Серафина Нова Гласс

Пустая комната № 10

Посвящается Шелли Домке

© Рокачевская Н.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1

Касс

На другой стороне улицы – заправка Shell. Она первой бросилась мне в глаза, когда я приехала, потому что было темно и буква «S» перегорела. По пути к мотелю я видела на сумеречном горизонте только светящееся желто-оранжевым слово HELL – ад, и оно выглядело очень уместным для тех, кто был знаком с этим районом. А печальная S кособоко свисала на одной петле и зловеще раскачивалась. Надо было счесть это предостережением и вернуться.

На пустынном отрезке двухполосного шоссе между жилым комплексом «Платаны» и приличной частью города есть еще несколько приметных мест – кафе «У Арби», гостиница «Мотор», винный магазин Ларри, несколько супермаркетов с нарисованными от руки вывесками и мужской клуб «Задира».

Увидев эту дыру, мой новый дом, я поежилась. Когда-то здесь был мотель, и владельцы даже не потрудились сменить название. Три двухэтажных корпуса, соединенные в форме буквы П, и унылый бассейн в центре. Номера переделали под квартиры с маленькой спальней… вроде как. Они выглядят немногим лучше дерьмовых комнат мотеля, хозяева не поменяли даже цветастый ковер и бордовые шторы. Меня чуть не вырвало, когда я увидела на кровати своего меблированного оазиса заляпанное спермой покрывало.

Десятая квартира когда-то была сотой, но один ноль пропал, на его месте сейчас зияет вмятина, как будто кто-то орудовал мачете, но я не стала задавать вопросов. Это самая маленькая квартира, она примыкает к бойлерной, и теперь я Касс из десятого номера. Никто даже не называет это убожество квартирой.

Теперь я уже к ней привыкла. Шок прошел несколько недель назад, я все еще здесь, только что отпраздновала Рождество. Свернувшись калачиком перед окном, с коктейлем «Бренди Александр» в руке, наблюдаю, как град стучит по ледяной глади бассейна, а Барри из двести шестой пытается завести свой пикап на парковке.

Я снова готова расплакаться, поэтому задергиваю мерзкие шторы и сажусь за стол перед ноутбуком. Но слезы не идут. Сегодня, как оказалось, один из дней оцепенения.

Не могу предсказать, что со мной будет в тот или иной день. Иногда я превращаюсь в грустную версию себя и полдня просиживаю в соцсетях бывшего, чтобы помучить себя его фотками с Кимми, которая пришла мне на смену. Какая приличная женщина назовет себя Кимми? Иногда диазепам помогает, и пустота моего существования ощущается по-другому, тупой болью на периферии, но я способна функционировать, ставить одну ногу перед другой, слабо улыбаться, когда прохожу мимо кого-либо, иногда даже кивать в знак приветствия, чтобы казаться относительно нормальной. Однако в любой своей ипостаси я ни на секунду не забываю, что Кимми живет в центре Санта-Фе, в моем доме с четырьмя спальнями, а я – в помойной дыре жилого комплекса на окраине. И у меня ничего нет.

Все произошло слишком быстро, чтобы я успела сообразить, почему здесь оказалась. Меня вышвырнули. Не просто обманули и бросили, а фактически выселили из дома, и мне некуда было идти, поэтому, в отчаянии пролистав десятки объявлений о дешевых квартирах на короткий срок, хотя, как у безработной, у меня не было возможности заплатить и за них, я откликнулась на объявление. Здесь нужен был человек, который займется уборкой и отремонтирует квартиру вместо арендной платы.

В прежней жизни я не осталась бы тут и на одну ночь, даже если бы мне предложили за это деньги. Но та жизнь теперь настолько далека, что кажется, будто ее и не было – словно фрагменты сна, за которые пытаешься ухватиться и запомнить, когда проснешься, но они утекают сквозь пальцы. Увидев объявление, я согласилась, потому что у меня не было других вариантов.

Красный флаг, как сказал бы отец. «Мужчина, который не верит в брак, но собирается жить с тобой и играть в семейный очаг. Самый красный из красных флагов, Касс».

Я возразила, что Рид ведет себя благородно, считая брак сексистским институтом, и нам не нужна бумажка, чтобы доказать взаимную любовь. Отец чуть не захлебнулся пивом.

И он во всем оказался прав. Теперь я осталась совершенно беспомощной. Последние несколько лет я не работала, потому что это устраивало нас обоих – я могла заниматься благотворительностью и готовить по кулинарной книге Джулии Чайлд, как в кино.

Риду это нравилось, он был крупным риелтором и мог содержать нас обоих, любил, когда к его приходу дома ждали блинчики Сюзетт и киш-лорен. И все было прекрасно. В этом нет ничего плохого, твердила я себе.

А потом все пошло наперекосяк. У меня нет ни работы, ни денег. И хотя я считаю, что имела полное право врезать ему по затылку, когда застукала их вдвоем в ресторане, собственными глазами убедившись, что он мне изменяет, таким образом я сделала только хуже. Не последовало никаких рыданий всю ночь напролет, никаких споров о том, как нам пройти через это, никаких пылких извинений или отрицания с его стороны. Он не просил меня остаться и не уверял, что это ничего не значит. Рид просто хладнокровно выставил меня за дверь. Вот так все и закончилось после шести лет совместной жизни.

Обычно, если я слишком долго об этом думаю, приходится зажимать голову между коленями, чтобы восстановить дыхание, но сегодня день оцепенения, и у меня нет сил даже заглянуть в «Инстаграм»[1] Кимми. Ну ладно, я зашла туда всего на пару минут – посмотреть, нет ли чего-нибудь новенького.

Оцепенение переходит в поднимающиеся по спине мурашки, похожие на ярость, когда я вижу ее в белом пуховике и зашнурованных коньках, стоящую рядом с моим мужчиной. Это мой Рид. Не ее. Как такое возможно? Они держат два леденца, образовав сердечко. Ха-ха-ха. Улыбаются в камеру, розовощекие и со сверкающими глазами. Кимми больше похожа на его дочь, чем на новую возлюбленную.

Ладно, я просто дура. Конечно, она уж точно совершеннолетняя, ведь Рид отлично разбирается в юридических вопросах, вот почему он так хорошо подготовился и лишил меня всего, даже написал официальное письмо о выселении из дома в течение месяца, когда я отказалась уезжать.

Подпись к снимку гласит: «Славно повеселились в гостинице «Голова оленя». Меня трясет от ярости, но прежде чем я успеваю что-то сделать, например поехать туда как психопатка, столкнуть Кимми с подъемника и смотреть, как она разбивается насмерть, возможно упав прямо на леденец, проткнувший ее насквозь, гудит телефон.

Это жилец. Мэри Хиндлман из сто девятой. Я должна ответить на звонок и устранить ее очередную проблему, потому что, как ни больно это говорить, мне нужна работа.

А куда мне еще деваться? Я, уже привыкшая к этому, быстро перебираю в уме варианты и, как всегда, прихожу к одному и тому же выводу. Много лет назад, встретив Рида, я перестала общаться с друзьями, а теперь они обзавелись семьями, в их компании не нужна неудачница. Мой отец – пьяница и снимает квартиру в подвале у своего приятеля Оскара, а наши общие друзья встали на сторону Рида. Он умеет представить все так, будто я сама виновата во всем, начиная c разрушенных отношений и заканчивая «нападением» в ресторане. Поэтому я здесь. Я кто-то вроде консьержа в жилом комплексе «Платаны» и попала в ловушку.

Я стучусь, и Мэри приглашает меня зайти. Ее темную квартиру освещает только тусклая нитка рождественской гирлянды, наброшенная вокруг окна, и мерцающий телевизор. В «магазине на диване» продают комбинезоны для взрослых, похожие на жутких пряничных человечков огромного размера. Мэри в носках-тапочках, поношенном домашнем халате и без бюстгальтера. Никакого места воображению.

Она сидит на кресле-качалке, раздвинув ноги, и болтает с телевизором об экономии и диких ценах за пижамы для взрослых.

– Ты светишь своими труселями, Мэри, – говорю я будничным тоном, она сдвигает ноги и лениво отмахивается.

Она указывает на крохотную кухню. К ее губам прилипла сигарета.

– Я увидела ее под раковиной, но не знаю, куда она подевалась. Вот засранка.

Замечаю маленький пистолет, лежащий прямо на столе, заваленном пепельницами и рекламными листками из почтового ящика.

– А это еще зачем? – спрашиваю я.

– Ну я пыталась выстрелить, но решила, что сначала надо позвонить тебе. Может, ты поставишь какую-нибудь мышеловку, которая снесет ей голову. Или яд. Правда, в прошлый раз, увидев крысеныша, я налила антифриза на шматок арахисового масла, и все впустую.

Она вскакивает и нагибается в поисках крысы.

– Нельзя стрелять в квартире.

– Ну и хер с ней, если в ней постоянно шныряют гребаные крысы. А если она заберется в постель? Скоро меня навестит внук. Я не могу пускать крыс в кровать. – При этой мысли Мэри театрально хватается за столешницу, чтобы сохранить равновесие. – Владельцы должны что-то сделать.

Я оглядываю открытые консервные банки с синеватой плесенью, макароны с сыром в кастрюле на плите, спрессовавшиеся в оранжевый кирпич, и заляпанные маслом коробки из-под пиццы, разбросанные по столешнице и торчащие из переполненного мусорного ведра.

В своей квартире я никогда не видела крыс, но не говорю об этом.

– Я могу только поставить мышеловку. Не ту, которая отрезает головы, – говорю я, и Мэри пожимает плечами.

А потом я вижу, что датчик дыма вырван из кухонной стены и болтается на паре проводов. Показываю на него пальцем и вопросительно смотрю на Мэри. Она тушит бычок в банке из-под «Спрайта».

– Все время отваливается, – говорит она.

– Хм…

За короткое время, что я здесь нахожусь, мне уже стало понятно, что проблемы Мэри скорее связаны с одиночеством, чем с нашествием крыс. Конечно, и с грызунами тоже, поэтому, когда она узнает, что я ненадолго останусь, чтобы расставить мышеловки и починить детектор дыма, то радостно предлагает мне тарелку печенья, похожего на шапки Санта-Клауса, с отделкой из помадки и ставит чайник.

Забавная штука – одиночество. И это я узнала только недавно – о его силе, о том, к чему оно подталкивает.

Уже смеркается. Когда я пересекаю территорию, возвращаясь в свою пустую квартиру, из двери сто шестой доносится мелодия I’ll Be Home for Christmas. Град превратился в мягкий снегопад, и все тело ломит от горя, которое невозможно выразить.

Прежде чем открыть дверь в свою квартиру, я вижу, что рядом, в маленьком офисе администрации, горит свет. Именно там я подсовываю несчастным новичкам договоры об аренде на подпись, там же хранятся краски и чистящие средства. Кроме владельца, ключ есть только у меня, так что, наверное, я оставила свет включенным или не заперла замок.

Толкнув дверь, я вижу внутри мужчину. От страха с воплем отскакиваю, но потом замечаю, как он покачивается, приваливается к стене и смеется.

– Вот где моя кошечка, – говорит он. – А я тебя искал. Мяу!

Он так пьян, что перегаром несет уже в дверях. Мужчина явно понятия не имеет, где находится.

– Тебе здесь не место. Проваливай.

– Ой-ой-ой, кошечка перестала быть милой. Да и волосы у тебя другие, – говорит он и хватает меня, наваливаясь всем весом.

Я пытаюсь вырваться, но он целует меня, обеими руками обхватывая голову и засовывая язык прямо в рот, прежде чем я успеваю среагировать. Вскрикиваю и отталкиваю его, но он здоровенный, на голову выше меня, с толстой шеей и пивным животом, переваливающимся через ремень засаленных джинсов. Мужчина хочет просунуть руку мне в брюки, но теряет равновесие. Я отшатываюсь в сторону, и он с громким стуком падает на пол.

– Стрип-клуб на другой стороне улицы, дружок. Ты заблудился. Вон отсюда. Давай.

Я пинаю его ногой по ботинку.

– Покажи мне еще разок сиськи, кошечка. Сисястая кошечка.

Он истерически гогочет над своей попыткой сострить, а потом… умолкает.

– Серьезно?! – ору я и снова пинаю его ботинок.

Он в отключке. Вот сукин сын. Как же мне хочется залезть вместе с остатками бренди под теплое одеяло и не звонить копам, не торчать в ледяном офисе, объясняясь с ними, прежде чем они уволокут придурка в вытрезвитель или куда там принято в наши дни. Может, просто бросить его здесь? Но шкаф с документами и записями о жильцах… Нельзя дать какому-то чокнутому доступ к данным чужих кредиток и запасным ключам от квартир, вдруг он проснется и окажется полным отморозком.

Я сажусь на офисный стул и тяжело выдыхаю, обдумывая возможные варианты. И тут замечаю обручальное кольцо на его пальце и чувствую, как пылают кончики ушей и учащается сердцебиение. Он женат. Женатый парень пытается перепихнуться во время праздников.

Я думаю о его жене. Представляю ее дома с ребенком, они играют в настолку за кофейным столиком, а по телевизору идет «Один дома». Может, они едят попкорн и арахис? А на полу еще валяется оберточная бумага от вчерашних подарков. Она каждые десять минут смотрит на телефон, гадая, когда муж вернется с праздничной вечеринки в «Безумном шляпнике», чтобы к ним присоединиться. Она собиралась пойти вместе с ним, вот только няня не смогла посидеть с ребенком, и жена так и не узнала, что на самом деле он был с той в мотеле.

Может, она швырнула ему в голову «Миллер лайт» и сказала, чтобы он убирался с глаз долой в свой стриптиз-клуб, как в сериале «Копы», но это неважно, потому что в любом случае он ей изменяет. И я хочу его наказать. Это не должно сойти ему с рук.

Не знаю, почему поступаю именно так. Сначала я достаю его бумажник и разглядываю удостоверение личности. Джон Брэдвик. Сорок семь лет, живет на Эшбери-Корт на другом конце города. Внутри несколько маленьких фотографий. В камеру улыбается длинноволосая блондинка с круглыми щеками и хмурым малышом на коленях… а этот мужчина, Джон, стоит позади них, как на странной фотографии из глянцевого журнала. На обороте выцветшими чернилами написано: «Джон, Пегги и Леви, 2011». Внутри кожаного бумажника ручкой нацарапан телефонный номер. Я могла бы позвонить по нему, но, скорее всего, звонок поступит на мобильный телефон в кармане Джона, так что смысла нет. А еще там восемьдесят семь долларов наличными. Я их забираю.

А потом… Не знаю зачем, я просто это делаю. Роюсь в ящике стола в поисках тюбика помады, который там видела, – не моего, но неважно – и наношу яркую красную помаду на губы. Снимаю майку, но лифчик оставляю, я не извращенка какая-то, и ложусь рядом с громадным мужиком на пол. Оставляю следы от губ на его щеке, обхватываю Джона ногами и делаю несколько селфи. Поворачиваю его голову к себе, и она тяжело опускается на мою шею, будто он собирается меня поцеловать, а я делаю еще одну фотографию.

Затем иду к себе, накидываю на плечи одеяло и сворачиваюсь калачиком в офисном кресле. Я ищу Пегги Брэдвик и, найдя все необходимое для моего плана, смотрю «Нетфликс» на телефоне, пока этот идиот не проснется.

Утром, в тринадцать минут шестого, Джон садится с безумным видом человека, который понятия не имеет, где он. Я хладнокровно объясняю, что он надрался и ввалился в «Платаны», скорее всего, из бара напротив. Он пялится на меня, моргая, хватается за голову и встает.

– Так это… Вы просто оставили меня здесь спать?

– Ага, – говорю я.

– Вы могли бы вызвать копов. В смысле…

– Наверное.

– Ну это… Спасибо, я…

– Но это не бесплатно, – говорю я.

– Простите, – говорит он, нащупывая телефон и бумажник, которые я сунула обратно в карманы.

– Ага, я подумала, как вам неприятно будет очутиться в камере. Или что вас могут арестовать за вождение в нетрезвом виде. Или если ваша жена узнает, что вы проводили время с какой-то кошечкой…

– Эй, стойте, стойте. Что?! Как вы…

– Пегги будет интересно узнать, где вы были. Не сомневаюсь, она с ума сходит от беспокойства. Кстати, телефон у вас отключен, но она наверняка всю ночь названивала.

– Что… Кто вы? Серьезно? Откуда вы знаете мою жену? Я…

– Слушай, Джон. У меня было время, чтобы узнать кое-что про Пегги. Она медсестра. Хорошая работа. Вы живете на Эшбери-Корт, а Леви сейчас… одиннадцать или двенадцать? Уверена, Пегги не захочет это увидеть.

Показываю ему свой телефон со снимками, где я в зеленом кружевном лифчике, а его измазанная помадой щека лежит у меня на плече. К горлу подкатывает тошнота от того, что я делаю, и приходится напомнить себе – он такой же, как Рид. И получает по заслугам.

Глаза Джона стекленеют и увлажняются, я вижу, как он нервно сглатывает.

– Мы… Мы что?..

– Боже мой, конечно нет. Серьезно? Ты правда решил, что свалился у меня в офисе на пол пьяной тушей и я занималась с тобой сексом? Так у тебя обычно бывает, жеребец? Нет, это просто для страховки.

Я едва узнаю деланую уверенность в своем голосе.

– И что все это значит?

– Это значит, что, если ты дашь мне все, что нужно, я не испорчу тебе жизнь. Мне бы не хотелось этого. Честное слово, но ты изменщик, так что…

– Чего ты хочешь?! – рявкает он, брызжа слюной, а его лицо покрывается красными пятнами.

– Тысячу.

– Долларов?!

– Ага. Долларов. Я поразмыслила над цифрой, и эта показалась разумной.

– С чего ты решила… Ты не в себе? С чего ты решила, что у меня есть эти деньги и я их отдам?

Он идет к двери, но я вижу его сомнения – Джон знает, что попал.

– Ты водопроводчик. А они хорошо зарабатывают. Да и медсестры неплохо. Уверена, тысчонка у тебя найдется.

– Я…

Он открывает рот и тут же закрывает.

– В следующий раз подумай о Пегги, прежде чем шпилить стриптизерш. Насчет ее профессии могу только предполагать, но прозвище «кошечка» говорит само за себя.

– Да что с тобой? Ты сделала все это ради… Сделала ради…

– Понимаю, ты в замешательстве и, скорее всего, у тебя жуткое похмелье, но у меня есть электронная почта Пегс с ее страницы «Фейсбука». Можно я буду называть ее Пегс? Похоже, все так ее зовут. Скажи ей, чтобы не выставляла свои данные на всеобщее обозрение. Она выглядит милой, такой доверчивой, но все же. Не самое лучшее качество в наши дни. Если принесешь наличные до конца дня и просунешь их под дверь офиса… В смысле, не просто пачку банкнот, конечно же. Это было бы глупо. В конверте или еще как. Тогда я не пошлю ей фотографии и ты вернешься в свой восхитительный дом к Пегс и маленькому Леви.

Теперь лицо Джона бледное, как луна. Кажется, оно меняет цвет с каждым новым откровением. Он нащупывает ручку двери за спиной, чтобы уйти.

– А если ты все равно пошлешь ей фотографии? Откуда мне знать, что не пошлешь? – спрашивает он почти шепотом.

– Ты меня не знаешь, Джон, но я не сволочь. У меня нет причин этого делать, если ты выполнишь мои требования. Мне в принципе противно этим заниматься, но…

«Но я осталась ни с чем», – чуть не говорю я.

– Мне нужны деньги. Вот и все. Ничего личного. А ты поступил мерзко, так что…

– Если ты отправишь эти фотографии, их могут увидеть твои знакомые! Твоя семья. Я могу показать их тут, чтобы… отомстить, типа. Ты сама себя подставишь. Будешь выглядеть так же отвратно, трахаясь с незнакомцем, это может испортить…

– Джон. Оглянись вокруг. Неужели, по-твоему, мне есть что терять?

После нескольких мгновений молчания он делает жест, который можно истолковать как крошечный кивок, а затем выходит на ледяной утренний воздух и идет через улицу к бару или клубу, где, как я полагаю, стоит его машина.

Меня трясет. Руки дрожат. Не могу поверить в то, что только что сделала. Теперь даже не знаю, кто я такая.

Три часа спустя я сижу в своей квартире, ем равиоли из банки, пытаюсь настроить спутниковые каналы и тут вижу, как к зданию подъезжает «Форд». Крупный мужчина в плаще с капюшоном просовывает что-то под дверь офиса. У меня замирает сердце. Когда машина отъезжает на достаточное расстояние, я сую ноги в тапочки и бегу к соседней двери. Вхожу в офис и хватаю с пола конверт из бурой бумаги.

Вернувшись в тепло своей квартиры, я сажусь на ненавистный клетчатый диван и раскладываю на журнальном столике хрустящие купюры из банкомата. Тысяча долларов. Боже мой. Не могу поверить, что у меня получилось. Я никогда не отправила бы эти фотографии. Он сумел бы раскусить мой блеф. А еще мог не отнестись к этому так спокойно, напасть на меня… или еще что похуже.

Больше я такого делать не буду. Наверное, вчера ночью у меня помутился рассудок. Клянусь себе, что никогда не сделаю ничего подобного.

Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы я сдержала обещание.

2

Анна

Семь месяцев спустя

На раскаленном асфальте у заправки с шипением превращаются в пар капли июльского дождя, и я чувствую – надвигается что-то нехорошее. Меня напрягает его молчание, дрожь в голосе во время нашего утреннего разговора. Почему он не отвечает на звонки?

Бородатый дальнобойщик ставит на стойку банку «Доктор Пеппер», и я нетерпеливо постукиваю ногой, потому что кассир заявляет, что сейчас пересменок, надо подождать, пока придет парень, работающий в вечернюю смену. Он мотает головой в сторону улицы, там стоит длинноволосый юнец, видимо тот самый сменщик, но не спешит заходить внутрь. Он тушит окурок своей «Винстон лайт» за холодильником и жует батончик, сидя под навесом на баллоне с пропаном и копаясь в телефоне.

– Вы что, шутите? – бормочу я.

Дальнобойщик не устраивает сцен. Просто кладет на прилавок пару баксов мелочью, поправляет бейсболку, закрывая лицо рукой, и бежит обратно к своей фуре.

Я смотрю на телефон. Сейчас пять минут шестого, а значит, парень с батончиком уже опоздал на работу, но у меня нет времени препираться. Возвращаю обратно вино и мини-пончики с сахарной пудрой, которые так любит Генри, и мчусь к машине.

Включаю зажигание. Грохот дождя по металлической крыше оглушает. Из глаз брызжут слезы, не знаю почему, просто я чувствую – что-то случилось. Не в его стиле не отвечать на звонки. Уж точно не целый день. Я снова тыкаю в иконку звонка под именем Генри. Гудки. Черт.

Мчусь по блестящему от воды двухполосному шоссе в сторону дома. Да, последнее время выдалось непростым. Генри потерял работу преподавателя. Я журналистка, мечусь между разными работами, но у нас все в порядке. Просто временные трудности, только и всего. Мы не банкроты. У нас есть перспективы. У него появилось больше времени на творчество, мы стали чаще проводить вечера вместе, устраивать совместные ужины. Все будет хорошо. Я прокручиваю в голове ободряющую речь, чтобы она была наготове, когда найду его.

Добравшись домой, я, вымокшая до нитки и запыхавшаяся, поднимаюсь по лестнице, перескакивая через ступеньку, распахиваю дверь и… ничего. Не знаю, чего я ожидала. На журнальном столике еще стоит пустая бутылка из-под вина, вчерашний карри навынос лежит в сальных коробках наверху мусорного ведра. Стоит такая тишина, что тиканье настенных часов пугает.

Я пытаюсь придумать хоть одну причину, по которой Генри не берет трубку. Их может найтись десяток. Он умер, потерял телефон, случайно поставил его на беззвучный режим. Иногда, когда Генри рисует, он выключает звук и вибрацию у мобильного, и я это понимаю.

Но все дело в том, как он выглядел перед тем, как утром я ушла на работу. Это не напоминало его обычную депрессию, к которой я уже привыкла за последние несколько месяцев. Тогда в его голосе звучала какая-то пустота. И не то чтобы он сказал нечто тревожащее, просто попрощался, но меня что-то насторожило.

Я проверяю каждую комнату и решаю, что он наверняка в «Платанах». Больше года назад его друг предложил снять там паршивую квартирку, которая вечно пустовала, и использовать ее как студию для рисования, поскольку у нас дома для его работ быстро закончилось место. Генри платит за нее гроши и проводит там бо`льшую часть времени с тех пор, как его уволили. Я твержу себе, что так и есть. Он воспользовался дождливым днем, надел наушники и погрузился в творчество. Мое чутье – просто паранойя.

Я бросаюсь к шкафу, вытаскиваю зонтик и бегу обратно к двери, чтобы поехать в «Платаны», но тут звонит телефон.

– Генри! – выдыхаю я, чувствуя одновременно ярость и величайшее облегчение.

Но он не говорит «привет». Я слышу только шорох дождя, а потом… всхлип.

– О господи, родной, что стряслось? В чем дело?

Мы с Генри познакомились еще в колледже, и за эти пятнадцать лет я слышала его плач, может быть, раза три. Представить не могу, что могло случиться.

На другом конце линии снова тишина.

– Да в чем дело?! Я названиваю тебе целый день, что случилось?

– Анна, – всхлипывает он, а потом икота и рыдания мешают ему продолжить. – Я больше не могу.

– Что? В каком смысле? Чего не можешь?

– Я все испортил. Я в полной заднице.

– Генри, ты где? Я приеду и заберу тебя, и мы все обсудим. Все будет хорошо, просто скажи, где ты.

– Мне так жаль, так жаль. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я кое-что сделал, Анна. И теперь должен сказать тебе правду. Я разрушил всю нашу жизнь и очень сожалею, но я просто… просто больше не могу.

– Нет, ты не… Ты… Мы все исправим, что бы это ни было, ясно?

Я пытаюсь говорить спокойно, но нахожусь в полном смятении. Все свалилось как снег на голову, и я боюсь, что он может что-то с собой сделать. Последние месяцы были самыми худшими в нашей жизни, и Генри совсем расклеился.

– Прошу тебя, родной. Все будет хорошо.

– Я сделал что-то ужасное, – рыдает он.

– Что бы это ни было…

– Нет, – обрывает меня он. – Ты не понимаешь.

С его губ срываются отчаянные рыдания, и это разбивает мне сердце.

Я сажусь на край дивана и провожу рукой по волосам, пытаясь сообразить, что теперь делать, как ему помочь.

– Я… убил человека, – говорит он. – Да. Это сделал я.

А потом раздается оглушительный треск, и связь прерывается.

3

Анна

Тело тридцатишестилетнего художника и преподавателя Генри Сэмюэля Хартли было обнаружено рано утром на мелководье Рио-Гранде, чуть южнее Санта-Фе. Власти предполагают, что это самоубийство.

Газеты сообщили об этом всему миру всего через несколько часов после того, как об этом узнала я, и до того, как об этом стало известно большинству членов его семьи. Статью иллюстрирует фотография, которую он ставит на все свои сайты и визитные карточки: песочного цвета волосы, слегка нависающие над одним глазом, улыбка, смотрящие прямо в камеру сверкающие голубые глаза, рубашка и галстук, выглядящие на нем совершенно неуместно. Может быть, потому, что я видела его в официальном костюме всего несколько раз в жизни. Обычно он носил заляпанные краской джинсы и винтажные футболки со старыми рок-группами – это больше в его стиле. Лучше бы выбрали фотографию, где он похож на себя настоящего.

Шок не проходит. За две недели после его смерти и похорон наша совместная жизнь канула в лету. Мои вещи упакованы в коробки, а на следующей неделе дом выставят на продажу, потому что я не могу вынести пустоту и воспоминания, преследующие меня в каждой комнате. Не могу жить в этом доме без него. Так что теперь я здесь. В «Платанах».

В этом жутковатом месте я все равно остаюсь близко к Генри, ведь он тут работал. Несколько коробок с вещами и многие часы его жизни, проведенные в этих стенах, – вот и все, что осталось от него в физическом смысле. И возможно, в коробках, на его компьютере или даже в картинах Генри найдутся подсказки, которые помогут понять, что с ним произошло.

Мне нужно знать. Почему в последние месяцы он был так печален и кого, по его мнению, убил? Это наверняка неправда, но что-то заставило его покончить с собой. Я никогда не говорила об этом ни полиции, ни его родным… Конечно, я сообщила, что он звонил, плакал, сказал, что все испортил, извинялся и бился в истерике. Они должны были узнать, что самоубийству предшествовало нестабильное состояние, но что он кого-то убил?.. Нет. Потому что это не может быть правдой.

Я тащу чемодан по бетону между парковкой и внешней лестницей, ведущей в студию Генри. Мой новый дом. Прохожу мимо бассейна, где несколько женщин сидят за белым пластиковым столом, играют в карты и пьют лимонад. Я обращаю внимание на брюнетку, потому что ее телеса выпирают сквозь вырезы в форме ракушек в спинках пластиковых стульев. Она кричит на плавающего в бассейне ребенка в надувных нарукавниках и с водяным пистолетом в виде динозавра.

Сражаясь со сломанным колесиком, я тащу мимо них свой чемодан.

– У тебя семерка, Роза. Я видела! – взвизгивает женщина.

– Я победила, Джеки! – отвечает Роза и хихикает.

– Только не говори, что у тебя нет ни одной гребаной семерки. Я ее видела! – Джеки пытается встать, чтобы выхватить у Розы карту, но пластиковый стул прилип к ее заду, и она плюхается обратно. Женщина отдирает его, поднимается на ноги и, нахмурившись, закуривает. – Ну и фиг с ним.

– Вот почему никто с тобой не играет, Джеки, – говорит третья женщина с неизвестным именем.

– Ты играешь в «Монте»? – спрашивает одна из них, и я вдруг понимаю, что они обращаются ко мне.

– Во что?

– Мы играем не в «Монте», Кристал. Мы играем в «Рыбку». К тому же она тебе не ответит. Вид у нее какой-то измученный, – говорит другая.

Я уже запуталась, кто из них кто.

– У тебя все нормально?

– Э-э-э… – начинаю я, но они уже позабыли обо мне и продолжают собственный спор.

Поэтому я с благодарностью иду дальше и потихоньку затаскиваю чемодан на лестницу, и тут у меня за спиной встает человек. Я автоматически начинаю извиняться за то, что перегородила дорогу, и пытаюсь отойти в сторону, но понимаю, что это лицо мне знакомо.

– Простите, – говорю я, пряча удивление, когда он подхватывает мой скособоченный чемодан.

– Могу я помочь?

– Ох…

– В смысле, если кто-то из нас собирается подняться по лестнице, – говорит он с полуулыбкой, и я вроде бы тоже кривлю губы в подобии улыбки, но, пребывая в оцепенении, не уверена в том, что мое лицо соответствует намерениям.

Кажется, его зовут Карсон. Нет… Каллум… что-то в этом роде. Именно он предложил Генри снять здесь квартиру.

Я встречалась с ним всего один раз, на школьном спектакле. Они преподавали в одной школе. И в антракте я познакомилась с ним и его женой. Играли «Вестсайдскую историю», а мы с Генри сидели у прилавка с пирожными, ели печенье и жалели, что вместо них не продают крепкие напитки, они помогли бы продержаться до конца второго акта. Именно в тот момент подошли Каллум и его жена.

Мне неловко, что я не запомнила, как ее зовут, но она была такой худой, что это вызвало мое осуждение, и по дороге домой в машине я в шутку сказала Генри, что надо выпытать у Каллума ее диету. Генри ответил, что она неизлечима больна, я уже толком не помню чем, кажется, саркомой кости. Но точно помню, как почувствовала себя полным дерьмом, поэтому ее красивое хрупкое лицо, редеющие каштановые волосы и щуплая фигура навсегда запечатлелись в памяти.

Генри рассказал, что Каллум с женой живут в этой дыре только потому, что у них нет медицинской страховки, а счета за лечение разорительные. Кажется, Каллум работал в школе на полставки, а ей пришлось бросить работу, и они оказались по уши в долгах. По словам Генри, она умерла несколько месяцев назад.

Я вижу в Каллуме отражение собственного горя, и мне трудно не отвести глаза и не сбежать от этого дополнительного напоминания о боли. Осознание происходит в тот момент, когда я встречаюсь с ним взглядом. Мы оба потеряли все, что нам было дорого, и жизнь забросила нас сюда как в наказание.

Прежде чем я выхожу из оцепенения и могу хоть что-нибудь сказать, он успевает затащить чемодан на верхнюю ступеньку. Поднимаюсь по бетонной лестнице и киваю ему.

– Спасибо, – тихо говорю я, делая вид, что не узнала его, и проскальзываю за дверь квартиры номер двести три.

От спертого воздуха перехватывает дыхание. Я пытаюсь включить кондиционер у окна, но он лишь дребезжит и не работает. Открываю окна и на мгновение замираю, осматривая комнату. В косых лучах света, проникающих через открытые шторы, танцует пыль.

Многочисленные мольберты, накрытые тканью в этом застывшем пространстве, напоминают призраков. Маленькая кухня в основном не использовалась, не считая россыпи кружек и нескольких пивных бутылок. Кровать завалена пустыми холстами на подрамниках и банками из-под кофе, набитыми использованными кистями. Это место больше похоже на мастерскую художника, чем на квартиру.

Мне не хочется ничего трогать. Хочется сохранить все так, как осталось после него, но надо хотя бы расчистить кровать. Я ставлю коробку с масляными красками на пол, сажусь. И начинаю плакать.

От невыносимой боли я сгибаюсь пополам. Безудержно рыдаю до боли в ребрах. Генри. Почему? Я сворачиваюсь в позе зародыша и мысленно проигрываю все наши ссоры последних месяцев. Под фасадом этих препирательств скрывались серьезные проблемы.

Мы договорились, что не хотим детей, но спустя много лет, уже после увольнения, он вдруг заявил, что передумал и давно собирался мне об этом сказать. Я ответила, что у него кризис среднего возраста, который скоро пройдет, и что это просто смешно. Мы хотели путешествовать по миру, пить отличное вино, вместе читать «Нью-Йорк таймс» на балконе нашей многоэтажки по утрам в воскресенье и следовать за своими мечтами. Только мы никогда бы не заработали для этого достаточно денег. Ну и ладно. Но нельзя же вдруг вернуться ко всему, о чем мы когда-то говорили и когда-либо хотели.

Тогда-то Генри и начал меняться, полгода назад. Как мне показалось, в какой-то момент он решил, что мы отказались от жизни, которую все еще могли создать, только потому, что мечты теперь выглядели недосягаемыми. В этом мы потерпели неудачу, но еще могли завести детей. У нас еще может появиться домик за городом, если захотим, сказал Генри. Но я не хотела. Я по-прежнему мечтала переехать на пляж где-нибудь в Коста-Рике или на Ибице и не быть рабой офиса с девяти до пяти или детей, как мы всегда говорили.

Господи, ну почему я просто не сказала «да»? Да, малыш. Все что хочешь. Что угодно. Я все готова отдать, лишь бы вернуться в тот момент и сказать «да».

Замечаю, как солнце отражается от белого треугольника возле входной двери, и приподнимаюсь, чтобы его рассмотреть. Я не заметила его, когда вошла. Это конверт. Я могла на него наступить, а может, кто-то засунул его под дверь уже после того, как я оказалась внутри.

Подхожу и поднимаю его. Переворачиваю и вижу свое имя. Анна Хартли. Наверное, это от администрации комплекса. Какие-то общие сведения, счет, что-нибудь в таком роде, но, когда я открываю конверт, рука невольно взлетает к губам, и я роняю письмо.

Клочок бумаги медленно пикирует на пол, я опускаю взгляд, и на меня снова смотрит одно-единственное слово.

УБИРАЙСЯ.

4

Касс

Я стою в дверях сто восьмой квартиры, и Сильви визжит, указывая на пол.

– Ну правда, Сильви, не понимаю, с чего ты подняла такой шум.

Женщина стоит на кухонном стуле в тапочках и футболке, а трое ее детей сгрудились на скромном столе, который выглядит так, будто в любой момент рухнет.

– Hay monstruos! – вопит она.

– Чего-чего? Монстры?

Я предполагаю, что у нее тараканы, но от этого слова кучка детей вопит еще громче.

– Ratas!

– Енот? – спрашиваю я, делая еще шажок в душную квартиру.

– Крыса, – тихо произносит самый мелкий ребятенок, прячущийся за сестру.

Я оглядываюсь в поисках крысы, но вижу только крохотного мышонка, поедающего крошки у плиты. Ради детей я стараюсь не засмеяться. Мышонок выглядит как звезда мультфильма, не хватает только шляпы.

– А, ясно. Ну так ты просто закрывай дверь. Чтобы они не вошли. Почему никто здесь не закрывает двери? Это общежитие, что ли?

– Gato, – говорит она, и я смотрю на мальчишку-переводчика.

– Кошка, – робко произносит он. – Она хочет знать, есть ли у вас кошка.

– У меня точно нет, – отвечаю я, беру со столешницы дуршлаг и пытаюсь поймать мелкого засранца, но в результате промахиваюсь, мышонок юркает под холодильник, и вся семейка в ужасе визжит.

– Одолжи кошку у мистера Дэвида из сто шестой! – говорит Сильви, и я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут мышонок выбегает и скрывается в глубине дома.

Сильви обмахивает себя рукой и выглядит так, будто вот-вот грохнется в обморок.

– Ну ладно, хорошо, – соглашаюсь я, отступаю к двери и бреду к квартире Дэвида.

Но по пути вижу женщину. Она сидит на кованом стуле на общем балконе – по сути, это просто узкий проход к лестнице, а не балкон. Она прямо перед дверью Генри. Меня она не видит, и я прохожу дальше, к квартире Дэвида, но прежде чем постучать, делаю глубокий вдох и трясу головой, как делаю много раз на дню, потому что до сих пор не могу поверить, что такой теперь стала моя жизнь.

Из-за тучности и проблем с дыханием Дэвид мало двигается, поэтому, чтобы поздороваться, зовет меня к себе. Он сидит в кресле, которое поскрипывает и вздыхает под его весом, когда он ерзает. Все квартиры здесь крохотные, и, когда я открываю дверь, Дэвид оказывается всего в нескольких шагах от меня. Я никогда не видела его где-то в другом месте. За последние полгода или около того я приходила по поводу засорившегося унитаза и проблем с системой отопления и вентиляции, и он словно приварен к креслу.

Войдя, я сразу вижу девять кошек. Дэвид играет в Call of Duty на приставке. Он опускает наушники и молча смотрит на меня.

– Кхе-кхе. Хочу одолжить у тебя кошку.

– Для тебя лично? – спрашивает он странно официальным тоном и без раздумий, словно это вполне обычная просьба.

– Для сто восьмой.

– У Сильви завелись мыши? Она никогда не закрывает входную дверь. Они просто заходят.

– Именно, – соглашаюсь я, и он кивает, словно мы разобрались в чрезвычайно важном вопросе.

– Возьми лучше Сестру Кристиану. Для таких целей я обычно отдаю Клавдию, но у нее болит живот, – говорит Дэвид.

Я рассматриваю кошек, гадая, как отличить, какую брать.

– Так, значит…

Я озадаченно машу рукой в поисках нужной кошки.

– Черная сибирская красавица в раковине.

Я иду на кухню и вижу на столешнице четырех кошек. Одна – толстая и черная – свернулась калачиком в раковине. Я хватаю ее, будто Симбу с края пропасти, и направляюсь к выходу.

– Пусть вернет ее завтра. Сестра Кристиана нетороплива, но поймает мышь.

Отнеся кошку к Сильви, я вижу, как по бетонной дорожке у здания бежит мышонок, и это здорово, потому что я не собираюсь дать Сестре Кристиане возможность расправиться с бедняжкой. Я хотела вернуться с куском гауды и сачком для бабочек, но вместо этого снимаю бейсболку, подхватываю мультяшного мышонка и выпускаю его в лесу за домом. Назвав его Кукиш, я машу на прощание, пока он прокладывает себе путь через листья и кусты и исчезает.

По пути обратно в офис замечаю, что девушки перед дверью Генри уже нет. Интересно, это его жена?

Конечно, все слышали о его самоубийстве, а слухи в таком месте разносятся быстро и имеют множество версий. В газетах писали, что его нашли в реке. По мнению местных жителей, его нашли «повешенным на стропилах», хотя их здесь нет, или «нашли в своей постели с пистолетом в руке», хотя выстрелов никто не слышал. Кое-кто отказывается плавать в бассейне, потому что, по их словам, Генри плавал там ничком в собственной крови, а выловили его посреди ночи, поэтому никто этого не видел.

Впрочем, в этих безумных сплетнях есть смысл. В «Платанах» живут сломленные люди. Каждый по-своему не в себе. Похоже, все здесь пытаются заполнить какую-то пустоту или оплакивают тяжелую потерю. Поскольку именно мне они звонят, чтобы починить протекающие унитазы и засорившиеся трубы, я слышу больше, чем хотелось бы. Может быть, они тоже рассказывают больше, чем хотят, просто так жильцы реагируют на одиночество, а я случайно оказываюсь рядом и могу их выслушать.

Бэбс, которая целыми днями плавает в бассейне на надувном единороге, попивая джин с мартини, каждую неделю вызывает меня в свою квартиру, чтобы достать вещи из высоких шкафов, хотя мы с ней одного роста, а потом угощает лимонным пирогом или яблочным крамблом с чаем «Липтон» из пакетиков, и я всегда соглашаюсь.

Парень с татуировками на лице из сто девятнадцатой, не раз замеченный на балконе за поеданием спагетти из банки, сообщил, что у Гвен из двести первой герпес. Та рассказала, что у Леонарда из сто одиннадцатой застрял член в пылесосе и ему пришлось обратиться в неотложку, а он в свою очередь заявил, что Гордон из сто четвертой ворует посылки с «Амазона», так что надо держать ухо востро. А еще есть Роза. Их с Кристал и Джеки называют бассейновскими девушками. Они постоянно сидят за пластиковыми столиками у бассейна, пока их дети колотят друг друга надувными битами, и целый день жуют чипсы. Иногда к ним присоединяются Летти и Тина, но у них есть работа, поэтому остается меньше времени на курение и склоки за картами о том, кто кому должен сдачу с распродажи в супермаркете и какая участница «Давай поженимся» заслуживает любви, а какая – просто шлюха, которая пытается увеличить число подписчиков в «Инстаграме».

Роза тихая. Из тех, кто не трясет грязным бельем у всех на виду, и я мало о ней знаю. Некоторые жильцы тоже держатся особняком, но большинство похожи на Кристал. Без мужа, но с тремя маленькими детьми и еще одним на подходе, она целыми днями ковыряется в телефоне длинными желтыми ногтями и вечно переписывается бог знает с кем на сайте знакомств. А еще есть ее подружка Джеки, которая, похоже, не в состоянии говорить вполголоса. Ее редко можно увидеть без синего стакана с газировкой и пачки «Кэмел» в руках, а когда она орет, что тот, кто жульничает в «рыбку» и «джин», должен «отсосать у нее» и «валить на хрен», потому что она не потерпит неуважения, ее голос разносится по всей округе.

Я прохожу по бетонному двору, смахивая кошачью шерсть с джинсовых шорт, и сажусь в кресло рядом с бассейновскими девушками. На солнце тает огромная коробка шоколадных конфет с мятой. Кристал, должно быть, повела детей в кино. Я беру липкий шоколадный шарик и отправляю его в рот. Женщины сосредоточенно играют в «восьмерки». Роза поднимает пустые руки, показывая, что она выбыла, то есть выиграла, а остальные стонут и называют ее обманщицей. Подобное происходит в каждой игре, независимо от того, кто выиграл. Я действительно не вижу в этом смысла.

– Видели ту цыпочку? – спрашивает Джеки, кивая на полоску балкона перед квартирой Генри. – Его жена, да?

– Наверняка, – соглашаюсь я.

Сегодня я видела имейл от владельца, там говорилось, что жена продолжит снимать квартиру и планирует въехать. Мне это кажется отчаянно печальным. На ее месте я предпочла бы держаться от квартиры как можно дальше. Видимо, у нее есть свои причины. Но, конечно, я не собираюсь делиться информацией с бассейновскими девушками.

– Жуть, – говорит Роза, тасуя карты.

– Трудно поверить, что он… ну типа мертв. Он был таким душкой, – произносит Кристал.

– И красавчиком, – добавляет Джеки, отправляя окурок в полет.

– Совершенно неуместно! – рявкает Кристал.

Окурок падает в бассейн, ребенок начинает завывать и поднимает брызги, словно сигарета на него напала.

– Да бога ради, Кевин. Просто выбрось его… Просто… Да хватит уже! – Кристал подходит к бассейну, вылавливает окурок из воды и кидает его на мокрый бетон. – Доволен?

Кевин прекращает рыдать, она возвращается к столу и берет карты, которые сдала ей Роза.

– Так на тебя раздавать? – спрашивает меня Джеки, пока сидящий у нее на коленях малыш сует ей в ухо растаявшую мятную конфету.

Она вытирает кожу салфеткой и ставит ребенка на пол. Постоянную сумятицу с непослушными и вопящими детьми женщины считают лишь мелким раздражителем, существующим в фоновом режиме, и время от времени им приходится отвлекаться, чтобы дети выжили, но это не требует никаких усилий, кроме главного материнского инстинкта – не дать им умереть с голоду или утонуть.

– Не-а, мне надо закрыть дыру в гипсокартонной стене сто второй.

– Откуда тебе знать, как заделывают гипсокартон? – спрашивает Роза.

– Это всего лишь маленькая дырочка. Немного шпаклевки и краски, – отвечаю я.

– Но все равно как-то странно, – добавляет Кристал. – Ты же нормальная девка. Даже симпатичная типа. Ты знаешь еще хоть одну девчонку, которая умеет чинить посудомойки и заделывать гипсокартон? Для этого нужен мужик.

– Ага, – соглашается Джеки. – Тебе надо в программу «Давай поженимся». Ты точно как одна из тех цыпочек.

– Как Эшли Б., – добавляет Кристал. – Та, с блестящими волосами.

– Не-а. Она похожа на Эшли К., дуреха. Эшли Б. там по другой причине. Не похожа она на Эшли Б.

– В общем, неважно, – продолжает Кристал. – Ты не подцепишь мужика, с такими-то грязными ногтями и в рабочем комбинезоне. Джеки могла бы сделать тебе маникюр.

– Откуда ты вообще знаешь, как чинить трубы и все такое? – тихо спрашивает Роза.

– Ходила вместе с папой на его работу. Собиралась подключиться к бизнесу после школы – услуги мастера на все руки, – говорю я, их лица смягчаются, они снова переводят взгляды на карты.

Однажды вечером я выпила у бассейна несколько порций джина и поделилась с девчонками, что у меня больше нет родителей. Бо`льшую часть жизни я росла с отцом. Мать умерла в моем детстве, поэтому, когда во время моей учебы в выпускном классе он потерял дом и перемещался от реабилитационных центров к приютам для бездомных, я осталась одна. Мечта о компании «Семейный ремонт Эбботов», созданной отцом и дочерью, умерла вместе с папиной трезвостью. Но он… На самом деле он не умер… по большей части. Официально. На меня смотрели с жалостью, когда я шутила о том, что он даже меня не узнает, в последнюю нашу встречу он развалился в кресле в пропитанных мочой штанах, называл меня Рокси и спрашивал, не хочу ли я блинчиков.

Они больше не задают мне вопросов о семье. Для них это немыслимо, ведь их жизнь вращается вокруг детей. Семья – это все, что у них есть, всегда говорит Кристал, поэтому я вызываю у них жалость, ведь у меня нет ни детей, ни родителей, о которых можно было бы рассказать. Я самый одинокий человек на свете.

Молчание становится неловким, поэтому я незаметно встаю и иду в офис за инструментами, в тысячный раз за сегодняшний день задаваясь вопросом, как здесь оказалась. Может, это и есть ответ – как странно, что я умею чинить гипсокартон. Рид всегда так говорил. Размышляя о том, как и когда жизнь пошла под откос, я мысленно составляю список того, что сделала не так.

Вместо колледжа я пошла в ремесленное училище. Хотела стать механиком, поскольку отец явно был не в том состоянии, чтобы начать совместный бизнес. Я подумала: кто когда-либо слышал об автосервисе для женщин? Никто. Я могла бы нанимать только женщин-механиков, и мы были бы лучшими. Каждая девушка в штате захотела бы починить машину у нас, потому что нам можно было бы доверять, у нас ее не обматерили бы и не обманули. Я решила, что это гениальная идея. Думала, что даже попаду на телевидение, но, встретив Рида, постепенно отказалась от своей задумки. Он считал ее странной. Слишком мужской и фантастической.

Тогда я подумала, что мы могли бы вместе обставлять дома для продажи, ведь он был агентом по недвижимости, а я умела чинить все что угодно. Мы сколотили бы целое состояние, даже сняли бы собственное шоу на телевидении, ведь так мало пар, в которых жена выступает в роли подрядчика. Но я не была его женой, верно? И я опозорила бы его или унизила. Как будто это я виновата, что он не умеет пользоваться циркулярной пилой.

Итак, это первый пункт в списке способов, которыми я испортила себе жизнь. Я позволила Риду решить, что мне следует заняться чем-то более привычным, чтобы меня не называли мужланкой, а он не выглядел неумехой. Рид пытался убедить меня, что мне отлично подходит профессия судебного репортера. Но я ненавижу печатать и бросила это занятие.

Пунктов в моем мысленном списке становится все больше. Какой же я была идиоткой, что начала жить с мужчиной вскоре после знакомства. Еще и вела себя так, будто меня вполне устраивает, что мы не женаты и все оформлено на него. В глубине души я знаю, что главным предметом разногласий послужило мое желание иметь детей, настоящую семью. Рид считал брак глупостью, но тоже хотел детей, и после двух выкидышей отношения между нами изменились. Думаю, мы оба просто сдались.

Но на самом деле главная моя вина – старение. Наверное, если бы мне было меньше тридцати, моя жизнь так и осталась бы прежней. Как жалко это звучит. Я не горжусь такими мыслями, но не могу их контролировать, когда они накатывают на меня волнами сожалений и обиды.

Но я точно знаю, что не могу оставаться в этой проклятой дыре. Тут я фактически получаю только дерьмовую квартиру бесплатно плюс гроши на самое необходимое. Мне нужна работа с частичной занятостью, тогда я скоплю немного денег и уеду из этой помойки. Уже несколько месяцев, живя здесь, я стараюсь найти хоть какое-то нормальное место. Попытки устроиться на работу в автомастерскую заканчивались одинаково. После того как я подавала заявку, мне никогда не перезванивали, поэтому я приходила туда сама и разговаривала с начальником. Это всегда был мужчина, который осматривал меня с ног до головы и иногда подавлял смех, но чаще не мог сдержаться и все время ухмылялся, пока я рассказывала о том, что умею.

Потом, когда он понимал, что я действительно знаю, о чем говорю, и достаточно квалифицирована, на его лице проступал румянец смущения. Тогда он отказывал мне по формальным основаниям – дескать, я так и не получила сертификат. Хотя гарантирую, что ни один из мужчин в комбинезоне, которые бросали на меня косые взгляды из-под днища седана «шевроле», не имели никаких сертификатов и не прошли официального обучения. Я девчонка. Вот и все.

Я подала заявку в пансион Милли в качестве консьержки и в пару баров, но мне никто не перезвонил. Поэтому мне кажется, что у меня нет выбора, придется снова на это пойти. На то, что я обещала не делать. Надо попытаться заманить сюда парня. Только еще разок… и, может быть, получить баксов пятьсот, чтобы продержаться, пока что-нибудь не подвернется. Я не буду жадничать. Просто немного деньжат на первое время.

Поэтому после наступления темноты я покупаю выпивку в баре «Зажигалка» через дорогу. Он именно такой, каким вы представляете бар через дорогу от «Платанов»: тусклое освещение, скрывающее всю грязь, темно-красный ковер, за десятилетия заляпанный пролитым пивом и прожженный окурками, вонь застоявшегося дыма и отбеливателя, которым пытались скрыть зловоние. Виниловые барные табуреты держатся на скотче, а в углу притулился бильярдный стол с фиолетовым сукном и деформированными киями. Несколько мужчин рядом с ним спорят, засчитывать ли «дурака».

Из автомата несется Don’t Stop Believin, и несколько парочек в углу подпевают в театральной манере, как обычно бывает, когда звучит эта песня. Грудастая блондинка использует ложку в качестве импровизированного микрофона, а парни неуверенно посмеиваются.

Я подхожу к бару и заказываю пиво «Хэммс». Не везде можно купить это дерьмо на розлив. Папа говорит, что у него вкус груши. И знаете что? Так и есть, поэтому оно мое любимое. Я, наверное, единственная, кто его заказывает, потому что оно несвежее и совсем не пенится, но это не страшно. Я здесь не ради выпивки. Это просто реквизит.

– Кто-то победит, кто-то проиграет. Мы рождены петь блюз… – тянет мужчина рядом со мной, придвинувшись слишком близко.

– Господи, да чего тебе? – спрашиваю его я, но он просто наклоняется к паре по другую сторону от него, не обращая на меня внимания, и продолжает петь, закрыв глаза и сжав кулак.

Еще один парень протискивается рядом со мной, чтобы заказать напиток. Я замечаю бледный кружок кожи вокруг его безымянного пальца. Бинго. Идеальная мишень. Можно начать с пьяных, потому что так быстрее, но женатый парень, скрывающий, что женат, – вот что я ищу, так что наберусь терпения.

Он приветствует меня кивком. Мы сидим так близко, что было бы неловко не познакомиться, а потом и он, и я смотрит на пьяного, горланящего песню. Мы оба многозначительно поднимаем брови.

– Эта песня переоценена, – говорит он.

– Правда?

– Ага. Open Arms гораздо лучше. Это был их самый главный хит.

Я уже начинаю его ненавидеть. Не могу объяснить почему – может, просто из-за того, что он высказывает свое мнение по поводу таких глупостей. Подавляю желание закатить глаза и вместо этого несколько раз моргаю и прикусываю щеку с внутренней стороны.

– Прямо в точку, да, – бормочу я.

Он спрашивает, что я пью, и смеется над моим ответом, а потом заказывает то же самое, и все начинается. Звучат Steely Dan и Eagles, и через три или четыре пива он спрашивает, не хочу ли я уйти из бара. И тут я начинаю нервно потеть. Все может выйти хреново, но я все равно это сделаю.

– Я живу через дорогу, – говорю я.

– Да ну.

Слезая с табурета, он слегка пошатывается.

– Ага. Можешь зайти и выпить на посошок, если хочешь, – предлагаю я, и парень ухмыляется.

– Что ж, – удивленно отвечает он – явно не ожидал, что я вообще куда-то с ним пойду. – Отличная мысль.

Выходим из бара в жаркий, неподвижный ночной воздух. Когда мы переходим улицу, он кладет руку мне на задницу, и я инстинктивно чуть не бью его локтем в живот, но быстро вспоминаю, что этого делать нельзя, и притворяюсь, будто ничего не заметила. Чтобы пересечь оживленную трассу, я перехожу на бег трусцой. Он следует за мной и, когда мы добираемся до моей входной двери, целует меня и прижимает к стене, как в сцене из романтического фильма.

От кислого вкуса пива на его толстом языке и колючей козлиной бородки меня тошнит. Он как будто делает мне пилинг лица. Но приходится хихикнуть, чтобы не спугнуть его, и, вывернувшись из-под руки парня, я отпираю дверь.

– Придержи коней, ковбой.

Господи, неужели я это сказала?

Похоже, отвратительная квартира не произвела на него впечатления. Парень и не замечает, какая это помойка. Ну конечно, он ведь здесь только с одной целью.

– Ну вот, – говорю я. – Устраивайся поудобней, а я принесу выпивку. Может, поставлю какую-нибудь музыку.

Он плюхается на зеленый диван и включает телевизор. Доставая из холодильника две бутылки пива, я слышу музыку к заставке сериала «Закон и порядок», а затем короткие звуковые фрагменты из рекламных роликов и ситкомов, пока парень переключает каналы. Трясущимися руками я высыпаю в его пиво капсулу рогипнола и несколько раз покручиваю бутылку, чтобы перемешать.

Достать лекарство было несложно. У парня, который ошивается возле кабаре «Мисти» на Девятой, практически на лбу написано, что он продает наркоту, так что я попросила его, и он достал мне всего по пять баксов за таблетку, хотя и трудно в это поверить. Так что я делаю все как можно быстрее и практичнее.

Он отключится, я сниму с него рубашку, сброшу свою, но лифчик оставлю, я ведь не извращенка, и сделаю несколько фотографий, где будет без всяких сомнений видно, что мы вместе в постели. Потом оденусь и буду ждать.

Именно так я и поступаю, но он не просыпается. Предыдущий парень пробыл в отключке всего несколько часов, но этот, возможно, больше выпил. Он не умер, я проверила пульс. Пнула его пару раз – не сильно, просто чтобы проверить, – и он дернулся. Все с ним в порядке, просто не хочет вставать и уходить из моей квартиры. Я не могу допустить, чтобы кто-то увидел, как он уходит средь бела дня.

Завариваю чашку мятного чая и переодеваюсь в треники, смотрю по телевизору последнюю половину «Беглеца» и отчаянно хочу спать, но упорно жду, пока примерно в полпятого утра парень в ужасе не просыпается. Он нервно сглатывает и озирается. Хватает свою футболку, лежащую рядом на полу, и натягивает ее, а затем встает, едва держась на ногах.

Представление начинается.

– Ой, эта… Прости. Кажется, мы… Наверное, я… Должно быть, отключился… Я и не сообразил, как надрался. – Он смотрит на свой телефон, и его глаза округляются. – Черт, мне пора. Прости. Это…

– Звонила твоя жена. Дженна? Ну я решила, что она твоя жена. Да, пожалуй, тебе пора.

– Что-что? – переспрашивает он, засовывая телефон в карман и перемещаясь к двери. – Как ты…

– Вот еще что. Очень неприятно просить, но мне нужны пятьсот баксов. У меня сейчас черная полоса.

– Э-э-э… Ты просишь… Я тебя даже не знаю, – запинается он.

– Именно, зато я знаю, как ты расстроишься, если Дженна получит вот это.

Я поворачиваю телефон и листаю фотографии, которые сделала. Знаю, что он не помнит, занимались мы сексом или нет. Неприятно видеть в его глазах панику, хотя он все это заслужил.

– Ты меня шантажируешь?

– Ага. Прости.

– Да ты что, шутишь, мать твою?! Что с тобой не так?

– А с тобой? Когда Дженна звонила, выскочило ее фото. Она такая красотка. Тебе повезло. И она беспокоится о тебе. У тебя наверняка и детишки есть, которые о тебе волнуются. Так кто же из нас сволочь, а?

Несколько секунд он молча пялится на меня, переваривая эти слова.

– Все равно ты, – говорит он, хлопает по штанам и вытаскивает маленький револьвер.

Поверить не могу, что я не проверила его карманы. Просто я не создана для таких выходок. Сердце чуть не выпрыгивает из груди, но я пытаюсь вести себя хладнокровно.

– Ты удалишь фотографии, и… Я не хочу ничего такого, так что просто удали их и считай, что меня никогда здесь не было. Я серьезно. Давай.

Вижу, как дрожат его руки.

– Дружок, ты, конечно, вонючий изменник, но не станешь же превращаться в убийцу из-за пяти сотен баксов. Тебе не кажется, что это уже слишком? – спрашиваю я, и его лицо вспыхивает красным.

– Да все это уже слишком! Какого хрена? Я…

Но он понимает, что облажался, и я это знаю.

– Слушай, просто иди домой, принеси пятьсот баксов, и я удалю фотографии. Можешь удостовериться, что я не сделала копии и никуда их не отправила. Посмотришь мой телефон. У меня нет причин тебя обманывать. Я тебя даже не знаю. Мне просто нужны деньги. Как я уже сказала, я не горжусь своим поступком, но и ты вел себя мерзко. Мне жаль бедняжку Дженну. О боже.

И тут я понимаю, что он хочет наброситься на меня, нажать на спусковой крючок или еще как-то освободиться, но что он может? Разрушить свою жизнь из-за скромной суммы? Потерять жену, попасть за решетку? Это вряд ли.

Парень подчиняется. Выбегает и захлопывает дверь, а я не перестаю дрожать после того, как мне ткнули пушкой в лицо. Сажусь и делаю пару глубоких вдохов, чтобы голова перестала кружиться. Волнуюсь, что он не вернется.

Но он приходит. Через двадцать минут парень вручает мне конверт с пятью сотнями, и я удаляю фотографии у него на глазах. Прежде чем уйти, он еще раз оборачивается, оглядывает меня с ног до головы и плюет в лицо. И называет сукой.

В темной квартире я склоняюсь над раковиной, и где-то на заднем плане раздается смех из сериала «Я люблю Люси», на стенах мерцает свет от черно-белого изображения, и я позволяю себе расплакаться. Снова даю себе обещание, что никогда больше так не поступлю, хотя и знаю, что не сдержу его. Мне повезло, все висело на волоске.

5

Анна

В квартире стоит удушающая жара. Всю ночь я просидела на полу, скрестив ноги, с бутылкой вина и омлетом фу-йонг, просто перебирала вещи Генри из коробок. Учитывая кучу блокнотов, художественных принадлежностей и разного хлама, хранящегося здесь, а также вещей, привезенных из дома, включая бесчисленные коробки из школы, лежащие нераспечатанными с тех пор, как его уволили, у меня уйдет целая вечность, чтобы разобраться со всем этим. Но должны же быть подсказки, какие-то знаки, указания на то, что, черт возьми, с ним случилось и почему Генри так поступил. Я не знаю, как это выглядит, но, возможно, пойму, если увижу.

А сейчас уже почти утро, вчерашнее вино стучит у меня в висках, и в животе стоит кислятина. Рубашка прилипла к коже, и мне кажется, что в этой комнате невозможно дышать. Я снова начинаю возиться с кондиционером. Прошлой ночью он просто дребезжал, и на потертые деревянные полы из него капало что-то желтое, так что я отказалась от этой затеи, но теперь придется звонить Кэссиди Эббот, чтобы починить его. В документах на аренду написано, что нужно вызывать смотрителя, но девушка в роли мастера на все руки выглядит странно, так что, может быть, я что-то напутала.

Набираю номер, и включается автоответчик. Ну как же иначе. Я оставляю сообщение и выхожу на балкон проветриться.

Называть это место балконом не совсем корректно, потому что, конечно, на самом деле это общий проход. У большинства постояльцев рядом с дверью есть раскладной стул или шезлонг. У человека, живущего по соседству с моей квартирой, стоит игрушечная тележка с полузасохшими растениями и банка из-под кофе, переполненная окурками. Перед двести второй – несколько розовых трехколесных велосипедов и корзинок с цветами, а напротив, этажом ниже, на складном стуле сидит жутко волосатый мужчина в клетчатых трусах-боксерах и читает газету.

Я обмахиваюсь старым журналом «Пипл» и наблюдаю за женщинами, играющими в карты у бассейна. Интересно, это одна из них оставила мне жуткую записку? Та, что стряхивает ледяные крошки из своего стакана на десятилетнюю девочку, плавающую в бассейне, и говорит ей, чтобы перестала брызгаться на брата. Или та тихоня в тапочках, лижущая голубое мороженое на палочке. Но с чего вдруг? А может, волосатый парень? Может… В смысле, это должен быть кто-то из них.

Из квартиры напротив выходит страшно худая женщина с жидкими светлыми волосами и странной короткой челкой, встает рядом с ним и закуривает. Она утопает в розовых шортах и майке. Женщина распекает мужчину за то, что он везде оставил немытую посуду. Пытается выхватить газету, чтобы привлечь его внимание, но он успевает убрать ее подальше, женщина просто обзывает его придурком, а затем исчезает в доме.

От голоса за спиной я вздрагиваю.

– Вы Анна Хартли?

Я поворачиваюсь и вижу женщину в джинсовом комбинезоне и с вьющимися темными волосами, заколотыми на макушке. Выглядит она потрясающе, даже потная и без косметики, и я не сразу понимаю, что она и есть тот самый мастер на все руки и смотритель, или как там ее здесь называют.

– Э-э-э… Да. А что?

– Вы меня вызвали.

– А, так вы Кэссиди…

– Касс, – быстро и привычно поправляет она.

Я киваю и открываю дверь в квартиру. Рассказываю Касс о дребезжании кондиционера и объясняю, что мне просто необходимо, чтобы он работал, но она сразу меня прерывает.

– Ну это не в моей юрисдикции, – говорит она.

– В каком смысле?

– Кондиционер не относится к зданию. Жилец купил его сам и установил в окне. Если это не местный кондиционер, я не буду его чинить. Справляйтесь сами.

Она уже хочет уйти.

– Подождите. Генри не стал бы его покупать.

– И?

– Значит, это не моя проблема. Это часть квартиры.

– Вы его жена? – спрашивает Касс.

Когда ее заливает солнечный свет, почти ослепивший меня, взгляд женщины немного смягчается. Я прикрываю глаза рукой.

– Да.

– Примите мои соболезнования, – говорит она, поднимая с пола свой ящик с инструментами.

Мне хочется расспросить ее о Генри, но я не знаю, с чего начать. И сейчас не время.

– Слушайте, из-за жары кондиционер сейчас не купить в магазине. А если заказать на «Амазоне», доставка займет неделю. Я здесь просто умираю. Может, вы все-таки посмотрите?

– Простите, но я не могу взять на себя ответственность.

– Подождите, – говорю я ей в спину, прежде чем она доходит до лестницы.

Я следую за Касс и показываю записку, найденную под дверью. Когда я протягиваю бумажку, слово «убирайся» снова смотрит мне прямо в лицо.

– Кто-то оставил мне записку. Вы не знаете, кто на это способен? В смысле, вы ведь наверняка всех здесь знаете.

Она смотрит на записку, и, похоже, ее это не беспокоит и даже не удивляет.

– Ого.

– Что значит «ого»? – рявкаю я. – Это угроза.

– Ну не совсем.

– Я могла бы позвонить в полицию.

– Так позвоните, – отвечает она, и меня потряхивает от раздражения.

– Просто… Есть здесь кто-нибудь… Вы знаете, кто мог оставить такую записку?

– Если вы еще не поняли, здесь живут одни уроды. Вчера мне пришлось плоскогубцами вытаскивать у ребенка из носа четыре леденца, а на прошлой неделе я сливала весь бассейн, потому что кто-то в него насрал. Это мог быть кто угодно. Скорее всего, ребенок, просто шалость.

– Да, – соглашаюсь я, чувствуя себя побежденной.

– Спросите у бассейновских девушек, – предлагает она, мотая головой в сторону женщин, как будто приклеенных к столу у бассейна. – И состройте глазки кому-нибудь из местных парней. Они починят вам кондиционер, – добавляет она, спускаясь по бетонным ступеням.

Бо`льшую часть дня я сплю на голом матрасе перед вентилятором, с растаявшим пакетом льда на груди. Дни и ночи сменяют друг друга, а у меня больше нет работающих часов. Может быть, я все еще в шоке. Говорят, все скорбят по-разному. Так легко было бы позволить себе зарыдать в его подушку и попытаться уловить остатки запаха Генри, но вместо этого я разобрала постель и все перемыла, потому что не могу погрузиться в темноту, грозящую утянуть меня под воду. Я знаю, что оттуда уже никогда не вернусь. Поэтому стараюсь быть сильной, чтобы не пойти по стопам Генри, хотя иногда представляю, как засну на железнодорожных путях в Уиллоус-Кроссинге, всего в нескольких кварталах отсюда, за винным магазином, и тогда все будет кончено. Но поиск ответов удерживает меня здесь, в этой куче дерьма под названием «жилой комплекс».

Горизонт превращается в акварель с пылающими оранжевыми полосами и бордовыми облаками, а воздух на улице слегка остывает, поэтому я достаю из мини-холодильника пиво «Миллер» и сажусь на ужасно неудобный металлический стул у входной двери. Не знала, что Генри пьет «Миллер», и не могу представить, чтобы он купил такой стул, но, наверное, я многого о нем не знаю.

Самая громкая из бассейновских девушек плавает с младенцем на руках, воркуя с ним и болтая его маленькими ножками в воде. Он улыбается и в восторге сгибает пальчики.

Парень с татуировкой на лице, из сто девятнадцатой квартиры, наблюдает за женщиной в бассейне, ее огромная грудь лежит на воде. Я чуть было не кричу ему: «Извращенец!», но сдерживаюсь. Прежняя я так и сделала бы, но нынешней моей версии не хватает эмоций, и мне плевать.

Затем я вижу Каллума на небольшой парковке рядом со зданием; он выходит из потрепанного «Фольксвагена» и пиликает ключом, закрывая дверь. Пересекая бетонный дворик у бассейна по пути к своей квартире, он выглядит настолько неуместно в рубашке и галстуке, немного мешковатых брюках и с сумкой, перекинутой через плечо наискосок, что я испытываю легкое потрясение. Должно быть, он вернулся с работы. Из школы Генри, вспоминаю я и делаю глубокий вдох, вытесняя из головы мысли о нашей жизни до того, как она разлетелась в клочья. Может быть, следует начать с Каллума. Он знал Генри. Должна же я с чего-то начать.

Выжидаю пару часов, пока сгустятся сумерки. Все уже в своих квартирах, бассейн сверкает, и его спокойная поверхность с голубой подсветкой выглядит почти красиво. Из открытых окон квартир идут запахи карри, лука и масла для гамбургеров. Неудивительно, что бассейновские девушки постоянно торчат на улице. Похоже, у соседей тоже нет кондиционеров, их жизнь и разговоры на виду у всех проходящих мимо. Звучит саундтрек из стрекота сверчков, шкворчания мяса на сковородке, звона вилок о тарелки, детского плача и семейной ссоры.

Еще до заката я принимаю решение. Надо поговорить с Каллумом. Для начала. Дрожащими руками вынимаю из холодильника еще две бутылки «Миллера», иду по бетонной дорожке к сто четырнадцатой квартире и стучусь.

Когда он видит на пороге меня, на его лице отражается смесь удивления и смущения.

– Э-э-э… Анна, верно? – спрашивает он, пытаясь сменить выражение на более приветливое.

Я удивлена, что он помнит мое имя.

– Да. Прости, что вот так заявилась. Я помешала?

– Я… Нет, – отвечает он, но у меня возникает смутное чувство, что мое присутствие нежелательно. Я пришла без приглашения, когда он собирался отдохнуть. – Чем могу помочь?

– Я просто… Хотела немного расспросить про Генри, если у тебя есть время. Может быть, даже не сейчас, если ты занят, но я… Я знаю, что вы были знакомы, ты работал вместе с ним, и я просто… хочу задать несколько вопросов.

– Ну не знаю, чем я могу помочь, честное слово. Мы не были особо близки. Но конечно. Можешь войти, если хочешь.

Я киваю и вручаю ему два пива.

– А, да, спасибо, – говорит он, вероятно решив, что я идиотка.

«Миллер», боже ты мой! Зачем я вообще принесла спиртное в дом этого странного человека? Что он подумает?

На плите стоит сковородка с наполовину съеденной порцией готовых макарон, и здесь пахнет… детством. Аромат говяжьего фарша и лука смешивается с влажным летним воздухом, проникающим через окно. По телевизору идет бейсбол, и комнату заливает голубой мерцающий свет. Каллум убавляет громкость и извиняется за беспорядок.

Вообще-то, здесь не так уж и грязно. Я все еще вижу женскую руку – мелкие детали, которые, должно быть, добавила его жена. Броские подушки на диване, акцентная стена, тонкие занавески. Все остальное завалено мужским барахлом – консоль Xbox, прислоненный к стене горный велосипед, кресло-мешок, пустые банки из-под пепси и пива, загромождающие журнальный столик.

Я сажусь на краешек кресла – несомненно, купленного женой, – а Каллум подбирает несколько банок и выбрасывает их, как будто они досадная помеха, оставленная кем-то другим, после чего опускается напротив на диван и протягивает мне открытую банку «Миллера». На нем шорты-карго и футболка в обтяжку. Рукава плотно облегают его бицепсы, и в крошечной квартире Каллум кажется огромным. Печально и неуместно – этакий гигант в клетке. У него короткая стрижка и грустные темные глаза, а еще он избегает смотреть в мои, когда говорит. Не знаю, что еще о нем сказать, кроме того, что он явно сломлен, поэтому, может быть, на самом деле вписывается сюда лучше, чем мне казалось.

– Прими мои соболезнования, – говорит он, ковыряя этикетку бутылки. А потом смотрит прямо на меня. – Генри был потрясающим человеком. Дети его обожали.

– Спасибо, – отвечаю я, с трудом сдерживая слезы при звуках его имени. – Наверное… я просто хотела спросить о том, почему его уволили. Это кажется… Даже не знаю… Он сказал, что все из-за сокращения бюджета, но что-то в нем изменилось, и я всегда гадала, был ли он… Был ли он честен со мной в этом вопросе. Может, случилось… что-то еще? Что-нибудь… слишком серьезное?

Каллум глубоко вздыхает, выдувая воздух сквозь сморщенные губы.

– В смысле, помимо дурацких слухов о Майре? Не знаю, я вроде ничего такого не заметил. Но не думаю, что это имеет отношение к его уходу. Творческие предметы постоянно урезают. На прошлой неделе уволили учительницу музыки, так что не знаю.

– Слухов?

Я прерываюсь на половине глотка.

– Да… О том… О господи! – Каллум краснеет. – Он говорил, что рассказал тебе, иначе я никогда бы…

– Какие слухи? О чем ты говоришь?

– Все это было… Ну, сама знаешь, подростки такие мерзкие, по определению…

– Сказал школьный учитель, – прерываю его я.

– Ну именно поэтому я имею право так говорить. Они порой слишком драматизируют, а мозги у них еще не развиты как следует, поэтому они не всегда понимают последствия своих действий. Ходили слухи о старшекласснице Майре Медфорд. Люди шептались, что у нее с Генри что-то было.

– Что?!

В грудь врезается кулак боли. Неужели именно по этой причине он так изменился?

– Прости, Анна. Мы с Генри не были близки. Несколько раз выпивали, разговаривали в учительской. Все жильцы здесь по очереди замечательно помогали ухаживать за Лили, так что я видел его мимоходом несколько раз, когда он приносил ей запеканку или что-то в этом роде, но я прекрасно понимаю, что Генри не из таких. У нас в научной лаборатории есть мыши, и одна пропала, так все старшеклассницы решили, что я засиживаюсь допоздна, потому что засовываю мышей себе в задницу и кайфую. До сих пор иногда на доске появляются нарисованные сексуальные мыши с сиськами. Раз уж я не могу взять свои слова об этих слухах обратно, поверь, просто таковы школьники.

– Ладно, принято, но что именно о нем говорили?

– Да мало что. Якобы они запирались в кладовке после уроков, поэтому в следующем семестре она перевелась в другую школу, а его уволили. Просто совпадение, не более чем дешевые сплетни, – говорит Каллум, и у меня в ушах начинает звенеть.

Я нервно сглатываю. По телевизору тихо бормочет бейсбольный комментатор, а из соседней квартиры доносится заливистый собачий лай. Все вдруг кажется тусклым и нереальным.

– В смысле, если ты спрашиваешь, что изменилось, я просто передаю единственное, что слышал, но не думаю, что это имеет отношение… Скорее всего, это просто ерунда.

– Твою жену зовут Лили, да? – спрашиваю я, потому что, хотя и встречалась с ней, имя не запомнила.

Он коротко кивает, его лицо вытягивается, и Каллум смотрит в пол.

– Да.

– Раз жильцы организованно ей помогали, тебе не кажется, что он был близок со многими здесь? Это трудно представить, но…

– Ага, он был здесь… очень популярен, – задумчиво и мягко произносит Каллум. – В смысле, наверное, просто пытался отвлечься. Я знаю, что увольнение сильно по нему ударило, но, начав каждый день появляться в «Платанах», он общался со всеми. Давал уроки рисования бассейновским девушкам, занимался грилем во время пятничных барбекю, играл в мяч с детьми. Таким уж он был. Ну ты и сама знаешь.

– Ничего подобного я не знала, – бормочу я в потрясении, что у Генри в буквальном смысле была другая жизнь, о которой он мне не рассказывал.

– Какое-то время у нас была сиделка, – продолжает он, – но мы не могли себе ее позволить, а Лили клялась, что у нее пропадают драгоценности, поэтому, когда все стали ей помогать, это было действительно нечто. Роза приносила тамале, Дэвид – котенка, который на самом деле ничем не помог, но приятно, что ему пришло это в голову. Джеки красила Лили ногти. А Генри придумал, так сказать, посменную помощь жильцов. Это было потрясающе, – говорит Каллум, и его глаза увлажняются, как будто он вот-вот сломается от воспоминаний.

Киваю, делая вид, что мне все понятно, хотя я в полном смятении. У Генри есть эти черты – он добрый, прирожденный учитель и воспитатель, – но только не такая очевидная многогранность, которую он от меня скрывал.

После нескольких секунд молчания Каллум ставит пиво на кофейный столик и опускает плечи, будто под непомерным весом слов о своей жене.

Я чувствую, что мне лучшеы уйти, и не могу придумать, о чем еще его спросить, потому что до сих пор перевариваю его слова.

– Ну что ж, – говорю я, вставая, и направляюсь к двери.

Не могу закончить предложение, и в воздухе повисает тишина, пока он не откликается эхом, провожая меня к двери:

– Что ж…

– Спасибо, что поговорил со мной, я…

– Да, в любое время.

– Может, я дам тебе свой телефон, на случай… Ну, вдруг тебе еще что-то вспомнится, что может помочь?

– Конечно.

Он записывает номер на обороте меню из китайского ресторана навынос, и я ухожу.

Снаружи в тяжелом воздухе стрекочут сверчки, а я иду по бетону бассейна к своей квартире и думаю о Генри, о том, как плохо знала его в последние месяцы. Я не из тех, кто винит себя в том, что от меня не зависит, но задаюсь вопросом, не мое ли отчаянное желание получить нечто большее, чем просто наша совместная жизнь, изменило нас и стало для Генри последней каплей.

В памяти всплывает разговор, который мы вели несколько месяцев назад. В субботнее утро я отправилась за булочками с клубникой в «Дикки». По дороге забрала почту и обнаружила Генри сидящим на полу в луче солнечного света из окна. Он играл со Стикки, соседским котом, который каждый день пробирался к нам через раздвижные стеклянные двери, потому что Генри постоянно подкармливал его замороженными рыбными палочками. В руках у Генри была чашка кофе, и он выглядел счастливым.

Но, открыв очередное письмо с отказом из журнала, куда отправила статью, я испортила утро своей одержимостью доказать собственную правоту, добиться публикации, чего-то еще, хотя Генри для счастья надо было всего лишь жить вместе и быть художником средней руки, сводящим концы с концами. Он каждый день занимался любимым делом, и у нас все было хорошо, так на что жаловаться?

При мысли о том, как я умела испортить ему радость, у меня щемит в груди.

– С меня хватит! – рявкнула тогда я, открыв конверт.

– Ох, любимая, мне так жаль.

– Я полная неудачница.

– Не говори так.

Он сел рядом со мной на диван.

– Хочешь, покажу тебе коробку?

– Не надо, – ответил он, но я, конечно же, достала с полки обувную коробку и бросила письмо с отказом на все увеличивающуюся кипу.

– Зачем ты вообще их хранишь? – спросил он, но, проигнорировав вопрос, я театральным жестом вытащила одно письмо.

– «Дорогая миссис Хартли, вы пишете хуже всех на свете. Пожалуйста, никогда больше ничего нам не присылайте».

Я швыряю листок через плечо и достаю еще один.

– Там написано не это.

– «Дорогая миссис Хартли, можете у нас отсосать».

– Ну ладно, хватит, – раздраженно произносит он.

– Я даже снова пыталась писать стихи, Генри. Знаешь? В смысле…

– Я знаю, – терпеливо произнес он, уже привыкнув к моим приступам ярости.

– И меня даже не взяли в «Мидвест ревью». Давай посмотрим, кого взяли. – Я вытащила журнал и открыла его. – Оливия Хакерман, шесть лет. Это же литературный шедевр.

Для пущего эффекта я откашлялась и зачитала стихотворение:

Пошли мы к пруду,

Там плавала рыба.

Почему же такая уродина?

– Это хайку, – сказал он.

– Я знаю.

– И они молодцы, что нашли место для ребенка, Анна, раз уж на то пошло…

– Это мило. Просто восхитительно! Но… Я просто… Я сдаюсь. На этот раз окончательно. Может, пора смириться и просто… Уехать.

– Куда уехать?

– На Ибицу. Найти какую-нибудь работу на пляже. Что-то совсем другое и подальше отсюда, потому что пошло оно все. Никому я не интересна, от меня воняет неудачей. Только принюхайся.

Я протянула ему рукав платья, он дернул меня вниз и усадил рядом с собой.

– Нет, вовсе нет.

Он не мог скрыть боль в глазах. Генри думал, будто меня разочаровали и он, и наша совместная жизнь и что этого мало. Но дело не в этом. Теперь я терзаю себя воспоминаниями.

Подойдя к двери квартиры, я выныриваю из своих мыслей и замираю – перед ней лежит небольшой пакет. Кто мог прислать посылку? Я еще даже не успела сменить адрес пересылки. Неужели ее принесли раньше, пока я шла к Каллуму, и я просто не заметила? Или кто-то искал меня, пока я была у него? В любом случае мне стало тревожно.

Когда я опускаюсь на колени, чтобы поднять пакет, то вижу на коричневой оберточной бумаге свое имя. Сердцебиение учащается. Я не решаюсь открыть его. Оглядываюсь по сторонам, осматриваю длинный балкон по обе стороны от двери, перегибаюсь через перила, но у бассейна пусто. Тогда я снова смотрю на коробку в своих руках и решаю открыть ее. Медленно дергаю за веревку, завязанную в бантик наверху, и разворачиваю бумагу.

Открыв картонную крышку, я вскрикиваю – коробка наполнена извивающимися белыми личинками. Некоторые вываливаются мне на запястье, пока я, задыхаясь, пытаюсь как можно быстрее закрыть коробку. К горлу подступает рвота, и я проглатываю ее, бегу по бетонной дорожке вокруг здания и бросаю коробку в заросли робинии за домом.

Слезы наворачиваются на глаза, я прижимаю руку к груди и перевожу дыхание. Кто-то хочет от меня избавиться. Это не розыгрыш. Это угроза. Я возвращаюсь к квартире и смотрю на двор, бассейн, теплый свет за окнами соседей. Здесь явно происходит что-то нехорошее.

6

Касс

Я выуживаю из слива ванны в сто седьмой квартире мокрый комок черных волос и серой слизи размером с мяч для гольфа. С влажным шлепком бросаю его на пол и сдерживаю рвотные позывы.

– Готово, – кричу я Кристал.

Она сидит на диване с пирожным «Твинки», поглаживая свой громадный живот, и смотрит по телевизору шоу Мори. Пытается заставить своих девочек шести и семи лет почесать ей ноги, но они носятся по комнате, визжа от притворного отвращения. Позже, когда зрители в телестудии Мори радостно ревут и аплодируют, я слышу, как Амбер или Тиффани, отсюда непонятно, кто из детей, спрашивает, что значит тест на отцовство, и Кристал говорит им, чтобы заткнулись и шли играть.

– Эти львы – мальчики, – слышу я чужой голос из двери.

Я поднимаю голову и вижу незнакомого мальчишку лет десяти.

– Что-что? – переспрашиваю я, и он мотает головой в сторону нескольких книжек с картинками, лежащих на полке рядом с туалетом. Та, что сверху, называется «Ной и Великий потоп».

– Львы, которые идут к ковчегу. У всех грива, а значит, они самцы. Это ошибка, иначе сейчас у нас не было бы львов, – заявляет он.

– Хм, да. Пожалуй, ты прав, – отвечаю я.

И тут самый младший ребенок, Кевин, вбегает в ванную, где я снова стою над сливом, чтобы прочистить его напоследок еще разок, и, прежде чем я успеваю вмешаться, хватает мокрый комок волос и мчится с ним к сестрам. К тому времени, как я выхожу в гостиную, они уже с криком выбегают за дверь и гоняются друг за другом по площадке у бассейна, а странный мальчик, эксперт по Библии, носится вместе с ними.

– За мной должок, – говорит Кристал и кричит вслед детям: – Закрой дверь, Тиффани, чтоб тебя!

Я делаю это вместо ребенка и сажусь на клетчатую кушетку, вытирая руки грязной кухонной тряпкой.

Кристал толкает по кофейному столику пакет с гамбургерами из кафе «Уайт Касл».

– Гамбургер хочешь? Тут с курицей.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, пока она закуривает сигарету и смеется над зрительницей шоу, которая стоит у микрофона, уперев руки в боки, и говорит что-то о «яжематери» и «сучке-нищебродке».

– А что это за мальчишка? – спрашиваю я.

– А, это Фрэнк. Внук Мэри. Он у нее гостит. Но, только между нами, его мама вроде спуталась с каким-то нариком и свалила в Тампу, так что, похоже, он здесь надолго.

И тут дети врываются обратно в квартиру, старшая девочка рыдает. К ее шее прилип комок волос – очевидно, его бросил туда Кевин.

– Ну все, хватит, – говорит Кристал, пытаясь встать. Вторая девочка начинает плакать без видимой причины. – Это тебе в наказание за то, что подстригла Жасмин в ванне, я предупреждала!

Когда Кристал наконец встает, Кевин пытается убежать, но она хватает его за руку и шлепает по попе.

– И если ты не можешь вести себя прилично… – начинает она, но Кевин только смеется над ней.

Он вырывается и убегает в свою комнату, прежде чем она успевает сказать что-то еще. Кристал легко сдается и со вздохом опускается на диван.

Я на минуту задумываюсь, кто такая Жасмин и почему шестилетка кого-то стрижет, а потом вижу на кофейном столике среди лего лысую куклу, диснеевскую принцессу, и в остатках ее волос видны крошки оранжевых чипсов.

Кристал вытирает Амбер шею, мастерски убирает комки волос, словно делала это уже тысячу раз, и утешает ее леденцами. Девочка вытряхивает разноцветные конфеты в маленькие липкие ладошки с розовыми зазубренными ногтями и смотрит на меня, надув губы, как будто во всем виновата я, ведь это я достала комок волос.

Мне больно из-за Рида, из-за нашего дома, из-за детей, которых мы хотели завести, из-за жизни, которую у меня украли, и я изо всех сил стараюсь не разрыдаться, не знаю почему. Эта минута ничем не хуже, чем любой другой жалкий момент любого другого отвратного дня в этой вонючей дыре.

Поэтому я забираю свои инструменты и незаметно ухожу. Девочки с матерью уже позабыли происшествие и обсуждают цвет блеска для губ. Когда я покидаю их квартиру, из комнаты Кевина доносятся звуки включенной видеоигры.

Я сижу в офисе и верчусь в кресле, обмахиваясь старым журналом по садоводству и размышляя о том, что сказать на собеседовании в закусочной сегодня днем. Мне оставили сообщение, что я могу зайти и поговорить с помощником управляющего о ночных сменах, и, хотя за коктейли можно получить больше чаевых, чем за яичницу по-мексикански и говяжье рагу, я соглашусь, если предложат.

Однажды поздно вечером я смотрела программу, где гость рассказывал о медитации и как она может изменить жизнь, потому что все дело в мысленном настрое. И я попробовала. Как-то вечером я действительно попробовала. Села в кресло-мешок, которое кто-то оставил на складе в подвале, включила музыку с «Ютуба», с флейтами, колокольчиками и прочей ерундой, и попыталась ни о чем не думать.

Но никто не предупреждает, что невозможно ни о чем не думать. Если ты не умер, в мозгу есть мысли, и именно в тот момент, когда пытаешься приглушить их и успокоить, на поверхность пробиваются самые мрачные. Это напомнило мне о церкви, в которую мы ходили, когда я была маленькой.

Однажды мы провели там ночь, хотя это назвали ночевкой взаперти, что звучало страшновато. Мы разложили спальные мешки на полу, поели пиццы, выпили фруктового пунша, что считалось «закусками» и показалось мне забавным, и посмотрели фильм «Площадка» из древнего проектора, а когда выключили свет, шептались друг с другом, пока не заснули. Посреди ночи в большом зале стояла кромешная тьма, только далеко-далеко наверху ряды крошечных окошек светились в темноте как фонарики. И через них всю церковь заливали жутковатые лучи лунного света. Помню, как сильно испугалась и описала новую пижаму… Именно на это и похожа медитация.

Это лазерные лучи резких, ужасающих мыслей, пронзающие тишину в твоем сознании и уносящие в те места, о которых не следовало думать.

Для меня все начинается с самого начала, с первого пункта мысленного списка того, что я сделала не так. Не получила сертификат, потому что Рид отговорил меня от «мужского ремесла», хотя мне оно нравилось. Но ведь виноват не он, правда? Я сама была тупой овцой. У меня был выбор. А потом, конечно, я вспоминаю все свои решения, в основном плохие, а еще то, как работала в супермаркете. Почему? Потому что не получила проклятый сертификат. И что же я сделала? Как последняя идиотка переехала к парню, который не собирался жениться, и проигнорировала все тревожные сигналы. И пусть он вел себя отвратно – не поддерживал, отдалялся, то слишком горяч, то холоден, – он был Ридом Чепменом. Риелтором от Бога, и на боку автобуса красовалась его фотография, где он с пышной прической и вздувшимися бицепсами, так что все одинокие девчонки глазели на него с открытым ртом и хихикали, куда бы мы ни пошли.

Из всех девушек в меховых сапожках, блузках в обтяжку и с дорогим мелированием, потягивающих яблочный мартини в барах, куда мы ходили, и писавших свои номера на салфетках для коктейлей, он выбрал меня. Конечно, звучит жалко, когда произносишь это вслух, но я чувствовала себя особенной.

Все началось с нескольких пьяных посиделок после бара, но потом мы стали часто смеяться вместе. Я никогда не думала, что могу кого-то рассмешить, но он считал меня забавной и говорил комплименты. Потом вечера за выпивкой превратились в настоящие свидания днем, а не только в два часа ночи… и мы стали парой.

А после он купил дом, выставленный на продажу, потому что просто не мог пройти мимо – дом середины века, с потенциалом. Это была хорошая инвестиция. Когда Рид предложил мне переехать, я будто попала в сказку. Это совсем не то, что хранить зубную щетку у него дома и спать в кровати, где он занимался сексом с кучей других девушек на протяжении многих лет. Это было наше новое начало. Я решила, что мы и правда вместе. Даже никогда не говорила ему, если мне приходилось исправлять его ошибки с гипсокартоном или что-то переделывать после ухода Рида на работу. Таково бремя любви. Если честно, за пять лет совместной жизни я переделала половину треклятого дома практически с нуля. Мне казалось, что я в буквальном смысле строю нашу совместную жизнь.

Так что, возможно, он уже как минимум год трахает молоденькую официантку Кимми в подсобке «Бульдога», где она работает, но она не первая. Я стала одной из тех женщин, которых ненавижу. Просто я не хотела этого замечать.

Беру со стола телефон и листаю «Инстаграм» Кимми, чтобы снова поиздеваться над ней. У меня есть аккаунт на фальшивое имя – Бренди Александр. Согласно моей теории, Кимми слишком глупа и не сообразит, что это название коктейля, а еще она отчаянно жаждет внимания, поэтому не избавится от подписчика, так что я увижу все интимные подробности, недоступные для Касс Эббот. Я помню другую официантку в «Бульдоге», ее звали Джесси. В тот день, когда я ввалилась туда и орала на свекольно-пунцовую Кимми, держащую огромный поднос со стейками рядом с семьей за угловым столом, она застыла от ужаса. Вспоминая это, я краснею от стыда – как вышла из себя, узнав об измене, – но это не мешает мне прокомментировать фотографию Кимми. Подпись к ней гласит: «Играем в гольф с моим малышом», она в белых шортах и спортивном бюстье держит клюшку для гольфа до смешного неправильно. Ты не любишь гольф, тупая сучка, ты просто цепляешься за Рида в его выходной. Но знаешь что? Если он поступил так со мной, тебя ждет та же участь.

«Он трахает Джесси из «Бульдога», – пишу я и отправляю. Это так по-детски и отвратительно, но я довольно улыбаюсь, а потом вижу Каллума у почтовых ящиков за дверью офиса. Он достает из своего ящика горсть спама и бросает листки в корзину. Прежде чем он успевает уйти, я кричу ему из открытого окна.

– Привет!

Он слегка вздрагивает.

– Прости, подожди секунду, – говорю я и выскакиваю из двери.

– А, привет, Касс. Ты меня напугала.

– Извини. Привет. Я просто хотела спросить, не сделаешь ли мне малюсенькое одолжение?

– Да, конечно, а в чем дело? – спрашивает он, снова закидывая сумку на плечо.

– Ты знаешь ту девчонку из двести третьей? Анну?

– Да.

– Отлично. Нужен человек, который поможет ей с кондиционером.

– Человек – в смысле я?

– У нее в квартире адская жара. Мне ее жаль. Знаешь, хозяева подняли шум, когда у Леонарда взорвалась микроволновка и в сто одиннадцатой возник пожар. Ну меня тогда здесь не было, но все равно существует правило – никаких электроприборов и дополнительных кондиционеров. Наверное, они считают, что я унюхаю фреон или что-то в этом роде, но все равно я не могу взять на себя ответственность.

– Это неправда, я видел, как пару дней назад ты переделывала кому-то розетку.

Вот черт. А я-то думала, это сработает.

– Ну ладно, ладно, – говорю я, пожевав губу, но придумать другой предлог мне не удается. – В общем, меня пугает эта квартира. Находиться там… У его окна…

– Ты хочешь, чтобы это сделал я, – прерывает меня Каллум.

– Ты же преподаешь естественные науки, так? Наверняка разберешься.

– Слушай, я разберусь, но мне кажется, ей совершенно не нужно, чтобы к ней заявился какой-то парень с инструментами на поясе… Нет, это жутко. Лучше позвони владельцу.

– Я и позвонила. Сам знаешь, как это бывает. Займет целую вечность. А у тебя есть пояс для инструментов? – спрашиваю я, стараясь не ухмыльнуться.

– Нет, просто… Я о том…

– Я скошу тебе с арендной платы сто баксов, если починишь кондиционер.

Он молча размышляет.

– А у тебя есть на это полномочия? – спрашивает он.

– Ну, если ты свалишься с балкона, потому что перила держатся на соплях, или твои яйца засосет в слив бассейна, в общем, если дело подсудное, у меня полномочия есть. Так что могу немного приукрасить правду.

– Погоди, если я свалюсь с балкона по вине владельца, мне предложат только сотню баксов скидки?

– Господи, Каллум. Ну не знаю. Это все, что я могу предложить. Ладно, забудь.

– Извини, – говорит он, прежде чем я успеваю вернуться к двери офиса. – Конечно, я рад буду помочь. Прости.

– Спасибо, – отвечаю я, захлопываю дверь, хватаю ключи и бегу к машине через заднюю дверь, чтобы к половине пятого успеть в закусочную.

Я жду на красном виниловом диване и наблюдаю, как дежурный повар лопаткой выжимает жизнь из унылого сероватого фарша для бургеров. Официантка средних лет с запавшими глазами ставит тарелку с яичницей перед мужчиной, у которого такой одинокий вид, что перехватывает дыхание. На нем мешковатый костюм, волосы сальные, и от одного взгляда на него у меня ноет сердце. Прыщавый подросток-кассир сует лицо в автомат с мягким мороженым и выдавливает в рот ванильно-шоколадные завихрения, пока официантка не щелкает его по затылку. Затем появляются две девочки-подростка и садятся напротив меня.

На мгновение я теряюсь, видя их имена на бейджах: Эшли и Эшлей. Они представляются как помощник управляющего и бригадир второй смены.

Эшлей просматривает мое резюме сверху донизу и спрашивает:

– Почему вы решили вступить в дружную семью «Яичницы»?

О боже. Чтобы произвести впечатление на двух соплюшек и получить мерзкую работу, приходится сохранять на лице приличное выражение. Вот так-то.

– Э-э-э… – начинаю я и тут вижу над стойкой надпись: «Фермерские куры. Органический продукт».

– Ваши высокие стандарты. Органические куры. Это… важно, – говорю я, кивая слишком много раз.

– Хорошо. Отличный ответ, – откликается Эшли.

– Да, – соглашается вторая. – Вы знаете, что в «Блинчиках» и «Уютной вафельной» покупают яйца в «Глисоне», где у кур отрезают клювы?

– Что-что? – говорю я, не понимая, ждут ли от меня ответ.

– Да, представьте, именно так, отрезают кончик клюва, чтобы куры не дрались, а дерутся они по единственной причине – их запихивают в маленькие клетушки как селедку в банки. Я видела в «Тиктоке» клип из шоу Опры. Она разрыдалась. Оператору пришлось подойти и дать ей платок. У нее даже тушь немного потекла. Так грустно.

– Так грустно, – подхватывает другая Эшли.

После чего делает кислую мину и показывает руками сердечко.

Они спрашивают, кем я вижу себя через пять лет, есть ли у меня опыт работы с клиентами и задают еще кучу бессмысленных вопросов, зачитывая их из анкеты для собеседования, предоставленной владельцем. К концу разговора я настолько деморализована тем, что моя судьба в руках двух старшеклассниц, что, кажется, начинаю кричать. Наверное, я могу просто вскочить на стол, завыть как первобытный человек и начать швырять всем в лицо буррито из-за невероятной несправедливости моего положения, но тут Эшлей спрашивает, могу ли я приступить в следующие выходные, в ночную смену, чтобы посмотреть, как я справлюсь с пьянчугами в три часа ночи.

– Правда?

Выражение моего лица смягчается, и с каждым мгновением я все больше ненавижу себя за то, что сижу здесь и благодарю за работу в ночную смену в проклятой «Яичнице». По-моему, она ожидала, что я откажусь от ночной смены в субботу, но разве я могу это сделать?

– Да, вполне, – отвечаю я, вставая, чтобы поскорее закончить встречу, пока ничего не изменилось или они не передумали.

Когда я выхожу оттуда, мне становится легче. Солнце уже садится, и выпала роса. Запах фритюра, разносящийся из задней части здания, напоминает о сельской ярмарке в детстве, и я улыбаюсь. По-настоящему улыбаюсь. Кажется, это пусть и скромное, но начало чего-то нового.

Я еду по городу, и мне хочется кому-нибудь позвонить и поделиться хорошими новостями. И тут до меня доходит, наверное, впервые, что звонить мне некому. В смысле, переход от бранчей с подружками, коктейльных вечеринок, ужинов с риелторами и благотворительных мероприятий к жизни в «Платанах» и безденежью произошел так быстро, что я не успела все это переварить. Мне никто не звонит. Друзья по книжному клубу и воскресным бранчам не отвечают на сообщения. На мои просьбы встретиться я получаю лишь отрывистые и неопределенные ответы. Видимо, наши друзья были на самом деле его друзьями. Теперь на бранчи по воскресеньям ходит его новая «жена», а я исчезла.

У меня было несколько знакомых соседей и девушек в клубе по йоге, с которыми мы болтали о пустяках, но, когда твоя жизнь рушится, ты видишь все как есть – позвонить некому.

Я не плачу. Конечно, я все равно им не позвонила бы, чтобы сообщить такую жалкую новость. Что за многие годы у меня наконец появилось что-то свое – работа в забегаловке. Они просто рассмеются в трубку, разве не так?

Еду в паб «У Гюнтера», потому что он всего в нескольких кварталах от «Платанов» и я могу дойти до дома пешком, если понадобится. Обычно я не трачу деньги на выпивку, но мне наконец-то есть что отпраздновать. Маленький шажок в правильном направлении. Поэтому я включаю в музыкальном автомате Van Halen, целуюсь на крошечном танцполе с каким-то парнем в ковбойских сапогах, пью слишком много виски-сауэр и засиживаюсь допоздна.

И вот, когда бар уже почти закрывается, я решаю пройти несколько кварталов до дома, держа сандалии в руке, чтобы не свернуть лодыжку. Когда я вхожу через железные ворота во двор с бассейном и сворачиваю к своему корпусу, я что-то слышу. Вода в бассейне спокойна, все жильцы давно спят, стоит тишина. Ее прерывает только этот звук, что-то вроде низкого рокочущего голоса, а затем крика.

Я бросаю сандалии и на цыпочках тихонько иду по бетонной дорожке, держась поближе к зданию, чтобы остаться незамеченной. И тут раздается плач.

– Да что с тобой?! – бранится мужчина.

Теперь я вижу Розу. Ни хрена себе. Она стоит за углом от своей квартиры, а ее муж Эдди держит женщину за волосы и орет ей в лицо. Но она не реагирует. Тогда он берет кирпич и со всей силы впечатывает его в стену рядом с ее головой, в нескольких сантиметрах от лица.

Охаю и закрываю рот обеими руками, а затем быстро прячусь за угол. Я не знаю, что делать. Вызвать полицию? Или будет слишком поздно, если я сейчас же не приду ей на помощь?

Видимо, грохот кирпича пугает девчонку из двести третьей. Анну. Потому что в квартире включается свет и открывается дверь. Большинство жильцов привыкли к кавардаку и не обратят внимания на шум, но она новенькая.

– Хочешь закончить так же, как он? – орет Эдди, с треском бьет Розу головой об стену, и она падает на землю.

У меня перехватывает дыхание. От шока меня на мгновение парализует. А потом он убегает, и я слышу, как Эдди заводит свой пикап на парковке. Я мчусь к Розе, она тихо плачет, приложив руку к ссадине на затылке.

– Ну, ну, все хорошо, – запинаюсь я, по-прежнему находясь в ужасе. – Я принесу… Я… У меня есть аптечка. Можно…

– Не надо, все нормально, – говорит Роза, держась за стену и с трудом поднимаясь на ноги.

– Нет, Роза, вовсе нет. Я могу подождать с тобой приезда копов. Могу отвести тебя…

– Никаких копов, – говорит она, с силой стискивая мою руку. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Пожалуйста, не вмешивайся.

Она прикладывает к окровавленной голове сумку, прерывая дорожку красных точек на бетоне, и скрывается за дверью своей квартиры, а затем там гаснет свет.

Я поднимаю голову и вижу на балконе Анну, она прикрывает рот рукой. Мы обмениваемся пустыми взглядами, и на несколько секунд эта беспомощность повисает в тяжелом воздухе, а потом Анна забегает домой. Возможно, чтобы собрать вещи и как можно скорее убраться отсюда, если у нее осталась хоть капля здравого смысла.

7

Анна

Личинки. Я постоянно их вижу, стоит закрыть глаза. Извивающиеся, влажные личинки. Приходится разжимать кулаки и глубоко дышать, чтобы выкинуть из головы этот образ – как они сыплются мне на кожу. Когда я пытаюсь отвлечься от этого и сосредоточиться на дороге, у меня сводит скулы.

Я еду по богом забытому району в поисках «Старбакса» и размышляю об угрозах, а потом о женщине из сто третьей квартиры, которую ударил муж. Следует ли мне кому-нибудь рассказать? Связаны ли эти сюрреалистические события с Генри?

Меня попросили зайти сегодня в полицейский участок, чтобы ответить на несколько вопросов. Ноутбук Генри все еще у них, и мне пока не вернули записи телефонных разговоров, так что, думаю, дело в этом. Может, они нашли что-то новое. Если я расскажу полиции обо всем, когда приду в участок, достаточно ли будет анонимной записки и коробки с насекомыми, чтобы копы этим занялись? Нет, я уже слышу, как они говорят, что ничего не могут поделать с шалостями без подозреваемых или реальной угрозы – возможно, просто развлекаются дети. Копы составят рапорт и положат его в шкаф, вот и все. А Роза из сто третьей? Стоит ли мне вмешиваться?

Когда я наконец добираюсь до «Старбакса» в шести милях от «Платанов», то понимаю, что необходимо куда-то заехать и купить кофеварку, потому что я не могу таскаться сюда каждый день. Как эти люди способны жить так далеко от приличного кофе? Уму непостижимо. Я заказываю два мокко со льдом, чтобы положить один в морозилку на завтра, пока не найду магазин с техникой. Где вообще здесь ближайший? Когда я очутилась в «Платанах», меня словно высадили на другую планету. Почему Генри решил устроить студию именно здесь – вот главный вопрос. Чем больше времени я тут провожу, тем чаще задаюсь этим вопросом. Если бы ему действительно нужно было пространство, он мог бы расчистить гараж или обустроить под студию подвал. Я поддержала его идею обзавестись студией – это казалось дешевле, чем переоборудовать подвал, а Генри нравилось, как свет проникает сюда по утрам, и у него появились друзья. Я решила, что это коллеги-художники. Но такого не могла представить в самых смелых фантазиях. Что, черт возьми, он делал здесь на самом деле?

Припарковавшись на своем месте возле квартиры, я выхожу из машины, выбрасываю пустой стаканчик из-под мокко в мусорный бак, беру второй кофе и пакет с сырными булочками и тут замечаю пикап Эдди, припаркованный чуть дальше. Я видела, как мужчина мыл и полировал его сегодня утром. Раньше я никогда не замечала, чтобы кто-нибудь и впрямь натирал машину воском. И я приглядывала за Розой – убедиться, что с ней все в порядке. Слава богу, ближе к полудню она уже была у бассейна, расстилала пляжное полотенце с изображением персонаж из «Улицы Сезам» и усаживала на него сына, держащего в руке пакет с крекерами. Я вздохнула с облегчением, хотя вчера вечером она и говорила, что с ней все нормально. Но Роза не похожа на человека, у которого все нормально.

Я осматриваю парковку – вокруг никого. Бросаю взгляд в сторону бассейна – никто не обращает на меня внимания, и тогда я выливаю мокко в натертый воском пикап Эдди. Это так по-детски – глупая и мелочная месть в ответ на кошмарные действия, но мне все равно приятно. И если повезет, я смогу понаблюдать с балкона, как он выйдет и обнаружит это. Психопат.

Достаю из машины пакет с продуктами из супермаркета и как ни в чем не бывало иду к квартире, но тут прямо передо мной откуда ни возьмись материализуется мужчина. Я вздрагиваю.

– Позвольте я помогу, – говорит он и берет у меня пакет, прежде чем я успеваю возразить.

– Э-э-э… Спасибо, но… Я не…

– Вы же из двести третьей, верно? А я почти ваш сосед, из двести шестой. Мне нетрудно. Я поднимаюсь, – говорит он и идет дальше, мне приходится следовать за ним. Мужчина не оставил мне выбора.

– А вас как зовут?

– Ой! – Он оборачивается и протягивает руку. – Барри. А вы Анна, живете в бывшей квартире Генри, как я слышал.

Не дожидаясь ответа, он просто поворачивается и идет к моей квартире, болтая о том, как жара угробила его помидоры и что мне здесь понравится, когда я со всеми познакомлюсь. Почти каждую пятницу по вечерам они жарят на гриле у бассейна сосиски и бургеры. Пиво, конечно, тоже пьют, и все что-нибудь приносят. Подойдя к моей двери, он уже тяжело дышит.

– Спасибо за помощь, – говорю я, протягивая руки, чтобы забрать пакет с продуктами, но Барри его не отдает, что выглядит как-то странно.

– Я помогу вам его внести, – заявляет он, но я забираю пакет.

– Спасибо, не нужно.

Я открываю дверь, однако он не торопится уходить.

– Приятно было познакомиться, Анна из двести третьей. Всегда рад помочь. В любое время. Что бы ни понадобилось.

Я со всей возможной вежливостью киваю, проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Едва я заканчиваю раскладывать продукты, как раздается стук в дверь. Что ему еще от меня надо? Что вообще Генри нашел в этом месте? С каждым днем пребывания здесь мне становится все больше не по себе. Я пытаюсь придумать, как вежливо сказать мужчине, чтобы отвалил, но, когда открываю дверь, вижу Каллума. Он держит оконный кондиционер, неуклюже пристроив его на согнутом колене.

– Ого!

Я распахиваю дверь и впускаю его, чтобы поставил кондиционер, пока не уронил.

Лицо Каллума покраснело от натуги. Он ставит кондиционер на стол, вытаскивает платок и вытирает пот со лба.

– Привет, – наконец говорит он.

– Что это вообще значит? – смеюсь я.

Он встает перед вентилятором, переводя дыхание. Так странно видеть мужчину в логове Генри.

– Господи, да здесь жарко, как на поверхности солнца, – говорит он.

– Точно, – соглашаюсь я.

– Я слышал, что тебе нужно починить кондиционер, но не знаю, как его чинить, так что просто вытащил его из сто пятнадцатой. Там никто не живет уже несколько месяцев, так что… если квартиру снимут, тогда и разберемся. А пока… Он похлопывает по верху кондиционера.

– Боже, да я расцеловать тебя готова! – говорю я и тут же хочу взять свои слова обратно, потому что он краснеет еще больше, если такое вообще возможно. Быстро даю по тормозам. – Ты просто спаситель. Спасибо.

Каллум улыбается, поправляет бейсболку и принимается раскурочивать старый кондиционер.

Пока он ковыряется в древнем чудовище, я насыпаю в пластиковый кувшин порошковой смеси для холодного чая, а когда возвращаюсь, Каллум уже выдергивает кондиционер из оконной рамы. Он с трудом несет его к столу, и тут я замечаю нечто странное.

На подоконнике лежит ключ. Я узнаю выцветшую звезду из синего металла, прикрепленную к кольцу на ключе. Она такая старая. Генри носил ее много лет, пока несколько лет назад я не подарила ему в качестве шутки брелок с уткой в шарфе, но он обожал старый. Это кольцо с потускневшей звездой давно лежало в стеклянной миске у входной двери, а теперь оно здесь. Спрятано от посторонних глаз. Сердцебиение учащается, я беру ключ и кручу его в руке. К нему прикреплена маленькая желтая бирка с надписью «Склад». Написано угловатым почерком Генри.

Почему он спрятал ключ? Зачем сунул под кондиционер? Я опускаю его в карман.

Когда Каллум заканчивает установку нового кондиционера, его рубашка насквозь промокла от пота, и мне неловко, что он потратил все утро и столько сил ради меня, но я ему благодарна. Каллум берет протянутую чашку холодного чая, наклоняется и щелкает кнопкой питания на новом кондиционере, и тот с рычанием оживает. Я хлопаю, Каллум кланяется, и мы стукаемся чашками в победном тосте. Каллум садится на раскладной стул напротив кондиционера и вдыхает прохладный воздух.

– Великолепно, – говорю я, и он улыбается.

Он не очень разговорчив, и я тоже не знаю, что сказать. Недолгую тишину прерывает въезжающий на парковку фургон с мороженым, из него доносится London Bridge Is Falling Down, версия на органе, отчего песня звучит еще более жутко. Мы с Каллумом стоим рядом и смотрим на площадку у бассейна, там дети умоляюще протягивают руки к мамам и босиком выбегают за железные ворота на парковку.

– Фургон для диабетиков, – говорит Каллум, и я чуть не выплевываю на него холодный чай.

– Что-что? – удивляюсь я.

– Так называли его мои родители, – улыбается он. – Наверное, чтобы отвратить меня.

– А ты до сих пор злишься, – улыбаюсь я в ответ.

Он встает и ставит напиток.

– Избавлюсь от этой штуковины, – говорит Каллум и идет к сломанному кондиционеру.

– Погоди, так ты никогда не пробовал шоколадное тако?

– Никогда.

– Ладно, тогда я просто обязана тебя угостить за тяжелый труд.

Он не возражает, только ухмыляется, поднимая кондиционер, а я открываю ему дверь и выхожу следом.

Мы сидим на подгнившем столике для пикника у границы территории комплекса и смотрим на кутерьму вокруг мороженого. Две порции уже шлепнулись на раскаленный асфальт, и рев малышни перекрывает звуки органа, несущиеся из фургона. Одна мамаша копается в поисках мелочи и спорит с водителем, потому что ей не хватает пары центов, мальчишка постарше в одних плавках ходит туда-сюда, шлепая людей по ногам мокрым полотенцем, которое держит в руке, и уплетает глаза фруктовой розовой пантеры.

– И как тебе? – спрашиваю я Каллума, когда он откусывает мороженое.

Он только мычит, вытирая салфеткой потекшие капли.

– Слишком пресное? – спрашиваю я, и он смеется.

– Немного.

– Оно всегда такое. Я и забыла. Наверное, ностальгия по детству затуманила разум.

Я кидаю свое мороженое в металлическую урну для мусора, и Каллум следует моему примеру.

– Но все равно спасибо, это было здорово, – говорит он и встает. – Мне пора.

– Кстати, – успеваю сказать я, пока он не ушел. – Поблизости, случайно, нет камеры хранения?

– Что-то вроде того. В подвале. – Он кивает в сторону бетонных ступеней рядом с офисом администрации. – Некоторые жильцы хранят на складе барахло, но на твоем месте я не стал бы им пользоваться.

– Почему?

– Ну там сыро и полно мышей, насколько я слышал. Я туда не хожу, но так говорят.

Я не рассказываю ему, что ищу место, которым пользовался Генри, – хочу узнать, не подходит ли к нему ключ, или это просто какая-то странная обманка, потому что теперь я вообще не знаю, что он мог скрывать. Надо получше расспросить Каллума. Вдруг он что-то знает, но с тех пор как я стала получать угрозы, у меня нет желания с кем-либо откровенничать, пока сама не разберусь, что происходит.

– Понятно, спасибо. И спасибо еще раз за помощь.

– Да нет проблем, – отвечает он и с застенчивой улыбкой касается пальцами кепки, а потом уходит.

Я решаю дождаться сумерек, когда все в основном разойдутся по квартирам, и тогда спуститься в подвал. Не хочу, чтобы кто-то задавал вопросы или сплетничал обо мне, потому что, судя по тому, что я подслушиваю с балкона, здесь любят полоскать чужое грязное белье. И занимаются этим не только дамочки у бассейна.

Вчера семь или восемь соседей сидели в шезлонгах, пили «Кольт 45» и обсуждали, почему у Мэри живет внук. Вначале речь шла о том, что мать уехала с каким-то парнем, к середине разговора уже о том, что она отбывает пожизненное в тюрьме строгого режима, без права на досрочное освобождение – за убийство отца мальчика. А под конец они пришли к выводу, что она точно пару десятков раз пырнула его ножом в душевой, но он это заслужил. Невероятно. Не могу понять, посмеяться над этим или перешептывания у бассейна могут нанести реальный ущерб?

Чем меньше я буду болтать, тем лучше, это уже ясно.

Вечером я еду в полицейский участок, чтобы встретиться с детективом Харрисоном. Меня раздражает, что по телефону подробности говорить не хотят. Нашли ли они что-то новое? Они знают, что Генри говорил про убийство? Ничего подобного, потому что, конечно, он никого не убивал. Да, это слышала только я, но все же… Когда я приближаюсь к уже знакомому зданию, сердце колотится и шестое чувство подсказывает, что на сей раз что-то изменилось. Что-то не так.

Я жду в комнатке с раскладным столом и двумя пластиковыми стульями, похожей на помещение для допросов, как в сериале «Преступление в объективе». Когда наконец входит Харрисон, я машинально начинаю вставать, но он жестом приглашает меня сесть. Взгляд у него жесткий, губы сжаты в тонкую линию, на лбу пролегла складка. Он садится напротив.

– Спасибо, что пришли, миссис Хартли. Вам что-нибудь принести? – спрашивает он, теребя галстук.

– Что-то случилось? Вы нашли что-нибудь в его компьютере, какую-нибудь запись? Почему меня вызвали?

Когда мне сказали, что у них есть кое-какие вопросы, это прозвучало как рутина, но теперь, придя сюда, я начинаю беспокоиться.

– Просто хочу еще раз пройтись по базовым вопросам, не возражаете?

Его лицо подчеркнуто нейтрально, он откидывается на спинку стула и листает большим пальцем стопку бумаг.

– Еще раз? Мне кажется, я уже десяток раз все рассказала.

– Да, конечно. Вы очень помогли, но я хочу снова спросить о последнем телефонном звонке, – говорит он, и я не знаю, как это выдержу.

Гулкое пустое эхо голоса Генри, его последних слов и без того преследует меня каждый день и не дает спать по ночам. Только не заставляйте меня снова произносить их вслух! У меня щемит сердце. Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. «Я разрушил нашу жизнь, – сказал он, – и мне очень жаль, но я просто не могу… больше не могу». Сколько раз мне нужно повторять им одно и то же?

– Не нужно пересказывать нам тот разговор. Вы были очень тверды в своих показаниях.

Тверда? Почему он использовал это слово? Ну конечно, я была тверда. Ведь именно так все и было. На меня накатывает жар. Чего они от меня хотят?

– Но в конце, по вашим словам, вы услышали громкий стук, и разговор прервался, – продолжает он. – Можете вспомнить, на что был похож тот стук?

– Я уже говорила. Как будто он прыгнул, а телефон разбился о камни внизу или что-то в этом роде. Не выстрел, просто стук. Я уже говорила.

– Да, говорили, и спасибо вам за это. Но теперь это стало особенно важным – точное время. В свете кое-какой новой информации…

– Какой информации? – прерываю его я.

Он кладет бумаги на стол и руку сверху.

– Понимаю, для вас это будет потрясением, миссис Хартли, но пришел отчет о вскрытии, и… стало ясно, что на самом деле это было не самоубийство.

Он подталкивает отчет по столу в мою сторону, но я не могу его взять, а просто смотрю на бумаги. Мысли беспорядочно скачут. Я опускаю взгляд на титульный лист отчета, и буквы расплываются перед глазами. У меня кружится голова, накатывает волна тошноты.

– Это… Нет, такого не может быть. Я же с ним разговаривала. Он сказал, что больше не может, а потом, потом… Вы же сказали, он спрыгнул. Так наверняка и было, потому что у него была депрессия, и он сказал, что больше не может… Я ничего не понимаю.

Я встаю и оттягиваю футболку от груди, чтобы немного охладиться и не упасть в обморок.

– Конечно, все указывало именно на это из-за ваших показаний о том разговоре и депрессии.

– Я не понимаю.

– Он носил фитнес-браслет, – говорит детектив Харрисон, явно пытаясь разглядеть что-то во мне, какую-то реакцию, и я не понимаю, чего он хочет добиться.

– Да, я подарила ему браслет в прошлом году, – произношу я так тихо, что не знаю, слышит ли меня детектив.

Мой разум затуманен воспоминаниями о том дне – по какой-то блажи Генри решил заняться бегом и интервальным голоданием – видимо, прочитал где-то статью, и я подарила ему браслет. Конечно, через две недели он потерял интерес ко всему этому, но браслет ему все равно нравился, потому что тот следил за сном. Почти каждое утро Генри рассказывал, сколько раз просыпался за ночь, по данным браслета. Говорил, насколько это круто, прямо как ребенок.

– Какое это имеет отношение к делу? – спрашиваю я.

– Такие гаджеты отслеживают много всего… Например, частоту сердечных сокращений. Они также сообщают, когда сердце останавливается. Согласно браслету, смерть наступила через несколько часов после телефонного звонка. Предполагается, что стук, который вы слышали, был ударом телефона о камень или…

Он умолкает – видимо, не хочет говорить, что это Генри мог удариться о камень.

– Если бы он прыгнул и ударился головой о камень, то, скорее всего, потерял бы сознание и утонул. – Детектив видит слезы, текущие по моему лицу, и прерывается. – Мне очень жаль. Я знаю, что это тяжело. Просто таково было первоначальное предположение, исходя из имевшейся информации, – говорит он, ожидая, что я соберу воедино какие-то фрагменты, но я этого не делаю.

Генри нашли прямо под тем местом, где была припаркована его машина, прямо под тем местом, где он прыгнул с обрыва. Так что же хочет сказать Харрисон?

– Но ничего этого не случилось – ни травмы головы, ни утопления. Информация с браслета стала первой подсказкой, а потом вскрытие показало, что рана на голове не соответствует удару о камень при падении, а в легких нет воды.

– И что все это значит? Я не понимаю, – говорю я, но, похоже, на самом деле мне все ясно, и сердце колотится так, словно вот-вот пробьет грудную клетку, а руки начинают дрожать.

– Это значит, что он оказался в воде уже после смерти. Что причиной раны на голове стал не камень, а что-то другое. Сам он не мог нанести себе удар по затылку тупым предметом.

Харрисон говорит как можно мягче, но слова все равно грохочут у меня в ушах и лишают способности дышать.

– Вы хотите сказать, что его убили. Вот что вы говорите.

– Да, мы считаем, что это убийство, и открываем новое расследование.

– Нет. Это же… Кто мог… Это невозможно, – бормочу я, в голове полная сумятица.

Тут открывается дверь и входит другой детектив, которого я видела несколько раз. Он приветствует меня и кладет в центр стола маленький диктофон.

– У нас появились дополнительные вопросы в связи с изменившимися обстоятельствами, поэтому мы хотим записать разговор, если не возражаете. Вы имеете право на присутствие адвоката, но это не займет много времени, всего несколько вопросов, – говорит он.

Боже ты мой! Адвокат.

К горлу подкатывает тошнота. Мне приходится выровнять дыхание и сердито смахнуть продолжающие капать слезы, и я вдруг понимаю, что это комната для допросов, а я подозреваемая.

8

Касс

На следующий день я сижу перед вентилятором в офисе и подглядываю через жалюзи, как бассейновские девушки играют за пластиковым столом в техасский холдем. Роза тоже там и выглядит так, будто вчера вечером ничего не случилось. Интересно, они в курсе? Кристал и Джеки сказали, чтобы я взяла выходной и пришла отпраздновать новую работу с парой бутылок «Миллера». Я согласилась, но у меня плохо получается притворяться, что ничего страшного не происходит, а ситуация с Розой мне очень не нравится.

Почти через час размышлений удушающая жара принимает решение за меня, я натягиваю футболку поверх купальника и присоединяюсь к бассейновским девушкам.

– Эй, да вы только посмотрите, кто тут у нас, – с преувеличенным энтузиазмом заявляет Джеки, поднимая в воздух кулак.

Сегодня она явно подлила в свою газировку чего-то покрепче. Роза улыбается мне и придвигает стул. Кристал достает из переносного холодильника бутылку «Миллера» и вручает мне.

– «Яичница», значит? – спрашивает Роза как ни в чем не бывало.

Наверное, если она делает вид, что все нормально, то и мне надо вести себя так же.

– Да, вроде того, – отвечаю я, открывая бутылку.

Джеки поднимает бумажный стаканчик с мультяшными героями, до краев наполненный водкой с колой, и говорит:

– Ну за тебя.

– Ага, спасибо.

Я чокаюсь с ней.

Все дети тоже на улице. Горди и Эрл-младший, мальчишки Джеки, вместе с Кевином прыгают в воду бомбочкой, а девчонки с визгом брызгают в них из водяных пистолетов. Новый мальчик читает книгу, сидя в шезлонге. Такое здесь нечасто увидишь. Заметив меня, он аккуратно кладет на страницу закладку и подходит ко мне.

– Здравствуйте. Бабушка сказала, что вас зовут Касс, но мне послышалось Кис, и она меня поправила, – говорит он, и Джеки от смеха выплевывает свой напиток.

– Ты уже встречалась с гостем Мэри, Кис-Кис? – ухмыляется она.

– Вроде того.

– А я Фрэнк, – представляется он. – Как Голубоглазый Фрэнк. Меня назвали в честь него и его старомодного обаяния.

– В честь Синатры, да? – откликаюсь я. – Прикольно.

– Я рад, что вы поняли, большинство здесь не врубается.

– Это еще что значит? – огрызается Кристал.

– Ему всего десять, – отвечает Джеки. – Успокойся.

– Что ж, приятно познакомиться, Синатра.

– Взаимно, – говорит он, протягивая руку, и я пожимаю ее. – Интересно, вы собираетесь сегодня что-нибудь чинить? Вдруг вам понадобится помощь?

– Ты любишь все чинить?

– Да, мне интересно знать, как все работает. Это мое хобби. У меня нет инструментов, но я могу вам помогать. Подавать инструменты и все такое.

Роза, Кристал и Джеки наблюдают за нашим разговором, переводя взгляды туда-сюда, как на теннисном матче. Теперь они смотрят на меня в ожидании ответа.

– Было бы здорово, – говорю я. – Сегодня у меня нет дел, но утром надо разобрать сто пятую, если хочешь помочь.

– Что значит разобрать?

– Когда жилец съезжает, я чищу квартиру и подкрашиваю. В сто пятой надо починить встроенную микроволновку, потому что кто-то… кто-то не получил обратно залог, после того как сунул туда сковородку с тунцом и все взорвалось. Так что там пованивает. Как тебе такое веселье?

– Отлично! – улыбается он от уха до уха.

– Начну прямо спозаранку. Тебе придется принести мне кофе, – улыбаюсь я в ответ, зная, что Мэри варит отличный кофе и будет рада услужить.

Он салютует мне и обещает прийти. А потом возвращается к своей книге. Прежде чем женщины успевают похихикать над этим, тренькает мой телефон – видимо, у кого-то что-то сломалось, потому что в последнее время мне шлют сообщения только по этой причине.

Глядя в него, я на мгновение замираю. Не могу поверить. Это приглашение на Летний блиц – благотворительный бал, который в последние шесть лет я помогала организовывать каждый год, но с тех пор как устроила сцену, обнаружив Рида и Кимми вместе, меня подвергли остракизму. Например, воскресных бранчей-девичников после моего переезда в «Платаны» было уже двадцать девять, и ни одного приглашения. Не то чтобы я считала. Однажды позвонила Камилла Гарсия – узнать, как я, но, судя по голосу, ей было неловко. После того как я врезала Риду по голове, он подал в суд, пытаясь запретить мне к нему приближаться, но у него не вышло, зато все мужья сплотились вокруг него, а мои «подруги» были их женами. Рид знаком с ними еще с колледжа и был на нескольких свадьбах, а я просто стала придатком к нему. Поэтому, когда меня заменили, «дружба» по наследству перешла к Кимми.

Все поездки на выходные в Кабо, шопинг и просекко после обеда, игровые вечера, званые ужины, барбекю – все у меня отняли за один ужасный миг. Я даже не подозревала, что он мне изменяет. Я как раз шла за ребрышками, когда ко мне неожиданно заглянула Дженни Уинтерс, и мы решили устроить вечер с розовым вином на заднем дворе. В «Барни» нет доставки, поэтому мы решили, что она досмотрит ту серию «Визы невесты», которую я уже видела, пока я сбегаю в магазин, а потом вместе включим следующую.

Рид сказал, что задержится в офисе допоздна, а после у него поздний показ. Невозможно описать мое потрясение, когда я увидела их за угловым столиком с парой бокалов сухого мартини. Рид лапал Кимми под юбкой. Меня захлестнула ярость. Не горжусь тем, что чисто механически ударила его. Я никогда в жизни никого не била. Я подошла к нему сзади и замерла на мгновение, разинув рот, а он и не заметил меня, не почувствовал моего присутствия, настолько был поглощен вагиной Кимми, что я для него не существовала. А я-то приготовила на ужин его любимые ребрышки и картофельное пюре, вот сукин сын. И после этого предательства он каким-то образом оказался хорошим парнем. Сохранил друзей, поездки на Кабо, игровые вечера и, конечно, дом, потому что я, как выяснилось, там лишь гостила.

Наверняка приглашение прислали мне по ошибке, прием будет уже завтра. Кто-то, видимо, забыл вычеркнуть меня из списка. Счастливая случайность… Знаю, что меня не хотят там видеть, а если я появлюсь, будет немая сцена. Самое жалкое и отвратительное, и я прекрасно это понимаю, что мне хочется его увидеть. Хочется вернуть свою жизнь. Сделать так, чтобы он одумался и понял, что совершил огромную ошибку. Я хочу туда пойти.

Меня возвращает в реальность запущенная в голову спиралька картошки-фри. Я вытаскиваю ее из волос и вижу, как Кристал готовится бросить еще одну.

– Да что с тобой? Тебя что, тошнит? Ты вся позеленела.

А потом я зачем-то решаю рассказать девчонкам, что мой бывший и его теперешняя трофейная подружка будут на приеме, куда пригласили и меня, и я размышляю, стоит ли идти. Просто изливаю все это на них, не успев подумать.

– Ох ты ж, – говорит Джеки. – Ты должна пойти.

– Ага, – вторит Кристал. – Нельзя, чтобы эта сучка победила.

– Ну, – говорю я, – это же все-таки не соревнование, но если бы было оно, то она уже победила.

– Ну не знаю, – к моему удивлению, подключается Роза. – Сколько ему лет, твоему бывшему?

Она открывает бутылку с йогуртом и дает ее своему сыну Джорджу, и тот бежит к ней в кроксах, которые ему велики, через весь настил у бассейна.

– Тридцать девять, а что? – отвечаю я.

– А тебе сколько, тридцать шесть?

– Пять, – поправляю я.

– И ты сказала, что его нынешней двадцать два. Скорее всего, это кризис среднего возраста. Она быстро ему надоест. Подожди немного.

– Да что с вами такое? – вмешивается Кристал.

– А что?

– Сейчас разве пятидесятые? Я что-то пропустила? Ты же не хочешь его вернуть, верно? – Кристал поворачивается ко мне, и, видимо, мое унылое лицо служит ответом на ее вопрос. – О господи.

– Кто бы говорил, у тебя три с половиной спиногрыза и ни одного папаши, – возражает Джеки.

– Это потому, что я не позволю ни одному мужику себя унижать. Слушай. Ты должна пойти и показать этой девке, что тебе на нее плевать, ты ее не боишься.

– Мы пойдем с тобой! – восклицает Джеки, в восторге от своего озарения. Она кричит Горди, веля заткнуться и не бить Амбер надувной палкой, а затем садится на краешек стула, чтобы разъяснить свою гениальную идею. – Можем взять минивэн Кристал. Будет как автобус для вечеринок!

– Вообще-то, это закрытое мероприятие, – говорю я, но она тыкает пальцем в мой телефон.

– Я видела, что там написано. Кэссиди Эббот и члены семьи. Мы твоя семья. Скажешь, что нет?

Думаю об открытом черном шелковом платье Оскара де ла Ренты, в котором я так нравилась Риду. Оно лежит в коробке на складе. Каково это будет – снова надеть его и войти туда как гостья, словно я принадлежу этому миру, словно мне уже все равно. Никто из тех людей не видел меня несколько месяцев. Они не знают, что я живу здесь. Может, Барри из двести шестой составит мне компанию? Он парень со странностями, не поймите меня неправильно. Коллекционирует самурайские мечи и участвует в конкурсах по поеданию хот-догов, но мои бывшие друзья об этом не знают. Он высокий и довольно симпатичный, пока держит рот на замке.

Я могла бы выглядеть, словно живу как ни в чем не бывало, с новым мужчиной и друзьями в придачу. Как будто старые мне больше не нужны. Я сумела бы поставить жирную точку и продемонстрировать всем, что в новой жизни я добилась успеха. Может, Рид даже поговорит со мной. Поздравит.

– Это официальное мероприятие, – говорю я в надежде, что у них есть соответствующая одежда, но не спрашивая об этом прямо.

– Тебе не придется нас стесняться, Касс, – говорит Джеки.

– Ого, пройдемся по магазинам, – подхватывает Кристал.

– И ноготочки сделаем в «Люксе». Там дают бесплатное вино, хотя пить его все равно невозможно, ведь ногти засунуты в сушилку, – говорит Роза.

Джеки трясет меня за плечо и подпрыгивает.

– Да! Идем на шикарный бал! Ух ты!

Я молчу. Возможно, это ужасная идея, но сейчас она кажется мне долгожданной возможностью вернуть прежнюю жизнь. Если во мне увидят свою, приглашений будет больше и я снова стану им ровней. Может быть, опять начнутся бранчи и званые ужины. По крайней мере, все лучше, чем гнить здесь вообще без шансов на что-либо.

– Ладно, – быстро говорю я, и все ликующе ревут.

Кристал встает и пританцовывает, а потом чокается стаканчиком со всеми по очереди и напевает себе под нос:

– Мы идем на вечеринку, ой-ой-ой, на шикарный бал, о да!

Когда я допиваю третью бутылку пива, небо уже пурпурное, с горящими на горизонте розовыми и оранжевыми полосами, а в верхушках деревьев стрекочут кузнечики и цикады. Бассейновские девушки уводят детей ужинать, и в доме стоит тишина, за исключением гудения вентиляторов и низкого рокота телевизоров в квартирах. Чувствую запах стейка, который жарит Леонард в сто одиннадцатой. Может быть, я слегка опьянела от пива или удовлетворения от того, что у меня есть работа и план, как наконец-то увидеть Рида, но это ощущение близко к счастью.

Однако длится оно недолго, потому что, возвращаясь в квартиру, я слышу доносящиеся из прачечной голоса. Дверь в нее находится рядом с офисом и обычно приоткрыта, там всегда горит свет. Здесь стоят четыре стиральные машины с оплатой в четвертак и пять сушилок, хотя две сломаны.

Внутри под мерцающим флуоресцентным светом Роза держит корзину, полную сложенной одежды. Перед ней – спина мужчины в потной белой футболке. Он говорит на повышенных тонах, но по-испански, поэтому я не понимаю, о чем идет речь.

Когда он ударяет кулаком по крышке стиральной машины, от металлического лязга Роза вздрагивает и пятится. Тогда я прячусь за мусорным баком рядом с дверью прачечной, ставлю телефон на крышку, направляя его внутрь, и начинаю запись. Если этот говнюк думает, что ему сойдет с рук то, что я видела прошлой ночью, он сильно ошибается. Я этого не допущу.

Теперь Роза говорит очень быстро и плачет. Это похоже на мольбу, но я все равно ничего не понимаю. Затем Эдди ее бьет. Не могу поверить, что я это вижу. Почему никто ей не помог? Одним глазом я выглядываю за мусорный бак. Роза лежит на полу, тыльной стороной ладони зажимая рассеченную губу. Эдди шипит что-то напоследок, а потом уходит.

Мне хочется ей помочь, но не знаю, как она отреагирует на то, что я стала свидетелем подобного. Во второй раз. Господи, помоги мне, если это случилось дважды за сутки и в общем помещении, то что происходит за дверью квартиры? И как часто? Я не хочу ее расстраивать, но должна помочь. Смотрю, как она встает и склоняется над стиральной машиной, держась за нее обеими руками, и просто дышит, пытаясь прийти в себя. На этот раз я не иду к ней. Потому что у меня есть идея получше.

Раньше это срабатывало, так что могу сделать это снова, только на этот раз не придется добавлять снотворное в его стакан или делать сексуальные фото рядом с ним. Надо просто дать ему понять, что он перешел дорогу не тому человеку, я не потерплю здесь таких отморозков, покажу ему видео и заявлю, что отнесу его в полицию, пусть Эдди арестуют и выселят. Я даже дам показания для запретительного ордера или чего там понадобится, если он снова попробует ее тронуть. Я положу этому конец, он и опомниться не успеет.

И что он сделает?

9

Анна

Я больше не могу здесь находиться. Стою посреди студии Генри, превратившейся в мою временную квартиру. В лучах солнечного света, проникающего сквозь щели в шторах, пляшет пыль, у стен навалены холсты, коробки громоздятся до потолка, и все кажется замусоренным, слишком тесным. Я не могу здесь находиться. Не в силах смириться со словами детектива. Кто сделал такое с Генри? У него не было врагов. Он был обычным человеком, но ведь обычных людей не убивают, верно?

Подумываю вернуться в наш дом. Мне сказали, что быстро его продадут, поэтому я сложила все вещи в камеру хранения и решила, что имеет смысл пожить здесь, пока разбираю его пожитки и ищу место, куда переехать – может быть, в Коста-Рику или на Ибицу, словом, в какое-то из тех мест, о которых мы всегда говорили, но сейчас я в полной растерянности. Я могла бы поставить кровать обратно в спальню и уехать из этой дыры, пока дом еще не продали. Я позвонила родителям, и они сказали, что это хорошая мысль. Но что-то держит меня здесь. Как будто что-то произошло с Генри именно тут и люди знают больше, чем говорят.

Я слышу какие-то крики у бассейна, поэтому оставляю эти размышления на потом и открываю дверь квартиры. Перегнувшись через перила и щурясь от бликов утреннего солнца, пытаюсь понять, что происходит.

Я успеваю заметить что-то в бассейне – кажется, ребенок. Он барахтается, тонет, а потом Каллум бегом пересекает площадку, срывает с плеча сумку, прыгает в воду и вытаскивает мальчика.

Закрываю рот рукой. Все произошло так быстро, я даже не успела осознать, что ребенок чуть не утонул. Когда он, целый и невредимый, сидит в шезлонге, а Каллум стоит перед ним на коленях, я вижу еще более шокирующую сцену. Отец, тот самый Эдди, кричит с другой стороны бассейна:

– Какого хрена?

Он с хмурым видом идет к Каллуму и ребенку. У бассейна стоят несколько жильцов, но больше никто помочь не пытался. Возможно, все произошло слишком быстро. Люди переговариваются, наблюдают за происходящим, но не двигаются с места, чтобы проверить, все ли в порядке с мальчиком. Это так странно.

Эдди подходит к Каллуму, явно злой, и жаждет драки. И совершенно не благодарен за то, что Каллум спас жизнь сыну. Он отпихивает мужчину с пути и дергает мальчика за руку.

– Иди домой, Джордж, – рявкает он, и тот не произносит ни звука, хотя по его щекам текут слезы.

Мальчик, дрожа, накрывает плечи полотенцем, босиком бежит к сто третьей квартире и скрывается за дверью.

Каллум встает.

– Твой сын чуть не утонул. И ты спрашиваешь меня, какого хрена? Да что с тобой?!

– Он учился плавать. Такой у нас метод. Не надо было лезть не в свое дело!

– Ты выжил из ума? Он же был под водой, – говорит Каллум, слегка пятясь.

Он подхватывает свою сумку и держит перед собой. Она хлипкая, но Каллум, похоже, пытается хоть чем-то защититься, и я его не виню. Тот парень явно не в себе.

Он толкает Каллума в плечо.

– Я его отец. Он будет учиться плавать так, как я решу. Еще раз его тронешь, и это будет последнее, что ты сделаешь в жизни. Усек?

– А что, если я позвоню в опеку и сообщу о ненадлежащем обращении с ребенком? Психопат.

Голос Каллума дрожит, но, когда он произносит эти слова, я съеживаюсь. Видно, что он напуган, но хочет поступить правильно.

– Ну давай, попробуй. Это уж точно будет последнее действие в твоей жизни. Я не шучу. Честно, – говорит Эдди, и все у бассейна съеживаются, явно желая оказаться где-нибудь в другом месте и не зная, что сказать или сделать.

– А, так ты мне угрожаешь? Еще раз навредишь ребенку, и это будет последнее, что ты сделаешь в жизни! В эту игру можно играть вдвоем, и только одному из нас требуется лечение у психиатра, так что давай потягайся со мной, придурок! – орет Каллум, но в его браваде явно звучат нотки сомнения, я слышу их даже издалека.

Легкость и уверенность, свойственные задире Эдди, явно не присущи Каллуму. Я даже вижу, как краснеют его щеки, когда он неуклюже пытается настоять на своем.

А потом из своей квартиры выходит Роза. Эдди, вероятно, тоже ее замечает, потому что тут же возвращается обратно, будто ничего не произошло. Он подходит к своему пикапу и закуривает. Роза озирается, не видит его и снова скрывается в квартире. Каллум тоже озирается, но неуверенно, а потом кивает, словно победил в споре, и идет домой.

– Не надо было ему этого делать, – раздается голос у меня за спиной, и я подпрыгиваю, сердце уходит в пятки.

– Черт!

Обернувшись, вижу сидящую на порванном шезлонге рядом с дверью квартиры миниатюрную женщину, она курит «Кэмел лайт» и качает головой, глядя на бассейн.

– Вы меня напугали, – говорю я.

– Бу-у! – говорит она, вытягивая руку, и смеется. – Я многих пугаю, но не принимаю это близко к сердцу.

– Я серьезно. Вы меня напугали. Простите, как вас зовут? – спрашиваю я, пожимая все еще протянутую руку.

– Бэбс, но все зовут меня дядя Фестер[2], и… ему не следовало так поступать.

Я прекрасно понимаю, почему ее так прозвали, хотя это ужасно. Ее лысая голова блестит, под глазами нависли огромные мешки. Не знаю, может, она больна, но, конечно, я об этом не спрашиваю. Понятия не имею, что думать об этой странной женщине, моей ближайшей соседке.

– В смысле не должен был бросать своего ребенка в бассейн?

– Нет. Каллум. Так вроде его зовут. Ему не следовало вмешиваться. No bueno[3].

Она выдувает сигаретный дым и закашливается, отгоняя его рукой.

– В смысле? Он же спас мальчишке жизнь. Никто даже внимания не обратил, а отец просто…

– Думайте, что хотите, но он поставил Эдди Бакко в неловкое положение. И теперь он у того в списке нежелательных персон. Вы его знаете? Каллума?

– Вроде того.

– Тогда скажите ему, чтобы был начеку.

– Почему? Эдди выглядит чокнутым, но вы же не думаете, что он и правда опасен.

– Ох, милая. Когда остаешься невидимой, замечаешь много разного дерьма. Однажды поздно вечером я пошла в «Трилистник» на Восьмой за куревом, около года назад, и увидела на заднем дворе Эдди и еще несколько парней. А один лежал на земле. Весь в крови. И они запихнули его в мусорный бак, вот так просто. Я не могла поверить своим глазам. Мне не следовало там находиться, но они меня не заметили.

– Что-что? – переспрашиваю я с колотящимся сердцем, думая о Генри, а вдруг он как-то связан с этим безумцем?

Небо темнеет, словно подает знак. Падает несколько капель дождя, мамочки собирают пакеты с едой и игрушки и кричат детям, чтобы выбирались из воды, прежде чем ударит молния.

– Ага, и они еще переругивались, но в основном на испанском, а мой испанский оставляет желать лучшего, хотя суть я уловила – тот парень задолжал им пятьсот баксов за препараты или что-то в этом роде. Можете в это поверить? Бедолага оказался в помойном баке «Трилистника» всего за пятьсот баксов. Вот в каком мире мы живем.

Я просто таращусь на нее несколько секунд, не понимая, стоит ли воспринимать ее всерьез. Она вполне может и дурить мне голову. История просто невероятная, а здесь полно чокнутых.

– Думаю, унизить Эдди на глазах у всех жильцов – это куда хуже, чем задолжать ему пятьсот баксов. Я просто хочу сказать, что не стоило его злить.

За темными тучами грохочет гром, и несколько детей постарше, оставшихся у бассейна, накрывают головы полотенцами и с визгом убегают в дом. Ее слова похожи на удар по голове. Наркотики. Так вот почему умер Генри? Он подсел на что-то подобное? Я не могу себе такого представить, но, по крайней мере, стоит потянуть за эту ниточку.

– Погодите, вы видели это своими глазами? И никому не рассказали?

– Никто меня и не спрашивал, – как ни в чем не бывало отвечает она и берет мартини, стоящий на полу рядом с ее креслом, хотя еще утро.

Женщина съедает оливку и подмигивает.

– В каком смысле?

– Ну то есть никто не спрашивал меня, видела ли я мертвого парня. Так что это нигде не всплыло.

– Вы видели, как убили человека, – говорю я, стараясь убрать из голоса осуждающие нотки, чтобы она просто не умолкла.

– Ну не совсем, я только слышала, что кого-то убили. А видела лишь, как его выбросили в мусорный бак.

– И вам не показалось нужным сообщить об этом? – спрашиваю я, пытаясь скрыть отвращение и шок.

– Это не моя проблема. С какой стати я должна в это ввязываться? Думаю, Эдди… не просто входит в наркокартель. Он один из главарей, – говорит она, и теперь мне и правда трудно воспринимать ее слова всерьез. Не знаю, что и думать.

– Значит, никто не знает, что этот парень… из картеля? Никто здесь не знает? А Генри знал? Вы были знакомы с Генри? – отчаянно добавляю я под конец – меня вдруг осеняет, что женщина жила по соседству, а он никогда о ней не упоминал.

– Он был просто сокровищем. Как печально, что с ним такое произошло. Вы его жена? – спрашивает она, и я киваю. – Точно, я так и поняла, потому что вы сюда не вписываетесь. Что это, «Гуччи»? – спрашивает она, щупая подол моего платья.

Я отдергиваю его.

– Так, значит, вы его знали.

Я сажусь напротив на металлический стул Генри.

– Как-то раз он меня нарисовал, – расплывается в улыбке она.

– Правда?

Я едва сдерживаю слезы, представляя Генри в студии. Он был таким дружелюбным, умел показать каждому, как много тот значит. Представляю, как он рисует портрет на холсте, перед ним на деревянном столе, заваленном кистями, стоит запотевший бокал с бренди, все окна открыты настежь, ветерок проникает внутрь, а в шезлонге позирует соседка. Именно в такие моменты он был счастлив. В основном это суровые портреты, фотореализм, редко – обнаженная натура. И никогда элегантный гламур. Просто реальные люди, каждая черточка лица, каждая жировая складка – все это присутствует в его работах. У меня теплеет на душе, когда я представляю его таким счастливым и спокойным.

– Да. Мы болтали о том, как вы ездили на выходные в Розуэлл, и я сказала ему, чтобы получил страховку от похищения инопланетянами, а он не верил, что такая существует. Мы проверили через его телефон – действительно, куча народа страхуется от похищения инопланетянами. Он решил, что это очень смешно. Я сказала, что у него больше шансов наткнуться на бигфута.

– На кого? – ошеломленно спрашиваю я.

– На снежного человека. В общем, не считая того раза, мы просто здоровались, когда он приходил и уходил. Пару раз еще поболтали, когда он пил пиво на балконе. Я плохо его знала, но все же… Никогда не подумала бы, что он… Ну сами знаете. Покончит с собой. Он казался таким счастливым.

Я вспоминаю ту поездку в Розуэлл несколько месяцев назад, как он купил для моих родителей маленькие зеленые солонку и перечницу в виде инопланетян, потому что решил, что мама наверняка придет от них в восторг. От воспоминаний у меня дрожат руки, и я пытаюсь сменить тему, чтобы выудить из этой женщины как можно больше информации.

– Люди должны знать, что этот человек опасен. Вы так не считаете? А его жена знает, чем он занимается? – спрашиваю я.

– Вряд ли. Вы знакомы с Розой? Она чуть не упала в обморок, когда Джеки бежала по мощеной дорожке и оторвала ноготь на ноге. Побелела как полотно. И муж-наркобарон, убивающий людей просто от нечего делать? Она наверняка не в курсе. Конечно, она знает, что он сидел в тюрьме за наркотики, но остальное? – Она качает головой и с хлюпаньем засасывает еще одну оливку из мартини. – Он делает вид, будто изменился, теперь у него есть достойная работа дальнобойщика и семья.

– Он был в тюрьме? – Охаю и понижаю голос. Может, она и не чокнутая, а этот парень и впрямь опасен, но я уже ничего не понимаю. Какой-то сюр. – Тогда как это возможно, чтобы его жена ничего не знала?

– Ну, мне кажется, все до сих пор думают, что Эдди дальнобойщик. Постоянно на трассе, знаете ли. Уезжает на несколько недель. Так длится очень долго, с тех пор как он вышел на свободу. Но думаю, вряд ли он дальнобойщик.

– Да ну! – восклицаю я, опять слишком громко.

Но женщина просто улыбается, как будто ее посетило откровение.

– Приятно, что наконец-то есть с кем об этом поговорить.

Она прикуривает новую сигарету от той, что торчала у нее в зубах, а затем протягивает пачку мне. Я отказываюсь.

– Ну, – продолжает она, – хрен его знает, куда он ездит, но точно ничего хорошего это не предвещает. Ох… Интересно, нет ли у него еще одной семьи, может, когда-нибудь его застукают и снимут об этом фильм, а мы сыграем в нем самих себя. Вот замечательно будет! Было бы здорово сняться в кино, правда?

– Слушайте, – говорю я, пытаясь вернуть разговор на серьезный лад. – Конечно, вы плохо его знали, но Генри… он же не был знаком с Эдди, да? Не был замешан в… Ну наркотики там или…

– Божечки, это вряд ли. Генри был приличным человеком. Отличным мужчиной. Не могу представить, чтобы он был замешан в таком.

Мне так приятно слышать это от кого-то другого. Все твердят, что он был отличным человеком. Но что-то не складывается.

– А вы не думали, что должны сообщить полиции о том, что знаете? – спрашиваю я.

– Мне уже много лет. Хочется просто смотреть сериал, пить мартини и жить спокойно. Не хочу, чтобы однажды ночью мне перерезали горло прямо в кровати, потому что я сунула нос в делишки Эдди Бакко. Держитесь от него подальше, вот и все. И Каллуму тоже это передайте.

Бэбс поднимает полупустой бокал с мартини и встает. Она тычет в меня пальцем, изображая что-то вроде жеста «понятно?», а затем исчезает за дверью, бормоча на ходу, что «здесь адское пекло».

Я в оцепенении вхожу в квартиру и стою, уставившись в стену, а в голове крутятся слова «картель», «убийство», «метамфетамин». Наверное, я живу в параллельной вселенной. Я озадачена. Совершенно сбита с толку. Неужели Генри в это впутался? В смысле, какое еще может быть объяснение?

Я рассказываю обо всем Каллуму. Пишу ему сообщение и пересказываю все, что мне только что сообщила Бэбс, и он сразу же все понимает. Мне невыносимо повторять все это лично, хотя, наверное, такое заслуживает беседы с глазу на глаз. Надо разобраться, что, черт возьми, здесь происходит. Следует покопаться на том складе и выяснить, не прятал ли там что Генри.

Но сначала я роюсь в каждом ящике с хламом, в каждой коробке, в каждом рюкзаке – в любой щели или трещине, где он мог спрятать наркотики. Боже, не могу поверить, что говорю это, но вдруг именно поэтому поведение Генри в последние месяцы стало меняться? В этом есть смысл.

Токсикологический отчет ничего такого не показал, но, если в тот день он не принимал наркотики, это еще ничего не значит. Генри скрывал это от меня, хотя… Если он принимал наркотики, то должен быть умелым вруном. Но ведь наркоманы такими и бывают. Черт. А вдруг он продавал, а не употреблял? Боже, а что, если он хотел подзаработать? Я думала, у нас все хорошо. Не супер, но вполне неплохо. Я делаю глубокий вдох, останавливаю бессвязные мысли и сосредотачиваюсь.

Вывалив все кухонные ящики, пошарив под матрасом и в наволочках, я достаю белье из шкафчика в ванной – ничего. Квартира совсем небольшая. До некоторых коробок я еще не добралась, но пока ничего нет. Потом открываю аптечку, и она пуста.

В смысле там есть лосьон для лица, расческа и несколько бритвенных станков, но я знаю, что Генри всегда держит под рукой обезболивающие. Оксикодон от боли в колене после операции и некоторые другие таблетки на случай, когда обостряется ревматоидный артрит. В такое время Генри не может работать без них, поэтому отсутствие в доме обезболивающих кажется еще более странным, чем если бы я обнаружила запрещенные лекарства. Могу представить, что Генри купил что-то невинное у Эдди, не зная, какой он на самом деле маньяк, просто потому, что нужно было что-нибудь посильнее от боли. Это вполне возможно. Но почему пропали все его лекарства? Он собирался куда-то уехать и взял их с собой?

Я никак не могу взять в толк, что могло с ним случиться, и чем больше подробностей узнаю, тем тревожнее мне становится. Снимаю зонтик с крючка рядом с входной дверью. Это любимый зонт Генри, с облаками на голубом небе с изнанки, которые, когда открываешь его, становятся сюрпризом. Я тоскую по Генри.

Гроза заставила всех разойтись по квартирам, так что самое время без лишних вопросов спуститься в хранилище. Меня немного успокаивает запах мокрой земли и летнего дождя, пока я не открываю дверь в небольшое отдельно стоящее здание, где находится склад. Дождь оглушительно стучит по жестяной крыше, вызывая мурашки, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Я все равно иду дальше, разглядывая импровизированное хранилище – комнатки, которая выглядит как тюрьмапять на десять футов, с цементными стенами и дверьми из проволочной сетки.

Можно заглянуть через сетчатую дверь в каждый отсек, так что не придется пробовать открыть каждый из них ключом. Я быстро отсеиваю те, в которых стоят трехколесные велосипеды и домик Барби, или те, где сложены грунт и глиняные горшки. Пробую отпереть отсеки номер шесть, десять и четырнадцать, где лежат только закрытые картонные коробки, но не выходит. И тут, увидев отсеки с первого по пятый у другой стены, я сразу понимаю, какой из них принадлежит Генри.

Он завален холстами, на некоторых портреты, но многие пустые. Узнаю велосипед Генри – я даже не заметила, что он пропал из нашего гаража, когда в оцепенении разбирала вещи. Сую ключ в замок, и тот со щелчком открывается. Я толкаю сетчатую дверь и некоторое время просто смотрю на все это. Кладу телефон на стопку книг и пытаюсь решить, с чего начать.

Там по меньшей мере десяток коробок, и, если честно, я боюсь их открывать. Но прежде чем я успеваю отклеить скотч с одной из них, раздается какой-то звук. Скрежет стальной двери. Дверь, через которую я вошла и оставила открытой, резко захлопывается, и я вижу рукав. Ее закрывает чья-то рука.

– Стойте! – кричу я, и, пока бегу к главной двери, сетчатая дверь в отсек тоже закрывается, когда я перестаю ее держать.

Прежде чем я успеваю ухватиться за нее, свет гаснет. Я остаюсь в кромешной тьме. По жестяной крыше барабанит дождь, и мои крики просто растворяются в воздухе. Дверь отсека захлопнулась, а телефон и ключ остались внутри. Меня охватывает паника.

Я на ощупь пробираюсь к входной двери, но она заперта. Кто-то закрыл меня внутри. Колочу по ней, раздирая в кровь кулаки, и ору до хрипоты, но никто не приходит на помощь.

10

Касс

Ближе к полудню вся запеканка с тунцом успешно выскоблена из микроволновки, а гостиная небрежно покрашена в отвратительный белесый цвет, и мы с Синатрой сидим на паре пятигаллонных ведер с краской перед открытой входной дверью сто пятой квартиры, едим виноградный фруктовый лед и смотрим, как капли дождя с шипением испаряются на бетонном тротуаре.

– А это что? – спрашиваю я, продолжая игру, за которой мы коротали все утро, – он показывает, насколько хорошо знает инструменты в моей сумке.

– Угловая шлифовальная машина, – отвечает Синатра с ноткой самодовольства.

– Ну ладно, умник. А это как называется и почему?

– Отвертка Филипса. Названа в честь ее изобретателя.

Я этого не знала, но он, конечно же, знает.

– Мама часто просила меня открыть ей вино, – добавляет он, и я таращусь на него, пытаясь вообразить, что за мать так делает. – У нее иногда не было штопора, и я просто заталкивал пробку в бутылку.

Он произносит это так, будто вполне обычное дело, когда дети открывают бутылки для пьющих матерей.

– Ясно, – говорю я, потому что больше мне ничего не приходит в голову.

Я вижу, как Эдди пересекает площадку у бассейна, натягивая бейсболку, чтобы укрыться от дождя, а затем переходит на бег трусцой, пока не добирается до жестяного навеса, под которым припаркован его пикап. Муж Розы постоянно ковыряется в машине, но никак не починит ее. Он просто копается в ней и торчит в телефоне в перерывах между постоянными визитами нескольких своих дружков с подозрительной внешностью. Может быть, никто не замечает, насколько это странно, но он паркуется рядом с офисом, и я вижу их с рюкзаками и в темных очках, они никогда не задерживаются надолго и до неприличия часто пожимают друг другу руки. Интересно, он продает травку или что-то в этом роде? Раздает этим парням пакетики с дозой. Блин, если Эдди замышляет что-то нехорошее, может, он испугается еще больше, когда я покажу ему видео. Он может потерять даже больше, чем я думала. Я должна сегодня же сделать свой ход. Ради Розы.

– Ладно, Синатра. Как насчет того, что ты все тут подметешь, вымоешь и вынесешь мусор на помойку, а я куплю тебе ужин в «Макдоналдсе»? – предлагаю я, он тут же вскакивает с горящими глазами.

– Правда?

У меня создается впечатление, что паршивые макнаггетсы – это лучшее, что он видел за долгое время, и от этого ноет сердце.

– Я сделаю все в лучшем виде, – обещает он, собирая обертки от мороженого, и подтаскивает мешок для мусора к двери.

– Не сомневаюсь. Что ты больше всего любишь в «Маке»?

– Все, что выберете, – с готовностью отвечает он, и у меня слегка учащается сердцебиение.

Я подавляю желание его обнять. Не поддаюсь порыву стереть все, через что он прошел, после чего выскребание тунца из микроволновки стало для мальчика главным событием недели. Вместо этого я говорю:

– В общем, ты остаешься здесь за главного, Синатра. Как насчет филе-о-фиш? Ты знаешь, что туда кладут сыр? Рыба и сыр совершенно не сочетаются. Это неправильно.

– Ничего страшного. Если вам нравится.

– А как насчет «Хэппи мил» и раскаленного, как лава, пирожка с яблоками, который прилипает к нёбу? – спрашиваю я, и он энергично кивает. – Отлично. Я что-нибудь принесу, а ты приходи в офис к ужину, хорошо?

Он уже начинает подметать линолеум на крохотной встроенной кухне.

– Бабушка Мэри говорит, что ужинать надо, когда начинается «Она написала убийство». Тогда она ставит размораживать еду, но я не знаю, в какое это время.

– Да в какое тебе удобно, так годится? – говорю я, закидывая сумку с инструментами на плечо, и выхожу под дождь.

– За ужином мне надо помочь бабушке принять лекарства, – говорит он.

– А, ну ладно, тогда обед. Поздний обед. Просто зайди через пару часов.

– Хорошо!

Когда я ухожу, Фрэнк улыбается и машет рукой, а затем начинает подметать. У меня щемит в груди, хотя я не знаю почему. Но я не свожу глаз с Эдди Бакко, прислонившегося к своему пикапу, и пытаюсь придумать, как заманить его в офис, чтобы никто не заметил.

К полудню дождь превращается в морось, влажность становится удушающей, и я кручусь туда-сюда в офисном кресле, следя за Эдди, но так и не придумав, что делать и сказать. Может быть, раз уж сейчас почти вечер, предложение выпить вместе пива покажется… нормальным. В конце концов, сегодня пятница. Жильцы всегда собираются вместе и жарят барбекю у бассейна вечерами по пятницам. Могу сказать Эдди, что купила пиво для пятничной вечеринки, а он наверняка хочет пить, на такой-то жарище. Это вполне в порядке вещей. Думаю, он заглотит приманку.

Но тут появляется один из его странных друзей, они шепотом переговариваются, и я не слышу, о чем идет речь, поэтому решаю выйти к почтовым ящикам и сделать вид, будто опускаю извещения. Однако, увидев меня, они замолкают. Я замечаю несколько посылок для жильцов, слишком огромных для почтового ящика, беру одну из них и отношу в двести седьмую. Другая для Каллума, и поскольку, как я знаю, сегодня он преподает в летней школе, заношу ее в офис и пишу ему сообщение, чтобы забрал.

Дружок Эдди наконец-то уходит. Сейчас или никогда. Думаю, я поступаю правильно. Самосуд. Нельзя допускать, чтобы людям вроде него сошло такое с рук. Он должен знать, что с него не спускают глаз. По крайней мере, так я себе твержу, но руки трясутся. Я делаю глубокий вдох, беру две бутылки «Бад лайтс» и выхожу.

– А, привет, Эдди, – говорю я и слышу, как дрожит мой голос, поэтому откашливаюсь. – Жара адская, да?

Он кивает и вытирает тряпкой пот со лба, а потом засовывает ее обратно в карман джинсов.

– Пива хочешь? Я купила упаковку на потом, но сейчас самое время. – Я смотрю на несуществующие часы на запястье и продолжаю. – Пивной час.

Боже, как глупо звучит.

– Если хочешь охладиться.

Он озирается, словно думает, что его разыгрывают, а затем пожимает плечами и подходит ко мне.

– Да, пожалуй, – говорит он, и я мотаю головой в сторону открытой двери офиса.

Я убедилась, что все жалюзи закрыты и никто не увидит, как я ему угрожаю. Я ведь уже много раз поступала так с более опасными людьми, и всегда получалось. На этот раз даже не буду вымогать деньги. Конечно, идеально было бы сделать это посреди ночи, как с остальными, но в такое время я его не заманю. Мне просто нужно это сделать. Напоминаю себе, что у меня есть преимущество, я поступаю правильно, и это помогает сохранять спокойствие.

В офисе царит полумрак, жалюзи закрыты, и, зайдя после зноя, ощущаешь леденящий холод. Здесь до странности тихо – слышен только гул кондиционера и негромкие раскаты грома вдалеке. Эдди неловко мнется и словно жалеет о своем решении, когда берет из моей протянутой руки пиво. Он бросает сумку на пыльный кофейный столик, заваленный журналами «Пипл» бог знает какой давности. Только тогда Эдди понимает, насколько вся эта ситуация странная.

– Да, спасибо. Но я лучше пойду, надо готовиться к рейсу, – говорит он, возвращаясь к своей сумке.

– А, ты же дальнобойщик, да? На здоровенной фуре? – спрашиваю я, но он не отвечает. – Наверное, это непросто. И надолго ты в рейс?

Он бросается на меня какой-то странный взгляд.

– Пару недель. Я лучше пойду.

– Мне кажется, у тебя неполадки с машиной, – говорю я, мотая головой в сторону постоянно сломанного пикапа на парковке. – Как ты доберешься до места? Тебя кто-нибудь подвезет? Фура стоит где-то на складе или на специальной парковке, да?

Господи, что я несу.

Он забирает свою сумку и идет к двери.

– Меня подвезут.

Чаще всего дверь в офис приоткрыта. Барри обычно сидит на потертом кожаном диване и болтает о мечах или о бытовых проблемах, или Кристал, которая отказывается платить за интернет, проверяет свои соцсети за моим столом и курит, или Бэбс взбалтывает для всех мартини. Мне и правда кажется, что половину времени я живу в студенческом общежитии, как консьерж у вращающейся двери, но сегодня здесь тихо и пусто, и Эдди совсем этого не ожидал. Он чувствует – что-то витает в воздухе, снова благодарит меня за пиво и закидывает сумку на плечо.

– Подожди, – быстро говорю я. Он останавливается и разворачивается ко мне. – Я должна кое-что тебе показать.

Наверное, он думает, что речь о сексе, потому что на его лице смесь удивления и предвкушения. Он бросает сумку и подходит ко мне.

– Да, и что же? – ухмыляется Эдди.

Я разворачиваю к нему экран телефона и включаю видео, где он орет на Розу в прачечной. Он смотрит на экран, наклоняет голову, и на его лице отражается потрясение. Сама я не вижу происходящее на экране – как он бьет ее, – но все слышу и изучаю его реакцию, когда Роза падает на пол. Ярость. Думаю, это ярость. Его грудь и лицо покрываются красными пятнами, он прищуривается, но молчит.

Видеозапись заканчивается. Эдди просто смотрит на меня с таким видом, что я готова обделаться. Он будто в любую секунду нападет.

– Просто оставь ее в покое, – говорю я уверенным тоном, но пячусь и дрожащей рукой прячу телефон в карман.

– Или что?

В его глазах пугающий холод.

– Или я покажу запись копам, и тебя вышвырнут отсюда или арестуют. Я слежу за тобой, вот и все, что я хочу сказать. Будь мужчиной и не смей бить женщин. Это все.

Чувствую, как при этих словах ко мне возвращается смелость, потому что я права, а он нет. Скрещиваю руки на груди, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Я сохранила видео в другом месте, – быстро добавляю я на случай, если он надумает отобрать у меня телефон.

И правда, что он сделает? Средь бела дня, а в углу есть камера наблюдения, направленная прямо на него, хотя он не знает, что я ее выключила, чтобы никто не увидел происходящее сейчас. Сюда постоянно кто-нибудь заходит. Он не станет делать глупости и не попытается отобрать у меня телефон, если понимает, чем это для него обернется.

– Ты кем себя возомнила, сучка? – говорит Эдди так спокойно, что у меня волосы встают дыбом, а по позвоночнику ползет холодок.

– Человеком, который не позволит, чтобы такое сошло тебе с рук, – заявляю я.

Он бросается вперед в безумной ярости, со слепой ненавистью в глазах, так быстро, что я не успеваю даже пошевелиться или среагировать, и прижимает меня к стене с такой силой, что выбивает весь воздух из легких. Я задыхаюсь, но не могу втянуть в себя воздух, потому что Эдди обеими руками сжимает мне горло. Чувствую, как с затылка на плечо стекает капля крови, а в глазах вспыхивают звезды.

Я понимаю, что если не вдохну через несколько секунд, то отключусь. Молочу руками и хватаюсь за все, что лежит на столе в пределах досягаемости. Я ничего не вижу, поэтому просто шарю наугад и молюсь, чтобы нашлось что-нибудь подходящее для защиты, чем можно ударить его и вырваться.

– Решила, что можешь меня шантажировать?

Я пытаюсь пнуть его, но мне не хватает кислорода, и Эдди хохочет. Мое тело немеет.

Комната кружится перед глазами. Я вот-вот потеряю сознание. Кончиками пальцев нащупываю что-то на столе – изгиб ручки. Ножницы. Я уже не вижу Эдди, все расплывается перед глазами, и я хватаю их и вслепую со всеми оставшимися жалкими силами вонзаю в него, чтобы отпустил. Его хватка слабеет, и я падаю на пол, по-прежнему ничего не видя. Все кружится, перед глазами искры, у меня нет сил даже подняться, чтобы сбежать. Наконец, когда дыхание потихоньку восстанавливается, я вижу, что Эдди стоит с разинутым ртом и широко распахнутыми глазами.

Я отползаю от него подальше и стою, привалившись к стене и держась за голову, и тут понимаю, почему он перестал меня душить и совершенно неподвижен.

Из его шеи сбоку торчат ножницы, от уголков губ сочится кровь. Кажется, я издаю звук, похожий на крик, точно не знаю. От шока я замираю на несколько секунд, хватаюсь за стену за спиной и пытаюсь перевести дыхание.

Эдди выдергивает ножницы из шеи и зажимает рану, но кровь хлещет на ладонь, и он застывает. Выпучивает глаза, глядя прямо перед собой. Разинув рот, с громким хрустом падает на полированный бетонный пол – видимо, при падении треснули кости. Он теряет сознание. Вокруг его головы медленно собирается лужица темной крови, и тело дергается, а потом снова затихает.

Я закрываю рот обеими руками, чтобы не закричать, но не могу подавить рыданий. Что я наделала? Твою мать! Что я наделала?

Я бросаюсь к нему и встаю над телом, стараясь дышать. Упираюсь руками в колени и опускаю голову. Твою ж мать! Кровь крошечными ручейками течет по бетонному полу и скапливается на плетеном коврике под журнальным столиком, ужасающим красным пятном на белой шерсти. О боже. Что же я наделала?

И тут я слышу стук в дверь офиса – тук-тук-тук. И голос:

– Касс, ты здесь?

Вот блин. Каллум. Я же просила его зайти за посылкой. Резко вскакиваю и смотрю на дверь, прикидывая, что успею добежать и запереть ее до того, как он войдет. Мне нужно время. Мне нужно… Но не успеваю я сделать и шага, как дверная ручка поворачивается, и Каллум просовывает внутрь голову.

– Эй? Ты написала, что для меня…

Он входит в офис, видит, как я нагнулась над окровавленным телом, и замирает. Слышу резкий вдох, когда Каллум прижимает руку к груди и смотрит на меня, потом на безжизненно лежащего Эдди и снова на меня, и наши взгляды встречаются.

– Я не хотела! – всхлипываю я, бегу мимо Каллума к двери и захлопываю ее, запираю и с рыданиями встаю перед ним. – Это вышло случайно. О господи! Что я наделала?

11

Анна

В полной темноте я сижу у входной двери, через щель сквозь мрак пробивается лучик дневного света. Я била по ней кулаком несколько часов и кричала, но в конце концов истощение взяло верх, и я сдалась. Теперь я могу лишь тихо плакать и молиться, чтобы кто-нибудь меня нашел.

Дождь прекратился, стало тихо. От сырого землистого запаха темницы хочется выть, и во мне закипает ненависть к этому месту. В отсеке Генри звонит мой телефон, экран не виден, но он освещает пространство вокруг. Я быстро оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чтобы забраться к слуховому окошку, может инструментов, чтобы взломать дверной замок. Но звонок заканчивается, и снова наступает темнота.

Через несколько минут я слышу шаги по дорожке. Склад находится за основными корпусами, поэтому мимо просто так никто не ходит, только сюда. Держась за стену, я встаю. Снова колочу по двери.

– Эй! Кто-нибудь!

Дверь распахивается. Фигура залита ослепляющим светом, и на мгновение я задумываюсь, не собирается ли этот человек что-то со мной сделать. Может, меня действительно похитили, взяли в плен или что-то в этом роде. Из-за этого я трусливо пячусь, вместо того чтобы обнять этого человека и поблагодарить.

– Анна?

Это Барри. Тот неприятный тип из двести шестой. Вряд ли он так сильно удивился бы, если бы хотел меня убить, но я все равно еще не уверена.

– Это ты… запер меня здесь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Он входит внутрь, меня уже не слепит солнце, и я могу его как следует рассмотреть.

– О господи! Тебя заперли? Боже мой, нет. Я продал меч.

– Что-что? – говорю я, на мгновение решив, что он со мной играет, пытается сбить с толку, потому что несет околесицу.

– Я храню тут свою коллекцию. Иногда продаю кое-что. Господи, как же случилось, что ты здесь застряла?

– Кто-то меня запер, – объясняю я, смаргивая слезы не только от облегчения, но и от ужаса и смятения.

– Никто такого не сделал бы, это просто ветер. Уверен, это…

– Я видела, что это сделал человек.

Похоже, он не знает, что на это сказать. Барри проводит руками по волосам и жестом указывает на дверь.

– Ну ладно. Давай выбираться отсюда, – говорит он, и я не знаю, стоит ли ему доверять.

Вдруг он психопат, собирается задушить меня и засунуть тело в пластиковый контейнер, если я подойду ближе? Чувствую себя зверем в западне. Продолжаю смотреть на треугольник света у двери за его спиной и думаю, не попытаться ли сбежать. В кого превратило меня это место? Может быть, он просто хочет взять вещи из хранилища, а я фантазирую.

– Мне надо забрать телефон… И принести те коробки в квартиру, – говорю я в надежде, что он отойдет от двери.

– Ой, давай я тебе помогу.

Он идет прямо к отсеку Генри. Меня охватывает облегчение, потому что Барри отошел от двери и ослабил оборону, я могу убежать и запереть его внутри, если придется. Но тут в голове всплывает вопрос: а откуда он знает, какой отсек принадлежит Генри? С какой стати?

Я стою за дверью и вдыхаю свежий воздух. Мне следовало бы сказать Барри, что он не обязан помогать, но я не хочу туда возвращаться без крайней необходимости и теперь, находясь на свободе и в безопасности, позволяю ему помочь. Он говорит, что придется вскрыть сетчатую дверь, чтобы достать ключ, но для этого понадобятся инструменты. Я сгораю от нетерпения, пока он звонит Касс насчет кусачек или еще чего-то там…

– Не отвечает, – говорит он, – но она не будет возражать, если мы вскроем дверь. Все равно она на последнем издыхании, а тебе ведь нужны ключи.

Он идет к своему отсеку, где висит с десяток мечей, выглядящих весьма неприглядно. Берет саблю с изумрудно-зеленой рукояткой и с силой ударяет по ржавому квадратику, к которому крепится замок на двери. Тот тут же вылетает из пазов и падает на пол.

Все это время я, все еще дрожа, наблюдаю за происходящим из-за входной двери, готовая сбежать, если Барри вдруг решит расчленить меня мечом, а этого я пока не исключаю. Но тут он улыбается, странно кланяется, взмахивая рукой как придворный шут, словно совершил великий подвиг, прислоняет саблю к деревянной балке и начинает вытаскивать коробки.

– Спасибо, – говорю я, когда он взваливает на плечо пару коробок.

Проходя мимо, Барри отдает мне телефон и несет коробки к моей квартире. Хотя я наконец-то убеждаюсь, что убивать он меня не собирается, я не предлагаю помощь. Может быть, я слишком остро реагирую, и кто-то просто закрыл дверь, чтобы дождь не затопил склад и не испортил чужие вещи, а меня не услышали, потому что лило слишком громко. Может быть. И Барри на самом деле просто пытается помочь. Бритва Оккама, как говорит отец. Это значит, что самое простое объяснение обычно оказывается верным, или что-то в этом роде. И все же…

Я вбегаю в квартиру и затаскиваю коробки внутрь – Барри ставит их на коврик у двери, держась на расстоянии. Смотрю на свой телефон, но там только сообщение от мамы и два пропущенных звонка от моей подруги Моники. Ничего от Каллума с обещанием соблюдать осторожность после моего предупреждения.

Я смотрю, как Барри поднимается по лестнице с тяжелой коробкой, наполненной книгами, и благодарю его, но в то же время не могу отделаться от ощущения, что в нем что-то не так. Он привлекателен, и на первый взгляд можно подумать, что в школе он был звездой, а сейчас у него несколько подружек и отдельный кабинет на работе, а по выходным он играет в гольф, но стоит ему заговорить… Даже не знаю. Он совсем как ребенок. Слишком стремится всем помочь, ему не хватает имеющейся у большинства элементарной способности понять, когда он подходит слишком близко или затягивает разговор. Он просто этого не понимает, и, пожалуй, это лучший способ его описать. Возможно, он безобиден. А может, и нет.

Когда Барри приносит последнюю коробку, я предлагаю ему деньги за потраченное время, должна же я что-то ему предложить, лишь бы не приглашать в дом.

– Ну нет, ни за что. Тебе пришлось пройти через такое. Я просто хочу помочь.

Прежде чем я успеваю ответить, раздается голос:

– Эй, девушка!

Мы с Барри поворачиваемся и смотрим вниз, там стоит женщина в белых брюках-капри, туфлях на каблуках, шелковой блузке и с ниткой жемчуга на изящной шее. Это Моника. Одной рукой она прикрывает глаза от солнца, а другая лежит на бедре.

– Я названиваю тебе целую вечность. Иду на бранч в «Парадизо» и хотела пригласить тебя. Ты больше не отвечаешь на звонки? – спрашивает она, пробираясь на каблуках по мокрому настилу у бассейна к лестнице.

Барри хлопает меня по руке и просит позвонить, если мне что-то понадобится, а потом уходит.

– Привет, – говорю я, крепко обнимая Монику, когда она входит в квартиру. – Прости, я…

Останавливаюсь, решив не рассказывать ей о том, что меня на несколько часов запер в подвале какой-то психопат, который меня преследует, и мне кажется, что здесь я потихоньку схожу с ума. Я рада видеть свою давнюю подругу, но сейчас хочу лишь одного – принять душ, чтобы смыть с себя те часы на складе, а потом долго рыдать в подушку, прежде чем смогу жить дальше.

– Ух ты, Анна. Вот это да. Это была его студия? Боже, я представляла что-то вроде романтичного лофта с кирпичными стенами и высоченными сводчатыми потолками с балками. Это что за разводы на потолке? Ну и ну.

– Не знаю, – отвечаю я. – Когда в прошлом году он показал мне квартиру, я думала аналогичным образом, но здесь он получал вдохновение, так что не мне судить.

Ну не должна же квартира производить настолько ужасное впечатление. То есть отчасти так оно и есть. Допустим, Генри снял бы такой лофт с видом на город, как описывает Моника, но он ведь писал суровые портреты – реальных людей, не приукрашенных. Это место что-то значило для него по непонятным для меня причинам, но у него они были, и я могу, по крайней мере, принять их. Когда кто-то сомневается в нем подобным образом, мне хочется защитить его, и Моника должна это понимать.

– Извини, – говорит она, вытаскивая бутылку шампанского из своей огромной сумки-тоута. – Просто… – Она озирается, подняв брови. – Это не то, чего я ожидала. Но я же принесла тебе бранч. Решила, тебе пригодится.

Она нервно приглаживает рукой гладкие черные волосы и оглядывается по сторонам, словно все вокруг слишком отвратительно, чтобы поставить сумку. Моника ведет себя немного… грубовато, что ли? Может быть, прямолинейно. Не знаю, какое слово тут подходит. Но я достаточно хорошо с ней знакома и понимаю, что главное в нашей дружбе – вести себя так, будто все нормально и достаточно просто выпить, и любая проблема решится. Болтовня о повседневной рутине и игнор ужасной реальности – вот способ пережить трудные времена, иногда именно такой друг и нужен – тот, кто не спросит, как ты себя чувствуешь. Не потому, что ей все равно, а целенаправленно, чтобы отвлечь и создать хорошее настроение.

Возможно, не это мне сейчас нужно, но шампанское и пустые разговоры о новом парикмахере Моники, «который делает потрясающее мелирование, но, к сожалению, переезжает на озеро Хавасу» и «что же ей теперь делать», не дают мне сойти с ума, поэтому мы вытаскиваем из кухонного уголка деревянный стул, ставим его на балконе рядом с уродливым металлическим и сидим, попивая из бумажных стаканчиков теплое игристое, разбавленное апельсиновым соком.

Внизу бассейновские девушки уже выносят складной стол, накрывают его клеенкой из магазина «Все за доллар» и расставляют одноразовые стаканчики, булочки для хот-догов и другие заготовки для пятничного барбекю.

Моника, должно быть, ошеломлена «Платанами», потому что ее губы сжаты, а глаза стреляют по сторонам. Она отмахивается от мухи, будто даже та – продукт этого грязного места и никогда не побеспокоила бы ее в более шикарном жилье.

– Так ты… здесь живешь? – спрашивает она.

– Нет. Ну то есть я разбираю его вещи, и квартира оплачена до следующего месяца, так что почему бы не перекантоваться здесь, пока продается дом.

– А потом куда? Ты ведь знаешь, что можешь жить у нас со Стивеном? Правда, сейчас у нас гостит его мать, но это только на неделю, слава богу. Она сказала Кэти, что ее Барби одеты как шлюхи, а потом заказала для них платья в деревенском стиле. Можешь себе представить, что их вообще шьют? Теперь Кэти играет в «Деревню амишей» или «Маленький домик в прериях», в общем, ее куклы ругаются на заднем дворе, и она хочет продать домик Барби с приличной прибылью. Так что, если тебе нужен риелтор… – говорит она, и я ухмыляюсь.

– Я серьезно, – продолжает она. – Если ты не хочешь возвращаться домой, у нас есть домик у бассейна. Ты будешь там сама по себе, можешь оставаться сколько захочешь.

– Спасибо. Я еще не решила, что буду делать.

Я не говорю ей, что до сих пор мечтаю просто уехать и скитаться по свету, а не покупать еще один дом в пригороде и умолять взять меня на выматывающую работу журналистом средней руки, хотя мне все равно не дадут эту должность.

– Мне просто нужно разобраться во всем и… понять, что произошло, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– А теперь скажи честно, ты уверена, что он сделал это не из-за тебя? Он был в депрессии. В смысле, я лишь надеюсь, что ты не винишь себя в…

– Не виню, – отрезаю я.

На мгновение я и забыла – никто ведь не знает, что это убийство. Я не могу ей сказать. Просто не в состоянии произнести это слово вслух. Мне надо узнать больше, прежде чем я вынесу это на публику и утону в сочувствии, вопросах и непрошеных советах. Я должна мыслить ясно и сосредоточиться. Ради Генри.

За спиной Моники с шипением вспыхивает спичка, моя подруга дергает головой и разливает свой коктейль на блузку.

– Блин! – вскрикивает она.

– Привет, дамы.

Это Бэбс в розовом халате и желтых шлепанцах. Она глубоко затягивается сигаретой и улыбается.

– Господи, – потрясенно выдыхает Моника и поворачивается ко мне за объяснением, а потом обратно к Бэбс.

– Вы курите? – спрашивает Бэбс.

Моника качает головой и снова смотрит на меня, подняв брови.

Бэбс перегибается через перила, и ее кашель почему-то переходит в смех. Она жестикулирует рукой с сигаретой.

– Малыш Кевин снова накакал в бассейн.

Мы смотрим вниз и видим, как беременная Кристал пытается выловить дерьмо крошечным сачком для бабочек и одновременно кричит Тиффани и Амбер, чтобы вылезали из бассейна, но те радостно пытаются прыгнуть бомбочкой прямо на плавающую кучку.

– У них будет конъюнктивит, – говорит Бэбс.

Моника таращит глаза, приложив руку к груди.

– Вы здесь недавно? – спрашивает Бэбс. – Меня зовут дядя Фестер. Добро пожаловать.

Она протягиват руку, но Моника бормочет «простите», пятится, пока не натыкается на дверь моей квартиры, и проскальзывает внутрь.

– Это не новый жилец, – объясняю я, – просто ко мне зашла подруга.

Прежде чем я успеваю последовать за Моникой, Бэбс спрашивает:

– Вы предупредили Каллума насчет Эдди? Я его сегодня не видела. Просто к слову.

– Предупредила, да, – отвечаю я и иду к своей двери.

– Вы не будете допивать? – спрашивает она, подбирая мой наполовину пустой стакан с коктейлем.

– Все ваше. А я убегаю.

За то короткое время, что я здесь, странности этого места почти начали казаться нормальными. Но теперь я вижу, как Моника смотрит на все свежим взглядом, и снова задаюсь вопросом: может быть, лучше уехать отсюда? Просто раздать все его вещи. Отдать картины, позвонить в Армию спасения, чтобы забрали остальное, и сесть на ближайший самолет до какого-нибудь пляжа. До куда угодно.

Это очень заманчиво, но, глядя на груду коробок, в которых поместилась вся его жизнь, я не могу этого сделать. Я всегда буду жалеть, что не попыталась разобраться, не постаралась понять, что случилось с моим милым Генри. И в голову приходит страшная мысль. А вдруг я не смогу уехать из города? Похоже, меня считают подозреваемой. А если так будет продолжаться годами и это окончательно разрушит мне жизнь?

Я докопаюсь до истины, черт возьми. Между страницами всех этих книг, фотографиями и рисунками должны быть ответы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я Монику, которая открывает и закрывает шкафчики на кухне.

– Ищу выпивку. Это место требует водки, а не шампанского. Какого хрена?!

На кухне всего четыре шкафчика, так что мини-бар Генри она обнаруживает очень быстро. Она моет покрытый слоем пыли бокал для мартини, хотя я не могу представить, чтобы Генри его купил, не то что использовал, и наливает джин и просроченный клюквенно-апельсиновый сок. Потом садится на табурет, потягивая коктейль, и снова рассматривает квартиру.

– Здесь еще остался лоразепам Генри? Я приняла бы таблетку. Как ты можешь тут жить?

Я перестаю рыться в коробке, которую взяла в руки, и смотрю на Монику. Откуда она узнала, что у Генри есть лоразепам? Это кажется странным, но, вероятно, есть простое объяснение.

– Я могла бы тебе помочь, – говорит она.

– Помочь?

– Проверить вместе с тобой коробки. Можем заказать еду с доставкой у «Джованни», а выпивки тут достаточно, так почему бы и нет. Мне только нужны какие-нибудь треники. Это же «Диор».

Она проводит руками по белым брюкам.

Я размышляю. Она не знает, что искать. Да я и сама не знаю. Уж точно не записку с признанием от убийцы, подписанную и заверенную нотариусом. Я пойму, что это то самое, когда увижу, но от помощи Моники хуже не будет. Она считает, что я просто рассортировываю все по кучкам – что отдать, а что оставить. Вообще-то, было бы даже неплохо. Какая радость заниматься этим в одиночку?

Мы заказываем сырную пиццу и смешиваем мартини, а у Моники хватает ума включить нейтральную телепередачу для фона – детективный сериал, который не вызовет у меня спонтанных рыданий, в отличие от большинства песен. Мы садимся на пол, начинаем отрывать хрустящий скотч и рыться в бесконечном хаосе. В основном там старые учебники, художественные принадлежности и холсты без рам, сложенные в аккуратные стопки, с пупырчатой пленкой между ними. Я упаковываю все это барахло обратно в те же коробки, рисую на них крестик и ставлю перед кухонным столом. Через пару часов Моника уже лежит на полу, копаясь в телефоне, да и я утомилась. Что, черт возьми, я вообще ищу?

Внимание привлекают несколько картин на другой стороне комнаты, я подхожу к ним и вытаскиваю портрет Моники.

– О, он всегда мне нравился, – говорю я, касаясь шершавой поверхности и вспоминая, как Генри рисовал Монику на вечеринке у озера, где было еще несколько пар, знакомых нам по церкви.

– Бог ты мой! Только глянь, какая я была жирная. Как будто проглотила рождественского гуся.

– Ты была беременна.

– И тем не менее.

На портрете она в голубом сарафане, улыбается, положив руку на живот, и смотрит на сверкающую воду.

– А мне нравится, – говорю я, садясь на краешек дивана, и вскрываю несколько больших коробок.

Ничего, кроме тряпья и кистей.

– Это тебе надо сохранить, его любимые, – говорит Моника, протягивая мне стопку старых грампластинок.

Я беру их и просматриваю. Нэт Кинг Коул, Дин Мартин, Гленн Миллер. От ее слов мои щеки становятся горячими и красными. Если бы это были его любимые песни, я бы это знала. А ей откуда знать? Генри ставил их только на званых ужинах, потому что так выглядел утонченным ценителем. Как это понимать?

– В особенности Дин Мартин, верно? Генри готовил дрянную пасту и пел You’re Nobody Till Somebody Loves You в деревянную ложку вместо микрофона. – Она смеется и напевает, а потом резко останавливается. – Прости. Боже, не могу представить, как же это тяжело. Черт. Прости.

Что происходит?

Откуда она это знает? Я видела, как Генри поет Дина Мартина в деревянную ложку, когда готовит ужин, но она? Какая-то бессмыслица. Хотя, возможно, я просто теряю голову от всего происходящего и не могу вспомнить. Он мог делать так десяток раз, когда я разливала напитки для гостей на террасе. Я веду себя нелепо. Начинаю бредить. Надо взять себя в руки.

– Это… Да, надо их сохранить.

Я кладу пластинки аккуратной стопкой на диван и отпиваю мартини. Следует сделать перерыв.

Моника рассеянно трясет над полом старую книгу в кожаном переплете (как мы делали весь день) в поисках спрятанных фотографий, а потом переворачивает ее и перелистывает несколько страниц. И тут я вижу, как ее лицо вдруг вытягивается. Она закрывает книгу и смотрит на обложку, затем снова открывает и быстро запихивает в стоящую рядом коробку.

– В чем дело? – рявкаю я.

– А что? – Моника делает чудовищную попытку притвориться, будто ничего такого не увидела. – Блин.

– И? – Я подхожу к ней, и она встает, словно хочет меня остановить. – Моника. Я серьезно. Какого хрена?

– Это… Кажется, это дневник. Если только он не писал прозу. Он… писал? Может такое быть?

– Писал стихи. Мы ведь познакомились на поэтическом семинаре в колледже, сама знаешь. А не… В чем дело?

– О боже, точно. Наверняка так и есть. Вполне логично. Забудь. Старые дрянные стихи…

Она пытается выдавить смешок, но я выхватываю книгу и несу к дивану.

Открываю ее, кладу на колени и ищу, из-за чего Моника сделала такое лицо. Через несколько секунд я вижу. В том или ином виде это на каждой странице.

– Господи!

Я прикрываю рот рукой.

– Наверняка есть какое-то объяснение, например…

– Это не поэзия, это…

Я встаю. У меня перехватывает дыхание. Лицо немеет, руки дрожат.

– Мне надо выйти, – бросаю я, хватая ключи. – Прости, я… Мне просто надо выйти отсюда.

– Конечно. Я понимаю. Я…

Моника быстро хватает сумку, бросив свои туфли и коктейль, и следует за мной. Заперев дверь, я бросаюсь бежать.

– Прости, – повторяю я и мчусь к машине, понятия не имея, куда поеду.

На краткий миг мне хочется побежать к Каллуму, не понимаю почему. Его автомобиль на месте, но свет в квартире не горит, и я решаю его не беспокоить.

Я сажусь в машину и еду куда глаза глядят, молочу по рулю кулаками и гоню по извилистым пустым дорогам, пока не понимаю, куда надо ехать.

Как он мог взвалить это на меня? Что же ты наделал, Генри?

12

Касс

– Что это значит? – на выдохе произносит Каллум, подбегая к Эдди, и опускается на колени.

Я в смятении отшатываюсь, потому что сначала мне кажется, будто Каллум обнимает Эдди или что-то в этом роде, а я ожидала совсем другой реакции. Но потом понимаю, что он делает искусственное дыхание.

Я никогда такого не видела в реальной жизни, и выглядит это очень жестко – Каллум со всей силой нажимает Эдди на грудь и вдувает воздух. На полке лежит стопка детских полотенец для бассейна, и Каллум хватает одно, чтобы остановить кровотечение.

Я не говорю ему, что это бесполезно. Слова просто не идут. Сажусь на диван и накрываю голову руками. Мне хочется заткнуть уши, чтобы не слышать звуки, которые он издает, хочется заорать. Но вместо этого я тихо рыдаю в ладони. Через несколько минут все затихает, я поднимаю голову и вижу, как Каллум привалился к стене рядом с телом.

– Господи, – раздается его шепот. Он весь в крови. Кровь вокруг его рта, на щеке, стекает на белую рубашку. – Он умер.

Я продолжаю плакать, сначала тихо, а потом перехожу на неконтролируемые рыдания вперемешку с икотой. Пытаюсь объяснить, как это случилось, но не могу восстановить дыхание.

– Он пытался меня убить.

– Что?!

Каллум оглядывается по сторонам, видит ножницы на полу у стола, отметины у меня на шее.

– Да, я виновата, но я просто… Это вышло случайно. Он меня душил, Каллум. Ты должен мне поверить. Я только защищалась. Он…

Я умолкаю, не зная, что сказать, от всего произошедшего голова до сих пор плывет.

– О господи, что… почему?

Каллум поднимается с пола и садится напротив. Смотрит на меня со страхом и смятением. Берет со стола тряпку и вытирает с лица кровь, качает головой, как будто все еще не может поверить своим глазам, глядит на свою рубашку, заляпанную кровью Эдди. Никак не может прийти в себя от потрясения.

– Ты что, вела с ним дела? – спрашивает он.

– Вела дела? Нет. Что это вообще значит? Я не… Я даже не…

– Наркотики. Ты покупала у него наркоту? Почему он на тебя набросился?

– Наркотики? – переспрашиваю я, вытирая мокрые щеки краем майки.

– Так ты не знаешь, кто он?

– Господи, Каллум. Что ты мелешь? – Встаю и расхаживаю по офису. – Я знаю, кто он. Говнюк Эдди. Придурок из сто третьей. Я обнаружила, что он бьет Розу, и сняла это на видео. Вчера вечером на телефон. И показала ему. Только что. Я… сказала, что заявлю на него, если он не оставит ее в покое. Вот и все.

– Боже мой!

Теперь уже Каллум обхватывает голову руками.

– Что такое? Я расскажу полиции правду, что он… Я могу объяснить – он схватил меня за горло. – Пытаюсь говорить, но задыхаюсь, и всхлипы смешиваются с сипением, когда я в панике хватаю ртом воздух. – О господи.

– У кого-нибудь еще есть ключи от офиса?

Я качаю головой, не понимая, почему он спрашивает.

– Только у владельца, живущего в Фениксе. У жильцов ключей нет. А что?

– И обе двери заперты.

Он проверяет замки и расправляет опущенные жалюзи. Потом резко останавливается и, вытаращив глаза, указывает на камеру, висящую над столом.

– Отключена, – говорю я. – А что? В любом случае все узнают, когда я вызову полицию. Надо позвонить немедленно, иначе копы решат, будто я что-то скрываю или лгу, они всегда это подозревают, сам знаешь. Особенно если кто-то столько времени ждал… О господи, я убила человека.

Прежде чем я снова расклеиваюсь, Каллум прерывает меня.

Прикладывает палец к губам, чтобы я замолчала. Садится на диван и смотрит на Эдди. Я опускаюсь напротив, раскачиваюсь, приглушенно всхлипывая, и качаю головой, словно не могу поверить в происходящее.

– Послушай, ты должна успокоиться. Мы в полной заднице. Так что постарайся взять себя в руки, и я кое-что тебе объясню.

Его слова пугают еще больше, чем то, что я сейчас совершила.

– Этот парень… не просто опасен, не просто связан с десятком людей, которые завтра же могут отрезать нам обоим головы и выкинуть в мексиканской пустыне. Он из картеля. И если я не ошибаюсь насчет этого, если кто-нибудь свяжет нас с его смертью, нам крышка.

– Что за ерунда? Да ты меня разыгрываешь, это полная бессмыслица. Во-первых, откуда ты вообще это взял и… Ты же ничего не сделал! Просто хотел помочь, так что у тебя проблем нет. Это я в заднице.

– Все видели, как я угрожал ему у бассейна, а теперь я весь в его крови. И… Я искал информацию о нем в интернете. Мне сказали, что он может быть… что мне надо быть настороже, так что я погуглил. В школе у меня было полдня свободно, и, когда ученики ушли, я выяснил все про него на школьном компьютере. Черт! Вот блин!

– И что? Что там такого? О чем вообще ты говоришь? Эдди мертв, а копы узнают, кто он, и, если он так опасен, поверят, что все произошло случайно и он мне угрожал. Вот и хорошо. Это же отлично, правда?

– Нам надо волноваться не о копах, – говорит он, я встаю и начинаю расхаживать по офису, задрав голову к потолку, чтобы успокоиться и уложить в голове то, о чем он толкует.

– Не понимаю, что все это значит. Вот, смотри…

Я хватаю сумку Эдди и начинаю высыпать его вещи на пыльный кофейный столик.

– Он же дальнобойщик, тут карты, порнуха и «Ред булл»… – бормочу я как безумная, но резко останавливаюсь.

Мы оба замираем, увидев, что на самом деле на стол падает пакет, набитый маленькими перемотанными скотчем мешочками с белым порошком и три пачки стодолларовых банкнот, стянутых резинкой.

– Господи, господи, господи… – в ужасе мямлю я. Встаю, потом сажусь и опять встаю, подхожу к креслу, пытаясь дышать. – Надо вызвать копов, прямо сейчас.

– Черт, – говорит Каллум. – Он ведь работал не один, сама знаешь. И что будет, когда твое лицо появится во всех новостях? Поверь, я не меньше тебя хочу позвонить копам и выбраться отсюда, но давай хоть минуту подумаем.

Я громко выдыхаю, беру открытое пиво и залпом выпиваю.

– Блин, блин, блин. – Я пытаюсь взять себя в руки. – Откуда ты знаешь, кто он? Как ты мог это узнать?

– От Анны.

– От Анны? Жены из двести третьей?

– Кто-то сказал ей, что видел, как он… Вроде как убрал кого-то.

– Убрал кого-то? Типа кто-то видел, как Эдди убил человека?

– Ага, и она сказала, что причина была менее веской, чем унижение, которому я его подверг на глазах у всех у бассейна, и мне стоит быть настороже.

– Но ты искал его в интернете. А там ведь не напишут, что он из картеля. Так что ты нашел, почему решил, что он так опасен? Что у тебя есть, кроме слухов?

Прежде чем он успевает ответить, я слышу стук в дверь офиса. Лицо Каллума становится белым как полотно, никто из нас не двигается с места.

– Касс? – зовет тонкий голосок. – Это Синатра. Пришел за «Хэппи милом».

Я хватаюсь за сердце, сажусь напротив двери и гляжу в затылок Эдди. По его бледной шее течет струйка крови. Я представляю, как входит малыш Фрэнк и видит это, и к горлу подступает рвота.

– Твою мать! – шепчу я.

– Кто такой Синатра? – одними губами спрашивает Каллум, а я лишь качаю головой.

Он пригибается в полумраке за диваном, и мы оба неподвижно застываем.

– Касс? Я согласен на филе-о-фиш, или что еще вам придет в голову. Если вы забыли, ничего страшного.

По моему лицу катятся слезы, я прижимаю руку к груди, заставляя себя молчать.

– Ну ладно, жаль. Пока, – пищит голосок, и я слышу шаги по бетонной дорожке, а когда звук пропадает, падаю на колени.

Каким-то образом рыдания сменяются оцепенением, а потом раскаленной яростью.

– Он мертв, – шепчет Каллум.

– Что?

– Эдди Бакко.

– Правда? Да пошел ты.

Я вскакиваю. Плевать мне на гипотетическую опасность, когда есть реальная. Может, Эдди и связан с бандитами, которые отрежут мне голову. Но это еще неизвестно. А если я сейчас же не вызову копов, то совершенно точно попаду в тюрьму.

Каллум вытаскивает из кучи на кофейном столике бумажник Эдди и протягивает мне.

– Я в том смысле, что Эдди Бакко умер два года назад, его убили. Тогда кто он?

13

Анна

Не могу дышать, не могу думать. Я просто еду по двухполосному пустынному шоссе, пока не наступают сумерки, и останавливаюсь в баре в соседнем городке. Мне хотелось бы поехать к родителям, но я две недели после смерти Генри провела у них в гостевой комнате в позе эмбриона и не могу заставить себя вернуться или даже сказать про это. Единственный человек, который мне нужен, – это Генри. Именно с ним мне хотелось бы об этом поговорить, но, даже если бы он был рядом, это стало бы невозможно, потому что именно он меня предал.

Я сижу в дальнем углу бара «Свалка». Здесь пахнет несвежим пивом и мочой. Несколько пьяных парней в ковбойских сапогах сидят за барной стойкой, скрючившись над своими стаканами, музыкальный автомат играет Джорджа Стрейта, конкурируя с бейсбольным матчем по телевизору. Все кругом – лишь белый шум и одиночество. Я заказываю пиво и смотрю на дневник, лежащий на облупленном столе с виниловым покрытием. И снова открываю его дрожащими руками.

Некоторое время Генри писал почти каждый день, а потом перешел на пару раз в неделю. Записи начинаются год назад – еще до того, как он устроил студию в «Платанах». Я читаю первую:

Я просто чудовище. Как я могу испытывать такие сильные чувства к кому-либо, кроме жены, моей невероятной жены? Я знаю, мне лучше отойти от нее подальше и вести себя как подобает… особенно ради Анны. Но я никогда прежде так не любил и даже не знал, что такое возможно. Звучит ужасно.

Он был поэтом и художником и всегда говорил, что вести дневник – значит уделять время себе и показывать, чего хочешь от жизни, поэтому наличие записей меня не удивило. Хотя я всегда предполагала, что он пишет о своих идеях, целях и маршрутах путешествий. Иногда он так и делал, писал о том, что мы увидим в такой-то стране, когда отправимся в путешествие. Он говорил, что и я должна вести дневник – хотя бы просто перечислять то, за что благодарна жизни, поскольку научно доказано – это способствует здоровью, счастью и так далее.

В самых смелых предположениях я не ожидала найти вот это. Мы полностью доверяли друг другу. Были лучшими друзьями. Конечно, последняя пара лет выдалась нелегкой, мы начали меняться и отдаляться друг от друга, но я была уверена, что это временно.

Продолжаю читать дальше.

Никто не может представить нас вместе. Никто не поймет. Так нельзя, я знаю, знаю, знаю. Сколько бы раз я ни рисовал ее, снова и снова, может быть, в сотый раз, я не могу насытиться. Я покрываю свою студию мазками ее тела, и тоска по ней вызывает эйфорию и боль одновременно, а потом приходит стыд. Я не имею права так поступать.

Закрываю тетрадь и заказываю двойную порцию виски. На мгновение кажется, что я заору, зарыдаю и начну вырывать страницы, но я этого не делаю. Просто цепенею. Слишком много навалилось всего сразу, и потрясение вызывает всплеск адреналина и волны тошноты. А потом возникает множество сложных вопросов.

Неужели я такая дура, что ни о чем не догадалась? И вся моя жизнь состоит из лжи? Я знаю, Генри хороший человек, но жил ли он двойной жизнью или это был просто кризис? Временное помутнение, которое я должна простить? Не пытался ли он любыми способами вырваться из лап депрессии, просто почувствовать себя лучше, ощутить, что жив? Или он на самом деле влюбился?

Заходят несколько мужчин с обветренными лицами и в грязных рабочих ботинках. Рабочий день окончен. Из музыкального автомата раскатывается песня группы REO Speedwagon… «Я больше не могу бороться с этим чувством»… Меня передергивает. Отталкиваю виски. Внезапно я решаю, что нужно сохранять ясный ум. В спиртном и жалости к себе я могу утонуть и позже, чего вполне заслуживаю. Но сейчас надо подумать.

И вопрос, на который мне нужно знать ответ, таков: почему эти гребаные «Платаны»? Генри объяснил выбор именно этого места для студии дешевизной и желанием что-то изменить на некоторое время. Не то чтобы он не мог заплатить больше. Недавно он продал пару картин, хотя, конечно, зарплата учителя – сущие гроши, а я еще не нашла работу, но у меня были неплохие сбережения, а у него – удачная выставка. За его картину «Долгая зима», портрет пожилого бездомного с щербатым лицом и тоской в глазах, на выставке заплатили двадцать пять тысяч, после этого Генри нашел свою модель и дал ему несколько тысяч.

Он и правда просто услышал, что здесь дешево? Или, может быть, ему понравилась мрачная атмосфера, а потом, как дополнительный бонус, частная студия, где можно встречаться с этой женщиной, рисовать ее и спать с ней. Или он выбрал студию из-за нее? Генри утверждал, что узнал об освободившейся квартире от Каллума. Или он познакомился с той женщиной, когда после школы пошел на барбекю у бассейна по приглашению Каллума, а потом сам все устроил?

Смутно припоминаю: в День поминовения я собиралась приехать сюда вместе с ним. Кто-то из учителей хотел поплавать в бассейне и приготовить барбекю. Не помню, почему я не поехала. Кажется, была в командировке. А через несколько недель Генри упомянул о студии. Так с чего же все началось?

Сейчас мне надо выяснить две вещи. Знает ли кто-нибудь женщину, которая не живет в «Платанах», но часто здесь появляется? Бассейновские девушки любят посплетничать. Узнать будет нетрудно.

А потом я найду эту Майру Медфорд, школьницу, о которой говорил Каллум, упомянув слухи. «Я знаю, так нельзя, – пишет он в дневнике. – Никто не может представить нас вместе». Неужели он действительно так поступил с нами, с ней, с собой? С собственной ученицей?!

Я достаю из кармана телефон и набираю в поиске: «Майра Медфорд школа Ваднайс». Имя достаточно редкое, и я знаю школу и город, так что сразу выскакивают фотографии. На первой – рыжая девушка с бледной кожей и россыпью веснушек на носу. Тонкая фигурка, нежная красота. Она в спортивном купальнике и держит в руках серебряную медаль. Еще несколько фотографий показывают, как она ныряет с бортика бассейна, профессионально выгнувшись, чтобы погрузиться в воду с наименьшим количеством брызг и плыть брассом. Похоже, это ее любимый стиль плавания. Есть и другие групповые фотографии с командой пловцов, которые в этом году поедут на чемпионат штата. Майра, рыжеволосая пловчиха. Теперь я знаю ее в лицо. Может, именно она его наваждение?

Я оставляю на столе двадцатку и выхожу из бара, не обращая внимания на двух уродов, кричащих мне вслед что-то вроде «милашка» или «куда ты, детка?», а после сажусь в машину. Нужно вернуться в «Платаны» и найти Каллума. Выудить из него больше информации о той девушке или ее адрес будет нелегко, но стоит попытаться.

Когда я приезжаю на парковку, у бассейна роятся жильцы, готовящиеся к пятничному барбекю. Роза отгоняет мух от картофельного салата, Бэбс наливает водку в чашу для пунша. Дети бегают и воруют печенье со стола, избегая шлепков по рукам от отвлекшихся матерей.

По пути к своей квартире я замечаю, что почтовый ящик Каллума перед офисом открыт. А сумка, которую он всегда носит через плечо, лежит внизу. Я закрываю дверцу ящика и осматриваюсь. Он как будто проверял почту перед тем, как его похитили инопланетяне, по крайней мере, я ощущаю эту жутковатую атмосферу.

Сначала пишу ему сообщение и спрашиваю, можем ли мы поговорить. Он не отвечает. Может, просто положил сумку на минутку и заглянул в офис. Я подхожу к двери офиса и поворачиваю ручку. Заперто. Дверь никогда не запирают. Обычно она распахнута настежь, а жильцы слоняются туда-сюда.

– Ау! – Я стучу пару раз. – Каллум? Касс? Вы тут?

Я точно слышу внутри какие-то шорохи. Кажется, даже шепот, но никто не отвечает. Есть еще дверь с другой стороны, как я помню, и огибаю здание. Там явно что-то происходит. Я чувствую.

14

Касс

После того как Каллум разложил на столе многочисленные водительские права Эдди и мы принялись искать все имена на офисном компьютере, раздается стук. Кто-то барабанит в дверь. Это Анна. Она зовет нас обоих, но через несколько мгновений ее шаги удаляются по дорожке, и я выдыхаю.

Когда задняя дверь начинает открываться, мое сердце уходит в пятки с такой скоростью, что едва не подгибаются колени. В голове гудит, перед глазами вспыхивают искры, и кажется, я грохнусь в обморок. Конечно, дверь заперта, но всего лишь на цепочку, поэтому она приоткрывается на щелочку.

– Есть кто? – снова кричит Анна.

Каллум вскакивает и тут же застывает, закрыв рот руками и нависая над офисным креслом. В своей неподвижности он похож на манекен. Я прячусь за стеной, отделяющей переднюю зону с диваном и журнальным столиком от маленькой подсобки с задней дверью. Ни один из нас не шевелится и не дышит. Как она вообще узнала, что здесь есть черный ход? С другой стороны здания, где я паркуюсь, только камни и грязь. Дверь и заметить нельзя, если не притаиться поблизости. Анна не из тех, кто вынюхивает.

– Ну ладно, – говорит Анна. – Как хотите.

Еще несколько мгновений я слышу шорох. Сквозь щель в двери проникает голубоватый свет от мобильного телефона, а потом тухнет, и ее шаги снова удаляются.

Тренькает телефон Каллума, мы по-прежнему не двигаемся с места, но он смотрит на стол, где вспыхивает экран телефона. Я бросаю на Каллума многозначительный взгляд. Какого черта? Анна пишет ему? Зачем? Проходит еще пара минут, и я на цыпочках подхожу к столу, а Каллум снова садится за компьютер и берет в руки мобильный.

– Она пишет: «Твоя сумка у меня, нам надо поговорить», – шепчет он и пожимает плечами.

– Проклятье, Каллум, ты же не…

Нет нужды заканчивать предложение, он понимает – я спрашиваю, нет ли между ними чего, и вдруг чувствую укол сожаления, вспомнив, что он недавно потерял жену.

– Шутишь, что ли? – шепчет он.

– Извини. Ладно, просто не отвечай. Черт. Давай просто… Ты что-нибудь нашел? – спрашиваю я, снова сосредоточившись на поиске имен с документов.

Каллум вздыхает и снова смотрит на права из сумки Эдди. Первое имя – Рэндалл Монт, тридцать три года, из Бозмена, штат Монтана. Каллум набирает имя, и тут же получает результат. То же лицо всплывает в нескольких новостях двухгодичной давности. Умер. Убит. Не веря своим глазам, я просматриваю несколько абзацев. Его заживо сожгли в пустыне вместе с машиной. Останки идентифицировали по записям стоматологов.

Мы молчим. Трясущимися руками Каллум набирает следующее имя из стопки удостоверений.

Курт Уолтерс, сорок шесть лет, из Ньюпорта. Снова появляется лицо. Мертв. Убийство. Застрелен у собственного дома, похоже на казнь.

– Твою мать! Что все это значит? – сиплю я, потому что кричать нельзя.

Каллум берет следующее удостоверение и показывает его мне. Сердце замирает. Я охаю и закрываю рот рукой. Там фотография Эдди Бакко. Его лицо, только настоящее имя… Виктор Бесерра?

Я хватаю бумажник Эдди и смотрю на удостоверение, которым он пользовался, то, где он Эдуардо Бакко, и, держа его в руке, рядом с правами Виктора Бесерры, сажусь рядом с Каллумом.

– Вот черт, – говорит он.

– Права Эдди принадлежат человеку, который на него похож, если не присматриваться, он мог бы сойти за него. Но Эдуардо Бакко из Альберты, Канада, мертв. А на самом деле Эдди – это Виктор Бесерра.

– Значит, он… – начинает Каллум и умолкает.

Может, не хочет произносить вслух, что тело на полу офиса принадлежит Виктору. Он хранил документы своих жертв, и теперь слова о картеле и опасности звучат очень весомо.

Каллум печатает остальные имена с документов. Рональд Хардин, Джимми Диас, Альберт Башир… Все мертвы. Имена сопровождаются длинными историями о нераскрытых убийствах, наркопреступлениях, связями с картелем или наркодилерами низшего звена.

От шока с моих губ срывается смешок. Мы определенно связались не с тем парнем.

– Значит, мы, считай, уже покойники, – говорю я, опираюсь руками на стол и опускаю голову, пытаясь отдышаться.

Телефон мертвеца звонит, и от этого звука мы оба подскакиваем. Опускаю взгляд на светящийся экран, жужжащий на кофейном столике.

– Неизвестный номер, – говорю я, и мы оба просто смотрим на телефон, пока он не замолкает.

На улице сигналит машина. Я хватаюсь за грудь, чувствуя, что от напряжения у меня вот-вот будет сердечный приступ. Выглядываю сквозь жалюзи и вижу с другой стороны улицы черную машину с тонированными стеклами. Телефон снова звонит.

– Не трогай его, – шепчет Каллум.

– С какого хрена я буду его трогать?

Телефон умолкает. Мы не двигаемся. Он звонит в последний раз, а когда наконец перестает, черная машина с визгом шин уезжает.

Я падаю на диван.

– Нам крышка.

– В общем… – мямлит Каллум. – Эдди, Виктор – как бы его ни звали, он работает не один. Так я думаю. Если в новостях тебя… нас… свяжут с… пусть даже это самооборона, случайность, убийство по неосторожности, роли не играет. Мы убили одного из их главных боссов. И это… кошмар. Но какие у нас варианты? Не знаю. Наверное, надо позвонить в полицию. Что еще мы можем?

– Как мы объясним большой промежуток времени между смертью и вызовом копов? Они же сумеют это выяснить, сам знаешь.

Вижу, как ручеек крови добрался до моих шлепанцев и собирается в лужицу вокруг.

– О господи, – завываю я, подскакиваю и сажусь на стол, скидывая шлепанцы. – Боже мой!

– Ладно, успокойся, – говорит Каллум. – Мы должны сохранять ясную голову. А теперь послушай. Полиция выяснит, кто он, и поверит тебе, когда ты скажешь, что запаниковала, увидев его документы, и не знала, что делать. Я не стал бы волноваться, что тебя арестуют. Я беспокоюсь из-за…

– Мести, – завершаю предложение я.

– Это в тысячу раз хуже, чем тюрьма.

Представляю, как однажды ночью, пока я сплю, фигура в черном тихо взламывает оконную задвижку и проникает в комнату, одним быстрым движением перерезает мне горло от уха до уха, а потом выкидывает мое тело в мусорный бак, наполненный каустической содой, и через пару часов я растворяюсь до состояния минерального масла, после чего меня вываливают в Рио-Гранде. Что же я наделала, что я наделала?

– Так, – говорю я. – А если мы не вызовем полицию?

Я слышу, как с наступлением сумерек на площадке у бассейна появляется все больше людей – перекрикиваются дети, отчетливый гортанный смех Бэбс разносится над гулом разговоров, лает собака в сто девятнадцатой квартире. В воздухе витает аромат жареного лука. Там ждут нас обоих.

– Господи… В смысле, я понимаю. Понимаю, о чем ты, но мы не сможем. Мы не… У нас нет ни малейшего представления о том, как… как сделать что-то в этом роде. Черт. Нет. Это слишком… Я даже не знаю. Я тоже на секунду об этом подумал, но теперь не знаю.

– Он же просто гребаное чудовище, так? – говорю я, и Каллум кивает. – Значит, мы не сделаем ничего ужасного, если просто… никому не расскажем.

Мне тут же хочется взять свои слова обратно, позвонить в полицию, повернуть время вспять, чтобы я никогда не видела, как он бьет жену, не вмешивалась и, если уж на то пошло, никогда не переезжала в эту поганую, богом забытую дыру.

– Его жена наверняка в курсе. Роза. Она в деле, – говорит Каллум, выпрямляясь и снова разглядывая права Эдди Бакко.

Потом опять набирает имя в поиске и листает ссылки.

– Эдуардо Бакко был убит более пяти лет назад, так что, если Виктор пользуется его документами с того времени, а женился на Розе года четыре назад… Какова вероятность, что она знает, кто он? И чем занимается? Она считает его Эдди, ничего не подозревает. Или нам следует беспокоиться и насчет нее? – спрашивает Каллум, отодвигает кресло от стола, запрокидывает голову и проводит руками по лицу.

На мгновение мне кажется, что он может закричать, но потом он резко встает и смотрит в окно. Выглядывает сквозь жалюзи на бассейн и людей, собравшихся на площадке.

– Не думаю, что она в курсе. И ей нужно заботиться о ребенке. Вряд ли она в деле, – начинаю я, но потом резко заканчиваю: – Но это не играет роли, потому что она и не узнает.

– Это может сыграть роль, – возражает он. – Она знала, что он придет сюда? Знала, что ты задумала?

– Нет. Нет. Он собирался уехать на две недели. Уже почти это сделал. О господи, точно! Он же уезжал… Никто и не спохватится. У нас есть время, не две недели, но пара дней точно, прежде чем возникнут вопросы, так ведь? – говорю я, сама не понимая толком, о чем я.

Несколько минут мы оба молчим, размышляя, представляя в голове возможное развитие событий.

– Это безумие, – наконец бормочет Каллум.

– Нельзя просто сидеть здесь вот так. Нас ждут снаружи, и… люди заметят опущенные жалюзи и запертую дверь. Это вызовет подозрения. Надо что-то делать.

Я чувствую, как меня снова захлестывают волны паники.

– Мы позвоним в полицию, Касс, – говорит он, но тут же добавляет с сомнениями в голосе: – Так ведь? Черт. Я не знаю.

Он раздраженно рычит.

Я начинаю говорить, до конца не осознавая, что делаю:

– Мы вытрем его телефон и положим обратно в машину. Конечно, не будет ничего странного в том, что ему позвонили сюда, как покажет биллинг телефона, а потом кто-то его подвез, и пикап остался здесь.

– Кто-то его подвез, – мрачно смеется Каллум. – Та машина с другими наркобаронами и убийцами должна была подвезти его на обычную работу дальнобойщика. Ага. Точно. Как такое вообще возможно? С нормальными людьми такого не должно происходить. Это же…

Он накрывает голову руками и умолкает.

– Прямо у задней двери стоит моя машина. А если… завернуть его во что-нибудь? У задней двери есть шкаф с постельным бельем. Можно оставить его там, пока не стемнеет, а потом перетащим его в машину.

– Господи, – выдыхает Каллум, но переводит взгляд на шкаф – явно обдумывает мои слова.

Какие у нас варианты? Он же чудовище. Ужасный человек. И наш гражданский долг – убрать его с улиц. Я мысленно повторяю эти слова.

– Зачем навлекать на себя месть… скорее всего, нас просто убьют за то, что мы случайно перешли дорогу этому психу. Он в любом случае мертв. Либо мы рискуем жизнью, рискуем, что однажды нас зарежут во сне, либо просто никому не скажем. Это была самозащита. Мы не сделали ничего плохого. Только он виноват в том, что мы попали в такой переплет.

– Ладно, – буркает Каллум.

– Что-что?

Я даже не знаю, хочу ли, чтобы он согласился, от всего этого у меня голова идет кругом и подташнивает.

Но потом мы смотрим друг на друга – решение принято. Угроза слишком велика. Я думаю обо всех именах, которые мы искали на офисном компьютере, и о том, как это нас уличает, но твержу себе, что никто нас не заподозрит и никогда этого не обнаружит. И все-таки снова сажусь перед экраном и говорю Каллуму, чтобы оттащил Эдди в кладовку, а я принесу чистящие средства и простыни.

– На вечеринке будем присутствовать по очереди, – предлагаю я. – Я займусь уборкой, а ты скажешь, что мне позвонил владелец с сообщением о протечке в одной из пустующих квартир, но я еще приду. Как только засветишься на вечеринке, незаметно ускользнешь, а я загляну ненадолго, чтобы все выглядело нормально, потому что, если кто-то вспомнит этот вечер и скажет, что нас не было или мы вели себя странно… Если начнется переполох, никто не должен вспомнить, что мы вели себя необычно.

Молча соглашаясь, он кивает.

Когда Каллум хватает Эдди за подмышки и тащит по бетонному полу, оставляя за собой след из красных полос, я с трудом сдерживаю рвоту. Каллум бледен как полотно, я вижу, как он пытается дышать глубже и успокоиться.

Закрыв Эдди в кладовке, Каллум снимает пропитанную кровью рубашку и стирает ее в раковине. У стен в кладовке стоят коробки с одеждой и прочим барахлом, которое оставили те, кто переехал отсюда, и я говорю Каллуму, чтобы нашел себе футболку. Он выходит оттуда в бледно-зеленой рубашке, с полными страха остекленевшими глазами.

– Господи, – выдыхает он.

– Да, – шепчу я. – А теперь иди.

Каллум выскальзывает через заднюю дверь.

Дрожа, я иду к кладовке и наполняю ведро водой и чистящим средством. Вытаскиваю с полок все полотенца и выливаю бутылку средства для мытья полов на кровь, пока она не становится розовой и прозрачной. Затем опускаюсь на колени и начинаю тереть пол, пока дрожь не превращается в неконтролируемые всхлипы, и я трясусь в рыданиях, как никогда прежде.

15

Анна

Клянусь, я что-то слышала в офисе. Жалюзи были закрыты, а двери заперты, что само по себе странно, но еще эти шорохи… Я уверена. Бросаю сумку Каллума на столик у двери и оглядываюсь по сторонам – теперь квартира кажется совсем другой, чем несколько часов назад. Совершенно незнакомой. Она больше не наполнена запахом Генри, его работами и личными вещами, которыми я дорожу, теперь здесь только возможные улики и подозрения.

Если он рисовал ее сотни раз, где, черт возьми, все эти картины? Ни в нашем доме, откуда я забрала все вещи, ни в гараже, ни среди его вещей из школы, ни в кладовке их нет. Я обшарила каждый дюйм. У стен сложены бесчисленные стопки портретов на холстах и бумаге.

Хватаюсь за ближайшую стопку и начинаю перебирать. В основном это лица незнакомцев: тех, кто позировал для него бесплатно, бездомных, которых он кормил в обмен на портрет, жильцов «Платанов». На холсте размером восемь на десять во все зубы улыбается Бэбс. В руках у нее джин с мартини, а на шее намотано красное боа. Несколько картин – как будто запечатленные мгновения. Он нарисовал женщин, играющих в карты у бассейна, и оранжевые полосы заката на горизонте за домом. Нет ни одного лица, нарисованного больше одного раза, не говоря уже о сотне раз.

Отодвигаю стопку в сторону и просматриваю другую – то же самое. Большую часть этих портретов я уже видела. Некоторые не закончены. Ни на одном лица не повторяются. Я не понимаю. Зачем ему столько?

Лежу на полу и смотрю на потолочный вентилятор. Пытаюсь разобраться, на кого я больше злюсь – на Генри за то, что он сделал с нами, или на себя за то, что ничего подобного не подозревала из-за своей отстраненности. Каким образом я внушила ему, что если он полюбит кого-то другого, то все равно останется со мной? Должна признать, в последние несколько лет мы скорее были лучшими друзьями, чем пылкими любовниками. Смогла бы я понять? Отпустила бы его? Простила бы и сказала, чтобы завел семью, о которой мечтал? Он в это не верил, иначе не стал бы скрывать. Если быть честной с собой, я не могу предсказать свою реакцию. Наверное, просто вцепилась бы в него еще крепче, пока не задушила наши отношения. Он был для меня всем. Чего бы ни хотел Генри, он ни за что не разбил бы мне сердце, и оно болит при одной мысли об этом. Я совершенно измучена.

Из чьей-то блютус-колонки у бассейна тихо звучит песня Sweet Home Alabama. В жарком вечернем воздухе витает сладкий и насыщенный аромат дыма, с вечеринки доносятся гул разговоров и смех. Я выскальзываю на балкон и сажусь на уродливый стул. Роза и Кристал играют в карты, парень с татуировкой на лице переворачивает гамбургеры на мангале, Джеки пытается впихнуть в Эрла-младшего кукурузу в початке, но он бросает ее в бассейн, и все девчонки визжат.

Мэри из сто девятой уговаривает грустного мальчика поиграть с другими детьми, а Гвен, с которой я уже однажды встречалась, танцует в бюстгальтере от бикини и обрезанных шортах. В такт медленной музыке она размахивает над головой стаканом с синей газировкой, пытаясь привлечь внимание мужчин. Потом я вижу Барри, он тоже замечает меня и машет руками. Черт.

– Анна! – Пританцовывая, он поспешно вытаскивает из холодильника с ледяной водой бутылку «Короны» и жестом зовет меня спуститься к ним. – Приходи! Теперь ты член нашей семьи!

Как это ни ужасно, в глубине души мне хочется отвлечься, выпить холодного пива и не торчать здесь в одиночестве. Я спускаюсь по бетонным ступеням и беру предложенную бутылку.

Кристал придвигает мне пластиковый стул, и я присоединяюсь к ним за карточным столом, робко примостившись на краешке и ковыряя этикетку «Короны» на бутылке. Я гадаю, кто его любовница. Неужели одна из этих женщин? Трудно такое представить, но они должны что-то знать.

Роза протягивает мне бумажную тарелку с хот-догом и горкой картофельного салата, я улыбаюсь и беру ее, хоть и не собираюсь есть. Джеки спрашивает, не хочу ли я сыграть в джин, и я отказываюсь. Тогда Барри подтаскивает переносной холодильник для напитков, чтобы сесть рядом со мной и присоединиться к разговору.

– Тут уже слишком тесно, Барри, – говорит Кристал, похоже заметив, что мне некомфортно в его присутствии. Хотя точно не знаю, может, она просто хочет от него избавиться.

– Только для девочек, – добавляет Джеки.

– Ну ладно, ладно, – соглашается Барри, берет свою тарелку с фасолью и подсаживается к людям, чьих имен я не помню. На мгновение у меня возникает чувство, будто я снова в школьной столовой. Барри слишком громко смеется над чьей-то шуткой и несколько раз оглядывается на нас через плечо.

– Как ты устроилась? – спрашивает Роза.

– А… ну… хорошо, спасибо.

– Бога ради, Горди! Да ешь уже наконец! – вопит Джеки, напугав меня, и я хватаюсь за грудь, а потом понимаю, что она говорит со своим шестилетним сыном – он плачет, потому что с гамбургера упала верхняя булочка. – Правило пяти секунд. Успокойся.

Она вытирает булочку о бедро и кладет обратно на тарелку Горди.

Похоже, его это устраивает, он садится на землю и ест, накрыв плечи полотенцем со свинкой Пеппой.

– Нам не хватает Генри, – говорит Кристал. – Ничего, что я это говорю?

Внезапно она встает и кричит, качая указательным пальцем:

– Ай-ай-ай!

Ее девочки перестают бегать вокруг бассейна, переходя на быструю ходьбу, и хихикают, подталкивая друг дружку локтями.

– Конечно, – отвечаю я. – Вообще-то, я надеялась… Ну вроде как задать о нем пару вопросов. О его жизни здесь.

Женщины обмениваются взглядами, значение которых я не могу расшифровать.

– Конечно, – говорит Джеки, пиная холодильник Барри и потягивая вино.

Естественно, об убийстве никто не знает, они считают, что он сам лишил себя жизни. И если только это не одна из них, не подозревают и о романе, так что, возможно, если я начну говорить о душевном состоянии Генри, разоткровенничаются, решив, что я пытаюсь разобраться в причинах его депрессии… Хотя это меня тоже интересует.

– У него здесь было много друзей? Он был с кем-то близок? – спрашиваю я, уже зная, что каким-то образом он стал здесь душой компании.

– Боже ты мой, – говорит Кристал. – Да все здесь его любили, особенно женщины. Уверена, все были немножко в него влюблены.

– Кристал! – одергивает ее Роза.

– Она сама спросила! – оправдывается Кристал. – В смысле, всем нам хочется пофантазировать, а Бобби… Ну у него на спине татуировка в виде сисек, не очень-то возбуждает. – Все женщины смеются. – А Барри… Фу…

– Он гадает по ладони и коллекционирует мечи, – добавляет Роза. – Если тебе нравятся готы, комиксы и «Подземелья и драконы», он тебе подойдет.

– Есть еще Каллум, – говорит Джеки. – Он хорош.

– Хорош, – повторяет Кристал.

– Но он оплакивает жену и просто… вне досягаемости, – возражает Джеки. – Нет, погоди. Это плохо выглядит. Не то чтобы Генри был законной добычей. Он же твой… Конечно, я просто имею в виду… В него было приятно влюбиться. Невинно, конечно! Но здесь в основном одни лузеры, а он был так мил со всеми. Поэтому трудно сказать, с кем он был близок. Мы все были немножко в него влюблены.

– Да ничего страшного, – говорю я. – Вообще-то, это даже приятно. И мило. Странно, но приятно, что он обрел здесь что-то вроде дома в некотором смысле.

– Иногда он рисовал у бассейна карикатуры на детей, – говорит Роза, выдавливая на куриное крылышко щедрую порцию горчицы.

Я толком не понимаю, как спросить их о том, что меня интересует. Не вел ли он себя странно. Не имел ли дел с Эдди – с наркотиками или что-то в этом роде. Познакомился ли он с любовницей здесь или они заметили у его двери незнакомку? Были ли у него враги?

– Так вы не заметили, чтобы он с кем-нибудь проводил особенно много времени или вел себя как-то особенно?

– Не знаю. Я же за ним не следила, – отвечает Кристал. – Но вроде бы ничего такого. А что?

– Господи, Кристал. Она хочет знать, почему у него возникла депрессия! Читай между строк, – рявкает Джеки. – У него ни с кем не было проблем.

Она закуривает, и ее лицо становится мрачным и печальным.

– Мы все были потрясены новостями о том… что случилось. Думаю, он был подавлен и все такое. Депрессия или еще что, но… никто и представить не мог, что он покончит с собой, – говорит Роза.

Она наливает колу в пластиковый стаканчик и передает его сыну, дергающему ее за платье.

– Значит, он рисовал вас всех.

– О да! – улыбается Кристал. – Помнишь, как ты ему позировала, Джеки?

Роза и Кристал трясутся от смеха.

– Да пошла ты, Кристал, – говорит Джеки, швыряя свои карты Кристал в голову, когда от смеха та сгибается пополам.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Она была в бешенстве, потому что Генри нарисовал все ее жировые складки. – Лицо Кристал раскраснелось, из глаз брызжут слезы. – Она попросила его отфотошопить их. Отфотошопить!

Роза и Кристал истерически хохочут, а Джеки скрещивает руки на груди и поджимает губы.

– Ну и кто тут у нас жирный, а?

Джеки наклоняется и щиплет Кристал за второй подбородок.

– Я беременна, идиотка, – вопит Кристал и бьет Джеки надувной палкой для бассейна, поднятой с земли.

Роза фыркает и шлепает ее по колену.

И тут я вижу Каллума – он выскальзывает из офиса, огибает здание и трусит на барбекю как ни в чем не бывало. Я знала, что он был там. Какого хрена? Он не ответил ни на стук в дверь, ни на мое сообщение, а теперь вот так тайком оттуда выбирается? У него роман с Касс? Боже мой, ну конечно! Очевидно, он был «занят».

Что ж, теперь, когда я знаю его маленький секрет, возможно, он будет более склонен помочь и больше расскажет об этой Майре Медфорд… Я наблюдаю, как он пытается вести себя непринужденно, вклиниваясь в круг беседующих людей. Но получается у него плохо. Он выглядит нервным и неуклюжим. Он похлопывает Барри по спине, кто-то протягивает ему пиво. Каллум озирается и слегка покачивается на пятках.

Господи, Каллум. Это же просто секс. Ты же не банк ограбил. Успокойся. Он замечает меня краем глаза и смешно кивает, приветствуя.

К этому времени Кристал и Джеки щиплют друг друга за животы и сыплют оскорблениями, а Роза бросает в них игральные карты, приговаривая, что им пора повзрослеть. Я пишу свой телефон на кусочке бумажного полотенца и даю его Розе.

– Если тебе что-нибудь придет в голову… Если что-нибудь вспомнишь о Генри, в особенности о последних неделях, позвони мне… Если не трудно.

Роза перестает бросать карты и берет мой номер.

– Да. Конечно. Мне правда очень жаль.

– Спасибо, – говорю я и пересекаю площадку у бассейна, направляясь к Каллуму. Останавливаюсь рядом с ним и вклиниваюсь в разговор.

Дэвид сидит на мотороллере, с котом в передней корзине, и ковыряется в картонной тарелке с ребрышками, стоящей на колене. Насколько я понимаю, Бэбс оживленно рассказывает историю о том, как однажды встретила в аэропорту Дона Хенли, но, увидев меня, прерывается и подмигивает.

– О, Анна! – говорит Барри и быстро берет со складного столика рядом с грилем бумажный стаканчик с пуншем. – Вот. Возьми. Все знакомы с Анной? – с энтузиазмом спрашивает он.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, поднимая руку, чтобы отказаться от пунша. – Я просто хотела спросить, не хочешь забрать свою сумку? – обращаюсь я к Каллуму и вижу, как краснеет его шея вокруг воротника.

Барри и Дэвид смотрят на Каллума, а потом снова на меня, как будто ожидают, что сейчас узнают какую-то скандальную новость.

– Мне показалось, что ты забыл ее у почтовых ящиков, и я решила ее забрать на всякий случай, – говорю я, и всех, похоже, устраивает эта история.

Бэбс продолжает рассказ.

– А, спасибо, – говорит он, извиняется и отходит.

– Пойду принесу ее, – говорю я, Каллум следует за мной к лестнице, и тут мы замечаем, что несколько человек на нас пялятся.

– Я лучше подожду здесь, – смущенно улыбается он.

Достаю его сумку, вручаю ему и спрашиваю:

– Так что ты делал в офисе?

На секунду мне кажется, что он грохнется в обморок. Хотя мне все равно, если бы даже и грохнулся. Мне просто надо вытащить из него нужную информацию, не тратя время попусту.

– В смысле? – говорит он, но лицо его выдает – в нем ни кровинки.

– Я видела, как ты оттуда вышел. А я стучалась туда и отправила тебе сообщение. Конечно, меня не касается, чем ты там занимался.

– О господи. Нет, – быстро прерывает меня он. – Это… Нет. Совсем наоборот. Это совсем не то, о чем ты подумала, – произносит он, немного расслабившись.

– Совсем наоборот?

– Касс и я… Нет. У нее просто был… срыв, вот и все. Из-за ее бывшего. Он ее бросил… Наверное, разрыв был довольно эпичным, как в низкопробном реалити-шоу. Вот почему ей пришлось переехать сюда. После нескольких лет совместной жизни он… – Каллум разводит руками. – И периодически она срывается. Я… Я просто зашел, чтобы забрать посылку, а она… Даже не знаю, кажется, была на грани суицида, так что я… О боже. Прости. – Он прикрывает рот рукой, а его взгляд мечется туда-сюда. – Я…

– Ничего страшного. Извини. Я не знала. Рада, что кто-то ей помог. Просто ты выглядел… взвинченным, когда вышел, вот я и сделала выводы. Прости.

– А. Ну… да. Просто столько всего навалилось. В последнее время все… Столько всего, – бормочет он, и я киваю. – Я просто… очень устал.

У меня возникает горячее желание обнять его и сказать, что все будет хорошо, просто ради сиюминутного удовольствия – почувствовать запах одеколона на его коже и его руки на моей спине. Не знаю почему. Не могу это объяснить. На краткий миг я почти раскрываю объятия и притягиваю его к себе, но останавливаюсь. Конечно, я этого не делаю. Как такое вообще взбрело мне в голову?

– Так, значит, ее сердце разбито, – говорю я, зная, что мы оба очень хорошо ее понимаем, гораздо лучше, чем она может себе представить.

Каллум вздыхает, кивает, и мы смотрим друг на друга. И в этот момент я решаю не спрашивать его о той школьнице. Я сама ее найду.

– Ну ладно, спокойной ночи, – говорю я.

Мне кажется, он смотрит на меня с тоской в глазах, но не уверена. Наверное, отвратительно, что меня вообще тянет к кому-то, но одиночество может сподвигнуть на странные поступки, а потеря вместе с предательством превращают его в нечто гулкое, отчаянное и… неописуемое.

– Спокойной ночи, – отвечает он и уходит обратно к группке, в которой по-прежнему размахивает руками и болтает Бэбс.

Он обхватывает себя за плечи, как будто обнимает, и выглядит таким жалким и невероятно печальным.

На последней ступеньке лестницы, перед тем как войти в квартиру, я оглядываюсь и вижу, как из офиса выходит Касс. Выглядит она ужасно. Лицо красное и опухшее, это заметно даже отсюда. Понурив плечи, она бредет к холодильнику с напитками, достает пиво и садится на складной стул в стороне от остальных, как раненый зверь. Наверное, Каллум сказал правду. Я знаю, как выглядят печаль и страх, и именно это написано у нее на лице.

Войдя в квартиру, я сажусь на пол рядом с беспорядочными кучами холстов и бумажными рисунками. Закрываю глаза и слушаю, как соседи подпевают группе Steely Dan, как смеются дети. Я чувствую запахи готовящейся домашней еды. Не знаю, кричать мне до боли в легких или утешиться всем этим хотя бы на мгновение, ведь жизнь продолжается, даже если кажется, что настал конец света.

Разбираю новую стопку холстов, завернутых в полиэтилен. Как раз перед тем, когда решаю закончить и лечь спать, одна картина привлекает внимание. Сердце начинает биться быстрее, и я беру ее в руки.

Это Касс. Он нарисовал Касс. Она смеется, опираясь локтями на колени. Прядь крашеных розовых волос падает ей на глаза. Касс смотрит в сторону, широко раздвинув губы в улыбке, а глаза сверкают. Так, погодите-ка. Может, здесь только один портрет, а не сто, а может, я просто еще не нашла другие, но это не женщина в депрессии после разрыва, склонная к суициду. Если она переехала сюда из-за расставания с мужчиной, значит, встретила Генри уже позже. Так почему же она так счастлива? Судя по всему, портрет написан всего несколько недель назад. Касс оплакивает потерю. Ей разбили сердце. Но кто?

Генри, это ее ты рисовал сотню раз и не мог остановиться?

16

Касс

Сегодня я не отвечала на звонки по ремонту. Да, я сама говорила: не веди себя необычно. Не давай никому повода вспомнить твое странное поведение в этот день, но я просто не могу. Я не в состоянии починить протекающий кран или заменить дверную ручку в сто десятой. Не могу пойти в офис за деталями или ответить на электронную почту, потому что в кладовке лежит завернутый в простыни Эдди, а кондиционер включен на полную мощность, ведь никто из нас не захотел погуглить, через какое время труп начнет разлагаться и вонять.

Я просто сижу на полу в квартире рядом с кроватью, разум мечется между уверенностью в том, что мы поступили правильно, как герои, убрав этого человека с улиц, и беспрецедентным ужасом и чувством вины – ощущением, что я никогда не смогу примириться с собой и попаду прямиком в ад.

Четыре дня. Думаю, это дольше, чем я предполагала, даже в такую жару. Однажды я видела в фильме, что вроде бы запах станет явным только через четверо суток. После того как все покинули площадку у бассейна и легли спать, в утренней тишине я выключила телефон Эдди и сунула в приоткрытое окно пикапа. Хотя потом пожалела, что не воспользовалась его телефоном для поиска, потому что, когда мобильник найдут, он не приведет ко мне. Думаю, у нас есть время.

На мой телефон приходит сообщение. Я игнорирую его. Это не Каллум. Мы договорились не писать и не звонить друг другу. Мы встретимся вечером в офисе, после наступления темноты поедем и найдем место, где… оставим тело.

Когда телефон снова тренькает, я хватаю его с тумбочки и смотрю на экран. Это Роза. О господи. Роза. Зачем она мне пишет? Она никогда мне не писала.

С колотящимся сердцем я открываю его. А там… просто фотография Кристал в красном обтягивающем платье, едва прикрывающем промежность. Текст под фото гласит: «Готова к вечеринке». Не знаю, зачем она мне это прислала, поэтому просто отвечаю смайликом и стараюсь выровнять дыхание, чтобы не стошнило.

Так продолжается до позднего вечера, когда я наконец заставляю себя выйти из спальни и приготовить чашку кофе. Надеваю футболку и шорты, выглядываю во внутренний двор и сканирую взглядом площадку у бассейна. Как будто ничего не произошло. Просто солнечная суббота, как и любая другая.

Сильви поливает растения на балконе, Летти из сто второй красит ногти на ногах, сидя в шезлонге, бассейновские девушки играют в карты, а дети носятся как безумные.

Неужели Роза даже не удивилась, что Эдди не звонил ей со вчерашнего вечера? Конечно, он не похож на мужа, который каждый вечер отмечается и говорит, как скучает и любит, но долго это не продлится. День или два она может считать, что он потерял телефон или в пути плохая связь, но не дольше.

Я думаю о Фрэнке и о том, как сильно его разочаровала. Все ведь только и делают, что разочаровывают его, и меня снова начинает тошнить. Я задергиваю шторы и сижу за кухонным столом в холоде и сумраке маленькой квартирки, пока не наступает время встречи с Каллумом.

Несколько часов спустя я стою перед задней дверью ледяного офиса. Резкий запах отбеливателя и средства для мытья полов щиплет глаза, и я боюсь пошевелиться, пока не придет Каллум. Иррациональный страх, что Эдди не мертв, а лежит там и поджидает меня, чтобы убить, настолько реален, что пробирает до мозга костей, каким бы нелепым он ни был.

Когда в заднюю дверь проскальзывает Каллум, бледный и явно находящийся в панике, я понимаю, что, возможно, он даже в худшем состоянии, чем я. Хотя я совершенно расклеилась, но он совсем не похож на человека, который способен все это провернуть, не выдав нас. Впрочем, сейчас у меня нет выбора.

Он глубоко вдыхает и выдыхает, раздувая щеки.

– Ладно, – вот и все, что он говорит.

– Я все размышляла об этом и решила, что можно поехать на восток, в пустыню. Между нами и Амарилло особо ничего нет, и мы просто… Ну типа… Просто остановимся, когда заедем подальше, – предлагаю я.

Я думала об этом всю ночь и весь день. Вспоминаю сериалы о реальных преступлениях, как копы ловят преступников, думаю о ДНК и криминалистике, о смерти и аде, о своем будущем и о том, что нам все-таки следовало вызвать полицию. Может быть. Не знаю. Я больше ничего не знаю, только хочу, чтобы это закончилось.

– И что потом? – спрашивает он, тем самым подтверждая, что мне придется самой обо всем позаботиться.

Мне кажется, что я нахожусь вне своего тела и стала совершенно другим человеком, потому что произношу странные слова:

– Потом выкопаем яму.

Правда, получается только неуверенный шепот. Но прежде чем Каллум успевает отреагировать, раздается стук в дверь. Мы оба подскакиваем, подавляя крик.

– Это еще кто? – одними губами спрашивает Каллум с укоризненным взглядом, как будто я пригласила кого-то зайти на коктейль.

В ответ я пожимаю плечами и слышу хихиканье и визг бассейновских девушек.

– Ну хватит, Касс! Мы опоздаем, – говорит Кристал.

– Что они здесь делают? – спрашивает Каллум, и тут до меня доходит.

Та фотография Кристал в обтягивающем платье, которую прислала Роза. Вечеринка.

– Вот черт, – шепотом отвечаю я. – Мы собирались поехать в Санта-Фе на Летний блиц.

– Что-что?

– Благотворительный бал.

– Зачем?

Его шепот больше похож на шипение, с уголков губ слетают брызги слюны.

– Это долгая история. Но мне прислали приглашение на всех. Вот же блин. Что мне им сказать? Могу соврать, что заболела. Черт.

В дверь снова стучат.

– Давай быстрее, Касс.

– Ты должна пойти, – говорит Каллум, тряхнув головой, и трет ладонями глаза. – Ты же сама сказала, что все запомнят, как мы себя вели, если след приведет в «Платаны». Ты уже выглядишь… паршиво, и они будут гадать, что с тобой стряслось, – вздыхает он.

– А что насчет всего этого? – машу рукой в неопределенном направлении.

– Когда вернешься, – говорит он, преувеличенно вздыхая и качая головой.

– Ключи там, – киваю я на письменный стол. – От моей машины. Она всего в паре шагов от задней двери. Когда все уйдут и стемнеет, ты должен… – Я не заканчиваю предложение, нервно сглатываю и показываю подбородком в сторону кладовки с Эдди. – Ну, сам знаешь.

Мы уже договорились воспользоваться моей машиной, потому что там есть багажник, в котором уже лежит брезент, в отличие от пятидверной машины Каллума, так что больше мне ничего объяснять не надо. Каллум понимает. Эдди не очень крупный, и Каллум сумеет в одиночку перетащить его, когда здесь все стихнет.

– А когда я вернусь, пройду мимо твоего окна. Притворюсь, будто проверяю поливалку на газоне или еще что… Чтобы ты знал, – говорю я и слышу, как Кристал снова стучит.

– Да бога ради, Касс! Выходи уже!

– Ладно, иди, – говорит Каллум, осторожно проскальзывает в заднюю дверь и исчезает.

Я открываю главную дверь и первым делом замечаю платье Кристал. Оно сверкает так, что слепит глаза, а беременный живот растягивает его до предела. Взгляд утыкается в низкое декольте и голые ляжки. Джеки в аналогичном неподобающем наряде – черном кожаном мини-платье с кружевными вставками по бокам, как готический костюм на Хеллоуин, купленный в фанатском магазине. Роза, к счастью, в синем кружевном платье до колен, такое подойдет для мессы или для матери невесты на свадьбу.

Нет, я не смогу. Как это вообще пришло мне в голову? Просто в какой-то миг мне захотелось пойти, и я не подумала о том, кого беру с собой и как это будет выглядеть. Надо найти способ все отменить.

– Что это на тебе? – с отвращением спрашивает Джеки.

Не могу поверить, что именно она задает этот вопрос. И тут я понимаю, что я в шортах и грязной футболке, а спутанная копна грязных волос собрана на затылке и заткнута за уши.

– Я…

– Вот сучка, да ты забыла! – говорит Джеки. – Ну так вот, мы идем! Я сунула в лифчик смесь для «Кровавой Мэри», так что готова к вечеринке. Пошли. Давай тебя приоденем, – добавляет она и тянет меня за дверь.

Я вижу, как на минивэне Кристал подъезжает Барри.

– У нас есть шофер, – хихикает Роза. Он сигналит и кивает. – Будем через пять минут, Барри. Жди нас тут.

После того как я оделась, девочки перебрали весь мой шкаф, полный платьев от Версаче, Дольче и Оскара де ла Ренты, еще раз спросили, какого хрена я здесь делаю, и семьдесят пять раз назвали меня богатой сучкой, мы наконец отправляемся в путь. По такому случаю Барри подготовил плейлист и с энтузиазмом играет роль шофера, а Кристал устроила сзади подобие автобуса для вечеринок – с ведерком льда, где охлаждается персиковое вино, и с телефонным приложением вроде диско-шара, заливающим крышу вращающимися красными и розовыми огнями. Это напоминает мне роллердром, куда я ходила в детстве. Настолько же тошнотворно.

– Выпьем, выпьем, выпьем, выпьем, – вопит Джеки и стукается кулаками с Барри.

При взгляде на улыбающуюся Розу в платье для церкви, робко поднимающую стаканчик с вином, чтобы чокнуться с Джеки, меня охватывают такой стыд и сожаления, что я едва сохраняю нейтральное выражение лица, но никак не могу выдавить улыбку, которую все от меня ждут.

Моя первая ошибка за вечер – я беру у Джеки рюмку с текилой. Решаю, что должна пройти через это, выкинув из головы Эдди и мысли о том, что меня ждет, когда вернусь в «Платаны». Я должна превратить этот вечер в свое алиби – радостную Касс, которая никогда не стала бы общаться с женой убитого ею человека, она ведь не психопатка. Все нормально. Все будет хорошо.

При входе в бальный зал отеля «Эльдорадо» нас встречают хрустальная люстра и огромные вазы с белыми нарциссами. На длинном столе с белой льняной скатертью выстроились аккуратными рядами крошечные крем-брюле, сэндвичи с огурцом, брускетты с капрезе и клубника в шоколаде. В центре – огромный многоярусный торт и чаша с пуншем из рома.

– Охренеть, – говорит Кристал, разинув рот.

– А вот там – шоколадный фонтан, – хихикает Роза, тыча Джеки локтем.

– А еще у них есть креветки, завернутые в бекон. Обожаю креветки в беконе, – произносит Джеки с написанным на лице ошеломлением.

– Не волнуйтесь, я взяла с собой большую сумку, – говорит Кристал.

Обнаруживаю, что естественная реакция на то, что я стою рядом с ними в такой обстановке, – а именно «О господи, что же я наделала? Пристрелите меня кто-нибудь» – за последние семь месяцев стала настолько привычной. И я просто цепенею.

Я прочесываю глазами зал в поисках Рида и Кимми. Их я не вижу, но замечаю Андреа и Бекку. Одно время мы были лучшими подругами, но после разрыва с Ридом я стала для них невидимкой. То ли из-за преданности мужьям, которые с ним близки, то ли просто потому, что у меня больше нет денег и я не представляю для них ценности. Я предпочитаю думать, что их просто смутил внезапный разрыв, это пройдет, и мы снова воссоединимся. А как же иначе? Они до сих пор мои подруги.

Я притягиваю Барри ближе. Только он из всей нашей компании не выглядит постыдно, пусть даже его штаны слегка коротковаты. Я машу Андреа, и она удивленно распахивает глаза при виде меня. Прежде чем помахать в ответ, она слегка медлит, а потом шепчет что-то Бекке, та смотрит на меня, но сразу же разворачивается обратно, будто вообще со мной не знакома.

Ну и ну. Серьезно?

Девчонки уже у столов с закусками и наполняют тарелки до краев, а Кристал прячет креветки в сумку.

– Хочу познакомить тебя с друзьями, – говорю я Барри, он кладет кофейное печенье, которое ел, и вытирает руки о штаны.

– А, отлично. Давай.

Подходя к ним, я внимательно слежу за языком их тела. Бекка каменеет, Андреа делает глоток вина. Похоже, они меня опасаются. Но ведь не я изменила и ушла. Какого хрена? Разве простая вежливость означает занять чью-то сторону? Они настолько трусливы? Просто не могу поверить, как все вдруг стали незнакомцами. Но я, вероятно, тоже. Уже и не знаю, кто я такая.

– Кэссиди, бог ты мой, – говорит Бекка.

Ее длинные темные локоны заколоты сзади крошечными цветочками. Покрытые маникюром ногти Андреа сжимают винный бокал, и обе они выглядят идеальными и ухоженными, без мешков под глазами и машинного масла на пальцах.

– Кто это? – добавляет Бекка с натужной улыбкой и бросает на Андреа взгляд, который я не могу расшифровать.

– Барри, это Бекка и Андреа.

– Привет, – говорит он, кивая слишком много раз, протягивает руку, и им приходится ее пожать. – Какие у вас классные ногти. Как маленькие самурайские мечи.

Андреа смотрит на свои жутко длинные изогнутые ногти и поднимает брови.

– Не принесешь мне пунша или еще чего-нибудь, Барри? – прошу я, он слишком охотно соглашается и направляется к столам.

– Какой сюрприз увидеть тебя здесь, – говорит Бекка.

– Я прихожу каждый год, – отвечаю я, решив не сдаваться.

– Ну да. Ты ведь в курсе, что Рид тоже придет?

– Я с ним не разговаривала, так что не знаю.

Она озирается по сторонам, как будто надеется, что ее не заметят рядом со мной. И тут до меня доходит – я не могла стать парией только из-за того, что мне изменили и вышвырнули вон. Он наверняка наговорил про меня всякого, чтобы со мной так обращались. И не кто-нибудь, а подруги. По крайне мере, я их таковыми считала.

– Как поживает Рид? – спрашиваю я – мне вдруг захотелось поставить их в неловкое положение, пусть расскажут хоть что-нибудь, что придаст всему происходящему смысл.

– Неплохо, насколько это возможно после… Ну после всего, что случилось, – отвечает Бекка.

– А что… что случилось? – спрашиваю я с неподдельным удивлением.

– Ты серьезно? – говорит Андреа, а потом толкает Бекку локтем и указывает на кого-то на танцполе.

– Боже мой, это же Бетани Соренсон. Ты видела ее на свадьбе Лии? Боже, она выглядит так, будто кто-то засунул ей пару копченых окороков пониже спины.

– И самое ужасное, что она это специально. Она не лопает жирное и сладкое, хотя и топчется у стола с пирожными, это у нее импланты.

– Наращенная задница. Наросты на заднице, – говорит Андреа, и обе смеются.

– О ком это вы? – спрашиваю я, но Бекка меня игнорирует, ставит бокал на стол и наклоняет голову.

Андреа натужно улыбается.

– Что ж, приятно было повидаться, – говорит она, обе разворачиваются и идут к другому краю бара, где в кружке мужчин стоят их мужья, которые, вероятно, предпочли бы оказаться в другом месте и смотреть гольф на большом телеэкране. Я поворачиваю голову в том направлении, куда показала Бекка, и вижу, как сквозь толпу пробираются Рид и Кимми.

Что я здесь делаю? Это последнее, о чем мне сейчас надо волноваться. Я заказываю очередную порцию текилы и встаю у бара, пока они проходят мимо, слава богу не замечая меня.

Словно в замедленной съемке, Кимми вскидывает длинные светлые волосы и поджимает губы, кивая знакомым, пробирается сквозь море людей, словно идет по красной ковровой дорожке. У нее большие сиськи и тонкие загорелые руки, а Рид… коротко стриженные волосы, чисто выбритое лицо… смокинг, так хорошо мне знакомый, цитрусовый одеколон, аромат которого я чувствую, даже не находясь рядом.

Меня охватывает незнакомое чувство – тоска, смешанная с ненавистью, которую невозможно сдержать. Я заказываю еще одну порцию. Затем, держась подальше от их глаз, направляюсь к столику рядом с выставленными десертами, который заняли бассейновские девушки. Перед Джеки стоят три фруктовых коктейля, Роза сидя пританцовывает под песню Бруно Марса, Барри подпевает в микрофон (нож для масла), а Кристал лопает миниатюрные клубничные пирожные.

Я смотрю, как Рид с Кимми подходят к Бекке, Андреа и их мужьям.

– Это она? – спрашивает Кристал с полным ртом крема. – Хочешь, я пойду туда и припугну ее немножко?

– Как ты можешь ее припугнуть, сучка? – откликается Бекки. – Глянь на себя.

Она щелкает Кристал по животу.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Просто… Думаю, нам лучше уйти.

– Уйти? – огрызается Джеки. – Здесь же все на халяву. Да ты спятила. Лично я остаюсь. Поеду домой на автобусе.

Кристал ковыряется в тарелке с ребрышками и кивает.

– Держи.

Джеки вручает мне «Лонг-Айленд», и я беру. Мне хочется снять напряжение, но я не так часто пью, и после трех порций текилы, холодного вина из минивэна и половины этого коктейля вдруг чувствую себя вдрызг пьяной. Как будто все спиртное разом наконец подействовало, и мне хочется отыграть время назад. Отчаянно хочется вернуться в прошлое и отказаться от всего алкоголя. Я ведь собиралась не терять самообладания, но ничего подобного.

Даже сидя, я слегка покачиваюсь взад-вперед и боюсь вставать, но мне надо в туалет, потому что меня сейчас стошнит. Вскакиваю и бегу в уборную, и одна из девушек окликает меня вслед.

В панике я не сразу нахожу туалет, но наконец вижу табличку, указывающую, что мне надо идти вниз по лестнице, покрытой ковром. Я бегу, перескакивая через две ступеньки, и успеваю как раз вовремя, чтобы выблевать приторно-сладкую текилу в унитаз. Все вокруг кружится, и во мне необыкновенно сильно желание умереть. Больше всего на свете хочется просто лечь и больше не проснуться. Я так устала, так несчастна.

Сижу на полу в туалете, вспоминаю времена, когда мне было двадцать с небольшим и я, вероятно, в последний раз пила текилу. Пытаюсь отдышаться и протрезветь. Затем я слышу громкий стук и чувствую, как дверь кабинки ударяется о спину и отскакивает, захлопываясь. Она снова открывается, и надо мной нависает раздраженная Кимми.

– Ну супер. Я должна была догадаться, что тебя стошнит.

Она закатывает глаза, скрестив руки на груди.

Я так потрясена ее появлением, что не могу найти слов. Просто пялюсь на нее и жалким образом пытаюсь подняться. До этого я видела ее всего два раза. И оба в приступе ярости, а на этот раз я пьяна, и она немного расплывается перед глазами, но я все равно вижу, какая она молодая и красивая. Боже, каково это – иметь такую кожу? Или сверкающие пухлые губы и шелковые золотистые волосы.

– Отвали на хрен, – говорю я и захлопываю дверь перед ее носом, но она задерживает ее рукой и тычет пальцем мне в грудь.

– Я знаю, что это ты. Написала в комментариях, что Рид трахает Джесси из «Бульдога». Хорошая попытка, но на самом деле она моя лучшая подруга, и я знаю, что это чушь, жалкие потуги нас разлучить. Ты совсем свихнулась, и, если опять начнешь доставать моих друзей или жениха, берегись, – говорит она, и слово «жених» выбивает из меня весь дух.

Я чувствую, как краснеют щеки, а внутри разгорается ярость.

Она захлопывает кабинку, и я слышу цоканье ее каблуков по кафельному полу, голоса и звон стеклянной посуды, когда она открывает и закрывает дверь туалета, а я сижу на унитазе и изо всех сил стараюсь дышать. В попытках успокоить дыхание мне приходится зажать голову между коленями и подавить крик, пока я наконец не беру себя в руки.

Через несколько минут я снова слышу, как открывается дверь туалета, и замираю. Не знаю, почему я трушу перед грудастой блондинкой двадцати с чем-то лет, но я настолько подавлена предательством, что как будто переживаю его снова и снова, будто это произошло сию минуту, и меня буквально парализует. Мы с Ридом жили вместе много лет, у него была тысяча причин не верить в брак, и я по глупости с этим согласилась, а он обручился с официанткой из нашего любимого бара. Это уже слишком. И все-таки это наименьшая из моих проблем, но от спиртного у меня шумит в ушах, я настолько охвачена беспокойством, что уже не знаю, как быть.

– Касс? – слышу я тонкий голосок и стук в дверь кабинки. – Это Роза. Ты как там?

Роза. Господи. Только не будь ко мне так добра, я этого не вынесу.

– Девочки! – доносится более громкий голос.

Это в туалет вваливается Кристал и распахивает дверь. Я чуть не вываливаюсь из кабинки, но все-таки сохраняю равновесие. Одна рука Кристал лежит на бедре, а в другой она держит тарелку с макарунами.

– Ты чего, блюешь? Охо-хо. Что-то рановато. Я видела, как отсюда выходила та девка, разрушительница семей, платье в облипку, похожа на диснеевского персонажа и виснет на твоем мужике. Не стоит она страданий.

– Да и он не бог весть что, – говорит неизвестно откуда появившаяся Джеки. Она прислоняется к стене и помешивает «Маргариту». – Ростом не вышел. А в этом приталенном костюме похож на комика-коротышку.

– Хочешь, я подмешаю ей кое-что в коктейль? – спрашивает Кристал. – У меня всегда при себе таблетки.

– Нет. Слушайте. Мне просто надо уйти. Мне и приходить сюда не следовало. Простите. Я знаю, что вам здесь нравится…

– Да не переживай, – мягко говорит Роза.

– Да, – соглашается Кристал. – Я уже слопала десять тысяч калорий и запаслась креветками, – говорит она, похлопывая по сумке, а потом смотрит на Джеки, которая с хлюпаньем допивает коктейль через соломинку. – Да и Джеки получила все, что хотела. Давай мы отвезем тебя домой.

Кристал протягивает руку, опираюсь на нее. Я очень тронута их поддержкой, хотя и уверена, что это Роза их уговорила.

Когда мы поднимаемся по лестнице обратно в главный зал, их общество меня уже больше не смущает. Роза и Кристал помогают мне держаться прямо, и я горжусь ими. Только они мои настоящие подруги и заботятся обо мне. Плевать, что думают другие.

А потом краем глаза я снова ее вижу. Кимми вместе с двумя другими женщинами стоит рядом с огромным тортом. Она касается своего живота. Я останавливаюсь. Девочки тоже. И смотрят в том же направлении, что и я. Одна из подружек Кимми взвизгивает и тоже трогает ее живот. Я слышу возгласы «Неужели?» и «Поздравляю!», и все мы знаем, что это значит.

Это понимает даже Джеки, а она едва может идти. Она кричит Барри, танцующему в одиночестве и потягивающему диет-колу:

– Мы уходим, Барри!

– Да, хорошо, – послушно откликается он, хватает ключи и трусит к нам, пока мы пробираемся сквозь море людей к выходу.

Я двигаюсь как в тумане и вдруг вижу прямо перед собой Рида. Когда он меня замечает, на его лице отражается потрясение и отвращение.

Я стряхиваю с себя руки Кристал и Розы и изо всех сил пытаюсь выглядеть трезвой.

– Привет. Кажется, тебя можно поздравить, – говорю я и вижу в его глазах панику.

– В каком смысле? О чем ты? – спрашивает Рид.

Прекрасно понимаю, насколько жалко это выглядит, и виню опьянение, потому что я так давно не была рядом с ним. Вдыхая такой знакомый запах, чувствую, как рука Рида случайно касается моей, и мне просто хочется поговорить, хоть что-то получить от него, пусть он и не может мне это дать, но я все равно пытаюсь.

– Мы можем просто минутку поговорить? – спрашиваю я и слышу, как девочки за моей спиной недовольно гудят. Я пытаюсь коснуться его руки, но он отдергивает ее. – Что такое? Я не могу даже поговорить с тобой?

– Не лучшая идея, – холодно и отстраненно говорит Рид, и мне просто необходимо что-то от него получить, немедленно убедиться в том, что я существую, что-то значу, что не выбросила столько лет жизни в трубу.

– Просто поговори со мной, – почти молю я и ненавижу себя за это.

И тут рядом с Ридом появляется Кимми, а девочки выстраиваются у меня за спиной, как маленькое войско. Я знаю, что должна уйти, но не могу.

– Ты что, шутишь? – говорит Кимми, шлепая меня по руке.

– Не трогай меня, – отвечаю я, толкая ее в плечо.

– Ты устраиваешь сцену, – презрительно произносит Рид с самодовольным видом.

– А тебе не нравятся сцены? – И тут я ору, чтобы все слышали. – Рид не хочет устраивать сцену! Но разве это сцена? Сцена будет, когда у тебя случится выкидыш, но окажется, что ничего страшного в этом нет, ведь твой любимый уже осеменяет кого-то другого. Вот это будет сцена!

– Черт возьми, только не это, – тихо говорит Роза где-то сзади, но мне плевать.

Я хватаю огромную связку наполненных гелием воздушных шаров и вилку со стола и начинаю втыкать ее в каждый шар. Оглушительные взрывы привлекают всеобщее внимание.

– Эй, смотрите! – ору я.

– Вот дерьмо, – бурчит Кристал, пытаясь остановить меня и отнять вилку, но я уже слишком разошлась и не слушаю голос разума.

Вокруг в основном незнакомые лица, но Бекка, Андреа и другие смотрят на меня как на чокнутую. И вполне справедливо.

– Кто хочет увидеть сцену?! – кричу я и протыкаю очередной шарик, привлекая внимание всего зала. – Эта сучка-разлучница тоже не хочет сцен. Она устраивает их, только пока никто не видит! Не на публике. Ух ты! Все уже поздравили Рида с помолвкой и по поводу новости о ребенке?

Рид в ужасе смотрит на группку своих друзей.

К нам подходит Бекка, играя роль спасительницы, и трогает меня за плечо.

– Ну хватит, дорогая.

– Дорогая? Серьезно? Пошла на хрен отсюда! – Я отталкиваю ее. – Ты знала. Вы все знали!

– Ты сама себя позоришь. Прекрати, – сурово заявляет Рид, с силой сжимая мою руку.

Его ноздри раздуваются.

– Нет, это ты меня позоришь! Позоришь себя! Убери от меня руки.

Я отталкиваю его.

Кимми пытается вмешаться, чтобы его защитить, но я успеваю развернуться и с такой силой толкаю ее, что она падает на стол с закусками. Он опрокидывается, Кимми растягивается на полу, а на нее валится пятиярусный торт с кокосовым кремом. Она вопит, что я психопатка, и я с ней согласна, ведь в данный момент это правда.

Барри берет меня под руку и говорит, что пора уходить, а то скоро явится охрана, и мы спешим к стеклянным дверям.

– Получай, Барби!

В качестве финального удара Джеки швыряет креветку в беконе, но та попадает в стекло и со смачным шлепком падает на пол, а мы бежим к минивэну и быстро уезжаем. Девочки ликующе улюлюкают, но потом умолкают.

Всю дорогу мы едем в тишине, без музыки, только под гул шоссе. Кристал кладет мою голову себе на колени и гладит по волосам, они с Джеки потихоньку жуют украденные креветки. Очень долго все молчат, но потом Джеки предлагает:

– Давайте закидаем его дом яйцами.

– Точно, – соглашается Кристал. – Вот сукин сын.

– Это будет неразумно, – к моему удивлению, возражает Роза.

Я выпрямляюсь.

– Он живет в нескольких милях к западу, на Уайт-Пайн, – говорю я.

Кристал начинает махать кулаком и напевать:

– О да, о да, закидаем яйцами его дом.

– Нет, я просто хочу туда съездить. У него до сих пор остались мои вещи. Мне они нужны. А его нет дома.

– А то! Поехали, – говорит Джеки.

Через несколько миль их поддержка становится чуточку чрезмерной, они повторяют на все лады: «О да, о да, забери свои вещи, пусть говнюк получит свое» – и прочие шедевры.

Когда мы подъезжаем, при взгляде на дом у меня перехватывает дыхание. Однажды я подумывала его поджечь. Ну, если честно, мне это приснилось. Это был сон, а не фантазия. Такое не считается психозом, ведь человек не контролирует свои сны. Никто не пострадал, даже во сне, но я получила хотя бы толику удовлетворения, зная, что никто больше не будет спать в моей кровати или наслаждаться моей вожделенной ванной с потрясающим душем. Я представляла, что наши совместные фотографии, сделанные в течение многих лет, скрутятся, растают и закипят, прежде чем встретятся с остальным земным имуществом в виде пепла в клубах черного дыма над домом.

Я больше не хочу сжечь дом. Хочу лишь забрать свое. Я говорю остальным, что это займет всего несколько минут. Сначала я набираю код на гаражных воротах.

Моя огромная, очень дорогая коллекция инструментов лежит в том же углу, где я ее оставила. Всем известно, что Рид даже лампочку не способен поменять. Он решил оставить инструменты себе, но они мои. Видя, как я ковыляю с ящиком для инструментов, Барри открывает багажник помогает мне их закинуть. Я поднимаю палец, показывая, что долго не задержусь, иду к боковой двери, где в горшке с кактусом спрятан запасной ключ, и вхожу в дом.

Многое здесь осталось прежним. Купленные на ярмарках картины висят на тех же местах, в кухонной раковине стоят грязные тарелки, которые выбирала я, на диван накинуто покрывало, сшитое моей мамой. Я уехала очень быстро и мало что взяла с собой. Он сделал так, что я не смогла вернуться. Резко стягиваю с дивана покрывало и накидываю его на плечи.

Затем поднимаюсь наверх и нерешительно открываю дверь спальни. Кровать еще застелена шелковым постельным бельем, купленным мною в «Нордстроме», по бокам наволочек вышиты крошечные птички. Кровать и тумбочки, которые мы покупали вместе (красное дерево, неподвластное времени) стоят на тех же местах. Даже бо`льшая часть фотографий в рамках на комодах все та же, только изображения со мной сменились на снимки Кимми. Когда я открываю шкаф, там висит ее одежда, и я подумываю взять в гараже краску и разбрызгать ее по всей комнате в духе Джексона Поллока. Но не делаю этого.

Я сажусь на кровать. У меня такое чувство, будто кто-то умер. Между лопатками ощущение пустоты – так бывает, когда поскальзываешься на лестнице или откидываешься на спинку стула. Или падаешь. Я ложусь на кровать. Позволяю себе лечь только на мгновение, хотя это почти невыносимо.

В другом конце комнаты я вижу несколько коробок с подгузниками и детский мобиль с маленькими лунами и звездами, и все подтверждается. Дом, в котором должны были расти мои дети, теперь принадлежит кому-то другому, а у меня никого нет. Внезапно я больше не хочу отсюда ничего брать, кроме своего покрывала. Оцепенело выхожу на улицу, зная, что была здесь в последний раз. Пора прощаться.

Я направляюсь к припаркованному на обочине минивэну и тут вижу свой огородик с пряными травами. Глупо так заводиться из-за растений, но они мои. В почву воткнута палочка от мороженого с надписью «Супершалфей» и «Красавец-розмарин». Я любила заниматься садоводством, и мы решили, что посадим эти растения, будем ухаживать за ними, придумаем им смешные имена… для наших детей. Чтобы они увлеклись садоводством и кулинарией, как и я. Рид подарил мне эти растения после особенно тяжелой потери, последнего выкидыша. Это был милый жест надежды, и посмотрите на них сейчас… они умирают.

По моему лицу сами собой текут слезы, я падаю на колени и начинаю вырывать растения из земли. Я рыдаю, копаясь в земле, и пытаюсь собрать все, но вижу в темноте красную вспышку и слышу предупреждающие крики девушек из фургона.

На обочине останавливается полицейская машина. Уверена, полицию вызвал кто-то из чересчур любопытных соседей, увидев меня. Но я не останавливаюсь. Продолжаю выкапывать травы, стараясь не повредить драгоценные корни. И плачу. Не могу перестать плакать.

– Мисс Эббот, – говорит полицейский, причем по-доброму, хотя, вероятно, лишь потому, что перед ним человек с ментальными проблемами.

– Это мое, – огрызаюсь я, не поднимая головы.

Я решительно настроена не потерять хотя бы эти растения.

– Простите, мэм. Нам сообщили, что вы напали на кого-то в «Эльдорадо». На глазах десятка свидетелей, так что, боюсь, вам придется пройти со мной.

Я не сопротивляюсь. И ничего больше не говорю. Признаю поражение, я совершенно выдохлась. На моих запястьях защелкиваются наручники, впиваясь холодом металла.

– Не волнуйся, мы тебя вытащим! – кричит из окна минивэна Джеки, когда меня ведут к полицейской машине.

Я арестована и еду в тюрьму, а не обратно в «Платаны», где меня ждет Каллум. И я должна сделать немыслимое.

17

Анна

На следующее утро я просыпаюсь от тихого стука в дверь. Открыв ее, я с удивлением вижу Розу с малышом на бедре, на ее лбу уже выступила испарина от немыслимой жары.

– Привет, Анна. Извини, что беспокою так рано.

– Ничего страшного… Что-то случилось?

– Ну, в общем, да. Дело в Касс. Она в тюрьме.

– Да? А… почему? Что стряслось?

– Она толкнула девушку на огромный торт, а потом вломилась в дом своего бывшего и повыдергивала из земли все растения, – говорит она, и я пытаюсь не рассмеяться, настолько нелепо это звучит.

– Да? Я… Мне жаль, – вот и все, что я способна произнести.

– Просто…

Роза делает паузу и бросает взгляд на площадку у бассейна, потом обратно на меня. Я вижу Джеки, обмахивающуюся веером, и Кристал, разговаривающую по телефону. Барри тоже там, держит в руках кофе из «Данкин донатс» и переминается с ноги на ногу.

– Залог – пятьсот долларов, а ни у кого из нас нет таких денег.

Наконец понимаю – она хочет, чтобы я внесла залог за Касс. За смеющуюся на картине Генри женщину, о которой я думала полночи. Теперь ситуация становится еще более абсурдной, но я хочу поговорить с Касс. А если она окажется запертой в моей машине, это наилучший вариант из возможных.

После беглого поиска в «Гугле» мне не составило труда найти информацию о Майре Медфорд, и я собиралась сегодня утром зайти к ней на работу. Судя по «Фейсбуку», она работает в «Молочной королеве» на Парковой, поэтому вчера вечером я позвонила и спросила, где Майра, и мне ответили, что ее не будет до завтрашнего утра. Бинго. Я застану ее и врасплох, и на людях, чтобы она не захлопнула дверь у меня перед носом, и получу от нее хоть какой-то ответ. Но Касс тоже в первых пунктах моего списка.

– Ты хочешь, чтобы я внесла за нее залог, – говорю я.

– Прости. Она тебе вернет. Просто… наверное, не сразу.

– Ничего страшного.

– Правда? – удивляется Роза.

– Да, просто расскажи, что и как, и я все сделаю.

Когда Роза поворачивается к своим подругам и поднимает вверх большой палец, они разражаются аплодисментами и радостными возгласами. Мне немного неловко, но я записываю детали и отправляюсь в окружную тюрьму Санта-Фе.

Пока я жду, когда Касс отпустят после оформления документов, на телефон приходит сообщение от Каллума с извинениями за странное поведение вчера вечером. Я решаю перезвонить ему, а не писать, потому что все в мире кажется мне каким-то не таким, и если он понимает, что вел себя странно, то в чем причина? Что происходит на самом деле?

– Привет, Каллум. Прости, я за рулем, поэтому решила позвонить, – лгу я и продолжаю, чтобы проверить его реакцию. – Касс арестовали, и я еду внести за нее залог.

На том конце линии стоит мертвая тишина.

– Алло?

Каллум начинает что-то говорить, но его голос срывается, он откашливается и пробует еще раз:

– Арестовали? В… в каком смысле?

– Как я поняла, вчера вечером. В городе, в отеле. Это все, что я знаю.

Снова тишина.

– О господи… За… В смысле, за что ее арестовали? – дрожащим голосом спрашивает он.

Я замечаю Касс, со смущенным видом выходящую из стеклянных дверей, и жестом зову ее к себе.

– Прости, мне надо бежать. Я перезвоню.

Я завершаю звонок, гадая, с чего вдруг Каллум так переволновался из-за нее.

Касс сидит в моей машине, бледная и потрясенная тем, что за ней приехала именно я. Наверное, я нервничаю не меньше и в такой же степени чувствую себя неловко. Не знаю, что ей сказать, если она на самом деле… Кто? Любовница? Возлюбленная? Муза? В ней есть что-то грубоватое. Ее можно назвать хрупкой красавицей, пока она не начнет говорить. Обычно это ругательства или сарказм, сопровождаемые гримасой, и поведение «парня в юбке» настолько не сочетается с внешностью, что это сбивает с толку. Она и впрямь весьма загадочна.

– А ты-то каким образом впуталась в это дерьмище? – наконец говорит она, когда я выезжаю с парковки.

– У твоих подруг… туго с деньгами, – поясняю я, и она кивает.

– Ну спасибо. Я все тебе верну понемногу, с каждой зарплаты. Прости, что не могу…

– Да не волнуйся об этом, честно. Благодаря тебе у меня работает кондиционер, спасибо. – Судя по выражению ее лица, она решила, что я полная дура и не поняла, что это она прислала мне на помощь Каллума. – Я слышала, ты толкнула девушку на здоровенный торт, – начинаю я, пытаясь ее разговорить.

– Сучка получила по заслугам. Это вышло случайно, но я не жалею. Наверное, ты не знаешь, каково это, когда тебе изменяют, ведь Генри был прекрасным человеком, но могу заверить, если какая-то соплячка, занявшая твое место, будет угрожать тебе в туалетной кабинке, ты тоже толкнешь стерву на здоровенный торт.

За почти юмористической речью чувствуется глубокая боль. Так не будет говорить женщина, сидящая рядом со вдовой мужчины, с которым у нее был роман. Наверное, это последнее, о чем она заговорила бы, и я сразу же понимаю, что ошибалась на ее счет. Затем я бросаю взгляд на мобильный Касс, в котором она копается, поскольку, как я полагаю, только что получила его обратно, и замечаю девять пропущенных вызовов… от Каллума. Какого черта? Даже не знаю, что и думать.

Скорее, у нее что-то есть с Каллумом, а не с Генри, но я все равно продолжаю расспрашивать:

– Я перебирала вещи Генри и нашла твой портрет.

– Правда? – рассеянно произносит она, бешено строча сообщения в телефоне.

– Он часто тебя рисовал? – спрашиваю я, и она смеется.

– Нет, блин.

– На том портрете ты выглядишь такой счастливой. Хорошая картина, – говорю я, она перестает писать и смотрит на меня.

– Правда? Я никогда ее не видела. Он спросил, готова ли я ему позировать, Генри всех спрашивал, и я сказала: «Вот уж нет, зачем часами сидеть задарма». Да и кому сейчас это надо? Мы же не в Англии XVII века, просто сфотографируй меня, и все. А он посмеялся над этим и сказал, что я ничего не знаю об истории искусства, но это нормально, и чтобы я забыла о его предложении, потому что все равно всегда выгляжу зажатой, невелика потеря… и я посмеялась, это было смешно. Наверное, я и впрямь всегда выгляжу зажатой, и он сфотографировал меня, когда я смеялась. И говорит: «Ну вот, я последовал твоему совету, можно написать твой портрет с фотографии?», а я ответила, что это свободная страна. Вот так. Он сказал, что когда-нибудь я смогу увидеть портрет, а я заявила, что «на фиг надо». Я ответила на твой вопрос или на то, к чему ты клонишь?

– Думаю, да.

Такое подробное объяснение вряд ли может быть враньем.

– Я разбираюсь в том, как докопаться до правды, – говорит Касс. – Я не дура. И понимаю – ты пытаешься что-то узнать. Но лаешь не на то дерево.

Я удивлена, что она сразу сообразила. Я ни в чем ее не обвинила, но, видимо, после того, через что ей пришлось пройти, у нее появилось какое-то шестое чувство.

– Ты знаешь, на какое дерево мне надо лаять? – спрашиваю я, почувствовав, что ей что-то известно.

Касс колеблется, а потом говорит «нет» и возвращается к своему телефону. Однако на долю секунды мне показалось, будто она готова что-то рассказать.

– Ну ладно. И последний вопрос. Ты знаешь девушку по имени Майра?

Она снова поднимает голову.

– Старшеклассницу? – спрашивает Касс, и мое сердце снова колотится.

– Да.

– В общем, нет. Я с ней не знакома, но одна Майра постоянно околачивалась в «Платанах» и курила травку, причем парковалась на месте для инвалидов, и пару раз пришлось ее шугануть, – говорит она, и меня начинает подташнивать.

Я просто киваю, и она возвращается к своему телефону, а у меня опять колотится сердце. Вот дерьмо. Эта девчонка постоянно бывала здесь? Боже мой!

Когда я высаживаю Касс, она снова благодарит меня – искренне, но обиженным тоном, за который я ее не очень-то и виню, а потом я с дрожащими руками и камнем в груди мчусь в «Молочную королеву».

Останавливаюсь на дальней стороне парковки, в тени дуба, и сначала наблюдаю. Это маленькое заведение с двумя большими витринными окнами и красными пластиковыми столами и стульями у фасада. Внутрь войти нельзя, и кучка клиентов (в основном семьи) сидят за столами, а малышня уплетает тающее мороженое.

Когда очередь к окошку редеет, я вижу Майру, стоящую за ним. Она ковыряет ногти и разговаривает с девчонкой своего возраста – та, облокотившись на прилавок, тычет соломинкой в парфе. Майра похожа на Анну из «Зеленых мезонинов», только с округлыми плечами пловчихи и кольцом в носу. Она просто ребенок. Господи. Наверное, мне не стоит здесь находиться, но я лишь хочу задать несколько простых вопросов. Я не собираюсь нападать на нее, доводить до слез или обвинять – ничего подобного. Только несколько вопросов.

Выхожу из машины и иду к окошку. Когда я заказываю чашку кофе, подружка Майры отходит в сторону.

– Снаружи тысяча градусов, а здесь кафе-мороженое. Вы уверены, что больше ничего не хотите? – спрашивает Майра.

Ее голос звучит неожиданно мягко и застенчиво, не вяжется с уверенной в себе девушкой, которая завела нетипичный для ее ровесниц роман.

– Ты ведь Майра, – говорю я, и она замирает с чашкой кофе в руке, подняв брови.

– А я Анна. Жена Генри. Ты была его учени-цей.

Она ставит кофе на прилавок и говорит, что это за счет заведения.

– У меня перерыв.

И начинает закрывать окошко.

– Стой, погоди! Ты ведь слышала, что с ним произошло, и я просто хотела задать тебе вопрос.

– Мне жаль.

– У меня есть… – Я поспешно роюсь в бумажнике, надеясь найти там достаточно денег, чтобы ее умаслить. – Сто девять баксов, если согласишься со мной поговорить.

Но она все равно закрывает окошко и исчезает внутри.

Поверить не могу! Я приехала сюда просто для проверки, хотя слухи меня и беспокоили, но я думала, что это просто сплетни. Слова Касс зародили сомнения в том, что, возможно, за ними скрывается нечто большее, но наверняка существует какое-то разумное объяснение. Однако такое поведение… Сплошные красные флаги.

Я оставляю кофе и иду к машине, ругаясь себе под нос. В 10:42 утра я уже чувствую себя изможденной, но не собираюсь сдаваться. Не могу заставить ее говорить, и что дальше? Рассказать об измене в полиции, и пусть ее допросят копы, чтобы таким образом я приблизилась к правде?

На несколько минут я запускаю кондиционер и закрываю глаза, жалея, что заказала тот кофе. И что теперь делать?

От стука в окно я подскакиваю, и у меня на мгновение сбивается дыхание. Я опускаю стекло и вижу подружку Майры.

– Да? – взволнованно говорю я.

– Ну… Сто девять баксов мне пригодились бы. Не знаю, что у вас за вопросы, но я готова поговорить.

– Хорошо, – соглашаюсь я, чувствую облегчение от того, что сумею наконец-то снять хоть первый слой этой загадки. Возможно.

К моему удивлению, она подходит к пассажирской дверце и садится в машину.

– Не хочу, чтобы она видела, как я с вами говорю.

– Так почему она испугалась общения со мной?

– Сначала давайте уедем отсюда. И деньги вперед.

Девушка явно привыкла манипулировать людьми и добиваться своего.

– Конечно.

Я проезжаю пару кварталов до парка, там девушка выскакивает из машины и закуривает.

Она крупная, с плотным пучком на макушке, на ней майка, больше похожая на лифчик, и короткие шорты в обтяжку. В каждом ухе висят обручи размером с хулахуп. Она садится под ивой, на ближайший стол для пикника, и курит.

– Вот. – Я протягиваю ей деньги. – Тот же вопрос. Очевидно, у нее была причина не разговаривать со мной и она знает, кто я. Так в чем дело? Что происходит?

– Наверное, решила, что вы пришли надрать ей задницу. Я люблю ее, но она просто чокнутая. Она была одержима мистером Хартли. Я твердила ей, что ему лет сто с гаком, но ей было все равно. Однажды на занятии по керамике она все время просила ей помочь, пытаясь воссоздать сцену из фильма «Привидение» – ну, знаете, с…

– Да, я знаю, – говорю я, чтобы она не отклонялась от темы.

– Она несколько раз показывала мне эту сцену. Я так и не посмотрела фильм целиком, но все равно. Она была одержима учителем, жутко одержима. Постоянно смотрела на него, и он даже писал ей замечания и выносил предупреждения, а она делала вид, что так он флиртует в ответ. Она не могла остановиться. На вечеринках, где были мальчики, она говорила о мистере Хартли, доставала его фотографии, которые делала тайком. Это было очень странно. Как будто такие ненормальные отношения допустимы.

Не могу поверить, что Генри не рассказывал мне ничего подобного.

Он всегда пытался уберечь меня от стресса, от того, что я не могу контролировать, поэтому старался меня не расстраивать. Но как же он сам? Ему же надо было с кем-то поделиться. Придумать, как с этим справиться. Почему он не поговорил со мной? Может быть, потому, что поделился этим с кем-то другим.

– И в школе ходили слухе об их романе? – спрашиваю я.

– Ну, в общем, да, но потом стихли. Он подал жалобу на приставания, чтобы все зафиксировать письменно, и Майру отстранили от занятий. Родители не хотели, чтобы правда выплыла наружу, и отдали Майру в другую школу. Я знаю это только потому, что я ее лучшая подруга, но не должна никому рассказывать. В любом случае он позаботился, чтобы не произошло огласки и Майра не чувствовала себя униженной, но решил, что для нее же лучше обратиться за помощью.

– И на этом все закончилось?

– Да, почти. – Она бросает сигарету в ближайшую урну, но промахивается. – В смысле, она начала ездить к его квартире – той, что похожа на дерьмовый мотель, только с долгосрочной арендой, ну, думаю, вы в курсе. Понятия не имею, откуда она раздобыла адрес, разве что следила за ним. Отец купил ей старый «шевроле», тогда она и начала следить за мистером Хартли. Пару раз я ездила вместе с ней. Мы курили на переднем сиденье и просто наблюдали за домом. На редкость дерьмовое местечко.

– Вы бывали вместе с ней в его квартире?

– Всего пару раз, когда она настояла. Но, увидев его с другой женщиной, она отстала.

– Вы о чем? С какой женщиной?

– Тьфу, блин. Я решила, что вы разведены, раз он жил в гетто и у него была подружка, – беспечно говорит девушка, но я не объясняю, что мы не разведены и он там не жил.

– Так с какой женщиной? – снова спрашиваю я.

– Какой-то старой, с темными волосами, худой, в длинном платье… Это все, что я помню.

– Старой? Насколько старой?

Я мысленно перебираю всех жителей «Платанов».

– Да не знаю, лет пятьдесят или шестьдесят…

– Шестьдесят! – изумленно повторяю я, пытаясь определить, кто это мог быть.

– Я не знаю, старики для меня все одинаковые. А вам сколько?

– Тридцать шесть, – резко отвечаю я.

– Ну, значит, ей было примерно столько же, она выглядела, как вы.

– Господи, – бормочу я и делаю глубокий вдох. – И почему вы решили, что эта женщина – его подруга? – интересуюсь я в надежде, что у нее действительно есть причина так считать, и в то же время надеясь, что ее нет.

– Следя за квартирой, мы иногда сидели на шезлонгах у гриля, когда не было дома злобной консьержки, и видели его с этой чиксой. Они целовались, озираясь по сторонам, словно хотели убедиться, что никто не видит, а потом поднялись в его квартиру и закрыли дверь. Майра разозлилась. Типа рассвирепела, но после этого вроде как сдалась и снова стала нормальной. Так что не знаю… Это все, что я знаю. Наверное, не очень помогло, но я тоже разозлилась бы, если бы какая-то девка преследовала моего мужа, – говорит она, засовывает сто девять баксов в карман и встает. – Ну что ж. – Она стряхивает сигаретный пепел с майки и одной рукой приглаживает волосы. – Пока.

Затем она засовывает руки в карманы и идет обратно к «Молочной королеве».

Наверное, я благодарна за этот разговор, потому что в глубине души отказывалась верить, что Генри мог влюбиться в ученицу. Хотя, похоже, я очень плохо его знаю, но все же достаточно знаю характер Генри и верю рассказу этой девушки. Ее объяснение имеет смысл, и мне пора переключить внимание на кого-то другого. Пока не знаю, на кого именно, но на данный момент я вычеркиваю Майру из списка.

По пути назад в «Платаны» я вспоминаю всех, кого там видела. Темные волосы, худая. В голову снова приходит Касс. Кто еще соответствует описанию? Может, она не живет в «Платанах», но у меня такое чувство, что должна жить.

Я добираюсь до лестницы в свой корпус, не пересекая площадку у бассейна, потому что бассейновские девушки сидят на обычных местах, рядом лежат дети, а мне сейчас не нужны ни благодарности, ни вопросы, ни светские беседы. Они сами могут поговорить с Касс. Я просто хочу подумать. Мне нужно время, чтобы собрать все воедино – почему-то кажется, что все фрагменты находятся прямо перед носом, только я их не вижу.

Огибаю здание по периметру, тихо подхожу к своему корпусу и тут смотрю вниз – и впервые по-настоящему обращаю внимание на Розу. Ее легко не заметить, ведь она такая тихая, но от нее исходит аура таинственности. Застенчивый взгляд, легкий акцент, замкнутость и вежливость, привлекательность, несмотря на то что она, кажется, никогда не красится, а длинные темные волосы заплетает в косу за спиной. Длинные платья. Худая.

Она из тех, кому Генри захотел бы помочь. А что, если он тоже увидел жестокое обращение и влез между ними? А вдруг Эдди узнал об отношениях между Розой и Генри? Боже мой! У меня начинает быстро колотиться сердце, а в груди – полыхать жар. В этом есть смысл. Все складывается.

Еще несколько мгновений я смотрю на нее, не замечая остальных, и уже поворачиваюсь, чтобы войти в квартиру, как вдруг вижу перед дверью еще один небольшой пакет. Я охаю и делаю шаг в сторону, вспомнив о личинках, к горлу предательски подступает рвота. С силой пинаю коробку ногой, чтобы раздавить ее, прежде чем из нее успеет что-то выползти, а затем отбрасываю ее в сторону со смесью ужаса и облегчения.

Боковым зрением я вижу, как Роза слегка мне улыбается.

Она только что меня заметила и пытается быть вежливой? Или это угроза?

18

Касс

Каллум пишет мне со вчерашнего вечера. Конечно, это вполне объяснимо. Я все понимаю, но, думаю, Анна видела многочисленные пропущенные звонки от него, когда мы сидели в машине, и это паршиво выглядит. Мы должны держаться в тени, а ему не присуще хладнокровие.

Я пишу в ответ, что у меня все в порядке и мы скоро увидимся, но на всякий случай в легкой, не вызывающей подозрений манере. Неужели он не понимает, что глупо вот так мне названивать? Конечно, в сообщении я не могу сказать ничего конкретного, но даю ему понять, что беспокоиться не о чем. «Просто психованная подружка моего бывшего устроила переполох. Вот и все. Клянусь», – добавляю я, чтобы он понял – нам не грозит тюрьма и дело не в Эдди.

Мы оба понимаем, что придется дождаться темноты, прежде чем действовать, и надо продержаться целый день, зная, что в багажнике машины запекается труп, а предстоящая ночь будет самой тяжелой в моей жизни.

Когда Анна меня высаживает, девочки играют в карты у бассейна и, увидев меня, начинают хлопать.

– Ух, неслабо ты приложила ту сучку, – говорит Джеки.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Роза, обмахиваясь бумажным веером, и придвигает мне стул.

– Простите за вчерашний вечер. Да, все норм.

– Твой ящик с инструментами у меня в минивэне, – говорит Кристал. – Позже я повезу Амбер, Тиффани и их подружек на «Водный мир», так что лучше забери.

– Конечно, – откликаюсь я.

На самом деле мне хочется лишь почистить зубы, принять душ и порыдать пару часов, но вместо этого я иду за Кристал на парковку. По какой-то причине Роза и Джеки тоже следуют за нами. Когда она открывает заднюю дверь минивэна, я ошалело смотрю перед собой.

– Боже мой, – говорю я, прижав руку к груди. – Это вы так постарались?

Джеки хихикает, а Роза кивает.

Все мои травы аккуратно разложены в ряд и завернуты в пару полотенец, корни в целости и сохранности, а палочки с ярлыками по-прежнему прикреплены к каждому растению.

– Копы уже тебя увели, – поясняет Кристал. – И мы решили, что у нас есть время их выкопать, прежде чем на нас донесет какой-нибудь бдительный сосед… Господи, да не плачь ты.

Я невероятно тронута и не заслужила такой доброты, поэтому просто не могу сдержать слезы. Вытираю глаза краем грязного платья.

– Я и не плачу. Спасибо вам. Правда спасибо.

Девочки помогают мне перенести растения на участок земли сбоку от офиса, куда я их пересажу, а затем Кристал уходит готовить своих дочек к «Водному миру», а Роза и Джеки спасаются от полуденной жары в квартирах.

Я избегаю офиса, как будто в таком случае вонь отбеливателя, холод кондиционера и Эдди перестанут быть реальностью, все это окажется просто дурным сном, и я буду смеяться над тем, насколько реальным он казался. Но, конечно, это все взаправду. Я вижу, как из кондиционера на землю под окном капает вода, и могу только предположить, что Каллум не додумался переключить его до нормальной температуры после того, как выполнил наш уговор и перенес Эдди в мою машину. И когда я думаю об этом, как об обычном списке дел на день, у меня ноет сердце.

Захожу в квартиру, принимаю обжигающе горячий душ, надеваю хлопковые шорты и майку, сажусь на край кровати, и тут меня впервые осеняет, что сегодня вечером я должна приступить к работе в «Яичнице». Я разражаюсь мрачным смехом, понимая, что, конечно же, этим вечером буду заниматься совсем другим и точно потеряю работу. Но я не позволяю себе рассиживаться и думать об этом. Глубоко вздыхаю, засовываю ноги в шлепанцы и выхожу, потому что, прежде всего, мне нужно сделать кое-что очень важное.

Позвонив в дверь сто девятой, я слышу тяжелое дыхание Мэри и грузные шаги, и это наводит на мысль, что Синатры там нет. Но затем раздается быстрый бодрый топот, и, когда дверь открывается, появляется Фрэнк, а Мэри возвращается по коридору к своему любимому креслу.

– Привет, – улыбается он, словно все осталось в прошлом, но я знаю, что он не забыл, как ему наврали. Почти забавно, что в разгар безумия, в которое превратилась моя жизнь, конкретно по этой причине мне хочется расплакаться и сейчас именно это мне просто необходимо исправить.

– Привет, – отвечаю я.

– Бабушка Мэри дома, можете войти.

– Вообще-то, я пришла к тебе.

– Правда?

Он теребит край бейсболки и переминается с одной босой ноги на другую.

– Хотела извиниться за позавчера.

– Да все в порядке, – с готовностью отвечает он. – Я все равно могу помогать вам, если хотите.

– Нет, не в порядке. Я не забыла о тебе, клянусь. Просто кое-что случилось, и меня здесь не было, но я хотела отдать тебе вот это, чтобы все уладить.

С широко открытыми глазами Фрэнк таращится на огромный ящик с инструментами, стоящий у меня в ногах, размером почти с него самого.

– Что это? – спрашивает он.

– Можешь открыть, если хочешь.

Он опускается на колени и щелкает замком.

При виде рядов и стопок всех инструментов, которые только можно пожелать, у него отваливается челюсть. Гаечные ключи, плоскогубцы и тиски. Молотки, отвертки, гвозди и шурупы. Я узнаю этот взгляд, потому что сама много раз смотрела таким же. Фрэнк, наверное, думает, что это обман, поэтому молчит и не позволяет себе радоваться. От этого мне еще больше хочется плакать.

Инструменты старые, а у меня в кладовке есть все необходимое. И хотя они мне дороги, для них это лучший хозяин.

Фрэнк встает и засовывает руки в карманы, пытаясь догадаться, в чем ловушка.

– Я не понимаю, – говорит он.

– Они тебе нужны.

– Что это значит?

– Тебе нравится мастерить и чинить, прямо как мне. И для этого тебе понадобятся инструменты. В особенности если ты собираешься мне помогать, верно? Зачем нужен помощник без собственных инструментов?

С минуту он просто смотрит на меня.

– Так они… для меня? Насовсем?

– Да, – улыбаюсь я.

– Я не понимаю.

– Синатра! Они твои, ясно? Это подарок. Давай я помогу тебе их внести, – говорю я, берясь за край ящика.

Его глаза стекленеют, и он обнимает меня за талию и сжимает изо всех сил. Я не могу обнять его в ответ, потому что не хочу слишком привязываться. Просто не могу.

– Ладно, ладно. Давай занесем их, – говорю я, он отпускает меня и берется за другой край ящика.

Он начинает рассказывать Мэри о своих инструментах еще до того, как мы ставим ящик, и сияет от уха до уха. Фрэнк еще трижды спрашивает, уверена ли я, и еще дважды обнимает, прежде чем я ухожу. Идя по мощеной дорожке к своей квартире, я напоминаю себе, что не стоит привязываться к нему, а главное – нельзя, чтобы мальчик нуждался во мне, потому что, если честно, скорее всего, я скоро окажусь либо в гробу, либо в тюрьме.

Я вижу босого Каллума, сидящего с чашкой холодного кофе за маленьким столиком перед своей дверью. Он провожает меня взглядом, и мы оба знаем, что он в ярости, но также понимаем, что должны вести себя как обычно. Ни звонков, ни сообщений. Ага, так все и получилось. До сих пор он отлично следовал плану, так сумеет ли сохранить спокойствие сейчас? Или следует напомнить, что я не эксперт в избавлении от трупов, уж прости, если сделала что-то не так!

– Кофе? – предлагает он и слегка поворачивает голову направо и налево – убедиться, что поблизости никого нет и никто не услышит.

Ответа он не ждет, сразу протягивает мне кружку, чтобы мое присутствие здесь выглядело естественным. Меня, конечно же, не должны увидеть в его квартире. Это вопиюще. Любимое занятие бассейновских девушек – придумывать всевозможные сценарии, в особенности если в них участвует жилец «Платанов», признанный достойным сексуальных фантазий.

– Что случилось? – спрашивает он.

Я знаю, что все уже ввели его в курс дела. Они просто не могли удержаться.

– Я ничего такого не планировала, ясно? Извини. Давай просто… Который час?

– Без понятия. Мы даже не знаем, что собираемся делать.

– Тогда в шесть. Просто подходи к задней двери, и что-нибудь придумаем. У меня есть пара бумажных карт. Можно составить маршрут. А телефон оставь в квартире, ну, чтобы нас не могли отследить.

– Да. Хорошо, – говорит он.

– Господи, вот же дерьмо! – внезапно восклицаю я, и от вспышки паники слегка кружится голова.

Я делаю глубокий вдох. Не могу поверить, что сказала такое.

– Да. А теперь иди.

– Ага…

Я отдаю ему кружку и пытаюсь выдавить из себя улыбку – на случай, если кто-нибудь нас видит.

Прихожу в офис пораньше и открываю все окна, чтобы выветрить запах чистящего средства, привести все в нормальный вид и не вызвать подозрения у жильцов. Моя безумная выходка и арест – почти удача, потому что все в «Платанах» наверняка уже слышали об этом, и любое мое странное поведение будет списано на душевную боль. Протрезвев, я не позволяю себе думать ни о Риде, ни о Кимми и делаю все возможное, чтобы так и оставалось.

Выключаю кондиционер, слушаю стрекотание цикад и наслаждаюсь проникающим сквозь сетку теплым ветерком, от которого длинные шторы танцуют. Я сажусь за письменный стол и открываю бумажные карты Нью-Мексико, чтобы заранее наметить направление и показать Каллуму. Мы договорились, что поедем на восток, но, наверное, стоит определиться, на какое расстояние.

Я решаю достать из пластикового контейнера пару фонариков и, когда встаю, чтобы найти их, вижу фигуру, появившуюся по ту сторону входной двери, мгновенно прихожу в ярость оттого, что Каллум идет через главную дверь. Люди не должны видеть, как он входит и часами не выходит. Никогда не знаешь, кто из жильцов подсмотрит.

– Ты что вытворяешь?

Сетчатая дверь открывается, и у меня останавливается сердце от того, что я слышу.

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. Просто не могу поверить, что ты вышла из тюрьмы после всего, что натворила, – произносит Рид.

– Какого хрена ты сюда приперся? – ошеломленно спрашиваю я.

Его стиснутая челюсть и ореховые глаза, чисто выбритое лицо, знакомое мне лучше, чем любое другое, совершенно не сочетается с офисом в этой дыре. Я унижена и зла, потому что он видит меня здесь, вот так.

– Ты украла вещи из дома. Да что с тобой? Все считают, что ты свихнулась, ты в курсе?

– Не сомневаюсь. А чего ты хотел? Что еще ты хотел у меня отнять? Приходишь сюда… Для чего? По твоей милости меня уже арестовали. Тебе этого недостаточно? – говорю я, скрестив руки на груди и преградив ему путь, чтобы не вошел дальше порога.

– Соседская камера записала, как ты кладешь мои инструменты в багажник. Ты знаешь, какие они дорогие? Я не хочу снова вызывать полицию и писать второе заявление. Просто верни их, – говорит он, и за его плечом я вижу светящийся синий прямоугольник телефона Кимми, сидящей на пассажирском месте в «Рейндж Ровере», который мы выбирали вдвоем с Ридом.

– За каким хреном тебе нужны эти инструменты? Ты столько лет к ним не прикасался, а теперь вдруг они тебе понадобились.

– Слушай, я не обязан объяснять. Они мои. Вот и все. Давай не будем все усложнять, – говорит он, пытаясь войти, но я не двигаюсь с места.

– И что, будешь собирать мебель для малыша? Колыбельку, коляску… – с сарказмом произношу я и вдруг понимаю, судя по выражению его лица, что именно таковы его намерения. – Боже ты мой, – шепчу я.

– Когда мы подъехали, я видел твою машину с другой стороны здания, и у меня до сих пор есть ключ, так что я просто вытащу свои инструменты из багажника. Я хотел поступить правильно, сначала сообщив тебе, а следовало прислушаться к совету Кимми и сразу забрать их.

Я замираю.

Не знаю, что сказать или сделать, чтобы он не открыл багажник. Я не могу выдавить ни слова, только чувствую, как колотится сердце, а по груди расплывается жар.

Из задней двери появляется Каллум и, заметив в офисе незнакомца, останавливается так резко, что чуть не падает.

– Что… происходит? – спрашивает он.

– Кто это? – обвиняюще говорит Рид, но я слышу и намек на ревность.

Может, и не совсем, но что-то в этом роде.

Уцепившись за это, я начинаю действовать. Разворачиваюсь к Риду спиной и подхожу к Каллуму, пытаясь сказать ему взглядом, чтобы подыграл, хотя не знаю, поймет ли. Он сейчас напуган до смерти, как и я, и постарается поскорее избавиться от Рида.

Я обнимаю Каллума за талию и чувствую, как он напрягается.

– Это Каллум, – говорю я. – Каллум, Рид считает, что вчера вечером я взяла его вещи и погрузила в багажник, но я как раз собиралась объяснить, что ездила не на своей машине. Мы взяли минивэн Кристал, так что пусть поинтересуется у соседей, был ли это багажник «Фольксвагена» или минивэна.

– Ну конечно, Касс. Я просто заберу свои вещи из твоего багажника, – говорит Рид и уходит.

Мы с Каллумом в панике переглядываемся и огибаем здание вслед за Ридом.

– Ты должен покинуть частную территорию, иначе нарушишь закон. Если хочешь получить инструменты обратно, подай на меня в суд, напиши заявление в полицию. Но ты должен уйти, иначе тебя тоже арестуют, – говорю я с яростью.

Рид подходит к моей машине, я слышу пиликанье электронного ключа, открывающего дверцы, и Каллум прыгает между Ридом и багажником.

– Она велела тебе покинуть территорию, – говорит он, и я слышу в его голосе дрожь.

Я быстро достаю телефон и начинаю снимать Рида.

– Это Рид Чепмен, – говорю я. – Уважаемый риелтор и будущий отец. Давайте посмотрим, как он разгуливает по частной территории после того, как его попросили ее покинуть, и взламывает мою машину.

– Касс, – раздраженно произносит Рид.

– Он решил устроить спектакль из моих действий, так пусть все увидят и другую сторону. Он пришел ко мне домой и преследует меня.

Каллум бросает на меня взгляд, поднимает брови и слегка кивает, показывая, что одобряет мою тактику.

– Ого! Могу выложить это в «Инстаграме». Я знаю, вам нравится выставлять свою эпическую историю любви напоказ в соцсетях. Шлюшка-официантка, распутный завсегдатай бара и их вечная любовь. Эмодзи с сердечками. Это будет приятным дополнением к вашему романтическому наследию. Или, может быть, к твоему сайту по продаже недвижимости. Там можно в комментариях размещать ссылки на видео?

– Ладно.

Рид взмахивает руками и пятится.

– И отдай мне ключи от машины, – требую я, он отдает и продолжает пятиться – демонстративно, на камеру.

– Тебе правда так нужны эти инструменты? Ух ты. Просто ух ты, – говорит Рид, а потом с ног до головы рассматривает Каллума. – Ну ладно.

Он огибает здание в обратном направлении. Мы с Каллумом застываем, пока не слышим, как он заводит машину и уезжает.

Каллум садится на корточки и проводит ладонями по лицу. Не могу сказать, облегчение это или ужас, а может, и то и другое одновременно.

– Что это за дело с инструментами? – бормочет он. – Господи, в какое же дерьмо ты меня впутала.

Несколько минут он прижимает руку к груди и старается отдышаться.

Я захожу внутрь, беру бумажные карты и бутылки с водой и говорю, что надо просто ехать, разберемся по пути, но пора отсюда выбираться. Каллум сидит сзади, пока мы не оказываемся за территорией «Платанов» и жильцы не могут увидеть нас вместе.

Мы едем долго и спокойно. Окно открыто, и я наслаждаюсь приятным вечерним ветерком. По радио негромко играют The Eagles. Мы почти не разговариваем, пока миль через сорок не оказываемся в пустыне. Но мы все равно настолько оцепенели, что с трудом осознаем, что собираемся сделать, и не может придумать как.

– Все деньги надо оставить при нем, – говорит Каллум.

Это я уже и так знаю, как бы ни было больно в прямом смысле слова выкинуть кучу купюр. Это грязные деньги, их могут отследить, мы не знаем, откуда они взялись и насколько опасно их хранить.

– Все документы тоже останутся при нем. Его телефон в «Платанах» и никак не укажет на нас, – добавляю я.

– Да, это так, – соглашается он, успокаивая себя повторением того, что мы уже и так знаем.

– Все будет хорошо, – произношу я в странном порыве говорить так, будто пытаюсь утешить расстроенного человека.

– Да, – бормочет Каллум.

Мы едем дальше в ночь и, когда понимаем, что вокруг ничего нет, только пустыня с редкими колючками, а горизонт поглотила тьма, решаем съехать с главной дороги. Проехав еще немного, останавливаемся возле скопления чахлых кустов и выключаем фары. Единственное освещение – море звезд. На одиноком участке шоссе нет ни одной машины, и мы достаточно далеко от основной трассы, чтобы остаться незамеченными в темноте… Наверное.

Никогда не задумываешься о том, сколько нужно времени, чтобы вырыть могилу. Такое просто не придет в голову, и кажется, будто это легко. А на самом деле уходят часы. А еще никогда не придет в голову взять с собой перчатки. Резиновые перчатки для прикосновений к телу – да. Но не рабочие. Двумя садовыми лопатами с деревянными ручками мы с Каллумом копаем с окровавленными руками, молча роем в кромешной тьме, слышно только наше дыхание и стук металла, входящего в землю.

Мы говорим редко и лишь о том, сколько еще времени это займет или сколько у нас воды, а потом, уже на рассвете, решаем, что яма достаточно глубока, а место удаленное, так что никто не заметит рыхлую почву.

Закончив, совершенно обессиленные, мы сидим на земле. Это ужасно. Как сказал однажды мой психотерапевт, травма живет в теле, и тогда я не совсем осознала, о чем он. Теперь я понимаю. Вес, запах, взгляд Эдди перед тем, как он рухнул, страх – все это теперь стало моей неотъемлемой частью. Это вписано в историю моей жизни, и я уже никогда не буду прежней. Больше уже не буду считать, что говнюк Рид и «Платаны» – это худшее, что может случиться. Теперь я живу с этим, ношу все с собой.

Я до сих пор невольно думаю о тысячах долларов в рюкзаке, похороненном вместе с Эдди, и мне становится не по себе. Тошно от того, что я так сильно в них нуждаюсь, и еще больше от того, что позволяю своему разуму беспокоиться об этом, когда я совершила нечто чудовищное и человек лишился жизни от моих рук.

Мы внимательно осматриваем все вокруг и убеждаемся, что ничего не оставили, а затем я выливаю последнюю воду на грязные руки и промываю несколько лопнувших волдырей. Ни один из нас не признает, но мы оба знаем, как глупо поступили, упустив это из виду, и теперь на наших истерзанных ладонях есть доказательства содеянного.

По горизонту тянется тонкая оранжевая полоска, пора уезжать. На обратном пути мы перебираем в памяти все события, каждую мелочь. Где мы были в пятницу вечером – повторяем рассказ Каллума Анне, которая знает, что он несколько часов проторчал в офисе, и говорим, что я плакала из-за Рида, это подтверждается моим безумным поведением следующим вечером. У нас есть истории о том, где мы находились сегодня вечером. Наши телефоны лежат дома. Я смотрела сериал и даже оставила телевизор включенным на случай, если кто-то подсмотрит, а Каллум проверял домашние задания и смотрел по телевизору бейсбол. Нас никто не видел. Все получится.

Но тут я беру свою сумку в надежде найти давным-давно забытый там пластырь, который теперь очень пригодился бы, и на пол машины выпадает мой мобильный.

– Что это? – спрашивает Каллум, услышав стук, и я в ужасе подбираю телефон, осознав свою чудовищную ошибку.

– О господи, – говорит он.

Но я уже все знаю. Если когда-нибудь полиция посмотрит в нашу сторону из-за фрагмента ДНК, который мы по глупости оставили, то в моем телефоне навсегда останется запись о том, что я была в пустыне через несколько часов после исчезновения Эдди… И если благодаря этому тело найдут, моя жизнь кончена.

19

Анна

На следующий день я встречаюсь с Моникой за бранчем, как и обещала после своего побега, и рассказываю, о чем узнала. Я решаю наконец сказать ей, что у Генри был роман. После моих слов о школьнице, Касс и Розе и о том, что я понятия не имею, кто его возлюбленная и связано ли все это с его смертью, которую Моника все еще считает самоубийством, она настаивает, чтобы мы весь день провели в «Платанах» у бассейна, присматриваясь к местным женщинам.

Мне кажется, если бы я и рассказала кому-нибудь о том, что Генри не покончил с собой, то сначала родителям, а потом Монике, но почему-то не могу. Думаю, они вмешались бы. Сказали, чтобы я позволила полиции делать свою работу и уезжала из «Платанов», и, наверное, были бы правы. Конечно, они заверили бы меня, что я не подозреваемая, но я-то знаю, что это не так. Если все произошло здесь и связано с романом, о котором полиция не знает, то, находясь в этом месте, рядом с этими людьми, я сумею найти больше ответов, чем копы.

Может, я поступила безумно, не поделившись с полицией тем, что нашла в дневнике Генри, но я не готова. И если я действительно в списке подозреваемых, копы тоже многого мне не сообщают, поэтому, прежде чем меня начнут допрашивать или даже обвинять, я хочу сама докопаться до сути.

Мы с Моникой покупаем несколько банок «Маргариты» и пенопластовый кулер. Надеваем купальники и шляпы и впервые с тех пор, как я приехала, спускаемся к бассейну и ложимся под обветшалым зонтиком на пластиковые шезлонги вместе с остальными. С отвращением на лице Моника раскладывает слишком много полотенец, как будто все вокруг липкое и не соответствует ее стандартам. В общем-то, так и есть, но она могла бы и не демонстрировать это так явно.

Она целую вечность распыляет крем от загара, пока не скрывается в его облаке, и некоторые бассейновские девушки начинают переглядываться. Моника наконец садится, устраивается поудобнее, берет в руки банку с арбузной «Маргаритой» и оглядывается по сторонам через огромные солнцезащитные очки.

– Ну ладно, и что теперь? – спрашивает она, и я протягиваю ей листок бумаги и сажусь на край шезлонга, потягивая «Маргариту» через соломинку.

– Вот что-то вроде схемы квартир. Почтовые ящики находятся в корпусе возле офиса, так что я написала имена всех жильцов с номерами квартир, а затем поискала о них информацию в интернете.

– Господи, – говорит Моника, подняв брови. – Бо́льшая часть фамилий вычеркнута.

– Да. Если избавиться от мужчин – парня с татуированным лицом, Дэвида с кошками, Леонарда, Гордона, Барри… останется еще несколько других неподходящих, вроде парочки пожилых женщин. Мэри из сто девятой, Сильви из сто восьмой и она.

Я мотаю головой в сторону Бэбс, скользящей по воде на матрасе в виде единорога и потягивающей мартини. Они с Моникой уже знакомы.

– Ясно. Тогда почему не подходят другие женщины – Кристал, Гвен, Тина и Летти? – спрашивает Моника.

– Кристал – блондинка, Тина и Гвен… В лучшем случае русые, а не темные волосы… А Летти. Она почти постоянно курит на балконе. Прикуривает одну от другой, и я не могу представить рядом с ней Генри. Итак, у нас есть тройка лидеров. Касс, Роза и Джеки, – тихо говорю я.

– Так, и кто есть кто?

Сначала я киваю на Джеки.

– Девушка с подведенными глазами, в футболке «Харлей-Дэвидсон», – будничным тоном объявляет Моника.

– Она не в самом верху списка, – отвечаю я и перехожу к Розе. – А вот она – да.

Моника подавляет смешок.

– Та, что выглядит, будто собралась в церковь?

– Она тихая, привлекательная, просто в ней надо разглядеть естественную красоту. Хочется сделать что-то с ее волосами и приодеть. Она мила. И муж ее унижает. Вполне можно представить, что Генри решил ей помочь и у них завязались отношения. Не знаю. Я больше ничего не знаю.

Моника сжимает мою руку.

– Ладно, а кто Касс? В списке она в верхней тройке.

За бассейном, на лужайке со столиком для пикника, я вижу Касс. Она пытается распутать садовый шланг, но через мгновение сдается и пинает его, ругается, а потом идет в офис.

– Поговорив с ней, я пришла к выводу, что это не она, но я за ней наблюдаю, – поясняю я. – Глупо, конечно. Это может быть кто угодно. Просто мне кажется, что та женщина связана с этим местом.

Моника вздыхает, возвращает мне нарисованную карандашом схему здания, и мы смотрим, как один из детей бросает в бассейн упаковку крекеров. Бэбс истерически смеется, а Кристал кричит на ребенка и вылавливает пакет сачком для бассейна.

– Я не понимаю, – качает головой Моника. – Хотя, может, и понимаю. Кто это? – спрашивает она, оживляясь и поправляя грудь в купальнике.

Она смотрит на Каллума – тот сидит в шортах и футболке перед своей дверью и пьет пиво. Он опирается ногами о горшок с высохшим и посеревшим кактусом и листает что-то в телефоне. Моника замужем, но это не мешает ей при любой возможности привлекать внимание мужчин.

– Каллум. Он вроде как знаком с Генри.

Это все, что я ей говорю. Конечно, я не сообщаю, что мы оба овдовели и он некоторым образом помогает мне не утонуть, хотя я не очень хорошо его знаю. Просто меня держит на плаву это глубокое понимание и невысказанная общность.

Каллум встает, кладет телефон в карман и идет к офису.

– Так давай с ним поболтаем. Он живет здесь и знал Генри, вдруг он окажется полезным, – говорит Моника, и я понимаю, что ей просто хочется пофлиртовать, но, прежде чем успеваю ей помешать, она окликает Каллума:

– Привет, Коннор!

Она машет ему рукой, приглашая подойти.

– Каллум, – поправляю я. – Но давай не…

Каллум озирается, явно сомневаясь, что она обращается к нему, и неуверенно идет к нам.

– Привет, Анна, – говорит он, сунув руки в карманы.

Он выглядит так, будто предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

– Привет, я Моника. Приехала к Анне, посмотреть на ее… новое жилище.

– А, понятно, приятно познакомиться, – отвечает Каллум.

Моника подтаскивает к нам пустой шезлонг и хлопает по нему, а потом сует Каллуму в руки арбузную «Маргариту».

– Спасибо, но я…

– Ты же не занят. Мы видели, как ты пил пиво. Значит, не особо занят.

Она смеется и играет с волосами, ее откровенность, как всегда, зашкаливает. Моника найдет способ помочь мне выудить из Каллума нужную информацию, но я достаточно хорошо знаю свою подругу, и Каллум как раз из тех, кто ее привлекает. Ей нужно лишь получить улыбку или комплимент, она почувствует, что покорила его, и останется довольной. Она много раз это демонстрировала у меня на глазах.

– Ну… да. Ладно.

Он робко садится и берет коктейль. Меня это устраивает, потому что я хочу задать ему пару вопросов.

– Ты в последнее время не видел Эдди? Ну после…

Я неопределенно машу рукой в сторону бассейна, имея в виду «после того, как ты спас его сына и Эдди угрожал тебе», но по какой-то причине Каллум меняется в лице, словно вот-вот грохнется в обморок.

– Что? Я… Нет, а почему ты спрашиваешь?

По правде говоря, я спросила про Эдди, потому что он наверняка связан с Генри. Наркотики, угрозы, Роза. Эдди, конечно, ничего такого не расскажет, но как минимум ответит на невинные вопросы вдовы о погибшем муже. И тогда я хотя бы пойму, скрывает ли он что-то. А может, к моему удивлению, он что-то и расскажет. Что ему терять, если Генри больше нет и он не может ничего опровергнуть?

– Я просто задаю всем живущим здесь несколько простых вопросов, потому что хочу лучше понять, что произошло. С большинством я уже поговорила, но Эдди не видела несколько дней. Я знаю, что от него не стоит ждать ничего хорошего, но все равно хочу с ним поговорить.

– Ясно. – Каллум опять весь на нервах. – Нет, я его не видел.

– Мне кажется, я тебя уже где-то видела, – говорит Моника, кладя ладонь на его предплечье. – Ты занимаешься фитнесом? Выглядишь так, как будто занимаешься. Я хожу в зал на Эвервуд. Там еще есть милое кафе. Ты когда-нибудь там бывал? – спрашивает она, касаясь его колена своим.

Каллум косится на меня краем глаза, и я пытаюсь изобразить на лице извинения.

– Э-э-э… Нет.

– А в какой зал ты ходишь? – не унимается Моника, пухлыми губами потягивая коктейль через соломинку.

– Ни в какой.

Он не только не желает обратить на нее внимание, которого она так жаждет, но и явно думает о чем-то своем.

– Ой, да брось, ты наверняка куда-нибудь ходишь, – настаивает Моника.

Касс выходит из офиса с новым шлангом и возится с краном для воды на стене.

Каллум отдает Монике банку «Маргариты».

– Спасибо. Приятно было познакомиться, но у меня дела, – говорит он, встает и идет в сторону Касс, хотя она уже скрылась, утаскивая непослушный шланг.

Когда он уходит, Моника морщит губы и закатывает глаза.

– Ну прямо ослик Иа.

– Ага, – соглашаюсь я в надежде, что это поставит точку.

Так и происходит, потому что Моника плохо переносит, когда ее отвергают.

Еще через пару часов мы в основном говорим о том, что мать Стивена на следующей неделе наконец-то съедет из гостевого домика, и теперь эта ненормальная решила переставить всю мебель, чтобы позлить Монику. Кэти же осенью пойдет во второй класс, но ей не нравится учительница, которую Моника называет коровой, вдобавок она задала ребенку домашку на лето. Я возражаю, что это просто список для необязательного чтения, но Моника повторяет, что учительница – злобная старая корова.

Увидев мой список и описания, она потеряла интерес к местным женщинам, и обсуждение ей быстро наскучило. Справедливости ради, что тут можно сказать? У меня нет практически ничего, кроме догадок и безумных предположений, и чем она может помочь, кроме как составить мне компанию и выслушать? В сумерках Моника собирает пляжную сумку и «Маргариту» и отправляется домой, чтобы выяснить, приготовила ли свекровь ужин для Кэти и каким способом сегодня настраивала дочь против нее.

Когда мы прощаемся, я уже знаю, что пойду искать Каллума. Почему он обрывает Касс телефон? Это меня не касается, и я не буду спрашивать, но вдруг он что-нибудь сболтнет. И еще я хочу спросить об Эдди и Розе. И рассказать Каллуму о том, что обнаружила в дневниках Генри, вероятно, он что-то знает, что-то видел и может вспомнить, узнав правду об интрижке Генри.

Я не из тех, кто часто пьет. И уж точно не днем. Даже на бранчах с Моникой и девочками я обычно пила чай со льдом, но чем дальше погружаюсь в эту кроличью нору, тем чаще соглашаюсь, когда мне предлагают выпить, а здесь это случается частенько. Сейчас я выпила четыре арбузных «Маргариты» и, наверное, слишком пьяна, чтобы разговаривать с Каллумом, но по иронии судьбы достаточно храбра для этого, поэтому беру два пива из холодильника и снова появляюсь у его двери с небольшим подношением и просьбой уделить мне время.

Я чувствую себя идиоткой, явившейся без приглашения после того, как моя подруга пыталась его соблазнить. Когда открывается дверь, не похоже, что он очень рад меня видеть. Я даже не знаю, как прочесть его взгляд. Как будто он чего-то боится. В квартире жарища, и он пытается починить кондиционер.

– А, так у нас есть кое-что общее, – говорю я, когда Каллум приглашает меня сесть перед вращающимся рядом с диваном вентилятором.

– Он не справляется с жарой, – объясняет Каллум.

Взяв пиво, он опускается рядом со мной и на мгновение прижимает ко лбу холодную бутылку.

– Я не хотела тебе помешать, – говорю я, глядя на стоящий на полу кондиционер и разложенные инструменты.

– Я все равно не знаю, что делать, – отвечает он, и пару секунд мы молча сидим на жаре.

Слышны только стрекот сверчков за открытым окном и гул вентилятора. Время от времени налетает ветерок, шелестящий занавесками, но комнату он особо не остужает.

– Сначала я хотела извиниться за подругу, – говорю я.

– Ничего страшного, – улыбается он.

– Господи. Что с твоими руками? – спрашиваю я, заметив царапины и мозоли.

– Да так, ерунда. Просто, вытаскивая кондиционер, я уронил его и поранил руки, пытаясь удержать.

– Жуткая боль, наверное.

Но все-таки что-то в нем сегодня выглядит другим. Отчаяние кажется буквально осязаемым. Сломленность и напряжение должны бы послужить знаком, что следует оставить его в покое, но я этого не делаю, потому что сама в таком же отчаянии. Вдруг мы сумеем помочь друг другу.

– В общем, спасибо за вчерашний разговор о Генри. Тяжело не знать, что случилось, как вообще это могло произойти, и я просто должна была… – Умолкаю и вздыхаю. – Я нашла дневник Генри.

Каллум выглядит сбитым с толку.

– Что-что?

– Он вел дневник, не знаю зачем, и, в общем, я обнаружила, что у него был роман… Не просто роман. Генри любил кого-то.

– О господи. Мне так жаль, – говорит Каллум. – В смысле, настоящий дневник?

Его это явно смущает, потому что мужчины редко ведут дневник. Понимаю, почему это кажется необычным.

– Вообще-то, мы познакомились на занятиях по поэзии. Он был настоящим художником – тонко чувствовал. Нет ничего удивительного в том, что он вел дневник, – говорю я. – То есть, конечно, я была слегка шокирована, когда нашла дневник, но только из-за того, что в нем написано. Генри пишет, что влюблен и рисовал эту женщину около сотни раз. Возможно, это преувеличение, но мне нужно знать, кто она. Я не нашла ни одной женщины, которую он рисовал больше одного раза. Конечно, ты был не так близко с ним знаком, но, раз ты здесь живешь, может быть, ты… ну, например… что-то видел? Замечал его с кем-то?

– Боже, – говорит Каллум, потягивая пиво и откидываясь на спинку дивана. – После всего, что произошло, еще и это. Но разобраться тут непросто, ведь его обожали все бассейновские девушки, он рисовал детей, был дружелюбен со всеми, так что выбрать одну женщину, с которой он сблизился… Не знаю. Днем, когда он был здесь, я работал в школе, а вечером, когда я возвращался, он находился дома, с тобой, так что я, наверное, последний человек, способный это заметить. Ты спрашивала бассейновских девушек? Они торчат тут целый день и, похоже, наблюдают за всеми.

– Да. Они не смогли помочь. И у меня есть теория, по какой причине, – говорю я.

– Теория о том, почему бассейновские девушки не сумели помочь. – При этих словах он почти улыбается. – С удовольствием выслушаю ее.

Каллум встает, идет на крошечную кухню в нескольких шагах от нас и берет еще пива. В этот момент я замечаю шесть пустых бутылок в раковине и как быстро он выпил ту, которую я ему дала. Это подтверждает мое чувство, что он переживает нелегкие времена. Каллум слегка покачивается, когда садится обратно. Раньше он всегда держал все под контролем и тщательно выбирал слова, но сейчас кажется таким же пьяным, как и я. Не могу его винить.

– Я подумала, а не с Розой ли у него был роман.

Каллум смотрит на меня широко открытыми глазами, со смесью удивления и веселья, и мне даже кажется, что он старается не рассмеяться.

– Ясно, – говорит он. – Продолжай.

– Мы знаем, что Эдди – психопат, так? Что, если Генри пытался помочь ей и они сблизились? А потом Эдди узнал об этом и…

Я умолкаю.

– И что?

И в эту секунду я решаю рассказать ему все. Мне необходимо кому-то рассказать, иначе этот груз меня задушит.

– А если Эдди отомстил?

– Анна, я… Я не знаю, что…

Он мягко пытается спросить, какое это имеет отношение к самоубийству, и тут я признаюсь:

– Полиция считает, что это может быть убийством, а не суицидом.

Я произношу это так, словно еще осталось место для сомнений, хотя полиция уверена, что Генри убили. Быть может, я просто не готова заявить это с неоспоримой уверенностью.

– Господи. Что?!

Каллум перемещается к краю дивана, и на мгновение мне кажется, что он хочет взять меня за руку, но останавливается.

– Учитывая послужной список Эдди и роман, такое вполне возможно. Конечно, это всего лишь теория, но больше у меня ничего нет. Боже, чем чаще я произношу это, тем сильнее мне кажется, что я схожу с ума, – говорю я, ставлю пиво на кофейный столик и тру глаза ладонью.

– Господи, нет. Я про то, через что ты прошла. Просто… не могу в это поверить. Вполне понятно, почему ты пытаешься выяснить, кому он перешел дорогу. Я считал, дело закрыто. Убийство, кто бы мог подумать? Господи. – И тут он кладет руку мне на колено. – Мне так жаль. Не могу представить, что ты чувствуешь, – говорит он, и я опускаю свою ладонь поверх его.

Всего минуту я наслаждаюсь утешительным прикосновением, а потом Каллум неловко отстраняется. Откидывается на спинку дивана и вздыхает.

– Роза мне кажется последним человеком, способным завести роман на стороне, – говорит Каллум в стиле пьяного сыщика.

– Тихони умеют удивлять, – возражаю я, и он улыбается.

– Возможно, ты права. Но давай пока считать, что это не она. Я как раз хотел снова извиниться за то, что упомянул ту старшеклассницу, так что, пожалуйста, не делай поспешных выводов.

– Нет, я виделась с той старшеклассницей, и она рыжая. А у женщины, с которой у него был роман, темные волосы – либо темно-каштановые, либо черные.

Каллум выпрямляется и хмурит брови, но потом возвращается к теме.

– Так вот почему Роза, – говорит он.

– Или Касс, – добавляю я, чтобы посмотреть, начнет ли он защищаться, а может, выдаст информацию. – Вы с ней, похоже, близки. Ты точно никогда не замечал ничего такого?

– Мы не близки. Нет, не так – она была очень добра, когда умерла Лили. Подправила цифры, чтобы скостить мне плату за месяц аренды, и попросила всех жильцов пару недель приносить мне еду. Никто ее об этом не просил, она просто решила, что так надо, понимаешь? И вот однажды она рассказала мне о своем бывшем и проблемах с деньгами. Тогда я попытался ей помочь. Просто выслушал и согласился, что мужчины – мерзавцы. Вот, собственно, и все. Мне кажется, что в тех разговорах, когда она рассказывала о – как там его… – Риде, она призналась бы. Упомянула бы о другом возлюбленном, особенно если это не какая-то случайная интрижка. А ты говоришь, что речь о любви, и я просто…

– Может, ты и прав. Я видела в ее телефоне кучу пропущенных звонков от тебя, когда забирала из участка, вот и подумала, что вы близки, – продолжаю я, все еще надеясь выудить что-нибудь еще, вдруг он проговорится.

– Касс просила проведать ее, потому что в тот вечер собралась на вечеринку, где будет ее бывший, и, когда она не пришла домой и не ответила на мой звонок в одиннадцать вечера, хотя сама просила позвонить и спасти ее при необходимости, я забеспокоился. Как любой нормальный человек. Вот и все.

В его словах есть смысл, и он вовсе не обязан мне ничего объяснять. Я просто хотела убедиться, что он ее не прикрывает. Не знаю, каким образом, но этот роман наверняка связан со смертью Генри, так что, по крайней мере, тут могла быть ниточка, за которую стоило потянуть, но нет. Я склоняюсь к тому, что это не Касс. Как-то не вяжется.

– А как насчет Моники? – спрашивает Каллум.

– Хм…

– Пойми меня правильно, я не хочу сказать ничего такого, но она… довольно откровенно вела себя со мной через пару минут после знакомства. А когда я встал, даже схватила меня за задницу, так что…

– О боже, нет.

Он тут же извиняется.

– Нет, не извиняйся. Я прекрасно понимаю, почему ты так говоришь. Но просто… Она замужем. Да, она ведет себя вот так, но это совершенно безобидно. Для Генри Моника была как сестра. Если честно, она ему не особо нравилась. Он считал ее раздражающей и эгоцентричной. Нет. Я никогда бы…

Но я умолкаю и впервые размышляю о такой возможности.

– Ладно, – говорит Каллум. – Ты права. Я лишь пытаюсь помочь. Я ее не знаю и уверен, что ты права.

– Да. Точно. Это не она.

Он придвигает по кофейному столику еще одно пиво. Я с улыбкой беру его. Каллум улыбается в ответ.

– Прости, – говорит он.

– Не извиняйся. Я уже не знаю, что и думать.

– Я хорошо понимаю твои чувства. Ну, конечно, по-другому… Когда умирает любимый человек, это кажется совершенно немыслимым, все вокруг больше не выглядит… реальным. Все теряет смысл. Ты живешь, пытаясь протянуть еще один день. Бо`льшую часть времени даже не знаешь как. И хочешь лишь одного – спать, а когда просыпаешься, не сразу вспоминаешь, что произошло, и теперь твоя жизнь стала вот такой, а потом переживаешь все заново, как будто это произошло только что. Я знаю. Понимаю.

Он и правда понимает. Каллум единственный, кто понимает, – не мои родители, не друзья или полиция. Только он, мы вместе разделяем ту же боль. Не пытаясь сдержаться, не задаваясь вопросом, как поступила бы, если бы не напилась, я, к собственному удивлению, наклоняюсь и целую его.

На мгновение Каллум деревенеет, и я понимаю, что шокировала его, но затем он целует меня в ответ. Я обхватываю его за плечи, и он прижимается ко мне. Кажется, я делаю что-то ужасно неправильное, но в то же время такова глубокая человеческая реакция на боль и предательство, и мне все равно, что это ошибка.

Он стягивает через голову мою блузку, и мы прижимаемся друг к другу, как два несчастных, одиноких существа. Каллум целует меня крепко и страстно, а потом отстраняется. Раз – и все.

– Боже мой, – говорит он, и я быстро отодвигаюсь.

– Что? Что не так?

– Не понимаю, что я делаю. Прости. Я… Я просто не могу.

– Конечно. Я понимаю.

В груди растет узел вины. Каллум не готов, в отличие от меня. Что это говорит обо мне? Конечно, он не готов. Он явно сломлен. Я тоже была бы такой, если бы не узнала о романе Генри. Возможно, это скорее месть, чем желание. Но не важно, мне все равно стыдно. Я надеваю блузку и встаю.

– Прости, – говорю я, собирая вещи.

В голове гудит от выпитого, жары и желания.

Каллум встает и подходит ко мне.

– Пожалуйста, пожалуйста, не извиняйся. Просто сейчас не время, – говорит он, и я киваю.

– Конечно, – повторяю я. А что еще сказать? – Спасибо, что поговорил со мной. Это помогло.

Я выбегаю за дверь и тут же начинаю плакать. Даже не знаю почему. Из-за унижения, потому что меня отвергли, или из-за отчаянного одиночества и желания близости, которая мне недоступна?

Вернувшись в квартиру, я бросаю сумку на кухонный стул и с силой скидываю босоножки, мне нравится, как они стукаются об стену. Сижу и смотрю на коробки с вещами Генри. И вдруг непонятно откуда появляется одна мысль.

Полиция запросила биллинг его звонков и сказала, что их получение займет какое-то время, его телефон так и не нашли… Но почему я не могу просто посмотреть сама? Как это до сих пор не пришло мне в голову? Наверное, потому, что, когда речь шла о самоубийстве и депрессии, это не казалось чем-то значимым. А с тех пор как я узнала об измене, все пошло кувырком. Но, черт возьми, разве есть какая-то причина, по которой я не могу посмотреть его звонки? У нас общий контракт на телефон. Конечно, могу.

Я достаю из холодильника кувшин с лимонадом и пью пару стаканов, чтобы протрезветь, собраться с мыслями и остыть от адской жарищи в квартире Каллума. Затем сажусь за кухонный стол. Наверное, это будет непросто и займет много времени, но, когда я захожу в личный кабинет и запрашиваю выписки за месяцы, предшествовавшие смерти Генри, они оказываются на месте. Так просто. Невероятно.

Я просматриваю номера. Конечно, имен там нет, так что приходится сверять их с моими контактами. Как только я набираю телефон на своем мобильном, тут же высвечивается имя. А если нет, то гуглю номер.

Я начинаю за несколько недель до смерти Генри. В основном там номера арт-галерей, и парочка мне знакома. Аптека, несколько друзей, гораздо больше доставок из «Пиццы-пэлас», чем я могла вообразить, а потом один номер, от которого у меня останавливается сердце.

Моника. За неделю до смерти он звонил Монике четыре раза за два дня. А она ему – пять раз.

Я нервно сглатываю. Сердце пульсирует где-то в горле, в ушах шумит кровь. С какой стати ему звонить Монике? За годы нашей совместной жизни у них не было причин разговаривать. Они даже не нравились друг другу. Что это значит?

20

Касс

С телефоном я ошиблась, признаю. Но план заключался в том, чтобы ко мне не возникло никаких вопросов. Я выливаю остатки вчерашнего кофе из кофемашины в чашку со льдом и делаю пару глубоких вдохов и выдохов.

У полиции нет причин думать, что я вообще знакома с Эдди, добродушные кивки на парковке в качестве приветствия и вручение в офисе посылки из «Федекса» не в счет. Не стоит так переживать. Ладно, возможно, мы не слишком хорошо справились и оставили зацепки, но следует мыслить рационально – нет никаких причин связывать меня с Эдди Бакко. В его окружении много всякой швали, и полиция, вероятно, сочтет это внутренней разборкой, связанной с наркотиками, как только узнает, кто он такой. Если его вообще найдут.

Мне предстоит заменить жалюзи в сто шестой и подлатать гипсокартон в сто девятнадцатой, и я сказала Синатре, что он может пойти со мной, поэтому теперь придется уж как-нибудь сделать вид, будто все в порядке, и вести себя как ни в чем не бывало.

Собираясь открыть офис, я пересекаю настил у бассейна, сжимая в руках кофе и не поднимая головы. Понимаю, что уже выгляжу нелепо и подозрительно. Поэтому я вскидываю голову, чтобы улыбнуться Бэбс, болтающей возле бассейна, и тут вижу нечто неожиданное. Бэбс, Кристал, Джеки, даже Тина и Мэри сгрудились в кучку и молчат. А они никогда не молчат, да и позы какие-то сгорбленные и странные.

Из квартиры выходит Каллум, запирает дверь, перекидывает сумку через плечо и идет к машине, а потом, увидев женщин, резко останавливается. Заметив это, я тоже резко торможу и наблюдаю за ним.

Когда Мэри садится, я вижу в центре группы Розу, она сидит на своем обычном складном стуле у карточного стола, но сейчас у нее на плече рука Бэбс, и Роза плачет. Твою ж мать.

Каллум видит меня, и мы обмениваемся взглядами. Мы не знаем, что делать, но главное – вести себя как обычно, поэтому он сжимает ремешок сумки и быстро идет к машине на парковке.

Я продолжаю свой путь к офису, чтобы отпереть дверь. Роняю ключи, и их звон привлекает внимание Джеки. Она оглядывается и строго качает головой. Выпячивает нижнюю губу с выражением, означающим: «Случилась неприятность». Я должна подойти, верно? Вести себя нормально – значит проявить интерес, ведь так? Конечно. Да. Поэтому я кладу вещи, беру инструменты и иду к девочкам со всей возможной непринужденностью.

– Что происходит? В чем дело? – изображая дурочку, шепчу я Джеки, стоящей с краю.

– Я тебя провожу, – говорит она, видя в моей руке ящик с инструментами.

Мы идем к сто девятнадцатой, и Розу утешают другие. Отойдя подальше, Джеки сообщает:

– Эдди пропал.

– Что?! – охаю я.

– Ага. И это удивительно, потому что он ведь особо не звонит Розе, когда уезжает. Мы всегда шутим, что на самом деле он уезжает к другой семье. Хотя сейчас это звучит ужасно, прости. Ну мы, конечно, не говорим такое при ней. В общем, уже прошло несколько дней, а он даже ни одного сообщения не прислал. А потом она хотела достать что-то из его пикапа и увидела там телефон. Никто не уедет без мобильного.

– Господи, какой ужас, – отвечаю я и жду, что еще она расскажет.

– Да, но потом… Боже мой, ты просто не поверишь. Я и сама не верю.

– В чем дело? – спрашиваю я, пытаясь не выдать нетерпение.

– Роза позвонила в транспортную компанию, в которой он работает, чтобы его попытались найти, узнать, что случилось. А ей сказали, что никогда о нем не слышали! Человек с таким именем там не работает. Я всегда знала, что он нечист на руку. Прости, неуместно так говорить, но это правда. Постоянно ей врал. Он даже там не работает! Просто испарился.

– Безумие какое-то… И Роза заявила о его исчезновении?

– Да. Сегодня утром.

Это важно, потому что Роза не стала бы объявлять его пропавшим, если бы знала, кто он и чем занимается. А не убьет ли ее картель за то, что привлекла внимание полиции к Эдди? Не станет ли она мишенью? Если Роза в курсе, то никогда не впутала бы полицию. А значит, она не знает, кто он на самом деле. Возможно, он вел двойную жизнь, и Роза служила прикрытием, не подозревая об этом. Вот черт.

– Какой кошмар, – говорю я.

– Ну как сказать. – Джеки открывает лежащий у нее в сумке пакет с пончиками и набивает ими рот. – Извини, было бы грубо есть на глазах у Розы, а я умираю с голода.

Если возможность посплетничать и перекусить сделает Джеки разговорчивой, я намерена выудить из нее всю возможную информацию.

– Ты о чем?

– Ну, конечно, это кошмар. Конечно. Просто… Кристал несколько раз замечала у Розы синяки и все такое, и у меня возникло чувство, что причина в Эдди. Доказать я это не могу. Но он никому не нравился. В смысле, надеюсь, он жив, но, если он откинул копыта, может, это и не самое худшее, что могло с ней случиться. Но ты этого от меня не слышала, – добавляет она.

– Да. Конечно. Ох, даже не знаю, что сказать. Как она? Глупый вопрос, конечно, ей плохо.

Джеки съедает последний пончик с сахарной пудрой и вытирает руки.

– У нее есть мы, девочки, но не знаю. Мне лучше вернуться. Надеюсь, скоро появятся новости. – Она сжимает мой локоть, собираясь уходить, но останавливается. – Господи, что у тебя с руками? – спрашивает она.

Я машинально отдергиваю покрытые волдырями ладони, что, несомненно, выглядит подозрительно, но сделанного уже не воротишь. Прежде чем я успеваю ответить, она говорит:

– Ты слишком много ими работаешь.

Потом она уходит, а я оцепенело бреду к сто девятнадцатой квартире.

Каллуму я не звоню. Ни звонков, ни сообщений, как мы договорились. Он будет с ума сходить весь день. Ну и ладно, это не моя проблема. Мы ведь знали, что когда-нибудь Эдди объявят пропавшим. Человек не может просто испариться, но полиция не узнает, когда именно он исчез. А теперь еще открылось, что его работа была фальшивкой, он лгал о том, чем занимается и с кем проводит время, и это хорошо. Хорошо. Нет причин для паники.

Конечно, мы с Каллумом поняли, что работа дальнобойщика – лишь прикрытие, но, если он годами лгал, уезжая незнамо куда на несколько недель, что ж. У кого угодно могла быть причина его убить. Мы ничего не знаем про его другую жизнь. А полиция может полностью переключить внимание на что-нибудь далекое от «Платанов» и меня. Наверняка так и будет.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы вести себя как ни в чем не бывало, и тут вижу Фрэнка с новыми инструментами в поясе, который он соорудил из кухонного фартука Мэри.

– Доброе утро, – говорю я и стучу в дверь сто девятнадцатой, прежде чем открыть ее, хотя парень с татуированным лицом дал мне разрешение войти и сказал, что будет на работе.

– Доброе утро, Касс. Я пришел пораньше.

– Хорошо. И выглядишь отлично. Готов?

Он кивает, и мы входим.

В стене рядом с входной дверью дыра. Я велю Фрэнку ее рассмотреть.

– Как думаешь, чем займемся первым делом?

– Хм… Надо прорезать вокруг дырки квадрат, чтобы сделать заплатку, – отвечает он.

По словам Мэри, всю неделю он смотрел обучающие видео на «Ютубе».

– Ты почти прав. Сначала используем детектор проводки, чтобы проверить, не перережем ли мы какие провода, а затем именно так и сделаем. Приступай.

Я вручаю ему детектор.

– О да! – восторженно откликается он.

Ему не терпится научиться чему-то новому, и у меня на душе слегка теплеет. Немного поработав, он садится на перевернутый ящик из-под молока и задумчиво пьет теплый «Доктор Пеппер».

– А вы знаете, что один жилец пропал? – спрашивает он, и я каменею.

Я продолжаю закреплять на стене заплатку.

– Да.

– Он был так себе, но все равно печально, что он пропал.

– Что значит «так себе»? – спрашиваю я, пытаясь сохранять равнодушие в голосе.

– Ну не знаю. Был не очень любезен с людьми. Думаете, кто-то его убил?

Я роняю нож для гипсокартона, едва не попав по ноге, но Фрэнк, похоже, этого не замечает.

– С чего ты так решил?

– Ну детей похищают и иногда находят, но когда пропадают взрослые – это потому что их убили, ведь так?

– Блин, Синатра, бабушка Мэри не говорила тебе, что ты смотришь слишком много детективов?

– Я смотрю «Файлы нераскрытых дел», – сообщает он. – И еще говорят, что виноват обычно муж или жена. Думаете, его убила Роза? – с широко открытыми глазами спрашивает он – эта мысль явно только что пришла ему в голову.

– Нет, я так не думаю, – с колотящимся сердцем говорю я.

Я стараюсь стоять к нему спиной и сосредоточенно работать, чтобы он не заметил красные пятна у меня на груди.

– Да, наверное, вы правы. Она милая. Однажды дала мне готовый ланч в коробке. С пиццей. И еще там был сэндвич, но не с индейкой, так что это было круто.

– А знаешь что? – говорю я, отчаянно желая сменить тему. – От твоих слов у меня проснулся аппетит, а я задолжала тебе «Макдоналдс». Что скажешь?

– Правда? – говорит Фрэнк, вставая. – Но вам необязательно это делать. Бабушка Мэри говорит, что я не должен отнимать у вас время, когда вы работаете, и я обещал, что не буду.

– Ты совсем не отнимаешь у меня время. Ты мне очень помогаешь, поэтому заработал обед, а бабушке Мэри мы принесем мороженое.

– И Розе. Ей точно пригодится мороженое.

– Да, согласна.

Я нервно сглатываю и вытираю потные ладони о джинсовые шорты.

Когда мы приезжаем из «Макдоналдса», счастливый Синатра, кайфующий от сахара, идет раздавать мороженое, а я возвращаюсь в офис. В щели над дверной ручкой торчит конверт.

Не знаю, почему при виде него я замираю. Скорее всего, кому-то в ящик бросили чужое письмо и его вернули, чтобы оно попало адресату. Такое уже случалось. Обычно жильцы оставляют письма на почтовых ящиках или под дверью, но ничего странного тут нет. Однако мне все равно это кажется подозрительным. И мне страшно открывать письмо.

Я внимательно осматриваюсь – не наблюдает ли кто. Даже не знаю почему. Просто сейчас у меня ощущение, что за мной наблюдают. Я веду себя как параноик, но это вполне объяснимо. Кто бы ни был параноиком на моем месте? Хватаю конверт и распахиваю дверь. В офисе тихо, и в воздухе еще витает не слишком сильный запах чистящего средства.

Я сажусь за стол и открываю письмо. Оно написано от руки печатными буквами. И от выведенных в нем слов у меня замирает сердце. Дрожащие руки не могут удержать листок, и он летит на пол. Когда я поднимаю его, то замечаю на обратной стороне карту. Я сажусь и перечитываю письмо еще раз.

«Я знаю, где ты его закопала», – начинается записка, и слезы ужаса и паники застилают мне глаза, так что слова расплываются.

«Надо было быть повнимательнее или отъехать подальше на пару миль, тебе следовало заметить, что ты не посреди пустыни, а на окраине города. В том месте, где ты копала, собираются построить новый жилой комплекс. Очень глупо».

Несколько раз моргаю, глядя на записку. Наверное, я никогда еще не пребывала в таком оцепенении. Я как будто не могу вынести еще и это, не в силах даже физически отреагировать. В голове крутится мысль: кто может знать? Кто может знать, что мы сделали? Как? Мы были осторожны. Никто за нами не следил. Как, черт возьми, кто-то узнал место? Но вот оно, на карте. Мы сглупили и не увидели, что до города рукой подать…

Да кто вообще пользуется картами? Я даже не знаю, что означают эти точки! Нам казалось, что мы посреди пустыни. Ехали туда целую вечность. И надо же было такому случиться, что если бы мы проехали еще пару миль, то оказались бы в центре какого-то городка. Вот уж повезло так повезло, мать твою!

Я встаю и пытаюсь дышать, комкаю листок и швыряю его в порыве ярости. Кто мог узнать? Почему он просто меня не выдал? Зачем это писать? Это что, пытка, кто-то хочет посмотреть, как я мучаюсь за то, что совершила? Вот для чего все это?

Я не могу сказать Каллуму. Он потеряет рассудок, ему и без того с трудом удается сохранять хладнокровие. Я сама разберусь. Кто бы это ни был, я должна быть на шаг впереди. У кого-то есть доступ к моему телефону? Это единственный способ узнать, верно? Машин там не было. У кого может быть доступ к моему телефону? Я расхаживаю по офису и ломаю голову, кто это сделал и по какой причине, но не нахожу ответа. Однако что-то же надо предпринять.

Надо переместить Эдди. Вот и все. Я просто… перевезу его. И на этот раз все сделаю правильно. Оставлю телефон дома. Скажу всем, что еду ночевать к отцу и вернусь утром, чтобы никто не гадал и не строил предположений… а потом поеду на север. Да. Так и следовало сделать с самого начала.

До Дуранго в штате Колорадо всего несколько часов езды на север, и там настоящие зеленые деревья, горы и реки, а не бесплодный ландшафт. Бесконечное количество способов спрятать тело, а не только песок, глина и плоская местность. Там никто не собирается строить жилые дома. Я знаю это место. Знаю, что нужно сделать. Времени на раздумья нет. Этот человек может сдать меня в любой момент. Я должна его опередить.

Когда около трех часов возвращается Каллум, моя машина собрана и готова к отъезду. Он входит в офис, плохо изображая человека, зашедшего за посылкой. Вот же придурок. Почему он не может просто вести себя естественно?

– Да входи же, – говорю я, он нервно проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь.

– По пути сюда с парковки я уже услышал сплетни. Так, значит, он официально числится пропавшим? – спрашивает он спокойнее, чем я ожидала.

– Да, Роза заявила в полицию.

Я рассказываю ему о том, что Эдди не работал дальнобойщиком, и мы оба согласны – в случае чего это только нам на пользу.

– Ну мы знали, что это произойдет. Мы выиграли несколько дней. Похоже, Эдди уже вызывает много подозрений, – говорю я.

– И все, что найдут в его телефоне из пикапа, будет нам на руку. Наверняка там что-то ужасное, не имеющее к нам никакого отношения, так я думаю. Пока что все складывается отлично.

Боже, если бы он только знал.

– Слушай, – говорю я, запихивая в стоящий на столе красный переносной холодильник несколько сэндвичей и бутылки с водой. – Мне надо повидаться с отцом. Я уеду до завтрашнего вечера. Он плохо себя чувствует.

Каллум краснеет, его плечи напрягаются.

– С отцом.

– Да, а что?

– Ты же не… Ты же не сбегаешь из города? Ты…

– Что?! Какого хрена? Нет. Хотя было бы здорово, – рявкаю я.

– Ну ладно, прости. И говори потише, – шепчет он, прикладывая палец к губам.

– Ты серьезно? Думаешь, я настолько тупая, что могу нарисовать мишень у себя на спине? Эй, кое-кто сбежал из города, никому не сказав, причем в тот самый день, когда исчез этот парень. Ну да, конечно.

– Ладно. Я просто не ожидал, что ты уедешь.

– Просто навещу отца и завтра вернусь. Я уже сказала жильцам. Если возникнут проблемы с сантехникой, пусть вызывают водопроводчика. А остальное может и подождать полдня.

– А, ну хорошо, только возвращайся поскорее, потому что, если что-нибудь… ну… случится, а мы не можем перезваниваться или переписываться… Даже не знаю. Мы просто должны держаться вместе.

– Хочешь поехать со мной? – спрашиваю я, зная, что такого не будет.

– Это будет выглядеть совсем странно, так что нет. Но я серьезно. Возвращайся быстрее.

– Боже мой, Каллум. Я вернусь, – говорю я, он неуверенно кивает, выходит через главную дверь, и я закрываю ее.

И тут меня впервые осеняет: а что, если я не вернусь? А если на этот раз я возьму те деньги (все они завернуты в полиэтилен и надежно спрятаны в рюкзаке Эдди) и просто исчезну?

Во время долгой поездки по пустыне я не перестаю об этом размышлять. Стекла опущены, по радио играет песня Джорджа Стрейта, иногда прерываемая скрежетом. Такое ощущение, что случился апокалипсис, а меня здесь забыли. Темнота и полная тишина. Я пытаюсь отвлечься и переключаюсь на другую станцию. Ведущий ток-шоу дает звонящим слушателям кошмарные советы о том, как справиться с бунтующим подростком. Я переключаюсь на станцию «Иисус», где священник читает проповедь. Несколько минут я слушаю, что «расплата за грех – смерть», и решаю, что лучше тишина, чем радио.

Еще раз прокручиваю в голове свои действия. Я выстлала багажник изнутри толстым полиэтиленом и приклеила его по краям для герметичности. Тело уже завернуто в полиэтилен и обмотано скотчем. У меня есть садовые и резиновые перчатки. Я остановлюсь в мотеле на полпути от границы Колорадо до Санта-Фе, чтобы принять душ и переодеться, и заплачу наличными, а одежду на всякий случай оставлю в мусорном баке где-нибудь по дороге. Я не до конца понимаю, что такое следы ДНК, но рисковать не собираюсь.

Когда я подъезжаю к месту, где мы его похоронили, меня бросает в дрожь, из-за волн тошноты приходится схватиться за ручку двери и глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться.

Какие же мы идиоты. На главной дороге четко видны следы наших шин. Почва глинистая, а дождя не было. Явные улики. Повезло, они здесь всего пару дней. Ни у одного водителя не было бы причин тут останавливаться. Вдоль всего шоссе видны следы шин в тех местах, где люди останавливаются по той или иной причине, но сейчас, посмотрев на это место новыми глазами, кажется, что мы оставили след из хлебных крошек, ведущий прямо сюда, если кто-нибудь вдруг заглянет – например, если каким-то образом получил доступ к моему телефону. Проклятье. Что я вообще делаю? Это безумие.

Дышу. Я не буду плакать. В данный момент у меня нет другого варианта, надо просто сделать это. Но все происходящее настолько сюрреалистично, что пейзаж по краю зрения выглядит почти мультяшным. Он не похож на реальность, слишком причудлив, чтобы быть ей, но вот она я, стою здесь.

Земля на этот раз мягкая и рыхлая, нет ощущения, что копаешь бетон. Слава богу, это не идет ни в какое сравнение с теми усилиями, которые потребовались в прошлый раз. И я рассчитывала на это, чтобы проделать все в одиночку. Эдди не очень крупный, и могила неглубокая, но я все равно не знаю, как мне это удастся, я просто должна каким-то образом справиться.

Я снова молча копаю в жарком вечернем воздухе. На этот раз мои сила и решимость проистекают из ужаса. А вдруг в любой момент появится кто-нибудь из картеля и с радостью начнет пытать меня водой или вырывать ногти щипцами, вместо того чтобы просто казнить, мгновенно и эффективно. Я работаю максимально быстро и стараюсь дышать ровнее, хотя почти задыхаюсь.

Эдди закопан позади огромных кустов, закрывающих дорогу, и я не сразу понимаю, что появившийся огонек – это фары машины, приближающейся с востока, и начинаю паниковать. С трудом удерживаюсь от того, чтобы меня не стошнило – ведь тогда я везде оставлю свою ДНК. Я бросаю лопату за кустами и мчусь к своей машине, стоящей футах в тридцати-сорока от дороги – ближе, чем в прошлый раз. Я припарковалась в этом месте, чтобы, если кто-то проедет мимо, машина не выглядела странно – как будто я, как обычно бывает, остановилась из-за проблем с автомобилем, расплакавшегося ребенка, ссоры с супругом или еще чего-нибудь, а не как в прошлый раз, когда мы просто съехали в пустыню, потому что полные идиоты и плохо разбираемся в том, что делаем.

Я сижу в машине и… Господи. Точно, у меня же нет телефона. Надо притвориться, что я пытаюсь найти маршрут – на случай, если этот человек остановится. И тут я вижу, кто это.

Матерь Божья! Вспыхивает красный свет, и машина тормозит. Это полиция. Самая настоящая полиция. Меня сейчас стошнит. Точно стошнит. Я достаю из бардачка картонный стаканчик и выблевываю в него остаток диет-пепси, а потом закрываю крышкой и сдерживаю слезы. Коп стучит мне в окно. Надо что-то придумать, и быстро.

– Здравствуйте. У вас все в порядке?

– Да. Да, конечно. Все отлично.

«Господи, хватит болтать», – мысленно умоляю я себя.

– Вы заблудились? Шина спустила?

– Нет. Все прекрасно.

Что бы придумать? Почему я здесь?

– Можно посмотреть ваши права и документы на машину? – просит он и наверняка видит, как дрожат мои руки, когда я вручаю ему документы.

Коп скрывается в своей машине минуты на три, и они кажутся часами.

Цепенею. Затекает шея, а во рту так пересыхает, что я не могу говорить. Я подумываю открыть дверь и сбежать. Как нелепо – представляя, как я бегу посреди пустыни незнамо куда, а за мной гонится полицейский, я почти начинаю смеяться. Или плакать. Вообще-то, мне кажется, я вот-вот закричу. Я испытываю непреодолимое желание заорать как безумная, чтобы он отвез меня в психушку. Господи, помоги. Что мне делать?

Я должна признаться, пока он не обнаружит труп. Я могу сказать правду. Мы испугались… мы…

Он возвращается и отдает мне права.

– Так что вы здесь делаете, если у вас не спустило шина?

– Это незаконно? – спрашиваю я.

– Нет. Но я должен убедиться, что все в порядке. С вами больше никого нет? Например, в багажнике? – спрашивает он, а потом улыбается.

– А, так вы думаете, что меня похитили или что-то в этом роде? Да? Нет. Я встречаюсь здесь с женихом. Понимаю, звучит странно, но мы живем в разных городах. Я в Альбукерке, он в Амарилло. А вы знаете, что здесь построят новый жилой комплекс?

Он немного смягчается.

– Я слышал об этом, да. Класса люкс, с бассейном в каждом дворе, как говорят.

– Точно. И мы хотим купить. Скоро закладывают фундамент, поэтому иногда, чтобы не ехать совсем далеко, мы просто встречаемся здесь. Нам нравится лежать на капоте машины и представлять новую жизнь в новом доме. Это странно, но поездка и правда долгая, сами понимаете. Иногда это просто приятно, – говорю я, пот стекает по спине и щекочет подмышки.

– Мне кажется, это звучит мило. В основном я останавливаю здесь за вождение в нетрезвом виде и превышение скорости, так что всего вам хорошего. Хотите, подожду здесь вместе с вами, пока он не приедет? – спрашивает он, озираясь, словно мне грозит опасность, пока я в одиночестве.

– Нет-нет. Спасибо, но мне надо проехать еще пару миль. Я остановилась, чтобы уточнить маршрут. Здесь все выглядит одинаково, мне просто хотелось убедиться, что я сверну в нужном месте.

Коп прикасается к фуражке и хлопает по крыше моей машины.

– Хорошо, мисс. Приятного вечера. И удачи с домом.

– Спасибо, до свидания, – запинаясь, отвечаю я и закрываю окно. Когда он отъезжает, и габаритные огни его машины тают вдали, я начинаю выть до боли в ребрах.

В кого я превратилась? Почему лгу с такой легкостью? Моя жизнь, привычная жизнь сейчас чуть не закончилась. И я кричу. Кричу изо всех сил, до хрипа, и бью кулаками по рулю, а потом, когда проходит достаточно времени и я уверена, что коп не вернется, выхожу из машины и возвращаюсь к работе.

Самое трудное – соорудить нечто вроде пандуса, по которому я смогу тащить Эдди. Мне удается ухватиться за петли скотча вокруг его лодыжек, я сажусь на землю, упираюсь пятками и подтягиваю его короткими рывками. Это утомительно, и, чтобы засыпать яму и прикрыть вырытый склон, уходит больше времени, чем я рассчитывала, но к полуночи я снова на шоссе, направляюсь к границе Колорадо.

К своей цели я подъезжаю уже почти в пять утра. Я помню это место с детства. К югу от Дуранго. Мы ехали в гости к моей тете, живущей там. Мне было лет одиннадцать, и мы разбили лагерь рядом с национальным парком, где было так красиво. Совсем не похоже на плоский бурый пейзаж, к которому я привыкла. Горячие источники привели меня в восторг. Сначала я испугалась, когда отец сказал, что я сварюсь до смерти, если полезу в них, но, увидев, как в них купаются другие семьи, я тоже решила попробовать, и это оказалось волшебно. Я никогда не видела ничего подобного. Странно, но я помню, что после этого перестала доверять отцу как прежде. Может, он и пошутил, но мне казалось, что меня обманули, потому что он внушил мне страх и считал, что это смешно. Не знаю, почему я вспомнила об этом именно сейчас.

Тогда с нами еще была мама, и мы поставили оранжевую палатку. Вместе жарили маршмеллоу на палочках, пока они не загорались и не чернели. Мама говорила, что пользоваться палочками негигиенично и нужно взять шампур, но ее никто не послушался. Мы играли в салочки с фонариками и смотрели, как белые крупинки пепла взлетают в небо и танцуют над пламенем, а у меня был спальный мешок и рация, и мы были счастливы. Мы были тогда счастливы.

А еще я помню заброшенный колодец. Когда на следующий день мы гуляли по лесу, то обнаружили его в чаще. Сверху его прикрывал кусок фанеры, и отец запретил мне играть рядом. Когда я спросила почему, он ответил, что колодец очень глубокий, дети постоянно падают в него, и никто не слышит их криков. Их кости находят только сто лет спустя.

Я так испугалась, все представляла девочку моего возраста, свернувшуюся калачиком в холодной воде на дне, ее кости трещали и ломались, когда она падала вниз, на камни. Я думала о том, как она плакала, тоскуя по маме, как ее медленно убивали боль и голод. А потом я попыталась выкинуть из головы назойливые образы.

Я поехала туда еще раз с подругами по бранчу, с которыми больше не общаюсь. На этот раз это называлось глэмпингом, и мы остановились в шикарных домиках, пили просекко у джакузи, а огонь был газовым, а не дровяным. Ничего общего с тем первым опытом, но, когда мы приехали, я снова все вспомнила. Деревянная изгородь загона для лошадей, казалось, тянулась на целую милю, упираясь в двухполосную дорогу, ведущую на территорию. И я вспомнила колодец. Он находился рядом с деревянным забором, и поэтому с раннего утра я взяла кружку с кофе и даже не сняла пижаму. Просто надела кроссовки и направилась к главной дороге, пока не увидела ограждение и не пошла вдоль него.

Вот он. Теперь, став взрослой, я поняла, что колодец на дальнем краю фермы площадью восемьсот акров погребен под зарослями бурьяна и плюща. На этот раз его не закрывала ни крышка, ни даже фанера. Я бросила туда пенни и загадала желание. Потом услышала тарахтение проезжающей мимо машины и пошла обратно. Это было не так давно. Колодец наверняка еще там – забытый и заброшенный.

Когда я нахожу край деревянного забора на узкой двухполосной дороге, уже вот-вот взойдет солнце. Но еще темно, и лес достаточно густой, чтобы укрыться, как только я вытащу тело с заднего сиденья машины и углублюсь в чащу. Забор и колодец не так далеко, и у меня должно получиться, поэтому я взваливаю рюкзак Эдди на спину, настроившись на то, чтобы делать это потихоньку, рывками, как раньше. Ухватиться за скотч на его лодыжках, потянуть изо всех сил, а потом остановиться, отдышаться и повторить, понемногу двигаясь вперед.

Спина болит, глаза затуманены слезами, но я не прекращаю. На неровной земле это труднее, под ногами извиваются корни, ветки трещат под его весом, но я тяну и останавливаюсь, тяну и останавливаюсь, пока не дохожу до цели.

Колодец в точности такой же, каким я видела его в последний раз. Смотрю в его бесконечную темноту и говорю «привет», и слова возвращаются эхом. Двести футов глубины, треск костей, детские скелеты. Вспоминаю отцовское лицо и его смех. Я не буду плакать. Мне надо сделать то, зачем я сюда приехала, и поскорее убраться.

– Прости, – шепчу я Эдди.

Потому что он все-таки человек, у него есть жена и мать, и мне правда жаль. Он падает с тихим шелестом. Кажется, будто он пролетает тысячу миль, и наконец я слышу удар тела о камень, стараясь не думать о ломающихся костях и рвущейся плоти… И знаю, что его никогда не найдут.

А потом я решаю сделать то, чего мы поклялись не делать. Прежде чем бросить его рюкзак, достаю завернутую в пленку пачку наличных. Только одну. Я пока не буду тратить их, но они могут понадобиться. Одной достаточно. Иначе никак. Затем я бросаю рюкзак, после долгой паузы слышу, как он ударяется о дно, и удивляюсь тому, что звук от тысяч долларов и документов семи человек – всего, что осталось от их жизни, – такой же слабый, как от одного пенни.

А потом я со всей скоростью продираюсь сквозь деревья и лианы, бегу до боли в легких. Ветки исцарапали мне лодыжки, а лицо заляпано грязью и потеками слез. А потом я добираюсь до машины и еду, еду, еду, пока не нахожу место, чтобы стереть все следы мертвеца и своих грехов. Мне снова хочется просто уехать, выбрать направление, взять деньги и больше не возвращаться.

21

Анна

Позвонили из полиции, чтобы снова задать несколько вопросов. Что-то связанное с ноутбуком Генри, и мне интересно, вернут ли его теперь или найдут еще какие-то неизвестные мне секреты.

Я сижу в машине на парковке у «Платанов», размышляя, нет ли на ноутбуке каких-то свидетельств его романа, узнает ли об этом полиция, и тут вижу, как перед офисом паркуется Касс.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как она навещала отца, я узнала об этом из слухов, циркулирующих в «Платанах». Она отсутствовала всю ночь и вернулась сама не своя, если верить сплетням. Все гадали, что могло случиться, не предполагая ничего хорошего, потому что с того вечера она ведет себя как зомби, хотя и всячески пытается это скрыть.

Обычно она паркуется на задах офиса, но не теперь. Касс выходит из машины и несколько мгновений просто стоит, глядя в сторону здания. Выглядит она ужасно. Лицо бледное, как у привидения, волосы всклокочены. Она медленно подходит к двери своей квартиры и исчезает внутри. Совершенно очевидно – с ней творится что-то неладное. Она что-то знает. Может, из-за этого ее мучает чувство вины?

По пути в участок я думаю о Монике и о том, что, возможно, найду нужные ответы в ноутбуке, если его вернут. По крайней мере, стоит порыться в нем, прежде чем обвинять лучшую подругу, сказанного-то уже не воротишь. С тех пор как я нашла записи телефонных разговоров, мы с ней почти не общались. Конечно, надо было сразу с ней поговорить, но я почему-то тянула, уклонялась от приглашений и придумывала отговорки, чтобы быстро завершить разговор, когда она звонит, просто пока не узнаю больше. Она бы все равно солгала, верно? Если произошло что-то, о чем Моника не хочет мне рассказывать, она просто солгала бы, и, если я намекну, что знаю об их общениях, лучше не станет. Мне поможет только терпение.

За несколько дней после того дурацкого вечера я не обменялась с Каллумом и парой слов. Мы избегаем друг друга и неловко киваем, когда сталкиваемся на площадке у бассейна. Я методично обследую каждый дюйм квартиры – каждую коробку, каждый лист бумаги, каждую фотографию – в поисках того, что могло бы вернуть жизнь в прежнее русло. Поэтому, когда мне звонят из полиции и сообщают, что появилась новая информация и она касается ноутбука Генри, меня охватывает нетерпение – по крайней мере, они нашли хоть что-то, оправдывающее мое возвращение к делу.

На рабочем столе ноутбука есть файл с надписью «Налоговая декларация за 2012 год», а в нем все пароли от соцсетей, электронной почты и всего остального, чтобы были записаны в одном месте, когда Генри неизбежно их забудет. У меня они хранятся в аналогичном файле на телефоне с пометкой «пароли», но, наверное, он весьма разумно посчитал, что никому не придет в голову заглянуть в файл с налоговыми декларациями за 2012 год. Разумеется, к полиция это не относится.

У меня пока не было доступа ни к его рабочему столу, ни к социальным сетям, ни к электронной почте. Копы как бы между прочим сразу после его смерти попросили отдать ноутбук, и все утекло сквозь пальцы, прежде чем я успела подумать, что тот нужен мне для собственного расследования. Отказать было нельзя. Список паролей откроет мне целый мир, я узнаю, чем он занимался на самом деле, ведь полиция не в курсе, что искать, потому что не знает о романе, и определенные контакты ничего не значат для копов. Но я сразу пойму.

Приезжая в участок, я настраиваюсь на то, что сначала буду долго ждать, а потом снова отвечать на разные вариации одних и тех же вопросов от того же детектива, который считает, будто ему удается внушить мне, что я их союзник, а не подозреваемый. Но все происходит совсем не так. Меня сразу же проводят в коридор. Никакого ожидания. Черт. Наверное, это плохой признак, раньше такого не было.

– Миссис Хартли. Спасибо, что пришли.

Я поворачиваюсь и вижу, как детектив Харрисон быстро идет ко мне, открывает дверь и жестом приглашает войти. Следую за ним в маленькую унылую комнату, как уже много раз до того. Четыре стены, стол, две бутылки воды и леденящая душу атмосфера.

– Вы нашли в ноутбуке все, что вам нужно? – спрашиваю я.

– Да, и отдадим его вам в ближайшее время.

Его тон отличается от прежнего – немного теплее, пожалуй. Я понимаю, что больше их не интересую, иначе мне не стали бы возвращать ноутбук, верно? Так что же они обнаружили?

– Мы вас долго не задержим, у меня всего один вопрос.

– Хорошо, – говорю я, прижимая сумку к груди и желая оказаться где-нибудь в другом месте.

Но я понимаю, что придется вытерпеть еще один раунд вопросов.

– Генри написал письмо… вам.

– В каком смысле? О чем вы?

– Оно на рабочем столе его ноутбука. Так вы его не видели?

Я лишь в смятении таращусь на детектива, по-прежнему сжимая сумку, и бездумно грызу ноготь, чтобы успокоиться.

Детектив щелкает по клавиатуре на ноутбуке и поворачивает его, чтобы я видела.

Письмо адресовано мне. Я не могу избавиться от мысли, что это последнее письмо от Генри. С колотящимся сердцем я подаюсь вперед.

– Мы нашли тот же текст в неотправленном письме для вас, – говорит Харрисон, и я читаю то, что вижу на экране. Драгоценные слова Генри, обращенные ко мне.

Я люблю тебя, Анна. Прости за все ошибки, которые я совершил. Теперь я хочу признаться. Я начинал писать это письмо десяток раз. Меня переполняют стыд и чувство вины, и ты имеешь право знать, почему все пошло кувырком.

Я молча молюсь, чтобы он не написал, что убил кого-то, как сказал по телефону в последний день жизни, я ведь знаю – это неправда, он бредил, и полиция не должна это услышать, иначе встанет на бессмысленный путь поиска того, о ком он говорил. Но я продолжаю читать, и в письме нет ничего подобного. Оно короткое. И загадочное.

Да, я принял определенные решения и причинил людям боль, но это еще не означает, что я тебя не люблю. Мне так много нужно тебе сказать, и письмо кажется слишком примитивным и не передает всей правды. Если со мной что-то случится, видео на моем телефоне все объяснит. Если я пойму, что мне угрожает опасность, то отправлю его тебе. Когда ты получишь это письмо, скорее всего, будет уже слишком поздно. В таком случае мне очень жаль, я сам во всем виноват. Посмотри видео, которое я снял. И тогда все поймешь. Я люблю тебя.

Детектив закрывает крышку ноутбука и смотрит на меня, а я на него. Я наконец выдыхаю и смаргиваю слезы.

– Очевидно, он так и не отправил письмо, похоже, вы его не читали, но вы понимаете, о чем оно? Почему он извиняется? Кому причинил боль? – спрашивает Харрисон, и я замечаю, как побелели костяшки моих пальцев.

Сжимаю челюсти, а в голове непрерывно крутится одна мысль. Что за видео? Почему ты просто не поговорил со мной, Генри? Что все это значит?

– Если бы я знала, зачем бы ему понадобилось писать письмо и снимать видео с объяснениями?

– Верно, – тихо соглашается он. – Значит, вы так и не получили видео?

– Нет! А вы его видели?

– Как вы знаете, телефон мы не нашли, получить запись невозможно, так что…

– Так я могу идти? – сдерживаю слезы, но я уже на грани.

– Да, вы свободны.

Я встаю так быстро, что стул за моей спиной опрокидывается, но не останавливаюсь и, выйдя за дверь участка, перехожу на бег и мчусь к машине.

Сижу за рулем и смотрю, как на стекло падают крупные капли дождя и стекают струйками. Я зажмуриваюсь и качаю головой, восстанавливая дыхание. Генри все-таки любил меня. Что бы ни случилось. Сейчас для меня важно только это.

Вернувшись в «Платаны», я сижу в машине и смотрю, как дождь отскакивает от поверхности бассейна. Бэбс танцует в сарафане и босоножках, задрав голову к небу, и смеется как безумная. Можно ли верить ее рассказу про Эдди? И как бандиты могут быть связаны с Генри? Все здесь чокнутые, и я не знаю, что правда.

Я снова и снова прокручиваю в голове слова из его письма. Что за видео, Генри? Почему ты его не отправил? Что с тобой случилось? Ты это предвидел. Знал, что кто-то причинит тебе боль, но почему, почему, почему?

И тут я вижу Касс – она выходит из офиса в резиновых сапогах и дождевике. Подбирает перевернутые ветром стулья у бассейна и ставит в стопку у стены, чтобы их не унесло.

Терять мне больше нечего. Кому-то здесь что-то известно, и пора получить ответы. Когда Касс возвращается в офис, я следую за ней. Похоже, я напугала ее до смерти, потому что она подскакивает и замахивается на меня детской бейсбольной битой.

– Прости! – Я вскидываю руки вверх, и она немедленно опускает биту и извиняется. – Думаешь, она тебе помогла бы в случае настоящей опасности? – спрашиваю я.

– Господи, Анна. Так ведь и аневризму можно заработать.

Она пытается восстановить дыхание.

– Извини. Так и есть? – спрашиваю я.

– Что?

– Ты в опасности?

От этого вопроса с ее лица отливает кровь, но, если она и впрямь что-то знает о Генри и тех, кто его преследовал, быть может, она тоже в опасности.

– Что? Нет. – Она поворачивается спиной и с чем-то возится, но, скорее, чтобы скрыть от меня лицо. – Тебе что-то нужно? Если у тебя протекает крыша, в сарае есть стопка ведерок из-под мороженого. Здесь это обычное дело, – говорит Касс.

– Я знаю, ты что-то скрываешь.

Она резко разворачивается и оглядывает меня с головы до пят. О чем-то молча размышляет, а потом смотрит мне в глаза.

– Это ты оставила мне ту записку? – спрашивает она.

– Что? Не понимаю, о чем ты.

– Тогда я тоже не понимаю, о чем ты, – отвечает она.

– Ты странно себя ведешь, если вдруг не заметила, – говорю я и, судя по тому, как она замирает, попадаю в больное место. Касс садится на край стола и смотрит в пол. – И кажется, я знаю причину.

Она как будто каменеет, не смотрит в глаза и даже слегка съеживается. Словно ждет пинка.

– И какова же причина? – наконец спрашивает она тоненьким голоском.

– Тебе известно, что случилось с Генри.

Она поднимает голову.

– Что-что?

– Ты знаешь всех вокруг и слышишь все их дурацкие разговоры. А ведешь себя так, будто пытаешься слиться с мебелью, не выделяться и не привлекать внимания, но я-то вижу. Ты всегда замечаешь, что происходит. Прямо как с Розой в тот вечер. За исключением того, что тогда я была здесь, но суть в том, что ты как муха на стене. Видишь то, чего, возможно, не должна, и поэтому тебе так страшно, – говорю я, и она закатывает глаза и ухмыляется, пытаясь скрыть, что у нее отвисла челюсть.

– Я правда не понимаю, с чего ты это взяла. Было очень любезно с твоей стороны внести за меня залог, и я не сомневаюсь, что ты хороший человек, но думаю… ты все неправильно поняла. Ты ничего обо мне не знаешь, так что…

Грохочет гром, и дождь стучит по крыше так громко, что нам почти приходится кричать. Касс закрывает дверь, которую я оставила открытой, потому что через нее хлестал дождь. Потом кидает на лужи пару полотенец. Становится тише, и мы смотрим друг на друга.

– Я тебя не знаю, это верно, но ты знала Генри. Поэтому я стою перед тобой, умоляя рассказать, что тебе известно на самом деле. Что с ним случилось? Кто его убил? Это кто-то отсюда. Я уверена. И ты тоже это знаешь. Никто не будет вести себя так, как ты, если ему нечего скрывать, а тебе плохо удается скрывать тайны, так что… пожалуйста. Что с ним произошло?

– Ты о чем вообще?

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю.

– Никто не уби… Что?! Он же покончил с собой. Ты спрашиваешь, кто его убил? Хочешь сказать, что его убили? Полиция говорила другое… Это не… Это неправда.

И снова, как тогда в машине, ее реакция явно неподдельная, не похожа на фальшивую. Но должна же быть причина, по которой она так себя ведет. Я просто чувствую это. Не могу объяснить почему, просто нутром чую.

– Тебе нечего мне сказать? – спрашиваю я, чувствуя себя побежденной, измотанной.

С отвисшей челюстью Касс садится в офисное кресло и несколько раз моргает. Смотрит в пол, потом стряхивает с себя оцепенение и поднимает взгляд на меня.

– Ты сказала, что его убили. Не предположила. Так считает полиция? Это правда? – спрашивает она, тщательно выбирая слова, словно пытается соединить в голове какие-то фрагменты. Может, она что-то и знает, но лишь теперь, после этой новости, пытается сама понять что.

– Да. Только не говори Траляля и Труляля, я пока не хочу, чтобы все узнали.

Мне даже не нужно указывать на Кристал и Джеки, курящих под навесом у бассейна, Касс и так понимает, о ком я.

– Прости. Я понятия не имела. Думала… Мы все считали, что у него депрессия. Все говорили… Это было логично, но… – Она умолкает с потрясенным видом, но это явно не все, я просто не могу нащупать, что не так. – Господи. Мне правда так жаль это слышать.

– Ты уверена, что ничего такого не помнишь? – делаю я последнюю попытку.

– Возможно…

– Что? – вскидываюсь я.

Этого я точно не ожидала.

– Просто… Я не знаю наверняка, но, возможно, кое-что и есть. Не могу ничего обещать. Но попытаюсь.

– Стой, погоди, что?! О чем ты? Что это значит? – молю я.

– Мне пора. Сначала мне надо самой кое в чем разобраться. Я позвоню. Доверься мне, – говорит Касс, натягивает капюшон дождевика и открывает дверь.

– С какой стати я должна тебе довериться? – кричу я вслед в сердитой попытке получить ответ, прежде чем окончательно свихнусь.

– Не должна, но кто еще тебе поможет? Есть другие варианты?

– Я не знаю, собираешься ты помочь или нет, – говорю я, скрестив руки на груди и совершенно не понимая, чего от нее ждать.

– Просто дай мне немного времени.

И она уходит.

Я подумываю броситься за ней, тряхнуть за плечи, повалить на землю и выбить все, что она знает. Конечно, этого я сделать не могу. Возможно, у нее есть ответ, Касс не соврала, но что я могу поделать, кроме как ждать?

Я иду под проливным дождем к своей квартире и вымокаю до нитки. Внутри ужасно холодно. Снимаю с крючка махровый халат Генри, и на пол со звоном падают его ключи. Я переступаю через них, сворачиваюсь калачиком в его халате на уродливом клетчатом кресле и задаю себе одни и те же вопросы, оставшиеся без ответов. Что за видео? Что теперь будет делать Касс – что, по ее мнению, она может знать? Кто преследовал Генри? Как он мог знать, что ему угрожает опасность, и никому об этом не сказать? Чем больше я узнаю, тем меньше в этом смысла.

Я смотрю на упавшие ключи. Его брелок, тот, что с маленькой резиновой уточкой в шарфе, отсюда выглядит сломанным. Уточка как будто задушена, потому что слегка согнута вправо. Я напрягаюсь. Встаю. Черт возьми. Теперь я вспомнила, что подарила ему этот брелок, потому что на самом деле это не просто утка. Голова снимается, и там флешка.

О боже. Там же флешка! Я никогда не задумывалась об этом и не вспомнила, что это не просто брелок, который я вижу каждый день… До этой минуты.

Бросаюсь к уточке и поднимаю ее. Откидываю ее голову, чтобы убедиться – память меня не обманывает, как обманывает все остальное в жизни. И там действительно торчит маленький кусок металла. Я бегу к столу, открываю ноутбук и вставляю флешку.

Тут же всплывает файл с налоговой декларацией за 2012 год, где хранятся все пароли, и я безмерно рада, потому что теперь могу рассмотреть каждую деталь его жизни и наверняка найду ответы. Поначалу это самое грандиозное открытие, пока я не вижу еще один файл и не понимаю, что мне даже не нужно просматривать электронную почту Генри или сообщения в соцсетях.

На меня смотрит файл, озаглавленный «Любовь», и я нервно кликаю по нему. На экране появляется ее лицо.

На мгновение я перестаю дышать. Затем встаю, как будто находясь в невесомости, и по всему телу бегут электрические разряды. Меня трясет, я снова сажусь и гляжу в экран, на фотографию за фотографией – картины Генри. Он всегда сохранял фотографии картин на всякий случай, поэтому разгадка тайны прямо передо мной.

На первых – женщина, которую он любил, лежит обнаженной. На многих картинах только ее лицо – она улыбается, ест круассан, игриво показывает язык, на одной даже плачет. Есть картина с ее переплетенными руками, а на еще одной она закрывает лицо ладонью, печально понурив голову. Многие десятки изображений темноволосой красавицы.

Так, теперь я знаю, кто ты. И я даже начинаю понимать причину, но кто спрятал сотню картин? Где они, черт возьми?

22

Касс

Несколько недель после моего возвращения из Колорадо было тихо, возможно, обманчиво тихо, как будто все наладилось. Словно я могу хотя бы на некоторое время залечь на дно. Пока в офис не явилась Анна.

Мы с Каллумом встречаемся почти каждый вечер около шести, когда он заходит за почтой, а я в это время поливаю кусты, так что мы начинаем обычный разговор о погоде или новостях, способных поменять жизнь, хотя до сих пор таких не случалось. Он не знает о строительстве жилого комплекса и о том, что я перевезла тело. Я радуюсь каждому дню, не приносящему нового развития событий, дню, когда нам нечего сказать друг другу. Ни копов, ни машин с вооруженными членами картеля, ни трупа, ни записок от загадочного человека, который знает, что мы сделали.

Роза и бассейновские девушки расклеивают по городу листовки о пропаже Эдди, и за карточным столом у бассейна стало тише, но выводок ребятишек, за которыми надо приглядывать, никуда не делся, так что после полудня девочки по-прежнему сидят перед запотевшими бутылками с холодным чаем, играют в карты и обмахиваются бумажными веерами, только теперь голоса притихли и все держат уши востро.

Слова Анны почти поставили все фрагменты на место, подтвердив мои подозрения. Думаю, я была права и помогу ей выяснить, что случилось с Генри, но, если честно, я до смерти напугана. Надо как-то обезопасить себя на случай, когда все полетит кувырком. А если мои догадки окажутся верными, это точно случится.

Мне нужна пара дней, но у меня точно есть информация о Генри, которую Анне тяжело будет услышать.

В четверг днем Фрэнк приносит доску для шашек, и мы сидим на бетонной плите перед офисом, скрестив ноги в шлепках, потягиваем лимонад и играем. Пока он думает над следующим ходом, у меня звонит телефон.

Я невольно каменею, как всегда в последнее время, когда слышу стук в дверь, телефонный звонок или кашель по соседству – да много по каким причинам. Вижу, что снова звонит Рид, ставлю телефон на беззвучный режим, переворачиваю вниз экраном и улыбаюсь Фрэнку.

– Дамка! – объявляет он.

В последнее время Рид часто звонит, видимо, бесится из-за инструментов и еще потому, что Каллум заставил его уйти, но теперь эти инструменты принадлежат Фрэнку, и Рид получит их только через мой труп. Может, он действительно пытается подать на меня в суд, как я ему сказала. Рид, собирающий кроватку из «ИКЕА»? Ну да, как же. Он просто ведет себя как говнюк мирового масштаба, и я отказываюсь отвечать. Однажды я попросила его дать мне шестигранник, а он дал ключ-звездочку, с ума сойти. Кроватку он соберет разве что из LEGO, так что пусть лучше держится от меня подальше.

Когда я думаю об этом, мне хочется защитить Фрэнка. А еще мне приятно, что я наконец-то перестала гоняться за Ридом и его… беременной молодой невестой. Может быть, именно это мне и нужно было, чтобы двигаться дальше. Может, я даже должна быть благодарна за то, что могу оставить все в прошлом. И возможно, все к тому и шло, но я столько месяцев мечтала увидеть его имя на экране телефона, и теперь, когда он и правда звонит, все идет кувырком. Но раз я лишь ежусь, это уже… прогресс. Ладно, Рид, неужели тебе нечем заняться, да еще когда на подходе ребенок, кроме как преследовать меня ради драгоценного набора инструментов? Ну давай, продолжай звонить, посмотрим, как далеко ты зайдешь.

Я замечаю, как к почтовым ящикам подходит Каллум, и окликаю его. Сейчас не шесть часов – неурочное время.

– Привет, – говорю я, он видит Фрэнка и подходит к нам.

– Хотите сыграть? – интересуется Фрэнк.

– Нет, спасибо, я уже ухожу. Сегодня на стадионе баскетбольная игра. Хотел только взять дождевик, – говорит он, и Фрэнк кивает.

– У тебя еще течет кран? – спрашиваю я, потому что обычно мы ведем до боли пустые разговоры у почтовых ящиков в шесть часов вечера, но вчера Каллум наконец-то сказал кое-что новое – что по ночам у него капает из крана.

– Вроде да. Я закрываю дверь в ванную, чтобы не слышать, но, думаю, он еще течет.

– Я починю, обещаю, – говорю я, и Каллум скептически кивает, машет Фрэнку и направляется к машине.

– Я могу помочь? – спрашивает Фрэнк с таким энтузиазмом, что я не способна отказать.

Он бежит за поясом с инструментами, чтобы встретиться со мной, я иду за своим ящиком и захожу в квартиру Каллума.

Как, наверное, любой другой любопытный человек, я шарю в кухонных шкафчиках. Ничего интересного. Только безумное количество лапши быстрого приготовления и замороженных обедов, а также шесть упаковок пива. Беру одну банку и мысленно обещаю расплатиться. Осматриваю кран в ванной и вижу, что он протекает, потом заглядываю под раковину, освобождаю место для доступа к трубам и притаскиваю ведра на случай, если понадобится вскрыть трубу.

У меня замирает сердце, когда я вижу в пластиковой корзине, рядом с бритвами и лосьоном после бритья, старые резинки для волос и щипцы для завивки, принадлежавшие Лили. Трудно представить ее здесь. Она всю жизнь провела в другом месте, и вот однажды начала кашлять, решив, что простудилась, а это оказалось смертным приговором. Я плохо ее знала, но до сих пор вспоминаю и понимаю, какая пустота осталась после нее в жизни Каллума.

Теперь я чувствую себя засранкой, сующей нос куда не надо, поэтому выхожу и жду Фрэнка – ремонт ерундовый, и я не хочу заниматься им без мальчишки. И тут мимо проходит Анна, очень удивившись, увидев меня здесь.

– Ищешь Каллума? – спрашиваю я, и она краснеет.

– Да, просто… Я хотела с ним поговорить, но…

Она явно нервничает, и я знаю, она ждет от меня ответов. На ее месте я тоже жаждала бы выцарапать себе глаза за то, что говорю загадками и заставляю ждать. И еще я могу сказать, что Каллум ей нравится и она, вероятно, чувствует себя виноватой. Я не идиотка. Вижу, что между ними происходит, и поэтому бросаю ей кость.

– Я чиню кран. Каллума нет дома.

Пока я ничего не говорю. Ей придется довериться мне, потому что у меня есть что-то интересное для нее, но надо кое в чем убедиться, получить небольшую страховку, чтобы не пойти ко дну вместе с тонущим кораблем, на котором я каким-то образом оказалась.

– Он вроде играет в баскетбол или что-то в этом роде. Скоро вернется, – говорю я, и мимо по-хозяйски прошмыгивает Фрэнк со своими инструментами.

Анна так напряженно смотрит на меня, что у меня бегут мурашки по коже.

– Вообще-то, я хотела поговорить с тобой, – заявляет она.

– Сейчас не могу. Я на работе. Давай попозже.

– А… ну ладно, – робко произносит Анна и возвращается к себе.

Я наконец выдыхаю и чувствую, как меня трясет. Пока Фрэнк раскладывает инструменты, зажмуриваюсь и пытаюсь взять себя в руки. Мне так ее жаль. Проклятье. Мне правда жаль, Анна. Я облажалась.

Мы с Фрэнком довольно быстро чиним кран и возвращаемся к лимонаду и шашкам. Я знаю, что делаю, твержу я себе. Озираюсь в поисках Анны, но ее нет в поле зрения.

– Я поступаю верно, – бормочу я.

– Что-что? – спрашивает Фрэнк.

– Ничего. Дамка.

И тут Фрэнк показывает куда-то мне за спину, на кирпичную стену офиса.

– Что это?

Он уже дважды обыграл меня в шашки и, видимо, заскучал с таким слабым соперником.

Я смотрю в указанном направлении и вижу свои прекрасные травы, посаженные около офиса, зеленые и пышные.

– Пряные травы. Их можно есть.

– У нас раньше росла какая-то трава. Однажды мама приготовила очень вкусные кексы, и после них я странно себя чувствовал.

Я таращу на него глаза, не зная, что и сказать, и гадая, через что еще ему пришлось пройти за такую пока короткую жизнь.

– Ну эти другие. Понюхай, – предлагаю я, он садится на корточки перед маленькими горшками и аккуратно поднимает каждый, словно драгоценность.

Он нюхает одно растение, размышляет, а потом подносит нос к другому.

– Вот это мята, а остальные я не знаю, – говорит Фрэнк.

– Вот это мое любимое. Базилик. Понюхай, – говорю я, и Фрэнк улыбается. – Ты когда-нибудь пробовал песто?

– Нет. – Он смеется. – А что это?

– Лучшая штука на свете, его едят с тонной чесночного хлеба и макаронами. Если хочешь, я покажу тебе, как его готовить.

– Как на кулинарном канале? Не готовая замороженная еда?

– С нуля, – отвечаю я, и у меня замирает сердце, ведь мы выращивали травы именно для этого – чтобы мой ребенок влюбился в кулинарию, растения и сад, а теперь передо мной вот этот замечательный паренек, и я ему нужна.

Не этого я ожидала, но мне не терпится все ему показать, особенно когда я вижу волнение на его лице. Оно смешано с сомнениями, или, может быть, это страх, что я забуду. Забуду о нем. Но этого не произойдет.

– Что скажешь? Может, в выходные?

Он кивает.

И тут я чувствую, как на нас падает тень. Мы оба поднимаем головы и видим человека – фигуру, залитую со спины солнечным светом. Я прикрываю глаза рукой и, прищурившись, пытаюсь его рассмотреть. Он делает шаг в сторону, и я понимаю, что это Рид. Я подскакиваю от удивления, а может, чтобы приготовиться к войне, если он думает, что вырвет мои травы, или подаст на меня в суд, или сделает еще что-то, зачем он сюда приперся.

– Ты напугал меня до усрачки, – говорю я, потому что на краткий миг подумала, будто пришел коп, который заберет меня навсегда. Теперь это мой самый главный страх. Но еще я боюсь, что Рид брякнет что-нибудь при Фрэнке, и тот решит, что у него отберут мой подарок.

– Вы кто? – спрашивает Фрэнк.

– Никто, он уже уходит.

– Это ваш парень? – весело интересуется Фрэнк.

– Разве Мэри не ждет тебя к ужину? – говорю я, поставив руку на бедро.

– Намек понят, – ухмыляется Фрэнк, берет шашки и пересекает настил у бассейна.

– Что ты здесь делаешь? – резко спрашиваю я.

– Ну, если бы ты хоть раз ответила на мои звонки…

– Слушай. Забудь о проклятых инструментах. По-моему, с тебя уже хватит.

Он выглядит озадаченным.

– В каком смысле?

– Ты получил все, что хотел. Все. В кого ты превратился? Ты всерьез преследуешь меня из-за каких-то инструментов, которыми даже не умеешь пользоваться? Я ничего тебе не отдам, Рид. Оставь меня в покое, – с легкой оторопью говорю я, потому что впервые в жизни правда этого хочу.

Не могу поверить, что я попросила его оставить меня в покое и действительно этого желаю. Почти начинаю смеяться, на краткий миг ощутив невероятный подъем. Чувствуя себя почти невесомой, я разворачиваюсь и захожу в офис.

– Стой. Что… Плевать мне на инструменты. Я здесь не поэтому. Я пытался тебе дозвониться. Нам надо поговорить.

– Зачем?

– Это важно, ясно? – Рид озирается и пытается скрыть отвращение, как и большинство людей, которые впервые видят это место при дневном свете. – Мы можем… просто пойти куда-нибудь, поесть и поговорить? Пожалуйста. Я угощаю.

– Ну конечно, ты угощаешь. У тебя ведь есть деньги, правда? – твердым, как камень, тоном заявляю я, но мысленно прокручиваю все возможные причины, по каким ему понадобилось со мной поговорить.

Кто-нибудь связался с ним, думая, что я по-прежнему живу в его доме? В смысле, ему до сих пор иногда по ошибке присылают письма, адресованные мне. Или кто-нибудь угрожал ему, чтобы добраться до меня?

Должно быть, мне не удалось скрыть ужас при мысли о том, что он может мне сказать, потому что он щелкает пальцем у меня перед глазами, возвращая к реальности.

– Э-э-э… Все нормально?

– Да, но у меня есть дела, так что давай побыстрее. В двух кварталах отсюда есть китайская забегаловка «Супер Джамбо».

Я хватаю сумку с крючка на входной двери.

– Нет, погоди. Я подумывал о «Терилли» или «Лозе», – говорит он, но я не собираюсь выслушивать его предложения по ресторанам, мне лишь хочется узнать, зачем он здесь.

– Не волнуйся, там есть спиртное, – отвечаю я и выхожу, а Рид беспомощно плетется следом.

Мы идем по безнадежно унылой улице – ни одного дерева, чтобы отгородиться от неумолимого солнца, несколько заколоченных винных лавок между круглосуточным магазином с решеткой на двери и пунктом обналичивания чеков, все испещрено граффити. В следующем квартале – «Арбис», торговый центр, где есть несколько маникюрных салонов с нарисованными от руки вывесками и магазин «Все по доллару», а за ним уже огромная китайская столовка «Супер Джамбо».

Рид ненавидит такие заведения. Они напоминают ему корыта, из которых кормят лошадей. Ну и ладно. Мы садимся за стол с липкими виниловыми салфетками и грудой бежевой еды на тарелках. Я потягиваю газировку «Супер Джамбо» и жду, пока орущие за спиной дети чуть сбавят громкость, чтобы мы с Ридом слышали друг друга. Бьющийся в истерике ребенок швыряет суши, которое отскакивает от нашего стола и приземляется на пол. Рид пригибается и матерится. Но не на меня. Я даже глазом не моргаю. Теперь я живу в этом мире.

– Так в чем дело? – спрашиваю я.

– Господи, с чего начать?

– Кто-то умер? Кого-то похитили? Тебе угрожали? Расскажи, что случилось.

Меня переполняет страх, ведь я уже знаю – кто-то в курсе того, что я совершила. А если этот человек пришел к Риду?

– Господи, ну почему ты вечно драматизируешь? Никто не умер, слава богу.

– Тогда почему мы здесь? Ты сказал, что это важно. Кто-нибудь прислал тебе письмо или… Так тебе никто не угрожал?

– Нет. О чем вообще ты говоришь? Я пришел… Просто… Я пришел потому, что кое-что тебе должен.

– Что-что?

– Я должен извиниться.

При этих словах кусок яичного ролла застревает у меня в горле, и я кашляю, пока не начинают слезиться глаза, а потом выплевываю остатки ролла на салфетку.

– Господи, – бормочет Рид.

– Все нормально.

И тут другой ребенок, совсем еще малыш, подходит к Риду и пялится на него, смущая. Рид ерзает на сиденье и не знает, что делать, поэтому берет с моей тарелки вонтон и подбрасывает его, как будто кидает мячик собаке. К моему удивлению и восторгу, малыш и впрямь его ловит.

– Хм… Так, значит, ты скоро станешь отцом, – говорю я, не скрывая сарказм. – И за что конкретно ты хочешь извиниться?

Не перестаю удивляться, что говорю подобные слова, а не таю при мысли о таких желанных извинениях. Может быть, кошмарные события навсегда меняют человека. Или после той вечеринки я наконец увидела, кто он на самом деле, и меня отпустило.

– Просто… Я знаю, что вел себя неправильно, и хочу помириться.

Смотрю по сторонам, потом за спину и снова на него.

– Ты со мной говоришь?

– Ну зачем ты так.

– Как?

– Ты просто… Я пытаюсь извиниться, а ты вечно…

– Что?

– Ну не знаю. Вечно язвишь и грубишь. Я лишь хотел поговорить цивилизованно.

– А, так вот чего ты хотел? Ты всегда оскорбляешь людей, когда собираешься извиниться? – спрашиваю я.

Он вздыхает и наклоняется вперед.

– Прости. Давайте начнем сначала. Попробуем поставить точку и встретимся где-нибудь в хорошем ресторане за ужином, возьмем твой любимый «Эспрессо мартини», как в «Касабланке».

Я ни с того ни с сего резко выдыхаю, так что он вздрагивает.

– Ну ни хрена себе! – говорю я громче, чем намеревалась.

– Что такое?

Рид оборачивается, пытаясь понять, что меня так поразило.

– Не может быть!

– Что? – снова задает вопрос он.

– Она тебя бросила! – хохочу я, а потом резко останавливаюсь и заглядываю ему в глаза, на этот раз по-настоящему. – Вот почему ты здесь? Ты не отрицаешь. А я-то решила пошутить… Конечно, я знала, какой ты урод, но… ни хрена себе! Вот почему ты здесь.

Он раздражен, но я права.

– Мы можем просто… – начинает Рид.

– Так ты хочешь примириться, решив, что «извини» и «Эспрессо мартини» в «Касабланке» сотрут тот ад, в котором я жила… несколько месяцев. Ты видел, где находится моя квартира? Сегодня утром я зашла в сто четвертую к Гордону, который ел макароны, сидя на унитазе, и обнаружила в пустующей кладовке коллекцию голов от манекенов. Фактически мне даже не платят. Я не живу, а существую. Вот так. И все благодаря тебе. Так что, ты решил надо мной подшутить?

– Нет, все совсем не так… Слушай, я не поэтому… У меня просто было время подумать, как неправильно я себя вел…

– Да, и что случилось? – обрываю его я. – Потому что, насколько я слышала, скоро из юной вагины Кимми вылезет человеческий детеныш, и…

Его лицо вытягивается, он отковыривает край бумажной салфетки и рассеянно кидает клочки на пол.

– Она с кем-то встречается – с бариста из «Старбакса». По имени Ашер.

Я просто не могу удержаться, выплевываю газировку обратно и безудержно хохочу. А как же иначе? Дело не только в карме, но и во всем этом образе.

– Что ж, этого следовало ожидать. Ты же вдвое ее старше.

– Ну не вдвое, – возражает он.

– Но очень близко к тому. А твоя странная козлиная бородка делает тебя похожим не на сноубордера, а на педофила средних лет.

– Я и не ожидал, что ты меня простишь.

– Я и не прощу. Так Ашер будет растить твоего ребенка? Какого хрена, Рид? – говорю я, машу официанту и заказываю саке, потому что оно явно понадобится.

– Оказалось, что…

Он умолкает, подбирая слова.

– Упс. Ребенок не твой. Понятно.

Несколько минут мы оба молчим. Приносят саке, и я придвигаю его к Риду. Ему это нужно больше, чем мне. Он берет.

– У меня было много времени на раздумья, и я понял, что должен был поддержать твою идею с компанией «Мастер на все руки», – говорит он.

– Она называлась «Мастерица», но спасибо.

Он меня не слушает, лишь гнет свою линию.

– И я знаю… Прекрасно знаю, что больше всего на свете ты хотела иметь детей… думала только об этом, а я нет, но мы пытались. Мне жаль, что у нас не получилось, это было болезненно и… Наверное, просто чересчур много испытаний, и я облажался, понимаешь? Страшно облажался, все запорол.

– Ага, – тихо произношу я.

– Ага, – повторяет он и делает глоток саке.

– В общем, я ценю твои извинения, но мне пора возвращаться.

Съедаю последний яичный ролл, ведь плачу не я, бросаю на тарелку салфетку и отодвигаю стул.

– Ты уходишь? – уныло спрашивает Рид.

– У меня дела.

– Ладно, – говорит он, понурив голову.

У меня замирает сердце, и я ненавижу себя за то, что перечеркиваю эмоциональный прогресс, достигнутый полчаса назад.

– Рид, ты стал бы извиняться, пришел бы сюда, если бы она тебя не бросила? Чего ты вообще ждал? Думаешь, я настолько жалкое существо?

Это правда, я такая и есть. Месяц назад я говорила бы совсем по-другому.

– Ты мне не веришь. Понимаю. Знаю, что ты скажешь… Мол, странное совпадение, что я понял все только сейчас. Именно это ты и собираешься сказать, я ведь знаю тебя лучше, чем кто-либо другой… Ну ладно, раз так, паршиво, что мне пришлось пройти через это, чтобы разобраться в собственных ошибках. Такова правда.

Рид пытается взять меня за руку, но я отдергиваю ее.

– Я правда все изгадил и хочу, чтобы ты знала, насколько… насколько виноватым я себя чувствую.

Отворачиваюсь и смотрю в окно. Из машины выходит пара, на автобусной остановке парень склонился над телефоном. В коляске кричит ребенок, а мать пытается его утешить. Да. Жизнь продолжается независимо от того, просит ли Рид прощения над тарелкой жирной свинины в кисло-сладком соусе в закусочной «Супер Джамбо» или трахается с Кимми на моем диване. Кто бы мог подумать?

Я не слушаю, что он говорит. Для меня сейчас есть вещи и поважнее, но, когда я думаю о том, что могу жить в безопасности вдали от «Платанов», в нормальном, спокойном месте и подальше отсюда, я хочу уехать с ним прямо сейчас, простить его и никогда больше не возвращаться к кошмару, в который превратилась моя жизнь. Но я не отвечаю. Смотрю на пару, идущую к входным автоматическим дверям, а потом опускаю взгляд на свои колени. Не знаю, что сказать. Я встаю и собираюсь уходить, но Рид меня останавливает.

– Я не жду от тебя ответа. Но пожалуйста, как минимум обдумай мои слова, – говорит он, мягко целует меня в щеку и заглядывает в глаза. – Ты подумаешь?

– Мне пора, – говорю я, отстраняюсь и быстро иду к двери.

Но я правда об этом подумаю.

Вернувшись в «Платаны», я захожу в офис. Делаю глубокий вдох и с силой выдыхаю, надувая щеки, затем снимаю обувь на прохладном полу и пытаюсь стряхнуть с себя и то, что сейчас произошло, и мириады сложных эмоций, которые испытываю по этому поводу. Расслабляться нельзя. Я должна…

Мои мысли резко прерываются, когда я вижу приклеенный к компьютеру листок бумаги. Я точно его там не оставляла. Обхожу огромный деревянный стол, встаю перед монитором и достаю нечто похожее на газетную вырезку с супружеской парой на маленькой черно-белой фотографии. Я пробегаю статью глазами.

Их пытали, а потом убили в собственной постели. Связи с картелем.

А потом я вижу имя – Виктор Бесерра, печально известный бандит… Это настоящее имя Эдди. Боже мой! В статье говорится, что, хотя во время убийства он находился в тюрьме, полиция считает организатором – не только этого зверства, но и многих других – именно его.

У меня звенит в ушах, кружится голова, я вся дрожу. Переворачиваю листок и вижу с обратной стороны записку. Кто мог сюда войти? Как он проник? Кому это понадобилось? В голове бешено крутятся мысли. Я читаю записку.

«Если он мертв, это еще не значит, что он не может тебе навредить. Ты оставила отпечатки пальцев на деньгах, которые брала? Будь осторожнее».

Я не могу сдержать крик, зажимаю рот обеими руками, и по лицу льются слезы.

23

Анна

Что она скрывает? Что такого Кэссиди Эббот знает о моей жизни, чего не знаю я? Это бесит. В десятый раз я ищу ее по всем социальным сетям и почему-то рассчитываю увидеть что-то новое, но она ничего не публикует уже несколько месяцев. Из предыдущих поисков я уже знаю, что в интернете о ней немного информации: школьная победа в софтболе, о которой напечатала статью местная газета много лет назад, а ее небольшой бизнес, похоже, зашел в тупик. На «Фейсбуке» много ее фотографий, сделанных несколько месяцев назад, на них она выглядит совершенно по-другому – в дизайнерских платьях, всегда с бокалом игристого или в обнимку с другими женщинами, словно сошедшими с обложки глянцевого журнала.

Теперь она здесь, в комбинезоне, как у братьев Марио, вечно заляпана шпатлевкой, ведет себя как параноик и все потеряла. Это странно. Она от кого-то прячется? И почему в буквальном смысле захлопывает дверь у меня перед носом, когда я хочу с ней поговорить? Больше я ждать не собираюсь. Мне нужны ответы. Не знать и придумывать воображаемые события – это пытка, и мозг уже закипает, так что терпеть я больше не намерена.

Я ждала достаточно долго, уже смеркается, и Каллуму пора вернуться. Я точно не собираюсь ему звонить или писать. То, что я обнаружила, его потрясет, и первым делом я должна рассказать ему. И он поможет мне составить верный образ женщины, которую я вижу перед собой.

Я приветственно киваю Розе и Кристал – они тихо сидят на складных стульях перед квартирой последней и курят. Потом огибаю угол, направляясь к двери Каллума, стучу по оконному стеклу и зову его. Ответа нет.

– Каллум! – снова говорю я и дергаю за ручку.

К моему удивлению, дверь открывается. Она не заперта, то есть либо он дома, либо Касс не закрыла квартиру, когда ушла, сделав свою работу, уж не знаю какую. Я оглядываюсь, чтобы проверить, не смотрит ли кто, еще раз зову Каллума и прислушиваюсь. Тишина.

– Привет, – говорю я и робко вхожу в квартиру.

Я понимаю, что его точно нет дома и мне не следует здесь находиться, но по какой-то причине не ухожу. Еще раз быстро взглянув на бассейн и парковку, я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь.

Квартирка совсем крохотная, максимум пятьсот квадратных футов, ведь ее переделали из придорожного мотеля. Почти все осталось прежним. Микроскопическая встроенная кухня – справа от входной двери. Прямо передо мной небольшая гостиная, на первых этажах раздвижная стеклянная дверь ведет на малюсенькую бетонную площадку, куда можно поставить гриль или что-то еще, а на вторых этажах – выход на балкон. Слева узкий коридор в ванную, справа спальня.

Моя квартира почти такая же, и я осматриваюсь, пытаясь понять, что не так, потому что все здесь кажется каким-то странным, не знаю, по какой причине.

На кухне чисто, ни замоченных сковородок в раковине, ни пивных бутылок на столешнице. На журнальном столике все еще стоят несколько банок и валяется футболка. Воздух горячий и спертый, значит, Каллум так и не починил кондиционер. Я иду в коридор и рассматриваю ванную из дверного проема. Тумба под раковиной открыта, а на полу лежит разводной ключ рядом с ведром, в которое, похоже, текла вода, но теперь труба сухая.

Я открываю шкафчик с лекарствами. Боже, чувствую себя как чокнутая сталкерша. Что я здесь делаю? В шкафчике нет ничего особенного: бритва, одеколон, гель для волос. Я закрываю его. Надо убираться отсюда.

Выключаю свет в ванной и выхожу и тут замечаю напротив закрытую дверь в спальню. По какой-то причине она вызывает у меня любопытство. Он живет один. Без животных. Зачем закрывать дверь? Возможно, нет никаких причин и я потихоньку схожу с ума, но все равно решаю ее открыть.

Внутри темно, но в лучиках света, просачивающихся по краям закрытых жалюзи, я вижу, что вся мебель, кроме кровати, накрыта белыми простынями. От этой призрачной картины холодеет кровь. Я думаю о Лили, возможно, это своего рода дань уважения – сохранить ее вещи или… Я не совсем понимаю, что именно, но только это приходит в голову.

Порыв убраться отсюда подальше уступает желанию узнать, что скрывает Каллум, потому что увиденное со всех точек зрения странно. Я иду к контурам комода, хватаюсь за ткань и срываю ее, но под ней не комод. Здесь вообще нет мебели.

У стен спальни Каллума аккуратными стопками сложены картины Генри. Десятки картин, и на всех один образ. Лицо Лили, жены Каллума.

Просмотрев флешку Генри и поняв, что у него был роман с Лили, я решила прийти к Каллуму, чтобы мы посочувствовали друг другу и разобрались, как это произошло и к чему привело. Я не сомневалась, что его это потрясет не меньше, чем меня… а он знал. Все это время, когда я рыдала перед ним, когда спрашивала о Касс, Розе и проклятой школьнице, он знал. И ни разу не сказал мне правду. Услышав о романе Генри, сделал вид, будто его это удивило. А все это время пропавшие картины были здесь. И роман у Генри был с его женой. Господи, помоги.

Я срываю ткань с другой груды, которую изначально приняла за кресло в углу. Снова картины. Здесь в основном обнаженная натура.

Все они тут. Лили с длинными черными волосами и тонкими чертами лица. Даже уже серьезно больная, с жуткой худобой и синяками под глазами, она была завораживающе красива, и Генри умело это запечатлел. Он рисовал ее здоровой и смеющейся, в сарафане и с заткнутой за ухо ромашкой, а еще на больничной койке, с бледным как у призрака лицом, и на обеих картинах она потрясающе красива. Женщина, которую он любил, пока она умирала, с ней у него был роман в ее последние дни… И Каллум знал.

Я сижу на полу перед картиной, где она в солнцезащитных очках у бассейна потягивает напиток через согнутую соломинку. Одной рукой она прикрывает лицо и соблазнительно глядит на художника. От этого образа у меня перехватывает дыхание, я уже не знаю, что думать, что чувствовать. Как я могу ненавидеть умершего человека? Как могу ненавидеть ту, кого любил мой муж? И почему Каллум не сказал мне, если знал? Какая-то бессмыслица.

И вдруг я слышу, как в двери поворачивается ключ. Сердце уходит в пятки. Бежать некуда, я на мгновение замираю и прислуживаюсь. Дверь открывается и закрывается. Похоже, на пол падает сумка. Видимо, он открыл дверь как обычно, не заметив, что она не заперта, потому что не пытается обойти квартиру и не вскрикивает. Я слышу, как включается телевизор и разносится голос ведущего новостей.

Я не знаю, что делать. Может, застать его врасплох, выскочив из спальни, но я задаюсь вопросом, как он получил эти картины и не имеет ли отношения к смерти Генри, раз знал о романе. А вдруг Каллум опасен?

Но потом я решаю, что это смешно. Он потерял жену и горюет. А если картины отдал ему Генри? Каллум ведь знал, что тот рисует всех вокруг, и наверняка не увидел в них ничего интимного. В конце концов, художники изображают моделей во всем разнообразии эмоций и поз, что может знать об этом Каллум? А если это все, что осталось ему от жены, и он дорожит картинами, ничего не зная о романе?

Я слышу шаги в коридоре и беспомощно стою в центре комнаты, по венам течет адреналин. А потом Каллум, судя по звукам, заходит в ванную, и я озираюсь, пытаясь понять, смогу ли выбраться через окно, и замечаю кладовку с открытой дверью. Внутри прислонены к стене несколько портретов Лили. И когда я вижу их, у меня чуть не останавливается сердце.

На них Лили голая, лежит в постели Генри или на полу в его студии, на клубке спутанной одежды. И каждая картина изуродована. Лицо Лили исполосовано ножом, полотно безнадежно испорчено.

Ох-ре-неть.

Сердце гулко колотится, а кровь стучит в ушах. Каллум спускает воду в туалете, и я с ужасом жду, когда он зайдет в спальню.

Я запрыгиваю на кровать и пытаюсь открыть окно над ней. Замок подается, но рама так скрипит, что надо действовать очень быстро. Толкаю сетку ладонью, она падает на землю, и я протискиваюсь через щель. Приходится вслепую лезть головой вперед, пока ладони не упираются в землю под окном. Я подтягиваю ноги, падаю на чахлую траву, а потом бегу со всех ног, прежде чем Каллум увидит, что это я раскрыла его тайну.

24

Касс

Запершись в офисе, я проверяю подсобку и кладовку, несколько раз выглядываю через жалюзи на случай, если тот, кто оставил записку, все еще здесь, затаился в темном углу, чтобы пытать меня и убить, как ту несчастную пару из газеты. И понимаю, что спустя час так ничего и не произошло. Здесь никого нет.

Ни у кого нет ключа от офиса, кроме владельца, а он даже не живет в городе. Я забыла запереть дверь? Даже если и так, человек, пришедший сюда, чтобы оставить послание, об этом не знал. Ладно, может, я просто не закрыла замок, и он собирался засунуть записку в щель, как раньше, но обнаружил, что дверь открыта, и решил напугать меня по-настоящему. Но нет, я уверена. Я помню, как схватила вещи и заперла дверь, глядя, как Фрэнк идет через площадку у бассейна домой, а потом уже пошла с Ридом. Я уверена… Кажется.

Когда я наконец сажусь и опять смотрю на вырезку, снова и снова перечитывая записку, бросается в глаза кое-что странное. Слова «Будь осторожнее». На первый взгляд записка звучит как угроза, но если задуматься… Если кто-то знает, что я сделала, и хочет меня разоблачить, почему до сих пор этого не сделал? Или почему ничего не требует взамен на молчание? Именно это заставляет меня задуматься: а вдруг послание – вовсе не угроза? Возможно, кто-то пытается мне помочь.

Меня предупредили, что надо переместить тело, а теперь сообщают, что мне все равно грозит опасность, даже если тело не обнаружат, и просят быть осторожнее. А вдруг тот, кто в курсе, хочет, чтобы все сошло мне с рук?

Я понимаю, что первым делом должна рассказать Анне правду о том, как в этом замешан Генри. О том, как замешана я. И надеяться, что она меня простит. Но, что важнее, я надеюсь исправить ситуацию. Ее вчерашние слова все меняют. Генри не покончил с собой. И в тот момент все фрагменты сложились.

Пишу ей: «Мне надо тебе кое-что показать. Я к тебе зайду». Она заслужила право знать, прежде чем я пойду в полицию. Я так больше не могу. Правда вот-вот выйдет наружу, и единственный способ открыть истину – это признаться. Я принимаю решение.

Да, так и надо. Как только я это сделаю, моя жизнь изменится. Делаю глубокий вдох, беру сумку и… слышу, как открывается дверной замок. Теперь я уверена, что он заперт, потому что заперла его лично и за последний час проверила тысячу раз в жуткой панике. Я каменею и таращу глаза. От ужаса с губ срывается безумный крик, и дверь открывается.

Я отшатываюсь, хватаясь за горло. И когда вижу на пороге Розу, прихожу в смятение и не знаю, бояться ее или нет. Она стоит в своем платье для церкви и строгих туфлях, но я тут же вспоминаю, кто ее муж и что я совершила, и фасад застенчивой скромницы рушится.

– Не ходи в полицию, – с ходу говорит она своим мягким, почти детским голосом.

– Что?! – только и способна брякнуть я.

– У меня жучок на твоем телефоне и компьютере. И я знаю, что ты, видимо, собираешься пойти в полицию, но ты ведь этого не хочешь, – спокойно произносит она как ни в чем не бывало.

– Жучок?!

Я снова ничего не могу больше произнести из-за потрясения.

– Давай встретимся в баре на другой стороне улицы, – говорит Роза, выскальзывая за дверь. Я таращусь на нее с открытым ртом. – Через пять минут, – добавляет она, и я тупо киваю.

Роза исчезает.

Что за хрень творится?! Я выглядываю сквозь жалюзи и вижу, как она пересекает улицу и входит в «Таверну Донни». Господи, она собирается меня убить? Весь комплекс кишит бандитами, которые только меня и поджидают?

Она знает. Боже мой! Розе было известно о произошедшем все это время? Какой-то бред. Откуда у нее ключ, и как она узнала каждый мой ход? И что это все значит, ведь я считала, что у меня есть план, а малышка Роза просто невзначай явилась и снесла все к чертям. Но… Что мне делать? Я иду за ней.

Роза сидит за столиком в углу, перед ней две кружки пива. Одну она придвигает мне, когда я сажусь, и мой мозг до сих пор не может переварить, что Роза поставила жучок в мой телефон, пьет пиво или отдает мне приказы, я просто оглушена и надеюсь, что она не отравила пиво, настолько все перевернулось с ног на голову.

Она без труда читает написанные на моем лице смятение и ужас и начинает говорить.

– Тебе не надо идти в полицию, Касс, у них нет зацепок. Ну они проследили связь с парой членов картеля, самых близких к Эдди, хотя это вряд ли к чему-то приведет, ведь у всех есть алиби, но ты не в поле зрения, – заявляет она как совершенно незнакомый человек, с которым я никогда не говорила и не встречалась.

Я по-прежнему сижу с открытым ртом, как полная идиотка, но ничего не могу с собой поделать.

– Я не понимаю, – мямлю я. – Ты хочешь, чтобы я… Ты знаешь, что произошло. Ты…

– Знаю, – соглашается она, отпивая пиво, как будто ей не впервой сидеть в глубине сумрачного бара и обсуждать убийство.

– Э-э-э… И ты хочешь, чтобы это сошло мне с рук?

– Ты не сделала ничего плохого. И не должна быть наказана. Я этого не допущу. Ты спасла мне жизнь, – с чувством произносит она.

– Что-что?

– Не хочу подробно описывать кошмар, через который я прошла, когда узнала, кто он такой, но к тому времени было уже поздно отыгрывать все назад. Я не могла из этого выбраться, Касс. Не могла. А ты меня вытащила, и след не должен привести к тебе… или ко мне. Мы этого не допустим, – говорит она.

– Так, значит, ты пытаешься мне помочь… Я просто… О господи. Ладно, но ты же не могла узнать, где мы… О том месте строительства и что там будут копать…

– Я поставила жучок в твою машину. От Эдди я научилась многому и не горжусь этим. В тот день я видела, как он вошел в офис, но так и не вышел. Ключ от офиса дал мне Эдди. У него были и ключи от всех квартир. Просто на всякий случай.

– На какой случай? – спрашиваю я.

В голове всплывают все мои ночные кошмары о немыслимых ужасах, происходящих со мной в запертой квартире, в собственной постели, и к горлу подступает рвота.

– Не знаю, ему просто надо было держать все под контролем, и в пятницу вечером, в день той вечеринки, я открыла заднюю дверь и увидела его. Ну то есть увидела одну руку и лужу крови с того места, где стояла, и слышала, как вы с Каллумом обсуждали, что делать дальше. Я слышала, как ты сказала, что это была самооборона.

– Так и было! – немедленно подтверждаю я, она должна это знать.

– Я знаю.

– Прости, – говорю я, уставившись в пол.

– Ты что, не слышала меня? Это лучшее, что могло со мной случиться, да и с Джорджем, и с кучей других людей. Поэтому с тех пор я следила за тобой, мне хотелось убедиться, что ты осторожна. Не обижайся, но получается у тебя так себе.

Два парня у стойки смотрят в нашем направлении, не знаю, воспринимать ли это как угрозу или они обычные уроды. А Роза, наверное, постоянно жила в страхе, гадая, не известно ли что бандитам из картеля, а может, даже была уверена, что они знают и следят за ней. Один из парней, покачиваясь, идет к музыкальному автомату и включает Neon Moon, я решаю, что он обычный урод и нам ничего не грозит… Но никогда не знаешь наверняка, правда?

Роза выпивает половину пива и осматривает бар с такой же подозрительностью, как и я, ее платье и прическа настолько не соответствуют обстановке и несвежему пиву, что хочется рассмеяться, но, конечно, в этом нет ничего смешного.

– Но ты ведь заявила о его исчезновении, – говорю я, вспоминая это противоречие.

Зачем привлекать внимание к пропаже Эдди? Его отсутствие могло бы очень долго оставаться незамеченным.

– А как выглядело бы, если бы жена не заявила об исчезновении мужа? У меня не было другого выхода. Пришлось изображать горюющую вдову. Рано или поздно кто-нибудь обнаружил бы пропажу, и, если бы я не сообщила об этом, не начала поиски и не проливала слезы, мне самой крышка. А у меня ребенок. Мне не хотелось этого делать, но…

– Да. Я поняла. Просто… Ты многого не знаешь…

– Ты о чем? Чего я могу не знать? – спрашивает она.

– Ты удивишься, – устало произношу я.

– Что бы это ни было, умоляю тебя, Касс, не впутывай полицию. Да и зачем тебе это? – с отчаянием говорит она.

– Чтобы защитить всех нас.

– Обратившись к копам?

– Все совсем не так, как ты думаешь. Замешан кое-кто еще, – объясняю я.

– Каллум, я знаю! Он тоже не захочет, чтобы ты пошла в полицию.

– Я должна тебе кое-что показать, – говорю я и протягиваю ей телефон.

– Что там?

– Дело не в Эдди. Есть еще кое-что. И это все меняет… и осложняет.

Я запускаю видео. Очень важное видео, которое собиралась показать Анне, но Роза тоже должна знать.

Просмотрев около половины, она закрывает рот рукой и охает. А когда экран чернеет, смотрит на меня.

– Теперь ты понимаешь, что я должна сделать?

Роза кивает и сжимает мою руку.

– Боже мой, – шепчет она.

– Да, – говорю я, и Роза долго смотрит на мой телефон.

А потом неуверенно заглядывает мне в глаза.

– Это все меняет. Но с тобой ничего плохого не случится, обещаю, – говорю я и встаю, мы обмениваемся полными надежды и ужаса взглядами, и я иду искать Анну.

25

Анна

Черт, черт, черт, черт. С банкой «Маргариты» в руке я меряю шагами квартиру, пытаюсь прийти в себя и не звонить никому в панике. Должны же быть объяснения. Нельзя сходить с ума.

Во-первых, что мне известно? Каллум знал о романе, у него есть доказательства, и он изрезал портреты жены как психопат, картины все время находились у него в квартире, пока я спрашивала о Генри. Боже ты мой, я чуть не переспала с Каллумом! И ведь могла бы. Ох… А если он отказался именно потому, что я не должна была увидеть картины в спальне? Я что, попала в фильм ужасов?

Ну ладно, но, если и так, почему, узнав о романе, он не мог в порыве ярости порезать картины? Это вполне объяснимо, верно? И все же он хранил их, как коллекцию жутких кукол, и это очень тревожно. Нельзя просто так сделать вывод, что он убийца, раз знал о романе. Это уже слишком. Есть еще Эдди, наркотики и тысяча других вариантов. Я сама все время считала, что роман и смерть Генри не обязательно связаны. Надо взять себя в руки. И успокоиться.

Раздается стук в дверь, я подскакиваю и сбиваюсь с дыхания. О господи. Это он? Каллум не видел меня в своей квартире. Это не он.

– Кто там? – спрашиваю я, стоя в нескольких шагах от двери, глядя на лежащую на полке бейсбольную биту и прислушиваясь к голосу снаружи.

– Это Касс, – откликается она, и я чуть не падаю от облегчения.

Я распахиваю дверь, и Касс тут же замечает мое безумное состояние.

– Прости, я не хотела тебя напугать. Я написала, что зайду.

Затаскиваю ее за руку в квартиру и закрываю дверь.

– Я не получила сообщение, я…

– Что-то случилось? – спрашивает она, когда в поисках телефона я шарю по карманам, а потом в сумке и хлопаю себя по бокам обеими руками.

– Только не это! Я его выронила. Боже мой! Случилось что-то ужасное, Касс, – говорю я и чувствую, как вот-вот разревусь, хотя только что обещала держать себя в руках. – Я была в квартире Каллума и, видимо, выронила телефон, когда выбиралась из окна. Я… Я…

– Все будет хорошо, Анна. Что случилось? Почему ты вылезла через окно? – спрашивает она материнским и уверенным тоном, застающим меня врасплох.

Я вдруг превращаюсь в испуганного ребенка, неспособного произнести связное предложение, потому что на меня наваливается все и сразу, до боли в груди, и я не могу восстановить дыхание. Рассказываю ей о картинах, и она потрясена меньше, чем заслуживает эта история, а потом садится напротив и накрывает мою ладонь своей. Я удивленно поднимаю голову.

– Ты получишь обратно свой телефон, и у меня есть кое-что, объясняющее то, что ты видела. Я написала, что хочу тебе это показать. Ты готова посмотреть? – мягко спрашивает она.

– Что это?

– Это… Генри. – Она поворачивает телефон экраном ко мне. – Я отправила это себе, когда только нашла, еще при жизни Генри… И могу объяснить, почему я это сделала и почему до сих пор молчала. Но сначала посмотри.

На экране появляется прекрасное лицо Генри. На экране мобильного Касс, ну надо же. Я ничего не понимаю, но смотрю. Она нажимает на воспроизведение, и Генри начинает говорить. Голос в точности такой же, как в нашем последнем разговоре – полон отчаяния и страха. Из моих глаз брызжут слезы, и я хватаюсь за сердце. Рука невольно тянется к Генри, но, конечно, его здесь нет.

– О господи, – шепчу я, слушая его слова.

«Я пытался написать тебе, но это показалось слишком отстраненным, поэтому решил сказать тебе лично, и надеюсь, так и будет, но у меня такое чувство, что со мной что-то может случиться. Если это произойдет, ты должна узнать обо всем».

Из динамика телефона льется голос Генри, и от этих звуков у меня ноет сердце. Я тыкаю дрожащими пальцами по экрану, останавливая видео.

То самое пропавшее видео, о котором спрашивали копы.

– Откуда оно у тебя? – спрашиваю я, заливаясь слезами.

– Я все объясню. Только сначала посмотри целиком, – просит она, и я подчиняюсь.

Перевожу дыхание и снова запускаю видео.

«Я сожалею о том, что сделал. Если ты это видишь, то наверняка догадалась, что у меня был роман с Лили. Я влюбился в нее, и говорить такое своей жене – хуже некуда. А сказать, что все эти годы мы с тобой были лучшими друзьями, но двигались в разные стороны, это просто отговорка, и я не хочу тебя принижать. Я это сделал и действительно люблю ее, прости, Анна. Но я люблю и тебя. Ты мой лучший друг, и я не жду прощения. Я все разрушил. Но решил покончить с этим, рассказать тебе и умолять меня понять. Насколько я тебя знаю, ты наверняка скажешь, что я должен остаться здесь и заботиться о ней, а сама уедешь на Ибицу», – говорит он с легкой ухмылкой.

Я плачу навзрыд, и Касс обнимает меня за плечи. Я смотрю дальше.

«Но ты должна понять, что Каллум узнал об измене до того, как все закончилось, и всеми возможными способами отравлял мне жизнь. Он получал удовольствие от мести, и я делал все, о чем он просил. Не из страха, что он расскажет тебе, потому что я и сам собирался сделать это, но он заставил меня чувствовать себя виноватым из-за того, в каком напряжении пребывала Лили, и от этого ей стало намного хуже. Так что это я виноват в ее смерти, это я ее убил», – говорит он.

Генри уже плачет, и ему приходится на минуту остановиться, прижать пальцы к глазам и отдышаться. Затем он продолжает:

«Каллум уговорил меня отдать ему оксикодон. У меня остался небольшой запас после операции на колене, и Каллум, наверное, увидел его в ванной. Он сказал, что они не могут позволить себе обезболивающие, потому что Лили нужно шестьдесят миллиграммов фентанила каждые четыре часа, а это около пятидесяти долларов за таблетку. Лили круглосуточно нуждалась в лекарстве, и это самое малое, что я могу сделать, сказал Каллум. Я не знал, что ему нужен препарат, который не приведет к нему. Клянусь богом, мне не пришло это в голову», – плачет он, а Касс отворачивается и упирается лбом в ладони.

Генри внимательно смотрит в камеру.

«Каллум дал жене смертельную дозу. Он хотел избавиться от бремени. Медицинские счета отнимали все деньги, а мертвой она стоила гораздо больше. Он получил бы деньги по страховке. Когда она внезапно умерла, я понял, что произошло. Обо всем догадался и высказал это Каллуму, а он заявил, чтобы я не вмешивался, потому что у меня был с ней роман и, если по моей милости проведут токсикологическую экспертизу, на пузырьке с оксикодоном написано мое имя. А так никакой экспертизы не будет, ведь Лили долго болела. Мне стыдно, что я позволил себя запугать, но теперь я иду в полицию. Сегодня же. Я сказал ему об этом. И пусть меня заподозрят. Я знаю, что никогда не совершил бы с ней такого».

Он начинает рыдать. У меня разрывается сердце, и я не уверена, что смогу досмотреть.

«Прямо сейчас я иду в полицию и расскажу обо всем. Я люблю тебя и надеюсь, что это еще кое-что для тебя значит. Мне очень, очень жаль. Анна. Прости».

Экран чернеет, и я рыдаю так безудержно, что не могу даже говорить. Мне приходится перебраться на диван, зажать голову между коленями и просто выплеснуть все наружу, и в итоге я начинаю захлебываться от слез, а дыхание перехватывает от икоты.

Касс просто сидит за столом и ждет, когда я успокоюсь, зная, что это невозможно – потеря слишком тяжела, и я не могу вернуть Генри и простить за то, что его не было дома в тот день или он вовремя не ответил на звонок. Я так сожалею обо всем, что не могу дышать.

Касс все-таки подходит ко мне, потому что я не перестаю рыдать. Она обнимает меня, и я, хотя и ненавижу ее за то, что она скрывала видео, падаю в объятья Касс и рыдаю у нее на груди, пока силы совсем не покидают меня. Она гладит меня по волосам, и проходит целая вечность, пока наконец мы обе не затихаем и не успокаиваемся.

– Перешли мне его, – прошу я, и она выглядит смущенной.

Поколебавшись, Касс стучит по экрану и отправляет мне видео.

– Оно мое. Оно записано для меня, – тихо говорю я, пытаюсь снова не расплакаться. – Откуда оно у тебя? Каким образом ты его получила?

Касс отодвигается. Я больше не рыдаю, а она меня не утешает. Теперь на поверхность вырывается гнев.

– Можно я смешаю коктейль? – спрашивает она, шарит по кухонным шкафчикам и достает бутылку водки, которую хранил Генри.

Я не отвечаю. Мои мысли скачут, пока не начинает кружиться голова. Больше всего на свете мне хочется понять, кто такой Каллум на самом деле. Это он. Генри погиб из-за него, и, когда я уже готова взорваться от ярости, Касс протягивает мне водку с тоником, садится рядом и начинает объяснять.

26

Касс

Не знаю, стоит ли рассказывать ей все. А если она предаст доверие? Я должна рассказать самое главное, но пока что, пусть даже Эдди станет нашим билетом к свободе, не буду его упоминать. Анне важны лишь ответы и правосудие, а это я могу ей предоставить, не впутывая себя.

Я делаю пару глотков водки с тоником и встаю, потому что не знаю, смогу ли смотреть на Анну, рассказывая о ее муже. Слишком давит стыд. Но я все равно начинаю говорить, стоя перед окном и глядя на бассейн, где сидят Роза и девочки. Пару раз та вскидывает голову в нашу сторону, вероятно гадая, сообщила ли я уже Анне.

– Раньше я шантажировала мужчин ради денег. Только мерзких, женатых изменников, я брала у них несколько сотен баксов. Я многих разозлила, но какое-то время это был мой способ выживания. Да, гордиться тут нечем. Однажды Генри пришел поздно – обычно он появлялся только днем. Но в тот вечер почему-то был очень пьян и сел на скамейку перед офисом. Я поболтала с ним о всяких пустяках – о летающих тут светлячках и подобной ерунде, и на середине фразы он отключился. Генри мне нравился, я не собиралась его шантажировать, просто деньги в буквальном смысле упали мне в руки. Я вытащила у него из кармана двадцатку. Опять же, я не горжусь своим поступком. А еще я взяла у него из рук телефон. Он был разблокирован, Генри смотрел дурацкий видеоролик, и телефон просто лежал в руке, так что я пролистала его, чтобы посмотреть, не накопаю ли какой-нибудь компромат. У меня не было намерения использовать его против Генри, но я собираю компромат на всех, просто на всякий случай. А тогда я была в отчаянном положении.

Чувствую себя лицемеркой, сказав «тогда», хотя это было совсем не так давно.

– И ты нашла видео, – говорит Анна. – И почему ты сразу же не позвонила в полицию?

Я расхаживаю из угла в угол, держась на расстоянии, потому что она имеет полное право осыпать меня оскорблениями. Вряд ли на ее месте я вела бы себя так же сдержанно.

– Ну, я собиралась. Я опешила и… Боже, я была вне себя. Конечно, я рассказала об этом Каллуму. Показала ему видео, которое отправила себе, и сказала: «Что за хрень, Каллум?» Конечно, слова Генри звучали безумно, но все же. Похоже на пьяные бредни разъяренного человека. Лили была больна, никто ее не убивал… Смертельно больная женщина умерла, а Генри был подавлен, расстроен… и пьян. Именно такая версия выглядела логичной. Мне не хотелось думать, что я вдруг оказалась в каком-то криминальном боевике. Бритва Оккама и все такое…

– Что-что? – качает головой она.

– Бритва Оккама, – повторяю я. – Ну, знаешь, теория о том, что самое простое объяснение обычно оказывается верным…

– Я знаю, что это. Но ты сказала «пьяные бредни». Однако он не выглядел безумным или растерянным. Он выглядел… страдающим, возможно, напуганным.

– Может быть. Но когда я взяла у него телефон, Генри был пьян в стельку, поэтому, наверное, я и решила, что это просто пьяные бредни. Каллум убедил меня, что это безумие, бред пьяного в депрессии, чистая выдумка. Мол, у Генри были чувства к Лили, и ее смерть выбила его из колеи. Согласись, звучит разумно. Пойми, Каллум не выглядит психом, мы были почти друзьями. Лили умирала, а Генри… Он сам сказал, что у него депрессия и он принимает лекарства. Лили уже долго болела. Я поверила Каллуму. Видео само по себе ничего не доказывает. Я не стала спрашивать о нем Генри, но сохранила ролик. В смысле мне хотелось верить Каллуму, но сомнения остались. После смерти Генри я постаралась выбросить это из головы, потому что его самоубийство доказывало, что Каллум прав. Генри было очень плохо, и в таком состоянии он мог наговорить что угодно. Я хотела оставить это в прошлом. У меня и без того куча собственных проблем. Вот почему я тебе не рассказала. Самоубийство, дело закрыто. Вот и все.

Я делаю еще один глоток водки с тоником и смотрю в потолок. Как жалко все звучит, когда я произнесла это вслух.

– И за все время тебе не пришло в голову, что Каллум мог сделать что-то с Генри, если сказанное на видео – правда? – говорит Анна.

– Нет! С чего бы? Ты только вчера сказала, что это не самоубийство! Никто этого не знает. Все здесь считают, что Генри покончил с собой. А когда ты заговорила об убийстве, все изменилось, и я поняла, как облажалась, когда не показала видео полиции.

– Но ты до сих пор его не показала! – говорит Анна, теперь уже сама расхаживая из угла в угол. Она выглядит так, как будто вот-вот начнет пинать мебель или сметет все с кофейного столика и перевернет его.

И я ее не виню. Она смотрит на меня.

– Так чего же ты ждешь? Тогда пойду я. Здесь преспокойно живет психопат, которому сошло с рук убийство!

Она повышает голос и двигается так, словно готова в ту же секунду выскочить из квартиры и бежать в полицию. Но этого не происходит. Она бормочет:

– Я знала, что должна рассказать копам про роман, про все. Какая же я дура!

– Стой, Анна! В общем… ты должна понять, я не могла пойти в полицию. Даже если бы все это время я подозревала Каллума, а порой так и было, у меня связаны руки.

– Почему? Расскажи, что вообще происходит, почему никто палец о палец не ударит? – говорит она, теребя волосы и расхаживая по квартире, но так и не уходит.

– Вскоре после разговора с Каллумом я совершила кое-что ужасное. Случайно! Не хочу вдаваться в подробности, но он все знает, и если я сдам его и покажу это видео… Моя жизнь будет кончена. Ты должна понять, для меня это и правда вопрос жизни и смерти, вот я и молчу. Может, именно поэтому я убедила себя, что Каллум говорит правду, хотя у меня были сомнения, ведь он знает мою страшную тайну, и мы… вроде как… Типа скованы взаимными тайнами.

– Что ты натворила? Здесь что, одни преступники?

– Слушай, вряд ли этого видео будет достаточно для доказательства, что убийца – Каллум. Сама подумай… Токсикологической экспертизы нет, тело Лили кремировано, стала бы ты на моем месте рисковать жизнью, чтобы указать на него?

– Не знаю, я ведь не в курсе, во что ты впуталась! Но если ты пыталась шантажировать самого милого человека на свете, могу представить.

– Серьезно? Он же тебе изменял! Ладно, он гребаный святой, и у него были свои причины, и все его слова… Хорошо. Но пойми меня. Многомесячный роман заставил бы любого в нем усомниться, да еще признание в суицидальных наклонностях и приеме лекарств… Вот я и поверила объяснениям Каллума, – говорю я, злясь на то, что снова и снова становлюсь грушей для битья.

Сначала Рид, потом Эдди, Каллум, и вот теперь Анна. Я просто безумно устала, мне хочется, чтобы все это поскорей закончилось.

– Ладно. Ты права, – тихо произносит Анна.

– Я на твоей стороне, веришь ты или нет, и, если дашь мне пару часов, у меня есть план, как припереть Каллума к стенке.

– Как? Ты же сказала, что видео само по себе ничего не доказывает.

– Я помню. Но у меня есть кое-что еще. Я вернусь. Раз у тебя нет телефона и ты не можешь мне позвонить, оставайся здесь. Просто… Мне не меньше, чем тебе, хочется довести дело до конца. Я не прошу мне довериться, но, если ты мне не веришь, пожалуйста, хотя бы подожди меня тут, пока я не вернусь, – говорю я, допиваю напиток и иду к двери.

Анна глубоко вздыхает, закрывает глаза и кивает.

– И запри дверь, – добавляю я, выходя из двести третьей квартиры в надежде, что еще сюда вернусь.

27

Анна

Она сошла с ума, если думает, что я буду сидеть здесь, пока она изображает героиню. Для этого уже слишком поздно. Я не собираюсь ждать, когда она наконец решит поступить правильно. Я найду свой телефон и сама пойду в полицию с видеозаписью. Касс тоже может быть замешана. Зачем она показывала мне проклятое видео именно сейчас? Может, приревновала Каллума или это она дала Лили смертельную дозу и они сообщники. Что мне вообще известно?

Наверное, я выронила телефон под окном. Я же лезла вниз головой, он наверняка выпал из кармана. Надо хотя бы проверить, прежде чем предпринимать что-то еще. Мне нужна копия видео. Я же не знаю, куда пошла Касс и что собирается делать. Я уже не понимаю, кому могу доверять.

Снаружи стемнело, вокруг никого. Только переливающаяся синеватая подсветка под водой бассейна и россыпь звезд. Уворачиваясь от шипящих поливалок на газоне, я огибаю здание в поисках телефона и чувствую себя наэлектризованной от напряжения.

Выпавшая из окна сетка по-прежнему лежит на земле, и меня накрывает волна облегчения – может, Каллум даже не заходил в спальню и не заметил открытое окно. В квартире удушающая жара, так что, вероятно, он не обратит внимания на распахнутое окно в другой комнате, пока не пойдет спать. Скорее всего, он сидит перед телевизором.

Лишь из окна соседней квартиры на траву под спальней Каллума ложится небольшой оранжевый треугольник света, и мне приходится нащупывать телефон, стоя на четвереньках. Здесь сыро, и, когда я ползу в темноте, свежескошенные сорняки царапают голые колени. Телефон где-то здесь.

И вдруг я чувствую резкую боль и начинаю задыхаться. Я не могу дышать! Берусь за шею и ощущаю, как горло мне сжимает то ли провод, то ли веревка. Я отчаянно хватаюсь за нее и пытаюсь закричать. Открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу произнести ни звука. Размахиваю руками, стараясь за что-нибудь ухватиться или оттолкнуться. Я бью ногой назад и на что-то натыкаюсь. Или на кого-то? Но я ничего не могу сделать.

Перед глазами пляшут звезды, и все темнеет.

Когда я прихожу в себя, по-прежнему темно, и только через несколько минут я вспоминаю, что случилось, и понимаю, где нахожусь. Мы движемся. Я слышу мягкий гул шин и чувствую ритм швов дорожного покрытия. Я в багажнике машины. Голова пульсирует, больно даже моргать. Это дело рук Каллума? Он думает, что убил меня? Я не понимаю, что лучше – закричать или притвориться мертвой. И не знаю, сколько времени мы уже едем.

О господи. Я здесь задохнусь. Руки связаны, и я не могу пошевелиться. Судорожно пытаюсь придумать, как выбраться, но разве существует какой-либо способ? Никто не знает, что я здесь. Я думаю о том, как Каллум поступил с Лили и Генри. И ему сошло это с рук. Нет никаких доказательств, кроме видео, которое запросто можно списать на бред обезумевшего человека.

Я кричу. Конечно, это бесполезно, но надо хотя бы попытаться заставить его остановиться. Нельзя позволить ему отвезти меня туда, куда собирался. Я должна его остановить, помешать выполнить план, вывести из равновесия. Начинаю брыкаться и дергаться, со всей силы молочу каблуками по заднему сиденью, чтобы он почувствовал, но я слишком слаба. Ничего не выходит. Ноги тяжелеют и устают. Видимо, Каллум дал мне снотворное. Пинаться не получается, ноги как будто проваливаются в зыбучие пески. И я кричу. Кричу до хрипоты, и наконец, спустя будто бы несколько часов, хотя, наверное, всего нескольких минут, машина тормозит.

У меня болит каждая мышца, и я напрягаюсь всем телом в ожидании, когда он откроет багажник. Но ничего не происходит, и вокруг щеки, прижатой к грязной обивке багажника, собирается лужица слез.

Видимо, я снова заснула или потеряла сознание, потому что словно проходит целая вечность, прежде чем я снова что-то слышу, и тут внезапно щелкает замок и багажник открывается. Надо мной в темноте нависает Каллум.

Он молчит, и это тревожит больше, чем если бы начал выкрикивать приказы. Он жутко спокоен и лишь качает головой, глядя, как я выбираюсь наружу. Каллум видит страх в моих глазах, как я съеживаюсь, когда он делает шаг ко мне, но ему, похоже, это не доставляет удовольствия. Его это вообще не трогает.

– Черт, – говорит он, и я вижу, что мы где-то в пустыне.

В нескольких шагах за моей спиной каменистый обрыв, внизу течет Рио-Гранде. То самое место, откуда упал Генри, точнее, то место, откуда его сбросил этот мерзавец.

– Я же дал тебе возможность уйти. Господи. Подсовывал записки под дверь, запер тебя в хранилище. Всячески тебя выживал, чтобы не дошло до этого.

Он хлопает ладонями по капоту машины.

Значит, это он мне угрожал. Не хотел, чтобы я подобралась поближе и что-то выяснила, поэтому пытался меня отпугнуть. Я чуть не задаю глупый вопрос – почему же ты вел себя как друг? Почему поцеловал меня в ответ? Почему хорошо отзывался о Генри? Но я знаю ответ. Он не сумел меня отпугнуть, поэтому сменил тактику. Держи друзей близко, а врагов – еще ближе. Разве не так гласит поговорка?

– Я никому не скажу, – жалко обещаю я.

– Конечно.

И впервые этот гладко выбритый человек со сверкающими глазами и ароматом древесного одеколона выглядит кем-то совершенно другим. Мертвый взгляд, пепельно-серое и помятое лицо. Как я могла этого не заметить? Я много всего упустила из вида – в Генри, в Каллуме… в себе? Я видела их такими, какими хотела видеть.

– Я знаю, что он тебя предал. Уверена, смерть Лили была случайностью. А Генри…

Умолкаю. Ведь я не знаю, понял ли Каллум, что я посмотрела видео. Возможно, Касс что-то ему сказала, но насколько подробно? Может, я еще сумею выпутаться, прикинувшись дурочкой? Надо хотя бы попытаться.

– Нет необходимости это делать. Если ты скажешь, что не трогал Генри, я тебе поверю. Доказательств нет, – дрожащим голосом говорю я.

Я стою позади машины, со связанными за спиной руками, а он сидит передо мной на пне и осматривает меня с ног до головы, словно решает, как поступить.

– Хитро, но в эти игры я не играю. Я знаю, что ты просмотрела видео. И не поддамся на твои манипуляции.

Каллум подходит к заднему сиденью, и я напрягаюсь, не понимая, что он задумал, но он достает из переносного холодильника пиво и возвращается на место. Пиво. Не может быть!

– Видео ничего не доказывает. Никаких физических улик не существует. А Генри больше нет, и он не… – Я умолкаю. Надо сменить тему. – Одного видео мало, я ничего не видела. У меня нет доказательств. Тебе необязательно это делать.

Он с улыбкой открывает пиво и пристально смотрит на меня.

– Умно. А знаешь, моя жена тоже умела так хитрить – впаривала вранье, чтобы получить желаемое. Ты в курсе, что я живу как бомж, потому что счета за ее лечение высосали из нас все деньги? Раньше мы жили в прекрасном доме, а потом – бац!

Подчеркивая свои слова, он разбивает стеклянную бутылку вдребезги, и я в ужасе подскакиваю.

– Я отдал ей все. С радостью. И посмотри, как она со мной поступила! – говорит он, и я гадаю, почему он ее убил – из ненависти, ради страховки или и того и другого, но это все равно не играет роли. – И посмотри, как я ей отплатил.

– С тобой плохо обошлись.

Я хочу поддакнуть ему, но получается слишком тихо и сипло, а горло болит.

– Ей оставались считаные недели. Это было милосердие.

Мне страшно хочется спросить: «А как же Генри?», но пусть Каллум верит, что я его понимаю.

– Если так, тебе нечего бояться. И не нужно этого делать, – повторяю я, слышу, как вода разбивается о камни в тридцати футах ниже, и в панике пытаюсь сменить подход. – Поверит ли кто-нибудь, что ты был так близок к трем загадочным смертям, но не имел к ним отношения? Лили болела, Генри невозможно с тобой связать, если мы спрячем видео, а я? Добавишь меня, и для тебя все кончено. Это глупо. Я же сказала, у полиции нет доказательств.

– Ничего страшного. Я позаботился о том, чтобы все узнали, как ты переживала из-за Генри, не понимала, как жить дальше, и гуглила в телефоне «депрессию» и «самоубийство». На этот раз телефон обязательно найдут, – говорит он, встает и идет ко мне.

– Ужасно глупо, – повторяю я, и он на мгновение останавливается. – Это лишь покажет, что ты сам гуглил за несколько часов до моей смерти. Неужели ты настолько глуп?

Терять мне больше нечего, он уже готов сделать свой ход.

– А вот и нет. Я находил способы погуглить каждый раз, когда мы встречались. Ты же постоянно приходила. Это было легко. Я в первый же день подсмотрел, как ты вводишь ключ в виде буквы Z, чтобы разблокировать телефон, и каждый раз, когда ты оставляла его у бассейна, шла в туалет и так далее… Надо иногда заглядывать в историю поиска. Это весьма интересно… Почему, по-твоему, ты оказалась здесь? Когда ты забыла телефон, я увидел, что Касс отправила тебе видео. Мне правда жаль. До такого не должно было дойти.

Когда я смотрю на этого человека, казалось бы, такого знакомого, ведь я даже восхищалась им, потому что он через многое прошел и сумел все выдержать, мой страх странным образом смешивается с растерянностью. Боже мой… как я могла так ошибаться во всем?

Каллум шагает ко мне, и перед глазами проносится вся жизнь. Меня парализует от ужаса, в голове крутятся странные мысли, совершенно неуместные. Я думаю о шерстяных варежках с сердечками, которые мне подарили на Рождество, о том, как летом в Южной Каролине я лежала на поле с одуванчиками, как прыгала в детстве через разбрызгиватель, когда вокруг сыпались мягкие капли, похожие на сахарную пудру, как босиком в желтом сарафане бежала по ступенькам крыльца, чтобы обнять Генри, когда он вернулся домой из поездки. И о прекрасном лице моего мужа.

Все внутри сжимается. Выплескивается адреналин, и от ужаса подкашиваются ноги. Я не знаю, что со мной, но должна убежать от него. Обязана попытаться.

Каллум замечает, что я подаюсь вправо и готовлюсь рвануть прочь, и хватает меня. Заклеивает мне рот скотчем, и я изо всех сил пытаюсь бороться, но у меня слишком мало сил. Затем он достает из кармана полиэтиленовый пакет, хлипкий пакет из супермаркета, и одним движением накрывает мне голову, но не затягивает. Я жду, когда из моих легких выйдет весь воздух, однако Каллум просто завязывает пакет в нетугой узел, чтобы я могла дышать, но не стряхнуть пакет. Руки у меня связаны, и когда я бросаюсь бежать, то спотыкаюсь – я не вижу, в какую сторону двигаться. Я бегаю кругами и падаю на колени, наткнувшись на куст. По икре течет горячая кровь, я снова встаю, но совершенно потеряла ориентацию и не понимаю, в какой стороне обрыв, и Каллум это знает.

Он знает, что мне некуда деться. Человек, которого я считала отчаявшимся, убитым горем мужем, потерявшим голову в порыве ревности, а может, просто сорвавшимся… оказался совершенно другим, я и вообразить такого не могла. Он все просчитывающий социопат.

Я всхлипываю и пытаюсь убежать, но у меня кружится голова, я падаю, оборачиваюсь, слышу хлопок и шипение открываемой бутылки пива, а Каллум смеется. Он смотрит на меня и хохочет, для него моя безнадежная борьба за жизнь – просто развлечение.

И тогда я понимаю, что мне конец.

28

Касс

Когда чуть раньше я позвонила в полицейский участок и попросила соединить меня с детективом по делу Генри Хартли, мне, конечно, не спешили помочь, но, разумеется, я не сказала, что у меня есть. Копы неопределенно заявили, что я могу прийти вечером и он будет на месте, но днем его нет. И вот, покинув Анну, я с колотящимся сердцем и нарастающей тошнотой еду туда, готовясь все рассказать, и молю Бога, чтобы все прошло по плану. По моему идеальному плану. И тогда я буду в безопасности.

Я сижу в кабинете детектива Харрисона, который бросает на меня скептический взгляд, услышав, что я считаю Каллума Брукса виновным в трех смертях. Мне кажется, я даже вижу ухмылку, но он ведет себя как профессионал и садится напротив, чтобы выслушать.

Сначала я передаю ему свой телефон и прошу посмотреть видео, где Генри говорит, что боится за свою жизнь, и объясняет, что Каллум сделал с Лили. Во время просмотра щека детектива пару раз дергается, а кадык ходит туда-сюда. Наверное, тяжело смотреть, когда кто-то рыдает и говорит, как сожалеет. Даже полицейскому. Когда видео заканчивается, он кладет телефон экраном вниз рядом с собой – видимо, теперь это улика.

– Где вы это взяли? – спокойно спрашивает он.

– Буду честной…

– Неплохо для начала, – говорит Харрисон.

– Однажды вечером я покопалась в его телефоне. Он жил в комплексе, где я работаю. У меня были подозрения, что у него роман с женой Каллума. – Это ложь. Я понятия не имела об этом, просто не хочу, чтобы он спрашивал, почему я без причины копалась в чужом телефоне. – Однажды, когда он отключился у бассейна, я просмотрела его телефон. Дерьмовый поступок, но я любопытная и отправила видео себе. Да, я знаю! Прежде чем вы спросите, да, я поговорила с Каллумом, и, конечно, он сказал, что у Генри депрессия, тот не мог смириться со смертью Лили, принимает лекарства, пьет, чтобы справиться с этим, и просто бредит.

– И вы поверили?

– Даже не знаю, о чем я тогда думала. Я сказала ему, что стерла видео, а он прав. Смерть Генри признали самоубийством, я решила, что Каллум не лжет, и выкинула это из головы. Но недавно узнала, что это не самоубийство, к тому же происходили и другие странности, и все сошлось.

– Какие, например? – спрашивает он, теребя лежащий перед ним блокнот. По его лицу невозможно понять, считает ли он меня чокнутой или рад тому, что свалилось ему в руки.

– Как я сказала, я работаю в «Платанах». Мастер на все руки.

Харрисон отрывает взгляд от блокнота и быстро оглядывает меня с ног до головы, оценивая, правда ли это. Я привыкла. Это происходит постоянно.

– Мастер на все руки? – переспрашивает он.

– Мне больше нравится «мастерица», но так и есть. В общем, я захожу во все квартиры, чтобы установить мышеловки, прочистить засоры в трубах и все такое, поэтому часто выхожу из офиса, и у меня есть кое-что интересное для вас.

Я кладу на стол флешку.

– Что это?

– Трудно объяснить. Но посмотрите, и все сразу поймете, – отвечаю я.

Пока он достает ноутбук и включает его, чтобы вставить флешку, я продолжаю болтать о том, что все видели, как однажды у бассейна Каллум угрожал Эдди, никто не знает, о чем они спорили, но у них явно есть общие дела. Роза, жена Эдди, подтвердит, что Генри и Эдди дружили, и, может, Эдди что-то знал или Генри рассказал ему про свой роман. Мотив я точно не знаю, но никто в «Платанах» не догадывался, кто такой Эдди на самом деле. Все с этим согласятся, и Роза тоже подтвердит мой рассказ.

Харрисон слушает только вполуха, поскольку подключает флешку и начинает открывать файлы, но я хочу, чтобы он запомнил мои слова. Я сразу понимаю, когда он включает запись. Ему неплохо удается замаскировать потрясение, но по блеску в глазах и поднятым бровям я понимаю, что это момент истины – «пропавший член картеля» превращается в «убитого члена картеля», и все это случайно обнаружила мастерица на все руки из «Платанов», наткнувшись на то, что не предназначалось для ее глаз.

По крайней мере, я надеюсь, что так работает его мозг. Во всяком случае, именно для этого я пыталась заложить фундамент. И надеюсь, что он проглотит наживку.

Харрисон извиняется и выходит. Я даже представить себе не могу, сколько людей он сейчас поднимет на уши, чтобы получить ордер или что там у них положено, но он сохраняет самообладание, пытаясь выудить из меня все возможные сведения.

Когда Харрисон возвращается, я слышу за дверью болтовню и шум – обрывки переговоров по рации, срочные приготовления. Он садится. Ноутбук и флешку он кому-то отдал, сам Харрисон по-прежнему спокоен и, если быть честной, доволен.

– И откуда же вы это взяли? – спрашивает он.

Я наверняка проведу здесь несколько часов, пока запишут мои показания, зададут вопросы и все такое. Но пока я сижу тут и рассказываю все, что им нужно знать, за кулисами уже все пришло в движение, так что я готова потерпеть. А последнюю маленькую деталь копы должны найти сами. И когда они это сделают, я буду свободна.

29

Касс

Когда я возвращаюсь в «Платаны», повсюду полиция, в темноте мигают красные проблесковые маячки, как стробоскопы. Дверь в квартиру Каллума открыта, внутри силуэты пары копов. Еще один стоит у патрульной машины и говорит по рации, а другой беседует с Бэбс у входных ворот. Еще несколько человек сидят в офисе и копаются в компьютере. Все как и следовало ожидать. Я паркуюсь на стоянке, и никто не замечает меня в этом хаосе.

Я сразу же иду к Анне. Не могу рассказать ей правду об Эдди, скажу, что начала подозревать Каллума в причастности к его исчезновению. Возможно, это эффект снежного кома. Эдди узнал о жене Каллума то, чего не должен был, и подписал себе приговор. Я многого не могу ей сказать, но хочу сообщить, что все кончено, и Каллуму предъявят обвинение. По крайней мере, она сумеет поставить точку.

Я стучусь, но она не отвечает. Открываю дверь. Анна оставила ее незапертой, и я вхожу. Пусто.

Только этого не хватало! Многие жильцы собрались у бассейна – наблюдают за копами и с озабоченным видом задают друг другу вопросы. Среди них и Роза. Мы договорились, что она продолжит играть роль скорбящей жены и будет вести себя соответственно, в особенности когда здание наводнят копы.

Роза видит меня у двери Анны. Я развожу руками в жесте «Какого хрена?», и она пожимает плечами.

Паршиво. Машины Каллума на парковке нет, коп по рации говорит о «попытке определить местонахождение» и произносит имя Каллума.

Его нет. Он уехал, и они не знают, где он. Ноги становятся ватными, а сердце с такой силой бьется о ребра, что я вот-вот грохнусь в обморок. Хватаюсь за перила и пытаюсь восстановить дыхание, подумать. Роза отправляет хнычущего без особой причины ребенка к Кристал, и та сажает малыша на колени, а Роза мотает головой в сторону парковки.

Я бегу вниз по лестнице мимо всех. На мгновение задерживаюсь, глядя на полицейских у его квартиры. Один коп протягивает другому что-то в пакете для улик. И я узнаю этот предмет – розовая косметичка с рисунком в виде тюльпанов. Я закрываю глаза от облегчения и делаю глубокий вдох, понимая, что это означает.

Потом я ускоряю шаг и встречаюсь с Розой.

– Ее нет. Она у Каллума. Мой план оказался дурацким, она в опасности.

– Тогда поехали, – говорит Роза как всегда хладнокровно.

– Куда? Они могут быть где угодно. Возможно, она уже мертва. Он забрал Анну и понимает, что она знает все. Я отправила ей видео с Генри, и Каллум знает, что все потеряет, если не избавится от нее. Блин.

– Садись за руль, – приказывает она, мы садимся в мою машину и просто едем, без плана и направления.

Я подчиняюсь и веду машину, потому что, похоже, все уже пошло наперекосяк, и я не знаю, что еще можно сделать.

– Поезжай на север по Восемьдесят четвертому, – говорит Роза, сверяясь с картой на телефоне.

– Почему? Господи, Роза, да они могут быть где угодно!

Я ударяю по рулю кулаком и тут замечаю, что она повернула телефон экраном ко мне и показывает на красную точку, движущуюся по гугл-карте.

– Ну ни хрена себе! – говорю я.

– А как иначе я могла узнать, на какой машине вы поедете в пустыню той ночью? На всякий случай я поставила трекер на обе.

Я издаю смешок от потрясения.

– Боже мой! Боже ты мой! – подвываю я.

– Остановились! Похоже, они в каньоне Дьябло. Машина не двигается.

– Боже мой! – шепчу я и прибавляю скорость. Утесы. Там Каллум может сделать с ней что угодно. Как я могу это допустить? – Мы должны ее найти, должны. Обязаны спасти ее от…

Я мчу по пыльным проселочным дорогам. У нас нет никакого плана, что мы будем делать, когда доберемся, разве что у нас численное преимущество. Я не раз искала у него в квартире пистолет, когда что-то чинила, а Каллум был на работе. Но так и не нашла, да и зачем было забивать Генри до смерти, если есть оружие? Значит, пистолета нет. И Каллум не даст Анне таблетки, потому что вскрылась бы закономерность, а это стало бы для него смертным приговором. Две женщины, умершие от таблеток? Нет. И как же Каллум задумал поступить с Анной? Я содрогаюсь при мысли о том, что он может с ней сделать, насколько он бездушен и безжалостен.

Я молюсь, чтобы мы успели вовремя. Мы просто обязаны добраться вовремя. Господи, помоги! И мы сделаем все, чтобы его остановить, – столкнем с обрыва, задавим машиной.

– Наверное, надо позвонить в полицию, – наконец говорю я, в адреналиновом раже понимая, что это следовало сделать с самого начала, но я уже привыкла решать проблемы самостоятельно.

– И как ты объяснишь, каким образом мы сумели его выследить? – отвечает Роза. – Ты правда хочешь, чтобы копы увидели связь с тобой? Они не должны знать, что ты нашла время поставить жучок в его машину, но не сдала его. Тогда они решат, что ты следила за ним, возможно, у тебя были причины его подставить. Нет. Так нельзя. Нас трое против одного.

Роза не перестает меня удивлять каждым своим действием. А сейчас она уже произнесла больше слов, чем я слышала от нее в «Платанах» за целый месяц. И она права.

Я энергично киваю, и мы молча едем дальше. Дорога длится будто долгие часы, хотя на самом деле место находится всего в сорока минутах от Санта-Фе. Когда мы начинаем петлять по печально известным проселкам, время словно замедляется и кажется, что машина вот-вот рассыплется – на подъеме по склону шины погружаются в глубокие колеи, и все дребезжит. Роза держится за дверь, а мне приходится сбавить скорость.

Как раз в тот момент, когда я уже сомневаюсь, смогу ли проехать на своей развалюхе, Роза тыкает в точку на карте, а затем показывает на следующий склон и направо. Через несколько секунд мы улавливаем в свете фар очертания машины. Без их света здесь ничего не разглядеть, и они высвечивают на краю утеса фигуру. Это Каллум. На его бледном лице написаны удивление и ужас.

Он стоит с бутылкой пива в руке. Страх на его лице сменяется вызовом – Каллум пытается сделать вид, что все под контролем, а как же иначе?

Мы с Розой осторожно выходим из машины и на мгновение замираем, оглядываясь по сторонам. Здесь ли Анна? Есть ли у него оружие? Какого хрена он тут стоит?

И тут я замечаю Анну. Я понимаю, что это она, по одежде. Она лежит на земле, и на голове у нее пакет.

– О господи! – истерически выкрикиваю я, но вижу, что она шевелится, хоть и едва-едва. Анна в сознании.

К моему облегчению примешивается такая ненависть, что на мгновение становится трудно дышать. Каллум просто мучает ее, потому что ей некуда бежать, а если она попытается, то свалится с обрыва, ведь ничего не видит. Пусть Каллум и не держит ее на цепи, но поступает еще бесчеловечнее. Я не думала, что способна так сильно кого-то ненавидеть.

Каллум, похоже, лишился дара речи и никак не может сообразить, каким образом кто-то узнал, где он. А еще, вероятно, пытается найти выход из положения.

Роза выглядит такой маленькой и беззащитной. Мы примчались сюда на помощь Анне, но что теперь? Набросимся на него, задавим машиной? Это сложно, учитывая, что Анна – его заложница. И каков же следующий ход?

Каллум ошеломленно смотрит на Розу.

– Вот так сюрприз, – говорит он. – Видимо, она рассказала тебе, что сделала с твоим мужем. Или вы совершили это вместе?

– Нет, – рявкаю я. – Она ни при чем.

– Так я и знал. Конечно, она в курсе, кем был этот говнюк.

– Я же сказала, она…

– Ты ничего не можешь сделать, Касс. Ты знаешь, что случится, если ты что-нибудь сболтнешь, сама виновата, и на твоем месте я убрался бы отсюда подальше, – говорит он, и я слышу, как стонет Анна.

Видимо, он заткнул ей рот кляпом, потому что она не кричит. Но он не запихивает ее в машину и не убегает, не идет к ней, чтобы преградить нам дорогу. Наверное, считает, что я в его власти. Ведь он знает, что я сделала с Эдди, и у меня связаны руки, а Роза была тайно замешана, поэтому он и ее загнал в угол.

Скорее всего, он думает, что никто не узнает о его причастности, нет никаких доказательств – все улики с ДНК уничтожены, и он может свалить все на меня, если придется.

Конечно, он наверняка считает, что мы оба всячески постараемся скрыть свою причастность, но, если что-то всплывет, не сомневаюсь, что у него были планы толкнуть меня под автобус. В конце концов, не он убил Эдди, это правда. Он просто лишал жизни невинных людей и выходил сухим из воды. Каллум не выглядит испуганным. Даже смеется. Я подбираюсь к Анне.

– Это я. Не бойся, – говорю я, чтобы она не приняла меня за Каллума и не попыталась сбежать. – Не бойся, – повторяю я, дрожащими руками разрывая полиэтилен, чтобы сорвать с ее лица.

Я отдираю от ее губ скотч, Анна шумно вдыхает и падает мне на руки. Он дал ей таблетки. О боже. Неудивительно, что она не кричала и не пыталась сбежать. Ее зрачки расширены, и она безжизненно лежит в моих руках.

Я обнимаю ее, пока она дрожит и всхлипывает, и говорю, что все будет хорошо, развязывая ее запястья, но меня тревожит жуткий взгляд Каллума – он просто наблюдает за нами, ничего не предпринимая и не мешая.

Я вижу у Анны на коленях порезы от падения, кладу ее руку себе на плечо и веду к машине. Каллум по-прежнему ничего не предпринимает.

– Он меня убьет, – шепчет Анна, вытаращив глаза на стоящего слева Каллума, который открывает пиво и с ухмылкой садится на капот своей машины.

И вдруг одним молниеносным движением он выхватывает откуда-то нож, встает и вонзает его в шину моей машины. Раздается шипение выходящего воздуха, и резина съеживается. Мы застряли. А потом он идет с ножом на нас.

Мы все втроем отступаем и оказываемся в лучах фар между двумя машинами. Каллум бросается вперед, будто хочет порезать еще одну шину. Но вместо этого со смехом делает быстрое движение руками в мою сторону, словно говорит «Бу!», показывая, что он хозяин положения.

Я не реагирую. Только крепче прижимаю Анну, а Роза твердо стоит по другую сторону от нее как щит.

– Ты облажалась, – говорит Каллум. – Никуда ты ее не увезешь. Даже смешно, что ты думала, будто сумеешь. Хотя лишь по твоей вине она так много знает. До этого не должно было дойти. Я пытался этого избежать, сама знаешь.

Последние слова обращены к дрожащей от страха Анне.

– Я облажалась? На себя посмотри. Все кончено.

– Вы, как визгливые сучки, явились сюда, будто я пытаюсь снять ее в баре, а вы хотите лишить меня удовольствия. Вам просто не хватит ума со мной справиться. Я не даю скидок и не играю, что бы вы там ни вбили себе в головы. Слишком поздно. Касс слишком много болтает, и теперь вам обеим придется остаться здесь. Надеюсь, вы переживете эту ночь, – говорит он мне и Розе и делает первый шаг к Анне, но спокойно, словно все это время у него был план и бояться нечего.

– Думаешь, после этого полиция не свяжет тебя с убийством Генри и Лили? Я отдала копам видео Генри, – заявляю я, но его это не трогает.

– У них ничего на меня нет. Никаких улик. Сама знаешь. Никаких. Твои слова и видео, которое сотня экспертов сочтет бредом. Нет следов ДНК, нет токсикологии по Лили и нет возможности получить анализ. Ни оружия, которым убит Генри, ни крови, ни отпечатков пальцев, ни доказательств того, что я вообще к нему прикасался. Так что давай, расскажи копам свою теорию и посмотри, к чему это приведет. Это у тебя проблемы. И помни, если ты не перестанешь строить из себя героиню и не дашь мне уйти, я расскажу о твоем большом секрете всему миру. А если здесь она… – он кивает в сторону Розы, – значит, заодно с тобой, и полиция это вычислит. У вас ведь нет выбора, правда? И не волнуйтесь, ее тело не найдут. Она и раньше думала о самоубийстве, разве ты не знала? Анна через многое прошла.

Он издевательски гримасничает, и мне хочется убить его голыми руками прямо в эту минуту – просто вырвать лицо из черепа, не испытывая ни капли вины.

– Тебя уже ищут, – сообщаю я.

– Ты меня не слышала? Пусть себе ищут, могут даже арестовать, но у них ничего нет. Да это и неважно, потому что через несколько дней я получу деньги и буду уже далеко. А до тех пор сумею избежать встречи с полицией. Вопросы у копов возникнут именно к тебе.

Я понимаю, что он имеет в виду деньги по страховке Лили, и сдерживаю желание наброситься на него и выцарапать глаза.

– Так она знает, что ты сделала с Эдди? Или, может быть, заплатила тебе за это? – спрашивает Каллум, все еще глядя на Розу с выражением «какого хрена ты сюда приперлась?», но изо всех сил стараясь сохранить видимость контроля, как будто ожидал этого с самого начала.

Он уже напоминает загнанного в ловушку зверя. Начинает осознавать, что теперь один против троих и ему не удастся свалить все на меня или Розу – он не ожидал ее увидеть и не знает, как быть. Каллум пытается выяснить, при чем тут она, и понять, поможет ли ему это или забьет последний гвоздь в крышку гроба, если позволить ей уйти.

– О чем это он? – шепчет Анна, по-прежнему вцепившись в мою руку.

Мы втроем держимся близко – войско союзников против Каллума Брукса.

– Неужели ты ждешь, что я буду молчать о тебе? – говорит он. – Послав то видео полиции, ты ничего не добилась, оно ничего не значит, но суть в том, что ты сама заварила кашу. У меня нет времени на… Не знаю, что ты собралась сделать. Тебе лучше бы надеяться, что полиция меня не найдет, ведь я расскажу отличную историю, которая тебе не понравится, так что не пойму, на что ты вообще рассчитываешь.

Он снова обращается к Розе:

– Она рассказала тебе, что сделала, или и тебя опутала паутиной лжи?

– Ты убил моего Эдди, – говорит Роза, и Каллум раскатисто смеется и окидывает меня презрительным взглядом.

Порыв горячего ветра поднимает в воздух облако красной пыли, и она оседает, а мы все стоим и ждем, что кто-то сделает шаг – побежит или бросится в драку, но никто не двигается. Лишь жужжат сверчки и легкий ветерок шелестит в деревьях.

– Садись в машину, – приказывает Каллум Анне.

Он вытягивает руку с ножом в сторону Анны, и она резко вдыхает.

– Нет, – говорю я, крепко сжимая ее руку.

– Ты совсем больная? Это ведь ты идиотка, притащившая телефон туда, где закопан труп. Я размышлял об этом тысячу раз, и телефон – единственная оставшаяся улика. А потом полиция может обработать твой офис люминолом, и он начнет светиться как рождественская елка. Так что давай, удачи. На меня ничего нет, – говорит он, но я знаю, что полиции он этого не скажет, чтобы не связать себя с этими событиями, он лишь использует эти факты как оружие.

А кроме того, Каллум рассчитывает сбежать, изобразив смерть Анны самоубийством, ведь однажды это ему уже удалось. С полицией он говорить не будет без крайней необходимости. Так что мне нет нужды беспокоиться о словах, которые он выплевывает, даже если я швырну в него бомбу.

– Полиция начнет там копать и не найдет тело. Кто-то его переместил, – сообщаю я.

Постепенно ухмылка Каллума гаснет, он вращает глазами, пытаясь понять, вру ли я.

– Я слышала, что там построят жилой комплекс под названием «Ивовая роща», – добавляю я, он достает телефон и быстро набирает название.

Я знаю, что в интернете есть несколько фотографий «Ивовой рощи»: участок с крупной техникой, выкапывающей ямы под фундамент, и кучи вырытой земли.

От его лица отливает кровь. Если тела там нет, то где оно? Где-то в таком месте, на которое не укажет мой телефон.

– Что ты сделал с моим Эдди? – всхлипывает Роза.

Она дает понять Каллуму, что его ждет после ареста и суда… Дает понять, что она на моей стороне.

– Какого хрена? – бормочет Каллум. – Как ты это сделала?

– Я? Не понимаю, о чем ты.

Я чувствую невидимые перемены, и его взгляд мрачнеет.

Он бросается на Анну, целясь ножом в грудь, и слегка царапает ее, через белую футболку проступает кровь. Анна вскрикивает, я пытаюсь ее подхватить, но ее рука выскальзывает из моей, и мы с Розой отшатываемся.

Каллум явно взбудоражен, и это наводит на мысль, что на самом деле он не хотел порезать Анну и это выбило его из колеи, его злит, что он опять утратил контроль. Не знаю, поможет ли это нам или Каллум окончательно слетит с катушек.

– Есть еще одно видео, – быстро говорю я.

Каллум держит Анну, заведя ее руку за спину. По ее лицу катятся слезы. Из-за таблеток, которые дал ей Каллум, у Анны нет сил бороться. Он достает пластиковую стяжку и связывает ей руки. Приставив к затылку нож, заставляет опуститься на землю. Анна бросает на меня умоляющий взгляд. Так вот на что он рассчитывает. Анна почти без сознания, и ее легко держать под контролем с помощью ножа и связанных рук. Никакого пистолета или биты. В конце концов, ее смерть ведь нужно представить как самоубийство.

Как же я этого не предвидела? Как могла ее бросить?

Он открывает багажник, собираясь увезти Анну, и я не смогу его остановить. А потом он смотрит на Розу, как будто готов наброситься и на нее, но не нападает. Он сосредоточен на Анне. Может, размышляет, что делать с Розой, как заставить ее молчать?

Я машинально встаю перед ней, чтобы защитить, и бросаю в него новую бомбу:

– На этом видео ты тащишь Эдди из кладовки в машину. Оказалось, что камеры в тот день все-таки работали, и полиция захочет на это взглянуть.

Каллум замирает и поворачивается ко мне с красным лицом и широко открытыми глазами.

– Ты врешь, – говорит он, но не знает, что в тот вечер, когда я зарезала Эдди Бакко, на всякий случай я устроила ловушку для Каллума – мне все-таки не давало покоя то видео Генри. А еще я боялась, что Каллум может меня предать.

Поэтому я дала ему ключи от своей машины, и он вынес труп из задней двери офиса. В тот вечер, прежде чем ехать на бал в минивэне Кристал, я включила в офисе камеру. Она записала, как Каллум за ноги тащит Эдди Бакко из кладовки до двери. На этом видео заканчивается, потому что снаружи камеры нет. А я в это время была в Санта-Фе на благотворительном балу и попала под арест.

– Сейчас полиция в «Платанах» переворачивает твою квартиру вверх тормашками, – сообщаю я, и, к моему крайнему удивлению, в подтверждение моих слов Роза показывает Каллуму видеозапись с полицейскими, сделанную час назад.

Он потрясенно смотрит на рой полицейских и проблесковые маячки, открытую дверь своей квартиры.

Я тоже смотрю на нее с удивлением, и она в ответ уверенно кивает.

– Они нашли под раковиной завернутые в полиэтилен десять тысяч. Они лежали в розовой женской косметичке – косметичке Лили, я полагаю. Розовой. С тюльпанами. Это деньги из рюкзака Эдди.

– Ты убил его и украл деньги, – добавляет Роза, с отвращением качая головой.

Это представление призвано доказать, что он у нас в руках.

– Чушь собачья. Ты… Что бы ты ни сделала… откуда взялись деньги? Мы их закопали. А ты? Что ты сделала?! – ревет он.

В лучах фар я вижу, как краснеет его лицо, прищуренные глаза наполняются страхом. Он кипит от ярости, и я не знаю, на что он теперь способен.

Роза в курсе, что я забрала десять тысяч из рюкзака Эдди, после того как перевезла труп, и засунула их в шкафчик в ванной Каллума, когда чинила протекающую раковину. Мы все друг другу рассказали, и теперь у него нет ни единого шанса против нас.

Он бросает Анну у заднего колеса и кидается ко мне с такой скоростью, что я не успеваю отпрыгнуть, даже пошевелиться. И теперь я у него в руках. Каллум стоит за моей спиной, приставив нож к горлу. Все произошло так быстро, что я не успеваю вздохнуть. Обеими руками хватаю его руку и ору, но он лишь тычет мне ножом в горло, и я умолкаю.

Роза беспомощно замирает, и Каллум пятится к обрыву, прижимая меня к себе.

Я зажмуриваюсь. В жизни я натворила много дерьма и не горжусь тем, как обращалась с людьми. Я подумывала сбежать – забрать десять тысяч и сделать ноги, не обращаясь в полицию. Зачем вообще связывать себя с Эдди, я могла бы сохранить жуткую тайну Каллума и не разрушать собственную жизнь. Да, я размышляла над этим.

Может, это воздаяние за все мои ошибки, но я поступила как должно и сдала его. Это единственный выход, ведь речь не только о моей безопасности… Я сделала это ради Лили и Генри. А самое главное – ради Анны.

Дно ущелья под скалистым утесом скрыто во тьме, но я знаю, где оно. Я ходила по местным тропам, разбивала здесь лагерь, устраивала пикники, и все знают, что на дне – смерть. Мне всегда казалось, что этим и кончится. Узнав, кто такой Эдди, я много раз представляла этот момент: себя с перерезанным горлом, лежащей в Мексиканской пустыне. Очень похоже.

Трясусь от страха, но как только пытаюсь отвести его руку от горла, Каллум давит сильнее, я чувствую, как из-под острого лезвия по коже струится горячая кровь. Я подумываю, не пнуть ли Каллума ногой, но мне не на что опереться, а он от неожиданности может всадить мне нож в шею, на этом все и кончится.

Анна пытается встать, сначала на четвереньки. Возможно, действие лекарств заканчивается или она собралась с силами и пытается сдвинуться с места. Руки у нее связаны, и она опирается на колено, а потом встает, и это пугает Каллума – похоже, он не ожидал от нее ничего подобного и выбит из колеи.

Все это происходит молниеносно, как серия вспышек, – захват, нож, мой крик, – и мы пятимся.

– Пожалуйста, не надо! – кричит Анна, но мы приближаемся к краю, и теперь Каллум держит меня за воротник, толкая вперед, чтобы самому не оказаться слишком близко к краю. Неужели он действительно настолько безумен, что способен на это? Или просто пытается меня напугать? Может, он настоящий психопат – не важно, поймают его или нет, главное – отомстить. Но в таком случае он уже перерезал бы мне горло, верно?

И когда моя нога уже начинает скользить на осыпающемся краю обрыва, грохочет оглушительный выстрел, раскатываясь эхом по всей долине, и Каллум останавливается.

Он отпускает меня, я падаю и отползаю от края обрыва, хватаясь за глину и камни. Ощупываю голову – нет ли крови. Слишком темно, чтобы разглядеть, и я ощупываю все тело, пытаясь понять, куда попала пуля. Я умерла? Видимо, так и выглядит смерть, и я проживу еще лишь секунду, пока душа покидает тело.

Через мгновение звон в ушах прекращается, я понимаю, что меня не подстрелили, и начинается паника. Если он стрелял не в меня, то в кого? Все происходит как в замедленной съемке, хотя на самом деле всего за несколько секунд, а потом я слышу… и вижу.

Каллум лежит на земле и корчится от боли из-за пули в бедре.

Поначалу я не понимаю, что происходит. В лучах фар от своей машины я вижу Розу с маленьким револьвером в руке, а рядом с ней стоит Анна, в ужасе зажимая рот руками.

– Скоро приедут копы, тебе лучше убраться отсюда, – говорит Роза Каллуму, и тот смотрит на нее со смесью потрясения и ужаса.

Он не имеет ни малейшего представления о том, чего на самом деле хочет Роза, и совершенно не понимает, почему мы побуждаем его сбежать, вместо того чтобы продержать здесь до приезда полиции, раз уж он оказался в ловушке. Но Каллум не теряет времени на вопросы. Хромает к машине, практически ползет, оставляя кровавый след на светлой земле, а затем, собравшись с силами, забирается на водительское сиденье и мчится прочь, оставив шлейф пыли.

– Вы его отпустили?! – кричит Анна.

Она не знает, что в его машине стоит маячок и Каллум никуда от нас не денется. Сейчас нам надо беспокоиться о себе.

– Не волнуйся, – отвечаю я.

Это все, что я могу сказать. У меня нет объяснений, откуда мы все знаем, ведь нам не должно быть известно, что они здесь. Мы не можем рассказать полиции, каким образом его выследили, не выкопав себе яму и не увязнув еще больше. Сейчас я просто девушка, работающая в «Платанах», случайно наткнувшаяся на нечто подозрительное во время уборки. У копов нет причин меня подозревать. Я никого не убивала, ничто не связывает меня с Эдди, поэтому лучше оставить все как есть.

Наверное, Каллум хотел загнать меня в капкан – со спущенным колесом я не сбегу от него и не покину место происшествия, но не ожидал, что убегать придется ему, и забыл, что «визгливая сучка» с легкостью поменяет спущенное колесо, так что пора нам убираться отсюда, как будто нас здесь никогда и не было.

Роза берет из своей сумки в машине дезинфицирующую салфетку и протирает пистолет, а мы с Анной с изумлением наблюдаем, как она подходит к краю обрыва и бросает его в пропасть, словно проделывала это уже десяток раз.

– Это револьвер Эдди, я нашла его в пикапе. Серийный номер сбит, не волнуйтесь, – объясняет она, и мы с Анной на миг лишаемся дара речи.

А теперь пора действовать.

В свете фонарика из телефона Розы я меняю шину, и мы втроем едем по пыльной темной дороге к городским огням. И вдруг Роза говорит:

– Он остановился!

Я торможу и глушу двигатель. Поворачиваюсь к заднему сиденью, где Роза обрабатывает рану Анны, и рассматриваю на экране ее телефона приложение, отслеживающее перемещения Каллума.

Мы рассказываем Анне все. Про тот вечер, когда Каллум не вовремя зашел в офис, и почему именно по этой причине ему теперь не сойдет с рук убийство Лили и Генри. Рассказываем о прошлом Эдди и GPS-трекере, и что я спрятала грязные деньги в ванной Каллума и записала на видео, как он вытаскивает труп Эдди… и что Каллум в полной заднице. А самое главное, он пытался нас уничтожить, и мы должны держаться вместе.

– Надо объяснить, как мы узнали, куда едет Каллум. Полиция не должна узнать, что мы были на том утесе или что поставили в машину Каллума трекер, и про Эдди не должна знать ничего, кроме того, что рассказала им Касс, – говорит Роза.

– Где он? – спрашивает Анна, к которой возвращается энергия.

Роза увеличивает карту.

– На его месте я не поехала бы с огнестрельной раной в больницу, – предполагаю я. – Его тут же арестуют. Он найдет какую-нибудь гостиницу подальше, где можно заплатить наличкой и спрятать машину. Так поступила бы я.

Мне немного не по себе, что такой план побега настолько легко пришел в голову. Пару месяцев назад я не придумала бы ничего подобного.

– «Дезерт инн», – говорит Роза. – Она стоит в отдалении, там есть места для кемпинга и все такое. Ты попала в точку.

– Я с ним целовалась, – ни с того ни с сего заявляет Анна.

Мы с Розой поворачиваемся и ошеломленно пялимся на нее.

– В смысле, я хотела сказать, что мы были довольно близки. Он рассказал мне кое-что, о чем никогда не сказал бы вам, например что собирается уехать из штата, как только получит деньги по страховке, и остановится… Как там ты сказала? – Она замолкает. – Отель с милым названием, кажется…

– «Дезерт инн», – повторяет Роза, и Анне требуется некоторое время, чтобы сформулировать свою мысль.

– Точно, – говорит Анна. – Я уверена, он говорил, что познакомился с Лили именно в «Дезерт инн» и хотел туда вернуться до того, как уедет из города, чтобы почтить ее память или даже развеять прах.

– Значит, ты скажешь полиции, что знаешь, куда он мог поехать. Да.

Роза кивает, складывая все воедино.

– И полиция обнаружит его там, обыщет машину и найдет трекер, и тогда…

– Его невозможно отследить, все отпечатки стерты, – заявляет Роза, и мы с Анной переглядываемся.

– Нет, – говорю я. – Мы должна сами поехать в «Дезерт инн».

Анна съеживается и качает головой.

– Ни за что.

– Надо привести себя в порядок, прежде чем вернемся в «Платаны». Только Роза не перепачкалась в грязи и крови, поэтому она может сходить в магазин, купить нам одежду и прочее. Потом мы снимем комнату, подождем и убедимся, что он останется на ночь. Он ранен, в этом я не сомневаюсь. Сейчас ему нужно спрятаться, но мы должны быть уверены. И надо узнать, в каком он номере. Тогда позвоним в полицию со стационарного телефона из гостиницы, скажем, что видели раненого – похоже, его подстрелили, сообщим, в каком он номере и что все это выглядит подозрительно. Приедет полиция и возьмет его тепленьким.

– Да. И ты должна быть как можно дальше от всего этого, да и все мы, – говорит Роза Анне. – Она права. Ты не скажешь полиции, что вы были близки, нет. Мы должны поехать туда.

Анна с минуту размышляет, взвешивая страх против необходимости.

– А когда позвоним, мы тут же уедем, верно? – уточняет она.

– Да, конечно, – отвечаю я, и она кивает.

Теперь она одна из нас.

Мы беремся за руки и долго так стоим со слезами на глазах. Нет нужды произносить вслух, что мы спасли друг друга, хотя и совершенно по-разному, и навечно связаны бесконечной благодарностью… и самыми мрачными секретами.

30

Анна

Три месяца спустя

Когда тем вечером Каллума взяли в «Дезерт инн», я разрыдалась от облегчения. Это я запомнила. Но воспоминания о других событиях того вечера туманны, хотя самое главное навсегда отпечаталось в голове. Мы сделали ровно то, что планировали.

Отмылись в сто девятом номере и выждали пару часов, убедившись, что Каллум не собирается уезжать, уж точно не в этот вечер. Затем анонимно позвонили в полицию, сообщили о странном поведении постояльца сто шестого номера и побыстрее убрались оттуда, вернувшись в свои унылые квартиры.

К тому времени полиция уже покинула «Платаны». Помню, как оставшись в одиночестве, я провалилась в обрывочный сон, находясь еще под действием таблеток. А рано утром получила новости от Касс и поняла, что впереди ждет еще много допросов в полиции, суд и боль. И я была к этому готова. Что угодно ради правосудия для Генри, лишь бы упрятать говнюка за решетку, но главное – чтобы уберечь Касс и Розу.

Несколько недель спустя мы узнали, что Каллума не выпустили под залог до суда, который состоится только через несколько месяцев. К тому времени я уже продала дом и покинула «Платаны».

Каждую пятницу по вечерам мне звонят по видеосвязи Касс, Роза и бассейновские девушки, и, глядя на разбивающиеся о белый песок волны, я присоединяюсь к барбекю у бассейна и поднимаю свой одноразовый стаканчик, чтобы вместе повеселиться и послушать сплетни за неделю. У Барри появилась девушка, она работает в магазине комиксов и коллекционирует винтажных кукол, Бэбс купила парик, в котором похожа на Долли Партон без сисек, у кошки Дэвида родились котята, и он отдал их Фрэнку, а тот назвал их Альфа, Бета, Гамма и Бейонсе… и они не подпускают мышей к квартире Мэри.

– Да вы только гляньте, какой офигенный вид! – говорит Кристал, протискиваясь перед Касс и Розой, чтобы посмотреть на морской пейзаж за моим окном.

– Ты во Флориде? – спрашивает Джеки.

– Я тебе говорила уже семьдесят пять раз, это Ибица, – рявкает Роза.

– Чего-чего? Убицца? Таких названий не бывает. Ты все выдумала. Но там все равно классно. А мы можем съездить?

Роза отбирает у Кристал телефон и отходит от нее.

– Может, когда-нибудь мы тебя навестим, – говорит Касс. – Ну, в общем, я просто хотела быть первой, кто тебе скажет.

– Спасибо. Я вернусь до начала суда. Заеду поздороваться, – говорю я, и Роза машет на прощанье.

Касс сдержанно улыбается и кивает.

– Отлично. Будет приятно повидаться.

Я отключаюсь, выхожу на террасу и сажусь в шезлонг, глядя на кобальтово-синее море.

Кладу ноутбук на колени, смотрю, как дети на пляже пластмассовыми совками делают черепаху из песка, и думаю о Генри. Он был прав насчет Ибицы. После продажи дома и ареста Каллума я думала, что Плайя-ден-Босса – идеальное место, где я всегда хотела в конце концов поселиться, потому что когда-то отлично провела здесь весенний отпуск. Но в итоге оказалось, что в городе постоянная тусовка двадцатилетних, которые блюют в мусорные баки и курят марихуану, ее запах вместе с ароматом кокоса разносится ветром, и я как будто постоянно под кайфом. Шумно, многолюдно, молодежно. Отличное место для студентов, но на самом деле это просто приятное воспоминание, как всегда говорил Генри.

Неужели я так сильно цеплялась за пройденную часть жизни и не видела будущего взрослого человека в реальном мире, потому что пришлось бы расстаться с мнимым счастьем, которое никогда не было настоящим?

Я постоянно ныла и жила ожиданием, что работа в журналистике сама придет в руки, а Генри никогда не изменится и всегда будет смотреть на жизнь через ту же призму, что и на первом курсе колледжа. Быть может, я даже обвиняла его, когда он вырос, а я – нет. Конечно, он нашел любовь у Лили. У меня разрывается сердце, когда я вспоминаю его последние слова сквозь слезы – он боялся, что «кого-то убил». Он действительно считал, что виноват в ее смерти, и теперь я понимаю почему. Надеюсь, он сейчас в том прекрасном месте, где его ждет покой и понимание, что он ни в чем не виноват.

Я его простила. Надеюсь, и он меня простит.

Через несколько дней я покинула тусовочный город и сняла домик на пляже, где проведу еще несколько недель, пока в Палермо не прилетит Моника. Мы устроим гастрономический тур по Италии и обсудим, что я теперь буду делать со своей жизнью.

Я почувствовала себя неловко, когда она объяснила, что перезванивалась с Генри потому, что попросила его помочь устроить ужин-сюрприз в «Джованни» на мой день рождения со всеми старыми друзьями по колледжу, решив, что это поднимет мне настроение, поскольку в последнее время я была сама не своя. Я рада, что узнала правду, прежде чем набросилась на Монику с обвинениями и разрушила дружбу, но все равно чувствую себя виноватой за сомнения в ней и хочу загладить свою вину с помощью джелато и пиццы «Маргарита», насколько это возможно.

А пока я все записываю. Генри всегда хотел, чтобы я следовала за мечтой, но я была слишком парализована отрицанием и не прислушивалась к нему. Или у меня просто не было подходящей истории.

И я решаю попробовать еще раз. Рассказать свою историю после смерти Генри: «Платаны», пропавшие картины, Лили, бассейновские девушки, склад, угрозы, роман Генри, Каллум, видео – все. Конечно, кое о чем я умолчу. Кое-чем я не поделюсь ни с кем.

Но самое главное расскажу – что не всегда в итоге оказываешься вместе с любовью всей жизни, но все равно этот человек способен вдохнуть в тебя новые силы и научить прощению и благодарности.

Я читаю свою историю, которая началась дождливым вечером с телефонного звонка на заправке, а закончилась на испанском острове, и шепчу: «Это для тебя, Генри», а потом адресую имейл редактору «Нью-Йорк Пост», согласившемуся взглянуть на текст, бормочу короткую молитву и нажимаю «отправить».

31

Касс

Заголовки газет, как водится, преподнесли эти события как сенсацию, будто я в одиночку поймала серийного убийцу. Разумеется, все было не совсем так.

Чем больше внимания я получаю, тем чаще звонит Рид и приглашает куда-нибудь или хочет просто поговорить. Наконец, после того как возня с полицией и прессой начала утихать, он позвал меня на ужин в «Маджано», мой любимый ресторан. Я отказалась. Он настаивал, твердил, что надо отметить мою храбрость, ведь благодаря мне убийца предстал перед судом. Всякий раз, когда я слышу подобные слова, меня слегка подташнивает, но я соглашаюсь пойти и покончить с этим, как я повторяю сама себе.

И вот в пятницу вечером, когда на улице стало прохладнее и жизнь вернулась в нормальное русло, все, как обычно, готовят барбекю у бассейна, но теперь в толстовках и куртках, я собираюсь на один вечер вернуться в прежнюю жизнь. В любимом мини-платье с блестками и в туфлях от «Гуччи» я пересекаю настил у бассейна, и Джеки протягивает мне деформированную бумажную тарелку с кукурузным початком, не успев на меня взглянуть, а потом говорит:

– Вот блин. Похоже, тебе это не нужно. Зерна прилипнут к зубам. И вообще, куда это ты намылилась?

– Никуда, – отвечаю я.

– Ты посмотри-ка, Роза. Она никуда не идет. Хотела бы я так офигенно выглядеть, когда собираюсь в туалет, но ладно, как скажешь, – говорит она и вручает Горди бумажную тарелку с хот-догами.

Роза отрывает взгляд от карточной игры и смотрит на меня, подняв брови. Сидящая на соседнем шезлонге Мэри тоже удивленно глазеет, не понимая, куда я собралась и с чего вдруг. Затем подбегает Фрэнк, обнимает меня за талию и начинает перечислять бабушке Мэри все, что мы сделали за день, и та внимательно слушает, поедая огромный кусок торта с бумажной тарелки.

– А еще в измельчителе отходов застряла вилка, Касс пришлось засунуть туда руку, и я сказал, что если она застрянет, то будет потом ходить с крюком вместо руки, как пират, но Касс вытащила вилку и отдала мне, и теперь я могу есть ей картофельный салат, – радостно сообщает он и вытаскивает из заднего кармана погнутую вилку.

Мэри улыбается и велит сначала помыть вилку.

Фрэнк смотрит на мои туфли, а потом уже на меня.

– Почему вы так оделись? В классики в них не поиграешь. Мы нарисовали цифры мелом на тротуаре, от одного до пятидесяти, – будничным тоном объявляет он.

– Да? Здорово. Ну, сегодня вечером я иду ужинать, но вернусь.

– Успеете поиграть в классики? Я-то по пятницам ложусь спать в десять, – спрашивает он уже с беспокойством.

– Постараюсь, – обещаю я и иду к машине, чувствуя, как все смотрят мне в спину, потому что в такой одежде с трудом меня узнают.

Я чувствую вину, потому что точно не знаю, вернусь ли. Конечно, у меня остались здесь вещи и нужно уволиться с работы, но я имею в виду, вернусь ли по-настоящему, потому что меня манит другая жизнь. Моя настоящая жизнь.

Перед ужином мы договорились встретиться у Рида и выпить. Странно называть мой дом домом Рида, так же, как и сидеть в гостиной на собственном диване, как будто я гостья, в платье, которое так ему нравилось, и пить винтажное вино, которое я сама купила пару лет назад. И чувство неловкости смешивается с тоской по утраченному.

– Я подумал, что после ужина можно выпить с Беккой и Дрю в «Мунлайтере», если хочешь, – говорит он, наливая мне вино и глядя в глаза. – Кстати, выглядишь сногсшибательно.

– С чего бы вдруг с ними встречаться?

– В смысле?

– Бекка несколько месяцев не отвечала на мои звонки, а когда я опять стала тебе нравиться, она тоже решила сблизиться? Или это потому, что я так прославилась?

– Да брось, Касс. Это несправедливо.

– Разве?

– Это было тяжелое время для всех. – Похоже, он решил все замять. – Я уверен, она извинится. – Рид садится рядом и меняет тему: – За тебя. За твою невероятную храбрость и…

Не позволяю ему закончить, потому что от этих слов меня тошнит, я чокаюсь бокалом раньше времени и отмахиваюсь от комплимента.

– Конечно, я уже это говорил, Касс, но… Ладно, не хочу на тебя давить, но, может быть, останешься на выходные и посмотришь, как пойдет?

Да, он уже это говорил, и я обдумала предложение. Родная кровать и родной телевизор, который не надо устанавливать под определенным углом.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Слушай, – говорит он, ставит мой бокал на стол, берет меня за руки и заглядывает в глаза. – Я больше не буду искать оправданий. Это произошло не из-за кризиса среднего возраста, не из-за того, что ты мало для меня делала или что-то в этом роде. Я совершил жуткую глупость и буду просить у тебя прощения до конца своих дней, потому что страшно виноват. И сделаю все, чтобы загладить свою вину, – говорит он.

Мне хочется ему верить. Я вспоминаю все свои ошибки, и его проступок кажется совсем несерьезным по сравнению с ними, думаю о Генри, о том, что он сделал и почему, и о том, что люди творят всякую дичь, но не всегда это превращает их в монстров.

– Я просто не знаю, как это сделать, – признаюсь я. – Не знаю, как притвориться, будто всего этого дерьма не было.

– Мы и не должны притворяться, – говорит он, взмахивая руками в знак поражения, и возвращает мне вино, как будто все улажено. – Просто двигаться медленно, шаг за шагом. Подумай об этом.

Похоже, Рид собирается меня поцеловать, поэтому я беру из его протянутой руки вино и встаю.

– Ну ладно, пошли, – говорит он, направляясь к кухне. – Ты наверняка умираешь с голода.

Я следую за ним и вижу расставленные на кухонном острове закуски.

– Ты сам приготовил?! – поражаюсь я, думая, что он решил произвести на меня впечатление, потому что я люблю готовить.

– Боже мой, нет, заказал. Мне хотелось сделать что-то особенное.

Он так старается, что это меня смущает. Кто заказывает закуски на двоих перед ужином в ресторане? Мерцают свечи, из встроенных колонок играет фоновый джаз, и все это чересчур, но приятно, что кто-то так обо мне заботится. Может, это и есть то самое? А может, манипуляция. Как бы то ни было, после почти года пребывания в «Платанах» мне кажется, что я нахожусь в другом измерении. Здесь так чисто, пахнет свечами с корицей и лосьоном после бритья, а не грязной водой от швабры и плесенью. Я беру профитроли и кладу в рот.

– Ну ни хрена себе. Я уже привыкла к хот-догам и тушеной фасоли, – говорю я.

Он что-то мычит.

– Нет, вообще-то… Даже не знаю. Роза делает их сама и добавляет патоку, это ее фирменный рецепт. А это… – Я умолкаю и переключаю передачу. – Ну, в общем, вкусно. Спасибо.

Оглядываю кухню с двойной духовкой и краном над плитой, и на мгновение кажется, что я в шикарном отеле. Все такое чужое и незнакомое.

А потом вспоминаю «Платаны» – если я не вернусь туда, не придется вдыхать запахи рыбного рагу, вытаскивать клок сальных волос из стока или смотреть на желтое пятно от протечки на потолке над своей кроватью, и сердце подпрыгивает от радости. Рид хочет, чтобы я жила здесь. Это мой дом.

Но я продолжаю оглядываться по сторонам, и со мной что-то происходит. По позвоночнику пробегают мурашки, а на лбу выступает холодный пот. Это все фасад. Я сажусь на кухонный табурет и делаю глубокий вдох. Все это было не вполне моим. В «Платанах» я заслужила каждую бутылку «Миллера» у бассейна, квартиру с пятном от протечки на потолке. Этого я добилась своими умениями и упорным трудом.

Здесь остались лишь фрагменты меня прежней. Все здесь не просто не мое, а воплощает то, как я переставала быть собой, превращалась в кого-то неузнаваемого, даже для самой себя.

И хотя я могу не возвращаться в страну выброшенных игрушек, если не захочу, именно там живут люди, которые… любят меня? Черт, неужели я это говорю? Трудно признаться себе, что семья, о которой я всегда мечтала, это не Рид и не наш ребенок в этом доме со специальной комнатой-кинотеатром и ванной с гидромассажем, а та, что уже у меня есть на другом конце города. Джеки выполняет на вечеринке роль диджея, ставит диски Boys II Men, Барри рассказывает историю самурайских мечей, хотя его никто не слушает, Кристал кидает детям мятные конфеты, как в странной игре в мяч, а им, что удивительно, это нравится.

А еще там есть Роза – как ни странно, моя единственная настоящая подруга, и в особенности Фрэнк, он ждет меня, я ему нужна. Фрэнк, которого бросили все остальные.

Я отдаю Риду свой бокал.

– Прости, но мне пора.

– Что?! – Его лицо вытягивается в явном разочаровании. – Пожалуйста, не уходи. Просто…

– Я должна.

– А как же ужин? Ты…

– Мне надо идти. Я обещала. Прости.

Я снимаю туфли на шпильках и выбегаю из дома. В буквальном смысле бросаюсь прочь из его жизни. Знаю, мы никогда больше не увидимся. Я думала, что почувствую бремя потери и буду горевать по жизни, в которой, как мне казалось, так нуждалась, но ничего подобного. Я ощущаю себя свободной.

С мыслями о Фрэнке я еду обратно в «Платаны», вспоминая о забытом обещании, поэтому паркуюсь у задней двери офиса, переодеваюсь в худи и джинсы и выхожу к бассейну со всеми припасами.

Роза обнимает меня за плечи, на мгновение притягивает к себе, а потом бежит за малышом, схватившим со стола открытую банку «Будвайзера». Я сажусь в шезлонг рядом с Мэри, а когда подходит Фрэнк, подтягиваю к себе переносной холодильник и раскладываю на нем то, что принесла с собой.

– Вы вернулись.

– Ну конечно, я вернулась. Я ведь здесь живу.

– Что это вы делаете? – спрашивает он, глядя на базилик и оливковое масло в плошках.

– Я делаю песто. А ты чем занят? – отвечаю я, и он расплывается в улыбке.

Я подтягиваю стул и хлопаю по нему. Фрэнк садится, и я показываю, как нарубить чеснок.

«Вечно ты язвишь и грубишь» – так говорил обо мне Рид. Наверное, он прав. Видимо, именно поэтому я чувствую себя здесь своей. Не знаю, почему звезды сложились именно так, но это моя судьба.

Кристал протягивает мне пиво, которое открыла зубами, и садится на детский стульчик своей дочери, хотя совершенно на нем не помещается. Роза подмигивает мне, поставив между коленями ведерко и очищая стручковую фасоль, Джеки подпевает под музыку End of the Road и чувственно танцует, выпив слишком много вина.

Я размышляю о том, что делать дальше и даст ли мне еще один шанс «Яичница», но теперь, когда я стала местной знаменитостью, по крайней мере, еще на несколько недель, пока всеобщим вниманием не завладеет новая громкая тема, возможно, добьюсь и большего. И все-таки сумею открыть свое дело.

Одобрительно киваю Синатре, когда он отрывает листья базилика от растения, за которым сам же ухаживал. Он довольно улыбается и тщательно смешивает ингредиенты, как я показала. Я нужна ему. Разве я могу отсюда уехать?

Вокруг гудит привычная вечерняя жизнь «Платанов»: смеются дети, где-то лает собака, ветер доносит запах жарящихся котлет, проносится по бульвару мотоцикл, а Барри с помощью надувной палки из бассейна показывает Тиффани и Амбер, как сражаться на самурайских мечах.

И я улыбаюсь, потому что обрела семью. Потому что я дома.

Благодарности

От всего сердца благодарю моего самого главного помощника Марка Гласса. Огромное спасибо лучшему агенту в мире Шэрон Бауэрс и моему замечательному редактору Саре Роджерс.

Спасибо Лии Морс и всей команде «Грэйдон хаус», а также Кристен Сальсиччиа, экстраординарному корректору.

И конечно, спасибо моей семье – Дианне Нова, Джули Лерер, Марку и Тамаринде Кнутсон.

Отдельное спасибо Тоне Корниш за потрясающую обратную связь и поддержку этого проекта, а также бывшему детективу полицейского управления Омахи Тэмми Митчелл за бесценную помощь. И всем моим дорогим друзьям, которые продолжают поддерживать меня и подбадривать.

Примечания

1

Двадцать первого марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. – Примеч. ред.

2

Фестер Аддамс, персонаж сериала «Семейка Аддамс». – Примеч. пер.

3

Ничего хорошего (исп.). – Примеч. пер.

Content

Серафина Нова Гласс
Пустая комната № 10

1 Касс

2 Анна

3 Анна

4 Касс

5 Анна

6 Касс

7 Анна

8 Касс

9 Анна

10 Касс

11 Анна

12 Касс

13 Анна

14 Касс

15 Анна

16 Касс

17 Анна

18 Касс

19 Анна

20 Касс

21 Анна

22 Касс

23 Анна

24 Касс

25 Анна

26 Касс

27 Анна

28 Касс

29 Касс

30 Анна

31 Касс

Благодарности

Примечания