадобиться, чтобы жить там двенадцать месяцев в году…»

Он дочитал письмо, но в конце нашел еще одно, краткое и рукописное.

«Дорогой, сейчас мне проведут операцию – уже поставили клизму, сделали укол (морфий в правую руку, теперь это мешает), очистили и упаковали в вату и бинты, словно дорогую картину. Когда все будет кончено, я напишу еще. Это хорошая палата – на первом этаже, чтобы было видно сад. Не ахти какой, только одуванчики и вроде бы резуха, зато есть славный газон. Моя койка далеко от окна, но повернута в правильную сторону. Еще я вижу камин и часы…»

Он перевернул страницу в поисках продолжения. По крыльям носа сбежали две слезы. Он помнил, что они говорили друг другу в Барселоне: оставаться верными друг другу, оставаться людьми несмотря ни на что – вот и все, что на самом деле важно.

«Бросай „литературную жизнь“ и снова стань писателем». Он утер слезы платком, сложил ее письма и убрал назад в конверт.

Выдвинул нижний ящик стола и нашел под стопкой страниц старую коробку из-под шоколада. В ней, под стеклянным пресс-папье, хранились пожелтевшие вырезки из конца 1930-х, а под ними – два блокнота в твердой обложке. Первый – тот старый, где он вел дневник; его он отложил. Второй, с бордовой обложкой, – купленный два года назад, сразу перед тем, как пришла идея «Скотного двора», – он как раз и искал. Он листал его, пока не нашел название «Последний человек в Европе».

8

Лондон, январь 1946 года. Ферму еще не подготовили, поэтому он проводил дни в уже хорошо знакомых лавках старьевщиков и на черном рынке – искал дефицитные вещи, которые понадобятся на острове. Блуждая по Ислингтону, он вдруг оказался в книжном магазине. Первый тираж «Скотного двора» разлетелся за недели, и Варбург заверял, что второй уже на прилавках. Он вошел и огляделся. Поискал в новых поступлениях, потом в литературном разделе, но безуспешно. При виде «Возвращения в Брайдсхед» Ивлина Во его уколола зависть. А о его книге – ни слуху ни духу. Не могла же гравитация уже утянуть ее с полок на уровне глаз до уровня обуви или оттуда – в стопку остатков?

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Это была продавщица, больше напоминающая директрису, – один ее тон намекал, что она, скорее всего, поймала книжного воришку.

– «Скотный двор»?

– Детский раздел, сразу за вами. Я слышала, ребятишки ее обожают.

Она так и стояла между ним и дверью, присматривала, и у него не осталось выбора, кроме как уйти в конец магазина и притвориться, будто он знакомится с собственной книгой. Он глянул на обложку: «Скотный двор: Сказка». Как тут упрекнуть продавщицу? Открыв первую страницу, он вспомнил, что Варбург убрал предисловие с критикой интеллектуалов, которые пишут на любые советские темы с подсознательной самоцензурой. Как обычно, Варбург сделал это в последний момент, чтобы Оруэлл не мог возразить. «Ни к чему ограничивать продажи одними любителями политики, – сказал издатель. – Пусть читатели толкуют ее как хотят». Может, Варбург и прав, но тот факт, что книга попала в детский раздел, похоже, говорил об обратном.

Администраторшу отвлек другой покупатель, и она перешла в соседний зал. Он взял две жиденьких стопки «Скотного двора», переложил на столы с табличками «Литература» и «Политика», задвинув подальше новую ужасающую работу Уэллса, которую он недавно отрецензировал как можно мягче, – в конце концов, старик уже при смерти. Оглянувшись напоследок, Оруэлл открыл дверь и ушел.

* * *

Тем вечером Сьюзан – молодую нянечку, которая теперь жила с ними и приглядывала за Рикки, – разбудили призывы на помощь. Она нашла Оруэлла лежащим на спине в коридоре. Единственным признаком жизни была пузырящаяся кровь в уголках рта – она медленно стекала на подбородок и пачкала поношенную пижаму.

– Что мне сделать?

– Принеси лед и кувшин с холодной водой, – выдавил он.

Несмотря на хромоту – последствия детского церебрального паралича, – она сумела дотащить его до кровати, завернула в облезлое полотенце лед и приложила ему ко лбу. Он весь горел.

– Теперь я вряд ли долго протяну, – сказал он с одышкой, дожидаясь, когда остановится кровотечение. В конце концов он заснул, пока она держала его руку.

Когда он проснулся на следующее утро, она запретила ему вставать с постели. Так он пролежал еще две недели, отправляя телеграммы с объяснением задержек всем редакторам, которые требовали рецензий и статей. Он внезапно стал одним из самых востребованных писателей в мире – «Скотный двор» оказался бестселлером. Через неделю Сьюзан вызвала врача – под предлогом болезни Рикки. Врач был не самого большого ума – поверил в обычные отговорки Оруэлла и не нашел ничего серьезнее плеврита.

* * *

Остаток зимы он провел дома, выходя, только чтобы купить припасы для поездки на Джуру. Уголь почти весь вышел, а уровень газа был таким низким, что обогреватель зажигался с трудом – казалось, мучениям этой мерзкой поры не будет конца. Он так ничего и не достиг – книга не продвинулась ни на слово.

Затем, с началом апреля, – чудо весны. На Лондон нахлынула волна тепла, а с ней словно и солнце засияло ярче. Он распахнул частично забитые окна и оглядел площадь. Чумазая бирючина позеленела, на каштанах распускались листья, на соседних оконных клумбах показались одуванчики. Даже форма полицейских патрулей словно стала синее. На глиняный горшок с недавно растаявшим льдом вспорхнул воробей – ополоснулся впервые с сентября. Им еще предстояли сборы на Джуру, куда они отправлялись всего через несколько дней, но сейчас, упиваясь свежим и теплым воздухом, он решил сводить Рикки и Сьюзан на обед.

Коляска стояла внизу в подъезде. Они с Айлин хотели купить малышу что-нибудь роскошное – как те мини-кареты, которые еще в двадцатых катали по Гайд-парку нянечки титулованных семей, – но получилось найти только этот странный агрегат, напоминавший помесь шезлонга и офисной тележки. Они вышли через заднюю калитку и прошли Элвин-Виллас к Кэнонбери-тауэр, потом – через соседний сад. Он задержался, чтобы показать Сьюзан и Ричарду дерево, предположительно посаженное то ли сэром Томасом Кромвелем, то ли сэром Фрэнсисом Бэконом, – уже забыл, кем. Из залитой дождем воронки квакнула жаба. Он прислушивался и прочесывал траву, пока не нашел ее на кочке под крокусом: сморщенное тельце с огромными глазищами – словно полудрагоценными камнями с золотым контуром, как иногда бывают в кольцах с печатками. Жаба сидела с таким торжественным видом, что чем-то напомнила строгих англокатоликов под конец Великого поста. Уничтожить природу так и не смогли ни Гитлер, ни Сталин, ни остальные менеджеры.

Они прошли еще сотню метров до его любимого паба – «Кэнонбери». Он находился всего в паре минут ходу от Аппер-стрит, но всегда был свободен от пьяниц или гуляк и к тому же сохранил все солидную и комфортную грубость девятнадцатого века – никаких тебе стеклянных столиков, фальшбалок или пластмассы, крашенной под древесину. Они вошли и сделали заказ.

– Привет, – сказала барменша. – Чего изволите?

Все барменши – среднего возраста и неброские, не считая изредка яркого цвета волос и сильного аромата духов, – знали его как мистера Блэра, вдовца с аристократическим выговором, который писал книжки и был каким-то знаменитым социалистом. Они со Сьюзан взяли ростбиф с картошкой и горохом и булочку с вареньем, которую он оставил для Рикки, – не так плохо всего за шесть шиллингов. Его любимого стаута на кранах не было, так что он попросил пинту темного бурого эля, а для Сьюзан – полпинты чего-то полегче.

Несмотря на теплую погоду, в камине успокаивающе потрескивал огонь, и они сели поближе к нему, обсуждая переезд на Шотландские острова. Пока он пишет, Сьюзан будет присматривать за Рикки, а его младшая сестра Аврил – за хозяйством. «Мы будем в безопасности от неизбежных атомных бомб, – весело заявил он. – Нынче все мечтают спастись от атомной войны, а мы возьмем и правда спасемся. Пусть бомбят хоть Лондон, хоть даже Глазго – мы и не заметим».

Во время еды до них долетали обрывки разговоров среди посетителей – о футбольных ставках, внуках, больных суставах, недержании. С самого конца войны он не слышал в пабах ни слова о политике. С самых тридцатых не слышал, чтобы кто-нибудь из рабочего класса называл собеседника «товарищем» или даже говорил что-нибудь «идеологически верное». Борьба Бевана за создание социалистической медицинской системы, планы правительства Эттли по национализации угля, стали и железных дорог, возвращение военнослужащих на полную занятость – ничто не заботило тех, во чье имя все это делалось и на кого социалистическое движение возлагало такие надежды. И все же в войне победили именно они. И только они могли помешать интеллектуалам сделать мирное время бесчеловечным и невыносимым. Без них все лишения и жертвы войны были бы зря – людей бы организовали и модернизировали во что-то бездушное и нестерпимое.

Во дворе паба стояли качели и горки, и после еды Сьюзан повела Ричарда поиграть перед тем, как пойти домой и уложить его спать. Оставшись один, Оруэлл взял еще пинту и вышел на солнышко, посмотреть на них и перекурить. За зелеными столиками в тени платанов погодой наслаждались целые семьи – иногда сразу три поколения, – посмеиваясь радостному визгу детишек в песочнице. Он следил, как молодые матери – девушки восемнадцати-девятнадцати лет – вручали малышей девочкам лет тринадцати-четырнадцати, и те играли с ними как с куклами. Другие – лет шестнадцати-семнадцати, с густым слоем макияжа, – попивали газировку и строили глазки парням сурового вида на улице за оградкой. «Вот и вся их жизнь как на ладони», – думал он: родиться, расцвести в недолгий период красоты и сексуального желания, в тридцать достичь среднего возраста – и к сорока раздаться в бабуль, одержимых сплетнями и азартными играми.

Но вдруг он осознал: несмотря ни на что, им не нужны Ласки или фон Хайек, чтобы учить их, как жить. Не нужны книжки от Голланца, чтобы страдать и приближать революцию и дни вечного счастья. Их любовь друг к другу, удовольствие от простых радостей жизни, их природное недоверие к власти – все то, что обещали революционеры, пряча за громкими словами вроде «братство», «равенство» и «демократия», – появляются сами по себе. Люди тянутся к счастью так же, как цветок тянется к свету, как шахтер поднимается на поверхность в конце каждой смены.

В Уигане это казалось ему слабостью, примером политической инертности. «Вот бы сделать их сознательными», – думал он. И только сейчас понял, как ошибался. Только сейчас видел, что они собой символизировали. Это рабочие – а не менеджеры или интеллектуалы – хранят истинный человеческий дух в самых своих костях. Им достаточно просто выживать – что они делают и так, – чтобы передавать этот дух до лучших времен. Если и есть надежда на будущее, то вот она, перед ним.

Он опустошил стакан, встал и позвал Сьюзан. Им еще предстояли сборы. Остров ждал.

III

1

Джура, май 1946 года. Путешествие почти закончено. Оно заняло почти два полных дня: на метро из Ислингтона до Паддингтонского вокзала, с тяжелыми багажом и припасами; на ночном поезде – в Глазго; из Прествика на древнем самолете «Скоттиш Эйрвейс Рапид» – до Айлы; машиной и паромом – до Крейгхауса; затем еще тридцать километров по кочкам болотистых проселков на почтовом фургоне, который на Джуре заодно служил такси. Выбраться из машины оказалось гораздо труднее, чем забраться. Он то опускал голову, то выворачивал, поставил сперва левую, потом правую ногу на залитый дождем гравий фермы Флетчеров, а потом уперся локтями, словно акробат, выбирающийся из ящика. Задержавшись передохнуть и наполнить легкие чистым островным воздухом, он услышал хруст шагов по гравию и повернулся к своей новой домохозяйке, Маргарет Флетчер.

Та невольно отшатнулась на полшага и, словно машинально, прикрыла рот рукой.

– Вам же рассказали, какая здесь жизнь? – спросила она.

Он непонимающе посмотрел на нее, отметив только, что ее акцент английский, а не шотландский. Это была высокая и слишком утонченная женщина, чтобы жить в такой глуши, даже будучи женой лэрда.

– Ближайший врач – на Айле, – продолжила она. – У нас даже телефона нет.

– Миссис Флетчер? Эрик Блэр. Здравствуйте, – даже его голос казался слабым. – У меня был ужасный грипп, но я уже выздоровел. – Он видел, что она ему не верит.

– Тяжелая поездка для нездорового человека.

– Зато я уже почти на месте.

– Ну, пока что вы в Ардлуссе. Боюсь, Барнхилл – еще в десяти километрах по этой дороге. – Она показала на мрачные голые холмы. – Заходите, выпейте чаю, мы все обсудим. Вас подвезет кто-нибудь из работников.

– Не хотелось бы никого утруждать.

– Здесь нельзя жить, не утруждая соседей, мистер Блэр.

Заморосил дождь. Пока они забрали пожитки из кузова, расплатились с водителем и вошли в дом, дождь уже перерос в ливень и хлестал чуть ли не горизонтально.

* * *

Конец июля. По плану он должен был закончить черновик к концу осени, но, как только оказался на острове, понял, что это невозможно. Война, смерть Айлин, воспитание Рикки и запойное написание статей, в которое он окунулся, чтобы заглушить боль 1945 года, не оставляли ему времени ни на что, кроме как копить силы и поддерживать в себе жизнь, будто он какая-то медуза. Когда силы наконец вернулись, его уже захватили радости, которые дарили идеальное лето и общество множества приглашенных гостей – словно второе чудесное детство. Он чувствовал себя Гулливером на острове – рыбачил, занимался огородом, стрелял кроликов, резал торф и часами напролет читал Рикки вслух или играл с ним. Хотелось, чтобы это длилось вечно. Затем однажды за завтраком по радио объявили о смерти Уэллса.

Это было как лишиться интеллектуального отца. На похоронах настоящего отца он положил ему на глаза монетки, а потом выкинул их в море. Он сам не знал, зачем; бессмысленно – но что-то в этой традиции его привлекло. Только написав некролог Уэллса, он понял, что значит этот обычай: теперь ви́дение старика осталось в прошлом.

Его попросили написать некролог заранее, еще в прошлом ноябре, – «чтобы иметь в папке на всякий случай». Он настрочил его быстро, почти не задумываясь, – клише выстроились сами собой послушно, как люди в котелках на автобусной остановке. Теперь он с трудом помнил, что писал. Если не изменяла память, что-то в том духе, что расцвет творческих сил каждого писателя продолжается всего пятнадцать лет – у Эйч Джи это был период с 1895-го по 1910 год, – и что за все это время он лишь раз почти угадал будущее: в «Спящий пробуждается», где изобразил тоталитарное общество, основанное на рабском труде.

«Пятнадцать лет», – подумал Оруэлл. «Фунты лиха» вышли в 1933-м, а значит, по его же расчетам, всего через два года начнется упадок и у него – в том же возрасте сорока пяти лет, что и у Уэллса в 1910-м. Неизвестно, когда он умрет, и, как видно на примере Уэллса, вполне возможно зажиться на этом свете, – но теперь, после смерти старика, задача объяснять будущее ложится на других. Пора заканчивать отпуск.

Он повернулся к Сьюзан и Аврил, хлопотавшим над Рикки, и сказал:

– Я должен писать.

Двинулся к лестнице. На середине подъема в груди начался хрип. Не такой сильный, как во время прибытия на остров, но все же Оруэлл передохнул на лестничной площадке, заметив заодно, сколько воды после ночной летней грозы натекло с потолка в ржавое ведро. Отдышавшись, он одолел второй марш и прошел по коридору с чумазыми от человеческих прикосновений стенами к себе в кабинет.

Кабинет был маленький, и в нем, как и во всех комнатах в доме, не помешало бы освежить покраску, зато окно выходило на море. Оруэлл сел за узкий стол перед окном и закурил. Перед ним лежал черный чемодан-футляр с портативной пишущей машинкой. Он коснулся медной застежки, поднял и передвинул справа налево рычажок. Почувствовал, как щелкнул механизм, как приподнялась крышка.

Он аккуратно положил крышку у ног и оглядел блестящий черный «ремингтон» со стершимися стеклянными клавишами, радуясь, что машинка пережила путешествие. Сколько же слов на ней напечатано? Восемь книг – и все, кроме «Скотного двора», полные провалы. Около семисот рецензий, в основном – болтология для безымянных социалистических и анархических журналов, чтобы продержаться на плаву. Около двухсот пятидесяти статей – в том числе и тех, которыми он гордился. Сотни сотен писем. По самой меньшей мере четыре миллиона слов.

На правой части машинки была круглая металлическая ручка; он потянул ее, провел по загнутой прорези, поднимая рычажки с буквами и опуская их в стартовое положение. Не обращая внимания на глухую резь в боку – как он обнаружил, к постоянной боли можно привыкнуть, – он взял лист из стопки на столе, вставил в валик и передвинул каретку к началу. А затем просто сидел.

«Я должен писать». Легко сказать – но, пока он отдыхал, голова почти совсем опустела. Разум искал, на что бы отвлечься.

Услышав, как внизу открывается дверь, он выглянул во двор и увидел, как Сьюзан с ее парнем – писателем Дэвидом Холбруком, недавно приехавшим на остров, – удаляются в безлюдное место для очевидного занятия. Он бы не мешал ей в простом удовольствии заниматься любовью не тайком, если бы не этот Холбрук, который был коммунистом, о чем Оруэллу стало известно только после его появления. Партиец под его крышей? Слишком невероятное совпадение. Он вспомнил Троцкого, убитого гостем на своей ферме. Слежка даже на Джуре! К счастью, он не забыл привезти свой «люгер». Он не так хорош, как кольт, зато его можно носить при себе незаметно – с охотничьим ружьем так не выйдет. Проводив их взглядом за хребет холма, он достал пистолет, проверил, что тот смазан и заряжен, что предохранитель стоит на месте, и убрал в карман пиджака.

Надо начинать – хотя бы для того, чтобы вернуться в Лондон с рабочим настроем. Писать роман здесь, готовясь к новой голодной зиме, было немыслимо. Но, не считая давних набросков, начинать было не с чего. Тонкости сюжета, имена персонажей, даже год действия – до этого он так и не дошел. Без них далеко не продвинуться, но сейчас фантазия его оставила. Придется начинать с чего-то более прозаического. И начнет он с теории.

У каждого политического романа должна быть теоретическая основа – весь вопрос в том, как представить ее в натуралистическом произведении. Вот Джек Лондон не справился в «Железной пяте»[87] с ее неуклюжими философскими диалогами, из-за которых протагонисты больше смахивали на марксистские граммофоны. Уэллс – в этом он был так же плох, как в предсказании будущего.

Можно перенести все в приложение, но это же пораженчество – да и кто станет его читать? Зачатки идеи пришли из неожиданного источника. От украинцев и поляков, работавших в лагерях перемещенных лиц в западной зоне, стали поступать просьбы о разрешении перевести «Скотный двор». Они независимо друг от друга приходили к одной идее: перевозить переведенную повесть контрабандой на восток, чтобы подпольно распространять среди врагов коммунистического режима. От украинцев писал некий Шевченко[88] – потерявшие дом соотечественники встретили его чтения повести с восторгом.

Оруэлл взял одно из писем Шевченко из стопки. Судя по нему, украинские крестьяне читали историю «Усадьбы» почти буквально – Ленин дал им землю, только чтобы ее отнял Сталин, – и на общественных чтениях происходили такие печальные и эмоциональные сцены, каких Шевченко еще не видел.

Оруэлл тут же дал разрешение на публикацию, отказавшись от всяких роялти. Почти слишком хорошо, чтобы быть правдой! Он написал эту короткую вещицу, чтобы пробудить мир и показать, что будет, если предать революцию, – а теперь ее будут тайно издавать и передавать из рук в руки, читать на чердаках, подальше от людских глаз, куда не дотянется рука тайной полиции партии. Книга будет глубинной бомбой, сброшенной в тоталитарное море, и это подсказало ту идею, которую он и искал. Вот с чего начнется бунт в новом романе: с тайной книги, известной немногим диссидентам.

Как и «Скотный двор», книга станет карикатурой на сталинский режим. К счастью, спародировать теорию большевиков нетрудно. Оруэлл прошел по комнатке и взял с покоробленной полки книгу. В отличие от изданий после 1940 года, она была тяжелой и солидной, дорогой, в красном твердом переплете и суперобложке, с портретом автора под названием, напечатанным жирным шрифтом: «Лев Троцкий – Моя жизнь». Его поражало, что к востоку от Эльбы цена за чтение этой книги – смерть. Он посмотрел на Троцкого – непокорная седеющая грива, эспаньолка и пенсне: выглядел он умным, но все же недостаточно умным, чтобы избежать безжалостных козней Сталина. Оруэлл пролистал, нашел помеченный абзац, где объяснялось решение Ленина и Троцкого захватить власть.

Марксизм считает себя сознательным выражением бессознательного исторического процесса. Но «бессознательный» – в историко-философском, а не психологическом смысле – процесс совпадает со своим сознательным выражением только на самых высоких своих вершинах, когда масса стихийным напором проламывает двери общественной рутины и дает победоносное выражение глубочайшим потребностям исторического развития…

И что все это значит? Оруэлл читал дальше.

Высшее теоретическое сознание эпохи сливается в такие моменты с непосредственным действием наиболее глубоких и наиболее далеких от теории угнетенных масс. Творческое соединение сознания с бессознательным есть то, что называют обычно вдохновением. Революция есть неистовое вдохновение истории.

Насколько он понимал, это какое-то оправдание диктатуры: откровенно противоречивое утверждение, будто пролы – одновременно и революционная сила, и тупая инертная масса. Двоемыслие! Такая белиберда может вести лишь к катастрофе. Он вспомнил, как в 1940-м сам поверил в одну из версий этих рассуждений. Красное ополчение в «Ритце», кровь капиталистов в канавах, английский социализм…

Он отложил книгу и вспомнил интересный термин своего старого друга Франца Боркенау, разглядевшего обман тоталитаризма чуть ли не раньше всех: «олигархический коллективизм». Да, этим бы почти наверняка все и кончилось, если бы Дюнкерк привел к той революции, о которой мечтал Оруэлл: колхозы под властью олигархии, демократия под властью элиты, предательство рабочих психопатами. Он начал печатать.

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА

Эммануэль Голдстейн

Глава 1

Появление ангсоца

Слова побежали сами собой, и уже за неделю он закончил первый черновик тайной книги Голдстейна, где намешал Маркса и Бёрнема, мир был разделен на постоянно воюющие сверхдержавы Остазию, Евразию и Океанию, а Взлетная полоса I находилась под пятой ангсоца.

Его вдохновил успех в создании этого альтернативного мира – который он решил перенести в 1980 год, – но к самому сюжету подступаться было еще рано. Чтобы не снижать обороты, он решил написать несколько несвязанных сцен, основанных на случаях из закоулков его памяти и множества дневников. Он еще не знал, как встроить их в повествование, но, когда сюжет в голове сложится, место для них найдется. Вспомнилась и летняя поездка на поезде в Кент, где четыре поколения пролов собирали хмель, и многолюдная тюремная камера в Бетнал-Грине с мерзким туалетом, которым заключенным приходилось с отвращением пользоваться на глазах друг у друга.

Были и другие сцены – мрачные, иногда позорные эпизоды из его жизни, которые он вспоминал со стыдом. Например, морозная безлунная ночь, когда он имел проститутку за шесть пенсов на лужайке за плацем ополчения, а потом разглядел ее при свете ночного кафе на Сент-Мартинс-лейн – беззубую, седеющую, пятидесятилетнюю, с таким толстым слоем макияжа, что того гляди пойдет трещинами. Когда он писал такие сцены, чувствовал себя грязным и униженным, и порвал бы записи, если бы они не подходили идеально к атмосфере убожества, что он стремился создать, – где люди проводят свои короткие трусливые жизни в зловонных многоквартирниках с сырыми стенами, облезающими обоями и поломанной мебелью, ползая, как тараканы, в грязи и мерзости, пропитывающей кожу и как будто самую душу.

Выплеснув все наболевшее, он получил стопку страниц в пятьдесят – маловато, чтобы исполнить обещание Варбургу закончить до конца года, но хотя бы достаточно, чтобы лето на Джуре прошло не зря. После этого он отдыхал несколько дней.

* * *

Конец августа. Он перечитывал законченные страницы, и тут кое-что заметил. Волос. Слишком короткий для Аврил или Сьюзан, не его цвета. Светлый, без седины, принадлежащий молодому человеку. Холбрук! Должно быть, прокрался, пока Оруэлл был на другой стороне острова, рыбачил с Аврил и Рикки.

Он открыл ящик стола, достал пистолет, который уже перестал было носить из-за преступной беспечности, сунул в карман пиджака и спустился со страницами рукописи на первый этаж. Холбрука он застал одного на кухне, где тот слушал по радио какую-то политическую лекцию наперекор просьбе хозяина поберечь батарейки для вечерних новостей. Он подошел и выключил радио. Холбрук не возразил, но встал и хотел было уйти, не сказав ни слова.

Оруэлл велел жестом сесть.

– Что скажешь в свое оправдание, Холбрук?

– В каком смысле?

– Шпионаж.

– Шпионаж? Право! Да ты в самом деле параноик, как я и думал.

Оруэлл показал стопку страниц, бросил на кухонный стол.

– Понравилось, а?

Холбрук ничего не сказал, но смотрел с презрением.

– Отрапортуешься товарищу Поллиту[89], а?

– Ха!

– Ну? – сказал Оруэлл, никуда не торопясь. – Я жду.

Холбрук, которому было всего двадцать три, но он уже успел отслужить командиром танка, не испугался. Только откинулся на спинку стула и закурил.

– Просто стало интересно, чем ты так занят допоздна, что не даешь нам уснуть до трех ночи. Мы же слышим стук каждой чертовой клавиши! Вот я и решил узнать.

– Неужто?

– Да, и теперь знаю. Мрачная нелепица о будущем. По-твоему, кто-то будет читать такой удручающий вздор?

– Представь себе.

– Да просто антисоветская пропаганда, и больше ничего, – сказал Холбрук. Взял страницы, пролистал. Выбрал одну и стал читать, подражая голосу своего хозяина – растягивая каждое предложение и долго хрипя между ними.

– «Граждане 1980-го уже не ожидали комфорта, досуга или свободы, – читал он. – Отрезанные от зарубежья и не знающие прошлого, они лишились стандартов для сравнения, поэтому бедность и тяжесть жизни казались им чем-то совершенно естественным и неизменным. В эффективности – даже той эффективности, что необходима для ровных дорог и хорошего молока, – отпала необходимость. В Океании не осталось ничего эффективного, кроме полиции мыслей». Ты реакционер, Оруэлл. Зовешь себя социалистом, а сам пишешь в угоду тори.

– А ты нигде не узнал Советский Союз?

– Вообще-то, мне твой текст больше напомнил этот дом. Отвратительная стряпня твоей сестры. То, что она третирует Сьюзан, как рабыню. Постоянный бардак. Такое ощущение, Оруэлл, что, чего бы ты ни коснулся, все тут же расползается по швам. В этой помойке хоть что-то работает как положено?

– Похоже, только полиция мыслей.

– А ты правда считаешь себя настолько важным, чтобы за тобой шпионили? Знаешь что: пожалуй, я все-таки нанесу Поллиту визит. Расскажу ему, что ты просто заплесневевший сварливый старикашка.

– Как я и подозревал. Вперед, докладывай своим хозяевам.

– И твои сексуальные фиксации я заметил. Сплошь проститутки, азиатские бордели, перерезанное горло девушки в момент оргазма. Очень интересно.

– Можешь проваливать. Паром – в ту сторону, – сказал Оруэлл, ткнув большим пальцем на юг.

Холбрук встал и направился к лестнице.

– Мне говорили, ты великий писатель, Оруэлл, и настоящий левак. Чушь. Ты никому не даришь ни капли надежды. Ни капли!

– Не таким, как ты.

Позже он наблюдал, как Холбрук – и Сьюзан – уходят по козьей тропе к Ардлуссе с чемоданами в руках. Рикки, которого удерживала Аврил, плакал «Сьюзи, Сьюзи», словно понимал, что видит нянечку в последний раз.

2

Барнхилл, Джура, апрель 1947 года. «Скотный двор» превзошел все ожидания, и он уже чувствовал из са́мого Лондона нетерпение Варбурга, который ждал новый роман. Надо было как-то поумерить пыл издателя, ведь писать под таким давлением невозможно. Он уставился на свое письмо. «Заканчиваю черновик…переломил ему хребет… надеюсь дописать в начале 1948-го, если не помешает болезнь…» – вот и он теперь скатился к неопределенностям. На самом деле его легкие за зиму стали хуже; если он хочет закончить книгу, нужно, чтобы здоровье хотя бы осталось на прежнем уровне.

Зиму и начало весны он провел в Лондоне, надеясь, что после второго мирного лета город уже ожил, но здания все так и стояли в разрухе, поезда все так и были забиты людьми, а еда – все такой же дефицитной и отвратительной. Даже хлеб, который в течение всей войны оставался белым и был легко доступен, теперь потемнел и продавался только по продовольственным карточкам – все, чтобы помочь прокормить голодающую Германию, которая в одночасье стала союзницей Британии. Из-за нехватки угля пришлось ломать старую мебель – в огонь пошли даже деревянные игрушки Рикки. О том, чтобы греть воду для мытья, можно было только мечтать, и с особенной неприязнью он вспоминал, как приходилось стягивать липкие носки и трусы, чтобы надеть новые, не так сильно пристающие к коже. Лишь отсутствие ракет и светомаскировки напоминали, что война действительно закончилась.

В сравнении с загорелыми деревенскими обитателями острова лондонцы выглядели мрачными и невзрачными, низкорослыми и болезненными. Ушли герои войны – их сменила раса тараканов, суетящихся под сервантом и воюющих за крошки. Черчилль, Криппс, летчики, вылетавшие на Берлин каждую ночь, те, кто тушил пожары, даже женщины, собиравшие «непонятное что-то» на заводах, – все растеряли благородный облик, остались только лишения. Победоносные политики превратились в бюрократов, говорящих на языке статистики; летчики теперь работали на заводах; пожарные – клерками; стахановки из летной промышленности теперь не вылезали из кухонь, стали вдовами с голодными и вопящими детьми да набившейся в морщины пылью. Уинстон, Джулия, О’Брайен, мистер Чаррингтон, Парсонс и сотрудники министерств, даже пролы из пабов теперь сами собой проникли в разум Оруэлла, словно призраки дымящихся развалин Лондона, оставшихся после неслучившейся революции и войны.

Но вернулось в Лондоне и еще кое-что: старый сон. Работать над романом среди сплошного городского ужаса было невозможно – и разум принялся искать истоки того ночного видения. Оруэлл начал писать о годах в подготовительной школе.

В последнее время это вошло в привычку у его разума. Чем человек старше, обнаружил Оруэлл, чем больше времени он проводит в прошлом. Часами напролет он просиживал за столом с ручкой наготове, мысленно прогуливаясь по миру детства. Он не мог вспоминать об этом времени без содрогания – так чувствует себя золотая рыбка, когда ее бросают в аквариум со щуками. Из школьной поры помнились несъедобное питание, запрещенные книги, которые они с Коннолли умудрялись проносить тайком к себе в спальни, страшные побои и принуждения признать нарушения устава, но больше всего – постоянное ощущение слежки. Это у Оруэлла ассоциировалось с огромными плакатами Китченера[90], чьи глаза и перст словно бы следовали за тобой, куда бы ты ни шел. Словно его заточили в тюрьму; словно ему запрещалось быть счастливым; словно, к чему бы он ни стремился, в последний момент это вырвут из рук.

* * *

Часовня Итонского колледжа, июнь 1918 года.

– Эбби, Н.Р., лейтенант, Гренадерский гвардейский полк, 12 апреля убит во Франции. Акланд-Тройт, Г.Л., подполковник, Девонширский полк, 17 апреля убит в Месопотамии. Арнотт, Дж., Военный крест, 15-й драгунский полк, 30 марта убит во Франции…

Список, который мрачно зачитывал ректор М.Р. Джеймс[91], казался бесконечным.

– Ласселс, Г.Э., второй лейтенант, стрелковая бригада, 28 марта убит во Франции.

По забитым учениками рядам скамей пронесся ропот. Сирил Коннолли толкнул его и тихо сказал:

– Ласселс – в прошлом году он был в шестом классе[92]. Отличный гребец.

Он смутно представил лицо Ласселса, но воспоминание поблекло так же быстро, как появилось.

Война! Он вспомнил плац, где на прошлой неделе толпилась тысяча рассеянных учеников и учителей. После почти четырех лет стрелковый полк Итона стал совсем расхлябанным, в моду вошло относиться ко всему военному со скукой и не прикладывать усилий. Некоторые светлые головы со старших курсов ерничали украдкой, когда капеллан в форме цвета хаки и военных сапогах под рясой заклинал их именем Бога проявить себя на стрельбище. В войне уже победили, причем не раз – об этом им регулярно повторяли с самого 1914-го.

Но в тот день что-то изменилось. Старший офицер Корпуса подготовки офицерского состава – низкий седеющий человек неопределенного возраста – взмахнул бумажкой и зачитал специальный приказ генерала Хейга: «Прижатые к стене, мы, веруя в праведность своего дела, должны сражаться до конца». По рядам пронеслась волна понимания: Британия на грани поражения. Спины распрямились, руки тверже взяли оружие. Преображение, моментальное исчезновение сомнений чувствовались даже среди последних лентяев. Это ощутил даже он, самый закоренелый противник всего ортодоксального.

Совсем недавно он, как и остальные, думал, что война напрасна, что призванные восемнадцатилетние немцы – такое же пушечное мясо, как они сами, и что их, молодежь, без причин швыряют в мясорубку глупые старики. Но теперь он не мог отделаться от националистического пыла, заразившего остальных. Вдруг он обнаружил, что его тайная ненависть к «ним» – недалеким, не думающим учителям и даже к самому королю – обратилась против Круппа, подлодок, Гинденбурга, Людендорфа и кайзера[93]. Его охватило желание врезать ближайшему врагу прикладом винтовки, и он с неожиданной уверенностью понял, что если бы сейчас в школу вошел немецкий солдат, то он бы так и сделал. Ненависть, осознал Оруэлл, – одно из чувств, которому сопротивляться сложнее всего, особенно в толпе. Все спонтанно запели «Боже, храни короля», и он бессознательно присоединился, пел во всю глотку.

Теперь он заставил себя вернуться мыслями к церковной службе. Список имен наконец закончился.

Старик Джеймс чуть не плакал.

– Мальчики, считая этих пятьдесят четырех парней, чьи имена я только что зачитал, уже больше тысячи итонцев погибло на службе короля с августа 1914 года. – Он закрыл книгу и кивнул Бобби Лонгдену, самому уважаемому студенту их выпуска, который теперь сменил его за кафедрой.

В часовне зарокотал громкий голос Лонгдена:

– Во Фландрии ряды цветов…[94]

«И снова элегия», – подумал Оруэлл, слушая вполуха. Клише и чушь.

Но тут голос Лонгдена рассвирепел.

– Мы пали.

Блэр вздрогнул, словно его вдруг с силой пнули. Его пробрало до самого нутра. То же чувство охватило остальных подростков на скамьях, где старшим было семнадцать, и оставались какие-то месяцы до того, как они станут младшими офицерами в пехоте или летчиками. Все они только покойники, ждущие, когда их отправят в могилу.

Видимо, для пущего эффекта мятежный Лонгден замолчал и затем повторил.

Мы пали. Пару дней назад

Мы жили, солнце грело нас.

Любили. Но лежим сейчас

В полях Фландрии.

Их одного за другим сожрет война. Пока они выходили на улицу мимо плиты со списком погибших, работник уже выбивал на стене новые имена.

– Эта война никогда не кончится, да? – произнес Коннолли. – Скоро наш черед. Мы падем.

– Еще не пали, – ответил он.

* * *

Что-то мелькнуло на краю зрения, покончило с его воспоминаниями: большая бурая крыса. Должно быть, выползла, пока он неподвижно глядел в окно на солнечное поле и спокойное море. С приходом весны эти грязные твари расплодились, как бациллы в чашке; ими уже кишела вся ферма. На тропинке к пляжу он видел, как они обгладывали мертвого оленя, – тошнотворное зрелище. В другой раз видел, как одну уносит в когтях ястреб. А теперь они осадили Барнхилл, привлеченные телящимся скотом и запасенным продовольствием. Мышей он легко загонял и забивал до смерти, но эти чудовища были слишком крупные и многочисленные.

Он замер и поискал, чем бы кинуть. Сдвинул руку к стеклянному пресс-папье на столе, потом швырнул его, но тварь оказалась слишком шустрой, проскользнула в щель в обшивке и была такова – а пресс-папье, не причинив вреда, отлетело от стены и закатилось под кровать.

Он закончил письмо Варбургу, убрал в конверт и спустился, чтобы добавить его к стопке в коридоре. Аврил сидела на кухне, читала местную газету. Кроме них и Ричарда, не считая гостей, больше здесь никого не осталось.

– Эрик, – сказала сестра, – судя по всему, на всех наших островах нашествие крыс. Вроде бы из-за падежа скота и голодной весны, из-за которой стало меньше хищных птиц.

– Ничего удивительного. Эта мерзость всюду, даже наверху.

Она вздрогнула.

– И в спальнях?

– Боюсь, да.

– Здесь пишут, здравоохранительные органы рекомендуют родителям не оставлять малышей и маленьких детей без присмотра, – продолжила она. – Двоим детям в Ардлуссе покусали лица, пока они спали в колясках… – Она оторвалась от газеты. – Представляешь?

– О да. В Испании я видел, как крыса сожрала сапог на человеке, пока тот спал.

– Ой! Аж мурашки по коже.

– Крысы заполонили хостел, где я жил во время войны. Приходишь завтракать – а они так и мельтешат на кухне, облизывают немытые миски и приборы. Отвратительно.

Она отбросила газету.

– Спальни! Надо как-то защитить Рикки.

На остаток утра он отвлекся от писательства и приступил к делу. Определив по помету множество крысиных маршрутов в дом, он заткнул дырки и расставил мышеловки вдоль проложенного ими пути в кладовую. Еще больше поставил в хлеву. Древние ловушки, которые он нашел на полке в сарае, были слегка зловещего французского типа: цилиндрические клетки с плоским дном, в форме песочных часов. Из первой камеры крысы попадали во вторую через отверстие в виде воронки, которое затем хитрым образом захлопывалось, когда обреченное существо оказывалось внутри.

На следующее утро он вошел в хлев под истошный визг и звон металла. Омерзительное создание неистово металось в клетке. Он представил себе, как посреди ночи они ползают по всему полу, словно живой ковер, и передернулся от этой картины. Образчик попался немаленький – один из самых крупных, что он видел, – и теперь крыса таращилась из-за прутьев своей темницы, обнажив зубы. Казалось, она хочет прогрызться к нему через древнюю ржавую проволоку, – так она царапала и грызла тонкие железные прутья. Оруэлл не сомневался, что, освободившись, тварь тут же на него набросится.

Кривясь, он поднял клетку за ручку, отстранив как можно дальше от себя, и бросил в бочку с водой. Сперва тварь металась, но скоро шум прекратился. Он вынул клетку, и утонувшая тушка всплыла к поверхности, а от нее расплывались отъевшиеся блохи. Он вышел во двор, щелкнул рычажком, открывавшим заднюю часть клетки, и швырнул трупик в кучу мусора для костра.

3

Август 1947 года. Над фермой плыл теплый летний воздух, вселяя праздничный оптимизм и наполняя его легкие как будто бы живительными силами. Даже жестокие утренние приступы кашля прекратились. В последние недели чаще приезжали гости, в том числе дети, – для них даже пришлось ставить на лужайке большую армейскую палатку. Время от времени он присоединялся к походам на пикники или рыбалку на пляжах Гленгаррисдейла и Лох-ан-Айлена, но теперь книга стала для него важней, и многие дни напролет единственным признаком его существования были щелканье клавиш и нечастые появления за столом. Здесь, на острове, в разгар этой славной поры казалось, что болезнь где-то далеко, что жизнь будет длиться вечно, а легкие будут работать, пока есть воздух.

Во время работы он заметил, как провисает стиль: часто, перечитывая только что написанное, сам морщился от избыточных оборотов и даже целых пассажей. Но их-то можно подтянуть позже, как расчалку на аэроплане, – беда не в том. Больше заботило то, как воплощается образ, впервые посетивший его года четыре назад. Хотелось донести, как чувствуется современная политика: как она меняет ощущение бритвы на коже, смысл стука в дверь, любовь и преданность. Об этом идеологи и менеджеристы не расскажут, особенно о последнем. Любовь и преданность нельзя понять через статистику – только по опыту. Обреченный любовный роман поможет объяснить все – и вот его нужно написать как следует.

Он отбросил перечитанные страницы и приготовился начать заново. Соня: если б только она сдержала слово и приехала на остров, сбежала бы вместе с ним хотя бы ненадолго. Он писал ей раз за разом, но все без толку. Ее было не сбить с однажды выбранного пути. Сперва Оруэлл обижался на ее независимость, но теперь видел, как это ценно. Соня преданна – может быть, не другим, но зато выработанному для себя образу жизни. Она не бросала вызов системе, но тайно глумилась над ее сексуальными конвенциями. Эта решимость жить, как пожелаешь, и есть основа свободы, понял теперь Оруэлл.

* * *

Квартира Сирила Коннолли, Бедфорд-сквер, декабрь 1945 года. Первой мыслью было, что она шпионка. По самой меньшей мере – какая-нибудь мелкая доносчица, которая пересказывает сплетни советскому послу за ужином в модном ресторане.

– Джордж, старина! – Коннолли вручил ему коктейль с каким-то мерзким джином, который он откопал на черном рынке. – Вижу, ты заметил нашу Венеру.

Это была Соня Браунелл – она же Венера с Юстон-роуд или Попка Браунелл в зависимости от того, нравится она тому, кого спросишь, или нет, – и многим она не нравилась. Прозвища остались с тех времен, когда она работала моделью для художников и позировала голой, не гнушаясь и романчиками с ними, если считала их достаточно знаменитыми.

– Ее невозможно не заметить, – ответил Оруэлл.

Она была высокой и светловолосой, отличалась пышной фигурой и изящной манерой держать коктейль. За ее правильной осанкой и орлиными чертами лица, подозревал он, скрываются не самые приличные помыслы – впрочем, как раз это его не тревожило.

– Знаешь, она просто обожает знаменитых писателей. Даже живых. И очень с ними любезна.

Он замечал, как она посматривает на него, меряет искоса взглядом, что возбуждало, но и слегка пугало. Ее красота и репутация вселяли черный ужас, что в нужный момент, если такой все-таки наступит, он не сможет оправдать ожидания. Все-таки она могла получить любого – и, если слухи не врут, получала. И снова она взглянула в его сторону, вскинув золотые волосы, словно голливудская актриса. Коннолли поманил ее пальцем, и она жеманно подошла, на миг, как заметил Оруэлл, задержавшись у зеркала с резной рамой, чтобы взглянуть на свое идеальное отражение.

– Джордж – это Соня, моя помощница. Это она отвечает за всю внутреннюю механику журнала – от перепечатки рукописи до корректуры и периодической борьбы с властями за бумагу. Я имею в виду – самой настоящей физической борьбы.

– Только не греческой, – ответила она. – Это у нас в «Хорайзоне» по части Сирила. Как я слышала, он был хорош в ней в школе. Ты же с ним учился, правильно?

– А еще мы изучали обычаи жительниц Лесбоса, – добавил Коннолли раньше, чем успел ответить Оруэлл. Очевидно, она уже отказалась переспать с начальником.

Оруэлл пожал ее руку.

– Enchanté[95].

Она продлила рукопожатие – не больше, чем нужно, чтобы намекнуть на свой интерес. Вблизи он ощутил ее дорогой аромат – необычный для женщин из левых кругов.

– Вы тоже что-то пишете вдобавок к заданиям Сирила?

– О нет. Писать я предоставляю ему. Чтобы ему было хоть чем-то заняться. Зато я знаю, что мне нравится в писателях.

– Уж с этим не поспоришь, Джордж. Лучший судья качества в нашем офисе – не считая, конечно, моей Лис. – Коннолли извинился и удалился к другим гостям.

«Вот с такой девушкой», – подумал Оруэлл, – мне всегда хотелось переспать.

* * *

Оставался единственный вопрос – как. Он не пробыл вдовцом и полгода, и публичная интрижка могла погубить его репутацию, поэтому они стали встречаться втайне, в малоизвестных ресторанчиках, вдали от сплетников Сохо и Фицровии. Пришлось встретиться четыре, пять, шесть, а то и семь раз, прежде чем она согласилась пойти к нему.

Он занимался любовью в спешке, как неловкий школьник или человек, не понаслышке знакомый с проститутками, а потом они лежали в постели и курили. Он наблюдал, как Соня оглядывает комнату – грязные стены, неряшливое кресло у камина, саму старинную постель с протертыми простынями и одеялом без пододеяльника, – отмечая, что она словно съеживается, чтобы лишний раз ничего не касаться.

– Скажи, у тебя ведь это не первый раз? – спросил он.

– Далеко нет.

– А сколько раз у тебя было? Десятки?

– Если не сотни.

– Я рад.

– А это что-то новенькое, – улыбнулась она. – Большинство считают меня порочной.

– Мне нравятся люди, которые нарушают правила, особенно супружеские.

– Я такая.

– Ты знаешь, что в этом году умерла моя жена?

– Да, Сирил говорил. Очень грустно, особенно из-за мальчика. Как его зовут?

– Ричард. У нас был паршивый брак. Она замкнулась с сорокового. Дело в том, что у нее погиб брат. Дюнкерк. Она так и не оправилась. Похолодела. Но, пожалуй, жить с ней было можно.

Судя по лицу, это ее слегка шокировало.

– В таком браке – как в тюрьме, – добавил он.

– Видимо.

– Когда она умерла, я расстроился, но, признаюсь, в нашем браке хватало моментов, когда я втайне надеялся, что она умрет. Ну, знаешь, что на нее сбросят бомбу, пока меня нет дома, или что торпедируют ее корабль. Конечно, такие мысли тут же гонишь из головы, совершенно недостойные, даже позорные, но куда от них денешься. Хотя к тому моменту, когда она умерла, я уже снова ее полюбил.

– Почему?

– Понимаешь, мы столько всего пережили. Планировали вместе сбежать. Из Лондона и от этой проклятой жизни.

– Все это так мучительно житейски, – попыталась она поднять настроение. – Наверное, время от времени это чувствует любой женатый человек.

– Если я снова женюсь, не хочу, чтобы жена была мне верной. Я не был верен Айлин, а она – мне.

– По-моему, это просто реализм.

– Да нет, я не о реализме. Я уверен, что в людях есть природная тяга к свободе, а в браке слишком много ограничений. Чтобы люди жили счастливо, супружеская жизнь должна быть открытой – ну, хоть в какой-то степени.

– Как браки анархистов в Испании? – Эта тема заворожила и потрясла Лондон в прошлом десятилетии.

– Ну да, пожалуй.

– Тогда зачем вообще жениться?

Он понял, что ей не нравится, к чему он клонит. Неужели Селия Пейджет, свояченица Кёстлера, рассказала, как он делал предложения ей и другим?

– Думаю, в одинокой жизни есть что-то противоестественное, – продолжил он. – На мой взгляд, абсолютная верность – не сексуальная, а эмоциональная, и не государству, партии или идеологии, а другому человеку, – это и есть основа свободы. Если государство не может тебе указывать, кого любить, значит, его власть уже не абсолютна, верно? Всемогущий диктатор первым делом запретит оргазм, а за ним – брак и родительство; может, даже не позволит людям жить вместе. Наверное, под пытками первым делом будут требовать отречься от жены. Дети от родителей у них то и дело отрекаются. Заставляет задуматься.

– Пожалуй. Но люди любят друг друга даже в России. Это невозможно задавить.

– Скажи, ты бы задумалась о замужестве с кем-нибудь вроде меня на таких условиях?

– Я никогда не смогу жить в браке без любви, только ради удобства, – ответила она тут же. – Я лучше подожду.

Он понял: очевидно, ее об этом спрашивают постоянно.

* * *

Он вернулся мыслями к текущей задаче. Роман с Джулией он задумал задолго до встречи с Соней, но было в Соне что-то подходящее для Уинстона: нежелание загадывать далеко наперед, упрямство и грубая непокорность, которые и освобождали, и неизбежно вели к боли, страданиям и падению, хотя ни за что не к капитуляции. Теперь этот роман воплощался на странице. Он взялся за дело с силами, украденными, как он подозревал, из своего же будущего, – словно оголодавший фермер, поедающий собственные семена. Только когда Уинстона и Джулию арестовали, он устроил себе отпуск.

* * *

Гленгаррсидейл-Бэй, 19 августа. Западная сторона острова была самым свободным местом в Британии: убежище, залитое нежным солнечным светом, в окружении моря, холмов и синего неба, свободнее того же Барнхилла от комиссаров и менеджеров с их шпионами и атомными бомбами. Даже во Взлетной полосе I, думал он, полиция мыслей не будет утруждаться и оснащать скрытыми камерами или микрофонами такую глушь.

Он взял в поход на две ночи Аврил, Рикки и детей своей покойной сестры Марджори – Люси, Генри и Джейн. Они ночевали в заброшенной хижине и целыми днями плавали, гуляли и рыбачили. Ему казалось, что он сбежал от всего и живет в мечте – как никогда во взрослой жизни. Хотелось, чтобы так было вечно – растягивать настоящее, у которого нет будущего, черпать силы из воздуха, солнца и земли и писать книги, сколько может.

Возвращение на лодке обратно в Барнхилл шло гладко. Аврил и Джейн решили пройтись пешком, поэтому великолепными видами Малла и Скарбы любовались только четверо.

– Вы только посмотрите, что упускают наши девушки! – перекричал он рокот подвесного мотора и плеск воды у носа. Они были безумно счастливы. Он чувствовал себя неуязвимым.

Свернув за мыс в пролив у Корриврекана, они попали в волнение. Он решил пробиваться. В конце концов, двигатель справлялся, лодка была как следует просмолена. Он сверился с приливной картой – беспокоиться еще было не о чем: сильные водовороты начнутся только через несколько часов. И тут лодка пугающе ухнула вниз, их яростно окатила волна. Вода захлестнула за планширь, лодка снова провалилась. Рикки прижался к Люси и сунул палец в рот.

– Идем в обход, – сказал Оруэлл. Но не успел повернуть, как они попали на край омута – и лодку закрутило. Двигатель сорвало, он ушел на дно, все еще яростно рыча.

– Генри, бери весла, – сказал он спокойно. – Я буду за рулем.

Они выровняли лодку, которая мчалась по течению, но на востоке виднелось еще больше барашков бурной воды.

– Остров – идем к острову! – крикнул он. Это был всего лишь скалистый риф длиной метров в сто, зато он отделял их от другого омута, который мог оказаться еще опаснее, и поэтому стал их единственным шансом.

Подскакивая, они добрались до камней, но из-за волн, поднимавшихся метра на три, сойти с лодки было почти что невозможно. Генри приготовился прыгнуть, чтобы потом вытянуть лодку на берег, но стоило ему соскочить за борт вместе с линем, лодка перевернулась. Все окунулись с головой, а когда всплыли, оказалось, что Люси потеряла под лодкой Рикки. Она закричала. Оруэлл нырнул и выловил мальчика из кипящих вод под перевернутым корпусом. Затем с трудом последовал за остальными к берегу, несмотря на боль от зазубренных камней. Промокшие, побитые и расцарапанные, они выбрались на вершину островка, служившего домом тысячам гнездящихся птиц.

Только через три часа мимо прошла рыбацкая лодка, и они привлекли ее внимание. Их одного за другим перетащили на веревке, Оруэлла – с Рикки на спине, и высадили на суше для долгой дороги домой – босыми. Их обувь ушла под воду вместе с одеялами и другими припасами.

Через несколько дней у него подскочила температура, ему запретили покидать дом.

* * *

Барнхилл, октябрь.

– А Драйберг? Он коммунист?

Его друг Риз покачал головой, стоя за мольбертом. Риз, вбухавший в Барнхилл уйму денег в надежде превратить ферму в доходное предприятие, стал здесь частым гостем – и начал новую карьеру, художника пейзажей.

– Нет.

– Наверняка подпольный партиец. А еще гомосе… – Он осекся на полуслове, чтобы не обижать Риза.

– Нет. Не партиец. Мои близкие друзья о нем бы знали. Можешь поверить.

Оруэлл перечеркнул звездочку рядом с именем Драйберга в блокноте на коленях. Он сидел в постели, с которой не вставал уже несколько недель.

– Пристли?

Риз покачал головой.

– О чем ты, он для этого слишком англичанин.

– Я слышал, он получает московское золото. Уж по крайней мере он побогаче большинства художников и писателей.

– С таким подходом и я коммунист, а это не так.

– Неубедительно. Оставлю звездочку. Что скажешь о Майкле Редгрейве? Который актер.

– Это уж натяжки, Джордж. В лучшем случае попутчик.

– Смоллетт? А! Вот его я оставлю, что ни говори, Риз. Эта свинья из МИ зарезала «Скотный двор». Только вопрос времени, когда его разоблачат[96]. – Оруэлл отбросил блокнот на кровать и взял пачку почты, которую принес Риз. Очередное письмо от Варбурга; он отложил его и открыл отчет от бухгалтера.

Риз откинулся и оглядел свою картину, уже почти готовую. Он писал сцену в духе комнаты Ван Гога в его Желтом доме: голые перекошенные половицы, протоптанный коврик, простой деревянный стул и строгая металлическая койка вроде походной. Он пытался запечатлеть грязь на стенах, пожелтевших от непрестанного курения Оруэлла и паров парафинового обогревателя, который теперь нельзя было выключать, потому что лето ушло окончательно.

– Я богат, – прохрипел Оруэлл и помахал Ризу открытым письмом. – Янки покупают «Скотный двор». – Он снова с недоверием взглянул на цифры. Доход за прошлый год: 7826 фунтов 8 шиллингов 7 пенсов. Не так уж давно он с трудом наскребал две сотни в год. Даже на ВВС, когда Айлин тоже работала, они жили дай бог на десятую часть этой суммы. Но теперь, когда он прикован к постели на далеком острове, где нечего купить, а в Британии в любом случае дефицит, деньги ничего не стоили. – Я бы все отдал за твердый доход в тысячу в год, чтобы не приходилось забивать голову паршивой журналистикой.

– Золотые слова.

Оруэлл взглянул на ботинки рядом с кроватью. Теперь, после случая с лодкой, у него осталась всего одна пара – и той пять лет, разваливается на ходу. Он заметил, что Риз тоже на них поглядывает.

– Я просил Варбурга прислать новые – должны же американские доллары принести хоть какую-то пользу. Даже стыдно вот так закупаться на свободном рынке, пока половина страны ходит босой и все копят талоны на одежду, но что поделать. – Он уставился на письмо от Варбурга, взял, думая, открывать или не открывать. – Опять издатель пишет.

– А! Ну и как работа над романом?

– Я загнал главного героя Уинстона, бедолагу, в подвал министерства любви и сейчас устрою ему ад.

– «Министерство любви» звучит не так уж страшно.

– Ха! Это не то, что ты думаешь. Там из человека вырезают любовь и надежду.

– Значит, ты почти закончил?

– Надеюсь к концу октября. По крайней мере, так я обещал Варбургу. На самом деле это только первый черновик, а у меня обычно уходит полгода, чтобы привести такой сырой текст к читаемому виду. Пока что это дикий бардак.

* * *

Ноябрь. Боль ввинчивалась в левый бок с такой силой, что он проснулся весь в поту и задыхаясь, словно кит, поднявшийся на поверхность с глубины в пятьсот морских саженей. Перевернулся на спину и попытался отдышаться. Понемногу делал все большие глотки воздуха – обычно по утрам это помогало. Но не в этот раз. Боль, словно штык, впивалась с каждым вдохом еще несколько минут. Легкие наполнялись всего лишь на две трети – и она тут же возвращалась. Было страшно, словно он тонул на суше.

И так каждое утро с того случая, когда он окунулся в омут. И каждое утро он умудрялся убедить себя, что просто надорвал мышцу в груди, пока греб или резал торф. Вчера он снова перетрудился, когда подстригал фруктовые деревья перед домом, пользуясь ясной погодой, хоть и стоял ужасный холод. Вот что такое старость, подумал он: постоянное сокращение физических возможностей, когда планка здоровья то и дело опускается, пока… ну, не остается ничего.

Боль вырвала его из сна. Золотую страну сменили вариации кошмара. В этот раз он шел в кромешной темени к стене черноты, за которой крылось что-то слишком ужасное, чтобы представить. Он знал, что там: сама бесконечность. Но не позволял себе об этом задуматься.

Он всего лишь достиг среднего возраста, а в его жизнь уже проникла тьма. Словно по его следу идет убийца. Кроме хронических одышек он стал худеть. А больше всего раздражало, что из-за боли стало труднее писать. Сейчас – практически невозможно. Даже ручка стала весить как гиря. Он утешал себя мыслью, что думать о романе – все равно что писать, но знал: ему повезет, если он дойдет хотя бы до второго черновика.

Скелет уже был. Уинстон совершил мыслепреступление, завязал обреченный роман с Джулией, вступил в Братство, узнал истину о предательстве революции и партийном манипулировании мышлением, языком и историей, потом перенес все ужасы министерства любви. Получалась очевидная пародия на сталинизм и бёрнемовский культ силы, но при всем безумии, что творилось в мире вокруг, Оруэлл допускал и то, что люди прочтут книгу буквально. В голову пришло, что пародия может слишком просто съехать в комедию, и, хотя он был не против юмора в книге, его избыток разбавил бы ужас, ради которого все и писалось. Оруэлл рисовал мир политического ужаса – но теперь понял, что в простых чертах это не передать. Ужас кроется где-то в тенях, и если мыслепреступления Уинстона вели к смерти, то во втором черновике надо донести до читателя, на что на самом деле похожа жизнь в тени этой смерти.

В первом черновике оставалось отредактировать всего пару сотен слов, после чего он передохнет и вернется на зиму в Лондон. Там можно обратиться к приличному специалисту – может, к тому самому Морленду, который лечил Дэвида Герберта Лоуренса и о котором все так хорошо отзываются.

Он завтракал в постели – обычно овсянка и чай, затем сигарета, – с трудом переодевался и садился за стол. Как правило, писал он до обеда, после чего, если позволяло самочувствие, надо было собрать яйца, проверить уровень парафина и баллонного газа «Кэлор», доделать новую теплицу для помидоров.

Он писал. Уинстон – уже измученная тень, а не человек, – слушал телекран в кафе «Под каштаном», ждал последнего суда и неизбежной пули. «Может, получится управиться в ближайшие дни», – подумал Оруэлл. Дошел до конца страницы, перешел к следующей. И тут из-за движения руки грудь полоснула страшная резкая боль, он согнулся пополам. Хрипел, пытаясь наполнить легкие воздухом, но из-за усилий только зашелся в кашле и не мог успокоиться целую минуту, а каждое напряжение легких отдавалось так, будто его с силой пинали по ребрам.

Когда приступ наконец прекратился, он услышал, как кто-то – наверное, Риз, – взбегает по лестнице. Вспотев, дрожа всем телом, он открыл глаза и увидел на странице перед собой капли красных чернил. Они расплывались, пропитывая паршивую послевоенную бумагу. Сперва он решил, что в панике из-за приступа сломал ручку, и заметил, что его правую руку тоже забрызгало; пятна были удивительно теплые. И тут на страницу упала темно-красная капля. Он почувствовал привкус крови во рту.

* * *

Специалиста по легким из Глазго нельзя было просить проделать последние десять километров до холодной и неуютной фермы по козьей тропе, почти непроходимой для машин с началом зимних дождей. Поэтому Флетчеры приготовили комнату для Оруэлла у себя. Хозяева пили чай с Ризом, когда им сообщили диагноз – им, но не Оруэллу, еще лежавшему в постели. Обычно первым делом врач говорит такие серьезные новости пациенту, но они должны были знать правду ради собственной безопасности.

– Ему нельзя возвращаться в Барнхилл, – сказал врач. – Из-за пути по местным кочкам может начаться кровотечение. Не знаю, как он и сюда добрался живым.

Они не могли понять. Оруэлл же всех заверял: у него всего лишь хронический бронхит.

– У него фиброз, и давний, причем в обоих легких – они как старая высушенная кожа. Пусть он полежит у вас, пока на остров не прибудет скорая и не заберет его в больницу. Но вы должны знать, что, судя по анализу мокроты, он заразен.

Флетчеры переглянулись, но промолчали.

– Это сравнительно безопасно, если держать его в изоляции, особенно от детей. Могу оставить вам вот что. – Он протянул хирургические маски. – Следите, чтобы они закрывали нос и рот. И придется сжечь его постельное белье – впрочем, оно теперь все равно в крови.

– Он не из тех, кто навязывается другим, – сказала Маргарет Флетчер. – Он почти наверняка попросится обратно на ферму.

Врач выглянул в окно, на сырые поля; дождь не прекращался с самого его приезда.

– Ну и будет дураком, если поедет в таком состоянии. Ему вообще нельзя было приезжать в такую даль – это безумие, чистейшее безумие. Если бы в течение прошлого года он находился на лечении, ему еще можно было бы помочь. А так – что ж…

– Уверен, он сам понимает, что дело плохо, – сказал Робин Флетчер.

– Если не понимает, он сумасшедший. Болезнь ужасно запущена. За это кто-то должен понести ответственность. Как он обманывал врачей так долго?

– Обманывая самого себя, – сказал Риз.

– Прошу прощения? – переспросил врач.

– Он обманывал остальных, потому что в первую очередь обманывал себя. Ему нужно только одно – закончить роман. Сомневаюсь, что для него есть что-то важнее.

– Важнее жизни? Поверьте: когда он узнает новости, быстро сменит приоритеты. Скоро он допишет свой роман?

– Он говорит, еще полгода.

– Так долго? – Интонация врача была жуткой. В ответ воцарилось молчание. – Что ж, тогда лучше ему сказать.

Врач вошел к пациенту – тот лежал в кровати, курил и читал Гиссинга. Первым делом Оруэлл заметил на враче хирургическую маску.

4

Больница Хейрмирс, январь 1948 года. Он всегда знал, что этим все и кончится: операционная, где вечно горит яркий свет, суровые лица вокруг койки, медицинские издевательства и унижения, неизбежная боль. В самообмане больше не было смысла. Он знал, что это логическое завершение его пути – вереницы решений, приятых уже давно. Наконец он признал болезнь, стал писать о ней в письмах друзьям, говорил, что зря откладывал лечение из-за книги.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Комната напоминала не палату, а скорее переделанную под палату большую спальню на приморском курорте. Как и любую больницу, эту Оруэлл считал, несмотря на сравнительно современный вид, очередным местом пыток и смерти, этакой прихожей перед склепом. От скуки он начал пересчитывать белые плитки на потолке (тут в голову пришло, что кровь проще оттирать с кафеля, чем с крашеных стен и деревянного паркета), но из-за постоянной усталости скоро сбился со счета. Возникло ощущение, что когда-то он уже точно так же пересчитывал плитки, но когда?

Несколько минут, длившихся как будто не меньше часа, он лежал, позабытый медсестрами. Когда поступаешь в больницу, по его опыту, отказываешься от прав, даже от своей личности, и становишься номером, набором органов, которыми по своему усмотрению распоряжаются специалисты. Он слушал, как они обсуждают, что с ним делать, словно его там и не было. В отличие от других греческих и латинских слов, медицинские термины не лукавят. Неприятный смысл каких-нибудь «лоботомии» или «аппендэктомии» не скроешь. И ему точно не понравилось название процедуры, которую собирались проводить сейчас: искусственный пневмоторакс, для которого, судя по зловещему замечанию медсестры, потребуется раздавить некий диафрагмальный нерв.

Он наблюдал за хирургом Брюсом Диком, плечистым шотландцем лет сорока, который вошел и возглавил персонал операционной в белых халатах, суетившийся с разными датчиками и инструментами. В свое время Дик наверняка напоминал боксера, но теперь его мышцы неизбежно поддались гравитации, словно плотно набитый мешок картошки, растрясшийся на кочках. Оруэлл где-то слышал, что Дик – католик и сражался в Испании на стороне франкистов, но не знал, правда это или нет. Впрочем, даже если когда-то врач был фашистом, в нем чувствовалось и что-то привлекательное – ворчливый прагматизм в сочетании с очевидной независимостью мышления: с ним, должно быть, интересно поговорить – если только не лежишь у него на операционном столе. Оруэлл взглянул на стену и вдруг вспомнил, где уже пересчитывал плитки на потолке: в камере Бетнал-Грина в тридцать первом или тридцать втором, когда по глупости попался полиции во время сбора материала для истории о бродягах.

Хирург сделал под местным наркозом надрез над левой ключицей и оттянул кожу и мышцы, обнажая диафрагмальный нерв. Одна медсестра держала его голову, поэтому видел Оруэлл только блестящие металлические инструменты в руках Дика. Ему заранее рассказали, что будут делать. Этот нерв – на самом деле их два, на каждой стороне, – контролировал движение диафрагмы, и если обездвижить ее левую или правую сторону, то соответствующее легкое сможет отдохнуть, набирать меньше кислорода, в котором-то и процветает туберкулезная бацилла и без которого она быстрее уступит природной защите организма. По крайней мере, так писали в учебниках медицины, но человеку со стороны это казалось наследием викторианского суеверия, будто для организма полезно в принципе все, что причиняет боль и дискомфорт.

Оруэлл осознал, что невольно ерзает на столе, гадая, как же они будут давить так называемый диафрагмальный нерв; вот этого никто не объяснял – видимо, потому, что об этом слишком страшно думать. Сейчас боль чувствовалась, факт, но откуда?

– Пожалуйста, лежите совершенно спокойно, – сказал Дик, беря хирургический зажим. – И… сейчас! – решительно сказал он, воткнул в него инструмент и резко сжал.

Взрыв – или как будто взрыв. Зрение залил ослепительно-желтый свет из точки, где зафиксировали зажим. Боль была такой сильной, что он хватал ртом воздух, но прошла за секунду – нерв вывели из строя. Все кончено. Зажим убрали, его окатила волна облегчения. Он расслабился, непроизвольные подергивания прекратились.

Но операция продолжалась. Медсестра в белом халате уже вскрывала ампулу и набирала из нее другой шприц, положила его в металлический почкообразный лоток и протянула хирургу. Оруэлл безрадостно отметил, что на столе еще полно таких же шприцов.

– Это просто вторая доза местной анестезии, – сказал Дик, поправив очки на носу, после чего снял простыню с нижней части туловища и вонзил иглу. Должно быть, скоро будет новый вид боли.

Посередине тела стало пугающе расплываться онемение. Пока анестетик делал свое дело, медсестры перевернули пациента на правый бок, подложили под пояс подушку и поместили его левую руку над головой – в этом положении он чувствовал себя совершенно беспомощным и опять же не видел, что с ним делают. Затем Дик взял новый шприц.

– В этот раз инъекция будет глубже.

Оруэлл поморщился, почувствовав укол.

Сразу после этого хирург взял новый инструмент. Тоже шприц – но такой большой, что напугал бы и корову или лошадь. К нему присоединялся резиновый шланг с чем-то вроде велосипедного насоса и датчиком давления. Выглядело это люто – словно вышло из готических ужасов, которые он так любил в детстве. Этот шприц тоже воткнули в него, где-то под легкими. Даже под наркозом он чувствовал покалывание в животе.

– Пошла кровь, – сказал Дик. – Повторим.

Он в ужасе наблюдал, как иглу извлекают из бока, сливают в лоток кровь, после чего вставляют обратно. Из-за внезапного приступа боли он брыкнул ногами.

– Вошли в плевральную полость, – спокойно сказал хирург. – Теперь крови нет. Продолжаем.

Господи боже, да что с ним вытворяют? Когда к тебе присоединяют эту жуткую машину – более того, засовывают так глубоко, – это одновременно страшно и унизительно.

Дик начал качать насос.

– Это просто азот, бояться нечего.

Оруэлл чувствовал себя экспериментальным образчиком, лежащим на операционном столе на потеху садиста-хирурга.

– Пожалуйста, вы можете объяснить, что делаете? – выдохнул он.

– Мы наполняем вашу диафрагму воздухом, чтобы легкое спалось и в нем не осталось кислорода. Не надо разговаривать.

Лучше от этих знаний не стало. Процедура длилась словно целую вечность. Глядя на живот, он видел, как запавший левый бок надувается, словно воздушный шарик. А он мог только лежать молча, пока над ним трудились врачи.

Медсестра, видимо наблюдавшая за датчиком насоса, зачитывала показания вслух:

– Пятьдесят… семьдесят пять… сто.

Он непроизвольно бросил взгляд на датчик.

– Пожалуйста, лежите спокойно.

Накачивание продолжалось.

– Двести.

Чтобы успокоиться, он дышал как можно размереннее, стараясь думать о чем угодно, кроме страстей, что с ним происходят, но тут обнаружил, что возвращается мыслями к Испании и шоковой терапии, когда ему стимулировали гортань после пулевого ранения.

– Триста.

Это все никак не кончалось.

Четыреста… пятьсот.

– Достаточно, – сказал Дик. – Лучше не перегибать. – Тон у него был чуть ли не разочарованный.

Большую иглу извлекли из бока – при этом опять стрельнула боль, – рану обработали антисептиком и заклеили пластырем. И снова окатила волна облегчения, а на лбу выступила испарина. Все хорошо – больше боли не будет.

– На сегодня мы закончили, мистер Блэр. Медсестра, в следующий раз наметьте семьсот пятьдесят. Возможно, в дальнейшем дойдем до тысячи.

– На сегодня?

– Мы, разумеется, будем готовить вас постепенно. Азот усваивается медленно. Вашим организмом.

– Да?

– Да, для начала будем проводить процедуру каждые несколько дней.

Только подумать, что этот гигантский шприц…

Должно быть, Дик читал его мысли.

– Через какое-то время будем проводить процедуру раз в неделю. В конце концов, если повезет, только раз в месяц.

– И долго?

– Недели, месяцы, мистер Блэр. Сколько потребуется. Мы же хотим вас вылечить.

Он заерзал под простыней. Неужели теперь это все его лечение – вся его жизнь? Его будут выжимать и наполнять вновь?

– Потом станет проще.

* * *

В следующие недели он жил в каком-то сне или ступоре, пока его тело пыталось привыкнуть к жизни с одним легким. Периодически его закатывали обратно в кафельную палату для, как они выражались, «поддуваний», а датчик доходил до восьмисот, девятисот и тысячи; сколько раз это происходило – он уже и не помнил, и потребовалась вся решительность, привитая в частной школе, чтобы не канючить и не умолять прекратить. Почти ежедневно медперсонал в белых халатах измерял его температуру и пульс, стучал по суставам, заглядывал в горло и брал кровь на анализ. Между делом его регулярно брили налысо. Ему даже удалили зубы и сделали вставные – родные не выдержали постоянного действия лекарств и стискивания челюстей из-за невероятной боли.

Ему, конечно, хотелось жить, но он почувствовал странную потребность сопротивляться всему хорошему, что с ним делают, только бы поскорей вернуться к роману. Его заверяли, что ему необходим полный покой. Садиться, ворочаться, тянуться за чистой бумагой, поднимать и опускать руки для печати двумя пальцами – от всего этого учащалось дыхание, а значит, укреплялись бациллы. Но даже после всех объяснений он ничего не мог поделать с позывом писать. Дик велел медсестрам забрать у него пишмашинку, но понимал, что этим его не остановит.

– Что, теперь пишем пером?

Оруэлл – настолько увлеченный творчеством, что не заметил, как вошел Дик, – поднял глаза и приветственно улыбнулся.

– Вообще-то, это новинка – шариковая ручка. Ею легче пользоваться в постели – не нужны никакие чернильницы, – но все-таки не так приятно. Приходится скорее царапать бумагу, чем писать. Совершенно другое ощущение.

Он увидел на лице Дика неодобрение, словно у какого-то директора школы. Пациенту следует лежать плашмя, а он развалился на подушках, будто султан.

– Что-то важное?

– Рецензия. На одну напыщенную книгу об Индии. Для «Обсервера».

– Вам не трудно рецензировать книги?

– Это на самом деле как игра. Суть в том, чтобы сказать о книге как можно больше, прочитав как можно меньше. Помогает скоротать время. И, конечно, платят за это неплохо. А то моя болезнь становится дороговатой привычкой.

– Не могу представить ничего сложнее, чем сесть и написать тысячу слов.

– О, да это как раз просто. Как делать нечего. А вот романы убивают.

Дик снова затянулся сигаретой, повернулся и заметил, как на стоянку перед отделением заезжает «роллс-ройс».

– Роман – предприятие ужасное и изматывающее, – продолжал Оруэлл. – Как мучительная болезнь, которую нельзя победить.

– Никто же не мешает прекратить.

– И дышать тоже никто не мешает прекратить.

– А вы бы попробовали, мистер Блэр. Отложите ручку, послушайте несколько месяцев радио, почитайте что-нибудь – но без фанатизма. Вас можно вылечить, если вы сами этого захотите, но для этого придется постараться. Возможно, принести жертвы, на которые вы пока не готовы.

Но пациент только усмехнулся, словно отвечая: «Не дождетесь».

Дик оглядел беспорядок в палате – полные пепельницы, стопки книг на полу, корзину с мятой бумагой. Заметил фотографию в рамочке. На ней его пациент сидел на фоне провисающих книжных полок, а на его коленях устроился мальчик. Их застали в момент невероятной нежности, которую снимок передавал исключительно удачно. Взгляд Дика остановился на недостающих пуговицах на лацкане, выдающих какое-то личное несчастье или утрату – например, умерла жена, – а может, обычную неопрятность.

– Ответьте, Блэр: а вы, собственно, хотите жить? Если не для себя, так для кого-то другого? Для того, кому вы нужны.

Оруэлл бросил взгляд на снимок и улыбнулся.

– Конечно, я хочу жить. Если я умру, не смогу писать.

– И это не может подождать годик? В пятидесятых книги издавать не перестанут.

– Год? Слишком долго.

– Тогда хоть скажите, о чем ваш роман? Чем же он такой важный и срочный?

– Мне говорили, вы воевали в Испании, мистер Дик, на стороне Франко.

Он заметил в глазах хирурга удивление.

– Я был молод.

– И что вы думаете об этом теперь?

– Ну, у меня и в мыслях не было, что все это приведет к Гитлеру или нынешней войне, если вы об этом. Понимаете ли, я поехал туда из-за религии, а не политики. И в любом случае я служил врачом. Я не собирался никого убивать.

– Я убивал, гранатой. Вы все еще католик?

– Не сказал бы. Война! А вы все еще социалист?

– Еще какой. Но совсем по-другому. А еще я не так наивен. Вот об этом среди прочего и будет моя книга: об опасности крайностей. В них может поверить каждый.

– Среди прочего? Что же там еще?

Оруэлл замолчал, чтобы привести в порядок мысли.

– Обо всем, что стоит спасти. Ну знаете… демократия, сытый живот, свобода говорить и думать, что хочешь, законы логики, сельская жизнь, право любить других и жить не в одиночестве, а в семье… все человеческое.

– Вам пора сделать перерыв, мистер Блэр. Вы будете писать лучше, когда оправитесь.

– О, я могу работать и так. Я же лопатой не машу.

– Вы хоть понимаете, что такое туберкулез и как он губит людей?

– Можно сказать, я чуть ли не эксперт. В любом случае у меня есть удачная задумка, а когда внутри зреет новая книга, пробку уже не заткнешь. – Оруэлл снова опустил глаза на блокнот.

– Тогда доброго дня, – сказал Дик и вышел.

В коридоре он подозвал старшую медсестру и велел на следующее утро поместить руку Блэра в гипс.

– Скажите ему, это в связи с его болью в руке и что боль вызвана распространением туберкулеза в локоть. По-моему, он сам не готов признать, что ему есть ради чего жить и помимо литературы.

Дик обернулся и увидел у сестринского пункта человека с коробкой, набитой такими угощениями, которые последние лет десять мало кто видел. Очевидно, это и был владелец «роллс-ройса».

– Дэвид Астор к мистеру Оруэллу, – сказал посетитель тихо; его аристократичное произношение соответствовало его костюму.

– Вы, конечно, имеете в виду мистера Блэра, – подошел к нему Дик. – Он там. – Он показал на палату, откуда только что вышел. – Мистер Астор, когда вы закончите, можете зайти ко мне в кабинет? Я хирург мистера Блэра.

– Разумеется.

– Медсестры вас проводят. – Они пожали друг другу руки.

* * *

Позже Астор пил чай в кабинете Дика.

– Так чем могу помочь, мистер Дик?

– Как вы догадались, я хотел поговорить о мистере Блэре – мистере Оруэлле. О тяжести его положения.

– Конечно.

– В обычном порядке я не выдаю врачебную тайну, но вы могли бы помочь.

– Гарантирую конфиденциальность, мистер Дик, и сразу хочу обозначить, что ради старого друга готов на все.

– Что ж, его состояние серьезнее, чем мы думали. Его правое легкое давно поражено туберкулезом. И с помощью рентгена мы обнаружили новую полость распада в левой доле.

– Значит, оба легких. Плохо.

– Нет. При полном покое он еще может восстановиться. Должен подчеркнуть: это значит – никакой работы, нельзя даже писать.

Астор поставил чашку.

– Боже, а я только что дал ему новое задание… Я думал, это ему на пользу, поддерживает дух.

– Разумеется, я вас прекрасно понимаю.

– Больше не буду его нагружать.

– Для начала неплохо, но вы можете помочь и кое-чем еще.

– Что угодно.

– У американцев есть новое лекарство против туберкулеза, показавшее высокую эффективность. В Англии его еще нет. Совет по медицинским исследованиям проводит его испытания, отчего сейчас для Хейрмирса нет никакой пользы, зато это лекарство можно заказать напрямую у американцев. Но они принимают только американские доллары, которых у нас нет. А если бы и были, министерство торговли не разрешило бы закупку.

– У меня есть офис и средства в Нью-Йорке. Считайте, дело сделано.

– Лекарство называется стрептомицин. – Хирург протянул бумажку с печатным текстом. – Думаю, для полного курса лечения понадобятся семьдесят миллиграмм. Боюсь, это стоит около трехсот американских долларов.

– Я свяжусь с Нью-Йорком.

– И еще одно. Министерство здравоохранения может возмутиться. Обычно они вводят ограничения на импортные лекарства, особенно еще не прошедшие испытания. Порой на пути лечения встает излишняя бюрократия. Но я читал «Обсервер» и так понял, что вы знакомы с министром здравоохранения?

– Можете об этом не переживать. Мистер Беван – горячий поклонник Джорджа. Предоставьте все мне.

Они пожали руки, Астор двинулся на выход. На пороге он повернулся.

– Вы наверняка уже поняли, что Оруэлл слишком категоричен и принципиален себе же во вред. Он не согласится на благотворительность или особое отношение. Поэтому прошу обсуждать стоимость лечения напрямую со мной и вообще при нем об этом не распространяться. Такие решения ни в коем случае нельзя оставлять на его усмотрение.

5

Больница Хейрмирс, февраль. Свет в отделении горел всю ночь. Его разбудили для полуночной инъекции – полмиллиграмма три раза в день. Укол делали медсестры, но он подозревал, что руководит его болью Дик. Он редко его видел, если не считать еженедельных обходов, но всегда чувствовал, будто тот рыщет где-то рядом и решает все за него: когда ему спать, когда просыпаться, когда работать, – вечный Дик, его угнетатель, его спаситель, его напоминание о бренности.

Сейчас не спалось, поэтому Оруэлл включил прикроватную лампу, решив заняться письмами, раз Дика нет рядом и его никто не остановит; без Дика медсестры не знали, как с ним обращаться. Оруэлл открыл письмо от Варбурга. «Рад, что ты пишешь для Астора… рассказывать пока особо не о чем… но когда ты выйдешь из больницы?» С тем же успехом мог бы прислать телеграмму «ГДЕ МОЙ ЧЕРТОВ РОМАН?» И в самом деле, где? Оруэлл взглянул на рукопись – огромную непокорную стопку на гардеробе, – но знал, что сейчас за нее браться невозможно.

Он потянулся левой рукой – что причинило немалую боль – к прикроватному столику, за планшетом с бумагой и за новой шариковой ручкой, которую ему подарил Астор. И то и другое положил на поднос, который стал его рабочим столом. Подвинул планшет так, чтобы тот лежал под пальцами загипсованной правой руки и можно было писать достаточно разборчиво.

Фред,

Это подуспокоит Варбурга, пока стрептомицин делает свое дело. Похоже, лекарство помогало: Оруэлл в самом деле чувствовал себя немного лучше, хоть в горле болезненно першило. Дик даже сказал, что последний анализ мокроты был отрицательный. Наконец с трудом откинувшись на спину и сведя движения к минимуму, Оруэлл заснул и очнулся, только когда пришла со следующей дозой лекарства медсестра в голубой форме.

Проснулся он с кровью на губах. Более того, кровь, которая уже несколько дней понемногу сочилась из язвочек на губах и во рту, ночью пошла сильнее и успела высохнуть, прочно склеив губы. Это его смутно напугало – как и медсестру, которая еще не видела ничего подобного. Она аккуратно промочила губы теплой водой, чтобы их разлепить. Что-то пошло не так. Вызвали Дика.

– Всего лишь легкая аллергическая реакция, – успокоил хирург не очень-то убедительно. – Это не помешает продолжать лечение.

– А вы не думаете, что топите корабль, чтобы убить крыс? – его голос скрипел, каждое слово причиняло пугающую боль.

Он наблюдал, как медсестра вскрывает новую ампулу и набирает лекарство в шприц. Инъекции были внутримышечными, и, когда иглу воткнули глубоко в исхудавшую руку, возникло жуткое ощущение, будто она царапнула по кости.

Во время мучительной процедуры Дик отвлекал его разговорами.

– У вас есть вопросы? Можете спросить что угодно.

– Когда следующее поддувание?

– Завтра.

– Когда я смогу встать с постели?

– Наверное, еще нескоро.

– Мне можно вернуть пишущую машинку?

– Если сохранится прогресс.

– Сколько мне осталось жить?

Колебание – короткое, но достаточное, чтобы понять, что Дик лукавит. Медсестра заметно вздрогнула и решила извлечь иглу с окровавленным кончиком и положить в лоток своей коллеги.

– Все зависит от вас, – сказал врач. – Вы можете прожить еще много лет, хотя для полного исцеления курс придется повторить еще раз или даже два. Все зависит от разных факторов, и предсказать их нет никакой возможности.

Бессмысленная расплывчатость, а Оруэлл знал: это все равно, что ложь. Оставался только один вывод: конец может настать резко и неожиданно.

– С уверенностью я могу сказать только то, что с сокращенным дыхательным объемом вы, скорее всего, станете, как мы выражаемся, «хорошим хроником». Больше никаких путешествий по Шотландским островам.

– А хорошие хроники могут писать?

– Определенно.

* * *

«Хороший хроник» – что это будет значить? Отлеживаться каждое утро, разгадывать кроссворд в «Таймс» за утренним кофе, два-три часа ненапряженной работы после обеда. Возможно, короткая прогулка по саду, потом – коротать вечер за джином и шахматами с Ризом или «Змейками-лесенками» с Рикки.

Но в ночные видения стали проникать новые образы. Нежные сны о природе и прошлом сменялись галлюцинациями о каком-то неизвестном будущем. В них он снова выздоровел и писал задуманный роман с невероятной ясностью мысли. Это казалось таким реальным, что, просыпаясь, он думал, будто еще помнит текст слово в слово, только не было сил, чтобы записать. Позже он осознал, что эти мысли – лишь бессмысленная трата душевных сил. И только когда во сны стал проникать приятный, но невозможный элемент – воссоединение с постаревшей, поседевшей, потолстевшей Айлин, картины, как Рикки ведет уже своего сына на рыбалку в Золотой стране, – разум осознал, что это лишь фантазии. После них он просыпался и видел равнодушные ампулу и шприц в металлическом лотке.

Каждое утро он замечал, что нарывы во рту и на губах проникают все глубже в горло, некоторые становятся болезненными язвочками и мешают принимать обычную пищу. Ногти стали раздражающе хрупкими, ломались от малейшего прикосновения и мешали работать, хоть Дик уже разрешил снять гипс с руки. Ему позволили курить – Дик считал, это помогает отхаркивать слизь в дыхательных путях.

Этим утром Дик вдруг пришел наблюдать за инъекцией. Процедура становилась все каверзнее. Приходилось тщательно искать, куда в усохших мышцах воткнуть иглу, – казалось, на нем уже не осталось живого места. Дик попросил Оруэлла показать ладонь и, должно быть, думал, не сделать ли укол в нее, но вдруг пришел к решению.

– Думаю, стрептомицин сослужил свою службу.

– То есть я здоров?

Дик повернулся к пациенту уже без прежней строгости – даже с дружелюбием.

– Что ж, мы дали бациллам хорошего пинка, это точно. Остальное уже за природой. – Он предугадал следующий вопрос. – Думаю, вы можете снова писать, но начинайте потихоньку. Закончить роман – цель не хуже других. Чем-нибудь занять себя во время выздоровления только на пользу.

Оруэлл улыбнулся.

– Кстати, – сказал Дик. – У нас еще осталось лекарство. Вы не против, если мы отдадим его другим пациентам? Это жены трех моих коллег – молодые матери.

– Прошу.

* * *

Он пытался заполнить следующие дни романом, но не смог. Лечение как будто повлияло на что-то в мозгах, сочинительство стало раздражать. Может, и это был долгосрочный побочный эффект стрептомицина. Казалось, голова работает как обычно, но только он начинал писать, как она тут же беспомощно отключалась; все заходы выглядели дурацкими и очевидными, несмотря на хорошие задумки. Даже если удавалось выдавить приличное предложение, связать вместе два-три уже было невозможно.

Накачивание азота в диафрагму продолжалось, но реже; интересно, что только не начинает казаться нормой, если привыкнуть. Весь секрет в смирении, самообмане, самоубеждении, что и это можно выдержать. Это почти как плыть по течению, а не грести против него в самоубийственном сопротивлении.

Через несколько дней он набрался решимости и попробовал снова. Ручка казалась толстой и неуклюжей, кончики пальцев – мягкими и рыхлыми из-за разрушающихся ногтей. «Люди недооценивают важность ногтей», – подумал он; наверное, их поэтому и выдергивают на пытках. Он не знал, с чего начать, и спустя полчаса обнаружил, что вместо целеустремленной работы записывал большими буквами случайные лозунги, которые приходили в голову:

БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ

Ниже:

СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО

Еще ниже:

ДВА ПЛЮС ДВА – ПЯТЬ

Потом:

КТО УПРАВЛЯЕТ ПРОШЛЫМ, ТОТ УПРАВЛЯЕТ БУДУЩИМ; КТО УПРАВЛЯЕТ НАСТОЯЩИМ, ТОТ УПРАВЛЯЕТ ПРОШЛЫМ

Тут он подумал, что ему хорошо даются лозунги – взять хоть «НЕКОТОРЫЕ БОЛЕЕ РАВНЫ, ЧЕМ ДРУГИЕ». В нем пропадал хороший рекламщик – а ведь мог бы переливать из пустого в порожнее за хорошую зарплату и за милый домик в пригороде, как Гордон и Розмари в «Да здравствует фикус!». И не было бы тогда никакого Уигана, Испании, а то и болезни… Но против самой этой мысли хотелось бунтовать. Он начал строчить одержимо, почти не думая:

ДОЛОЙ БОЛЬШОГО БРАТА

надеясь, что дальше на ум придет и что-нибудь еще, но так ничего и не дождался. Он успокоился и попытался снова.

Перечитывая, он видел, что во многом книга остается эскизом; сцены казались разрозненными эпизодами или политическими идеями, а не частями цельной истории. Пытки, последняя глава в кафе «Под каштаном», даже книга Голдстейна – все ужасно недоделано. Очевидно, получалась какая-то каша, а не книга. Даже если он выживет, получится ли теперь в принципе написать так, как он хотел, учитывая, насколько замутнен разум? А как все хорошо могло бы выйти, если бы он не слег.

Он отложил рукопись, взял планшет и набросал записку Ризу, своему литературному душеприказчику, приказав уничтожить роман, если с ним что-нибудь случится раньше, чем он его допишет. Откинулся на койку и снова закурил, тут же зашелся от кашля.

* * *

Май. Сколько дней он уже в больнице? Сто двадцать? Может, и все сто пятьдесят. А как давно закончились болезненные инъекции стрептомицина? «Двадцать-тридцать дней», – подумал он. Горло и рот очистились от болячек, понемногу возвращалась ясность мышления. Ему даже вернули пишущую машинку, хотя пользоваться он ею все еще не мог; зато частично отросли ногти и вернулась подвижность пальцев, он исписывал ручкой целые страницы. Чувствовалось, что физическое и психическое восстановление почти подошло к концу.

Лежа на подушках с ручкой и рукописью в руках, он услышал в коридоре знакомые тяжелые шаги. Вошел Дик, за ним помощник в белом халате вкатил инвалидную коляску с необычно высокой спинкой.

– Вставайте, мистер Блэр, – сказал врач. – Пора проверить, правда ли мы вас вылечили.

Когда он сел прямо, Дик наклонился к нему.

– Как ваше горло?

– По-моему, совершенно здоровое. Совсем не болит.

Дик достал деревянную лопатку и маленький медицинский фонарь, прижал ему язык, заглянул в горло.

– Скажите «а».

Он вяло подчинился.

– Да, похоже, вернулось к норме. – Дик кивнул помощнику. – В операционную.

Эта палата тоже была облицована белым кафелем, как и та, где проводили поддувания, но меньше размером; он решил, что здесь проводят неприятные процедуры, которые невозможны в обычной палате. Скоро открылось предназначение спинки. Медсестра достала кожаную шапочку на ремешке и задрала его голову к подголовью под таким углом, что он мог смотреть только в потолок.

– Голова должна быть совершенно неподвижна, мистер Блэр, – сказала она, заметив ужас на его лице.

– Это для тщательного осмотра, – добавил Дик. – Чтобы были открыты дыхательные пути.

Медсестра вставила между зубов расширитель, чтобы он не мог сомкнуть челюсти. Теперь, не в силах повернуть голову, он видел только периферийным зрением. Похожим образом его готовили и для поддуваний, но теперь, когда он не лежал на столе, процедура отчего-то стала страшнее. Краем правого глаза он видел, как Дик возится с начищенным металлическим инструментом длиной с метр. На одном его конце был окуляр, а на другом – линза: словно что-то среднее между микроскопом и электрошокером для скота. Оруэлл быстро понял его предназначение: эту штуку вставят в горло, чтобы осмотреть легкие. Никогда в жизни – даже в Испании, когда утром его внезапно застигло солнце над ничейной землей, – он не чувствовал себя так уязвимо и безнадежно.

Санитар встал сзади и крепко взял его голову, медсестра стояла наготове с большим тампоном и еще одним – в ненавистном почкообразном лотке: эти мерзкие штуки уже давно ассоциировались у него с болью.

– На случай, если вас стошнит, – пояснила она.

– Открывайте, – сказал Дик.

Рвотный позыв начался уже просто от того, что он открыл рот под таким углом. Это был ужас ужасов. До сих пор он просто подчинялся всем процедурам, которым его подвергали, но теперь ему пришлось бороться с собственным телом. Когда зонд вошел в рот и заскользил по горлу, внутри он весь кричал – в немой ярости на все, из-за чего оказался здесь: на глупость, из-за которой решил бродяжничать, любопытство, что завело в антисанитарию съемного жилья на севере, амбиции, загнавшие в промозглые блиндажи каталонского фронта. Он бы вернулся, отменил все, предал любое дело, которому служил, – что угодно, что угодно, лишь бы избежать этого ужаса и вылечиться.

Он чувствовал стенками горла холодный металл, чувствовал ручейки пота, которые сбегали по уже скользкой кожаной шапочке и капали с подбородка. Зонд медленно поднимался обратно, но всю радость тут же сокрушило ощущение того, как он опускается в другое легкое. Неужели это никогда не кончится?

Когда зонд наконец вытянули наружу и вытерли полотенцем, Дик повернулся к нему вновь.

– Не идеально, мистер Блэр, но, похоже, очаги заживают. Если повезет, вы и правда вылечитесь.

* * *

Июнь. Он лежал без сна, слушая больничный гул. Одновременно доносилось следующее: вопли радио, потренькивание граммофона, пылесос, хоровое пение, стук молотка, обычный шорох ног и тележек, журчание воды из-под крана, кашель и хлопанье дверями. Снаружи кричали грачи и квохтали куры. Так же, как песня пробуждает древние воспоминания, шум больницы напомнил о фотографиях Ягоды, Рыкова и Бухарина в «Таймсе». А это пробудило желание писать.

Такой теперь стала его жизнь: чередование зыбкого сна с периодами ясности, когда он решительно перерабатывал роман, заполняя поля правками, добавляя иногда целые страницы. Он просыпался среди ночи и с удовольствием читал или работал, а потом мог проспать полдня под лучами солнца – причем это случалось впервые в жизни.

Этим утром, хоть он и не спал, сконцентрироваться не получалось. Ему нужно было помыться и побриться, а отвратительное больничное судно уже осточертело; он твердо настроился встать и сходить в настоящий туалет, тем более ему наконец разрешили. Он не выходил из палаты много недель – до сих пор его самым большим усилием было сидеть на стуле рядом с койкой и читать газеты. Пижамы после стольких лет все еще были в дефиците, и его нынешнюю бесконечно латала Аврил – все пуговицы разные, штаны держались на несоразмерной веревке. Он осторожно наклонился, чтобы натянуть поношенные тапочки, и заметил, какими медленными и негибкими стали руки.

Выйдя из палаты, он прошаркал до туалета неподалеку, с умеренным усилием толкнул дверь и вошел в комнатку, прохладную из-за кафельного пола и множества металлических и фарфоровых предметов обстановки. Кабинка, на которую он нацелился и где мог скрыться от всех, находилась в самом конце. Двинувшись к ней, он заметил, что он здесь не один – навстречу кто-то медленно шел. Тут он понял, что не снял новые очки для чтения, и только тогда осознал, что видит просто отражение в ростовом зеркале.

Он остановился и снял очки. Зрелище его напугало, потому что узнать себя было невозможно. Перед ним нетвердо стоял когда-то высокий, а теперь согбенный человек и мерял его слезящимися глазками. На лбу испарина, кожа шелушилась. На макушке – неприлично седая прядка. Раньше у него встречалось разве что несколько седых волосков – как, к слову, и у Айлин, – и теперь он дотронулся до них с недоверием. Неужели это его? Всего несколько недель назад ничего такого не было. Он чуть потянул за волосы и в шоке увидел, что в руке остался клочок, словно скатавшийся пух со старого одеяла; он с отвращением уронил его и смотрел, как тот парит к полу.

Снова взглянул в зеркало. На изможденном лице со шрамами у губ от недавних нарывов лишь одно было лучше прежнего – зубы. А больше всего, наверное, пугало истощение – местами угловатое тело торчало из-под тонкой пижамы, будто он – скелет из класса анатомии, которого они как-то раз еще в школе разодели в академические балахон и шапочку. Он видел, что колени стали шире бедер, что под впалой грудью торчит живот, накачанный на недавнем поддувании. Его поразило, что в расцвете сил он мог бы переломить эту свою новую версию пополам без малейших усилий.

Другими словами, тело шестидесятилетнего старца, истощенного какой-то тяжелой болезнью. С трудом верилось, что у этого пугала – те же мысли, что сейчас носятся в его голове. А ведь ему всего месяц-другой до сорока пяти. Он не знал, сколько ему осталось жить, зато теперь знал наверняка, что время на исходе.

Он вернулся в койку и с головой нырнул в правку рукописи. Как бывает с любой книгой, по-настоящему понимаешь, о чем она, только когда ее напишешь. Еще столько всего надо было прояснить для себя же. Для кого он пишет? Что для будущего, он знал с самого начала. Но для чьего будущего? Он открыл страницу с началом дневника Уинстона.

4 апреля 1980 года.

4 апреля 1982 года.

4 апреля 1984 года.

6

Паром «Лохиэль», 28 июля 1948 года. По сторонам над темными водами высились зеленые безлесые холмы Западных островов. Он еще не переправлялся на пароме в такой спокойный день; тот не переваливался на волнах, его словно тянула вперед какая-то беззвучная сила под поверхностью. Погода была такой теплой, а ветер – таким слабым, что он сидел на палубе и наслаждался необычными ощущениями.

Дик наконец отпустил его, но строго наказав не перетруждаться. «Работайте поменьше», – велел он: бациллы теперь в спячке, но легкие серьезно пострадали, вены хрупкие, а излечить их могут только время и отдых. Он решил, что последует совету, – это был его единственный шанс. Выздоравливать или умереть – этот выбор Дик обозначил четко. Но он сказал и еще кое-что. Сказал, что жить надо в сухих и теплых местах, поблизости с больницей, например в Глазго, где Дик мог бы лично наблюдать за прогрессом. С тем же успехом хирург мог написать в выписном эпикризе «ГДЕ УГОДНО, КРОМЕ ДЖУРЫ». Но кое с чем Оруэлл был все еще не готов мириться.

Он просматривал черновик романа, скрепленный большим потускневшим зажимом. Набранный на машинке текст, увезенный почти восемь месяцев назад в больницу, теперь разросся в беспорядочную стопку страниц всех размеров и видов – и линованных, и чистых, с вычеркиваниями и добавками. Вот и все, что у него есть после двух лет работы, думал он; вот и все до единой его серьезные мысли со времен Испании. Слишком легко винить в этой неразберихе болезнь – хоть он и верил, что, будь у него силы, справился бы лучше. Можно снять зажим, швырнуть страницы за борт и начать заново – но он знал, что так не сделает. Любая книга – продукт своего времени, и не просто эпохи, но и дней, и обстоятельств написания; либо она это отражает, либо и писать незачем. Потом писатель всегда может оглянуться, сказать, что можно было сделать и лучше, но при этом будет знать, что написанное пером уже не вырубишь топором.

Оруэлл вернул рукопись в чемодан и достал письмо от Варбурга, пришедшее перед самым выездом из Хейрмирса. Открывать было страшно – он подозревал, там будет очередное послание в стиле «ну и где?»

Дорогой Джордж,

Он достаточно знал издателей, чтобы расслышать обертона лести и настойчивости, но все же Варбург был прав. Всю дорогу домой из головы не шли прощальные слова Дика. Он уже решил для себя, что книге придется подождать: можно не спешить и все равно закончить, не торопясь к Рождеству, как он планировал. Объем работы, чтобы все было как надо, поистине пугал. Может, уйдет и целый год, но это же только на пользу книге. Однако теперь он звезда литературного мира. И знал, что должен ковать железо, пока горячо.

Где-то в голове сдвинулась металлическая заслонка, и все предостережения Дика отправились в огонь и были забыты.

* * *

Джура, сентябрь 1948 года. Он исписал ручку. Надавил посильнее, чтобы выжать чернила, но только процарапал между печатными строчками на дешевой бумаге пустые линии. Он с отвращением отбросил ненавистный прибор на стол, поискал в обувной коробке перо. Облизывая кончик, выглянул в окно, на остатки развороченного курятника, не пережившего и первой серьезной бури. В дальней части фермы стоял сломанный грузовик, а в сарае – отказывавшийся заводиться мотоцикл, а значит, он практически отрезан от внешнего мира. Конец лета выдался славным, но осенняя погода началась со слякоти, и он не ступал в сад уже неделю. Выбивался из сил даже после прополки, а в холод выходить и вовсе стало невозможно.

Он опустил глаза на новое письмо от Варбурга, пришедшее этим утром. «Много недель не было новостей из твоей далекой твердыни – надеюсь, это значит, что ты работаешь не покладая рук…» По груди прокатилась волна боли, но скоро судорога прошла. С ухудшением боли вернулась и температура.

Он потянулся к эмалевой металлической чашке – стаканы бы не пережили поездку по проселкам острова – и бутылке бренди, налил двойную дневную дозу и опрокинул одним залпом. Тут же вспыхнувшее в животе жжение сменилось бодростью, вернув правильный настрой для самой важной задачи.

Не снимая халата, он лег в постель вместе с изменившейся до неузнаваемости рукописью. Здесь работать было уютнее. Горизонт его мира сужался с сокращением светового дня. Всего, включая правки, сделанные в Хейрмирсе, он прошел две трети романа.

В эти дни, когда он подолгу работал в постели, он то и дело забывал, с чего начинал и чем заканчивал. Клевал носом на середине мысли, подхватывал ее, проснувшись. То решал особенно каверзный вопрос сюжета, а то возился с чем-то малозначительным и очевидным, но никак не дававшимся раздражающе слабому разуму, – например, ставить запятую до или после скобки. И, не успев определиться, он уже погружался в сон или размышления – тело было измождено, но мозг все еще работал на всех парах. Воспоминания казались бессвязными. Как он играл с матерью и Аврил в детстве; как его порол в школе жестокий супруг директрисы, Самбо; затхлая каморка с древней отвратительной проституткой, чей возраст скрывали слои макияжа; падающие на Ист-Энд ракеты; и вновь прогулка по Золотой стране, пока солнце пригревает спину.

В память особенно запал один сон. Он шел в почти кромешной тьме – должно быть, в Барселоне, после возвращения с фронта, – и тут почувствовал, как к руке прижимается что-то мягкое. Это Айлин. Она моложе и пышней, из-под черного берета сбегают волнами густые каштановые волосы, накрашенные губы так и манят поцеловать. Словно не сон, а бред, странная галлюцинация – возможно, из-за болеутоляющих. Он принюхался, чтобы убедиться, что ему не мерещится: она надушилась, и сейчас больше всего на свете хотелось увести ее в разрушенную церковь и заняться с ней любовью прямо на земле. И все же, несмотря на ее очарование, напомнившее, почему он с первого же взгляда решил на ней жениться, она выглядела так, словно жила во время террора: взгляды искоса, искусственное выражение лица, желание оставаться невидимой.

Она глупо рискнула и последовала за ним. В глухой ночи их могли бы и не заметить или принять за очередную влюбленную испанскую парочку, но если их остановит патруль – пиши пропало: «Товарищи, ваши документы…» Поэтому общаться они могли только шепотом.

– Я нарушила свое первое правило – не рисковать, – сказала она, затянув его в темный подъезд и поцелуем впившись в губы. Он почувствовал на ее щеках слезы. И так же быстро, как появилась, она пропала – то ли в ночь, то ли прочь из фантазии, он и сам не знал. Хотя она ничего не сказала прямо, он чувствовал, что она хотела сказать, – знал, как знают все возлюбленные: «Я предала тебя и теперь раскаиваюсь», но одновременно – «Я люблю тебя». Он бежал по улице, пытаясь ее найти, но она растворилась без следа.

Реалистичность сна разбудила его. Он проснулся с ощущением, словно плавает на поверхности пруда, силясь снова погрузиться в глубины забытья. На глаза навернулись слезы. Сейчас он любил ее как никогда. Он наконец осознал, как она рисковала. Вернувшись в «Континенталь», она отвлекала коммунистов, чтобы те верили, будто он еще на фронте. Они могли бы с легкостью арестовать ее и даже пытать – все-таки из-за управленческой должности она была намного ценнее его. Это была попытка защитить, тщетный жест – и как раз из-за своей тщетности великолепно человеческий. Книга. Он должен ее закончить – в знак верности.

Оруэлл с усилием поднял перо, скатившееся во время сна на пол, и вписал эту встречу в сюжет. Подобное случалось все чаще и чаще, пока разум скакал по параллельным колеям, проложенным горячкой, лекарствами и снами. Словно время стало настолько драгоценным, что нельзя было тратить даже мгновения забытья.

Закончив, он перечитал сцену. И тут же понял, что это нагромождение бреда только портит сюжет. Он все вычеркнул и выругался из-за потраченного времени. А пролистав к началу, увидел, что натуралистический роман постепенно вырождается в галлюцинаторный кошмар. Все добавки со времен больницы пронизывались каким-то неистовством, из-за которого первоначальная история стала казаться чуть ли не школярской. Шокирующий физический и психический упадок Уинстона, комната 101 с крысами в клетках, тикающие метрономы и сияющие глаза, в которых Уинстон под воздействием наркотиков плавал, словно морская свинья, бесконечные коридоры министерства любви, в которых он сознавался в преступлениях и изобличал всех подряд, кого знал… Все это становилось так мрачно, что его снова охватили сомнения.

Стоит ли продолжать? Он придумал новую точку зрения на свою ситуацию, хоть где-то на задворках сознания и понимал, что все это только оправдания: чем быстрее он закончит книгу, тем быстрее сможет вернуться в санаторий, к шансу выжить. Или, пожалуй, можно все бросить сейчас же. Попросить Риза следующим же утром увезти его с острова в больницу на восьмичасовом пароме. Но этот соблазн быстро угас. Он знал, что в больнице работе придет конец – уж Дик за этим проследит. А что, если он не оправится? Без этой книги он так и останется очередным незначительным автором, который умер молодым, не оставив особо примечательного наследия, несмотря на успех «Скотного двора». Незаконченный роман – ворох каракулей, в которых мог разобраться только он, – станет пеплом, а он – прахом, одиноким призраком, вещающим истину, которую никто и никогда не услышит.

* * *

Начало ноября. Он завернул колпачок на ручке и уронил ее вместе с тяжелой рукописью на пол. Ручка прокатилась по перекошенным половицам, уперлась в край ковра. Редактура закончена. Теперь его разум готов к санаторию. Оставалось только одно: напечатать третью и окончательную версию. Никто другой не разберет текст в нынешнем виде, а без присмотра машинистка, даже самая профессиональная, наверняка испортит многие неологизмы. Пожалуй, опытный стенограф под его личным контролем управится недели за две; Варбург найдет кого-нибудь подходящего.

Он написал издателю, но дни шли, а звонков не было. Раздосадованный Оруэлл обратился к своему литературному агенту Леонарду Муру, который много лет назад убедил Голланца издать «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и с тех пор ни разу не подводил. Мур тут же нашел человека с хорошими рекомендациями: мисс Э. Кедди, дом 47 в Баркстон-Гарденс, Кенсингтон, SW5. Она была готова приехать на Джуру за семь фунтов в неделю плюс расходы, при условии, что ей предоставят машинку. Но тут редактор Варбурга, Роджер Сенхаус, заявил, что мисс Кедди не потребуется – его племянница, знакомая со многими секретаршами, заверила, что знает людей, готовых все отдать за возможность поработать со знаменитым автором «Скотного двора». Оруэлл ответил Муру, что его машинистка не понадобится.

Несколько дней он не мог подняться с постели, и Рикки приносил почту к нему в комнату. Наконец пришло письмо от Сенхауса.

Рад слышать новости, что вы нашли время переработать роман. В вашем письме очевиден оттенок разочарования, когда вы говорите, что в книге чувствуются стресс и неуверенность, вызванные угрозой вашей треклятой болезни, и их, видимо, не удастся устранить к вашему удовлетворению. Но, несмотря ни на что, поставить точку в этой работе – уже победа. По поводу машинистки: дайте мне еще три дня – и вы получите ответ. Как бы то ни было, мы вас ни за что не подведем.

«Победа? Вы подождите, пока увидите, в каком состоянии книга», – подумал он. Было в письме Сенхауса что-то – знакомые неточности и недомолвки, – подсказавшее, что печатать придется самому, причем быстро, иначе он упустит возможность убраться с острова до зимы.

* * *

27 ноября. Он был прав – Сенхаус так и не исполнил обещания, пришлось взять эту тяжелую задачу на себя. Он почти не мог сидеть за столом – обычно его хватало на час, редко чуть больше, если получалось вытерпеть боль, – но обнаружил, что все еще может растянуть рабочий день с помощью приема, которому научился в санатории: печатать в постели. Это труднее, чем кажется. Во-первых, машинку надо поддерживать на подносе и на коленях, а пока не привыкнешь, это все равно что печатать на шлюпке в неспокойном море. Во-вторых, в валик нужно было заправлять сразу четыре страницы и три копирки, чтобы были копии для себя, Варбурга, Мура и американского издателя Харкорта Брейса. И повторить это около четырехсот раз.

Он трудился уже где-то две недели, каждый день – одна и та же мрачная математическая задача: четыре тысячи слов, двадцать четыре тысячи нажатий на клавиши или пробел, двести возвратов каретки, десять перемен бумаги – и все дополнительно осложнялось состоянием печатной машинки, находившейся на последнем издыхании.

Имелись у работы в постели и свои преимущества: например, подушки можно положить так, чтобы было удобнее читать рукопись; всегда тепло; легко вздремнуть, когда устанешь. Он пытался не думать о предостережениях Дика насчет того, как на дыхание влияют наклоны, сутулая осанка, перетаскивание подушек и прочие телодвижения. На каждую смену бумаги и каждую строчку наверняка уходил лишний кубический фут кислорода – такими темпами и на дирижабль хватит, подозревал он. А кислород – смертельное топливо для бактерий, размножающихся в легких; впрочем, разве Дик сам не сказал, что лекарства их изничтожили? Плеврит, грипп, простуда – сейчас он мог болеть чем угодно.

Он продолжил с места, на котором остановился: слова О’Брайена, заманивающего Уинстона в Братство. Просмотрел черновик и решил их изменить.

Вы должны привыкнуть к жизни без результатов и без надежды. Какое-то время вы будете работать, вас схватят, вы сознаетесь, после чего умрете. Других результатов вам не увидеть.

Он проработал еще три часа, почти без перерыва, самого себя удивляя стойкостью и продуктивностью, которые колебались день ото дня, но все же заметно снижались. Только когда усталость накрыла с головой, а тело вдруг приобрело хлипкость и прозрачность желе, он наконец свалился на подушку, в рваный горячечный сон вечно больного.

* * *

В следующие дни он работал на первом этаже. Когда начали завывать и биться в стены ледяные зимние бури, температура в доме резко упала; к этому времени уже вышел весь парафин для переносного обогревателя, и в спальне его дыхание превращалось в пар. Единственное, чего в Барнхилле все еще было в достатке, – бренди и джин, и он удвоил их потребление. Печатал он на диване в гостиной, закутавшись в одеяла рядом с камином, в слабом тепле от сырого сочащегося торфа. Дом казался пустым и мрачным – кроме него здесь жили только Рикки, Аврил и новый управляющий Билл Данн. Данн, ветеран, потерявший на войне ногу, но научившийся ходить с искусственной, приехал на остров для изучения земледелия и увлекся сестрой Оруэлла, хоть и был на несколько лет младше нее.

Оруэлл почти закончил, а значит, больше не получится уклоняться от столкновения с главной концептуальной проблемой романа. Порождения его воспаленной фантазии на острове и в больнице – болезненные уколы, нездоровье Уинстона, сцены пыток, крысы – все это, как он и подозревал уже давно, придало роману мрачность на грани с готической. Неужели он ушел от стиля Герберта Уэллса, только чтобы писать под Эдгара Аллана По?

Теперь его посетила мысль – хоть он и знал, что верить ей нельзя. Можно изменить концовку. Уинстон еще может всех перехитрить, жить дальше, скрывая тайную ненависть к Большому Брату, вернуться на старую работу, а то и воссоединиться с Джулией, изменить внешность с помощью пластической операции и существовать дальше счастливым пролом – все равно этого, убеждал себя Оруэлл, наверняка потребуют голливудские воротилы в том маловероятном случае, если роман станет бестселлером. Он отбросил эту безумную идею уже через несколько секунд. Он уже так пробовал в «Да здравствует фикус!», и зря. Так теперь не пишет даже Во. Ностальгия может быть по прошлому – но не по будущему.

Он снова вернулся к рукописи и продолжил печатать. Оставалась страница-другая до конца – сцены, где Уинстон сидит наедине со своими мыслями в кафе «Под каштаном».

Почти бессознательно он вывел пальцем на пыльной крышке стола:

Далее в рукописи следовало «2 + 2 = 5». Он перешел на центр следующей строчки и стал печатать. В старой версии «ремингтона» не было клавиш «+» и «=», а значит, символы придется вписать от руки. Он напечатал «2», три раза нажал пробел, затем снова «2». Недолго посидел, потом взял ручку и надписал прямо на странице в лотке:

2 + 2 =

Решающий момент. Если два плюс два равно пять, то надежды нет. Уинстону бесповоротно промыли мозги, сопротивление бесполезно, партия побеждает всегда, вечно топча лик человечества. Но впиши он «четыре» – и Уинстон победит! Когда пуля входит в его мозг, он еще способен на логическое мышление – а значит, и на мыслепреступление, на вызов Большому Брату. «„Умереть, ненавидя их, – это и есть свобода“, – подумал Уинстон».

И теперь власть над будущим – в его руках. Вплоть до этого мгновения книга сама каким-то образом управляла писателем, это она определяла его участь. Правый указательный палец завис над клавишей. Но если нажать «4», это будет значить и кое-что еще. Это будет искусственный подсластитель, чей химический привкус отобьет у романа принципиальность. Нажми «4» – и скатишься к никчемной сентиментальности, к посылу, будто все решает лишь чистота помыслов; что свобода возможна, даже когда по улицам грохочут сапоги, когда динамики визжат приказы и на каждой стене висят портреты вождя. Нажми «4», подумал он, – и уроки Испании и недавней войны будут забыты.

Нельзя предостерегать о будущем, преподнося его в обертке утопии, – вот в чем ошибка Уэллса. Нет, уже поздно идти на попятную. Чтобы люди изменили будущее, их нужно запугать. С решимостью, рожденной как уверенностью, так и усталостью, он нажал на клавишу.

2 + 2 = 5

Он одержал над собой победу. Он любил Большого Брата.

«Стоит ли?» – подумал он. Почему нет – он так делал всегда. Отбил, возвращая каретку, три пустые строки и выбрал заглавные буквы.

КОНЕЦ

* * *

4 декабря 1948 года. На столе лежали четыре копии законченной рукописи. Он взял рулон белой ленты и отрезал ножом четыре куска, чтобы их перевязать. Три копии он вложил в конверты и адресовал два из них Муру, работавшему с американцами (два – на случай, если один потеряется на почте), и один – Варбургу. Четвертый оставался ему. Ферму накрыл ливень, но быстро прошел. Выглянув в окно второго этажа, Оруэлл заметил, что там не одна, а сразу две радуги параллельно друг другу. Одна радуга с горшком золота в конце – это очевидно, к добру. Но что предвещают две? Его разум уже работал над следующей книгой.

Через два дня он махал из того же окна Аврил и Данну, уезжавшим с посылками на отремонтированном грузовике к единственной почте на острове, в Крейгхаусе. Доставить их лично он не смог из-за слабости.

На следующее утро, вставая с постели, он упал.

IV

1

«Секкери Варбург», 13 декабря 1948 года. Фред Варбург вызвал секретаршу для диктовки, закурил сигарету, вставив в свой любимый длинный мундштук, откинулся на спинку кресла и начал.

– Заголовок: «Отзыв на „1984“». Название цифрами. «Строго конфиденциально». Это, пожалуйста, подчеркнуть. Строго конфиденциально. С красной строки. «Это одна из самых страшных книг в моей жизни. Жестокость Свифта нашла преемника, который смотрит на жизнь и находит ее невыносимой…»

Диктовка заняла целый час. Закончив, Варбург попросил отправить копии автору и всем участникам процесса издания.

– Копию для Фаррера оставь мне.

Редактора Дэвида Фаррера Варбург считал своим самым проницательным экспертом по потенциалу книг. Через несколько часов он вошел в его кабинет с копией отзыва и новым романом Оруэлла и велел бросить все дела и читать немедленно. Сможет ли Фаррер управиться за два дня? Причина такой срочности осталась недосказанной, но объяснение могло быть одно: у Варбурга на руках сокровище.

Через два дня Варбург, снова с мундштуком в зубах и со стаканом виски в руке, читал рецензию Фаррера, закинув ноги на стол.

Моя реакция на книгу, высоко оцененную кем-то в офисе, бывает весьма критической. Потому к новому Оруэллу я подошел в придирчивом настроении, что, пожалуй, придает дополнительный вес моему выводу: если мы не сможем продать от пятнадцати до двадцати тысяч экземпляров этой книги, нас нужно расстрелять.

Варбург стукнул кулаком по столу.

* * *

Джура, январь 1949 года. Он лежал плашмя, обнаружив, что сидя практически не может дышать. Руки ослабли, но он все же держал над собой отзыв Фаррера, пока не дочитал. «1984» – какое-то странное название, лучше написать буквами; надо будет об этом сказать. Так прекрасно, что затмевает Уэллса, – а этот Фаррер, правая рука Варбурга, явно знает свое дело, но что, интересно, думает сам Варбург? Оруэлл взял его отзыв:

Доминирующей политической системой является ангсоц = английский социализм. Это я понимаю как намеренную и садистскую атаку на социализм и социалистические партии в целом. Похоже, книга обозначает окончательный разрыв между Оруэллом и социализмом – не социализмом равенства и человеческого братства, которого Оруэлл, очевидно, уже не ждет от социалистических партий, а социализмом марксизма и революции менеджеров. Среди прочего «1984» нападает и на менеджеризм Бёрнема; книга стоит целого миллиона голосов за консервативную партию; готовый выбор для «Дейли Мейл» и «Ивнинг Стандарт»; вполне можно представить предисловие от Уинстона Черчилля, в честь которого назван герой…

Он был в шоке и ужасе. Вот в Варбурге и проснулся внутренний тори! Как же он, так близко зная политическую позицию Оруэлла, настолько исковеркал посыл книги? Садистская атака? Окончательный разрыв с социализмом? Предисловие Черчилля? Утрата надежды? Неужели Варбург ничего не понял? Уинстон – никакой не Черчилль, а собирательный образ народа.

Он посмотрел на печатную машинку на столе. До нее всего ярд, но все равно что миля. Если б только дотянуться с постели. Он отбросил одеяло, но не сумел оторваться от матраса.

* * *

Отъезд с острова неизбежно не задался. Первой целью была Ардлусса, где он бы переночевал перед поездкой на почтовом фургоне к парому в Тарберте. Учитывая состояние проселка – и в обычное-то время практически непроходимого, но теперь совсем раскисшего после того, как море местами захлестнуло поля, – было разумно выезжать пораньше, до ненастья и темноты. Но, как отлично знал Билл Данн, в семье Блэра разумно дела не делаются.

Дождь громко долбился в крышу, «дворники» не справлялись, наконец они увязли в грязи, тяжелый и слабомощный «остин 12» прочно застрял. Билл и Аврил не могли просить Оруэлла выйти и помочь толкать – и парочке пришлось идти три километра обратно, в сгущающихся сумерках и с полными сапогами воды, за грузовиком, пока он на заднем сиденье болтал и ел леденцы с Рикки. Вернулись они уже к темноте. Они привязали веревку, чтобы вытянуть «остин» из слякоти, но тот не двигался с места.

Если машину не удастся вытащить, ему придется либо пройти пешком три километра под ледяным дождем, либо заночевать в машине, увязшей в слякоти по оси. Первый вариант был самоубийственным, а второй – совершенно неблагоразумным. Вдобавок ко всему прочему проселок шел через торфяное болото, сочившееся липкой черной жижей, так что казалось, что вокруг разлилась нефтяная скважина.

Аврил и Данн сдались, и он смотрел, как они сели на переднее сиденье и обсудили, как быть дальше. Затем Данн появился у окна «остина». Ливень усилился и уже так колотил по крыше, чтобы стало трудно даже перекрикиваться.

– Ничего не остается, – одними губами произнес Данн. – Нам придется вас объехать.

– Теперь уж можно ставить все на зеро, – ответил Оруэлл как можно оптимистичнее и громче.

За затуманенными мокрыми окнами мимо машины пробрался огромный армейский грузовик, чуть не поцарапав ей краску в попытках не угодить в трясину. Каким-то чудом он вернулся на каменистую тропу. Аврил, держа над головой брата дождевик, довела его до кабины грузовика, потом вернулась за Ричардом. После растрясшей все кости поездки они оказались в Ардлуссе только около десяти вечера. Оруэлл выбился из сил, но держался на уверенности, что теперь-то цивилизация и медицина – всего в одном дне пути.

* * *

Как будто все было против него. Санаторий Крэнэм – двенадцать гиней в неделю, операции и лекарства – за доплату, – оказался форменной аферой. Ряды деревянных хижин должны были напоминать о швейцарской живительной атмосфере и свежем воздухе, но на деле оказались арктическим трудовым лагерем. Приехал Дик и посоветовал увеличить дозу стрептомицина, но с лекарством вернулись и ужасные побочные эффекты, и курс пришлось прекратить. Оставался только обычный совет: ничего не делать, ни с кем не видеться, лежать совершенно неподвижно.

Он так не мог, потому что еще не закончил с книгой. Теперь надо было корректировать гранки, причем сразу две пачки – из-за решения издательства «Харкорт Брейс» выпустить свою версию, не дожидаясь корректуры «Секкер и Варбург». К тому же американцы хотели назвать книгу цифрами, а не буквами, и заменить метрические единицы измерения на имперские; с первым еще можно было смириться, но не со вторым. Оруэлл слишком устал, чтобы отбиваться от множества мелких стилистических замен для американских читателей. Например, «оттопыренные» вместо «негроидных» губ – это еще куда ни шло. Но на что-то большее он был не готов. Ущерб, наносимый ханжами-книгоиздателями, не знал предела. Уступи всем их просьбам – и книге конец. Он знал издателей, знал, что ими движет: деньги. Вспомнить хоть, как Голланц испортил его первые романы… Даже Варбург вырезал предисловие из «Скотного двора». Все, больше он этого не потерпит.

* * *

Крэнэм, февраль. Теперь, когда он больше не мог заниматься серьезной работой, монотонность существования нарушалась только почтой, приходящей дважды в день. Текли рекой письма от тех, кто услышал о его болезни и хотел подбодрить: от давних застольных собеседников Малкольма Маггериджа, Энтони Пауэлла и Джулиана Симонса, от свояченицы Кёстлера Селии Кирван и давних знакомых вроде Астора, Риза и Мура.

Этим утром пришло неожиданное письмо: Джасинта Баддиком – нежная Джасинта, когда-то не дождавшаяся его из Бирмы. Только сейчас она поняла, кто такой ее давний друг детства Эрик Блэр – знаменитый Джордж Оруэлл, автор «Скотного двора».

Ее послание – как электрический разряд, ожививший память. Он выровнял на коленях одолженную пишмашинку – замученный «ремингтон» наконец испустил дух – и начал писать. «С тех пор как я получил твое письмо, я все вспоминаю и не могу не думать о нашей юности и обо всем том, что забылось за двадцать-тридцать лет…»

* * *

Шиплейк, рядом с Хенли-на-Темзе, июнь 1920 года. Первый день сезона пресноводной рыбалки, и погода для этого выдалась идеальной. Он приехал на станцию в шерстяном костюме и крагах, в кепке, с удочкой и ящиком для снасти в руках. Джасинта дожидалась его на условленном месте. Она четко объяснила дорогу своим убористым почерком: от станции налево, пройти три четверти мили по Милл-роуд до ворот, где не хватает верхней перекладины; по тропинке через поле; спуститься к дороге с живой изгородью, потом – по тропинке между кустами; пройти по речному берегу… Наконец показались пологие луга за Шиплейк-корт – большим загородным домом, принадлежавшим местной аристократии. Здесь было их место; они звали его Золотой страной.

Он нашел Джасинту у рощи вязов, тянущейся к реке. В мутной воде у берега виднелись греющиеся на солнце карпы, а дальше он увидел, как проплывает огромная темзинская форель. Он обожал илистую английскую рыбу с саксонскими названиями, которые запомнил по учебнику рыболова: roach, rudd, dace, bleak, barbel, bream, gudgeon, pike, chub, tench[97]. Время шло к полудню, и он забросил удочку, установив ее у кромки воды в раздвоенной ветке, глубоко и прочно воткнутой в землю. Потом сидел под деревьями с Джасинтой. Их вылазки сюда начались много лет назад – в последнее хорошее лето до войны, когда они ходили на пикник, а рядом играли в рыбалку Аврил, сестра Джасинты Гвиневра и ее брат Проспер. Теперь же они впервые оказались здесь одни.

Джасинта достала плитку шоколада, разломила и протянула ему половину. Солнце, падавшее через бесчисленные листья, пекло лица, веяло дикой мятой. На дерево в пяти метрах от них села птичка и запела. Они откинулись на спину, смяв колокольчики, и просто слушали.

– Что это за птица? – спросила она.

– Очевидно, дрозд.

Пташка закончила свою трель и улетела.

– Ты обещал мне новый рассказ, – сказала она, закрыв глаза, но он видел: она знает, что он смотрит. Они читали друг другу с самого детства – обычно готические ужасы Эдгара Аллана По или сказки о животных Беатрис Поттер.

– Я принес твою любимую, «Сказку о поросенке Бланде»…

– Для такого мы уже староваты, Поросенок Эрик, – сказала она со смехом.

Он обожал, когда она его так называла. И она права: им уже семнадцать и девятнадцать, и они бы сегодня гуляли с сопровождением, не будь их родители такими рассеянными, а речной берег Шиплейка – так далеко от садово-коттеджной цивилизации и блюстителей нравственности.

– Пожалуй, ты права, хотя хорошая сказка о животных – для всех возрастов. Вспомни хоть разумных лошадей из «Путешествия Гулливера». Животным сочувствовать проще, чем людям. Я их перечитываю…

– Да знаю, каждый год с восьми лет.

– Они же правда хороши – сама попробуй.

– Ты обещал собственный рассказ. Практика – только так ты станешь знаменитым автором, как всегда грозился.

Он смотрел, как на ее легкой улыбке играл солнечный свет. Глаза закрыты, на левую щеку упали непокорные пряди длинных каштановых волос. Хотя за четыре года в Итоне он заметно подрос, при виде ее взрослости у него возникало чувство неполноценности.

Она открыла глаза – светло-карие, а он раньше и не замечал, – и нежно посмотрела на него. Подмывало поцеловать ее, но, как всегда, что-то в ней останавливало все его поползновения.

Она хлопнула в ладони:

– Рассказ, ты обещал!

Он достал из ящика снастей то, что накропал в поезде по дороге домой из школы.

– Называется «Забастовка итонских учителей».

Лежа рядом, ежесекундно ощущая ее дыхание и аромат, он читал, заслоняясь тетрадкой от солнца.

– «Этим утром мистер Бейкер получил телеграмму (неизбежно задержавшуюся из-за того, что волосы телеграфистки попали в клопфер). Профсоюз священников и учителей вышел на забастовку в знак солидарности с посудомойками, сапожниками и мойщиками бутылок, которые требовали национализацию…»

– Боже, да ты и правда ударился в политику, да? – сказала она. Пока он читал, она время от времени скептически фыркала, чтобы его подразнить.

– «Два юнца, которые вышли на раннюю прогулку и мирно сидели под каменными арками, сравнивая заслуги Ленина, Троцкого и Богуславского[98], единственные в школе не поняли, что произошло».

– Красные итонцы? Ой, Поросенок, это уже чересчур!

Он читал дальше – как обычно, на разные смешные голоса. У рассказа – как он теперь видел, дурацкого и очень инфантильного, – была счастливая концовка: учителя вышли на забастовку, а студенты были в восторге из-за бесконечных каникул.

Она рассмеялась.

– Утопия! Но я что-то не поняла: ты большевик или ты над ними издеваешься?

И тут он понял, что и сам не знает. Под влиянием молодых учителей, вернувшихся радикализованными после войны, колледж стал напоминать подростковую версию парижского Якобинского клуба[99], но сам Оруэлл по большей части держался на отшибе от, как полюбил говорить его друг Коннолли, «обреченного итонского эксперимента по созданию человеческого счастья».

– В любом случае интересное совпадение, – сказала она.

– Это ты о чем?

– Ну, – она залезла в свою сумку, – просто я тоже кое-что принесла. – Она протянула сверток из коричневой бумаги. – Это старый экземпляр моего отца – ты его то и дело просил у меня почитать, помнишь?

Он развернул. «Современная утопия», Герберт Уэллс.

– Нам он больше не нужен, и мы уже хотели пожертвовать книжку на благотворительную ярмарку, но как я могла такое допустить? Ведь в детстве ты нам всем обещал, что когда-нибудь напишешь не хуже.

И он вспомнил. Он бросил читать Уэллса год-два назад, эти рассказы совсем вылетели у него из головы. Его охватило разочарование. Это же подарок другу детства, а не…

Она прервала его мысли.

– Ты чего, Поросенок Эрик? – И прозвище вдруг растеряло всю привлекательность. – Я думала, ты будешь в восторге. Или хотя бы доволен.

– Я надеялся на что-то другое. – Он замолчал.

Джасинта подставила щеку и тут же отстранилась, позволив его губам коснуться ее кожи всего, как ему показалось, на какую-то долю секунды, а потом вскочила и пошла к задергавшейся леске.

* * *

Дописав письмо, он добавил: «Как мы всегда заканчивали, чтобы конца не было: прощай и славься – Эрик». Перечитав, он взял ручку, вспомнив, что они говорили друг другу еще кое-что. «Ничто и никогда не умрет».

* * *

Крэнэм, март. Роман уже выбрал Американский клуб книги месяца – другими словами, скоро он станет богат и знаменит. Но был и подвох – всегда есть подвох, когда тебе хотят дать денег, не требуя никаких усилий взамен. Роман издадут, только если он согласится вырезать книгу внутри книги – текст Голдстейна – и, скорее всего, приложение о новоязе.

Он написал Муру: «Принципиально не согласен на предложенные изменения и сокращения. Это изменит весь колорит книги и опустит многое существенно важное… Буду очень благодарен, если объяснишь им мою позицию».

Шли недели бессилия. 8 июня «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый» издали в Британии, а пять дней спустя – в Соединенных Штатах. В следующие дни Оруэлла захлестнул поток телеграмм с поздравлениями. Его посещали Грин, Маггеридж, Во и другие, в том числе супруги Тоуни. Прислали письма Лоренс Даррелл и Хаксли.

Появился и старый друг. – Тоско Файвел, литературный редактор. Хотя уже шел июнь, было холодно и сыро – такие дни, которые портят матчи в крикет за городом. Глядя с подушки, не в силах поднять голову, Оруэлл наблюдал, как он переходит поле под зонтиком, не скрывая презрения ко всему вокруг. Когда Файвел вошел в комнату, на его лице промелькнул ужас. К этому времени Оруэлл уже привык к эффекту, который оказывала на других его мертвенная внешность. Делу не помогали ложные сообщения о его добром здравии. Он лежал истощенный, восковая кожа липла к костям – точь-в-точь узник нацистского лагеря в Германии.

– Товарищ, – приветствовал его Файвел робкой улыбкой. – Рад тебя видеть.

– Прости, что не сажусь, Тоско. Не переживай – это всего лишь мое легкое. Не рецидив, просто плеврит. Болезнь не прогрессирует.

– Что ж, рад слышать, – ответил Тоско с сомнением.

– Все не так уж плохо. Сказать по правде, после тяжелой работы над книгой я сам с нетерпением ждал отдыха, как старый боксер. Как видишь, на моем пастбище довольно комфортно.

Внезапно в щель в окне пробрался сквозняк, остудив воздух.

– Книга – я ее прочитал, Джордж. Это чудесно. Чувствую, она сделает тебя великим.

– Ты знаешь, как я ценю твое мнение, Тоско. Жаль только, не могу разделить твоего энтузиазма.

– Ты же не серьезно, Джордж? Ты что? Ее превозносят как полный триумф.

– Просто я ее тоже читал. Здесь, сам понимаешь, больше особенно нечем заняться, кроме как читать. Боюсь, я все испортил.

– Вздор.

– Нет, я прав. Это все чертова болезнь. Заставила меня торопиться. Я подозревал, что получается слишком мрачно и пессимистично, но сил на новый черновик уже не было. А теперь я перечитал и вижу, что не переписать ее еще раз было ошибкой. Тори, конечно же, скажут, что книга против социалистов.

– Да они бы так в любом случае сказали.

– Да, но все равно вышло намного пессимистичней, чем хотелось. Откровенно угрюмо. Никакого утешения для нашей стороны.

– Нам с Маггериджем показалось, что книжка смешная. Мы так и сказали в нашей радиопередаче.

– Да, я слышал, спасибо за рекламу.

– Ну а будь у тебя силы, чтобы ты теперь изменил?

– В том-то и беда, Тоско, что сил у меня нет. – Он помолчал. – Понимаешь, изменения должны быть тонкими, чтобы читатели уловили смысл без слащавой концовки.

– Ее-то все равно сделает Голливуд. Но, по-моему, ты попал в самую точку.

– Должен быть лучик надежды – хотя бы намек, что и партия несовершенна.

* * *

На следующий день в гости зашел Варбург.

– Здравствуй, Фред, – сказал он, изо всех сил стараясь говорить веселей. Приход Варбурга вырвал его из дремы.

– Прости, что разбудил, сержант.

– Вольно, старина. Помоги-ка, будь добр, – сказал он тихо, жестом попросив посадить его прямо.

На всех поверхностях у кровати громоздились газеты, книги или тяжелые фарфоровые миски. Футляр с печатной машинкой стоял на гардеробе, рядом с удочкой и леской. Варбург взбил подушки и помог Оруэллу приподняться – задержав при этом дыхание, заметил он.

Оруэлл снова откинулся на спину, не утаив вздох.

– Какие хорошие новости принес, Фред?

– Книга разлетается, как пирожки, Джордж. Она обгонит продажи «Скотного двора» в считаные недели, если не дни.

– Превосходно, – только и сумел выдавить он.

Варбург торжественно продемонстрировал папку.

– Отзывы потрясающие, Джордж. Это победа. Книга взяла с места в карьер. Все говорит о том, что у нас на руках бестселлер. Даже на Даунинг-стрит попросили экземплярчик.

– Надеюсь, Эттли не слышал, как я его называл.

– А как?

– Дохлой и еще не успевшей окоченеть рыбой – или что-то в этом роде. Память сейчас подводит. Так или иначе – несправедливо. Метафорами можно слишком увлечься.

– Всем нравится книга. Похоже, даже дохлой рыбе.

Оруэлл кивнул и показал на стопку телеграмм из Нью-Йорка на кровати.

– Но все читают ее неправильно, Фред. Совершенно неправильно.

Варбург как будто пропустил это мимо ушей, убирая со стула книги и бумажки и садясь.

– Девяносто процентов положительных отзывов, Джордж. Я не видел таких дифирамбов по крайней мере со времен «Скотного двора».

– А ты читал заметку в «Трибьюн»? Левые порой совсем не умеют держать удар.

Варбург открыл папку и начал зачитывать подчеркнутые строчки из вырезок, после чего театрально метал их на кровать. Это уже вошло у них в привычку, чтобы взбодрить его, знал Оруэлл. Он исправно слушал.

– Виктор Притчетт: «Невозможно отложить». Лайонел Триллинг: «Глубоко, ужасающе и просто завораживающе». Джулиан Симонс в литературном приложении к «Таймс»: «Спасибо, что есть писатель, который пишет о проблемах мира, а не о врожденной боли отдельных личностей, и который может серьезно и оригинально говорить о нынешнем положении вещей и ужасах власти». Вероника Веджвуд: «Мистер Оруэлл, несомненно, желая не дать своему предсказанию сбыться, поместил его в самую ценную, самую увлекательную, самую сильную книгу, что выходила из-под его пера».

Оруэлл одобрительно кивнул.

– Да. Именно так.

– Должен прочитать и мнение коммунистов. – Варбург возился с другой страницей. – Тебя называют… а, вот: «Опарышем месяца»!

Оруэлл улыбнулся.

– Любят же в коммунистической партии насекомых.

– Да, я так и подумал, что тебя это повеселит. Они считают книгу антикоммунистической и антисоциалистической.

– Закавыка в том, Фред, что так же говорят и капиталисты. – Он с трудом потянулся к стопке телеграмм на кровати. Пролистал, потом надел очки для чтения. – Вот, пожалуйста, «Нью-Йорк Таймс». Роман «выражает раздражение мистера Оруэлла множеством аспектов британского социализма, а особенно, как бы тривиально это ни звучало, уныло-серой пелены, которой сегодня в Британии подернуты все прелести довоенной цивилизации».

– Что еще взять с американца, который раскатывает на большой машине по Калифорнии, Джордж.

– Но он ошибается. Книга не просто антилейбористская или антисоциалистическая, и им это хорошо известно. Они лукавят, Фред. Все. У меня здесь цитаты из «Уолл-стрит Джорнал», «Нью-Йорк Дейли Ньюс» и других. Вот тебе «Экономист». – Он помахал журналом Варбургу. – Уж они-то должны понимать. Я не потерплю, чтобы испанские товарищи считали меня предателем. Погибло столько замечательных молодых людей! Я хочу это исправить.

– Да пусть себе толкуют как хотят, Джордж, главное, чтобы покупали. Если книга нравится капиталистам – ну так продадим вдвое больше экземпляров.

– К черту продажи, Фред. Пошли телеграмму от моего имени, чтобы прояснить идею.

– Критиковать критиков… Я тебе так скажу: ничего хорошего от этого не бывает, никогда. Книга должна сама говорить за себя, а уж читатель ее толкует, как хочет. Так все устроено. Если не прояснил свою идею сразу, считай это лишним подарком для читателя – каждый найдет в книге что-то свое.

– По той же причине ты убрал предисловие из «Скотного двора»!

– Политика и литература должны искать компромисс. Ты и сам когда-то так говорил, Джордж.

Оруэлл погрузился в подушки и закрыл глаза. Он с трудом наполнял воздухом съежившиеся легкие.

– Фред, у меня есть друзья в правительстве лейбористов. Как выясняется, даже Эттли. И что я скажу Бевану и Криппсу? – Он помолчал. – Фред, не хочу повторяться. Я не потерплю, чтобы мою книгу коверкали. Смотри, что она со мной сделала! – Он сделал три долгих слабых вдоха и открыл глаза. Варбург отвернулся. – Если не отправишь прояснение позиции и цели книги, я попрошу своего агента Мура… – Он медленно потянулся к прикроватному столику, взял ручку и больничную бумагу. – Сейчас я писать не могу, Фред, – сказал он. Бумага дрожала в его ослабшей руке.

Он видел, что теперь Варбург понял: новых романов не будет. Издатель взял бумагу и оказался в необычном положении – теперь под диктовку писал он.

– «Мой роман „1984“ задуман не для нападок на социализм или британскую лейбористскую партию, – начал Оруэлл, – но для демонстрации извращений, которым подвержена централизованная экономика и которые уже воплощены в коммунизме и фашизме. Я не верю, будто описанное общество непременно появится, но верю (учитывая, разумеется, что книга сатирическая), что нечто подобное появиться может. Также я верю, что повсюду в умах интеллектуалов укоренились тоталитарные идеи, и попытался довести эти идеи до их логического завершения. Действие книги происходит в Британии, чтобы подчеркнуть, что англоговорящие народы не лучше от рождения кого угодно другого и что тоталитаризм, если с ним не бороться, может одержать победу в любом месте».

Он замолчал, усиленно думая на пределах возможностей своего уставшего мозга – зная, что другого шанса, скорее всего, не представится. Варбург уже было надел колпачок на ручку.

– Я еще не закончил, Фред.

– Да.

– «Мораль этого кошмара проста: не допускайте его. Все зависит от вас». – Он помолчал. – Это все, Фред. Я хочу, чтобы это опубликовали в Англии и Соединенных Штатах. Проследишь?

Оруэлл погрузился в подушки и закрыл глаза, вымотанный донельзя. Наконец-то он чувствовал, что дело сделано.

* * *

Больница Университетского колледжа, Лондон, конец октября. Наконец женщина ответила ему «да» – Соня Браунелл, навещавшая его еще с тех пор, как он лежал в Крэнэме. Изначально это была его идея, но до воплощения ее довела Соня – он подозревал, не без стараний Варбурга, который, вероятно, думал, что женатым писатель протянет чуть дольше. Оруэлл понимал, что с точки зрения Сони брак получался очень выгодным. Не придется заниматься сексом – даже целоваться, учитывая туберкулез, – и это решало затруднения с его отвратительным внешним видом. Да и в любом случае долго супружеские обязанности тяготить ее не будут. За Ричардом присмотрит Аврил; у Сони природной тяги к детям не было. И еще он – или как минимум его наследство – принесет много денег, а значит, наконец-то она получит литературную фамилию и независимый доход, как всегда и мечтала.

По предложению Варбурга его перевели в больницу Университетского колледжа – вотчину Морленда, специалиста по туберкулезу. Соне разрешили видеться с ним час в день – всем остальным отводилось только двадцать минут. И это были его единственные контакты с миром. Он так ослаб, что не мог писать ничего, кроме бледных каракуль; его силы подошли к концу, а с ними и слова. Палата 65 была не больше чем каморкой с одним креслом, телефоном, раковиной и туалетом, зато все-таки уединенной, и рядом хлопотала Соня.

– Что случилось? – бодро спросила она. – Ты темнее тучи.

– Я наконец получил столько денег – и тебя… А теперь…

– Так, ну-ка прекрати, – сказала она деловито, как обычно. – Люди болеют туберкулезом сплошь и рядом.

Она подошла к полке, выбрала две чайные чашки, протерла тряпицей и налила им обоим бренди. Пока он отпивал, она закрыла дверь, задернула шторку на стеклянном оконце в двери – в УБ делали и такие поблажки – и сняла кардиган. Затем почти целиком расстегнула блузку, показав, что не носит лифчик. Подошла и разрешила прикоснуться к ее груди. Дальше этого он зайти не мог, но в сочетании со внезапной дозой алкоголя взбодрило и это.

– И вообще, – улыбнулась она, – как же легко ты жил, дорогой. Возьми вот меня – отдала лучшие годы на рабскую работу, как какой-то кули, этому ужасному созданию, Сирилу Коннолли.

Ради нее он на миг допустил фантазию, будто проживет еще долго.

– Чем теперь займешься? – Он взял в руку ее вторую грудь.

– Буду твоей рабыней, конечно же, когда тебя отсюда наконец выпустят. – Она выпила бренди залпом.

– Я имею в виду – кроме этого. Ты же знаешь, я не жду, что ты будешь сидеть дома взаперти. У тебя должна быть своя карьера. Жизнь. Я настаиваю.

– Для начала могу быть твоей секретаршей и машинисткой. Полагаю, это меня займет на время.

– Как бы ты меня выручила год назад!..

– И еще твоим агентом. Тебе ведь не хочется возиться с издателями. Тебе хочется писать.

– Пообещаешь одно? На тот случай…

– Смотря что. – Она отошла и застегнулась.

– Не дай им говорить, будто «1984» слишком мрачный. Если честно, я недоволен всеми своими книгами, кроме «Скотного двора». Понимаешь, мне не хватило времени. Я подумывал о кое-каких изменениях, но так и не смог их сделать.

– Каких?

– В конце.

– Ты бы изменил концовку? – В ней проснулся литературный редактор.

– Я бы написал лучше. Не подумай, я вовсе не планировал освободить Уинстона и Джулию, чтобы они жили долго и счастливо, ничего подобного. Но что-то тонкое, чтобы донести мысль.

– Какую мысль? – Она налила им еще, себе – больше, чем ему; теперь он не выдерживал много. – Расскажи.

– Трудно ответить точно. Я так устал.

Она придвинула стул.

– Постарайся, милый.

Пока он думал – а теперь даже на это требовались усилия, – алкоголь дошел до головы, и мир вдруг просветлел.

– Я хотел, чтобы все поняли: я верю, что свобода все-таки победит. Человек может выдержать все. И это не обязательно повторится вновь.

– А как бы ты это сделал?

– Наверное, не стоило писать, что Уинстон в конце сдался настолько.

2

Больница Университетского колледжа, 20 января 1950 года. Медсестра не сразу нашла вену – или хотя бы живое место, куда можно воткнуть шприц. Ему казалось, он достиг нижнего предела веса для человека его сложения, после которого – только смерть. Его чем-то накачивали. Он думал, что успокоительным, но, с другой стороны, это могло быть и какое-нибудь новое лекарство. В Америке сейчас такой прогресс…

Он отбросил эту мысль и задумался о скорой поездке в Швейцарию. Это была идея Морленда, хотя в последнее время специалист почти ничего ему не прописывал. И уже несколько недель к нему не заходили врачи, что он принял за вердикт. Он терпеть не мог горы, даже самые живописные, но в конце концов уступил и согласился поехать. Ни к чему умирать, не испробовав все возможности, особенно когда у тебя в голове новая книга – а сегодня он не сомневался, что у него их по меньшей мере пять. К тому же он слышал, что в горных ручьях у швейцарского санатория водится просто поразительная форель, и у его кровати уже поджидала новенькая удочка. Чартерный рейс вылетал через пять дней.

Соня не пришла, ссылаясь на простуду, – это последнее, что нужно человеку в его состоянии. Она не появлялась уже пару дней – с тех пор, как к ним приходил нотариус, чтобы оформить завещание.

Его беспокоила не сама смерть, а умирание, которое, ожидал он, будет болезненным. Но ему разрешили отправиться в Швейцарию, а значит, пока все хорошо. Ему даже полегчало. Быть может, наконец-таки легкие исцелятся; вдруг чистый горный воздух сотворит чудеса. При мысли о форели он с особой тоской взглянул на удочку, потом – на печатную машинку, уже в футляре. Его ждала статья о Конраде, и тот рассказ о курилке, для которого он делал заметки, и большой роман об окончании войны.

Он закрыл глаза. Должно быть, это все успокаивающее.

Да, его легкие крепнут. Он уже не в больнице, а на берегу ручья у Шиплейка: спину пригревает солнце, под ногами пружинит почва. Это Золотая страна. Он огляделся и увидел скользящего под поверхностью ельца, а чуть дальше – ломовую лошадь преклонных лет, мирно пасущуюся в поле. Он знал, что на лужке поблизости, в окружении вязов, покачивающихся на нежном летнем ветерке, лежит обнаженной на постели из колокольчиков Джасинта – или же Айлин? – и ждет его. Мир, сама жизнь пробудились после темной спячки зимы, и настало то, что и должно быть: вечное лето. Не вопят свою ложь диктаторы в свете прожекторов, не потрясают дубинками гвардейцы в сапогах, не врут напропалую динамики, не горят всю ночь напролет лампы в звукоизолированных тюремных камерах, не несут разрушения и нищету бесконечные войны, никто не ломает копья из-за массовых захоронений и не записывают каждое его движение тайные микрофоны. Такие, как он, снова могут свободно писать, не таясь на чердаках, не ожидая, что посреди ночи вышибет дверь тайная полиция и всадит пулю в затылок. Можно любить, кого хочется, и не жить в одиночестве. Истину их жизни не изменят и не сотрут из памяти. Его мучения подошли к концу. Все разгладилось, его история пролегла от начала до конца, все прощено.

И вот он смотрел на себя издали и видел, что улыбается. Его охватили сомнения: человек, которого он видит, такой свободный и счастливый, – неужели это он? Или же?..

Тут он с шоком осознал: это не ему греет спину солнце свободы, а его сыну. Не настоящее и не прошлое он видит, а будущее. Он воскликнул слабым голосом: «Ричард! Ричард! Ричард! Ричард!» И снова: «Ричард!» Проснулся, когда легкие не смогли втянуть воздух, с ощущением, что он уходит все глубже, глубже, на пятьдесят морских саженей.

* * *

Лондон, 21 января. Был холодный ясный январский день, и миллион радио пробил тринадцать. Новости ВВС дали Биг-Бену отзвенеть тринадцать раз, после чего ведущий зачитал новости: «Сегодня в Лондоне скончался мистер Джордж Оруэлл, писатель, в возрасте сорока шести лет».

Эпилог

«Алькуин Пресс», Уэлвин-Гарден-Сити, декабрь 1949 года. Наборщик в синей спецовке, заляпанной чернилами, со вздохом взглянул на спущенное сверху задание. Если он что-то и ненавидел, так это издателей, которые требуют менять текст уже после того, как подготовлен стереотип для печати. А гранки им на что? Не для финальной корректуры, что ли? Чтоб ему провалиться, если он будет менять шрифт. К тому же при всех затратах это и не обсуждается – начальник ни за что не позволит.

Ему предстояла грубая, но по-своему тоже требовавшая мастерства и приносившая удовлетворение работа. Задача – изменить металлический набор так, чтобы читатель ничего не заметил. Все должно выглядеть так, словно того, что было раньше, никогда и не существовало, а то, что появилось потом, задумывалось с самого начала.

Он внимательно перечитал задание:

290/39 2 + 2 = 5 СЛЕДУЕТ ЧИТАТЬ 2 + 2 = [пробел]

Вроде все просто. Видимо, когда набирали шрифт, наборщик по ошибке поставил символ «5» на строчку 39 на странице 290. Это и в самом деле ошибка – даже глупость какая-то. Должно быть, автор имел в виду «4», но задание есть задание – может, есть и какая-то уважительная причина оставить пробел.

Он просмотрел металлические листы перед собой. Повезло, что дело плевое: «5» – последний символ на последней строчке страницы, а значит, если его убрать, не останется заметного пустого места. Он достал из сумки у ног молоток и круглую железную чушку. Осторожно примерившись к пятерке, стукнул и вмял символ в мягкий металл. Затем нанес чернила и прижал страницу к форме роликом.

Сняв, оценил измененную строчку. Он чуть-чуть промахнулся и к тому же задел краешек знака равенства, который теперь выглядел кривовато. Жаль, но уже ничего не поделаешь. Исправленный пассаж выглядел так:

Почти бессознательно он вывел пальцем на пыльной крышке стола:

Примечание автора

«Последний человек в Европе» является художественным вымыслом, но я старался придерживаться исторических фактов, при этом не жертвуя требованиями романного жанра. Моими главными источниками были двадцатитомное «Полное собрание сочинений Джорджа Оруэлла», редактор Питер Дэвисон (Complete Works of George Orwell, Secker&Warburg, 1998), – этот выдающийся научный труд вряд ли будет в ближайшее время превзойден любым другим современным автором, – а также материалы из архива Оруэлла Университетского колледжа Лондона.

Есть много хороших биографий Оруэлла, откуда я немало почерпнул, особенно «Джордж Оруэлл: Жизнь» (George Orwell: A Life, Penguin, 1980) Бернарда Крика, «Джордж Оруэлл» (George Orwell, Abacus, 2003) Гордона Баукера, превзошедшая биографию Крика как самый исчерпывающий рассказ о писателе, «Оруэлл: Ледяная совесть поколения» (Orwell: Wintry Conscience of Generation, W.W. Norton&Company, 2001) Джеффри Мейерса, спасающая Оруэлла от канонизации, и «Оруэлл: Жизнь» (Orwell: The Life, Chatto&Windus, 2003) Д.Дж. Тейлора, проливающая больше света на Оруэлла как человека. Весьма любопытны найденные Тейлором письма, фотографии и кинозаписи. Биография «Неизвестный Оруэлл» (The Unknown Orwell, Constable, 1972) Питера Стански и Уильяма Абрахамса, пусть и предшествует остальным, остается очень ценным источником сведений о ранних годах писателя. Два сборника воспоминаний о нем предоставили ценные истории из первых уст: «Вспоминая Оруэлла» (Remembering Orwell, Penguin, 1984) Стивена Уодэмса и «Оруэлл в воспоминаниях» (Orwell Remembered, BBC, 1984) Одри Коппард и Бернарда Крика. Я пополнил их собственными продолжительными исследованиями – например, лично прошелся по миру Оруэлла, о чем писал в других местах («Большой брат все еще следит за вами и здесь» – Big Brother is still watching you across here, Sydney Morning Herald, 5 апреля 2014 года).

Некоторые события и цитаты сжаты для упрощения. Например, письмо Оруэлла возлюбленной его юности Джасинте Баддиком – это слияние двух писем, отправленных в феврале и мае 1949 года (Complete Works, т. XX, сс. 42–44 и 119–120). Последние письма Айлин Блэр мужу я сократил и добавил к ним элемент пафоса, взятый из ее последнего письма подруге Леттис Купер (Complete Works, т. XVII, с. 104). Сокращена вся переписка Оруэлла и Фредрика Варбурга.

Некоторые события в первой части я почерпнул из книг «Дорога на Уиган-Пирс» и «Памяти Каталонии», а также полуавтобиографических романов «Да здравствует фикус!» и «Глотнуть воздуха». Эпизоды школьных дней Оруэлла взяты из его статьи 1946 года «О радости детства» и второй части «Дороги на Уиган-Пирс», а также книг «Враги таланта» (Enemies of Promise, Penguin, 1979) Сирила Коннолли и «Эрик и мы» (Eric and Us, Leslie Frewin, 1974) Джасинты Баддиком.

Иногда события творчески переосмыслялись или придумывались с нуля, но даже тогда я ориентировался на правдоподобие и свидетельства современников: например, о митинге НРП в «Кингсуэй-Холл» написано на основе репортажей в партийной газете «Нью Лидер», и, хотя не существует доказательств, что Оруэлл его посещал, он все же посещал другие похожие мероприятия НРП. Нет убедительных доказательств, что Оруэлл читал о срежиссированном суде и о казни Ягоды, Рыкова и Бухарина в «Таймс» от 16 марта 1938 года, имеющих необычайное сходство с обвинениями Партии в адрес Джонса, Аронсона и Резерфорда, но нам известно, что он пристально следил за показательными процессами 1938 года, находясь в санатории «Престон-Холл» в Кенте. Очевидно, множество эпизодов сна в романе выдуманы, но в последнем литературном дневнике Оруэлла есть малоизвестная запись о «загробных снах», в которых он испытывает «необычные ощущения радости и прогулок под солнцем», а также о «повторяющемся сне о рыбалке» – причем эти сны учащались всякий раз, когда он отчаивался из-за ухудшения здоровья (Complete Works, т. XX, с. 203).

Хотя выдуманы и диалоги в романе, многие современники отмечали привычку Оруэлла репетировать будущие тексты в дискуссиях с друзьями и коллегами.

Каждый читатель трактует «1984» по-своему. Я хочу показать, что кошмарное будущее Оруэлла – не просто научная фантастика (этот жанр он часто критиковал), а гиперболизация опасных политических и интеллектуальных тенденций, которые он наблюдал в свое время. То, что нечто подобное уже происходило – в виде фашизма и коммунизма, – придает еще больше веса предостережению Оруэлла о том, что все может повториться, если мы это допустим.

Следует упомянуть еще два момента. Во-первых, в предисловии к изданию «1984» 2003 года от Penguin писатель Томас Пинчон предполагает, что совпадение дат рождения Уинстона Смита и усыновленного сына Оруэлла, Ричарда Блэра, – 1944-й – могло быть намеренным, а значит, Уинстон как минимум частично отождествляется с Ричардом и, следовательно, роман предназначен для его поколения. Доказать это невозможно, но я встроил допущение так, чтобы объяснить название – «1984» – и цель романа: предостеречь поколения будущего.

А во-вторых, при подготовке издания «1984» в рамках «Собрания сочинений» в 1980-х Питер Дэвисон заявлял, что последняя сцена в романе изменена по ошибке типографии, когда еще в конце 1950-х выпускали второе издание: якобы «5» в формуле «2 + 2 = 5» «выпала из формы». Он считал, что эта ошибка повторялась во всех следующих британских изданиях вплоть до 1987-го – но не в американских. Во время сбора материала для «Последнего человека в Европе» я обнаружил, что это изменение произошло намного раньше – уже во втором тираже первого издания, выпущенном в марте 1950-го, – и, скорее всего, было намеренным. Самое важное здесь то, что этот тираж практически наверняка подготовлен еще при жизни Оруэлла. И если изменение внесли в текст по его просьбе, смысл романа меняется довольно сильно: когда долгожданная пуля врывается в мозг Уинстона, он все еще способен на мыслепреступление. Этот тонкий оптимизм соответствует убеждению Оруэлла (ярче всего представленному в его статье 1946 года «Джеймс Бёрнем и революция менеджеров» – Second Thoughtson James Burnham), что в конце концов любые тоталитарные государства падут и восторжествует свобода (Complete Works, т. XVII, с. 283). Подробнее об этом читайте в моем «Примечании к тексту» к новому изданию «1984» от BlackInc., выходящему одновременно с этой книгой.

Благодарности

Мои благодарности Ричарду Блэру и литературному агенту Оруэлла Биллу Гамильтону из A.M. Heath за то, что уделили время и прочитали книгу еще до правок. Также я благодарен Крису Фейку и Джулиану Уэлчу из BlackInc. за то, что разглядели потенциал моего замысла и помогали его разработать и воплотить в жизнь в самом лучшем виде. Я от всей души ценю вашу поразительную преданность редакторской работе.

Я должен поблагодарить и ряд других людей за помощь и поддержку: Кэролин Фрейзер – за профессиональные знания о том, как печатался роман «1984»; художника Кэмерона Хехира – за помощь с визуализацией мира Оруэлла; Роберта Ситтера, главу исторического отдела ВВС, – за то, что разрешил посетить комнату 101; персонал Исторической коллекции в Государственной библиотеке Виктории и персонал Ислингтонской библиотеки – за то, что доверили мне драгоценные книги и артефакты; Кима Уильямса – за то, что помог наладить некоторые контакты и за его щедрый и вдохновляющий дар; Зои Маккензи – за ее чудесный писательский ретрит в Сорренто; депутата Мэттью Пенникука и викария Криса Муди – за экскурсию в крипту Святого Альфреда в Гринвиче – бомбоубежище Оруэлла во время блица; Стивена Хепберна из Coventry Books и команду Avenue Bookstore – за их бесподобную поддержку местных авторов; Криса Барретта и Анджелу Бакингем – за то, что приняли меня во время знакомства с оруэлловским Парижем; Тима Сутфоммане – за интерес к проекту и великодушный подарок в виде важного текста; а самое важное – преподавателей и детей Колледжа Элберт-Парка за то, что пригласили меня выступить на их литературном фестивале 2016 года с лекцией об исследованиях Оруэлла.

Особого упоминания заслуживают два близких друга: Эмили Миллейн за ее постоянную поддержку на протяжении более чем полудюжины лет и Энтони Китченер за то, что его интерес к «Последнему человеку в Европе» ни разу не угас и что он не уставал требовать бросить все и писать книгу. Только лучшие друзья продолжают верить, когда все рациональные причины для веры уже давно пропали.

Наконец, Тоби, Тедди и Фиона, много лет стоически терпевшие, как я исчезаю в своей собственной комнате 101, чтобы написать эту книгу. Мальчики, прошлую я посвятил вам, так что эта – для вашей матери! Фиона, эта книга – для тебя, с любовью и благодарностью.

Эрик Блэр и Джордж Оруэлл

1903 – 25 июня в Британской Индии в семье колониального чиновника родился Эрик Артур Блэр. Сестра Марджори старше его на 5 лет.

1904 – Мать увозит Марджори и Эрика в Англию.

1908 – Родилась младшая сестра Аврил.

1911–1916 – Эрик учится в школе св. Киприана, подвергается порке тростью, но добивается именной стипендии. Здесь он знакомится с Сирилом Коннолли.

1913 – Семья переезжает в Шиплейк, Оксфордшир. Эрик обретает Золотую страну. По воспоминаниям Джасинты Баддиком, когда она впервые увидела Эрика, тот стоял на голове. Вернувшись в привычное положение, мальчик пояснил: «Надо стоять на голове, чтобы тебя заметили» (по другой версии: «чтобы что-то заметить»). Их дружба продолжалась до 1921 года, оба мечтали стать знаменитыми писателями.

1917–1921 – Эрик учится в Итоне, его учитель французского – Олдос Хаксли, будущий знаменитый писатель, автор антиутопии «О дивный новый мир».

1922 – после разрыва с Джасинтой Эрик отказывается от мечты об университете и отправляется служить в колониальную полицию в Бирме.

1928 – Эрик увольняется из колониальной полиции. О тех временах он напишет роман «Дни в Бирме» (1934) и ставшие знаменитыми рассказы «Повешенье» и «Охота на слона».

В 1928 году Эрик, перебиваясь случайными заработками, исследует жизнь городского дна в Лондоне и Париже. Время от времени ему удается опубликовать заметку в газете, в том числе и литературные рассуждения, но главная его тема в ту пору – бедность. Страшный очерк, основанный на собственных впечатлениях от пребывания в парижской больнице в 1929 году, – «Как умирают бедняки» – настолько оскорблял нежные чувства, что был опубликован лишь после войны.

В следующие несколько лет Эрик Блэр пытался обрести респектабельную профессию в качестве частного или школьного учителя, одновременно заканчивая «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и под псевдонимом наведываясь в опасные районы Лондона. Он даже постарался попасть в тюрьму за пьянство и бродяжничество. На исходе 1932 года, когда Голланц согласился издать «Фунты лиха», Эрик Блэр придумал псевдоним, чтобы не смущать этой историей родню. «Джордж Оруэлл» показалось ему «славным английским именем»: Георгий – святой покровитель Англии, Оруэлл – идиллическая река в Саффолке.

В 1933 году Эрик Блэр продолжал учительствовать, но заболел пневмонией. Родители обещали ему финансовую поддержку, чтобы он оставил работу и начал писать «на полную ставку». Голланц побоялся издавать «Дни в Бирме», но была надежда издать их в США. Годы сельской жизни начали превращаться в небольшой роман «Дочь священника». А еще Эрик (или уж окончательно Джордж) подрабатывал в книжном магазине на пару с Джоном Кимхе.

«Последний человек в Европе» рассказывает о жизни Оруэлла примерно с этого момента, уделяя основное внимание кризису, произошедшему во время Гражданской войны в Испании («Памяти Каталонии») и тех размышлений, который привели к грозному предупреждению «1984».

Атеист, левый социалист, сторонник открытого брака – он был в то же время до глубины души предан Англии и всем ее традициям. Он выбрал местом своего упокоения кладбище при церкви, и на надгробье значится имя Эрик Артур Блэр, ни словом не упомянут писатель Джордж Оруэлл.

Примечания

1

Во время войны и несколько лет после нее действовало «двойное летнее время», то есть часы летом сдвигались не на час, а на два часа вперед.

2

Отрывки из романа «1984» приводятся в переводе В. Голышева.

3

Отрывки из книг «Да здравствует фикус!» и «Дорога на Уиган-Пирс» приводятся в переводе В. Домитеевой.

4

Bovril, beef in brief – рекламный слоган популярной марки мясного экстракта, появившейся в 1870-х годах и существующей до сих пор.

5

С 1922-го по 1927 год Оруэлл служил в колониальной полиции в Бирме, что отражено в книге «Дни в Бирме» (Burmese Days, 1934).

6

В британской системе образования школа делится на дома, в которые ученики распределяются при зачислении.

7

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – английский писатель. Некоторые его книги, в том числе «Любовник леди Чаттерлей» (Lady Chatterley’s Lover, 1928), долгое время были запрещены в ряде стран.

8

Сэр Комптон МакКензи (1883–1972) – шотландский писатель, охвативший множество жанров, от исторического романа до публицистики. Среди прочего известен двухтомным романом взросления «Скверная улица» (Sinister Street, 1913–1914), на который здесь и ссылается Оруэлл.

9

Джордж Гиссинг (1857–1903) – английский писатель, крупный представитель натуралистического романа, писал о жизни городской бедноты и социальных проблемах.

10

Дафна Дюморье (1907–1989) – английская писательница, мастер психологического триллера. Известна такими произведениями, как «Ребекка», «Таверна „Ямайка“» и «Птицы», экранизированными Альфредом Хичкоком.

11

Джон Сент-Ло Стрейчи (1901–1963) – британский писатель и политик-лейборист, после Второй мировой войны был министром продовольствия и военным министром. Гарольд Джозеф Ласки (1893–1950) – британский политолог-социалист, был помощником вице-премьера-лейбориста Клемента Эттли.

12

Джон Бойнтон Пристли (1894–1984) – британский романист. Здесь речь о его романе «Английское путешествие» (English Journey, 1933), написанном по материалам путешествия по Англии с севера на юг. Генри Мортон (1892–1979) – британский журналист. Речь идет о его серии статей, выпущенных также в виде книги «Прогулки по Британии» (In Search of England, 1927), написанных по материалам путешествия по Англии на автомобиле.

13

В 1931–1935 годах в Великобритании проводилась проверка нуждаемости: люди, не имевшие работу больше полугода, должны были предоставить отчет о доходах всей семьи прежде, чем получить соцпомощь.

14

Морлоки – персонажи романа Герберта Уэллса «Машина времени» (The Time Machine, 1895); подземные каннибалы, символизировавшие пролетариат, противников живущих на поверхности аристократов-элоев.

15

Ричард Риз (1900–1970) – британский дипломат, писатель и художник, прообраз Рэвелстона в романе Оруэлла «Да здравствует фикус!».

16

Вторая итало-эфиопская война (1935–1936; Абиссиния – старое название Эфиопии) – война Итальянского королевства (во главе с Бенито Муссолини) с Эфиопией с целью превратить ее в колонию.

17

Парлеву – искаженное французское «говорите ли вы?». Намек на популярную песенку времен Первой мировой с припевом «Инки Пинки Парлеву» (американский вариант – «Пинки Динки Парлеву»).

18

Битва при Бадахосе (1936) – одна из первых крупных побед франкистов в Гражданской войне, имевшая важное символическое значение. После битвы победители казнили несколько тысяч горожан.

19

Рабочая партия марксистского единства, ПОУМ (Partido Obrerode Unificación Marxista, POUM) – партия марксистов-антисталинистов. Образована в 1935 году в противовес коммунистическим партиям, поддерживавшим Коминтерн. Анархисты в Испании были представлены другими организациями.

20

«Красный Флаг», гимн британской лейбористской партии. Пер. А. Немецкий.

21

Испанская Гражданская война началась в 1936 году, через пять лет после свержения монархии. В результате выборов было сформировано правительство из социалистов, коммунистов, анархистов и левых либералов. Генерал Франсиско Франко, националист и приверженец монархии, поднял вооруженное восстание. Великобритания, Франция и США проводили политику невмешательства, не препятствуя при этом своим гражданам участвовать в войне на той или другой стороне. Германия и Италия снарядили на поддержку Франко авиационный легион и пехотный корпус, снабжали его оружием. СССР поставлял вооружение законному правительству, также помогал инструкторами и добровольцами. В мае 1937 года в Барселоне произошли столкновения между коммунистами и каталонскими националистами с одной стороны и анархо-синдикалистами с другой. Коммунисты объявили эти события анархо-троцкистским мятежом (троцкистской партией они именовали ПОУМ, в рядах которой сражался и Оруэлл). К власти пришло правительство Негрина, полностью зависящее от своих коммунистов и от СССР, начались репрессии. Именно это «предательство в Барселоне», очевидцем которого стал Оруэлл (и едва не стал его жертвой), навсегда определило его позицию: социалиста, но антикоммуниста, врага как Гитлера, так и Сталина.

22

Объединенная социалистическая партия Каталонии, Всеобщий союз трудящихся, Национальная конфедерация труда – Федерация Анархистов Иберии, Иберийская коммунистическая молодежь, Объединенная социалистическая молодежь, Международная рабочая ассоциация.

23

Добрый день (исп.).

24

Салют, товарищ! (исп.)

25

Дженни Ли, баронесса Эшриджа, (1904–1988) – шотландский политик, лейборист, состояла в парламенте, министр искусства (1964–1970). Эньюрин (Най) Беван (1897–1960) – политик, один из лидеров лейбористской партии, в молодости был шахтером.

26

– Мы будем! – Непобедимы! (исп.)

27

Малагская операция (1937) – успешное наступление итальянско-националистских сил. Первое открытое участие итальянцев в Гражданской войне. Республиканцы проиграли как из-за нехватки вооружения (у итальянцев были танки), так и из-за внутреннего раздора анархистов и коммунистов.

28

Андреу Нин (1892–1937) – каталонский коммунист, министр юстиции в Каталонии (центре анархистов в Испании), лидер антисталинской ПОУМ. Выступал против троцкистских чисток в СССР, чем осложнял возможность получения военной помощи от СССР, и потому был снят со своей должности. В ходе майских стычек анархистов и ПОУМ с социалистами в Барселоне ПОУМ была обвинена в троцкизме, Нин был арестован и впоследствии похищен и убит силами НКВД и испанских коммунистов.

29

Mañana (исп.) – завтрашний день, идиома для откладывания дел на потом.

30

Хуан Негрин (1892–1956) – социалист, премьер-министр Республики (1937–1939); в кризисные годы войны взял курс на централизацию власти и укрепление военной дисциплины, из-за чего разорвал отношения с анархистами. После войны встречался с Оруэллом, охарактеризовав его затем «идеалистичным и оторванным от реальности».

31

Еще до начала Гражданской войны католическую церковь объявили врагом народа, разрушали церкви и монастыри, массово казнили священников. Первой статьей новой Конституции Республики стало «У Испании нет официальной религии».

32

Генеральный комитет (фр.).

33

Площадь (исп.).

34

Вилли Брандт (Герберт Эрнст Карл Фрам, 1913–1992) – немецкий социал-демократ, в будущем – председатель Социал-демократической партии Германии (1964–1987), федеральный канцлер ФРГ (1969–1974), лауреат Нобелевской премии мира.

35

«Памяти Каталонии». Пер. В. Воронин.

36

Тори – консерваторы, правящая партия Британии.

37

Леон Блюм (1872–1950) – французский политик, первый социалист во главе французского правительства (премьер-министр с 1936-го по 1938 год), поддерживал политику невмешательства в Гражданскую войну в Испании.

38

Джеймс Кейр Харди (1856–1915) – один из основоположников и лидеров Независимой лейбористской партии.

39

Оливер Кромвель (1599–1658) – руководитель революции, свергшей Карла I, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии. Победой в Гражданской войне Кромвель был в значительной мере обязан кавалерийскому полку «железнобоких» – их набирали из пуритан, то есть строгих протестантов, воздерживавшихся от алкоголя и азартных игр. Идеалом пуритан была своего рода религиозная община, контролирующая и поступки, и мысли всех членов.

40

Пер. В. Голышев.

41

Мисс Хэвишем – персонаж романа Диккенса «Большие надежды». Богатая старая дева готовит свою воспитанницу Эстеллу мстить всем мужчинам, и первой жертвой становится доверчивый Пип.

42

Терраса – вид блокированной застройки, получивший популярность в Великобритании в ходе промышленной революции на рубеже XIX–XX веков.

43

На самом деле 30 мая.

44

Британский экспедиционный корпус (British Expeditionary Force), находившийся во Франции на момент захвата ее немцами.

45

Франц Боркенау (1900–1957) – австрийский социолог и политический писатель. Оруэлл писал рецензии на его труды.

46

Автор в художественных целях иногда смещает даты или объединяет несколько дневниковых записей. Дневник военного времени приводится в пер. Л. Сумм. Оруэлл Дж. – М.: Альпина, 2019.

47

На самом деле 1 июня.

48

Квислинг – прозвище предателей, произошедшее от фамилии Видкуна Квислинга (1887–1945), норвежского премьер-министра, во время Второй мировой войны сотрудничавшего с нацистским режимом.

49

Энтони Пауэлл (1905–2000) – английский романист, известный 12-томным произведением «Танец под музыку времени» (A Dance to the Music of Time, 1951–1975).

50

Инес Холден (1903–1974) – британская писательница и известная личность в богеме.

51

Имеется в виду сборник Холден «Смерть в высшем обществе и другие рассказы» (Death in High Society and Other Stories, 1933).

52

Мария (Мура) Закревская-Бенкендорф-Будберг (1892–1974) – международная авантюристка, предположительно тройной агент ОГПУ, английской и германской разведок. Состояла в близких отношениях с Максимом Горьким (на упоминание об этом в советской печати был наложен запрет) и с Гербертом Уэллсом.

53

The Thing-Ummy Bob (1942) – песня Гордона Томпсона и Дэвида Хенекера о производстве женщинами сложных деталей для войны, получившая известность в исполнениях Артура Аски и Грейси Филдс.

54

Джон Сэнки (1866–1948) – после войны лорд-канцлер лейбористского правительства. Сменил Уэллса на посту председателя Комитета по разработке декларации прав человека (создан в 1939 году). Уэллс выпустил свой манифест «Права человека» (The Rights of Man,1940), а также участвовал в работе над Декларацией Сэнки (1940). Существующая сейчас Декларация прав человека была принята в 1947 году и подготовлена международной рабочей группой независимо от Уэллса.

55

Полное название: «Горизонт: обзор литературы и искусства». Сирил Коннолли (1903–1974), школьный друг Оруэлла, был редактором этого журнала с 1940 по 1949 год.

56

Уильям Эмпсон (1906–1984) – английский критик, основоположник течения «Новая критика». Самый известный труд – «Семь типов двусмысленности» (Seven Types of Ambiguity, 1930).

57

«Киппс. История простой души» (Kipps: The Story of a Simple Soul, 1905) – социальный роман Герберта Уэллса, который он называл своим любимым. Рассказывает о пути сироты Артура Киппса из грязи в князи.

58

Пер. А. Зверев.

59

Уэллс не дочитывает последнее предложение: «Но как это прекрасно, когда есть что растрачивать!»

60

«Бесхребетным Киплингом» Оруэлл обозвал Одена в «Дороге на Уиган-Пирс» (гл. 11); в 1937 году в интервью об Испанской войне именовал Одена и Спендера «голубчиками», подразумевая не столько сексуальную ориентацию, сколько изнеженность, однако со Спендером действительно потом подружился.

61

Сэр Стаффорд Криппс (1889–1952) – британский политик-лейборист, посол в Советском Союзе, подписавший в 1941 году Советско-английское соглашение о совместных действиях в войне против Германии.

62

Гросс – двенадцать дюжин, или 144 штуки. Пол-гросса – 72.

63

Три золотых шара традиционно обозначают ломбард (происхождение символа неизвестно, одна из самых популярных версий – их позаимствовали с герба семьи Медичи крупные итальянские ростовщики Ломбарди, чья фамилия затем стала нарицательной).

64

«В котором мы служим» (In Which We Serve, 1942) – британский военно-патриотический фильм. На советском экране демонстрировался в январе 1944 года под названием «Повесть об одном корабле».

65

Битва при Пассендале (Пашендейле, 1917) – одно из крупнейших сражений Первой мировой войны, вошло в историю огромным числом погибших с обеих сторон и ужасными условиями – операции проводились на болотистой местности под дождем.

66

Иньяцио Силоне (1900–1978) – итальянский писатель-социалист.

67

«В назидание прочим» (фр.), цитата из повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм» (Candide, ou l’Optimisme, 1758).

68

Дэвид Астор (1912–2001) – редактор английской газеты «Обсервер» (1948–1975), член влиятельной семьи Асторов, занимавшей в англо-американской аристократии место наравне с Рокфеллерами и Вандербильтами.

69

Лэрд – помещик (шотл.).

70

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-британский поэт, крупный представитель модернизма, среди самых известных произведений – поэма «Бесплодная земля» (The Waste Land, 1922), считается одной из самых важных в XX веке.

71

«Апельсинчики как мед» (Oranges and Lemons) – традиционный детский стишок. Первая известная печатная версия – 1744 год. Первая строчка полностью звучит как «Апельсинчики как мед / В колокол Сент-Клемент бьет» (пер. В. Голышев).

72

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский лексикограф и поэт эпохи Просвещения, составитель первого толкового словаря в английской литературе (1755).

73

Внешний Храм – здание рядом с историческим районом Лондона Темпл (Храм); названия произошли из-за того, что этим местом до XIV века владели тамплиеры, рыцари Храма.

74

Фридрих фон Хайек (1899–1992) – австро-британский экономист и политический философ, представитель новой австрийской школы экономики, один из основоположников либерализма, противник планового регулирования экономики. Оруэлл поддерживал его критику коллективизма, но не соглашался с отстаиванием свободного рынка.

75

Малкольм Маггеридж (1903–1990) – британский журналист, получивший известность как автор книг о голоде на территории Украинской ССР.

76

Глеб Струве (1898–1985) – русский поэт и критик, в 1919 году эмигрировавший в Великобританию.

77

Армия Крайова (1942–1945) – подпольная польская военная организация, подчинявшаяся польскому правительству в изгнании. Причины, по которым Красная армия остановилась на берегу Вислы и не пришла на помощь Варшавскому восстанию, до сих пор остаются предметом споров историков.

78

Клемент Эттли (1883–1967) – лидер лейбористской партии и 62-й премьер-министр Великобритании (1945–1951).

79

Варшавское восстание закончилось неудачей, ни одна цель достигнута не была. Эмигрантское правительство потеряло влияние, была разрушена большая часть столицы, впоследствии в карательных акциях погибло от 150 до 200 тысяч человек мирного населения.

80

Кингсли Мартин (1897–1969) – журналист и писатель, редактор левых журналов.

81

Еще кофе, пожалуйста (фр).

82

Юзеф Чапский (1896–1993) – польский писатель и художник. Окончил гимназию в Санкт-Петербурге, был вхож в кружок Зинаиды Гиппиус, с 1918 года жил в Варшаве. 1 сентября 1939 года призван в польскую армию из запаса, попал в плен к Красной армии. Освобожден два года спустя и вступил в армию Андерса. По поручению Андерса объездил Советский Союз в поисках заключенных и сосланных офицеров. В Ташкенте познакомился с Ахматовой. После войны жил во Франции, сотрудничал с польскими и русскими диссидентскими изданиями. «Старобельские рассказы» изданы на русском языке в 2001 году (фрагмент в книге «Катынь. Свидетельства, воспоминания, публицистика». – М.: Текст, 2001) и в 2012 году.

83

Артур Кёстлер (1905–1983) – первоначально немецкий, после эмиграции британский писатель и журналист. Известен по роману «Слепящая тьма» (Sonnenfinsternis, 1940) о терроре в СССР.

84

«Старобельские воспоминания», 1944. Оруэлл и Кёстлер не смогли найти издателя для этой книги в Великобритании.

85

Предполагается, из-за разговора с Чапским Оруэлл внес изменение в «Скотный двор»: во время нападения соседнего фермера и взрыва мельницы все животные должны были упасть в страхе на землю; после разговора с Чапским Оруэлл написал, что Наполеон не испугался нападения.

86

Роман Уэллса о нападении на Землю марсиан.

87

«Железная пята» (The Iron Heel, 1908) – роман-антиутопия американского писателя Джека Лондона. Из XXVII века, эпохи равенства и братства, ХХ век описывается как эпоха победившей олигархии, слияния крупного капитала и военной силы.

88

Игорь Шевченко (1922–2009; псевдоним – Иван Чернятинский) – украино-американский византинист. Во время советского наступления бежал на запад и в 1945 году оказался в лагере перемещенных лиц в северной Германии.

89

Гарри Поллит (1890–1960) – английский политик, генеральный секретарь Коммунистической партии Великобритании, член исполкома Коминтерна, один из организаторов движения «Руки прочь от России» в годы Гражданской войны, направленного против антисоветской интервенции. Среди прочего не принял Оруэлла в ряды партии, из-за чего тот отправился на Гражданскую войну в Испании не в составе интербригад, а в составе ПОУМ.

90

Горацио Герберт Китченер (1850–1916) – военный министр Великобритании в ходе Первой мировой войны. Изображался на плакатах, призывающих на службу, считается прообразом Большого Брата.

91

Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) – не только ректор Итона (1918–1936), но и английский писатель и крупный мастер рассказов о привидениях.

92

В Великобритании шестой класс – последние два года обучения в средней школе (17–18 лет).

93

«Фридрих Крупп АГ» – крупнейший промышленный концерн в истории Германии, в том числе производивший военную технику. Пауль фон Гинденбург (1847–1934) – командующий Первой мировой войны, рейхспрезидент Германии (1925–1934). Эрих Людендорф (1865–1937) – начальник штаба у Гинденбурга, с 1916 года фактически руководивший всеми военными операциями. Кайзер Вильгельм II (1851–1941) – последний германский император и король Пруссии, поддержавший Австрию в решении объявить войну, но к концу войны полностью уступивший военное руководство Гинденбургу и Людендорфу.

94

«В полях Фландрии» (In Flanders Fields, 1915) – стихотворение Джона Маккрея, одно из самых известных произведений времен Первой мировой войны. Пер. А. Воробьев. Букв.: «Мы покойники» (в «1984» в пер. Голышева).

95

Очарован (фр.). По-французски звучит более обыденно, чем в переводе.

96

Питер Смоллетт (1912–1980) – глава русского отдела в министерстве информации, разоблаченный советский шпион с псевдонимом Або. Оруэлл составлял списки подозреваемых коммунистов среди своих знакомых и в 1949 году передал 35 фамилий отделу информационных исследований британского МИДа.

97

Плотва, красноперка, елец, уклейка, усач, лещ, щука, голавль, линь.

98

Михаил Богуславский (1886–1937) – советский государственный деятель, с 1923 года поддерживавший Троцкого.

99

Якобинский клуб – французский политический клуб эпохи Великой французской революции. Из него вышли люди, осуществившие революционный террор.

Content

Деннис Гловер
Последний человек в Европе

Пролог

I

II

III

IV

Примечания