Харлан Эллисон

Опасные видения

Published by arrangement with the Harlan and Susan Ellison Foundation.

Copyright © 1967 by Harlan Ellison. Copyright © renewed 1995

by the Kilimanjaro Corporation. All rights reserved.

35th Anniversary Edition © 2002 by the Kilimanjaro Corporation.

Collection © 2024 by the Harlan and Susan Ellison Foundation.

Foreword: «Ritz Crackers in the Kitchen Nook at the Edge of Forever» © 2024 by Dagonet, Inc.

Introduction to the Blackstone Publishing Edition © 2024 by J. Michael Straczynski.

Illustrations by Leo & Diane Dillon. Copyright © 1967 by Leo & Diane Dillon.

Copyright © renewed 1995 by Leo & Diane Dillon.

Harlan Ellison and Dangerous Visions are registered trademarks of the Kilimanjaro Corporation.

Published by Blackstone Publishing. All rights reserved.

Cover and book design by Sarah Riedlinger

© С. Карпов, перевод на русский язык, 2025

© В. Баканов, перевод на русский язык, 2025

© В. Бук, перевод на русский язык, 2025

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2025

© М. Светлова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, наркотиков или любых других запрещенных веществ. По закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений является уголовным преступлением, кроме того, наркотики опасны для вашего здоровья.

* * *

Харлану и Сюзан Эллисон и многим авторам, которые были, являются и всегда будут частью «Опасных видений»

Вместо предисловия

Крекеры «Ритц» в кухне на краю вечности

Пэттон Освальт[1]

Здоров. Я тут быстренько загляну, расскажу прикол про Харлана Эллисона и не буду вас долго мучить. Под этой обложкой упихано слишком много крутых историй, чтобы вы еще тратили на меня больше пары минут.

Но я вообще-то дружил с Харланом, прикиньте? Был завсегдатаем в его «Стране Чудес Эллисона», прямо над Шерман-Оукс. Мог с утра позвонить Харлану и напроситься в гости; он отвечал – давай; я заезжал к нему на холмы, и не успеете вы сказать: «Джин Роденберри[2] не выдаст и кислого совиного гуано», как уже сидел на кухне Харлана с чашечкой кофе и пачкой крекеров «Ритц».

А он просто… брал и начинал. Рассказывал о фильмах-нуар, и коллекционной посуде, и перьевых авторучках, и о лично виденном случае, когда глава киностудии чуть не обоссался из-за выходки Брюса Ли. Харлан пожил на славу. В мире просто-таки не хватало чудес, чтобы ему восхищаться, разглагольствовать и вспоминать.

Однажды я спросил о предисловии Майкла Крайтона к эллисоновскому сборнику «Приближаясь к забвению» (Approaching Oblivion). Крайтон в нем рассказывает, как ездил в «Страну Чудес Эллисона», и перечисляет то, что казалось – по крайней мере мне, тепличному панку из пригорода восьмидесятых, – чудесами из чудес.

И тогда Харлан показал мне репродукции Вундерлиха[3], подписанные наброски Солери[4] и скульптуру из Мозамбика из предисловия Крайтона. Какой же это был волнующий момент соприкосновения с прошлым: читать те описания на первом году старшей школы, а в следующем веке – видеть сами вещи и их хозяина.

А потом мы дальше пили кофе и ели «Ритц».

А потом Харлан сказал: «Чувствую себя персонажем из начала всех слэшеров восьмидесятых. Ну, знаешь, таким старпером, который сидит на завалинке, предупреждает юнцов, что на детском лагере в конце дороги лежит проклятье? А они шлют его на фиг и едут, чтобы их пустил на фарш социопат в резиновой маске? Вот как я себя иногда чувствую – только это уже восьмой или девятый сиквел, и мне даже лень предупреждать. Я свое дело сделал, а остальное передаю в руки Дарвина».

Если перечитаете что-нибудь из предисловий или статей Харлана – особенно предисловие к «Странному вину» (Strange Wine) и длинную статью «Ксеногенез», – сами увидите, о чем нас хотел предупредить Харлан. Как много он предвидел. Смешение вымысла и реальности, развитие культуры интернет-троллей, прославление посредственности и выставление агрессивного невежества за какую-то священную истину.

А раз никто к предупреждениям не прислушался, Харлан породил целое поколение (и, кажется, еще и поколение после этого поколения) чудаковатых стариканов, которые предупреждают юнцов об опасностях впереди. Но никогда – так, чтобы отбить удовольствие, любопытство или изумление. Ты всегда становился осознанней и бдительнее – но при этом по уши в приключениях, опасностях и открытиях. И всегда можно видеть, как выходят социопаты и рассказывают, какие лица – настоящие, а какие – резиновые маски.

«Опасные видения» – это, по сути, кунг-фу для мечтателей. Запомните то, что здесь узнаете, и используйте только во благо.

А если захочется помянуть Харлана, то не торопитесь наливать – Харлан был трезвенником. Лучше окуните «Ритц» в кофе. И пусть соль и кофеин разожгут в вас что-нибудь возмутительное.

Предисловие

Трилогия от Blackstone Publishing

Дж. Майкл Стражински[5]

Да, вы не ошиблись. Трилогия.

Давайте объясню.

Ради и новых, и давних читателей я начну с «что» и «почему». А «как» пусть пока подождет.

На протяжении большей части своей истории жанры научная фантастика и фэнтези славились историями о могучих инопланетных цивилизациях, путешествиях в далеких галактиках, борьбе разношерстных команд против империй… а также нарочитой мягкостью и неизменной беззубостью. Исключения, конечно, есть, и среди них стоит отметить «1984» Джорджа Оруэлла, «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли, «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесса.

А еще стоит отметить, что все это британцы.

А американская фантастика сороковых, пятидесятых и начала шестидесятых склонялась к историям, не имевшим почти ничего общего с политикой, возмущением покоя, сексуальностью или тяготами обывателя, который пытается выжить в непостоянном хаотичном мире. Причины для этого многочисленны и в контексте своего времени вполне понятны. Все-таки в писатели, как правило, шли белые мужчины среднего класса, этакого патрицианского и патриархального происхождения, и им больше хотелось сохранить статус-кво, чем изменить. Но таков уж был американский цайтгайст тех десятилетий – времен политического консерватизма, принудительного консенсуса и стереотипного отношения к женщинам и цветным. То была эпоха пословицы: «Что хорошо для бизнеса, то хорошо и для Америки».

А для Америки хорошо, чтобы ты сел, заткнулся и не возникал, пока не спросят.

Не очень помогало и то, что Штаты только что пережили кровожадную истерию времен Красной Угрозы и маккартизма, когда сценаристов кино и телевидения, которые чуть отступали от консервативной линии, вызывали на ковер перед Конгрессом и заставляли отвечать на вопросы о политических убеждениях, после чего одни отправлялись в тюрьму, а другие – в черный список и оставались без работы на десятилетия.

Попали под прицел и прозаики, хотя и не с той публичностью, фанфарами и камерами, которые были присущи слушаниям сенатора Маккарти[6] в Конгрессе. По всей стране запрещались и сжигались тысячи книг, признанных недостаточно патриотичными, нецензурными или в чем-нибудь еще да несовместимыми с консервативными политическими взглядами тех времен. А причины – неизбежно субъективные, случайные и, как видно по недавним годам, вполне себе вечные: один политик из Иллинойса раскритиковал известную книгу, потому что она якобы «понижала респектабельность и святость нашего института брака»[7].

Отправился в огонь «Невидимый человек» Ральфа Эллисона, последовали за ним «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера, «Гроздья гнева» Джона Стейнбека, «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, «Убить пересмешника» Харпер Ли и многие-многие другие.

Не спаслась и музыкальная индустрия – радиостанциям пришлось отказаться от трансляции таких исполнителей, как Билли Холидэй, групп, считавшихся «левыми», и практически всего ритм-н-блюза.

Ломались карьеры, рассылались угрозы и обещания расправы. Закрытие магазинов и издательств и опустошение книжных полок раз за разом подчеркивало главную истину того времени: «Гвоздь, который торчит, забивают».

Вот авторы научной фантастики и фэнтези и научились не высовываться. «Хочешь жить, умей вертеться. Не нарывайся на неприятности. Пиши дальше про свои ракеты и жукоглазов, а не про волнения на улицах».

И вот ведь что самое жуткое: вся эта самоцензура опиралась на страх и экономику. В любом жанре хватало писателей, которым хотелось писать что-то злободневное, зубастое, то, что бросает вызов, провоцирует и прокладывает новые пути. Но еще они знали: если ты и напишешь такую вещь, ее никогда не купят, никогда не опубликуют, никогда не увидит мир. А при том, что большинство писателей что тогда, что сейчас жило от гонорара к гонорару, какой смысл тратить недели или месяцы на рассказ, который ты никогда-никогда не продашь? Уж лучше посвятить время и усилия безопасным и социально не важным историям, которые востребованы на рынке.

Но тот голод, та жажда делать больше, писать больше никуда не уходили.

И вот на этом фоне появляется Харлан Эллисон.

Харлан – скандалист, пацан с улиц, писатель, который жестко высказывался против цензуры и был вполне готов, если надо, рискнуть жизнью и карьерой. Он открыто поддерживал протестное движение за гражданские права, участвовал в марше с Мартином Лютером Кингом в Мемфисе и потому понимал: со стеклянным потолком не договоришься, нельзя воззвать к лучшему перед кирпичной стеной.

А еще он знал, что иногда нужно опустить голову и биться в эту стену со всей силы, еще и еще, пока кто-то из вас не сломается.

И поэтому – и он сам ниже опишет это лучше, чем я могу и надеяться, – Харлан искал новых писателей и давних профи, крупнейшие имена в жанровой литературе того времени: писателей, жаждавших показать, на что они способны, если с них снять наручники (буквальные и фигуральные), – искал и, по сути, говорил им: «Если бы вы могли написать что угодно и не переживать, получится ли это продать, что там наворотит редактор… что бы вы написали? А то я плачу».

Так и родилась антология «Опасные видения», которую вы теперь держите в руках.

Услышав, что обещает эта антология, многие «эксперты» объявили, будто «Опасные видения» поломают карьеры, будто писатели заходят слишком далеко, будто есть вещи, о которых просто нельзя говорить вслух, истории, которые просто нельзя рассказывать, что сборник всех погубит… и ждали с ножами в руках, чтобы накинуться на книгу.

Но их заявления, как и свойственно всем подобным заявлениям, оказались безосновательными, лживыми и еще им аукнулись. После публикации «Опасные видения» распахнули двери жанра ногой и разлетелись головокружительными тиражами, особенно в колледжах и университетах, где уже давно дожидались такой книги. Книга зарядила, возмутила и перевернула писательское сообщество фантастов вверх тормашками так, как не ожидал никто, даже сам Харлан. Она объединила все скромные попытки его самого и других писателей по раздвиганию границ жанра в одну единую силу, с которой уже приходилось считаться, и так породила новый стиль повествования, получивший известность как фантастика Новой волны: фантастика, бросавшая вызов традициям и заводившая читателей туда, куда они и не знали, что им надо.

«Опасные видения» были неоновым пятикилометровым средним пальцам угнетению… трехступенчатой ракетой прямо в жопы цензоров, запретителей и книгосжигателей.

Они были великолепны.

Они были нужны.

И возможно, не меньше они нужны сейчас, в этот самый момент, когда мы видим новое поколение цензоров, запретителей и книгосжигателей. Потому что война за свободу выражения так и не выиграна – только отложена до тех пор, пока люди по ту сторону баррикад не вернулись в новых организациях, под новыми именами, но с одной и той же старой тактикой: страх и пламя.

Самый простой способ написать это предисловие – сосредоточиться на рассказах и их авторах. Титаны, все до единого, рано или поздно. Но еще это совершенно неправильно, ведь тогда легко упустить саму причину, почему эта книга появилась на свет, почему она здесь, для чего и, в частности, как она навсегда изменила фантастику и фэнтези. Нельзя понять масштаб этих изменений, не понимая их контекста.

«Опасные видения» оказались такими важными в своей области, что сразу был заказан и уже через несколько лет опубликован второй том – «Новые опасные видения». Конечно, уже ничто не могло произвести такой же культурный фурор, как оригинал, ведь его почти никто не ожидал, но «НОВ» снова заслужили тиражи, похвалы и все так же вели жанр к более живым, более честным способам повествования.

И нет ничего удивительного, что издатель заказал и запланировал выпустить спустя два года новую книгу в уже трилогии – «Последние опасные видения».

И они все не выходили и не выходили.

Пятьдесят лет.

До этого года. До этого самого момента, когда «Последние опасные видения» впервые выйдут в Blackstone (вскоре после переиздания «НОВ») и наконец-таки завершат трилогию «ОВ».

Теперь вы знаете, почему «Опасные видения» появились на свет.

Еще вы знаете, что это за книги, зачем задумывались и чего добились.

А вот почему именно дебют «Последних опасных видений» состоялся только спустя полвека… что ж, этот ответ ждет вас в завершающем томе трилогии. Так что продолжим, когда туда доберемся.

Поверьте, это шикарная история.

И путешествие к ней начинается здесь и сейчас.

Наслаждайтесь.

Дж. М. С.

Предисловие

Издание 2002 года

Майкл Муркок[8]

Да, был в истории фантастики один конкретный момент, когда все и навсегда изменилось к лучшему. Мы пришли с Запада и с Востока. Мы встретились дома у Деймона Найта[9] в Милфорде, штат Пенсильвания, и мы обсуждали революцию. Это еще до того, как Джудит Меррил[10] обиделась на, как она считала, ее нелестный портрет в телесериале авторства Харлана Эллисона. Мы были компанией разъяренных друзей, мечтавших, чтобы фантастика и фэнтези наконец повзрослели и впредь такими оставались. Я как раз начал издавать глянцевый журнал New Worlds при поддержке британского Совета по делам искусств; Меррил составляла антологии в стиле «Лучшая фантастика года»; Найт редактировал серию антологий оригинальных рассказов «Орбита» (Orbit); а Эллисон писал столь потрясающую своими красноречием и изобретательностью прозу, что в одночасье установил новую планку. Но Эллисону было мало показать, что возможно в жанре. Не довольствуясь планкой для своего таланта и динамичности, он хотел показать всем работы столь разнообразные, необычные и живые, столь визионерские и опасные по своему содержанию, что спекулятивная литература[11] – или уж зовите ее как угодно – никогда не будет прежней. И конечно, для подобного сборника могло быть лишь одно название: «Опасные видения».

А дальше Эллисон провернул самое сложное. Он всеми правдами и неправдами – то вызовами, то лестью, то мытьем, то катаньем – убедил самых блестящих писателей-англофонов приподнять и свою планку, продемонстрировав миру лучшее, на что они способны. И вознаграждал за это по высшему разряду – превышая бюджет издательства и расплачиваясь из своего кармана. И на этом не остановился. Он добавил свои комментарии, от предисловия к книге до предисловия к каждому рассказу, где рассказывал о каждом авторе, об их таланте и потенциале. Он единолично создал новую точку отсчета и требовал, чтобы в будущем любой автор с любыми амбициями не падал ниже его стандарта. Он сделал то, о чем мечтали мы, визионеры. Он изменил наш мир навсегда. И, что иронично, когда мир меняется так фундаментально – будь то благодаря Стокли Кармайклу[12], Мартину Лютеру Кингу, Линдону Джонсону, Кейт Миллет[13], – никто не помнит, каким мир был до того, как стало лучше. Вот истинное мерило успеха Эллисона.

Майкл Муркок

Санта-Моника, Калифорния

26 июля 2002 года

Введение

Издание 2002 года

Харлан Эллисон

Какой же это был долгий, странный и набитый под завязку событиями путь, сказал я тут давеча Майклу Муркоку. Это было не дежавю, не совсем, но все-таки напоминало те дни в Лондоне, когда мы прогуливались от Лэдброук-Гроув до индийского ресторана, где частенько сиживали. «Какой же это был долгий, странный и набитый под завязку событиями путь», – сказал я Майку, пока мы шли вдвоем, будто Матт и Джефф[14]: этот огромный бородатый талант, почти собственноручно создавший в фантастике то, что зовется «новой волной», – и выскочка-янки ростом метр шестьдесят пять, только что удостоившийся своих уорхоловских пятнадцати минут славы. Это было больше тридцати лет назад. А давеча я сказал Майку то же самое.

Такой он странный и изнуряющий, этот путь. Сколько на нем было добра и зла, друзей и врагов, достижений и неудач, своевременных сдач и пропущенных сроков (порой и на десятилетия).

Друзей по сей день – такие как Майк, и Боб Силверберг, и Кэрол Эмшвиллер, и Норман Спинрад, и Фил Фармер, если брать только нескольких из тех, что есть и в этой книге, и в нашем мире на момент, когда я это печатаю на своей машинке «Олимпия», – и друзей, так трагически ушедших, – Боб Блох, и Роджер Желязны, и Тед Старджон, и Генри Слизар, и Лестер, и Фил, Говард, Джон и Джон, Крис, старый дорогой Фриц, и Рэй Лафферти, и Деймон, Пол и все остальные, кто еще улыбался, писал и надирал задницу, когда я в первый раз сказал Майку на Портобелло-роуд то, что сказал. Больше тридцати лет назад.

И эта книга – из успехов. Это была моя мечта задолго до того, как я ее сделал. Мечта, которую я предлагал другой составительнице антологий, когда еще редактировал линейку изданий в мягких обложках в 1961 году, а она от этой мечты отмахнулась. Та же мечта, которую я обсуждал с Норманом в своем домике на дереве в Беверли-Глен в 1965 году; та же мечта, которая на моих глазах лезла через анальный проход, будто поезд «Супер-Шеф» внутри янтаря, когда Майк с его соотечественниками дали по газам в New Worlds. Мечта о «нашем стиле», что воздвигнется высокой хрустальной горой рядом с подражательной, натуралистической прозой, предложит видения, ответы и «что, если» почище, чем у всяких там фолкнеров, или джеймсов гулдов коззенсов[15], или эдн фербер. О, эта мечта была куда выше, чем метр шестьдесят пять.

И если бы я знал, как будет тяжко, если бы я знал, какой это будет геморрой, я бы все равно это сделал, нисколько не сомневаюсь. Потому что теперь эта мечта празднует свое тридцатипятилетие – и все еще остается главным бестселлером среди всех антологий фантастики в истории. Книга не выходила из тиража с 1967 года, а количество наград и переизданий рассказов из нее не знает равных.

Для тех, кто все пропустил: сейчас вы перевернете страницу-три и наткнетесь на оригинальные предисловия от Айзека (который был слишком нетипично и бессмысленно скромен, чтобы написать рассказ самому, – под совершенно надуманным предлогом, будто он старпер, не умеет писать «новое» и не хочет позориться) (из всех, кого я знал за свою странную, долгую, под завязку набитую событиями жизнь, не могу вспомнить, кем бы я восхищался больше, чем своим приятелем Айзеком, но честно вам скажу – как сказал и ему, – это не отмазка, а полная бредятина), а за ними найдете мое оригинальное затянутое введение. Преодолев их, вы уже будете знать, что к чему, и представите себе место «ОВ» на литературном ландшафте. А дальше уже начинается книга.

Эта мечта, этот успех задумывались как чудо – и оно сбылось. Тогда. И сейчас. И во все тридцать пять лет между тогда и сейчас. Дети, читавшие это в старшей школе, теперь звезды жанра фантасмагории. Для них в названии «Опасные видения» есть весь смак, шик и блеск того самого ощущения чуда, о котором мы все без умолку говорим.

Мухаммед Али однажды заткнул рот тем балбесам, которые укоряли его за хвастовство, когда улыбнулся и заявил: «Это не выпендреж, если можешь пойти и сделать!»

И если вам это введение XXI века к переломному литературному событию века XX покажется проникнутым давящим хвастовством, то что ж, признаюсь, скромность – это не мое, но все-таки есть в жизни человека священные мгновения, и когда речь о таких вершинах величия, даже самому надутому бахвалу дозволительно повыкаблучиваться разок-другой. Это не выпендреж.

Однажды я встречался с Джоном Стейнбеком. Кажется, мы не сказали друг другу ни слова: я тогда был пацаном, он – богом; но я с ним все-таки встречался. Я прошел с Мартином Лютером Кингом маршем от Сельмы до Монтгомери в одном из главных поворотных событий Наших Времен – и хоть был в той волне лишь молекулой, вечно горжусь тем, что там присутствовал. Я считаю своими ближайшими друзьями Азимова, Лейбера и Блоха – трех из самых чудесных людей, что когда-либо ходили по этой земле, – и сам им нравился. Так что я знаю, что чего-то да стою, пусть я и не святой. Все-таки такие титаны абы с кем не якшаются.

Поэтому я трублю, выделываюсь и раздуваюсь, как (одна из моих любимых фразочек, пера Ричарда Л. Брина для фильма «Блюз Пита Келли») «банджоист после сытного завтрака». И вот по какой причине: я это сделал, мазафаки. Метр шестьдесят пять из Огайо – и сделал то, чего не делал еще никто. Я выступил на Большом Шоу с Муркоком, и Найтом, и Хэйли/Маккомасом[16], и Гроффом Конклиным[17]. Я мечтал – а потом взял и сделал. Это не выпендреж.

«Опасные видения» – это веха. И не потому, что я так сказал, а потому, что их так называли все, от Джеймса Блиша – скорее всего, умнейшего из нас – до самых строгих критиков тех времен: Деймона Найта, Алгиса Будриса и Питера Шуйлера Миллера (а он сказал: «Опасные видения… действительно начинают вторую революцию в фантастике»).

Нашлись, конечно, и те, кто предпочел увидеть в содержимом книги гром Последних дней. Предпочел либо принизить ее за бредовость, либо списать на тот подростковый бунт, который во многих из нас требует писать свежее, писать новое – писать лучше. Предпочел разглядеть во всем том, что мы жаждали сделать, самодовольство выскочек, насмешку над корифеями и традициями жанра. Ну, отвечая первым – ни черта! А вторым – чертовски верно! Мы уважали всех, кто был до нас: и тех, кто на тот момент уже миновал свой зенит, и других, кого еще ждали годы важного творчества, – причем кое-кто из них появляется в этой книге, что уже с ходу опровергает все поклепы о насмешке. Такие критики решили разгромить и высмеять саму цель «Опасных видений». Но получился у них не больше чем предсмертный хрип Тех, Кто Сам Не Смог, зато очень хотел Комментировать Тех, Кто Мог Бы… и Сделал.

И если проверка временем – это звездная заявка на След в Истории, тогда что ж, буквально в прошлом году превосходный писатель и редактор Эл Саррантонио довел до печати большую, умную, нередко экспериментальную, часто блестящую антологию оригинальных рассказов звездного состава писателей, из которых многие уже появились в «ОВ» или в их сиквеле 1972 года «Новые Опасные Видения». Эта книга называлась «Красный сдвиг» (Redshift), и на первой же странице предисловия Эл любезно написал следующее:

Я поставил себе новую цель: собрать к рубежу тысячелетий… огромную оригинальную антологию фантастических рассказов. Мое главное вдохновение – это «Опасные видения» Харлана Эллисона, чей выход в 1967 году изменил фантастику навсегда. Многое из того, что Эллисон утвердил в этой книге – переступание границ, истребление запретов, экспериментальная проза, – уже давно разливалось в воздухе (в конце концов, речь о шестидесятых), но он первым выпустил это между двумя обложками с такой силой и волей, против которых уже было не возразить.

Эта книга прошла проверку временем. Она стала пиком, маяком и образцом для многих, кто последовал в следующие тридцать пять лет. А теперь она выходит опять – в новом формате, красивая, блестящая и готовая ослепить новое поколение читателей или ускорить сердцебиение тех, кто читал ее три с половиной десятка лет назад, когда она только сорвалась со станков, рыча и взрывая землю.

А теперь, если позволите занять вас еще ненадолго…

Я планировал включить в это издание обновленное приложение об авторах, чтобы покрыть временной разрыв между 1967-м и сегодняшним днем. Все книги, которые написали эти люди, фильмы, которые они вдохновили, награды, которые они собрали, важные события в их жизни… краткий, но подробный перечень, кто до чего дошел и что сделал.

Первоначальный сбор материалов я в основном проводил сам, а доделать нанял Дэвида Лофтуса[18]. Я написал обновления ко многим биографиям и не сомневался, что успею сдать их издателю к 1 июня 2002 года.

Я написал…

Пол Андерсон умер от рака простаты 31 июля 2001 года. Айзек Азимов умер от почечной и сердечной недостаточности 6 апреля 1992 года. Роберт Блох умер от рака кишечника и почек 23 сентября 1994 года. Джон Браннер умер от инсульта на фантастическом конвенте в Глазго, Шотландия, 25 августа 1995 года. Генри Слизар, будучи в прекрасной форме, лег в манхэттенскую больницу для простого удаления грыжи и умер всего за три месяца до момента, когда я пишу эти строки, 2 апреля 2002 года. Фриц Лейбер умер от инсульта 5 сентября 1992 года. Рафаэль Лафферти умер в доме престарелых всего месяц назад. Деймон Найт… умер. Мириам Аллен ДеФорд… умерла. И многие другие. Ушедшие друзья. Прерванные биографии.

В общем, бросил я это дело, народ.

Просто взял и бросил к чертовой матери.

Не будет вам никаких новых мини-биографий авторов. Зато будут их тексты, лучшие наши работы, лучшее ото всех нас – здесь, на этих страницах.

Уж извините. Но это было долгое, странное, насыщенное путешествие, а теперь и печальное, когда подошло к концу для такого множества просиявших здесь звезд. Я пытался – вот честно, пытался. Но их больше нет, и мне их не хватает, и эти биографии мне как ножом по сердцу, и я просто послал все на хрен.

Как данную книгу, так и то время уже не повторить. Теперь книга живет и дышит сама по себе, хоть многие ее родители ушли. Она уже не огрызающийся нахаленок, а величественный, серьезный, академически признанный том значительных текстов, изменивших мир для множества читателей.

И теперь пришла ваша очередь.

От всех, кто еще стоит на своих двоих, и от тех, кто ушел своей дорогой, – мы желаем вам насыщенного и да, даже длинного, странного, крайне долбанутого и безумного путешествия.

В общем, хорошая книжка. Наслаждайтесь.

Харлан Эллисон

Лос-Анджелес

27 июля 2002 года

Предисловие I

Вторая революция

Айзек Азимов

Сегодня – в этот самый день, когда я это пишу, – мне позвонили из «Нью-Йорк таймс». Там приняли статью, которую я прислал три дня назад. Тема: колонизация Луны.

И меня поблагодарили!

О великая богиня Луна, как изменились времена!

Тридцать лет назад, когда я только начинал писать фантастику (и был еще очень молод), колонизация нашего спутника была темой строго для бульварного чтива с аляповатыми обложками. Для литературы в стиле «только не говори, что веришь в эту чушь». Для литературы в стиле «не забивай голову этой дрянью». И прежде всего – для эскапистской литературы!

Порой я смотрю на наш мир с недоверием. Фантастика считалась эскапистской литературой. Мы сбегали. Мы отворачивались от таких насущных проблем, как стикбол, и домашка, и драки, чтобы погрузиться в небывалый мир демографических взрывов, ракет, лунных исследований, атомных бомб, лучевой болезни и загрязненной атмосферы.

Разве не здорово? Разве не замечательно, что нас, юных эскапистов, вознаградили по заслугам? Обо всех великих, головоломных, безнадежных проблемах сегодняшнего дня мы переживали за двадцать лет до всего остального человечества. Как вам такой эскапизм?

Зато теперь можно колонизировать Луну на респектабельных черно-белых страницах «Нью-Йорк таймс» – и вовсе не в фантастическом рассказе, а во взвешенном анализе вполне возможной ситуации.

Это важная перемена, причем непосредственно связанная с книгой, что вы сейчас держите в руках. Давайте объясню, как именно!

Я стал фантастом в 1938 году, как раз когда Джон В. Кэмпбелл-мл. принес в жанр революцию одним простым требованием: чтобы фантасты твердо стояли на стыке науки и литературы.

Докэмпбелловская фантастика почти всегда делится на две категории. Она либо ненаучная, либо слишком научная. Ненаучные истории – приключенческие, где обычные западные слова периодически заменялись на эквивалент космических. Писатель мог не забивать голову научными знаниями – хватало технического жаргона, который можно было лепить, где вздумается.

А слишком научные рассказы, с другой стороны, населялись исключительно карикатурами на ученых. Одни ученые были безумными, другие – рассеянными, третьи – благородными. Общим у них было пристрастие разглагольствовать о своих теориях. Безумные их вопили, рассеянные – бормотали, благородные – провозглашали, но все они читали мучительно долгие лекции. А рассказ служил жидким цементом для длинных монологов, чтобы создать иллюзию, будто у них есть связность.

Конечно, встречались и исключения. Позвольте, к примеру, назвать «Марсианскую Одиссею» Стенли Вейнбаума (трагически скончался от рака в тридцатишестилетнем возрасте). Она вышла в июльском выпуске 1934 года Wonder Stories – это идеальный кэмпбелловский рассказ за четыре года до революции самого Кэмпбелла.

Вкладом Кэмпбелла было требование, чтобы исключение стало правилом. Чтобы в рассказе имелась и настоящая наука, и настоящий рассказ – и чтобы одно не преобладало над другим. Он не всегда получал, что хотел, но все-таки получал достаточно часто, чтобы породить то, что старожилы зовут Золотым веком фантастики.

Конечно, свой Золотой век есть у каждого поколения, но кэмпбелловский Золотой век – конкретно мой, и, когда я говорю «Золотой век», имею в виду именно его. Слава богу, я пришел в литературу как раз вовремя, чтобы внести в этот Золотой век и свой вклад (причем довольно неплохой – и к черту ложную скромность).

И все же во всех Золотых веках заключаются и семена их погибели, и по завершении можно оглянуться назад и без труда их найти. (О, этот великий задний ум! Как хорошо пророчествовать о том, что уже произошло. Никогда не ошибешься!)

В данном случае кэмпбелловское требование и реальной науки, и реальных историй породило двойного врага – как для реальной науки, так и для реальных историй.

С реальной наукой рассказы выглядели все правдоподобнее и правдоподобнее – и, собственно, правдоподобными и были. Авторы, стремясь к реализму, изображали компьютеры, ракеты и ядерное оружие именно такими, какими компьютеры, ракеты и ядерное оружие и стали всего через одно десятилетие. В результате реальная жизнь пятидесятых и шестидесятых очень похожа на кэмпбелловскую фантастику сороковых.

Да, фантастика сороковых заходила куда дальше того, чего мы добились. Мы, писатели, не просто стремились к Луне или слали беспилотные ракеты к Марсу; мы бороздили всю Галактику со сверхсветовыми двигателями. И все-таки наши космические приключения основывались на том же мышлении, из которого сейчас исходит НАСА.

И как раз потому, что сегодняшняя реальная жизнь так сильно напоминает позавчерашнюю фантазию, старые фанаты недовольны. У них в глубине души засело, признают они это или нет, разочарование и даже возмущение из-за того, что внешний мир вторгся в их личное царство. Они чувствуют утрату «ощущения чуда», ведь то, что когда-то правда считалось «чудом», теперь прозаичное и житейское.

К тому же отчего-то не сбылась надежда, что кэмпбелловская научная фантастика вознесется ввысь по великой спирали популярности и респектабельности. Новое поколение потенциальных читателей фантастики видит всю фантастику, какая ему может понадобиться, в обычных газетах и журналах и уже не испытывает необоримого желания покупать специализированные фантастические журналы.

Вот и вышло так, что после недолгого рывка в первой половине пятидесятых, когда как будто исполнились все золотые мечты фантастов и издателей, наступил спад, и журналы уже не процветали, как в сороковых. Даже запуск первого спутника не остановил этот спад – уж скорее ускорил.

Это все о враге реальной науки. А что же там с реальными историями?

В двадцатых и тридцатых, когда фантастика еще оставалась неповоротливым жанром, хороший стиль не требовался. Фантасты того времени были надежными поставщиками; сколько живут, столько пишут фантастику, потому что все остальное требует мастерства и им не по зубам. (Поспешу здесь оговориться об исключениях, и одним из них вспоминается Мюррей Лейнстер.)

Но авторам, которых воспитывал Кэмпбелл, и так приходилось писать хорошо, иначе бы Кэмпбелл их не взял. А под кнутом собственных амбиций они писали все лучше и лучше. И со временем неизбежно обнаруживали, что уже могут заработать побольше на чем-то другом – и тогда их вклад в фантастику иссякал.

Вот и получается, что в какой-то мере две погибели Золотого века трудились рука об руку. Немало авторов тех времен последовало за фантастикой в ее путешествии от вымысла к факту. И такие, как Пол Андерсон, Артур Кларк, Лестер дель Рей и Клиффорд Саймак, начали писать о научных фактах.

Они-то на самом деле не изменились – изменился жанр. Темы, которые они брали в литературе (ракеты, космические путешествия, жизнь на других планетах и так далее), перешли от вымысла к факту и захватили с собой авторов. Естественно, каждая их страница нефантастической литературы – это одной страницей меньше для фантастической.

Чтобы знающий читатель не начал тут саркастически бормотать себе под нос, мне лучше сразу и вполне открыто признать, что из всей кэмпбелловской команды я, пожалуй, подчинился этой перемене сильнее всех. После запуска спутника и после того, как в Америке перевернулось отношение к науке (хотя бы временно), я опубликовал – на данный момент – пятьдесят восемь книг, из которых только девять можно считать художественной литературой.

Мне самому, без шуток, стыдно и неприятно, ведь куда бы я ни шел и что бы ни делал, всегда буду считать себя прежде всего фантастом. И все-таки, если в «Нью-Йорк таймс» меня просят колонизировать Луну, а в Harper’s – исследовать край Вселенной, как я могу отказать? Эти темы – труд всей моей жизни.

И позвольте в свою защиту сказать, что я не совсем забросил фантастику в строгом смысле этого понятия. В мартовском выпуске Worlds of If 1967 года (уже на полках на момент написания) вышла моя повесть «Бильярдный шар».

Но довольно обо мне, вернемся к самой фантастике…

Каким был ее ответ на эту двойную погибель? Очевидно, жанру требовалось подстроиться – и он подстроился. Чистые кэмпбелловские вещи еще писались, но уже не считались костяком жанра. Уж слишком близко подобралась реальность.

И снова в начале шестидесятых произошла фантастическая революция, ярче всего проявившись, пожалуй, в журнале Galaxy под руководством его редактора Фредерика Пола. Наука отступила, а на первый план выступила современная художественная техника.

Акцент резко сдвинулся к стилю. Когда свою революцию начинал Кэмпбелл, новые писатели, приходившие в жанр, приносили с собой ауру университетов, науки и инженерии, логарифмическую линейку и лабораторную пробирку. Теперь новые авторы пришли под знаком поэтов и артистов – и заодно почему-то с аурой Гринвич-Виллиджа и левого берега Сены.

Естественно, ни один эволюционный катаклизм не происходит без довольно масштабных вымираний. Метеорит, окончивший меловой период, стер с лица земли динозавров, а переход от немого кино к звуковому оставил без работы орду фиглярствующих позеров.

Так же и с революциями в фантастике.

Прочитайте список авторов любого фантастического журнала начала тридцатых, а потом – список авторов фантастического журнала начала сороковых. Смена почти полная, потому что после крупного вымирания немногие угнались за жанром. (Среди немногих успевших – Эдмонд Гамильтон и Джек Уильямсон.)

Между сороковыми и пятидесятыми изменилось немногое. Еще шел своим чередом кэмпбелловский период, и это говорит нам о том, что одного только окончания десятилетия самого по себе недостаточно.

Но теперь сравните авторов журнала начала пятидесятых с сегодняшним журналом. Очередная смена. Снова кое-кто выжил, но уже влился целый поток молодых ярких авторов новой школы.

Эта Вторая революция не такая заметная и очевидная, как Первая. Среди всего прочего, что есть сейчас и чего не было тогда, – фантастическая антология, а антология размывает переход.

Каждый год выходит немало антологий, и рассказы в них почти всегда набираются из прошлого. В антологиях шестидесятых всегда заметно представлены рассказы сороковых и пятидесятых, и потому в них Вторая революция еще не случилась.

И это причина появления антологии, которую вы теперь держите в руках. Ее составляли не из рассказов прошлого. Ее составляли из рассказов, написанных только что, под влиянием Второй революции. Харлан Эллисон стремился представить жанр, как он есть сейчас, а не каким был раньше.

Если заглянете в содержание, вы увидите ряд авторов, прославившихся в кэмпбелловский период – Лестер дель Рей, Пол Андерсон, Теодор Старджон и так далее. Это те писатели, кому хватило мастерства и воображения, чтобы пережить Вторую революцию. Но все-таки еще вы увидите авторов, которых родили шестидесятые и которые знают только новую эпоху. Среди них Ларри Нивен, Норман Спинрад, Роджер Желязны и так далее.

Глупо думать, что все новое встретит общее одобрение. Те, кто помнит старое и чьи воспоминания неразрывно связаны со своей молодостью, будут, конечно, скорбеть о прошлом.

Не стану скрывать, я и сам скорблю по прошлому. (Мне здесь дали право говорить все, что я хочу, и я намерен быть откровенным.) Меня породила Первая революция – и Первую революцию я буду хранить в сердце всегда.

Вот почему, когда Харлан попросил написать рассказ для этой антологии, я отстранился. Я чувствовал, что любой мой рассказ сфальшивит. Будет слишком серьезным, слишком респектабельным и, проще говоря, чертовски консервативным. И потому я согласился взамен написать предисловие – серьезное, респектабельное и совершенно консервативное предисловие.

И предлагаю тем из вас, кто не консервативен и кто считает Вторую революцию своей, приветствовать образцы новой фантастики от новых (и некоторых старых) мастеров. Здесь вы найдете жанр в его самой дерзкой и экспериментальной ипостаси; пусть же он вас подобающе взбудоражит и восхитит!

Айзек АзимовФевраль 1967 года

Предисловие II

Харлан и я

Айзек Азимов

Вся эта книга есть Харлан Эллисон. Она пропитана и пронизана Эллисоном. Да, признаю, в ней участвовали еще тридцать два автора (в каком-то смысле включая и меня), но предисловие Харлана и его тридцать два предисловия окружают, обрамляют и пропитывают рассказы колоритом его личности.

Поэтому здесь совершенно уместно рассказать, как я познакомился с Харланом.

Место действия – Всемирная конвенция научной фантастики, чуть больше десяти лет назад.

Я только что приехал в отель и тут же направился в бар. Я не пью, но знаю, что в баре будут все. И там в самом деле были все, и я выкрикнул приветствие, и все крикнули мне в ответ.

Но был среди них молодой человек, которого я еще никогда не видел: невысокий парнишка с острыми чертами лица и самыми живыми глазами, что я видел. И теперь эти живые глаза вперились в меня с тем, что я могу назвать только почтением.

– Вы Айзек Азимов? – спросил он. И было в его голосе благоговение, изумление и потрясение.

Мне это очень польстило, но я, хоть и с трудом, сохранил скромность.

– Да, это я.

– Не шутите? Вы правда Айзек Азимов? – Еще не придуманы слова, чтобы описать ту страсть и уважение, с какими его язык ласкал слоги моего имени.

Мне уж казалось, остается только положить руку ему на голову и благословить, но я сдержался.

– Да, это я, – ответил я, и моя улыбка уже была совершенно идиотическая и тошнотворная. – Прав– да я.

– По-моему, вы… – начал он все еще с той же интонацией и замолк на долю секунды, пока я слушал, а публика затаила дыхание. В эту долю секунды его выражение сменилось на полное презрение, и закончил он фразу с наивысшим безразличием: – Ничто!

Для меня это было подобно эффекту падения со скалы, о наличии которой я и не подозревал, и приземления плашмя.

Оставалось лишь бестолково моргать, пока все присутствующие покатывались от хохота.

Тем парнишкой, как вы уже понимаете, был Харлан Эллисон, и я еще с ним не пересекался и не знал о его несравненной дерзости. Зато знали все остальные и ждали, когда ловко поставят меня на место – что и произошло.

Когда же я с трудом восстановил некое подобие равновесия, уже давно прошло время для какого-никакого ответа.

Я мог только держаться, как получится, хромая и истекая кровью, сокрушаясь, что меня застигли врасплох – и что никому не хватило самоотверженности предупредить меня и поступиться удовольствием от зрелища того, как я получаю свое.

К счастью, я верю в прощение, поэтому решил целиком и полностью простить Харлана – как только отплачу ему сторицей.

Тут вы должны понимать, что Харлан возвышается среди прочих в смелости, воинственности, красноречии, остроумии, обаянии, уме – словом, во всем, кроме роста.

Он не то чтобы высок. На самом деле, если говорить без обиняков, он довольно низок – даже ниже Напо– леона.

И пока я оправлялся от катастрофы, чутье подсказало, что для этого молодого человека, кого теперь мне представили как известного фаната – Харлана Эллисона, данная тема самую чуточку чувствительна. Я запомнил это себе на будущее.

На следующий день на конвенции я был на сцене, представлял известных людей добрым словом. Но на сей раз не спускал глаз с Харлана – ведь он сидел в первом ряду (а где же еще?).

Как только он отвлекся, я вдруг назвал его имя. Он встал, удивленный и растерявшийся, а я наклонился к нему и сказал как можно любезнее:

– Харлан, встань на своего соседа, чтобы люди тебя видели.

И пока публика (причем на сей раз куда многочисленнее) злорадно хохотала, я простил Харлана, и с тех пор мы добрые друзья[19].

Айзек АзимовФевраль 1967 года

Введение 1967 года

Тридцать два предсказателя

Харлан Эллисон

Вы держите в руках не просто книгу. Если нам повезет, это революция.

Эта книга – все двести тридцать девять тысяч слов, самая большая в истории спекулятивной литературы антология оригинальных рассказов, а то и самая большая в принципе, – собиралась с конкретной целью революции. Она задумывалась, чтобы встряхнуть. Она рождена из потребности в новых горизонтах, новых формах, новых стилях, новых вызовах в литературе нашего времени. Если мы все сделали правильно, она даст те самые новые горизонты, стили, формы и вызовы. А если и нет, то это все равно чертовски хорошая книжка с интересными рассказами.

Есть тесный круг критиков, аналитиков и читателей, которые заявляют, будто «просто развлечения» мало, что в рассказе должны быть суть и вес, важное послание, или философия, или сверхизобилие сверхнауки. Хотя в их заявлениях что-то есть, слишком уж часто это сводилось ко всей цели литературы – нравоучительное желание «что-то высказать». Хотя заявление, что теория должна затмевать сюжет, ненамного обоснованнее, чем то, что сказки – тот высший уровень, к которому должна стремиться современная литература, но мы, если бы нас сковали и угрожали загнать нам бамбуковые щепки под ногти, все-таки выбрали бы второе, а не первое.

К счастью, эта книга бьет ровно между двумя крайностями. Каждый рассказ чуть ли не агрессивно развлекателен. Но при этом каждый полон идей. И не просто тех конвейерных идей, что вы уже видели сотню раз, а идей новых и дерзких; каждая по-своему – опасное видение.

С чего вдруг столько разговоров о противостоянии развлекательности и идей? Причем в таком длинном предисловии к книге еще длиннее? Почему не дать рассказам говорить за себя? Потому что… хоть оно ходит как утка, крякает как утка, выглядит как утка и водится с утками, это еще не обязательно утка. Это сборник уток, которые прямо на ваших глазах превратятся в лебедей. Это рассказы настолько развлекательны, что сложно поверить, чтобы их писали ради идей. Но так оно и было, и, с изумлением наблюдая, как утки развлечений становятся лебедями идей, вы переживете тридцатитрехрассказовую демонстрацию «чего-то новенького» в спекулятивной литературе – nouvelle vague[20], если угодно.

А это, дорогие читатели, и есть революция.

Кое-кто говорит, будто спекулятивная литература пошла от Лукиана из Самосаты или от Эзопа. Спрэг де Камп в его превосходном «Справочнике фантастики» (Science Fiction Handbook, 1953) перечисляет Лукиана, Вергилия, Гомера, Гелиодора, Апулея, Аристофана, Фукидида и зовет Платона «вторым греческим „отцом фантастики“». Грофф Конклин в «Лучшей фантастике» (The Best of Science Fiction, 1946) предполагает, что ее исторические корни можно без труда найти в «Гулливере» Свифта, «Великом военном синдикате» Фрэнка Р. Стоктона (The Great War Syndicate, 1889), «Большом лунном надувательстве» Ричарда Адамса Локка, «Через сто лет» Эдварда Беллами, Жюле Верне, Артуре Конан Дойле, Герберте Уэллсе и Эдгаре Аллане По. Хэйли и Маккомас в классической антологии «Приключения во времени и пространстве» (Adventures in Time and Space, 1946) склоняются к великому астроному Иоганну Кеплеру. Мой личный кандидат в главные источники влияния на фантазию, лежащую в основе всей великой спекулятивной литературы, – это Библия. (Проведем микросекунду молчания в молитве о том, чтобы Бог не поразил меня молнией в печень.)

Но прежде чем меня обвинят в попытках забрать дурную славу у известных историков спекулятивной литературы, позвольте заверить, что я перечисляю все эти основы основ, только чтобы обозначить: я свою домашнюю работу сделал и поэтому имею право на дальнейшие безапелляционные заявления.

На самом деле современная спекулятивная литература родилась с Уолтом Диснеем и его классическим мультфильмом «Пароходик Уилли» в 1928 году. А что, нет? Как бы – мышь за штурвалом парохода?

В конце концов, исток не хуже Лукиана; ведь если перейти к сути дела, зародил спекулятивную литературу тот первый кроманьонец, который представил себе, что же там шмыгает во тьме вокруг его костра. Если он вообразил девять голов, пчелиные фасетчатые глаза, огнедышащие пасти, кроссовки и жилет в цветную клетку, он создал спекулятивную литературу. А если увидел горного льва, то, скорее всего, просто следовал моде и это не считается. И вообще он был трусишка.

Никто в здравом уме не будет отрицать, что самый очевидный предок того, что сегодня, в этом томе, мы зовем «спекулятивной литературой», – это журнал Amazing Stories Гернсбека, издававшийся с 1926 года. И если мы согласны в этом, тогда нужно отдать должное и Эдгару Райсу Берроузу, Эдварду Элмеру Смиту, Говарду Филипсу Лавкрафту, Эду Эрлу Реппу, Ральфу Милну Фарли, капитану США С. П. Мику (в отставке)… всей той братии. И конечно же, Джону В. Кэмпбеллу-мл., бывшему редактору журнала фантастики под названием Astounding, а теперь – редактору журнала с кучей схем-иллюстраций под названием Analog. Мистера Кэмпбелла принято считать «четвертым отцом современной фантастики» или кем-то в этом роде, поскольку это он предложил писателям сажать в свои аппараты персонажей. Так мы с вами подошли к сороковым – и к рассказам об изобретениях.

Но о шестидесятых это нам еще ничего не говорит.

После Кэмпбелла были Хорас Голд[21], и Тони Баучер[22], и Мик Маккомас, проложившие путь для радикальной идеи, что фантастику надо судить по тем же высоким меркам, что и все литературные жанры. То еще потрясение для бедолаг, которые писали и обустраивались в жанре. Пришлось им теперь учиться хорошо писать, а не только остроумно мыслить.

Отсюда мы и забредаем по колено в паршивых рассказах в Свингующие Шестидесятые. Которые еще не начали толком свинговать. Но революция уже не за горами. Потерпите.

Двадцать с лишним лет преданный фанат фантастики гордо бил себе в грудь и страдал из-за того, что мейнстримная литература не признает полеты фантазии. Сетовал, что книги вроде «1984», «Дивный новый мир», «Лимбо» и «На пляже» получили одобрение критиков, но «фантастикой» не считаются. Более того, заявлял он, их автоматически исключают из-за упрощающей теории, что это «хорошие книги, они просто не могут быть той фантастической ерундой». Он хватался за все пограничные попытки, пусть даже жалкие (например: «Бумаги „Ломоком“ Воука, „Гимн“ Айн Рэнд, „Белый лотос“ Херси, „Планета обезьян“ Буля»), только чтобы успокоить себя и подтвердить мысль, что мейнстрим подворовывает из другого жанра и что в том ouvrage de longue haleine[23], которое есть фантастика, существует множество богатств.

Теперь этот бешеный фанат устарел. Отстал от жизни на двадцать лет. Порой его параноидальные бредни еще слышны на заднем фоне, но он скорее ископаемое, чем сила. Мейнстрим давно нашел спекулятивную литературу, применил на благо и теперь находится в процессе ассимиляции. «Заводной апельсин» Бёрджесса, «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» и «Колыбель для кошки» Воннегута, «Покупатель детей» Херси, «Выжили только влюбленные» Уоллиса, «Люди или животные?» Веркора (если брать только недавнюю россыпь) – всё спекулятивные романы высшего пилотажа, где задействованы многие инструменты, отточенные фантастами в своем застойном жанровом болотце. Ни один номер крупных глянцевых журналов не выходит без какого-либо упоминания спекулятивной литературы – либо со ссылкой на то, что она предсказала какой-нибудь ныне распространенный предмет научного интереса, либо открыто примазываясь к ведущим именам в жанре, ставя их в один ряд с джонами чиверсами, джонами апдайками, бернардами маламудами, солами беллоу.

Мы добились своего, такой здесь следует неизбежный вывод.

И все же тот не унимающийся фанат и множество писателей, критиков и редакторов, у кого за годы геттоизации выработалось туннельное зрение, не прекращают свои допотопные стенания, сами не подпускают к себе то самое признание, по которому так плачутся. Вот что Чарльз Форт называл «временем парового двигателя». Когда настает время изобрести паровой двигатель, его изобретут – не Джеймс Уотт, так кто-нибудь другой.

Сейчас – «время парового двигателя» для авторов спекулятивной литературы. Новое тысячелетие на дворе. Мы – то, что происходит.

И большинство тех любителей фантастики, что стоят у плачущей стены, в бешенстве. Ведь ни с того ни с сего и водитель автобуса, и стоматолог, и пляжный бездельник, и посыльный бакалейной лавки читают его рассказы; и хуже того, эти запоздалые новички не выказывают должного почтения к Великим Старым Мастерам жанра, не говорят, что рассказы о «Жаворонке» – блестящие, зрелые и увлекательные; не хотят копаться в терминологии, принятой в спекулятивной литературе уже тридцать лет, а хотят сразу понимать, что происходит; не встают в строй старого порядка. Они предпочитают «Звездный путь» и Кубрика Барсуму, и Рэю Каммингсу. И потому они – объекты фанатских издевок, изгибающихся в усмешках губ, очень напоминающих загибающиеся страницы древнего палп-издания Famous Fantastic Mysteries.

Но еще пагубнее для них появление писателей, не признающих старые обычаи. Тех юных умников, которые «пишут всякие литературные штуки», которые берут принятые замшелые идеи спекулятивной арены и переворачивают их с ног на голову. Это кощунство. Да поразит их Бог молнией в печень.

И все-таки спекулятивная литература (а заметили, как я ловко избегаю названия «научная фантастика»? уловили суть, друзья? вы купили эту самую спекулятивную литературу и даже не заметили! ну, раз уж попались, почему бы не дочитать и не просветиться) – самая плодородная почва для роста писательского таланта: здесь нет границ, здесь горизонты как будто никогда не становятся ближе. И вот эти наглые умники все лезут и лезут, доводя старую гвардию до белого каления. И боже мой! Как пали сильные мира сего; многие «большие имена» в жанре, светившиеся на обложках и в рейтингах журналов дольше, чем того заслуживают, больше не справляются, больше не пишут. Или ушли в другие области. Уступая новым, ярким – и тем, кто сам когда-то был новым и ярким, но остался обойден вниманием, потому что не считался «большим именем».

Но, несмотря на новый интерес мейнстрима к спекулятивной литературе, несмотря на расширенные и разнообразные стили новых авторов, несмотря на мощь и множество тем этих авторов, несмотря на то, что внешне выглядит здоровым рыночным бумом… у многих редакторов в жанре остается ограниченное, узколобое мышление. Потому что многие редакторы когда-то были просто фанатами и сохранили деформированные вкусы из спекулятивной литературы своей молодости. Писатель за писателем сталкивается с тем, что его работы цензурируются раньше, чем он их напишет: он же знает, что один редактор не допустит разговоров о политике на своих страницах, а другой сторонится исследований секса в будущем, а третий, что под плинтусом, не платит, разве что рисом с фасолью, – так к чему прожигать серые клеточки на дерзкую идею, когда какой-нибудь паразит купит затертую поделку про безумца в машине времени?

Это называется табу. И в жанре нет ни единого редактора, который не будет божиться под страхом водяной пытки, что у него их нет, что он даже поливает редакцию инсектицидом, чтоб табу не угнездились у него в папках, как чешуйница. Они говорят это на конвентах, говорят в печати, но больше десятка писателей в одной только этой книге при малейшем поводе расскажут об ужасах цензуры, называя имена всех редакторов в жанре – даже тех, кто живет под плинтусом.

О да, в жанре есть вызовы, публикуются действительно противоречивые, шокирующие рассказы; но как много всего еще остается не у дел.

И никто ни разу не говорил писателю спекулятивной литературы: «Пустись во все тяжкие, не сдерживайся, только выскажись!» Пока не появилась эта книга.

А теперь отвернитесь – вы на линии огня большой революции.

В 1961 году ваш редактор…

…секундочку. А то сейчас придумал, о чем лучше сказать. Вы уже могли заметить отсутствие серьезности и сдержанности со стороны Эллисона-редактора. Это вызвано не столько юношеским запалом – хотя в последние семнадцать лет целые легионы клялись, будто я выгляжу на четырнадцать лет моложе своего возраста, – сколько нежеланием со стороны Эллисона смириться с той жестокой реальностью, что я – писатель до мозга костей – отказался от капельки авторского гештальта и стал Редактором. Мне кажется странным, что из всех мудрецов в жанре – из всех тех, кто больше меня заслуживает писать предисловие к такой важной книге, какой мне бы хотелось считать эту, – такая задача выпала именно мне. Но если подумать, это и неизбежно; не столько из-за таланта, сколько из-за моей веры в важность книги и твердой решимости, что она просто-таки обязана выйти. Если бы я с самого начала знал, что книгу придется собирать больше двух лет, обо всех страданиях и расходах, я бы все равно на это пошел.

И в обмен на все радости антологии вам придется потерпеть навязчивость редактора, который как писатель не хуже всех здешних авторов и просто слишком рад возможности разок поиграть в Бога.

Так о чем это я?

Итак, в 1961-м ваш редактор работал над линейкой изданий в мягкой обложке для небольшого издательства в Эванстоне, штат Иллинойс. Среди проектов, которые мне хотелось отправить на печатный станок, был сборник спекулятивных рассказов от лучших писателей – все оригинальные и все крайне провокационные. Я нанял известного составителя антологий, и он, как сказали бы многие, поработал на совесть. Многие, но не я. Мне рассказы казались либо дурацкими, либо бессмысленными, либо грубыми, либо скучными. Многие из них с тех пор уже публиковались, даже в антологиях «лучшего». И Лейбер, и Бретнор, и Хайнлайн, если назвать только троих. Но та книга не возбудила меня так, как, по-моему, должен возбуждать подобный сборник. Когда я ушел из издательства, за проект попробовали взяться другой редактор и другой составитель. Дальше меня они не продвинулись. Проект умер при рождении. Понятия не имею, что случилось с рассказами, которые собрали они.

В 1965 году ко мне в гости в мой крошечный лос-анджелесский домик на дереве, с шутливым прозванием «Страна Чудес Эллисона» в честь одноименного сборника, приезжал Норман Спинрад. Сидим мы и болтаем о том да сем, как тут Норман принялся жаловаться на антологии – по какому поводу, уже не припомню. Но он сказал, что мне пора бы применить на деле те крамольные идеи о моем «чем-то новеньком» в спекулятивной литературе, которые я распространял, и собрать свою антологию. Я поспешил заметить, что это не мое «что-то новенькое» – как и не Джудит Меррил и не Майкла Муркока. У нас-то свои бренды.

И я глупо улыбнулся. Я в жизни не редактировал антологию, какого черта я в этом понимаю? (Так же скажут многие критики, когда дочитают эту книгу. Но продолжим…)

Незадолго до этого я продал Роберту Силвербергу рассказ для его будущей антологии. Я придрался к какой-то мелочи и получил ответ в неподражаемом стиле Силвербоба, часть которого приводится далее:

2 окт. 65 г. Дорогой Харлан, тебе будет приятно знать, что вчера ночью в долгом и утомительном сне я видел, как ты выиграл два «Хьюго» на прошлогоднем «Ворлдконе». И очень этим хвастался. Не знаю, в каких категориях, но одна из них наверняка «Безосновательное Нытье». Позволь же прочитать краткую отеческую лекцию в ответ на твое письмо-разрешение для антологии (которое, не сомневаюсь, немало напугает милых девушек в Duell, Sloan & Pearce)…

После чего он приступил к безжалостному осуждению моих слов о грошовом гонораре за то, что он переиздает в антологии мой второразрядный рассказ, который и брать-то не стоило. Далее следовало несколько легкомысленных абзацев, чтобы меня задобрить (надо добавить – безуспешно); абзацев уморительных, но к нашему разговору здесь отношения не имеющих, поэтому их вам придется читать когда-нибудь в будущем, в архивах Университета Сиракьюз. Но теперь мы подходим к PS, и он выглядит следующим образом:

Может, сам и сделаешь антологию? «Харлан Эллисон Выбирает Неожиданную Классику НФ» или что-то в этом роде…

Подписался он «Ивар Йоргенсен». Но это уже другая история.

Спинрад меня подтолкнул. Редактируй, редактируй, mein Kind[24]. И я начал «дальнезвонить» (это слово я подцепил у своей бабушки-еврейки, которая бледнела каждый раз, когда это предлагали делать ей) редактору Лоренсу Эшмиду, в Doubleday. Он еще никогда со мной не общался. Знал бы он, что за новые ужасы! о, новые ужасы! поджидают его из-за простой вежливости, выкинул бы сей опасный инструмент коммуникации с восьмого этажа того здания в стиле Министерства Правды, где обитает Doubleday, на Парк-авеню в Манхэттене.

Но он меня выслушал. Я плел волшебные золотые нити тонкой иллюзии. Большая антология, новые рассказы, скандальные, слишком взрывные для журналов, лучшие авторы, заголовки в главных изданиях, действие, приключения, пафос, тысячи действующих лиц, свист рака на горе.

И ведь зацепил. Зацепил на месте. Сладкоречивый оратор нанес очередной удар. О, как же ему понравилась моя идея! 18 октября я получил следующее письмо:

Дорогой Харлан, консенсус редакторов, ознакомившихся с твоим предложением по «Опасным видениям», таков: нам нужна конкретика… Если ты не поймешь, о чем именно будут оригинальные рассказы, и не предоставишь довольно четкое содержание, у меня нет ни шанса получить одобрение от нашего редсовета. Антологий в наше время пруд пруди, и если в них нет чего-то особенного, то они не оправдывают большие авансы. Больше того, моя политика для антологий (если только они не «особенные») – ограничиваться авторами, которые регулярно предлагают Doubleday романы. Вот если у тебя будут однозначные согласия авторов из твоего содержания «Опасных видений»… и я сам знаю, что это равнозначно ситуации Пряничного человечка, который не может бежать, пока не согреется, и не может согреться, пока не побежит, но…

А теперь исторический факт. Традиционно антологии составляются из рассказов, которые уже выходили в журналах. Такие можно купить для антологии в твердой обложке за грошовую долю от первоначальной цены. Писатель зарабатывает на дальнейших перепродажах, переизданиях в мягкой обложке, зарубежных правах и так далее. Если один раз ему заплатили, дальше он уже только снимает сливки. Получается, аванс в счет роялти на сумму 1500 долларов для составителя означает, что половину он может забрать себе, оставшиеся 750 долларов растянуть на одиннадцать-двенадцать авторов – и собрать книжку приличных размеров. Но раз данная книга целиком оригинальная, то и рассказы должны были писаться конкретно для нее (или в редких случаях быть написанными давно и быть отвергнутыми всеми возможными рынками из-за какого-либо табу; это уже, очевидно, совсем не так привлекательно, потому что обычно, если только рассказ не совсем уж крамольный, его можно продать хоть куда-то; если его не купил совсем никто, велик шанс, что он вовсе не скандальный, а попросту богомерзкий; и я слишком быстро подтвердил эту теорию; часто редакторы покупают рассказы противоречивого свойства не потому, что они шокируют, а потому, что они от «именитых писателей», а тем все сходит с рук; менее известным писателям с этим намного труднее; и если только они не заслужат громкое имя позже и не раскопают «крамольные» рассказы из своих запасников, их так никто и не увидит).

Но чтобы автор писал под заказ для книги, моя цена должна конкурировать с тем, что ему предлагают за первую продажу журналы. То есть стандартного аванса в полторы тысячи долларов мало. Тем более если речь о большом, всеохватном и репрезентативном проекте.

Три лишних цента[25] за слово от журнала – это немало для фрилансера, который зарабатывает на жизнь строго в жанровых журналах.

А значит, мне надо было уже минимум три тысячи долларов, чтобы удвоить аванс. Эшмиду, которому в Doubleday не разрешается выделять больше полутора тысяч долларов, пришлось бы получать одобрение редакционного совета – и он сомневался, что проект в нынешнем виде их заинтересует. Им и первые-то полторы тысячи выделять не хотелось. И тогда наш кадмиеглотковый оратор вновь взялся за трубку: «Привет, Ларри, милый мой котик!»

Так в конце концов возникла величайшая финансовая афера со времен скандала с «Типот Доум»[26]. Эшмид дает мне аванс в полторы тысячи долларов, на который я оплачиваю, ну, скажем, только тридцать тысяч слов из запланированных шестидесяти. Затем я шлю рассказы ему и прошу для завершения проекта еще полторы тысячи, и если все пойдет так, как мы ожидали, то выбить остаток у комитета не составит труда.

И вот сейчас, девятнадцать месяцев и двести тридцать девять тысяч слов спустя, «Опасные видения» стоили: Doubleday – 3000 долларов, мне – 2700 долларов из моего кармана (и никакого гонорара за составление), писателю Ларри Нивену – 750 долларов, которые он сам вложил в книгу, чтобы довести ее до ума. И при этом еще четырем авторам до сих пор не заплатили. Их рассказы пришли поздно, когда книга уже вроде бы была готова; но, услышав об идее и загоревшись, они сами хотели поучаствовать и согласились на задержку гонорара – который тоже пойдет из доли Эллисона, а не из роялти писателей.

Предисловие подходит к концу. Хвала звездам. В ходе рождения книги было еще множество невероятных происшествий, о которых здесь не сказано. Рассказ Томаса Пинчона. Эпизод с Хайнлайном. Дело Ломера. Происшествие с Тремя Рассказами Браннера. Срочный рейс в Нью-Йорк, чтобы договориться об иллюстрациях Диллона. Послесловие Кингсли Эмиса. Нищета, страдание, ненависть!

Всего пара слов о сути книги напоследок. Во-первых, она задумывалась как выставка новых литературных стилей, смелых экспериментов, непопулярных идей. Думаю, к этому определению подходят все рассказы, за одним-двумя исключениями. Не ожидайте ничего, будьте открыты ко всему, что пытаются сделать авторы, и наслаждайтесь.

Здесь нет многих авторов, знакомых читателям спекулятивной литературы. Антология и не задумывалась всеохватной. Одни исключались из-за самой сути их творчества – они сказали все, что имели сказать, уже давным-давно. Другие обнаружили, что не могут предложить ничего скандального или дерзкого. Кто-то просто не заинтересовался проектом. Но – за одним исключением – редактор никогда не отказывал из-за своих предубеждений. Поэтому вы найдете новых молодых писателей, таких как Сэмюэл Дилэни, бок о бок с известными мастерами, такими как Деймон Найт. Вы найдете гостей из других сфер, например Говарда Родмана с телевидения, плечом к плечу с ветеранами НФ-войн, например очаровательной (но в данном случае пугающей) Мириам Аллен Дефорд. Найдете традиционалистов вроде Пола Андерсона впритирку с дикими экспериментаторами, типа Филипа Хосе Фармера. Я просил только новое и нестандартное, но иногда рассказ был настолько… настолько рассказ (как кресло может быть очень креслом), что его просто нельзя не включить.

И наконец, составлять эту книгу для меня честь. После такого напора напыщенности это признание уже может показаться читателю ложной робкой скромностью в стиле Джека Пара[27]. Могу предложить вам лишь уверение редактора: «честь» – это даже слабо сказано. Видеть, как рос этот очень живой и завораживающий сборник, было все равно что подглядывать в скважину не просто будущего, но будущего всей спекулятивной литературы.

И подглядев, как эти тридцать два предсказателя повествуют свои истории завтрашнего дня, редактор пришел к выводу: все те чудеса и богатства, какие он ожидал от жанра, когда только начинал обучаться ремеслу, и в самом деле существуют. А если сомневаетесь, переходите к самим рассказам. Еще ни один не был в печати и как минимум в следующий год больше нигде не выйдет, поэтому вы совершили мудрую покупку – и заодно вознаградили тех, кто принес вам эти опасные видения.

Спасибо за внимание.

Харлан ЭллисонГолливудЯнварь 1967 года

Опасные видения

«Вечерняя молитва»

Предисловие

Я выбрал Лестера дель Рея, чтобы возглавить парад выдающихся авторов этой антологии, по нескольким причинам.

Во-первых, потому что… Нет, давайте сначала вторую причину, потому что первая – исключительно личная.

Во-вторых, потому что почетный гость 25-й ежегодной Всемирной конвенции научной фантастики, которая на момент выхода книги проходит в Нью-Йорке, – это Лестер дель Рей. Положение Лестера на конвенции и почесть поменьше – открывать этот сборник – это лишь капли той славы, что он заслуживает, давно просроченный долг. Лестер – из немногих «титанов» жанра, чья репутация покоится не на одном-двух блестящих рассказах двадцатипятилетней давности, а на огромном корпусе работ, что прирастает в многогранности и оригинальности с каждым новым прибавлением. Немногие оказали такое определяющее влияние на жанр, как дель Рей. А значит, нам его еще славить и славить.

Но первая причина – чисто личная. Во многом именно благодаря Лестеру я стал профессиональным писателем (я подвергаю его необязательной демонизации; заверяю, все прошло без его любезного участия; Лестер ни о чем и не подозревал). Когда я приехал в Нью-Йорк в 1955 году, сразу после отчисления из Университета Огайо, он и его очаровательная жена Эви приняли меня у себя дома в Ред-Банке, штат Нью-Джерси, и там-то, под садистским кнутом как будто неустанного попечительства Лестера (этакая образовательная «смерть от тысячи злодейских порезов», которая, заверял меня Лестер, обязательно разовьет мой талант, закалит характер и укрепит организм), я и начал постигать азы мастерства. Ведь мне кажется – даже сейчас, по размышлении десять лет спустя, – что из всех писателей в этом жанре лишь горстка, и из этой горстки прежде всего Лестер, может объяснить, что это такое: «хорошо писать». Он – живое и брыкающееся опровержение поклепа, будто учат те, кто не может сделать сам. Его навыки редактора, составителя антологий, критика и учителя коренятся непосредственно в его писательской мускулатуре.

О Лестере нелестно говорят, что, когда его похоронят, он будет спорить с червями из-за прав на его тело. Любой, с кем дель Рей снисходил до спора, здесь с пониманием кивнет. И я подчеркиваю – «снисходил», ведь Лестер – честнейший из людей: он не выложится в диспуте на полную силу, если шансы неравны: как минимум семь к одному. Я ни разу не видел, чтобы он проигрывал в споре. Неважно, что за тема, неважно, если вы в ней – единственный в мире специалист: у дель Рея такой неистощимый и внушительный арсенал фактов и теорий, что ваше поражение неизбежно. Я видел, как перед дель Реем пасуют сильнейшие. А уж склочников и балаболов он буквально раздевает догола и отправляет с визгом в туалет. Ростом Лестер где-то около метр семьдесят, с тонкими «младенческими волосами», которые ему трудно причесывать, носит очки лишь немногим толще донышка бутылки «Доктор Пеппер» и движим какой-то сверхъестественной силой, которую стоило бы изучить производителям кардиостимуляторов.

Лестер дель Рей родился Р. Альварезом дель Реем в 1915 году на арендованной ферме в Миннесоте. Почти всю жизнь провел в городах восточных штатов, хотя близкие знакомые порой слышат его рассказы об отце – яром эволюционисте из глухомани Среднего Запада. Лестер поработал агентом, пишущим учителем и агрономом, но уклоняется о вопросах об (очевидно) бесконечной череде поденных работ, которыми занимался до того, как тридцать лет назад стать писателем на полную ставку. Лестер – один из редких писателей, кто умеет неустанно говорить, но это не мешает ему писать. Последние тридцать лет он почти без умолку проговорил на мужских посиделках, лекциях, кафедрах, писательских конференциях, телевидении и наговорил свыше двух тысяч часов на манхэттенской передаче Лонга Джона Небела, где неизменно играет роль Голоса Разума. Его первый рассказ – «Преданный, как собака» – продан Astounding Science Fiction в 1937 году. Его книги слишком многочисленны, чтобы перечислять, – главным образом потому, что он пишет под десятью тысячами псевдонимов и с коварством пантеры прячет плохие произведения под вымышленными именами.

Что любопытно, этот первый рассказ в сборнике – одновременно последний полученный. Лестер – в первом десятке писателей, кого я зазвал на проект, и он спешил заверить, что пришлет рассказ в ближайшие недели. Год спустя, почти день в день, я встретился с ним на Фантастической конвенции в Кливленде и предъявил обвинение в пустозвонстве. А он заверил, что отправил рассказ уже месяцы назад, ничего не услышал в ответ и потому решил, что я его не принял. И вот такое – от профессионала с привычкой (привитой десяток лет назад и мне) слать рукопись, пока ее хоть кто-нибудь не купит. Писать в стол – это мастурбация, учит нас дель Рей. Когда я вернулся с конвента в Лос-Анджелес, пришла «Вечерня» с бледной припиской от дель Рея, будто он только хочет доказать, что рассказ правда давно написан. Приложил он, как я просил, и послесловие. Среди наворотов, что я задумал для антологии, – заключительные комментарии авторов об их отношении к тексту или мнение, почему именно этот рассказ является «опасным» видением, или их мысли о фантастике, или о читателях, или о своем месте во Вселенной… другими словами, все, что им хочется высказать, чтобы мы здесь установили столь редкую связь писателя и читателя. Вы найдете послесловия после каждого рассказа, но комментарии Лестера на тему самого послесловия кажутся особенно уместными для начала, поскольку выражают отношение многих собранных авторов. Он сказал:

«Послесловие у меня, боюсь, не самое умное или веселое. Но практически все, что хотел сказать, я вложил в сам рассказ. Так что просто оставил пару слов так называемым критикам, чтобы они поискали их в словаре и дальше ворчали уже чуток эрудированней. Я решил, что им стоит хотя бы узнать, что бывает такой прием: „аллегория“, пусть они и не поймут разницу между ней и простым вымыслом. Я всегда считал, что история должна говорить сама за себя, а автор не имеет отношения к ее достоинствам. (И у меня все-таки нашлась копия, чтобы отправить рассказ, который я уже посылал, правда, правда-правда, правдаправдаправда…)»

Вечерняя молитва

Лестер дель Рей

Когда он опускался на поверхность маленькой планетки, иссякли и последние остатки его энергии. Теперь он отдыхал, по капле набираясь сил у скупого желтого солнца, освещавшего зеленый лужок вокруг. Его органы чувств притупились от крайнего истощения, но страх, который он познал у Узурпаторов, подстегивал их, требуя искать хотя бы намек на убежище.

Это мирная планета, понял он, но от этого понимания страх только усилился. Во времена молодости он резвился во множестве миров, где можно было в полной мере поиграться с пульсом вечной игры жизни. Тогда вселенная изобиловала. Но Узурпаторы не терпели соперников собственному расцвету. Сами уже здешние мир и порядок означали только одно: некогда эта планета была им подвластна.

Втягивая в себя лишь жалкую струйку энергии по капле, он робко поискал их следы. Сейчас их здесь не было. Он бы сразу почувствовал, как давит их близость, и на это не было ни намека. Ровный зеленый край расстилался лугами и топями до далеких холмов. Вдали виднелись мраморные строения, поблескивали белизной на вечернем свете, но пустые – неизвестно, для чего они предназначались, но теперь они лишь украшали заброшенную планетку. Он взглянул в противоположную сторону, через ручей на другом конце широкого дола.

Там виднелся сад. На его просторах за низкими стенами теснились деревья – судя по всему, неухоженный заповедник. Среди ветвей и на вьющихся тропинках гость чувствовал движение крупной животной жизни. Здесь не хватало бурно кипящей энергии любой настоящей жизни, но хотя бы ее многочисленность могла бы скрыть его каплю энергии и от самых тщательных поисков.

Все же это убежище куда лучше открытого луга, и его тянуло туда, но на месте удерживала опасность выдать себя движением. Ему казалось, его побег прошел успешно, но он уже понимал, что права на ошибку он не имеет. И теперь выжидал, вновь вычуивая признаки западни Узурпаторов.

Он научился терпению в том узилище, что Узурпаторы создали в центре галактики. Там он скрытно набирался сил, замышляя побег, пока они колебались перед тем, как расправиться с ним раз и навсегда. А затем он вырвался с таким напором, что должен был умчаться далеко за пределы их владений во вселенной. Но познал неудачу, не достигнув границ даже этого спирального ветвления галактики.

Казалось, их паутина всюду. Высасывающие силу линии стягивались слишком мелкой сетью, чтобы проскользнуть через них. Они связали звезды и планеты, и сюда он добрался лишь благодаря целой череде чудес. И теперь эти чудеса вне его досягаемости. Узурпаторы тоже слишком многому научились на своей ошибке, когда впервые попытались поймать его и удержать.

И теперь он искал осторожно, опасаясь задеть какую-либо сигнализацию, но еще больше – вовсе упустить ее из внимания. Пока он летел в космосе, лишь эта планета сулила надежду, с виду свободная от их паутины. Но на решение отводились лишь микросекунды.

Наконец он вернулся восприятием к себе. Нигде не чувствовалось ни малейшего намека на ловушки и детекторы. Он уже начинал подозревать, что теперь и лучших его усилий может быть недостаточно, чтобы их обнаружить, но терпеть больше не мог. Поначалу медленно, а потом внезапным рывком он нырнул в лабиринт сада.

Ничто не грянуло с небес. Ничто не выросло прямо из-под земли, из планетного ядра, чтобы его остановить. Не было ни малейшей угрозы в шорохе листвы и песнях щебечущих птиц. Звучали без помех звуки животной жизни. Сад словно и не заметил его присутствия. Некогда это само по себе было немыслимо, но теперь это утешало. Должно быть, он уже лишь тень прежнего себя, неведомый и неощутимый ни для кого вокруг.

На тропинку, где он отдыхал, что-то вышло – на копытах, легко касавшихся изобилия палой листвы. Что-то быстро скакнуло в редком кустарнике.

Он задержал на них свое восприятие, когда они одновременно показались рядом. И тогда его густо окутал холодный ужас.

Одним существом был кролик, теперь жующий листья клевера, подрагивая ушками, пока розовый носик вынюхивал новую пищу. Другим – молодой олень, еще не растерявший детские пятна. Таких можно найти на тысяче планет. Но не конкретно этого типа.

Это Мир Встречи – планета, где он впервые наткнулся на предков Узурпаторов. И из всех миров в огромной галактике он решил искать убежище именно здесь!

Во времена расцвета его славы они были дикарями, ограниченными одним мирком, спаривались и шли на всех парах к заслуженному самоуничтожению, присущему всем подобным дикарям. И все-таки чувствовалось в них что-то необычное, что привлекло его внимание и даже его непостоянную жалость.

Из этой-то жалости он и обучил кое-кого из них, повел к высотам. Даже тешил себя поэтическими фантазиями сделать себе из них спутников и равных, когда жизненный срок их солнца подойдет к концу. Он отвечал на их призывы о помощи и даровал какие-то малости, чтобы направить к покорению все новых и новых пространств и энергии. А в ответ они вознаградили только высокомерием и гордостью, не допускавшими и намека на благодарность. Наконец он предоставил тех дикарей самим себе и удалился в другие миры ради более масштабных задач.

И это было его второй глупостью. Они уже слишком далеко зашли на пути к открытию законов вселенной. Каким-то чудом они даже избежали гибели от своих же рук. Они присвоили себе миры своего солнца и устремились дальше и уже скоро состязались с ним за планеты, что он выбрал своими. И теперь им принадлежало все, а ему – лишь крохотный пятачок в их родном мире, и то на время.

Ужас от осознания, что это Мир Встречи, поутих от воспоминания о том, с какой готовностью их множащиеся орды раз за разом овладевали и тут же бросали планеты. И вновь все известные ему методы не показали следов их присутствия поблизости. Вновь он позволил себе расслабиться, почувствовав внезапную надежду после минутного отчаяния. Наверняка им и в голову не придет, что он будет искать убежища на этой самой планете.

Он отложил свои страхи и устремил мысли к тому единственному, что могло даровать надежду. Ему требовалась энергия – и она имелась в любом месте, не тронутом сетями Узурпаторов. Эпохами она без толку опустошалась в космос – столько, что можно взрывать солнца или, наоборот, разжигать их целыми легионами. Это энергия для побега, а то и для приготовлений к новой встрече с ними – чтобы добиться коль не победы, так хотя бы перемирия. Дайте хоть пару часов без их ведома – и он набрал бы и удержал эту силу для своих целей.

Но стоило ему к ней потянуться, как грянул гром и солнце на миг словно потемнело!

Внутренние страхи вскипели и вырвались на поверхность, погнали его забиться в укрытие от обзора с небес раньше, чем он сам опомнился. Но один краткий миг еще теплилась надежда. Вдруг это явление вызвано его собственной потребностью в энергии; вдруг он черпал слишком жадно, оголодав по силе.

Потом сотряслась земля, и он все понял.

Узурпаторов не одурачить. Они знали, что он здесь, – ни разу не теряли его из вида. И теперь прибыли, как обычно, совершенно не таясь. Это сел их корабль-разведчик, и теперь они выйдут на его поиски.

Он с трудом вернул самообладание и загнал страх обратно в глубины. И теперь с опаской, стараясь не потревожить и травинки на земле или листочка на ветке, начал отступать, выискивая в центре сада самые глубокие дебри, где жизнь бьет ключом. Под этой маскировкой он сможет тянуть энергию хотя бы незаметным ручейком – достаточно, чтобы мастерски сплести вокруг себя грубую ауру и слиться со зверями. Многие разведчики Узурпаторов еще молоды и неопытны. Их можно обмануть. И пока они не вызвали других, еще есть шанс…

Он знал, что это не план, а лишь желание, и все-таки цеплялся за него, забившись в чащу посреди сада. Но затем его лишили и фантазий.

Шаги были твердыми и верными. Трещали ветки, поступь не отклонялась от прямой линии. И каждый твердый шаг неумолимо вел Узурпатора ближе к этому укрытию. Вот в воздухе разлилось слабое сияние, животные бежали в ужасе.

Он почувствовал на себе взгляд Узурпатора и попытался его отвести. И обнаружил, что, кроме страха, научился у Узурпаторов молитве: теперь он отчаянно молился пустоте, зная, что ответа не будет.

– Покажись! Эта планета священна, тебе нельзя здесь оставаться. Вердикт вынесен, тебе уготовано свое место. Покажись, и я отведу тебя туда! – Голос был мягким, но от звучавшей в нем силы притих даже шорох листьев.

Теперь он позволил взгляду Узурпатора упасть на себя, и молитва была безмолвной, направленной вовне, – и безнадежной, знал он.

– Но… – Слова бесполезны, но горечь не давала ему замолчать. – Но почему? Ведь я Бог!

На мгновение в глазах Узурпатора промелькнуло что-то сродни печали и жалости. Да только это мгновение прошло, и раздался ответ:

– Знаю. Но я – Человек. Выходи!

Наконец он склонился молча и медленно последовал за человеком, пока желтое солнце заходило за стены сада.

И были те вечер и утро восьмым днем.

Послесловие

Писатель, всерьез размышляющий о своем ремесле, наверняка все глубже и глубже погружается в древние вопросы философии – добра и зла, причины и следствия, ведь они лежат в основе любого сюжета и персонажа. Так же и я, будучи фантастом, который пытается разглядеть очертания будущего, неизбежно сталкиваюсь с вопросом телеологии: есть ли у вселенной и человека цель и замысел? Возможно, это и не важно. Если так, следовать ли им слепо? Если правит слепой случай, можем ли мы сотворить себе цель сами под стать нашим максимальным возможностям? Лично я принимаю свой Invictus[28] лишь с каплей биттера. Но принимаю всерьез. И потому «Вечерняя молитва» – не вымысел, а аллегория.

«Мухи»

Предисловие

Роберт Силверберг – один из моих старейших друзей. Это прекрасный писатель. И к тому же настоящий профессионал, что, к сожалению, для всяких балбесов значит, будто он штампует рассказы, как на конвейере. Они ошибаются, но не суть. О Силверберге-писателе мы еще поговорим.

А Силверберг-человек такой: родом из Бруклина и не хочет аплодисментов. Раньше редактировал фэнзин Spaceship – чрезвычайно интеллектуальный. Окончил Колумбийский университет. Женат на Бобби, красавице-исследовательнице в области физики, и живут они в величественном имении, когда-то принадлежавшем Фьорелло Ла Гуардии[29]. Выпустил от пятидесяти до шестидесяти книг в твердой обложке на темы от зоологии до археологии и обратно. Его первый рассказ «Планета Горгоны» вышел в шотландском фантастическом журнале Nebula в 1953 году. В 1956-м получил «Хьюго» как самый многообещающий автор, обойдя (вы только подумайте) автора этого предисловия.

Как и многие авторы спекулятивной литературы, автор этого предисловия завидует умению Силверберга брать и делать. Заблуждение, что гений и безумие – противоположные грани одной редкой монеты, которого держатся многие писатели, – это просто дешевое оправдание. С ним можно жить непредсказуемо, лупить жен, требовать свежезаваренный кофе в шесть утра, пропускать сроки, нарушать слово, сачковать, читая романы в мягких обложках под предлогом «сбора материала», сбегать от требований и правил, огрызаться на фанатов, быть тенденциозным и забронзовевшим. Можно сколько угодно придуриваться, если заставишь обывателя поверить, будто это важно для творческого процесса. Силвербергу такой принцип чужд. Он работает по строгому графику. Занимается своим ремеслом пять дней в неделю, шесть часов в день. Он пишет – и для него не писать значит не функционировать.

В отличие от писателей, которые изобретают многосложные и гениальные методы загнать себя в тупик, творческий кризис, нервотрепку, дилеммы и мрачные жизненные ситуации, на Силверберга с его упорядоченными рабочими привычками всегда можно положиться. Так он создал огромное и важное собрание работ, тем более впечатляющее, если вспомнить, сколько действительно запоминающихся романов, рассказов и нонфика он выпустил до тридцати лет. А уж теперь, после тридцати, Боб Силверберг пишет вещи вроде «Человек до Адама» (Man Before Adam), «Затерянные города и пропавшие цивилизации» (Lost Cities and Vanished Civilizations), «Родина краснокожих: Северная Америка индейцев до Колумба» (Home of the Red Man: Indian North America Before Columbus), «Иголка в стогу времени», «Прыгуны во времени» и той чудесной книги о живых ископаемых – «Забытые временем» (Forgotten by Time). Его интересы и специализация давно уже вышли за пределы художественной литературы, что и демонстрирует всего несколько его книг навскидку.

И все-таки Силверберг – дитя фантастики. Он один из последних «фанатов, ставших профессионалами», и хоть в основном его доход и заказы поступают из других творческих областей, он с радующей регулярностью возвращается к спекулятивной литературе, чтобы подтвердить свою репутацию, вспомнить о корнях, потешить себя рассказами, которые может писать только в этом жанре. Здесь представлен последний из них. Может, только из-за десятилетней дружбы с Бобом и знания практически всего, что он написал, но я заявляю, что «Мухи» – это один из самых пронзительных, самых оригинальных его экспериментов. И эксперимент удался.

Мухи[30]

Роберт Силверберг

Вот Кэссиди:

распростерт на столе.

От него немного осталось: черепная коробка, пучок нервов, одна конечность… Остальное исчезло в неожиданном взрыве. Того, что осталось, однако, Золотым было вполне достаточно. Кэссиди нашли в разбитом корабле, дрейфующем в их зоне, за Япетом. Он был жив; все прочие безнадежны.

Восстановить его? Конечно. Разве гуманность свойственна только людям? Восстановить, наладить – и изменить.

Останки Кэссиди покоились на столе в золотистой силовой сфере. Внутри все оставалось постоянным – не было ни дня, ни ночи, ни сегодня, ни завтра. Лишь беззвучно возникали и исчезали тени. Его регенерировали постепенно, этап за этапом. Мозг был цел, но не функционировал. Остальное восстанавливалось: мышцы и сухожилия, кости и кровь, сердце и локти. Золотые были великими искусниками. Однако многому еще они желали научиться.

Так день за днем Кэссиди возвращался к жизни. Его не будили. Он лежал в теплой люльке, бездвижный, немыслящий, убаюканный приливом силовых волн. Новая плоть была розовой и нежной, словно кожа младенца; эпителиальная ткань появится позднее. Кэссиди служил себе собственной матрицей.

Взгляните на Кэссиди:

Досье

Дата рождения: 1 августа 2316 года

Место рождения: Наяк, штат Нью-Йорк

Родители: Неизвестны

Жизненный уровень: Низкий

Образовательный уровень: Средний

Род занятий: Техник по топливу

Семейное положение: Три официальных брака

продолжительностью восемь,

шестнадцать и два месяца

Рост: Два метра

Вес: 96 килограммов

Цвет волос: Белокурый

Глаза: Голубые

Группа крови: A(II) Rh+

Интеллектуальный уровень: Высокий

Сексуальные наклонности: Стандартные

Теперь посмотрите на Золотых:

изменяют его.

Перед ними лежал человек, воссозданный, готовый к рождению. Наступила пора завершающей регулировки. Они проникли в черепную коробку и двинулись по каналам и проливам мозга, останавливаясь в тихих заводях, бросая якорь в спокойных бухтах. Сверкающие лезвия не рассекали плоть, холодная сталь не касалась нежных узлов, лазеры не испускали слепящих лучей. Золотые действовали гораздо тоньше: они настроили цепь, убрали шумы, ускорили передачу и сделали это очень аккуратно.

В довершение его наделили несколькими дополнительными чувствами и способностями. И наконец, привели в сознание.

– Ты жив, Кэссиди, – произнес голос. – Твой корабль разбит, все товарищи погибли.

– Я в больнице?

– Не на Земле. Но ты скоро туда вернешься. Встань, Кэссиди. Подними правую руку. Теперь левую. Согни колени. Сделай глубокий вдох. Открой и закрой глаза. Как тебя зовут?

– Ричард Генри Кэссиди.

– Возраст?

– Сорок один год.

– Взгляни в зеркало. Кого ты видишь?

– Себя.

– У тебя есть вопросы?

– Что вы со мной сделали?

– Восстановили. Ты был почти полностью разрушен.

– Вы меня изменили?

– Мы сделали тебя более чувствительным к переживаниям твоих близких – людей.

– Ох, – только и вымолвил Кэссиди.

Следуйте за ним:

назад на Землю.

Как приятно ступить на родную почву!.. Золотые хитроумно устроили возвращение, поместив Кэссиди в разбитый корабль и придав тому достаточную скорость. Его обнаружили и сняли спасатели. «Космонавт Кэссиди, как вам удалось уцелеть в катастрофе?» – «Очень просто, сэр: когда это случилось, я проводил ремонтные работы за бортом».

Его направили на Марс, затем продержали в карантине на Луне и наконец послали на Землю. У Кэссиди оставались кое-какие знакомые, было немного денег и три бывших жены. По закону после катастрофы он имел право на годичный оплачиваемый отпуск.

Вновь обретенные способности какое-то время не давали о себе знать; они должны были проявиться лишь по возвращении домой. Теперь он прибыл, и пора настала. Преисполненные любопытства создания на Япете терпеливо ждали, пока Кэссиди искал тех, кто когда-то его любил.

Он начал поиски в Чикагском городском районе, потому что именно там, возле Рокфорда, находился космопорт. У Центрального Телевектора Кэссиди безмятежно нажимал на нужные кнопки, представляя себе, как где-то в глубинах Земли срабатывают контакты. Кэссиди не принадлежал к темпераментным натурам. Он был невозмутим и терпелив.

Машина сообщила ему, что Верил Фрейзер Кэссиди Меллон живет в Бостонском городском районе. Машина сообщила ему, что Лорин Голстейн Кэссиди живет в Нью-Йоркском городском районе. Машина сообщила ему, что Мирабель Кэссиди Милмен Рид живет в Сан-Францискском городском районе.

Имена пробудили в нем воспоминания: тепло тела, аромат волос, прикосновение рук, звук голоса. Шепот страсти. Вздох истомы. Презрительная усмешка.

Кэссиди, восставший к жизни, решил повидать бывших жен.

Вот одна из них:

в здравом уме и твердой памяти.

Зрачки Берил Фрейзер Кэссиди Меллон были молочными, а белки отливали зеленым. За последние десять лет она сильно похудела, кожа на лице сморщилась и стала похожа на жеваный пергамент, сквозь который просвечивали скулы. Кэссиди женился на ней, когда ему было 24 года. Они прожили вместе шестнадцать месяцев и расстались после того, как Берил настояла на принятии Обета стерильности. Хотя он не жаждал иметь ребенка, ее поступок его оскорбил. Теперь Берил лежала в постели и пыталась улыбаться, не разжимая губ.

– Мне говорили, что ты погиб.

– Я уцелел. Как живешь, Берил?

– Сам видишь. Лечусь.

– Лечишься?

– Я пристрастилась к наркотику. Трилин. Неужели не замечаешь – мои глаза, мое лицо? Еще год, и он бы меня убил.

– Ты снова вышла замуж? – спросил Кэссиди.

– Мы давно разошлись. Пять лет, как я одна. Только я и трилин. – Берил моргнула. Кэссиди увидел, какого труда стоило ей это усилие. – Ты выглядишь удивительно спокойным, Дик. Впрочем, ты всегда был таким: невозмутимый, уверенный в себе. Подержи мою руку, прошу тебя.

Он коснулся горячей сухой ладони и почувствовал исходящую от женщины отчаянную жажду ласки, потребность в заботе. Пульсирующие волны проникали в него и уходили к далеким наблюдателям.

– Ты когда-то любил меня, – тихо сказала Берил. – Тогда мы оба были глупы. Полюби меня снова, хоть чуть-чуть. Помоги мне встать на ноги. Мне нужна твоя сила.

– Конечно, я помогу тебе.

Кэссиди покинул квартиру и купил три кубика трилина. Вернувшись, он активировал один из них и вжал в руку Берил. Зелено-молочные глаза в ужасе расширились.

– Нет! – воскликнула она.

Кэссиди воспринял пронизывающую боль, исходящую из глубин ее разбитой души, и передал дальше. Потом пальцы Берил скрючились, наркотик включился в метаболизм, и она успокоилась.

Взгляните на вторую:

с другом.

Робот-дворецкий объявил:

– Мистер Кэссиди.

– Впусти, – велела Мирабель Кэссиди Милмен Рид. Дверь автоматически поднялась, и Кэссиди вступил в великолепие из оникса и мрамора. На диване – изысканном произведении искусства из силового поля и ценнейших пород дерева – лежала Мирабель. Они поженились с Кэссиди в 2346 году и прожили восемь месяцев. В те дни она была стройной изящной девушкой; теперь ее тело расплылось, как вата, опущенная в воду.

– Похоже, ты удачно вышла замуж, – заметил Кэссиди.

– С третьей попытки, – отозвалась Мирабель. – Садись. Что будешь пить?

– Ты всегда хотела жить в роскоши. – Кэссиди продолжал стоять. – Самая интеллектуальная из моих жен, однако слишком любила комфорт. Теперь у тебя есть все.

– Да.

– Ты счастлива?

– Мне хорошо, – произнесла Мирабель. – Я уже не читаю так много, как прежде, но мне хорошо.

Кэссиди обратил внимание на то, что в первый момент он принял за одеяло, лежащее в ногах Мирабель: багряного цвета существо с золотыми прожилками, мягкое, нежное, с несколькими глазами.

– Зверек с Ганимеда?

– Да. Муж купил в прошлом году. Он мне очень дорог.

– Не только тебе. Эти создания стоят бешеных денег.

– Они почти как люди. Только более преданные. Наверное, тебе это покажется блажью, но сейчас в моей жизни ничего дороже нет. Понимаешь, я люблю его. Я привыкла, что любят меня; теперь я сама полюбила.

– Можно взглянуть? – попросил Кэссиди.

– Будь осторожен.

– Разумеется. – Он взял зверька в руки, погладил его; тот тихонько заурчал.

– Чем ты занимаешься, Дик? Все еще работаешь на маршрутных линиях?

Он оставил вопрос без ответа.

– Напомни мне строчку из Шекспира, Мирабель. Насчет мух и распущенных мальчишек.

Ее светлые брови нахмурились.

– Ты имеешь в виду из «Короля Лира»? Погоди… Ага! «Как мухам дети в шутку, нам боги любят крылья обрывать»[31].

– Вот именно. – Руки Кэссиди с силой сжались вокруг существа с Ганимеда. Зверек судорожно дернулся, посерел и затих. Лавина ужаса, боли, невосполнимой утраты, хлынувшая из Мирабель, захлестнула Кэссиди, но он выдержал ее и передал далеким наблюдателям.

– Мухи. Распущенные мальчишки. Мои шутки, Мирабель. Теперь я бог, ты знаешь это? – В его голосе слышались одновременно спокойствие и умиротворенность. – Прощай. Спасибо.

А вот и третья:

в ожидании новой жизни.

Лорин Голстейн Кэссиди, тридцатилетняя темноволосая женщина с огромными глазами и на седьмом месяце беременности, единственная из всех его жен не вышла больше замуж. Ее квартира в Нью-Йорке была маленькой и непритязательной.

– Теперь, конечно, ты выйдешь замуж? – спросил Кэссиди.

Она с улыбкой покачала головой.

– У меня есть кое-какие сбережения, и я ценю свою независимость. Я не позволю себе влезать в такую жизнь, какая была у нас с тобой. Ни с кем.

– А ребенок? Будешь рожать?

Лорин кивнула.

– Мне стоило больших трудов добиться его. Думаешь, это просто? Два года оплодотворения! Целое состояние! Специальный курс терапии, копошащиеся внутри меня мелкие твари, – и все для того, чтобы я могла родить! О, ты не представляешь! Я мечтала об этом ребенке, я готова отдать за него жизнь!

– Любопытно, – произнес Кэссиди. – Я навестил Мирабель и Берил; у них тоже были своего рода дети. У Мирабель – маленькая тварь с Ганимеда, у Берил – пристрастие к трилину и гордость, что она сумела его побороть. А у тебя младенец, появившийся на свет без помощи мужчины. Все трое, вы чего-то ищете… Любопытно.

– Дик, как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно.

– У тебя такой равнодушный голос… ты просто выговариваешь слова. Мне даже почему-то страшно.

– Мм-м, да. Знаешь, какой добрый поступок я совершил для Берил? Я принес ей несколько кубиков трилина. И задушил зверушку Мирабель: причем сделал это, не испытывая ни малейших уколов совести. Если ты помнишь, я никогда не поддавался страстям.

– По-моему, ты сошел с ума, Дик.

– Я чувствую твой страх. Ты думаешь, что я собираюсь причинить вред твоему ребенку. Страх меня интересует, Лорин. Но горе, скорбь – это стоит проанализировать. Не убегай.

Она была такой маленькой, слабой и неповоротливой в своей беременности… Кэссиди мягко схватил ее за запястья и притянул к себе. Он уже воспринимал ее новые эмоции: ужас и – глубже, на втором плане, – жалость к себе.

Как можно избавиться от плода за два месяца до рождения?

Ударом в живот? Слишком грубо. Однако у Кэссиди не было других средств. И он резко ударил ее коленом. Лорин сникла у него в руках, а он ударил ее еще раз, оставаясь бесстрастным, так как было бы несправедливо получать удовольствие от насилия. Третий удар, казалось, достиг цели.

Лорин была все еще в сознании и корчилась на полу. Кэссиди впитывал ощущения. Младенец в утробе пока жил; возможно, он вообще не умрет. И все же ему каким-то образом причинен вред. Кэссиди уловил в сознании Лорин боязнь рождения ущербного ребенка. Зародыш должен быть уничтожен. Все придется начинать сначала. Очень грустно.

– За что? – шептала она. – За что?..

Среди наблюдающих:

эквивалент смятения.

Каким-то образом все получилось не так, как хотели Золотые. Выходит, даже они могли просчитаться. С Кэссиди необходимо что-то делать.

Его наделили даром обнаруживать и передавать эмоции окружающих. Полезная способность – из полученных таким образом сведений, возможно, удастся понять натуру человеческого существа. Но, сделав Кэссиди восприимчивым к чувствам других, Золотые были вынуждены заглушить его собственные эмоции. А это искажало информацию.

Он стал слишком жестоким. Это следовало исправить. Они могут позволить себе забавляться с Кэссиди, потому что он обязан им жизнью. Он же забавляться с другими не вправе.

К нему протянули линию связи; ему дали инструкции.

– Нет, – попытался противиться Кэссиди, – мне нет нужды возвращаться.

– Необходима дальнейшая регулировка.

– Я не согласен.

– Что ж…

Все еще продолжая упорствовать, однако не в силах оспорить команды, Кэссиди прилетел на Марс. Там он пересел на корабль, совершающий регулярные рейсы к Сатурну, и заставил свернуть его к Япету. Золотые уже ждали.

– Что вы со мной сделаете? – спросил Кэссиди.

– Изменим на противоположность. Ты больше не будешь сопереживать с другими. Теперь ты станешь передавать нам свои эмоции. Мы вернем тебе совесть, Кэссиди.

Он упорствовал. Но все было бесполезно.

В сияющей сфере золотистого света в Кэссиди внесли изменения. Его восприятия переключили таким образом, чтобы он мог питаться своим несчастьем, как стервятник, рвущий собственные внутренности. Кэссиди протестовал, пока хватало сил протестовать. А когда он очнулся, было уже поздно.

– Нет, – пробормотал он. В золотистом сиянии перед ним возникли лица Берил, и Мирабель, и Лорин. – Что вы сделали со мной… Вы меня мучаете… как муху…

Вместо ответа Кэссиди вновь отправили на Землю. Его вернули исполинским городам и грохочущим дорогам, дому удовольствий на 485-й улице, одиннадцати миллиардам людей. Его послали жить среди них, и страдать, и передавать свои страдания далеким наблюдателям.

Наступит время, когда они его отпустят. Но не сейчас.

Вот Кэссиди:

распят на кресте.

Послесловие

Один из моих первых фантастических рассказов – беспросветно мрачный портрет Нью-Йорка, опустившегося до каннибализма. Он оказался настолько реалистичным, что его никто не брал четыре года, и только увлеченные усилия редактора данной антологии довели его до печати.

Теперь, двенадцать-тринадцать лет спустя, я отошел от буквальных изображений каннибализма к символическим отображениям вампиризма – пожалуй, своего рода здоровый прогресс мрачности. Все писатели, когда им дают свободу, возвращаются к своим одержимостям, и все их придуманные ситуации, даже самые гротескные, что-то говорят о человеческих взаимоотношениях. Если кажется, что я говорю, будто мы пожираем друг друга, буквально или фигурально, – что мы высасываем друг из друга силы, что мы практикуем вампиризм и каннибализм, – быть по сему. Под гротеском кроется его противоположность; за мрачностью каннибализма кроется видеосентиментальность: «Люди нуждаются в людях». Пусть и хотя бы чтобы пожирать.

Никаких извинений. Никаких оправданий. Просто рассказ, выдумка, фантазии о будущих временах и других мирах. Не больше.

«День марсиан»

Предисловие

О Фредерике Поле говорить либо ничего, либо начать и уже не останавливаться. Это сам редактор журнала Galaxy; это он в 1953-м задумал и редактировал заслуженно известную серию оригинальных антологий Star Science Fiction Stories; это он в соавторстве с Сирилом Корнблатом написал «Торговцев космосом»; это он составил антологию 1952 года «Дальше конца времени» (Beyond the End of Time), которая спасла от забвения «Сканнеры живут напрасно» Кордвайнера Смита; это он та гончая, что выследила доктора Лайнбергера – то есть Кордвайнера Смита – и вернула в область спекулятивной литературы; это он тот искатель талантов, что задал планку для всей фантастики от Ballantine Books; это он лектор, что рыщет по Соединенным Штатам, рассказывает о последних достижениях науки и между тем служит послом доброй воли от спекулятивной литературы; это он редактор, безжалостно зарезавший мой недавний блестящий рассказ на том основании, будто слова «контрацептив» и «гениталии» оскорбительны. Ну, никто не идеален.

Фред Пол – чрезвычайно высокий человек лет сорока пяти, проживает в пути между редакцией Galaxy на Хадсон-стрит и Ред-Банком, штат Нью-Джерси, – домом его семьи. В первом он думает о мире, что мы создаем для себя, а во втором исследует телепередачи, несущие семена этого будущего мира. Очевидно, его тревожит то, что он видит. О чем и говорит нижеследующий рассказ.

Всего пару слов о рассказе. В нем с самым элементарным, практичным подходом затрагивается ужасно сложная проблема: здесь иррациональная человеческая реакция сводится к как можно более общему знаменателю, чтобы увидеть в ней бессмыслицу, которой она и является. Это без пяти минут журналистика, но не дайте внешней простоте ввести себя в заблуждение: Пол бьет наповал.

День марсиан[32]

Фредерик Пол

Мотель был переполнен. Управляющий – мистер Мандала – к тому же превратил в мужское общежитие заднюю часть вестибюля. Этого, однако, было мало, и он велел цветным коридорным освободить чулан.

– Мистер Мандала, пожалуйста, – взмолился старший коридорный, перекрывая стоявший шум, – вы же знаете: мы сделаем все, что скажете. Но так нельзя, потому что, во-первых, у нас нет другого места для старых телевизоров, и, во-вторых, все равно больше нет коек.

– Ты споришь со мной, Эрнст. Я запретил тебе спорить со мной! – сказал мистер Мандала.

Он забарабанил пальцами по столу и обвел сердитым взглядом фойе. Там разговаривали, играли в карты и дремали по меньшей мере сорок человек. Телевизор бубнил сводки НАСА, на экране застыло изображение одного из марсиан, плакавшего в камеру крупными студенистыми слезами.

– Прекрати! – повысил голос мистер Мандала, повернувшись как раз вовремя, чтобы перехватить взгляд коридорного. – Я плачу тебе не за то, чтобы ты смотрел телевизор. Поди узнай, не нужно ли помочь на кухне.

– Мы были на кухне, мистер Мандала. Нас там не хотят.

– Иди, когда я тебе велю! И ты тоже, Берзи.

Он проводил взглядом удаляющиеся спины. Если бы и от собравшейся толпы можно было так легко отделаться!.. Сидели на каждом стуле, сидели даже на подлокотниках кресел; те, кому не хватило места, подпирали стены и переполняли бар, в соответствии с законом закрытый уже два часа. Судя по записям в регистрационной книге, здесь были представители почти всех газет, информационных агентств, радио и телевизионных компаний – ждали утренней пресс-конференции на мысе Кеннеди. Мистер Мандала мечтал о скорейшем наступлении утра. Ему претил сумасшедший муравейник в фойе, тем более – он не сомневался – что многие не были даже зарегистрированы.

Телеэкран теперь показывал возвращение Девятой станции с Марса. Никто не обращал внимания – запись повторяли уже третий раз после полуночи, и все ее видели. Но когда на экране появилась очередная фотография марсианина, один из игроков в покер оживился и рассказал «марсианский» анекдот.

Никто не рассмеялся, даже мистер Мандала, хотя некоторые шутки были отменны. Все уже порядком от них устали. Или просто устали.

Первые сообщения о марсианах мистер Мандала пропустил – он спал. Разбуженный звонком дневного управляющего, мистер Мандала подумал сперва, что это розыгрыш, а потом решил, что сменщик спятил – в конце концов, кому есть дело до того, что Станция-9 вернулась с Марса с какими-то тварями? Даже если это не совсем твари… Но когда выяснилось, сколько поступило заявок на места, он понял, что кому-то, оказывается, дело есть. Сам мистер Мандала такими вещами не интересовался. Прилетели марсиане? Что ж, чудесно! Теперь мотель полон, как, впрочем, все гостиницы вокруг мыса Кеннеди. Никак иначе мистера Мандала марсиане не волновали.

Экран потемнел, и тут же пошла заставка выпуска новостей. Игра в покер немедленно прекратилась.

Незримый диктор стал читать информационное сообщение:

– Доктор Хьюго Бейч, известный техасский ветеринар из Форт-Уэрта, прибывший поздно вечером для обследования марсиан на военно-воздушную базу Патрик, подготовил предварительный отчет, который только что передал нам представитель НАСА полковник Эрик Т. Уингертер…

– Добавьте звук!

К телевизору потянулись руки. Голос диктора на миг совсем пропал, затем оглушительно загремел:

– Марсиан, вероятно, можно отнести к позвоночным теплокровным млекопитающим. Осмотр выявил низкий уровень метаболизма, хотя доктор Бейч полагает это в некоторой степени следствием длительного пребывания в камере для забора проб. Никаких признаков инфекционных заболеваний нет, тем не менее обязательные меры предосторожности…

– Черта с два! – крикнул кто-то, скорее всего непоседа из «Си-Би-Эс». – Уолтер Кронкайт побывал в клинике…

– Заткнись! – взревела дюжина голосов, и телевизор вновь стал слышен:

– …завершает полный текст отчета доктора Хьюго Бейча, переданного полковником Уингертером.

Наступило молчание; затем диктор стал повторять предыдущие сообщения. Игра в покер возобновилась, когда он дошел до интервью с Сэмом Салливаном, лингвистом из Университета Индианы, и его выводов, что издаваемые марсианами звуки являются своего рода речью.

Что за чепуха? – подумал одурманенный и полусонный мистер Мандала. Он выдвинул табурет, сел и задремал.

Его разбудил взрыв смеха. Мистер Мандала воинственно расправил плечи и, призывая к порядку, затряс колокольчиком:

– Дамы! Господа! Пожалуйста! Четыре утра! Мы мешаем отдыхать другим гостям!

– Да, конечно, – сказал представитель «Си-Би-Эс», нетерпеливо подняв руку. – Еще только одну минутку. Вот, послушайте мой. Что такое марсианский небоскреб? Ну, сдаетесь?

– Что же? – спросила рыжая девица из «Лайф».

– Двадцать семь этажей подвальных квартир!

– У меня тоже есть загадка, – сказала девица. – Почему вера предписывает марсианке закрывать глаза во время полового акта? – Она выдержала паузу. – Упаси Господь увидеть, что мужу хорошо!

– Так мы играем в покер или нет?! – простонал один из картежников, но его жалоба осталась без внимания.

– Кто победил на марсианском конкурсе красоты?.. Никто! Как заставить марсианку забыть про секс?.. Жениться на ней!

Тут мистер Мандала громко рассмеялся и, когда подошедший репортер попросил спички, с легким сердцем протянул коробок.

– Долгая ночка, а? – заметил репортер, раскуривая трубку.

– Да уж! – с чувством согласился мистер Мандала. Всем этим радиокорреспондентам, журналистам и операторам, ждущим утреннюю пресс-конференцию, с удовольствием подумал он, еще предстоит сорокамильная поездочка по болотам. И зря. Потому что там они увидят не больше того, что показывают сейчас.

Один из картежников рассказывал длинный нудный анекдот о марсианах, носящих шубы в Майами. Мистер Мандала смотрел на гостей неприязненно. Если бы хоть некоторые ушли к себе спать, он мог бы попробовать выяснить, все ли присутствовавшие зарегистрированы. Хотя на самом деле никого уже все равно не разместить. Мистер Мандала зевнул и безучастно вперил взгляд в экран, пытаясь представить себе, как во всем мире люди смотрят телевизор, читают о марсианах в газетах, думают о них… На вид они не заслуживали никакого внимания – неуклюжие вялые твари с тусклыми глазками, еле ползающие на слабых плавниках, задыхающиеся от непривычных усилий в земном тяготении.

– Тупорылые увальни, – сказал один из репортеров курильщику трубки. – Знаете, что я слышал? Я слышал, будто космонавты держали их в заднем отсеке взаперти из-за вони.

– На Марсе вонь, должно быть, почти не ощущается, – рассудительно заметил курильщик. – Разреженная атмосфера.

– Не ощущается? Да они в восторге от нее! – Репортер кинул на стойку доллар. – Не дадите мелочь для автомата?

Мистер Мандала молча отсчитал десятицентовики. Самому ему не приходило в голову, что марсиане воняют, но лишь потому, что он об этом не задумывался. Если бы он поразмыслил хорошенько, то мог бы и догадаться.

Взяв монетку для себя, мистер Мандала подошел с журналистами к автомату с кока-колой. На экране показывали сделанную космонавтами расплывчатую фотографию низких угловатых зданий – по утверждению НАСА, «самый крупный марсианский город».

– Не знаю… – проговорил репортер, потягивая из бутылки. – Думаете, они разумны?

– Трудно сказать. Жилища строят, – пожал плечами курильщик трубки.

– Гориллы тоже.

– Безусловно. Безусловно. – Курильщик просиял. – О, кстати, это мне напоминает… У нас дома его рассказывают об ирландцах. Летит следующий корабль на Марс, и вдруг выясняется, что какая-то кошмарная земная болезнь уничтожила марсиан. Всех до единого. Эти тоже сдохли. Осталась только одна марсианка. Ну, все жутко расстроены, в ООН идут дебаты, заключают пакт против геноцида, а Америка выделяет двести миллионов долларов компенсации. В общем, чтобы раса совсем не вымерла, решают свести эту марсианку с человеком.

– Боже!

– Вот именно. Искали-искали, наконец нашли бедолагу Падди О’Шонесси и говорят ему: «Ступай в клетку к той марсианке. Тебе и дел-то, чтоб она забеременела». О’Шонесси отвечает: «А что я с этого буду иметь?» – и ему обещают… ну, золотые горы. Конечно, он соглашается. Но потом открывает дверь клетки, видит эту дамочку и давай скорей оттуда пятиться. – Курильщик поставил бутылку в ящик и состроил гримасу, показывая охватившее Падди отвращение. – «Святые угодники! – причитает он. – Мне такое и привидеться не могло!» – «Тысячи фунтов, Падди!» – уговаривают его. «Ну ладно, – вздыхает тот. – Но при одном условии». – «Каком же?» – «Вы должны пообещать, что дети будут воспитаны во Христе».

– Да, я слышал, – вяло сказал репортер. Ногой он случайно задел штабель и повалил четыре ящика пустых бутылок.

Этого мистер Мандала уже вынести не мог. Его терпение лопнуло. Он судорожно вздохнул и затряс колокольчиком:

– Эрнст! Берзи! Бегом сюда! – А когда из двери показался оливковокожий Эрнст с перекошенным от ужаса лицом, мистер Мандала яростно закричал: – Сто раз вам твердил, бестолочи, не оставлять полные ящики!

Коридорные убирали битое стекло, украдкой поднимая черные лица и боязливо поглядывая на мистера Мандала, а тот стоял над ними и трясся от злости, чувствуя, что журналисты смотрят на него с неодобрением.

* * *

Утром, когда гости с шумом и гамом грузились в автобусы, мистер Мандала, сдав дела дневной смене, с двумя бутылками охлажденной кока-колы подошел к Эрнсту.

– Тяжелая ночь, – сказал он, и Эрнст кивнул. Они сели, прислонились к стене, отгораживающей бассейн от дороги, и принялись смотреть на отъезжающих репортеров. Большинство из них так и не сомкнули глаз. Мистер Мандала критически покачал головой – столько суматохи из-за какой-то ерунды!

Эрнст щелкнул пальцами и улыбнулся:

– Мне рассказали марсианскую шутку, мистер Мандала. Как вы обратитесь к гигантскому марсианину, который мчится на вас с копьем?

– О черт, Эрнст! – вздохнул мистер Мандала. – Я обращусь к нему «сэр». Этому анекдоту сто лет. – Он зевнул, потянулся и задумчиво произнес: – Казалось бы, должны появиться новые… А все, что я слышал, были с бородой. Только вместо католиков или евреев – марсиане.

– И я заметил, мистер Мандала, – поддакнул Эрнст.

Мистер Мандала встал.

– Пожалуй, лучше идти спать, – посоветовал он. – Вечером эта орава может вернуться. Не понимаю зачем… Знаешь, что я думаю, Эрнст? Что через полгода о марсианах никто и не вспомнит. Их появление ни для кого ничего не меняет.

– Вы меня простите, мистер Мандала, – кротко сказал Эрнст, – но я не могу с вами согласиться. Для некоторых людей это меняет очень многое. Это чертовски многое меняет для меня.

Послесловие

Моим убеждением было и остается, что рассказ должен говорить сам за себя и что любые слова, которые автор прибавляет после завершения, – слабость, ложь или ошибка. Но одно я бы все-таки хотел сказать о причине, почему этот рассказ написан. Не для того, чтобы убедить, что причина хороша или что рассказ достигает задуманной цели, – это вы уже решили сами, как и положено. Но чтобы показать, насколько точно реальность повторяет искусство.

После написания рассказа я встретил священника из небольшого алабамского городка. Как и во многих церквях – не только в Алабаме, – он ломает голову над вопросом интеграции. И считает, что придумал, как решить – или хотя бы сгладить – эту проблему среди белых подростков в своей пастве: он рекомендует им читать фантастику в надежде, что они научатся, во-первых, сопереживать хотя бы зеленокожим марсианам, если не чернокожим американцам, и, во-вторых, тому, что все люди – братья… по крайней мере, перед лицом огромной вселенной, где, весьма вероятно, обитают существа, совсем на людей не похожие.

Мне нравится, как этот человек служит своему Богу. Хороший план. Должен сработать. Лучше бы ему сработать – или помоги Господь нам всем.

«Наездники пурпурных пособий, или Великий гаваж»

Предисловие

Филип Хосе Фармер – один из редких действительно хороших людей, что я встречал. Добрый человек в тех смыслах этого слова, что означают силу, справедливость и человечность. Еще он неубиваем. Его громили мастера – а он каким-то чудом всегда выходит из заварушек непобежденным. Его обманывали второсортные издатели, преступно подводили никчемные агенты, позорно игнорировали высокомерные критики, терзали Фурии Случая и Неудачи – и все равно, все равно он сумел выпустить пятнадцать книг такого выдающегося качества, что считается «писателем для писателей» в жанре, где зависть и ехидный крис под ребра – дело житейское.

Филу Фармеру уже около пятидесяти, это учтивый человек и ходячий кладезь знаний обо всем на свете – от археологии до ночных привычек сэра Ричарда Бертона[33] (не актера). Он гуляет по улицам, пьет кофе, курит сигареты, любит внуков. Но самое главное – пишет истории. Такие истории, как «Любящие», которые ворвались в область фантастики в выпуске Startling Stories 1952 года, как взрыв на фабрике свежего воздуха. До того как к этой теме примерился Фил Фармер, секс не выходил за рамки обложек Берги[34], где позировали юные дамы с пышными телесами и тугими корсетами. Он исследовал, кажется, все грани аномальной психологии, и с таким взрослым и экстраполирующим подходом, какой в 1951 году большинство редакторов и вообразить не могли. А тем, кто посмеет принизить это достижение – и это в жанре-то, где редакторов и знатоков никогда не смущало отсутствие гениталий у Кимбола Киннисона[35], – пусть примут к сведению, что до появления Фармера с его страстным творчеством все психологические исследования, какими мог похвастаться наш жанр, ограничивались рассказами доктора Дэвида Г. Келлера[36], – а они, прямо скажем, чуточку не дотягивают до уровня, скажем, Достоевского или Кафки.

Редактору запрещено проявлять фаворитизм. И все-таки мое восхищение рассказом, который вы сейчас прочитаете, мое изумление всеми пиротехническими экзерсисами, моя зависть перед богатством мысли и превосходством структуры вынуждают сказать просто: это не только самый длинный рассказ в книге – где-то 30 тысяч слов, – но и, по-моему, с большим отрывом самый лучший. Нет, давайте лучше скажем «самый мастерский». Это такая яркая жемчужина, что перечитывания и переосмысления раскрывают грань за гранью, вывод за выводом, радость за восторгом, которые в первый раз проглядывают лишь отчасти. Основы рассказа подробно разбирает сам Фил Фармер в своем блестящем послесловии, и пытаться изображать тут оригинального и глубокомысленного комментатора было бы нелепо. Он умеет прекрасно говорить сам за себя. Но все же воспользуюсь случаем, чтобы обратить внимание на три элемента творчества Фармера, которые, как мне кажется, надо развернуть дополнительно.

Во-первых, его смелость. Получая отказы от редакторов, недостойных даже носить за ним пенал, он все равно писал произведения, требовавшие немалого ума и разрушения предыдущих образов мышления. Хотя его творчество уже встречали непонимающими взглядами читатели, привыкшие к рассказам про пушистых розовых и беленьких зайчиков, он упрямо стремился к одному опасному видению за другим. Зная, что может порядочно зарабатывать на макулатуре, зная, что на глубокие и пугающие темы ответят только враждебностью и глупостью, он по-прежнему не предавал свой стиль, свои задумки – свою музу, если угодно.

Во-вторых, его неспособность поставить точку. Малейшая искорка концепции заводит его все дальше и дальше к таким выводам и следствиям, из которых писатели похуже выжимали бы тетралогии. Фармер наследует великой традиции оригинальных мыслителей. Для него нет слишком трудных загадок. Нет слишком причудливых мыслей, к которым он бы побоялся подступить с инструментарием логики. Нет слишком больших рассказов, слишком малопонятных персонажей, слишком далеких для исследования вселенных. Какая же трагедия, что, хотя Фармер на световые годы обгоняет второстепенные таланты, бесконечно созерцающих блох в своих бородатых репутациях, тот самый жанр, который он решил удостоить своим даром, его практически не замечает.

В-третьих, его стиль. Который никогда не повторяется. Который растет в геометрической прогрессии с каждым новым произведением. Который требует от читателя интеллектуальных челюстей, с какими вгрызаются в лучшее в литературе. Его творчество – это стейк, который надо тщательно прожевать и переварить; не пудинг из тапиоки, который можно выхлебать без труда.

Я уже вижу, что заболтался. Пусть читатель отнесет это на счет воодушевления редактора из-за нижеследующего рассказа. Рассказ, разумеется, прислан по личному заказу, как и все в книге. Но Фармер, закончив на 15 тысячах слов, обратился к редактору и спросил, нельзя ли его переписать, расширить – бесплатно, потому что идеям нужно вздохнуть свободнее. Естественно, он и получил доплату, и переписал рассказ. Но доплату слишком маленькую. Учтите оригинальность, дерзость и недрогнувший взгляд в завтрашний день. Дальнейшие выплаты должны быть в виде читательских отзывов. Не говоря уже о премиях «Хьюго», штучках шести, что будут отлично смотреться на каминной полке его квартиры в Беверли-Хиллз, будто для нее и отлиты. Умному достаточно.

Наездники пурпурных пособий, или Великий гаваж

Филип Хосе Фармер

Если бы Жюль Верн правда заглянул в будущее – скажем, в 1966 год н. э., – он бы испачкал свои штанишки. А уж 2166-й – о чем говорить!

Из неопубликованной рукописи Дедули Виннегана «Как я поимел Дядю Сэма и другие частные излияния»

Петух, который кукарекал наоборот

Великаны Бес и Под мелют его на хлеб.

Его ломаные кусочки всплывают в терпком вине сна. Огромные ноги давят глубинные виноградины ради инкубского причастия.

Он, как Саймон-простофиля[37], рыбачит в своей душе, будто левиафана – ведром.

Стонет в полусне, мечется, потеет темными океанами и стонет опять. Бес и Под, принимаясь за дело, ворочают каменные жернова пучинной мельницы, бормоча свое «Фи-фай-фо-фум». Глаза поблескивают рыже-красным, как кошачьи, зубы – тускло-белые цифры в мутной арифметике.

Бес и Под, сами простофили, деловито мешают метафоры, несамоосознанно.

Навозная куча и петушиное яйцо: поднимается василиск и издает первое кукареканье из трех, в милом приливе крови от зари – времени «Я-есмь-возбуждение-и-жесть»[38].

Оно растет и растет, пока вес и длина не объединяют силы, чтобы его изогнуть: еще не плачущая ива, сломанный тростник. Одноглазая красная головка свешивается за край кровати. Кладет свою челюсть без подбородка, а затем, когда набухает тело, соскальзывает вниз. Единооко поглядывает туда и сюда, архаически пошмыгивает по полу и направляется за дверь, оставленную открытой из-за ляпсуса сачкующих стражей.

Из-за громкого ржания из середины комнаты оно возвращается. Это игогочет трехногий осел, мольберт Баалов. На мольберте – «полотно»: неглубокий овальный таз из облученной пластмассы, особо обработанной. Полотно – семь футов[39] в высоту и восемнадцать дюймов в глубину. Внутри картины – сцена, которую надо завершить к завтрашнему дню.

И скульптура, и картина: фигуры рельефны, закруглены, одни расположены глубже других. Они горят светом изнутри – и из-за самосияющей пластмассы самого «полотна». Свет словно входит в фигуры, пропитывает их, а потом вырывается дальше. Свет бледно-красный – цвета зари, разбавленной слезами крови, гнева, чернил в колонке расходов в гроссбухе.

Эта – из его Собачьей серии: «Апёстол», «Схватка воздушных псов», «Собачья жизнь», «Псолнце», «Пес наоборот», «Филандрийский пес», «Песнь псин», «Охотник на псов», «Лежащий песик», «Пес под прямым углом» и «Импровизации на тему пса»[40].

Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли Бо и Гайавата пируют в таверне «Русалка». За окном видно, как Дедал на кносских валах запихивает ракету в задницу своему сыну Икару, чтобы запустить в знаменитый полет. В углу присел Ог, Сын Огня[41]. Он гложет кость саблезуба и рисует бизонов и мамонтов на заплесневелой штукатурке. Наклонилась над столиком барменша Афина – подает видным гостям нектар и крендельки. Позади пристроился Аристотель с козьими рогами. Он задрал ей юбку и кроет сзади. Пепел с сигареты, висящей в его ухмыляющихся губах, падает ей на юбку – и та начинает дымить. В дверях мужского туалета пьяный Бэтмен поддается давно подавлявшейся страсти и пытается уестествить своего Чудо-Мальчика. За другим окном – озеро, где по воде идет человек с позеленевшим от патины нимбом над головой. Позади него из воды торчит перископ.

Хватательный пенизмей обхватывает кисточку и начинает творить. Кисточка – это маленький цилиндр, насадка на шланге, который уходит в куполообразную машину. На другом конце цилиндра – отверстие. Ширину струи можно настраивать, подкручивая большим пальцем колесико на цилиндре. Цвет и оттенок краски, которую он выпускает мелкодисперсным туманом, или густой струей, или как угодно, настраиваются другими колесиками.

В ярости, хоботно, слой за слоем выстраивает он новую фигуру. Затем вдыхает густой аромат, роняет кисточку – и шасть за дверь и вдоль стены овального зала, выписывая каракули безногих созданий, надпись на песке: прочтут все, а поймут – немногие. Кровь кач-качается в одном ритме с жерновами Беса и Пода, подкармливая и бодря эту теплокровную рептилию. Но стены, заметив постороннюю массу и потустороннее желание, вдруг светятся.

Он стонет, и тогда половой полоз приподнимается и покачивается под флейту его желания о трахе без страха. Да не будет свет! Ночи будут его клоакой. Мчит мимо материной комнаты, ближайшей к выходу. Ах! Тихо вздыхает от облегчения, но свистит уж воздух в вертикальных упругих губах, объявляя об отбытии секспресса в Дезидерат.

Дверь стала архаичной – в ней появилась замочная скважина. Скорей! По наклону и прочь из дома через замочную скважину, на улицу. А на улице – дивиться девице: юная дева с фосфоресцентными серебристыми волосами что наверху, что внизу.

Быстрей на улицу, оплестись вокруг ее лодыжки. Она опускает взгляд с удивлением и потом – страхом. Ему это нравится: слишком желающих слишком много. Нашел одну на миллион на мили он.

Вверх по ее ноге, мягкой, как ушко котенка, и поперек межножного дола. Уткнуться в нежные крученые волоски и затем – сам себе Тантал – в обход легкого выгиба живота, поздоровавшись с пупком и нажав, чтобы позвонить выше, кружок-другой вдоль талии, застенчиво и украдчиво чмокнуть каждый сосок. И снова вниз, выступить в поход на венерин холм, дабы вонзить там флаг.

О, табу наслаждения, покущунство! Там младенец – уже рвется в действительность эктоплазма. Капля, яйцо – и залп по половым проходам плоти, готовой выхлебать счастливчика Микро – Моби Дика, который обгонит миллион миллионов братьев, – вжизньвливание сильнейшего.

Зал заполняется зычным хрипом. Жаркое дыхание холодит кожу. Он потеет. Набухший фюзеляж покрывается сосульками, провисает под весом льда, и катится вокруг туман, свистит мимо распорок, и скованы льдом элероны и элеваторы, и он быстро теряет вставоту. Выше, все выше! В тумане где-то впереди – Венерин городок; о Тангейзер, шли шлюх, бей в фанфароны, кричи карнавал, – я в крутом пике.

Материна дверь раскрылась. Жаба жирно жлобится в яйцеобразном дверном проеме. Словно меха, поднимает и опадает подгрудок; раззявлена беззубая пасть. Гиннунгагап. Раздвоенный язык выстреливает и сворачивается вокруг его уда-ва. Он вскрикивает обоими ртами и самотыкается туда-сюда. Пробегают волны отказа. Две перепончатые лапы вяжут дрыгающееся тельце узлами – сопливая бесформа.

Женщина дефилирует своими филеями дальше. Подожди меня! Наружу ревет поток, упирается в узел, ревет обратно, отлив сталкивается с потоком. Слишком много – и выход только один. Засим кончает, рушится водосвод, не видать Ноева ковчега или Евина ночлега; он сверхновит – прорыв миллионов поллюминисцентных ползучих метеоров, буря в стакане бытия.

Прошло царство межножье. Пах и живот замкнуты в затхлую броню, а сам он холодный, мокрый и дрожащий.

Патент бога на рассвет истекает

…дальнейшее произнес Альфред Мелофон Гласнарод, передача «Час отжиманий и кофе Северного сияния», канал 69В. Текст записан во время 50-й ежегодной демонстрации и конкурса Центра народного искусства. Беверли-Хиллз, уровень 14. Стихи Омара Вакхилида Руника – экспромт, если сделать скидку на размышления предыдущим вечером в непубличном доме «Личная вселенная», а отчего бы ее не сделать, если Руник из того вечера ничего не помнит. Несмотря на это, награжден Первым Лавровым Венком «А», учитывая, что Второго, Третьего и т. д. нет, венки классифицируются от «А» до «Я», боже, благослови нашу демократию.

Серо-розовый лосось плещет вверх по водопадам ночи

В нерестовый пруд завтрашнего дня.

Заря – красный рев лучезарного быка,

Что мчится за горизонт.

Фотонная кровь истекающей ночи,

Зарезанной солнцем-убийцей.

– и тому подобное, еще пятьдесят строк, перемежавшихся и прорежавшихся ликованием, аплодисментами, освистыванием, шипением и вскриками.

Чайб почти проснулся. Щурится в сужающуюся тьму, пока сон ревет прочь в подземный туннель. Щурится через едва приоткрытые веки на другую реальность: бодрствование.

– Отпусти детород мой! – стонет он в паре с Моисеем и, с мыслями о длинных бородах и рогах (с подачи Микеланджело), вспоминает прапрадеда.

Домкрат воли поднимает вежды. Он видит, как фидо покрывает стену напротив и изгибается на полпотолка. Рассвет, сей паладин солнца, бросает ему свою серую перчатку.

Канал 69В, ВАШ ЛЮБИМЫЙ КАНАЛ, местный лос-анджелесский, приносит вам рассвет. (Обман глубины. Ложный рассвет природы тенится благодаря электронам, образованными устройствами, образованными образованными людьми.)

Проснись с солнцем в сердце и песнью на губах!

Встрепенись под трогательные строки Омара Руника! Узри рассвет, как птиц на деревьях, как Бога, узри!

Гласнарод тихо читает строки под нарастающую «Анитру» Грига. Старый норвежец и не мечтал о такой публике – и слава богу. Молодой человек, Чайбиабос Эльгреко Виннеган, печалится своему липкому концу – спасибо недавнему гейзеру на нефтяных полях подсознательного.

– С седалища в седло, – говорит Чайб. – Сегодня мчит Пегас.

Он говорит, думает, живет в самом что ни на есть настоящем времени.

Чайб вылезает из кровати и поднимает ее в стену. Оставить кровать торчащей, мятой, как язык забулдыги, – нарушить эстетику комнаты, уничтожить тот изгиб, что есть отражение основ вселенной, повредить собственному творчеству.

Комната – большой овоид, а в углу – овоид малый: туалет и душ. Оттуда он выходит с видом гомеровского богоподобного ахейца: о массивных ногах, могучих руках, злато-бронзовой коже, голубых глазах, рыжих волосах – хотя безбородый. Телефон симулирует набат южноамериканской древесной лягушки, что он однажды слышал по Каналу 122.

– Сезам, откройся!

Inter caecos regnat luscus[42]

По фидо расползается лик Рекса Лускуса, поры кожи его подобны кратерам на поле боя Первой мировой войны. На левом его глазу черный монокль, вырванный с боем у худкритиков во время цикла лекций «Я люблю Рембрандта», канал 109. Ему хватает влияния подняться в списке ожидания на замену глаза, но он отказывается.

– Inter caecos regnat luscus, – говорит он, когда спрашивают, и часто – когда нет. – Перевод: «Среди слепых одноглазый – король». Вот почему я переименовался в Рекса Лускуса – то есть Одноглазого Короля.

Есть слух – порожденный самим Лускусом, – что, увидев произведение достаточно великого мастера, которое оправдывает фокальное зрение, он разрешает биослугам вставить ему искусственное белковое око. Еще ходят слухи, что скоро так он и сделает – открыв Чайбиабоса Эльгреко Виннегана.

Лускус смотрит жадно (он потеет наречиями) на пушок и выступающие края Чайба. Чайба в ответ распирает – не от похоти, а от гнева.

Лускус ласково улещает:

– Милый, я просто хотел убедиться, что ты уже встал и взялся за чрезвычайно важное дело дня. Ты обязан быть готов к премьере, обязан! Но теперь, увидев тебя, я вспоминаю, что еще не ел. Не хочешь ли со мной позавтракать?

– И что едим? – спрашивает Чайб. Он не ждет ответа. – Нет. Сегодня слишком много дел. Сезам, закройся!

Лик Рекса Лускуса угасает – лик козий, или, как он сам предпочитает выражается, лик Пана, фавна от мира искусств. Он даже истончил кончики своих ушей. Ну очень мило.

– Бе-е-е-е! – блеет гаснущему фантому Чайб. – Бе! Шарлатанство! В жизни не собираюсь лизать тебе жопу, Лускус, или позволять тебе лизать мою. Даже если лишусь гранта!

Снова звонит телефон. Появляется темное лицо Руссо Красного Ястреба. Нос орла, а глаза – осколки черного стекла. Широкий лоб стянут полоской красной ткани, что обхватывает прямые черные волосы, которые ниспадают на плечи. Рубашка – из оленьей кожи; на шее висят бусы. Он похож на индейца равнин, хотя Сидячий Бык, Бешеный Конь или самый благородный Римский Нос из них всех выставили бы его из племени взашей. Не потому, что были антисемитами – просто не смогли бы уважать воина, который впадает в ужас при виде лошади.

Рожденный Джулиусом Эпплбаумом, в День Именования он законно стал Руссо Красным Ястребом. Только что вернувшись из леса заново опервобыченным, теперь он наслаждается проклятыми притонами упадочной цивилизации.

– Как ты, Чайб? Все наши уже гадают, когда ты сюда приедешь?

– К вам? Я еще не завтракал, и у меня еще тысяча дел до выставки. Увидимся в полдень!

– Ты пропустил веселье вчера вечером. Какие-то чертовы египтяне щупали наших девок, но мы из них сделали ас-салями алейкум.

Руссо пропал, как последние краснокожие.

Стоит Чайбу подумать о завтраке, как свистит интерком. Сезам, откройся! Он видит свою гостиную. Клубится дым, слишком густой и яростный, чтобы с ним управился кондиционер. На дальнем конце овоида спят на плоске его сводные брат и сводная сестра. Заснули, заигравшись в маму-с-другом, рты раскрыты в блаженной невинности – прекрасны, как бывают прекрасны только спящие дети. Напротив их закрытых глаз – недреманное око, словно у монгольского циклопа.

– Разве они не милые? – говорит мама. – Дорогуши так умаялись, что тут и остались.

Стол круглый. Вокруг него собрались престарелые рыцари и леди – для очередной эпопеи туза, короля, королевы и валета. Их доспехи – лишь жир, слой на слое. Мамины брыли свисают, аки стяги в безветренный день. Ее груди расползаются и подрагивают на столе, по ним ходят волны и рябь.

– Жир транжир, – произносит он вслух, глядя на лоснящиеся лица, титанические титьки, завидные зады. Они воздевают брови. Какого черта теперь несет этот безумный гений?

– Твой сынок и правда отсталый? – спрашивает один из маминых друзей, и они смеются и дальше пьют пиво. Анджела Нинон, не желая упустить момент и решив, что Мама все равно скоро включит опрыскиватель, ссытся. Они смеются и над этим, и Вильгельм Завоеватель говорит:

– Я открываюсь.

– А я всегда открыта, – говорит Мама, и они визжат от смеха.

Чайба тянет плакать. Он не плачет, хотя с детства его приучали плакать, когда хочется.

От этого легче на душе – и посмотри на викингов, какими они были мужиками, а все равно рыдали, как дети, когда хочется

Цитата из популярной передачи «Что сделала мать?», канал 202

Он не плачет, потому что чувствует себя человеком, который только вспоминает мать, которую он любил и что скончалась в далеком прошлом. Его мать давно погребена под оползнем плоти. В шестнадцать лет у него была замечательная мать.

А потом она оставила его без денег.

СЕМЬЯ, ЧТО ДЕНЬГИ ЖЖЕТ, – ЭТО СЕМЬЯ, ЧТО РАСТЕТ

Из поэмы Эдгара Э. Гриста, канал 88

– Сынок, мне от этого выгоды нет. Я это делаю только потому, что люблю тебя.

И вдруг – жир, жир, жир! Куда она пропала? В сальные пучины. Исчезала, увеличиваясь в размерах.

– Сыночек, ты бы хоть со мной ссорился иногда.

– Ты лишила меня денег, мам. Но это ничего. Я уже большой мальчик. Просто ты не имеешь права думать, будто я захочу опять к этому вернуться.

– Ты меня больше не любишь!

* * *

– Что на завтрак, мам? – спрашивает Чайб.

– У меня хорошие карты, Чайби, – говорит мама. – Как ты сам не раз говорил, ты уже большой мальчик. Хотя бы сегодня приготовь себе завтрак сам.

– Зачем позвонила?

– Забыла, когда начинается твоя выставка. Хотела выспаться перед тем, как пойти.

– 14:30, мам, но идти не обязательно.

Накрашенные зеленые губы раскрываются, как гангрена. Она чешет нарумяненный сосок.

– О, но я сама хочу сходить. Не хочу пропускать художественные свершения родного сыночка. Как думаешь, тебе дадут грант?

– Если нет, нас ждет Египет, – говорит он.

– Эти вонючие арабы! – говорит Вильгельм Завоеватель.

– Виновато Бюро, а не арабы, – говорит Чайб. – Арабы переезжают сюда по той же причине, почему придется переехать нам.

Из неизданной рукописи Дедули:

«Кто бы мог подумать, что Беверли-Хиллз станет антисемитским?»

– Не хочу в Египет! – канючит мама. – Получи грант, Чайби. Не хочу отсюда уезжать. Я здесь родилась и выросла – ну, на десятом уровне, а когда переехала я, со мной перебрались и все мои друзья. Я не хочу уезжать!

– Не плачь, мам, – говорит Чайб, занервничав вопреки себе. – Не плачь. Правительство не может тебя заставить, ты же знаешь. У тебя есть права.

– Если хочешь дальше иметь плюшки, поедешь, – говорит Завоеватель. – Если только Чайб не выиграет грант. И я бы не стал его винить, если бы он даже не старался. Он не виноват, что ты не можешь отказать Дяде Сэму. У тебя есть и пурпур, и навар с картин Чайба. А тебе все мало. Ты тратишь быстрее, чем получаешь.

Мама яростно вопит на Вильгельма, и оба забывают о Чайбе. Он отключает фидо. К черту завтрак – поест потом. Последнюю картину на Праздник нужно закончить к полудню. Он нажимает на панель, и голая яйцеобразная комната открывается тут и там, оборудование выезжает, будто дар электронных богов. Зевксис бы психанул, а у Ван Гога началась бы трясучка, если б они только видели, по какому полотну, с какими палитрой и кистью работает Чайб.

В процессе рисования надо гнуть и складывать тысячи кусочков проволоки в разных формах на разной глубине картины. Проволока такая тонкая, что разглядеть ее можно только с увеличителями, а гнуть – исключительно тонкими пассатижами. Отсюда и его очки-консервы, и длинный, почти невидимый инструмент на первой стадии творения. После сотен часов кропотливого и терпеливого труда (любви) проволока на месте.

Чайб снимает очки, чтобы оценить общее впечатление. Затем покрывает проволоку из пульверизатора красками и оттенками по своему выбору. Краска высыхает в считаные минуты. Чайб подключает электрические проводники и нажимает на кнопку, пуская по проволочкам небольшой разряд. Те сияют под краской и – лилипутские фитили – пропадают в голубом дыме.

Результат – трехмерное произведение, твердые оболочки краски в несколько слоев. Оболочки разной толщины, но все такие тонкие, что, когда картину поворачивают под светом, свет доходит через верхний до внутреннего. Некоторые оболочки – лишь отражатели для усиления света, для заметности глубинных изображений.

На выставке картина будет на вращающемся пьедестале, вращаясь на 12 градусов левее и на 12 градусов от центра.

Вновь набат фидо. Чайб, матерясь, хочет его отключить. Это хотя бы не истерический зов интеркома от его матери. По крайней мере пока. Если она проиграется в покер, то скоро позвонит.

Сезам, откройся!

Гнев, разиня, воспой дядю Сэма[43]

Дедуля пишет в «Личных измышлениях»: «Двадцать пять лет после того, как я сбежал с двадцатью пятью миллиардами долларов, а потом якобы скончался от сердечного приступа, а меня снова выследил Фалько Аксипитер. Детектив НБ, звавшийся Фальконом Ястребом, когда только пришел в профессию. Что за эготист! И все-таки глаз как у орла, хватка хищника, и я бы содрогнулся, если бы не был уже слишком стар, чтобы бояться простых смертных. Кто ослабил путы и снял шлем? Как он напал на древний остывший след?»

Лик Аксипитера – как у страдающего от излишней подозрительности сапсана, который глядит всюду, когда воспарит, который заглядывает и в собственный анус, чтобы точно знать, что там не угнездилась скрывающаяся утка. Бледно-голубые глаза мечут взгляды, как ножи из рукава по мановению кисти. Глаза с шерлоковским вниманием не упускают ни пустячных, ни важных деталей. Голова вертится то туда, то сюда, уши подрагивают, ноздри расширяются и сужаются – весь сплошь радар, сонар и одар.

– Мистер Виннеган, прошу прощения за ранний звонок. Я вас не разбудил?

– Очевидно, что нет! – говорит Чайб. – Не трудитесь представляться. Я вас знаю. Вы ходите за мной хвостом уже три дня.

Аксипитер не краснеет. Мастер самоконтроля – если надо покраснеть, он это делает в глубине кишок, где никто не увидит.

– Если вы меня знаете, может, скажете, и почему я вам звоню?

– За дурака меня принимаете?

– Мистер Виннеган, я бы хотел поговорить о вашем прапрадедушке.

– Он мертв уже двадцать пять лет! – восклицает Чайб. – Забудьте вы его. И хватит беспокоить меня. Даже не пытайтесь получить ордер на обыск. Его не выдаст ни один судья. Мой дом – моя нелепость… я хотел сказать, крепость.

У него на уме только мама и как пройдет день, если Аксипитер скоро не уйдет. Но сначала надо закончить картину.

– Исчезните, Аксипитер, – говорит Чию. – Пожалуй, пожалуюсь на вас в BPHR. У вас наверняка есть фидо в вашей дурацкой шляпе.

Лицо Аксипитера невозмутимо и неподвижно, словно гипсовый рельеф бога-сокола Гора. Возможно, его кишки слегка пучит от газов. Если и так, он и от него избавится незаметно.

– Ну хорошо, мистер Виннеган. Но так просто вы от меня не отделаетесь. Ведь все-таки…

– Исчезните!

Интерком свист трижды. Три раза – значит, Дедуля.

– Я подслушивал, – произносит голос стодвадцатилетнего старика, слабый и глубокий, как эхо из гробницы фараона. – Хочу повидаться с тобой перед уходом. Если можешь уделить несколько минут Ветхому Деньгами[44].

– Всегда могу, Дедуля, – отвечает Чайб, преисполняясь любовью к старику. – Принести еды?

– Да, и для разума тоже

Der Tag. Dies Irae. Götterdammerung[45]. Армагеддон. Все и сразу. Пан или пропал. Да или нет. Столько звонков – и предчувствие, что будут еще. Что готовит конец дня?

ПАСТИЛКА СОЛНЦА СОСКАЛЬЗЫВАЕТ В БОЛЬНОЕ ГОРЛО НОЧИ

Из Омара Руника

Чайб идет к выпуклой двери, которая сдвигается в щели между стенами. Центр дома – овальная комната для семейных собраний. В первом квадранте, по часовой стрелке, – кухня, отделенная от семейной комнаты шестиметровыми ширмами-гармошками, расписанными сценами из египетских гробниц рукой Чайба – его слишком тонкий комментарий на качество современной еды. Границы семейной комнаты и коридора размечают семь тонких столбов по кругу. Между столбами – еще высокие ширмы-гармошки, написанные Чайбом в его период увлечения америндской мифологией.

Коридор тоже овального очертания; в него выходят все комнаты в доме. Всего их семь – сочетания «шесть спален – мастерская – студия – туалет – душ». Седьмая – кладовая.

Маленькие яйца внутри яиц побольше внутри великих яиц внутри мегамонолита на планетарной груше внутри овоидной вселенной (новейшая космогония указывает, что у бесконечности форма куриного плода). Господь созерцает бездну и хохочет где-то каждый триллион лет.

Чайб идет через коридор, проходит между двумя колоннами, вырезанными им же в стиле кариатид-нимфеток, и попадает в семейную комнату. Мама косится на сына, который, на ее взгляд, на всех парах мчится к безумию, если уже не примчался. А отчасти виновата она сама: не стоило поддаваться отвращению и по прихоти лишать его всего. А теперь она толстая и некрасивая – о боже, какая же она толстая и некрасивая. Какие уж тут большие или даже малые шансы начать заново.

Ничего удивительного – твердит она себе, вздыхая, с обидой, в слезах, – что Чайб отказался от любви к матери ради чужих, упругих, фигуристых удовольствий молодых девушек. Но отказаться и от них?.. Он же не педик. Эти глупости он бросил в тринадцать. Так откуда вдруг целомудрие? Он не любит даже форниксатор, что она могла бы понять, если и не одобрить.

О боже, где же я ошиблась? И затем: со мной-то все в порядке. Это он сходит с ума, как его отец – кажется, звали его Рэли Ренессанс, – и его тетушка, и его прапрадед. Это все искусство и радикалы, Юные Редисы, с которыми он так носится. Он слишком творческий, слишком чувствительный. О боже, случись что с моим мальчиком – и мне придется отправляться в Египет.

Чайб знает, о чем она думает, – потому что она часто повторяла это вслух и не способна думать больше ни о чем другом. Он огибает круглый стол, не сказав ни слова. Рыцари и леди нафталинного Камелота взирают на него из-за пивной завесы.

На кухне он открывает овальную дверку в стене. Берет поднос с едой в накрытых чашечках и тарелках; все завернуто в пластик.

– Не поешь с нами?

– Не ной, мам, – отвечает он и возвращается к себе, за сигарами для Дедули. Дверь засекает, усиливает и передает зыбкий, но узнаваемый эйдолон эпидермальных электрических полей в механизм активации, поражается. Чайб слишком расстроен. Поверх его кожи бушуют магнитные мальстремы, искажая спектральную конфигурацию. Дверь чуть окатывается, задвигается, снова передумывает, катается туда-сюда.

Чайб пинает дверь – и ее заедает окончательно. Он решает, что придется отправить видео– или голосовой сезам. Беда в том, что у него маловато юнитов и купонов, на стройматериалы не хватит. Он пожимает плечами и идет по изгибающемуся одностенному коридору, останавливается перед дверью Дедули, скрытой от гостиной кухонными ширмами.

Ибо пел он о свободе,

Красоте, любви и мире,

Пел о смерти, о загробной

Бесконечной, вечной жизни,

Воспевал Страну Понима

И Селения Блаженных.

Дорог сердцу Гайаваты

Кроткий, милый Чайбайабос[46].

Чайб читает пароли нараспев; дверь отодвигается.

Полыхает свет – желтоватый свет с красным отливом, творение Дедули. Заглянуть в выпуклую овальную дверь – как заглянуть в глазное яблоко безумца. У Дедули – посреди комнаты – белая борода, ниспадающая до бедер, и белые волосы, льющиеся до тыльной стороны колен. Хоть его наготу могут скрыть борода и волосы – и сейчас он не на людях, – он в шортах. Дедушка старомоден, что простительно человеку недюжинной дюжины десятков лет.

Как и Рекс Лускус, он одноглаз. Улыбается он своими зубами, выращенными из пересаженных тридцать лет назад корней. Из уголка полных красных губ торчит большая зеленая сигара. Нос широкий и расплющенный, словно на него тяжело наступили. Лоб и щеки широкие – возможно, из-за примеси оджибве в крови, хотя он рожден Финнеганом и даже потеет по-кельтски, с ароматом виски. Голову держит высоко, а его серо-голубой глаз – словно озеро на дне допотопной ямы, остаток растаявшего ледника.

В общем и целом у Дедули лицо Одина, когда тот возвращается от Источника Мимира, гадая, не слишком ли высокую цену заплатил. Или же лицо обветренного, обтесанного Сфинкса в Гизе.

– На тебя глядят сорок столетий истерии, если перефразировать Наполеона, – говорит дедушка. – Скала веков. «А что такое человек?» – вопрошает новый Сфинкс, когда Эдип разгадывает вопрос старого, но ничего не меняет, потому что уже породил другого из своего рода – умника с вопросом, на который еще никто не нашел ответ. И может, даже к лучшему.

– Ты говоришь странно, – замечает Чайб, – но мне нравится.

Улыбается Дедуле, любит его.

– Ты сюда прокрадываешься каждый день не столько из любви, сколько ради знаний и мудрости. Я видел все, слышал все и передумал тоже немало. Я долго путешествовал перед тем, как найти прибежище в этой комнате четверть века назад. И все же именно заточение стало величайшей одиссеей.

Старый маринатор[47]

– зову я себя. Маринад мудрости, пропитанный уксусом пересоленного цинизма и затянувшейся жизни.

– Ты так улыбаешься, будто у тебя только что была женщина, – поддразнивает Чайб.

– Нет, мальчик мой. Силу своего стержня я утратил уж тридцать лет назад. И благодарю за это бога, ведь он избавил меня от искушения блуда – не говоря уже о мастурбации. Однако у меня осталась другая сила, а значит, место для других грехов, причем даже тяжелее.

Не считая греха полового совокупления, парадоксально включающего в себя грех полового извержения, у меня хватало и других причин не просить Древнюю Черную Магическую Науку об уколах, чтобы преисполниться жизнью вновь. Я был слишком стар, чтобы привлекать молодых девушек чем-то, кроме денег. И еще слишком поэт, любитель красоты, чтобы любоваться морщинистыми опухолями своего поколения или нескольких до моего.

Так-то, сын мой. Мой язычок вяло болтается в колоколе секса. Динь-дон, динь-дон. Многовато дона, но плоховато с динем.

Дедуля смеется глубоким смехом – львиный рев со вспорхом голубей.

– Я лишь посланник древних, стряпчий давно скончавшихся клиентов. Не славить пришел я Цезаря, а хоронить[48], и мое чувство справедливости вынуждает признать и грехи прошлого. Я заскорузлый старик, в узилище, как Мерлин в его дереве. Залмоксис, тракийский бог-медведь, в спячке в пещере. Последний из Семи Спящих.

Дедуля идет к торчащей из потолка тонкой пластиковой трубе и опускает складные рукоятки окуляра.

– Перед нашим домом завис Аксипитер. Учуял что-то неладное в Беверли-Хиллз, 14-й уровень. Неужто Великан Виннеган еще жив? Дядя Сэм – как диплодок, которого пнули под зад. Сигнал доходит дот мозга двадцать пять лет.

На глаза Чайба наворачиваются слезы.

– О боже, Дедуль, – говорит он, – не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– А что может случиться со стодвадцатилетним стариком, не считая отказа мозга или почек?

– Со всем уважением, Дедуль, – говорит Чайб, – но ты еще коптишь небо.

– Зови меня жерновами Ид, – отвечает дедушка. – Мука из нее печется в странной печи моего эго – хоть о ней уже никто и не печется.

Чайб улыбается сквозь слезы.

– В школе учат, что каламбуры – это примитивно и вульгарно.

– Что хорошо Гомеру, Аристофану, Рабле и Шекспиру, то хорошо и для меня. К слову о примитивном и вульгарном: встретил тут намедни вечером твою матушку в коридоре, до начала их игры в покер. Я как раз выходил из кухни с бутылкой. Она чуть не упала в обморок. Но быстро оправилась и сделала вид, что меня не заметила. Может, решила, что увидела привидение. Но сомневаюсь. Она бы уже трепалась об этом по всему городу.

– Она могла рассказать своему врачу, – говорит Чайб. – Она видела тебя и несколько недель назад, помнишь? Могла и упомянуть к слову, когда жаловалась на свои так называемые головокружения и галлюцинации.

– А старые костоправы, зная семейную историю, позвонили в НБ. Возможно.

Чайб заглядывает в окуляр перископа. Поворачивает его, вращает колесики настройки на рукоятках, опускает циклопов на конце трубы снаружи. Аксипитер рыщет у скопления семи яиц, где каждое стоит на широкой тонкой изогнутой ветви-мостике, торчащей от центрального пьедестала. Аксипитер поднимается по ступенькам к мостику, ведущему к двери миссис Эпплбаум. Дверь открывается.

– Видимо, подловил ее вне форниксатора, – говорит Чайб. – А ей-то наверняка одиноко; по фидо она с ним говорить не захочет. Боже, она толще мамы!

– Отчего бы и нет? – говорит дедушка. – Мистер и миссис Обыватели сидят на заду день напролет, пьют, едят и смотрят фидо: мозги разжижаются, а тела расплываются. В наше время Цезарь без труда окружил бы себя толстыми друзьями. И ты ешь, Брут?

Впрочем, комментарий Дедули не подходит к миссис Эпплбаум. У нее дырка в голове, а люди с зависимостью от форниксатора толстеют редко. Они сидят или лежат весь день и часть ночи, пока иголка в форниксе мозга производит небольшие электрические разряды. С каждым разрядом тела захватывает неописуемый экстаз – удовольствие намного выше, чем от еды, питья или секса. Это незаконно, но правительство не тревожит пользователей, если только не хочет от него чего-то еще: у форниксов редко бывают дети. У двадцати процентов ЛА в черепе просверлены дырки для доступа иголок. Зависимость – у пяти процентов; они чахнут, редко едят, из растянутых мочевых пузырей сочится яд в кровоток.

– Мои брат с сестрой наверняка замечают тебя, когда ты прокрадываешься на церковную службу, – говорит Чайб. – Они не могли?..

– Они тоже принимают меня за привидение. В наше-то время! Впрочем, уже неплохо, что они верят хоть во что-то, пусть и в суеверие.

– Тебе лучше больше не ходить в церковь.

– Церковь да ты – вот и все, что еще поддерживает во мне жизнь. Но грустный был день, когда ты сказал, что не можешь уверовать. Из тебя бы вышел хороший священник – со своими изъянами, конечно, – а у меня была бы своя служба и исповедальня прямо в этой комнате.

Чайб молчит. Он ходил на уроки и службы, чтобы порадовать дедушку. Церковь была яйцевидной морской раковиной, в которой, если поднести к уху, слышался только отдаленный рев бога, уходящий, как отливная волна.

ДРУГИЕ ВСЕЛЕННЫЕ МОЛЯТ О БОГАХ,

и все же Он слоняется в поисках работы у этой.

Из рукописи Дедули

За перископ встает Дедуля. Смеется:

– Налоговое бюро! Я-то думал, его давно распустили! У кого еще остался такой доход, чтобы о нем стоило сообщать? Как думаешь, не работают ли они только ради меня одного? Не удивлюсь.

Он подзывает Чайба обратно, наставив перископ в центр Беверли-Хиллз. Чайб смотрит между семияйцевыми кладками на разветвленных пьедесталах. Видит часть центральной площади, гигантские овоиды ратуши, федеральные бюро, Народный центр, часть массивной спирали, где установлены культовые сооружения, и дору (от слова «пандора»), где люди на пурпурном пособии получают продукты по делу, а люди с дополнительным доходом – безделицы. Виден конец большого искусственного озера: на нем плавают лодки и каноэ, рыбаки.

Облеченный пластиковый купол, накрывший кладки Беверли-Хиллз, – небесно-голубой. Взбирается к зениту электронное солнце. Видна пара белых и реалистичных картинок облаков, даже клин гусей в миграции на юг, слабо слышится их перекличка. Довольно реалистично – для тех, кто ни разу не был за стенами ЛА. Но Чайб провел два года в Корпусе всемирной реабилитации и сохранения природы – КВРСП – и знает разницу. Он чуть было не решил дезертировать вместе с Руссо Красным Ястребом и влиться к неоамериндам. Потом хотел стать егерем. Но тогда бы ему в конце концов пришлось застрелить или арестовать Красного Ястреба. К тому же просто не хотелось быть сэмщиком. А еще больше всего на свете хотелось рисовать.

– А вот и Рекс Лускус, – говорит Чайб. – У него берут интервью перед Народным центром. Ну и толпа.

Пеллюсидарный прорыв[49]

Вторым именем Лускуса должно было быть Конкурент. Человек великой эрудиции и пронырливости Улисса, с привилегированным доступом к Библиотеке компьютера Большого ЛА, – он всегда обходил своих коллег.

Он же учредил школу критики «Движуха».

Когда Лускус объявил название своей новой философии, Прималюкс Рескинсон, его главный соперник, провел обширное исследование. И торжествующе объявил, что Лускус перенял выражение из устаревшего сленга середины двадцатого века.

На следующий же день Лускус заявил в фидо-интервью, что Рескинсон – неглубокий исследователь, но чего от него еще ожидать.

На самом деле слово «движуха» пришло из языка готтентотов. У них это значило «исследовать» – то есть наблюдать, пока что-нибудь да не заметишь в своем объекте; в данном случае – в художнике и его произведениях.

Критики выстроились к новой школе в очередь. Рескинсон подумывал покончить с собой, но взамен обвинил Лускуса, что он поднялся по лестнице успеха через постель.

Лускус ответил по фидо, что его личная жизнь – личная, а Рескинсон – на грани нарушения ее тайны. Впрочем, Рескинсон заслуживал усилий не больше, чем нужно, чтобы прихлопнуть комара.

– Что это еще за «комар»? – вопрошали миллионы зрителей. – Вот бы этот яйцеголовый говорил попроще, чтобы мы понимали.

Голос Лускуса на минуту становится тише, пока переводчики объясняют слово, только что получив записку от наблюдателя, раскопавшего его в энциклопедии фидо-станции.

Лускус еще два года ездил на новизне школы «движухи».

А затем вновь утвердил свой пошатнувшийся престиж благодаря философии Абсомогущего Человека.

И стала она такой популярной, что Бюро культурного развития и досуга потребовало на полтора года ежедневный час для вступительной программы абсомогущества.

Комментарий Дедули Виннегана в «Личных измышлениях»:

Что сказать об Абсомогущем Человеке, этом апофеозе индивидуальности и полного психосоматическоого развития, демократическом уберменше в том виде, как его рекомендует Рекс Лускус, сексуально одностороннем? Бедный старый Дядя Сэм! Старается втиснуть переменчивость своего народа в единую стабильную форму, чтобы ими управлять. И в то же время поощряет всех и каждого развивать врожденные способности – будто они есть! Бедный старый длинноногий, хлипкобородый, мягкосердый, твердолобый шизофреник! Воистину левая рука не знает, что творит правая. На самом деле и правая рука не знает, что делает правая.

«Что сказать об Абсомогущем Человеке? – ответил Лускус председателю на четвертой сессии „Лусковских лекций“. – Как он противоречит современному цайтгайсту? А он не противоречит. Абсомогущий Человек – императив нашего времени. Он должен явиться, чтобы воплотить Золотой мир. Как можно иметь Утопию без утопийцев, Золотой мир без людей со стальной волей?»

Лускус дал речь о Пеллюсидарном прорыве в Памятный день и прославил Чайбайабоса Виннегана. И заодно сильнее всего посрамил своих конкурентов.

– Пеллюсидарный? Пеллюсидарный? – бормочет Рескинсон. – О боже, что теперь выдумала наша фея Динь-Динь?

– В двух словах не объяснишь, почему я зову гениальный подход Виннегана именно так, – продолжает Лускус. – Для начала позвольте зайти издалека.

Из Арктики в Иллинойс

– Итак, однажды Конфуций сказал, будто медведь на Северном полюсе не может пёрнуть, не подняв бурю в Чикаго.

Под этим он имел в виду, что все события, все люди взаимосвязаны нерушимой паутиной. Что делает один, пусть самое незначительное, отдается по нитям и затрагивает каждого.

Хо Чун Ко, сидя перед своим фидо на 30-м уровне Лхасы, Тибет, говорит жене:

– Этот белый дурень все перепутал. Конфуций в жизни такого не говорил. Сохрани нас Ленин! Еще позвоню ему и устрою головомойку.

Жена отвечает:

– Давай переключим канал. Сейчас идет «Пай-Тинг-Плейс» и…

Нгомбе, 10-й уровень, Найроби:

– Здешние критики – кучка черных сволочей. А вот возьми Лускуса – он бы вмиг разглядел мой гений. Завтра же с утра подаю на эмиграцию.

Жена:

– Хоть меня бы спросил, хочу я ехать или нет! А как же дети… мама… друзья… собака?.. – и так далее всю безльвиную ночь самосиятельной Африки.

– …бывший президент Радинов, – продолжает Лускус, – назвал наше время «Веком Подключенного Человека». Немало вульгарных насмешек прозвучало по поводу этого, по моему мнению, проницательного оборота. Но Радинов не имел в виду, что наше общество – это некая «человеческая гирлянда». Он имел в виду, что электрический ток современного общества бежит по цепи, к которой подключены все мы. Это Век Полной Взаимосвязи. Провиснет хоть один провод – и закоротит нас всех. И все ж неоспоримо: жизнь без индивидуальности не стоит того, чтобы ее проживать. Каждый человек должен быть гапакс легоменон…[50]

Рескинсон вскакивает с кресла и кричит:

– А я знаю этот оборот! В этот раз ты попался, Лускус!

От волнения он падает в обморок – симптом распространенного наследственного порока развития. А когда приходит в себя, уже и лекции конец. Он подскакивает к устройству записи, чтобы послушать, что пропустил. Но Лускус аккуратно избежал определения Пеллюсидарного прорыва. До него он дойдет в другой лекции.

Дедуля у окуляра присвистывает.

– Чувствую себя астрономом. Планеты на орбите нашего дома – солнца. Вот Аксипитер, ближайший, – Меркурий, хоть он и не бог воров, а их заклятый враг. Далее Бенедиктина – твоя нервная Венера. Жесткая, жесткая, жесткая! Сперматозоиды размозжат свои белые головушки об эту каменную яйцеклетку. Уверен, что она беременна?

Вон и твоя Мама в убийственном наряде – вот бы уже кто-нибудь взял и убил. Мать-Земля, что движется к перигею правительственной лавочки тратить твои накопления.

Дедушка упирается потверже, будто на палубе во время качки, черно-голубые вены на его ногах толстые, как удушающие лозы на стволе древнего дуба.

– Краткое отступление от роли герра доктора Штерншайсдрекшнуппе[51], великого астронома, к роли дер унтерзеебут-капитана Залпен фон Пли. А! Фнофь фижу дас пароход, дайн Мама, виляет, качается, волнуется в морях алкоголя. Утрачен курс; пасует компас. Колеса вращаются в воздухе. Кочегары орудуют в поте лица, разжигая беспечно печи беспокойства; топят, пока она топится в вине. Винты запутаны в неводах невроза. И большой белый кит – проблеск в черных пучинах, но быстро всплывает, намерен пробить ее корму – велика, не промахнешься. Обреченная посудина – как не оплакать. И не сблевать в отвращении.

Первая торпеда – огонь! Вторая торпеда – огонь! Бабах! Мама дает крен; рваная пробоина в корпусе, но не та, о которой ты подумал. И пошла на дно, опускается носом, как и подобает хорошей фелляционистке, а огромная корма вздымается в воздух. Буль-буль! На семь литров накилялась!

Засим вернемся из-под воды в открытый космос. Из таверны только что показался твой лесной Марс, Красный Ястреб. И Лускус – Юпитер, одноглазый Всеотец Искусств, если простишь смешение скандинавской и римской мифологий, – окруженный роем спутников.

Экскреция есть горький элемент доблести

Лускус говорит фидо-журналистам:

– Под этим я имею в виду, что Виннеган, как и любой творец, будь то великий или нет, творит искусство, которое есть в первую голову самобытная секреция, а также экскреция. Экскреция в первоначальном смысле: избавление от лишнего. Творческая экскреция, личная экскреция. Знаю, мои уважаемые коллеги еще посмеются над такой аналогией, а потому вызываю их на фидо-дебаты, когда им будет удобно.

Доблесть же в том, что творец осмеливается показать общественности, что он произвел из себя. Горечь же в том, что в свое время творца могут отвернуть или неверно понять. А также в страшной войне бессвязных или хаотичных элементов внутри самого творца, часто взаимопротиворечащих, которые он обязан объединить в уникальную сущность. Поэтому я и говорю – «личная экскреция».

Фидо-репортер:

– Правильно ли мы понимаем, что все – это огромная куча говна, но искусство неожиданно его преображает во что-то золотое и просвещающее?

– Не совсем. Но уже тепло. Я уточню и разовью свою мысль на следующей лекции. Сейчас я хочу поговорить о Виннегане. Иные творцы показывают нам только поверхность: они фотографы. Но поистине великие показывают внутреннюю суть объектов и существ. Однако Виннеган первым проявил больше одной внутренности в одном произведении искусства. Его изобретение – высотно-рельефная многоуровневая техника – прозревает подземные слои за слоями.

Прималюкс Рескинсон, громко:

– Великая чистка лука живописи!

Лускус – спокойно, когда улегается смех:

– В каком-то отношении метко сказано. Великое искусство, как и лук, повергает в слезы. Однако ж свет в картинах Виннегана – не просто отражение: свет всасывается, переваривается и затем преломляется далее. Каждый ломаный луч показывает не аспекты фигур в глубинах, а цельные фигуры. Я бы даже сказал – миры.

Я зову это Пеллюсидарным прорывом. Пеллюсидар – полый центр нашей планеты, описанный в ныне позабытом романтическом фэнтези писателя двадцатого века, Эдгара Райса Берроуза, создателя бессмертного Тарзана.

Рескинсон стонет и снова едва не лишается сознания:

– Пеллюсидарный! От слова «пеллюцид»! Лускус, каламбурящий ты эксгуматор!

– Герой Берроуза проник под кору Земли и открыл внутри другой мир. В некоторых отношениях он противоположность внешнего: континенты там, где на поверхности – моря, и наоборот. Точно так же Виннеган открыл внутренний мир – аверс общественного образа, что излучает Обыватель. И, как герой Берроуза, он вернулся с ошеломительной историей о психических угрозах и исследованиях.

И как литературный герой обнаружил Пеллюсидар, заселенный людьми каменного века и динозаврами, так и мир Виннегана, хоть совершенно современный, с одной стороны, архаичный – с другой. Кромешно чистый. И все же в сиянии виннегановского мира мы видим зло и непостижимое пятно черноты – в Пеллюсидаре ему параллельна крошечная застывшая луна, отбрасывающая леденящую и неподвижную тень.

И я не просто включаю «пеллюцид» в слово «Пеллюсидар». Однако «пеллюцид» означает «отражающий свет всеми поверхностями одинаково» или же «пропускающий свет без рассеивания или искажения». Картины Виннегана делают ровно наоборот. Но – под ломаным и перекошенным светом – внимательный наблюдатель увидит первобытную ясность, размеренную и понятную. Этот свет объединяет все разрывы и многие уровни, этот свет я имел в виду в предыдущей лекции об «эпохе подключенного человека» и полярном медведе.

При ближайшем рассмотрении зритель это заметит – почувствует, так сказать, фотонную дрожь сердцебиения виннегановского мира.

Рескинсон едва не падает в обморок. С улыбкой и черным моноклем Лускус похож на пирата, только что захватившего груженный золотом испанский галеон.

Дедушка, все еще за окуляром, продолжает:

– А вот и Мариам ибн Юсуф, египетская крестьянка, о которой ты рассказывал. Это твой Сатурн – отдаленный, царственный, холодный – и в парящей и вращающейся разноцветной шляпе, что сейчас в моде. Кольца Сатурна? Или нимб?

– Она прекрасна, и из нее выйдет замечательная мать моих детей, – говорит Чайб.

– Шик Аравийский. Вокруг твоего Сатурна ходит две луны – матушка и тетушка. Спутницы! А ты говоришь, из нее получится хорошая мать! Хорошая жена! Она хоть умная?

– Не глупее Бенедиктины.

– Значит, тупая как пробка. Умеешь ты выбирать. Откуда знаешь, что ты в нее влюблен? За последние полгода ты был влюблен раз двадцать.

– Я люблю ее. И точка.

– Это пока новая не появится. Ты вообще можешь любить что-то кроме своих картин? Бенедиктина ведь сделает аборт, да?

– Не сделает, если я ее отговорю, – говорит Чайб. – По правде говоря, она мне уже даже не нравится. Но у нее мой ребенок.

– Покажи-ка, что там у тебя между ног. Да вроде мужик. А я уж засомневался – такое безумие хотеть детей.

– Ребенок – это чудо, чтобы потрясти секстиллионы неверных.

– Уж точно лучше мыши. Но ты разве не знаешь, что размножение вызывает у Дяди Сэма раздражение? Пропустил всю пропаганду? Ты где был всю жизнь?

– Мне пора, Дедуля.

Чайб целует старика и возвращается к себе, заканчивать картину. Дверь по-прежнему отказывается его признавать – и он звонит в правительственный ремонт, только чтобы узнать, что все мастера – на Народном фестивале. Из дома он выходит, пылая от ярости. Колышутся и покачиваются стяги и воздушные шарики на искусственном ветру, поднятом специально по случаю, а у озера играет оркестр.

Дедуля провожает его взглядом из перископа.

– Бедолага! Болею его болью. Хочет ребенка – вот у него все внутри переворачивается от того, что бедолага Бенедиктина хочет сделать аборт. Часть его боли – хоть он и сам не замечает – отождествление с обреченным младенцем. Его мать делала аборт бессчетное число раз – ну или как минимум много. Кабы не милость божья, быть ему одним из них – очередным ничем. Он хочет, чтобы и у этого ребенка был шанс. Но ничего не может поделать, ничего.

И вот еще одно его ощущение, общее с большей частью человечества. Он знает, что запорол свою жизнь – или что-то ее поломало. Это знает любой мыслящий человек. Это подсознательно осознает даже самый самовлюбленный недоумок. Но ребенок, прелестное создание, безупречный чистый лист, несуществующий ангел – это новая надежда. Вдруг он не запорет ее. Вдруг ребенок вырастет и станет здоровым-уверенным-рассудительным-добродушным-самоотверженным-любящим мужчиной или женщиной. «Не то что я или сосед», – клянется гордый, хоть и опасливый родитель.

Чайб все это думает и клянется, что этот ребенок будет другим. Но, как и все, только себя обманывает. Отец и мать у ребенка одни, но дядь и теть – триллионы. И не только современники – но и покойные. Даже если Чайб сбежит в глушь и самолично воспитает дитя, он вложит ему в голову свои подсознательные убеждения. Малыш вырастет с мнением и мировоззрением, о которых сам отец и не подозревает. К тому же при воспитании в одиночестве человек из ребенка получится совсем уж необычный.

А если Чайб вырастит его в этом обществе, тот неизбежно переймет хотя бы часть мнений своих друзей, учителей и так далее и тому подобное.

Так что выкинь из головы желание сделать нового Адама из своего чудесного, распираемого от потенциала дитяти, Чайб. Если он вырастет хотя бы сколько-то разумным, то только благодаря твоей любви и дисциплине, и кругу общения, и благословлению при рождении нужным сочетанием генов. То есть теперь твой сын или дочь – и воин, и любовник.

Что одному – кошмар, другому – влажные сны

Дедуля говорит:

– Беседовал тут недавно с Данте Алигьери – и он рассказывал, каким адом глупости, жестокости, извращений, атеизма и откровенного зла был шестнадцатый век. А после девятнадцатого он и вовсе лепетал, не в силах подобрать подходящую брань.

А уж от нашего века у него подскочило давление, пришлось подсыпать ему успокоительное и отправить на машине времени с медсестрой. Она внешне напоминала Беатриче и сама по себе могла быть для него лучшим лекарством – кто знает.

Дедуля хихикает, вспоминая, как Чайб в детстве верил, когда он рассказывал о своих гостях из машины времени – таких звездах, как Навуходоносор, царь травоедов[52]; Самсон, мастер загадок бронзового века и бич филистимлян; Моисей, укравший бога у своего кенийского зятя и всю жизнь боровшийся с обрезанием; Будда, Первый Битник; трудолюбивый Сизиф, в отпуске от катящихся камней; Андрокл и его приятель – Трусливый Лев из страны Оз; барон фон Рихтгофен, красный барон Германии; Беовульф; Аль Капоне; Гайавата; Иван Грозный и сотни других.

Пришло время, когда Дедуля заволновался и решил, что Чайб стал путать фантазию с действительностью. Сердце кровью обливалось от мысли о признании мальчишке, что все эти чудесные истории выдуманы – главным образом, чтобы учить его истории. Это же как сказать, что Санта-Клауса не бывает.

А потом, признаваясь внуку, Дедуля заметил, что Чайб с трудом прячет улыбку, и понял, что теперь его черед стать жертвой розыгрыша. Чайб ни разу не верил в россказни или же поумнел без большой травмы. И тогда оба посмеялись, а Дедуля так и продолжал рассказывать о своих визитерах.

– Машин времени не бывает, – говорит Дедуля. – Нравится или нет, мой дорогой Минивер Чиви[53], а жить надо в своем времени.

Машины работают на фабричных уровнях, в тишине, которая прерывается только болтовней махаутов. Огромные трубы на дне морей засасывают воду и ил. Те автоматически летят по трубопроводу на десять производственных уровней ЛА. Неорганические элементы преобразуются в энергию, а потом в вещества для питания, питья, лекарств и артефактов. Вне городских стен осталось немного земледелия или скотоводства, но людям всего хватает в избытке. Искусственные, но при этом точные копии органики – кто отличит?

Больше нигде не бывает голода и нужды, разве что у добровольных изгнанников, скитающихся в лесах. А еду и вещи доставляют в пандоры и распределяют между получателями пурпурных пособий. Пурпурные пособия. Рекламный эвфемизм, намекающий на королевские семьи и божественное право. Заслуживаешь его уже только тем, что родился.

Другие эпохи приняли бы нашу за горячечный сон, но зато у нашей есть преимущества, неизвестные другим. Для борьбы с переселением и безродностью мегалополис поделился на маленькие сообщества. Человек может всю жизнь прожить на одном месте, потому что ни в чем не нуждается. А с этим приходит провинциализм, мелкий патриотизм и враждебность к посторонним. Отсюда кровавые межгородские драки подростковых банд. Зловредные и повсеместные сплетни. Конформизм и соблюдение местных нравов.

Зато у граждан мелких городков есть фидо, чтобы видеть, что творится в любом уголке мира. Вперемешку с мусором и пропагандой, которые правительство считает полезными для людей, хватает сколько угодно превосходных передач. Можно получить эквивалент докторской степени, не переступая порог.

Настал новый Ренессанс, расцвет искусств, сравнимый с расцветами в Афинах времен Перикла и городах-государствах в Италии времен Микеланджело или Англии времен Шекспира. Парадокс. Сейчас больше безграмотных, чем в любой момент человеческой истории. Но и больше грамотных. И знатоков латыни больше, чем во времена Цезаря. Мир эстетики приносит чудесные плоды. И чудесных чудил, разумеется.

Чтобы разбавить провинциализм и заодно предотвратить международные войны, ввели мировую политику гомогенизации. Это добровольный обмен частями населения между странами. Заложники во имя мира и братской любви. Граждан, которые не довольствуются пурпурным пособием или считают, что найдут счастливую долю в другом месте, поощряют к эмиграции денежными выплатами.

В одних отношениях – Золотой мир, в других – кошмар. А что тут нового? Такова любая эпоха. Нашей пришлось иметь дело с перенаселением и автоматизацией. Как еще было решать задачу? Все тот же буриданов осел (хотя в нашем случае осел тот еще козел), что и всегда. Буриданов осел умирал с голоду, потому что не мог выбрать, какую из двух одинаковых куч еды съесть.

История: pons asinorum[54], где люди – ослы на мосту времен.

Нет, эти два сравнения неправильные и несправедливые. Это Гобсонов конь, единственный выбор – животное в ближайшем стойле. Цайтгайст скачет вперед, и дьявол заберет отстающих!

Авторы манифеста Тройной революции в середине двадцатого века угадали многое. Но умолчали о том, что сделает с обывателем отсутствие работы. Они-то верили, что все люди равны в развитии творческих склонностей, что все смогут заняться искусством, ремеслами, хобби или образованием ради образования. Те авторы не увидят «недемократичную» действительность: только десяти процентам населения – и это с натяжкой – от рождения дано создавать что-то стоящее или хотя бы отдаленно интересное. Ремесло, хобби, пожизненные исследования – все это быстро бледнеет, и человек возвращается к выпивке, фидо и разврату.

Отцы, оставшись без самоуважения, оторвались от семьи – кочевники в степях секса. Главной фигурой в семье становится мать – с большой буквы «М». Она тоже может развлекаться, но заботится о детях; почти все время рядом. А при отце с маленькой буквы – отсутствующем, слабом или равнодушном – дети часто становятся извращенцами.

Отдельные черты нашего времени можно было спрогнозировать. К примеру, сексуальная вседозволенность – хотя никто не мог представить, насколько далеко она зайдет. Но никто не предвидел и секту панаморитов, хоть Америка всегда плодила безумные маргинальные секты, как жаба – головастиков. Вчерашний мономан – сегодняшний мессия, и Шетли с его учениками пережил годы гонений, а их учения теперь неотъемлемы от нашей культуры.

Дедуля вновь наставляет перекрестье перископа на Чайба.

– Вот он, мой прекрасный внук, несет дары грекам. До сих пор сему Геркулесу не удалось очистить свои психические авгиевы конюшни. И все же он еще может преуспеть, это раздолбайский Аполлон, этот «Эдипус Бес». Ему повезло больше, чем многим его современникам. У него был отец, пусть и тайный – чудной старикашка, скрывающийся от так называемого правосудия. В сем чертоге он познал любовь, дисциплину и великолепное образование. Еще ему повезло иметь профессию.

Но Мама слишком много тратит и зависима от азартных игр – этот грешок лишает ее гарантированного дохода. Я считаюсь мертвым, поэтому не получаю пурпурное пособие. Чайбу приходится все это наверстывать, продавая или выменивая свои картины. Лускус помог ему с известностью, но так же легко может и предать. Да и денег от картин все равно не хватает. В конце концов, деньги – не основа нашей экономики, это редкое вспомогательное средство. Чайбу нужен грант – но он ничего не получит, если не согласится спать с Лускусом.

Но Чайб отвергает Лускуса из принципа. Не хочет ложиться под первого встречного ради карьеры. К тому же Чайб замечает кое-что неправильное и глубоко заложенное в нашем обществе. Прав он или нет, но для него это важно.

А значит, Чайб может отправиться в Египет. Но что тогда будет со мной?

Не задумывайся обо мне или матери, Чайб. Что бы ни случилось. Не поддавайся Лускусу. Помни предсмертные слова Синглтона, директора Бюро переселения и реабилитации, который застрелился, так и не свыкнувшись с новыми временами.

«Что, если человек обретет весь мир, но лишится собственной задницы?»

И тут Дедуля видит, как его сын, шагавший понурив голову, вдруг распрямился. И видит, как Чайб пускается в пляс – короткий импровизированный шафл и затем несколько оборотов. Очевидно, что Чайб радостно вопит. Прохожие довольно улыбаются.

Дедуля стонет, а потом смеется:

– О боже, задорная сила молодости, непредсказуемые перепады от черной тоски к ярко-рыжей радости! Пляши, Чайб, пляши до упаду! Будь безумно счастлив – хоть на миг! Ты еще молод, еще клокочет в тебе необоримая надежда! Так пляши, Чайб, пляши!

Он смеется и утирает слезу.

«Сексуальное толкование атаки легкой бригады»[55]

– такая увлекательная книга, что доктор Йесперсен Джойс Бафименс, психолингвист Бюро групповой реконфигурации и интеркоммуникабельности, никак не может оторваться. Но долг зовет.

– Редис необязательно «красный», – наговаривает он в диктофон. – Юные Редисы назвались так потому, что редис – это радикула, а значит, радикален. Есть тут отсылки и к корням, и к тому, что хрен редьки не слаще. И несомненно, «бредис» – диалектизм Беверли-Хиллз для отвратительного, мятежного и социально невоспитанного человека.

И все же я бы не назвал Юных Редисов левыми: они олицетворяют нынешнее неприятие текущей Жизни в Целом и при этом не предлагают свою радикальную политику реконструкции. Они орут на то, Как Все Устроено, будто обезьяны на деревьях, но от них не дождешься конструктивной критики. Они хотят разрушать, не задумываясь о том, что делать после разрушений.

Короче говоря, они символизируют нытье и ворчание среднего гражданина, а отличаются разве что организованностью. Таких групп, как они, тысячи в одном ЛА и наверняка миллионы – по всему миру. У них было нормальное детство. Вообще-то они родились и выросли в одной кладке – это одна из причин, почему я отобрал их для исследования. Что за явление создало десять творческих людей, которые воспитаны в семи домах Зоны 69–14 примерно в одно время, практически росли вместе, поскольку их отправляли вместе в ясли в кладке, где матери присматривали за детьми по очереди, что… на чем я остановился?

Ах да, нормальная жизнь, одна школа, друзья-приятели, обычные несерьезные сексуальные отношения между собой, вступали в подростковые банды и участвовали в довольно кровавых сражениях с вествудской и другими бандами. Однако все десятеро отличались интеллектуальным любопытством и проявили себя в творчестве.

Предполагалось (и может быть правдой), что отец одного из них – это таинственный незнакомец, Рэли Ренессанс. Это возможно, но недоказуемо. В то время Рэли Ренессанс проживал в доме миссис Виннеган, но при этом проявлял необычную активность во всей кладке и, собственно, во всех Беверли-Хиллз. Откуда он, кем был и куда пропал – до сих пор не известно, несмотря на тщательный розыск нескольких агентств. У него не было ни удостоверения, никаких других документов, и все же долгое время его не трогали. Похоже, у него что-то было на начальника полиции Беверли-Хиллз, а то и на кого-то из местных федеральных агентов.

Два года он прожил с миссис Виннеган, а потом пропал из виду. По слухам, он уехал из ЛА в племя белых неоамериндов, иногда зовущихся индейцами-осеменолами.

Но вернемся к Юным (а нет ли здесь каламбура с Юнгом?) Редисам. Они бунтуют против отцовского образа Дяди Сэма, которого и любят, и ненавидят. «Дядя» («unkle») в их подсознании, разумеется, связан с «unco» – это шотландское слово означает «странное», «необыкновенное», «причудливое», указывая нам, что их отцы были для них непонятными чужаками. Все родом из семей, где отец отсутствовал или был малозаметен, – увы, очень распространенное явление в нашей культуре.

Я и сам не знал родного отца… Туни, это потом сотри. Также «unco» означает «вести» или «предчувствие», и это указывает, что несчастные молодые люди с нетерпением ждут новостей о возвращении своих отцов и, возможно, надеются на примирение с Дядей Сэмом – то есть, опять же, их отцами.

Дядя Сэм. Сэм – сокращение от «Сэмюэль», от «Шмуэль» на иврите, то есть «имя Божье». Все Редисы – атеисты, хотя отдельные – в особенности Омар Руник и Чабайабос Виннеган – получали религиозное образование в детстве (панаморитское и римско-католическое соответственно).

Восстание юного Виннегана против Бога и против католической Церкви наверняка усугублено тем, что в детстве мать заставляла его пить из-за хронического запора сильные слабительные – катартики. Наверняка он ненавидел учить катехизис, когда рвался пойти играть. И конечно, то чрезвычайно значительное и оставившее глубокую травму происшествие, когда ему вставляли катетер. (Его детский отказ испражняться будет проанализирован в следующем отчете.)

Дядя Сэм, Фигура Отца. «Фигура» – каламбур такой очевидный, что не буду и утруждаться его толкованием. А еще, пожалуй, есть связь с фигой, в смысле, «фигу тебе!» – это можно найти в «Аду» Данте, какой-то итальянец в Аду говорит: «Фигу тебе, Господи», закусив большой палец в древнем жесте непокорности и неуважения. Хм-м? Кусать большой палец – инфантильная черта?

«Сэм» – тоже многослойный каламбур с участием фонетически, орфографически и полусемантически связанных слов. Важно отметить, что юный Виннеган не терпит, когда его называют «дорогим» – «dear»; заявляет, что мать называла его «дорогим» так часто, что его уже тошнило. И все-таки для него это слово имеет глубокое значение. Например, замбар – азиатский олень («deer»!) с рогами, у которых по три отростка. (Отметим и сходство «зам» – «сэм».) Очевидно, три отростка для него символизируют манифест Тройной революции – историческое начало нашей эпохи, которую Чайб, по его словам, так ненавидит. Также три отростка – архетип Святой троицы, против которой Юные Редисы часто кощунствуют.

Следует отметить, что в этом данная группа отличается от других исследованных. Остальные кощунствуют нечасто и слабо, в соответствии с превалирующим сегодня слабым, даже бледным религиозным духом. Еретики сильны, только когда сильны верующие.

А еще «сэм» говорит о «самостоятельности», которую Редисы провозглашают на поверхности, внутреннее желая соответствовать нравам.

Возможно – хотя в этом данный анализ может ошибаться, – «Сэм» связан с самехом, пятнадцатой еврейской буквой (Сэм! Эх!). По старой английской традиции, которую Редисы могли усвоить в детстве, пятнадцатая буква латинского алфавита – это «о». В алфавитной таблице в моем словаре (новый учебный словарь Вебстера, 128-е издание) латинская «о» находится в той же строке, что и арабский «дад». А также еврейский «мем». Так мы имеем двойную связь с отсутствующим и вожделенным Отцом (дад – «dad» – папа) и давящей Матерью (или «мем»).

С греческим омикроном в той же горизонтальной строке что-то ничего не придумывается. Но только дайте срок, тут нужен научный подход.

Омикрон. Да это же маленькая «о»! У строчного омикрона яйцевидная форма. Маленькое яйцо – это оплодотворенная сперма их отца? Утроба? Базовый элемент современной архитектуры?

«Сэм Хилл» – архаическое англоязычное название Ада. Дядя Сэм – это Сэм Хилл от отцов? Лучше вычеркни, Туни. Может, эти высокообразованные юнцы и читали об этом устаревшем обороте, но подтвердить это невозможно. Не хочу говорить о связях, из-за которых меня потом поднимут на смех.

Посмотрим-посмотрим. Сямисен. Японский музыкальный инструмент с тремя струнами. Снова Манифест Тройной революции и троица. Троица? Отец, Сын и Дух Святой. Мать – презренная фигура; не Дух, а Духота? А может, и нет. Убери, Туни.

Сямисен. Сын Сэма?[56] А это естественным образом перетекает к Самсону, который обрушил храм на филистимлян и себя. Эти ребята говорят о том же. Смешно. Напоминает меня самого в их возрасте, пока я не повзрослел. Последнее вычеркни, Туни.

Самовар. Русское слово, «сам варит». Нет никаких сомнений, что Редисы варятся в своем кружке и кипят от революционного пыла. И все-таки в глубине своей больной психики понимают, что Дядя Сэм – их любящий Отец-Мать, что он о них печется. Но заставляют себя его ненавидеть – то есть «сами варят себя».

«Сэмлет» – молодой лосось. Вареный лосось – желтовато-розового или бледно-красного цвета, почти цвета редиса – по крайней мере, в их подсознании. «Сэмлет» равен Юным Редисам; они считают, что варятся в великой скороварке современного общества.

Как тебе такая фрилая мраза – то есть милая фраза, Туни? Прослушай, внеси указанные правки, пригладь шероховатости – сама знаешь как – и шли начальнику. А мне уже пора. Опаздываю на ужин с мамой, она очень огорчается, если я не прихожу вовремя.

А, и постскриптум! Рекомендую установить за Виннеганом пристальное наблюдение. Его друзья выпускают психический пар в болтовне и выпивке, но он вдруг изменил характер поведения. Впадает в долгое молчание, бросил курить, пить и секс.

Заработок – дело благородное,

даже в эти времена. У верхушки нет возражений против баров в частной собственности у граждан, которые оплатили все лицензии, прошли все проверки, вывесили все предупреждения и подкупили местных политиков и начальника полиции. Поскольку для баров нет ни подходящих условий, ни больших сдающихся зданий, устраиваются они в домах самих хозяев.

«Личная вселенная» – любимое местечко Чайба, отчасти потому, что незаконное. Когда Дионис Гобринус не смог прорваться через заслоны, рогатки, колючую проволоку и ловушки официальных процедур, он махнул рукой на лицензию.

Он открыто пишет название поверх математических уравнений, украшавших фасад дома ранее. (Этот профессор математики в Университете Беверли-Хиллз – 14, Аль-Хорезми Декарт Лобачевский, ушел с работы и снова сменил имя.) Атриум и несколько спален переделаны для выпивки и веселья. Египетских посетителей не бывает – возможно, из-за сверхчувствительности к тем красочным сантиментам, которыми завсегдатаи расписывают внутренние стены.

АТУ АБУ

МУХТАР – СЫН НЕПОРОЧНОЙ СОБАКИ

СФИНКС – СВИН

КРАСНОЕ МОРЕ – НЕ ЗАБУДЕМ, НЕ ПРОСТИМ!

У ПРОРОКА ФЕТИШ – ВЕРБЛЮДЫ

У кое-кого из авторов отцы, деды и прадеды и сами подвергались схожим оскорблениям. Но их потомки целиком ассимилировались: беверли-хиллзцы до мозга костей. Такова природа человека.

Гобринус, кряжистый куб с ножками, стоит за стойкой – квадратной в протесте против овоидов. Над ним – большая табличка:

Что одному мед, другому – пуассон[57]

Гобринус тысячу раз расшифровывал этот каламбур, не всегда к удовлетворению слушателя. Достаточно сказать, что Пуассон – математик и что распределение Пуассона близко к биномиальному распределению, когда число испытаний растет, а вероятность успеха в отдельном испытании мала.

Когда посетитель напивается так, что ему больше не наливают, его вышвыривают из бара на фоне свирепой вспыльчивости и губительности Гобринуса, который кричит: «Пуассон! Пуассон!»

Друзья Чайба, Юные Редисы, сидят за восьмиугольным столом, приветствуют его, и его слова подсознательно перекликаются с оценкой их недавнего поведения федеральным психолингвистом.

– Чайб монах! Чайбовый, как никогда! Наверняка пришел на чашечку чайба! Выбирай!

Встречает его и Мадам Трисмегиста, сидящая за столиком в форме печати Соломоновой. Она уже два года жена Гобринуса – рекорд потому, что если он бросит и ее, то она его зарежет. А еще он верит, будто она может своими картами влиять на его судьбу. В наш век просвещения гадалки и астрологи процветают. Наука идет вперед, а невежество и суеверие скачут по флангам и кусают науку за зад своими большими темными зубищами.

Сам Гобринус – этот доктор наук, светоч знаний (по крайней мере, до недавней поры) – в Бога не верит. Но уверен, что звезды сложатся для него пагубно. По странной логике он считает, будто женины карты управляют звездами; ему неизвестно, что гадание по картам и астрология – области совершенно разные.

А чего еще ждать от человека, который заявляет, будто вселенная асимметрична?

Чайб машет Мадам Трисмегисте и идет к другому столику. Там сидит

Типичная интимейджер

– Бенедиктина Серинус Мельба. Высокая, худая, с узкими лемурьими бедрами и стройными ногами, но большой грудью. В волосах – черных, как зрачки ее глаз, – пробор посередине, а сами они приклеены надушенным спреем к черепу и заплетены в две длинные косы. Косички лежат на голых плечах и сцеплены под горлом золотой брошкой. После брошки (в форме музыкальной ноты) косы снова расходятся, окружая каждую грудь. Затем их закрепляет очередная брошка, и они расстаются, чтобы встретиться под брошкой за спиной и вернуться для встречи на животе. Там их снова держит брошка, а двойной водопад черно ниспадает на ее юбку, у которой форма колокола.

Лицо густо накрашено зеленым и аквамариновым, с родинкой в виде четырехлистного клевера и топазовыми блестками. На ней желтый лифчик с искусственными розовыми сосками; с лифчика свисают кружевные ленточки. Талию окружает ярко-зеленый полукорсет в черных розочках.

Поверх корсета, скрывая его наполовину, – проволочное сооружение, покрытое розовой тканью. Оно тянется назад, образуя этакий полуфюзеляж или длинное птичье оперенье: на нем даже есть длинные желтые и алые искусственные перья.

Колышется ее прозрачная юбка в пол. Юбка не прячет ни трусики в желтую и темно-зеленую полоску, с подвязками и кружевными оборками, ни белые бедра, ни черные сетчатые чулки с зелеными узорами в форме музыкальных нот. Туфли – ярко-голубые, с топазными каблуками.

Бенедиктина одета для пения на Народном празднике; не хватает только шляпки. Но она все-таки пришла сегодня пожаловаться, среди прочего, на то, что Чайб заставил ее отменить выступление и утратить шанс на великую карьеру.

Она с пятью девушками, от шестнадцати до двадцати одного, и все пьют Би (сокращение от «бормотучки»).

– Можем поговорить наедине, Бенни? – спрашивает Чайб.

– Зачем? – Ее голос – прелестное контральто, изуродованное интонацией.

– Ты меня сюда вызвала, чтобы устроить публичную сцену, – говорит Чайб.

– Господи, а какие еще бывают сцены? – визжит она. – Вы на него посмотрите! Хочет поговорить со мной на– едине!

Тут-то он и понимает, что она боится остаться с ним наедине. Больше того – в принципе, не в состоянии быть наедине. Теперь он понял, почему она требовала оставлять дверь спальни открытой, когда ее подружка Бела была в пределах слышимости. Обоюдной.

– Ты обещал только пальцем! – кричит она. Показывает на чуть округлившийся живот. – У меня будет ребенок! Ты, поганая сладкоречивая извращенная сволочь!

– Это неправда, – говорит Чайб. – Ты говорила, что не против, что ты меня любишь.

– «Люблю»! «Люблю», говорит! Я будто понимала, что несу, когда перевозбудилась! Но я точно не говорила, что ты мне можешь присунуть! Никогда не говорила, никогда! А потом что ты сделал?! Что ты сделал! Боже мой, да я неделю ходить не могла, сволочь!

Чайб обливается потом. Не считая бетховенской «Пасторали» из фидо, в баре тихо. Его друзья лыбятся. Гобринус стоит к ним спиной и хлещет скотч. Мадам Трисмегиста тасует карты и пердит слезоточивым коктейлем пива и лука. Подружки Бенедиктины смотрят на свои флуоресцентные ногти, длинные, как у мандаринов, или прожигают его взглядами. Ее боль и негодование – их боль и негодование, и наоборот.

– Я не могу принимать таблетки. Мне от них плохо, и глаза болят, и месячные задерживаются! И ты это знаешь! И я терпеть не могу механические утробы! И в любом случае ты мне соврал! Ты сказал, что сам на таблетках!

Чайб понимает, что она себе противоречит, но урезонивать ее было бесполезно. Она в ярости, потому что беременна; сейчас она не хочет утруждать себя абортом – и жаждет мести.

Но как, гадает Чайб, как ее угораздило забеременеть в ту ночь? Это бы не удалось ни одной женщине, даже самой фертильной. Наверняка она залетела до или после. И все же клянется, что это случилось в ту ночь, в ночь, когда он был

Рыцарь пылающего пестика, или пена, пена на просторе[58]

– Нет, нет! – плачет Бенедиктина.

– Почему нет? Я люблю тебя, – говорит Чайб. – Я хочу на тебе жениться.

Бенедиктина кричит, а ее подруга Бела отзывается из коридора:

– Что такое? Что случилось?

Бенедиктина не отвечает. Ее трясет от гнева, как в ознобе, она выбирается из кровати, оттолкнув Чайба. Бежит в маленькое яйцо ванной комнаты в углу, он – за ней.

– Надеюсь, ты не сделаешь то, о чем я думаю?.. – говорит он. Бенедиктина стонет:

– Ты пронырливый никчемный сукин сын!

В ванной она опускает часть стены, которая становится полкой. На полке примагничены донышком флакончики. Она достает длинную тонкую банку сперматоцида, присаживается и вставляет ее себе. Нажимает на кнопку на дне – и та пенится с шипящим звуком, который не заглушить даже телу.

На миг Чайб парализован. Затем орет.

Бенедиктина кричит:

– Не приближайся, бредис!

Из двери в спальню доносится робкое:

– У тебя все нормально, Бенни?

– Я ее сейчас отнормалю! – ревет Чайб.

Он подскакивает и срывает с полки банку темпоксидного клея. На него Бенедиктина укладывает парики – и он может выдержать все, если его не размягчить особым растворителем.

Бенедиктина и Бела вопят хором, когда Чайб подхватывает Бенедиктину и опускает на пол. Она борется, но он все же покрывает клеем банку, кожу и волосы вокруг.

– Ты что творишь? – кричит она.

Он зажимает кнопку на донышке до упора и заливает дно клеем. Бенедиктина вырывается, но он крепко прижимает ее руки к телу и не дает откатиться от него и сдвинуть банку внутрь или наружу. Чайб считает про себя до тридцати – а потом еще раз до тридцати, чтобы клей точно застыл. Отпускает.

Пена клокочет между ее ног, и сбегает по ногам, и расползается по полу. Жидкость в неразрушимой и непробиваемой банке находится под огромным давлением, а в контакте с воздухом пена невероятно расширяется.

Чайб снимает с полки растворитель и сжимает в руке, чтобы она не отняла. Бенедиктина вскакивает и замахивается на него. Хохоча, как гиена в палатке с веселящим газом, Чайб закрывается от удара и отталкивает ее. Поскользнувшись на пене – уже по лодыжку, – Бенедиктина падает и скользит на заду из ванной, позвякивая банкой по полу.

Она поднимается на ноги и только тогда осознает, что наделал Чайб. Из нее вырывается крик – и она следует за ним. Она приплясывает, вырывая из себя банку, крики растут в громкости с каждой попыткой и итоговой болью. Затем Бенедиктина разворачивается и выбегает из комнаты – ну или пытается. Она поскальзывается; на пути – Бела; они сцепляются и выезжают из спальни вместе, разворачиваясь в дверях, как в пируэте. Плещется пена, и они напоминают Венеру с подругой, выходящих из пузырящихся волн Кипрского моря.

Бенедиктина отталкивает Белу, но только лишившись плоти под длинными и острыми ногтями подруги. Бела отлетает спиной обратно в дверь, навстречу Чайбу. Она старается удержать равновесие, как конькобежец-новичок. Без толку – и она скользит мимо Чайба с воплями, на спине, задрав ноги.

Чайб осторожно скользит босиком по полу, задерживается у кровати забрать свою одежду, но одеться все-таки мудро решает снаружи. Он выходит в круглый зал как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бенедиктина ползет мимо одной из колонн, отделяющих коридор от атриума. Ее родители – два бегемота средних лет – все еще сидят на плоске с пивными банками в руках: глаза распахнуты, рты разинуты, тела мелко дрожат.

Чайб с ними даже не прощается. Но тут зацепляется краем глаза за их фидо и понимает, что родители переключились с ВНЕШ. на ВНУТР. – и на спальню Бенедиктины. Отец и мать наблюдали за Чайбом с их дочерью, и по не совсем улегшемуся состоянию отца очевидно, что ему ужасно интересно это шоу – лучше чего угодно по внешнему фидо.

– Ах вы извращенцы! – ревет Чайб.

Бенедиктина уже рядом с ними, на ногах, и лепечет, рыдает, показывает на банку и тычет пальцем в Чайба. В ответ на его рев родители вздымаются с плоска, будто два левиафана из пучин. Бенедиктина бежит на него – руки вытянуты, пальцы с длинными ногтями изогнуты, лик – горгоны Медузы. За ней остается след взбешенной ведьмы, спешат по пене отец с матерью.

Чайб врезается в столб, рикошетит и скользит, не в силах остановить свой поворот во время маневра. Но все-таки удерживается на ногах. А вот мама с папой падают с грохотом, сотрясающим даже этот прочный дом. Они вскакивают, вращают глазами и ревут, как всплывающие гиппопотамы. Бросаются на него по отдельности: мать теперь визжит, ее лицо, хоть и заплывшее жиром, – лицо Бенедиктины. Папа обходит колонну с одной стороны, мама – с другой. Бенедиктина выруливает из-за другой колонны, придерживаясь за нее рукой, чтобы не упасть. Она оказывается между Чайбом и выходом.

Чайб врезается в стену коридора там, где еще нет пены. Бенедиктина бежит на него. Он бросается на пол и перекатывается между колоннами в атриум.

Мама с папой сталкиваются. «Титаник» встречает свой айсберг – и оба идут ко дну. Скользят к Бенедиктине на лицах и брюхах. Она их перескакивает, роняя на них пену.

Уже очевидно: уверения правительства, что банки хватает на сорок тысяч доз смерти для спермы, или на сорок тысяч сношений, оправданны. Пена – всюду, по лодыжку, местами по колено, и продолжает хлестать.

Бела распростерлась на спине на полу атриума, воткнувшись головой в мягкие складки плоска.

Чайб медленно поднимается и ненадолго замирает, озирается: колени подогнуты, готов отскочить от угрозы, но надеется, что не придется, потому что ноги обязательно подведут.

– Стоять, грязный ты сукин сын! – ревет папаша. – Я тебя убью! Как ты мог так поступить с моей дочерью!

Чайб следит, как тот переворачивается, будто кит в бурном море, и пытается подняться на ноги. И вновь отправляется вниз, ухнув, словно раненный гарпуном. У мамы получается не лучше.

Увидев, что путь открыт – Бенедиктина уже успела где-то пропасть, – Чайб скользит через атриум до незапененного пятачка у выхода. С одеждой, накинутой на руку, и все еще не выпустив из рук растворитель, он свободно шагает к двери.

И вот тут Бенедиктина зовет его по имени. Он оглядывается и видит, как она выскальзывает из кухни. В ее руке – высокий стакан. Что это она удумала? Уж точно не угостить выпивкой.

Затем она семенит на сухой участок пола и с криком шлепается. Но содержимое стакана все-таки находит свою цель.

Чайб кричит, почувствовав кипяток: больно, будто его обрезают без анестезии.

Бенедиктина смеется на полу. Чайб подскакивает и вопит, уронив банку и одежду, схватившись за ошпаренное, но наконец берет себя в руки. Прекращает свою пляску, хватает Бенедиктину за правую руку и тащит на улицы Беверли-Хиллз. Этим вечером там хватает людей – и все следуют за двоицей. Чайб останавливается, только когда доходит до озера и окунается, чтобы остыть, – заодно прихватив с собой Бенедиктину.

Когда они наконец выползают из озера и сбегают домой, толпе еще долго есть о чем поговорить. Люди болтают и смеются, глядя, как санэпидем очищает озеро и улицы от пены.

– Я потом месяц ходить не могла! – кричит Бенедиктина.

– А ты заслужила, – говорит Чайб. – Тебе не на что жаловаться. Ты сказала, что хочешь от меня ребенка, и не шутила.

– Да я была не в себе! – отвечает Бенедиктина. – Нет, я была в себе! Но я такого не говорила! Ты меня обманул! Ты меня заставил!

– Я бы никого не стал заставлять, – говорит Чайб. – И ты это знаешь. Завязывай ныть. Ты самостоятельный человек, и ты дала согласие по своей воле. У тебя же есть свобода воли.

Встает со своего стула Омар Руник, поэт. Это высокий и стройный бронзовокожий юнец с орлиным носом и очень полными красными губами. Его кудри подстрижены в форме «Пекода» – легендарного судна, что несло безумного капитана Ахава, его безумную команду и единственного выжившего после встречи с белым китом – Измаила. У куафюры есть бушприт, борта, три мачты, нок-реи, даже свисает с балок шлюпка.

Омар Руник аплодирует и кричит:

– Браво! Философ! Свобода воли есть: свобода воли искать Вечные Истины – если они существуют – или же Погибель и Проклятье! Я выпью за свободу воли! Тост, господа! Встаньте, Юные Редисы, тост за нашего предводителя!

И так начинается

Безумное бормопитие

– Я предскажу тебе будущее, Чайб! – зовет Мадам Трисмегиста. – Узнай, что говорят тебе в картах звезды!

Он усаживается за ее стол, его друзья торопятся сгрудиться вокруг.

– Ну ладно, Мадам. Как мне теперь расхлебывать эту кашу?

Она тасует колоду и переворачивает верхнюю карту.

– Господи! Туз пик!

– Долгая дорога!

– Египет! – восклицает Руссо Красный Ястреб. – О нет, туда тебе не стоит, Чайб! Отправляйся лучше со мной туда, где бродят бизоны…

И следующая карта:

– Скоро ты встретишь смуглую красавицу.

– Чертова арабка! О нет, Чайб, этого не может быть!

– Скоро ты заслужишь великие почести.

– Чайб получит грант!

– Если я получу грант, то мне не придется ехать в Египет, – замечает Чайб. – Мадам Трисмегиста, при всем уважении – это все какая-то чушь.

– Не насмехайтесь, молодой человек. Я не компьютер. Я чувствую спектр психических вибраций.

Карта.

– Тебя ждет большая опасность, физическая и моральная.

– Это и так минимум раз в день, – отвечает Чайб.

Карта.

– Близкий тебе человек умрет дважды.

Чайб бледнеет, берет себя в руки и говорит:

– Трус умирает тысячу раз.

– Ты будешь путешествовать во времени, отправишься в прошлое.

– Чума! – восклицает Красный Ястреб. – Вы сегодня превзошли саму себя, Мадам. Осторожней! У вас так будет психическая грыжа, придется носить эктоплазменный бандаж.

– Глумитесь сколько хотите, придурки, – говорит Мадам. – Миров больше, чем один наш. Карты не врут – только не когда их раскладываю я.

– Гобринус! – зовет Чайб. – Еще кувшин пива для Мадам.

Юные Редисы возвращаются за свой стол – диск без ножек, висящий на гравитационном поле. Бенедиктина обжигает их взглядом и возвращается к шушуканью с остальными интимейджерами. За другим столиком – Пинкертон Легран, правительственный агент: он сидит лицом к ним, чтобы снимать на фидо под его односторонним пиджаком. Они знают, что он делает. Он знает, что они знают, и уже доложил об этом начальству. Он хмурится при виде входящего Фалько Аксипитера. Леграну не по душе, когда в его дело влезает агент из другого департамента. Аксипитер даже не глядит на Леграна. Заказывает чайник и делает вид, что бросает в него таблетку, которая в химической реакции с танином дает Би.

Руссо Красный Ястреб подмигивает Чайбу и говорит:

– Правда думаешь, что весь ЛА можно парализовать одной бомбой?

– Тремя! – громко заявляет Чайб, чтобы его отчетливо слышало леграновское фидо. – Одна – для контрольной панели завода по опреснению воды, вторая – для запасной панели, а третья – для узла труб, по которым вода идет в водохранилище на 20-м уровне.

Пинкертон Легран бледнеет. Осушает свой стакан виски и просит еще, хотя и так уже перебрал. Нажимает на кнопку на своем фидо, послав код угрозы тройного уровня. В штабе мигают красные огоньки; гремит гонг; начальник просыпается так резко, что падает с кресла.

Аксипитер тоже все слышит, но сидит неподвижно, мрачно и задумчиво, как диоритовый рельеф фараоновского сокола. Истинного мономана не отвлечь болтовней о затоплении ЛА, даже если слова перейдут в действия. Он напал на след Дедули и пришел сюда, чтобы воспользоваться Чайбом как ключом к дому. Одна «мышка» – так он называет про себя преступников, – одна мышка забежит в норку другой.

– И когда мы перейдем к действию? – спрашивает Хьюга Уэллс-Эрб Гейнстербери, писательница-фантастка.

– Недели через три, – говорит Чайб.

Шеф в штабе костерит Леграна за то, что он его разбудил. Молодежь постоянно чешет языками о разрушении, убийстве и восстании. Он не понимает, чего этим охламонам неймется, когда им все подносят на блюдечке с голубой каемочкой. Если бы спросили его, он бы всех засадил в кутузку да поучил бы их уму-разуму самую малость – а может, и не малость.

– Когда мы это сделаем, придется сбежать на волю, – говорит Красный Ястреб. Его глаза блестят от слез. – Серьезно, парни, нет ничего лучше, чем быть в лесу, на свободе. Там ты настоящий человек, а не один из безликой толпы.

Красный Ястреб верит в заговор по разрушению ЛА. Он счастлив, потому что, хоть вслух он это не признавал, в лоне Природы он страдал без интеллектуального общества. Дикари могут услышать оленя за сто ярдов[59], разглядеть гремучую змею в кустах – но глухи к поступи философии, нытью Ницше, ржанию Рассела, гоготу Гегеля.

– Невежественные свиньи! – произносит он вслух.

– Чего? – спрашивают остальные.

– Ничего. Слушайте, вы и сами знаете, как там чудесно. Вы же служили в КВРСП.

– Я непригодный, – говорит Омар Руник. – Сенная лихорадка.

– Я писал вторую магистерскую, – говорит Гиббон Тацит.

– Я был в оркестре КВРСП, – говорит Сибелиус Амадей Иегуди. – Мы выбирались на природу, только когда выступали в лагерях, и то нечасто.

– Чайб, ну ты-то служил в Корпусе. Тебе же там понравилось, да?

Чайб кивает, но говорит:

– Когда ты неоамеринд, все время уходит на выживание. Когда мне было успевать писать? И кто бы увидел мои картины, даже если бы я успевал? К тому же это не жизнь для женщины или ребенка.

Красный Ястреб с обиженным видом заказывает виски, смешанный с Би.

Пинкертон Легран не хочет прерывать наблюдение, но уже не может выдержать давление мочевого пузыря. Он идет к помещению, где посетители избавляются от жидкостей. Красный Ястреб, будучи в скверном настроении из-за непризнания, ставит ему подножку. Легран спотыкается, но не падает, а пробегает вперед. Тогда подножку ставит Бенедиктина. Легран шлепается ничком. Ему уже не надо в туалет – разве только чтобы помыться.

Все, кроме Леграна и Аксипитера, смеются. Легран подскакивает, сжимая кулаки. Бенедиктина не обращает на него внимания, направляясь к Чайбу со свитой своих подружек. Чайб напрягается всем телом.

– Сволочь озабоченная! – говорит она. – Ты обещал только пальцем!

– Ты повторяешься, – говорит Чайб. – Самое главное – что будет с ребенком?

– А тебе какая разница? – спрашивает Бенедиктина. – Откуда тебе знать, может, он даже не твой!

– Это было бы большое облегчение, – отвечает Чайб, – если бы не мой. И все равно у ребенка есть право слова. Вдруг он захочет жить, даже если его матерью будешь ты.

– В этом паршивом мире! – восклицает она. – Да я ему одолжение сделаю. Я собираюсь в больницу, чтобы от него избавиться. Из-за тебя я упустила свой шанс на Народном празднике! Там будут агенты со всех концов света – а я не смогу для них спеть!

– Ты врешь, – говорит Чайб. – Ты же одета для пения.

Лицо Бенедиктины красное; глаза раскрыты; ноздри распахнуты.

– Ты испортил мне все веселье! – Она кричит на весь зал: – Эй, хотите прикол? У этого великого художника, этого мужицкого мужика, божественного Чайба, не встает, если он сначала не отлижет!

Друзья Чайба переглядываются. Да о чем эта сучка развопилась? Что тут нового?

Из «Личных излияний» Дедули:

Отдельные черты религии панаморитов, столь поносившиеся и ненавистные в XXI веке, в современности стали житейским делом. Любовь, любовь, любовь – физическая и духовная! Я бы мог написать целую книжку об этой стороне жизни в середине XXII века – и, скорее всего, напишу.

Легран выходит из туалета. Бенедиктина дает Чайбу пощечину. Чайб дает ей пощечину в ответ. Гобринус откидывает крышку стойки и торопится наружу, крича:

– Пуассон! Пуассон!

По пути он сталкивается с Леграном, который врезается в Белу, которая вскрикивает, разворачивается и дает пощечину Леграну, а тот дает сдачи. Бенедиктина опустошает стакан Би в лицо Чайбу. Взвыв, он подскакивает и замахивается, но Бенедиктина уворачивается – и удар проходит мимо плеча, в грудь ее подруги.

Красный Ястреб вскакивает на стол и начинает декламировать:

– Я настоящий тигр, наполовину аллигатор и наполовину…

Стол висит на гравитационном поле и не выдерживает большого веса. Он переворачивается и катапультирует поэта в девушек – и получается куча-мала. Они кусают и царапают Красного Ястреба, а Бенедиктина стискивает за яйца. Он кричит, вырывается и ногами отбрыкивает Бенедиктину на стол. Тот уже вернулся на обычную высоту, но теперь переворачивается вновь, швыряя ее на другую сторону. Достается Леграну, который крался через толпу в поисках выхода. Ударившись о чью-то коленку, Легран остается без нескольких передних зубов. Отплевываясь от крови и осколков, он вскакивает и отоваривает постороннего.

Гобринус стреляет из орудия маленьким, но ярким огоньком. Он задуман, чтобы ослеплять драчунов и те остывали, пока восстанавливается зрение. Нынешний залп завис в воздухе, сияя, как

Звезда над бедламом[60]

Начальник полиции говорит по фидо с человеком в будке. Тот выключил видео и маскирует голос:

– В «Личной вселенной» побоище.

Шеф стонет. Праздник только начался – а они уже за свое.

– Благодарю. Парни скоро будут. Как вас зовут? Могу представить вас к Гражданской медали.

– Что? Чтобы потом получить по голове? Я не стукач; просто исполняю свой долг. К тому же мне не нравится ни Гобринус, ни его клиенты. Кучка снобов.

Начальник раздает приказы отряду для подавления бунта, откидывается на спинку и попивает пиво, наблюдая за операцией по фидо. И что с ними не так? Вечно из-за чего-то бесятся.

Вопят сирены. Хотя болгани[61] давно ездят на бесшумных электротрициклах, они по-прежнему цепляются за вековую традицию – извещать преступников о своем появлении. Перед открытой дверью «Личной вселенной» останавливаются пять трайков. Полиция спешивается и совещается. Их двухэтажные цилиндрические шлемы – черные, с алым оперением. Они почему-то носят очки-консервы, хотя их транспорт не превышает скорость в 25 километров в час. Их мундиры черные и пушистые, как шкура плюшевого мишки, а плечи украшены широкими золотыми эполетами. Шорты – цвета электрик и тоже пушистые; сапоги – глянцево-черные. Они вооружены электродубинками и пистолетами, которые стреляют снарядами с удушающим газом.

Гобринус загораживает вход.

– Брось, впусти нас, – говорит сержант О’Хара. – Нет, у меня нет ордера. Но я получу.

– Если войдете, я вас засужу, – отвечает Гобринус. И улыбается. Бюрократическая волокита и правда такая непроходимая, что он бросил и пытаться получить разрешение на бар, – но правда и то, что правительство его защитит. Вторжение в частную собственность – тяжелое обвинение для полиции.

О’Хара заглядывает в дверь, видит два тела на полу, видит людей, которые держатся за головы и бока и утирают кровь, Аксипитера, усевшегося за столом, как стервятник, замечтавшийся о падали. Одно тело поднимается на четвереньки и выползает на улицу между ног Гобринуса.

– Сержант, арестуйте этого человека! – заявляет Гобринус. – Он пришел с незаконным фидо. Я обвиняю его в нарушении частной жизни.

О’Хара тут же сияет. Хоть один арест на его счету. Леграна сажают в автозак, который прибывает сразу после кареты «Скорой помощи». Красного Ястреба выносят к дверям его друзья. Он открывает глаза, когда его тащат на носилках в «Скорую», и бормочет.

– Что-что? – склоняется над ним О’Хара.

– Однажды я пошел на медведя с одним ножом – и то справился с ним легче, чем с этими суками. Я обвиняю их в нападении и побоях, убийстве и членовредительстве.

Попытка О’Хары уговорить Красного Ястреба написать заявление ничем не заканчивается, потому что Красный Ястреб уже без сознания. О’Хара чертыхается. Когда Красный Ястреб придет в себя, он откажется подписывать что угодно. Кому захочется, чтобы тебя подкараулили девчонки и их парни, если у тебя есть какое-никакое соображение.

Легран вопит из-за зарешеченного окошка автозака:

– Я правительственный агент! Меня нельзя арестовывать!

Полиция получает срочный вызов в Народный центр, где драка между местной молодежью и вествудскими грозит перелиться в волнения. Бенедиктина уходит из бара. Несмотря на несколько тумаков в плечи и живот, пинок под зад и подзатыльник, никаких признаков преждевременных родов нет.

Чайб – и грустный, и радостный – провожает ее взглядом. Он чувствует глухую тоску при мысли, что ребенку не позволят жить. Он уже понимает, что отчасти возражал против аборта из-за того, что отождествлялся с плодом; он знает то, чего, как думает Дедуля, он не знает. Он понимает, что и его роды были случайностью, счастливой или нет. Сложись все по-другому – и он бы не родился. Мысль о небытии – ни картин, ни друзей, ни смеха, ни надежды, ни любви – его ужасает. Его мать, забывавшая под мухой о предохранении, делала несколько абортов, и он легко мог стать одним из них.

Глядя, как Бенедиктина спокойно уходит прочь (несмотря на рваную одежду), он гадает, что такого в ней нашел. Жизнь с ней – даже с ребенком – была бы непростой.

В гнездо уст, устланное надеждой,

Любовь влетает вновь, садясь,

Воркует, ослепляет опереньем

И улетает прочь, насрав,

Чтобы ускориться для старта:

Таков обычай птичий.

Омар Руник

Чайб возвращается домой, но все еще не может пойти к себе в комнату. Он идет в кладовую. Картина закончена на семь восьмых, но он ею недоволен. Теперь он уносит ее из дома к Рунику, который живет в одной кладке с ним. Руник сейчас в Центре, но никогда не запирает дверь. У него есть все нужное оборудование, чтобы Чайб дописал картину – с теми уверенностью и напором, которых ему не хватало, когда он только начинал. Покидает он дом Руника уже с большим овальным полотном, держа его над головой.

Он шагает мимо пьедесталов и под их изгибающимися ветвями, с овоидами на концах. Обходит стороной несколько зеленых парков с деревьями, проходит под новыми домами и через десять минут оказывается в сердце Беверли-Хиллз. Здесь порывистый Чайб видит

В полдень золотой трех свинцовых леди[62]

на каноэ в озере Иссус. Мариам ибн Юсуф, ее мать и тетя уныло держат удочки и поглядывают на развеселые краски, музыку и шумную толпу перед Народным центром. Полиция уже разогнала драку молодежи и теперь дежурит неподалеку на случай, если кому-то еще захочется устроить неприятности.

Все три женщины – в одежде мрачной расцветки, покрывающей тело с головы до пят: одежда фундаменталистской ваххабитской секты. Лица не закрыты – этого сейчас не требуют даже ваххабиты. Их египетская братия на берегу носит все современное, позорное и грешное. Несмотря на это, дамы пялятся.

На краю толпы – их мужчины. Бородатые, разодетые, как шейхи в фидо-сериале об Иностранном легионе, сдавленно бормочут клятвы и шипят при виде неправедной демонстрации оголенной женской кожи. Но пялятся.

Эта группка прибыла из зоологического заповедника Абиссинии, где их поймали за браконьерством. Их правительство дало им три варианта на выбор. Заключение в центре реабилитации, где их бы лечили, пока они не станут хорошими гражданами, даже если на это уйдет вся жизнь. Эмиграция в израильский мегалополис Хайфу. Или эмиграция в Беверли-Хиллз, ЛА.

Что? Пребывать средь проклятых израильских евреев? Они оплевались и выбрали Беверли-Хиллз. Увы, Аллах насмеялся над ними! Теперь их окружали Финкельштейны, Эпплбаумы, Сигелы, Вейнтраубы и прочие из неверных племен Исаака. Хуже того: в Беверли-Хиллз даже не было мечети. Они либо проезжали каждый день сорок километров до мечети на 16-м уровне, либо молились дома.

Чайб спешит к кромке озера, окаймленного пластиком, ставит свою картину и низко кланяется, смахнув с головы довольно помятую шляпу. Мариам улыбается, но ее улыбка тут же гаснет, когда ее укоряют старшие спутницы.

– Йа кельб! Йа ибн кельб![63] – кричат они ему.

Чайб им ухмыляется, машет шляпой и говорит:

– Аншанте, мадам! О, прелестные дамы, вы напоминаете мне три грации.

А затем восклицает:

– Я люблю тебя, Мариам! Я люблю тебя! Ты подобна розе Шарона! Прекрасна, волоока, девственна! Оплот невинности и силы, наполнена материнской силой и преданностью лишь единственной любви! Я люблю тебя, только ты свет в черном небе мертвых звезд! Тебя я зову чрез бездну!

Мариам знает мировой английский, но ветер уносит его слова прочь. Она жеманничает, и Чайб не может не ощутить на миг отвращение, приступ гнева, словно она его предала. И все-таки он берет себя в руки и кричит ей:

– Я приглашаю тебя на выставку! Ты, твоя мать и твоя тетя будете моими гостьями. Ты увидишь мои картины, мою душу, и ты поймешь, что за человек умчит тебя на своем Пегасе, горлица моя!

Нет ничего нелепей, чем словоизлияния влюбленного юного поэта. Ужасные вычурности. Я посмеиваюсь. Но все же я тронут. Хоть я и стар, а помню свои первые любовь, огонь, бурные потоки слов, одетые в молнии, окрыленные томлением. Дражайшие девы, многие из вас уже скончались, прочие зачахли. Я шлю вам всем воздушный поцелуй.

Дедуля

Мать Мариам встает в каноэ. На секунду Чайб видит ее сбоку и замечает намек на тот хищный облик, который Мариам обретет в ее возрасте. Сейчас у Мариам нежный орлиный профиль: «изгиб меча любви», прозвал ее нос Чайб. Дерзкий, но прелестный. Однако мать больше напоминает старого чумазого орла. А в чертах тети орлиного мало, но зато есть что-то верблюжье.

Чайб гонит прочь эти нелестные, даже крамольные сравнения. Но не может прогнать прочь собравшихся вокруг троих бородатых и немытых мужчин в балахонах.

Чайб улыбается, но говорит:

– Не помню, чтобы вас приглашал.

Они смотрят отсутствующе, потому что для них скорострельный лос-анджелесский диалект английского – тарабарщина. Абу (самое распространенное имя египтян в Беверли-Хиллз) хрипло произносит столь древнюю клятву, что ее знали даже мекканцы времен до Мохаммеда. Сжимает кулак. Другой араб подходит к картине и заносит ногу, чтобы пнуть.

И тут мать Мариам на себе узнает, что стоять в каноэ так же опасно, как на спине верблюда. Даже хуже, потому что все трое не умеют плавать.

Как не умеет и араб среднего возраста, напавший на Чайба, только чтобы обнаружить, что его жертва уворачивается, а потом отправляет его в озеро пинком под зад. Один молодой человек бросается на Чайба; второй пинает картину. Но оба замирают, услышав верещанье трех женщин и увидев их в воде.

Затем оба подбегают к берегу озера, где тоже оказываются в воде не без помощи Чайба, толкнувшего их обоих в спину. Болгани поблизости слышит, как все шестеро кричат и барахтаются, и подбегает к Чайбу. Тот уже начинает волноваться, потому что Мариам с трудом остается над водой. Ее ужас – неподдельный.

Чего Чайб не понимает, так это зачем они продолжают спектакль. Их ноги наверняка стоят на дне, здесь глубина – им до подбородка. И несмотря на это, кажется, что Мариам вот-вот утонет. Как и остальные, но они-то его не волнуют. Он должен спасти Мариам. Но тогда придется переодеваться перед тем, как пойти на выставку.

При этой мысли он громко смеется – и еще громче, когда за женщинами в воду бросается болгани. Чайб забирает свою картину и уходит хохоча. Но раньше, чем добирается до Центра, мрачнеет.

– И почему Дедуля всегда прав? Почему так хорошо меня знает? Неужели я ветреный, слишком поверхностный? Нет, я не раз был влюблен по уши. Что поделать, если я люблю Красоту – а всем красам, которых я люблю, Красоты не хватает? Слишком уж у меня взыскательный глаз; слишком глух к зову сердца.

Избиение внутреннего голоса

Вестибюль (один из двенадцати), куда входит Чайб, спроектировал Дедуля Виннеган. Посетитель попадает в длинную изгибающуюся трубу с зеркалами, установленными под разными углами. В конце коридора он видит треугольную дверь. Сначала кажется, она такая маленькая, что в нее не пролезет никто старше девяти лет. Из-за иллюзии посетитель чувствует себя так, будто поднимается по стене. В конце трубы он уже уверен, что стоит на потолке.

Но дверь все растет, пока не становится огромной. Комментаторы предполагали, что этот коридор – символическое представление архитектора о вратах в мир искусства. Надо встать на голову, прежде чем проникнуть в страну эстетических чудес.

Войдя, сначала посетитель думает, что гигантский зал вывернут наизнанку или перевернут. Голова кружится все больше. Пока не сориентируешься, дальняя стена кажется ближней. Многие не могут привыкнуть и сбегают, пока их не стошнило или они не упали в обморок.

По правую руку – вешалка для шляп с надписью: СВОЮ ГОЛОВУ ОСТАВЛЯЙТЕ ЗДЕСЬ. Каламбур Дедули, который всегда заводит шутку слишком далеко, на вкус большинства. Если Дедуля заходит за границы словесного хорошего вкуса, то его праправнук перегибает палку в картинах. Выставлялись тридцать из его творений, включая последние три из Собачьей серии: «Собачья звезда», «Пёс-чанка» и «Песья пьеса». Рескинсон с его последователями грозятся, что их вырвет. Лускус со свитой восхваляет, но сдержанно. Лускус велел им не торопиться, пока он не переговорит с юным Виннеганом. Фидо-репортеры снимают и интервьюируют обоих, стараясь разжечь склоку.

Главный зал – огромная полусфера со светлым потолком, который сменяет весь спектр цветов каждые девять минут. Пол – огромная шахматная доска, а в центре каждого поля – лица корифеев разных искусств. Микеланджело, Моцарт, Бальзак, Зевксис, Бетховен, Ли Бо, Твен, Достоевский, Фармисто, Мбузи, Купель, Кришнагурти и так далее. Десять полей оставлены безликими, чтобы будущие поколения вписали своих кандидатов на бессмертие.

Нижняя часть стены расписана фресками, изображающими важные события в жизни творцов. Вдоль изгибающейся стены стоят девять сцен, каждая посвящена своей музе. На выступе над каждой сценой – гигантская статуя соответствующей богини. Все они обнаженные и фигуристые: огромные груди, широкие бедра, прочные ноги, словно скульптор воображал их богинями земли, а не уточненными интеллектуалками.

Лица исполнены в духе гладких безмятежных ликов классических древнегреческих статуй, но у губ и глаз тревожное выражение. Губы улыбаются так, будто того гляди оскалятся. Глаза – глубокие и зловещие. «Не продавай меня, – говорят они. – А иначе…»

Все сцены накрыты полусферами из прозрачного пластика с такой акустикой, что люди вне нее не слышат того, что творится внутри, и наоборот.

Чайб пробирается через шумную толпу к сцене Полигимнии – музы, в чью власть входит живопись. Он минует сцену, где стоит Бенедиктина, изливая свое свинцовое сердце в алхимии золотых нот. Она видит Чайба и умудряется обжечь его взглядом, одновременно улыбаясь своим слушателям. Чайб не обращает на нее внимания, но замечает, что она сменила платье, порванное в баре. Еще он видит множество полицейских вокруг здания. Вроде бы посетители не во взрывном настроении. Скорее счастливом, пусть и бурном. Но полиция знает, как обманчив этот вид. Одна искра…

Чайб минует сцену Каллиопы, где импровизирует Омар Руник. Доходит до Полигимнии, кивает Рексу Лускусу, который машет в ответ, и ставит на сцену свою картину. Она называется «Избиение младенцев» (подпись: «Собака на сене»).

На картине изображается хлев.

Этот хлев – грот со сталактитами любопытной формы. Свет, преломляющийся (или дробящийся) в пещере, – чайбовский красный. Он пронизывает все в картине, удваивает мощность и зазубренно лучится наружу. Зритель, двигаясь вдоль картины, чтобы окинуть взглядом ее всю, может разглядеть на ходу множество слоев света, проблески фигур за внешними фигурами.

На заднем плане в хлеву – коровы, овцы и лошади. Кое-кто из них в ужасе смотрит на Марию и младенца. У других разинуты рты – похоже, они пытаются предупредить Марию. Чайб обратился к легенде, согласно которой в ночь рождения Христа звери в яслях заговорили друг с другом.

Иосиф, усталый старик, развалился в углу с таким видом, словно у него вовсе нет хребта. У него два рога, но над каждым – нимб, так что все в порядке.

Мария сидит спиной к постели из соломы, где должен лежать младенец. Мужчина подкладывает на постель большое яйцо из люка в полу. Он прячется в пещере под пещерой, одет во все современное, со хмельным лицом и, как Иосиф, сутулится, будто беспозвоночный. Позади него – ожирелая баба, удивительно похожая на мать Чайба, и это ей мужчина передал ребенка перед тем, как подбросить яйцо-найденыша.

У младенца удивительно красивое лицо, омытое белым сиянием его нимба. Баба сняла нимб с его головы и разделывает младенца острым краем.

У Чайба глубокие познания человеческой анатомии, ведь он препарировал немало трупов в докторантуре Университета Беверли-Хиллз. Тело младенца – не противоестественно вытянутое, как обычно получается у Чайба. Реализм почти фотографический – он похож на настоящего ребенка. Из кровавой зияющей дыры тянутся внутренности.

До самого нутра же поражаются зрители, словно это не картина, а настоящий младенец, раскромсанный и выпотрошенный, которого они нашли у себя на пороге.

У яйца полупрозрачная скорлупа. В мутном желтке плавает мерзкий бесенок – с рогами, копытами, хвостом. Его размытые черты напоминают нечто среднее между Генри Фордом и Дядей Сэмом. Сдвигаясь из стороны в сторону, зрители видят, как проступают и другие лица: важные персоналии в развитии современного общества.

У окна теснятся дикие животные, которые пришли полюбоваться, но остались беззвучно кричать в ужасе. На первом плане – те, которые вымерли по вине человека или живут только в зоопарках и заповедниках. Додо, голубой кит, странствующий голубь, квагга, горилла, орангутанг, полярный медведь, пума, лев, тигр, медведь гризли, калифорнийский кондор, кенгуру, вомбат, носорог, белоголовый орлан.

Позади них – другие животные, а на холме – темные силуэты присевших тасманского аборигена и гаитянского индейца.

– Поделитесь вашим просвещенным мнением об этой весьма примечательной картине, доктор Лускус? – спрашивает фидо-репортер. Лускус улыбается и отвечает:

– Вы сможете услышать мое просвещенное мнение через несколько минут. Вам, пожалуй, сначала лучше поговорить с доктором Рескинсоном. Кажется, он сделал выводы сразу же. В его духе.

Красное лицо и яростные вопли Рескинсона транслируются по фидо.

– Эту хрень слышит весь мир! – громко замечает Чайб.

– ОСКОРБЛЕНИЕ! ПЛЕВОК! ПЛАСТМАССОВОЕ ГОВНО! ПОЩЕЧИНА ИСКУССТВУ И ПИНОК ПОД ЗАД ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ! ОСКОРБЛЕНИЕ! ОСКОРБЛЕНИЕ!

– Почему это оскорбление, доктор Рескинсон? – спрашивает фидошник. – Потому что насмехается над христианской и заодно панаморитской верой? Мне так не кажется. Мне кажется, Виннеган пытается сказать, что люди извратили христианство, а то и вообще все религии, все идеалы, ради собственных корыстных и саморазрушительных интересов; что человек в сущности своей убийца и извращенец. По крайней мере, это мой вывод, хотя я-то, конечно, простой обыватель и…

– Пускай анализом занимаются критики, молодой человек! – гаркает Рескинсон. – Вот у вас есть два докторских диплома, по психиатрии и искусству? Правительство выдало вам лицензию критика?

Этот Виннеган, у кого нет ни капли таланта – не говоря уже о гении, о котором рассуждают некоторые самовлюбленные пустозвоны, – это ничтожество из Беверли-Хиллз выставляет здесь мусор, сборную солянку, заслуживающую внимание только лишь новаторской техникой, которую мог бы изобрести любой электрик, – да я возмущен, что эта пустая игрушка, эта красивая безделица вводит в заблуждение не только отдельных зрителей, но и таких высокообразованных и лицензированных критиков, как доктор Лускус, – хотя, конечно, всегда будут ученые ослы, ревущие так громко, напыщенно и нечленораздельно, что…

– А правда ли, – говорит фидошник, – что многие художники, которых мы сейчас зовем великими – например, Ван Гог, – в свое время осуждались или игнорировались критиками? И…

Фидошник, мастер разжигать гнев ради интереса зрителей, замолкает. Рескинсон раздувается, вся его голова – один сплошной кровяной сосуд перед аневризмой.

– Я вам не какой-то невежественный обыватель! – кричит он. – Если в прошлом были лускусы, что вы теперь хотите от меня? Я-то знаю, о чем говорю! Виннеган – лишь микрометеорит в небесах Искусства, не достойный даже чистить туфли великих светочей живописи. Его репутацию раздула одна конкретная клика, чтобы просиять в отраженном свете его славы, – гиены, что кусают руку, которая их кормит, аки бешеные псы…

– Вы не путаете ли метафоры? – спрашивает фидошник.

Лускус ласково берет Чайба за руку и отводит в сторонку, пока фидошники не остаются в стороне.

– Дорогой мой Чайб, – воркует он, – пришло время заявить о себе. Ты знаешь, как непомерно я тебя люблю – не только как художника, но и как человека. Ты наверняка не в силах устоять перед теми глубоко сокровенными вибрациями, что несдержанно гудят меж нами. Боже, знал бы ты, сколько я о тебе мечтал, мой славный богоподобный Чайб, и…

– Если ты думаешь, что я соглашусь только потому, что ты можешь создать или разрушить мою репутацию, отказать мне в гранте, то ты ошибаешься, – говорит Чайб. И отдергивает руку.

Здоровый глаз Лускуса вспыхивает.

– Так я тебе отвратителен? Не может быть, чтобы это было только из-за морали…

– Это дело принципа, – говорит Чайб. – Даже если бы я тебя любил – а я не люблю, – я бы не согласился заняться любовью. Меня будут судить по моим достоинствам – и точка. А если подумать, мне вообще плевать на чужие мнения. Я не хочу, чтобы меня хвалили или разносили ты или кто угодно другой. Смотрите на мои картины и обсуждайте, шакалы. Но не подгоняйте меня под свои жалкие представления обо мне.

Хороший критик – мертвый критик

Омар Руник уже сошел со сцены своей музы и теперь стоит перед картинами Чайба. Он кладет руку на обнаженную грудь слева, где набито лицо Германа Мелвилла, тогда как честь занимать правую грудь принадлежит Гомеру. Омар громко кричит, его черные очи – распахнутые взрывом дверцы печи. Как уже бывало не раз, при виде картин Чайба на него нашло вдохновение.

Зовите меня Ахав, не Измаил.

Ибо я поймал Левиафана.

Я жеребец дикого осла и человека.

Внемлите: мои очи видели всё!

Моя грудь – как вино, которому некуда излиться.

Я – море с дверьми, но двери заело.

Берегись! Кожа треснет; распахнутся двери.

«Ты Нимрод», – говорю я Чайбу, другу своему.

И настал тот час, когда Бог говорит ангелам,

Что если такое может сделать для начала, то

Для него нет ничего невозможного.

Он протрубит в свой горн

Пред валами Рая, требуя

Луну в заложницы, Богоматерь – в жены,

И прибылью делиться обязуя

Великую Блудницу Вавилонскую.

– Остановите этого сукина сына! – кричит директор праздника. – Он же поднимет бунт, как в прошлом году!

Начинают стягиваться болгани. Чайб следит, как Лускус говорит с фидо-репортером. Он их не слышит, но уверен, что комплиментов не дождется.

Мелвилл писал обо мне задолго до моего рождения.

Я тот, кто хочет постичь

Вселенную, но лишь на своих условиях.

Я Ахав, чья ненависть пробьет, разрушит

Все препоны Времени, Пространства или Субъективной

Смертности, вонзит мое свирепое

Сияние в Утробу Творения,

Потревожив в берлоге те Силы или

Неведомую Вещь в Себе, что кроется там

Далекая, отдаленная, непроявленная.

Директор велит полиции жестами убрать Руника. Рескинсон все еще вопит, хотя камеры снимают Руника или Лускуса. Одна из Юных Редисов – Хьюга Уэллс-Эрб Гейнстербери, писательница-фантастка, – трясется в истерике, навеянной голосом Руника и жаждой мести. Он подкрадывается к фидо-репортеру из «Тайм». «Тайм» давно уже не журнал, потому что журналов больше нет, а новостное бюро, существующее при правительственной поддержке. «Тайм» – пример политики Дяди Сэма, политики левой руки, правой руки, без рук, по которой он предоставляет новостным бюро все, что нужно, и в то же время дозволяет им определять собственную политику. Так встречаются правительственные ограничения и свобода слова. И это есть хорошо – по крайней мере в теории.

Кое-что из прежней политики «Тайм» сохранилось до сих пор – то есть решение жертвовать истиной и объективностью во имя остроумия и что фантастику нужно критиковать. «Тайм» высмеял все произведения Гейнстербери до единого, и она ищет сатисфакции за боль, нанесенную несправедливыми рецензиями.

Quid nunc? Cui bono?[64]

Время? Пространство? Материя? Случай?

Когда умираешь – Ад? Нирвана?

О ничем и думать нечего.

Грохочут пушки философии.

Их ядра – пустышки.

Взрываются горы снарядов теологии,

Подпаленные диверсантом-Разумом.

Зовите меня Ефраим, ибо меня остановили

Пред Бродом Божьим, и я не смог произнести

Шипящий звук, что пропустил бы меня.

Что ж, не могу произнести «шибболет»[65],

Зато еще как – «вшивый бред»!

Хьюга Уэллс-Эрб Гейнстербери пинает фидошника «Тайм» по яйцам. Он всплескивает руками – и камера формы и размера футбольного мяча вылетает из его рук и падает на голову юнцу. Тот юнец – Юный Редис, Людвиг Эвтерп Мальцарт. Он весь кипит из-за осуждения его тонической поэмы «То, что я вливаю в них сегодня, станет будущим адом»[66], и камера – та последняя капля масла в его огонь, от которой он несдержанно вспыхивает. Он с размаху бьет главного музыкального критика в живот.

От боли кричит не фидошник, а Хьюга. Она попала босыми пальцами ноги по твердой пластмассовой броне, которой журналист «Тайма» – цель не одного такого пинка – защищает свои гениталии. Хьюга скачет на одной ноге, схватившись за ушибленную обеими руками. Так она влетает в девушку – и происходит цепная реакция. Мужчина падает на фидошника «Тайма», который как раз наклонился за своей камерой.

– А-а-а! – кричит Хьюга, срывает с фидошника шлем, седлает бедолагу и бьет по лбу объективом камеры. Поскольку прочная камера еще пишет, она шлет миллиардам зрителем весьма интригующую, хотя и головокружительную картинку. Половина кадра залита кровью, но не настолько, чтобы было не видно. А потом зрителей ждет очередная новаторская съемка, когда камера вновь, кувыркаясь, взлетает в воздух.

Это ей в спину сунул электродубинку болгани, отчего Хьюга застыла, а камера вырвалась из ее рук по высокой дуге. С болгани сцепился нынешний любовник Хьюги – они катаются по полу; дубинку подхватывает вествудский юнец и развлекается, гоняя взрослых, пока на него не налетает местный подросток.

– Бунт – опиум для народа, – стонет начальник полиции. Он вызывает все патрули и шлет запрос начальнику вествудской полиции, у кого своих забот полон рот.

Руник колотит себе в грудь и воет:

Господь, я существую! И не говори,

Как говорил Крейну, будто это

Не делает тебя обязанным предо мной.

Я человек; я уникален.

Я швырнул Хлеб в окно,

Нассал в Вино, выдернул пробку

Из дна Ковчега, срубил Древо

На растопку, а если б был Святой

Дух, я бы его освистал.

Но я знаю, что все это

Ни черта не значит,

Что ничто не значит ничего.

Что «есть» есть «есть», а «не» – не «не»,

Что роза это роза это,

Что мы здесь и не будем здесь,

И это все, что мы можем знать!

Рескинсон видит, что Чайб идет к нему, взвизгивает и пытается улизнуть. Чайб хватает полотно «Пса песней» и бьет Рескинсона по голове. Лускус в ужасе возмущается – не из-за вреда здоровью Рескинсона, а из-за целости картины. Чайб разворачивается и таранит Лускуса краем ее овала.

Земля вздымается, как тонущий корабль,

Ее хребет почти переломлен потоком

Экскрементов из небес и пучин,

Что Бог в своей страшной щедрости

Даровал, услышав крик Ахава:

Дерьмо собачье! Дерьмо собачье!

Рыдаю при мысли, что это Человек,

А это – его конец. Но погодите!

На гребне потопа – трехмачтовик

Старинного вида. «Летучий голландец»!

И вновь Ахав за штурвалом.

Смейтесь, Мойры, глумитесь, Норны!

Ибо я Ахав и я – Человек,

И хоть не пробить мне дыру

В стене Видимого,

Чтобы выхватить пригоршню Существующего,

Я все же буду бить.

И мы с моей командой не сдадимся,

Хоть палуба трещит под ногами

И мы тонем, растворяясь

Во всеобщих экскрементах.

В миг, что будет вечно

Гореть в Божьем оке, стоит Ахав

На фоне пылания Ориона:

Сжат кулак – кровавый фаллос,

Как Зевс, демонстрирующий итог

Кастрации своего отца Крона.

А затем он и вся команда

Ныряют сломя голову

За край света.

И как я слышал, до сих пор они

П

а

д

а

ю

т

Чайб превращен в дрожащую кучку разрядом электродубинки болгани. Приходя в себя, он слышит голос Дедули из передатчика в своей шляпе:

– Чайб, скорей! Аксипитер вломился в дом и пытается пробиться ко мне в комнату!

Чайб вскакивает и с боем проталкивается к выходу. Примчавшись к дому, он, запыхавшись, видит дверь в комнату Дедули открытой. В коридоре стоят налоговики и техники. Чайб врывается к Дедуле. Посреди комнаты стоит Аксипитер, бледный и дрожащий. Нервный камень. Он видит Чайба и отшатывается:

– Я не виноват. Мне пришлось вломиться. Только так я мог узнать наверняка. Я не виноват – я его не трогал.

У Чайба спирает дыхание. Он не может вымолвить ни слова. Присаживается и берет руку Дедули. На голубых губах того – слабая улыбка. Теперь он сбежал от Аксипитера раз и навсегда. В его руке – последняя страница его рукописи.

Через балаклавы ненависти они стремятся к богу

Большую часть жизни и я видел лишь горстку истинно преданных и великое множество истинно равнодушных. Но вот новый дух. Как много молодых людей воскресили – не любовь к Богу, а бешеную неприязнь. И это вселяет в меня радость и силы. Молодежь вроде моего внука и Руника святотатствует и тем сам почитает Его. Если б они не верили, они бы о Нем и не задумывались. Теперь у меня есть уверенность в будущем.

В клети к лете

Чайб и его мать, во всем черном, входят в метро до уровня 13В. Оно освещается стенами, просторное и бесплатное. Чайб называет фидо-кассиру пункт назначения. За стеной производит вычисления белковый компьютер – не больше человеческого мозга. Из щели выскальзывает закодированный билет. Чайб забирает его – и они входят в док, большую плавную нишу, где он вставляет билет в другую щель. Выезжает новый билет, механический голос повторяет данные с него на мировом и лос-анджелесском английском – на случай, если они не умеют читать.

В док выстреливаются гондолы, постепенно останавливаются. Они без колес – плывут в постоянно подстраиваемом гравитонном поле. Части стены дока разъезжаются, пропуская пассажиров в гондолы. Пассажиры входят в предназначенные им шлюзы. Шлюзы сдвигаются вперед; их двери открываются автоматически. Пассажиры переходят в клети гондол. Садятся и ждут, когда над ними закроется защитная сетка из особого сплава. Из углублений корпуса выезжает прозрачный пластик и, смыкаясь, образует купола.

Гондолы дожидаются, когда путь будет свободен, – их автопилот подстраховывается белковыми компьютерами. Получив добро, они медленно передвигаются из дока в трубу. Замирают в ожидании очередного подтверждения, сверяясь три раза за считаные микросекунды. Затем они влетают в трубу.

Вжух! Вжух! Их обгоняют другие гондолы. Труба светится желтым, словно наполнена электрифицированным газом. Гондола мгновенно ускоряется. Некоторые их еще опережают, но скоро чайбовскую не может догнать никто. Округлая корма гондолы перед ними – блистающая добыча, которую не нагнать до самой стыковки в предназначенном доке. Гондол в метро не так уж много. Несмотря на стомиллионное население, движение на маршруте «север-юг» редкое. Большинство лос-анджелесцев не выходят из самодостаточных стен своих кладок. В трубах «восток-запад» движение оживленнее: небольшой процент предпочитает общественные океанские пляжи муниципальным бассейнам.

Гондола летит на юг. Через несколько минут труба начинает опускаться – и вдруг наклоняется под углом 45 градусов. Мимо мелькает уровень за уровнем.

За прозрачными стенами Чайб замечает жителей и архитектуру других городов. Интересен уровень 8 – Лонг-Бич. Здесь дома похожи на две кварцевые формы для пирога, одна поверх другой, дном в разные стороны, и стоит весь этот модуль на колонне с резными фигурами, а пандус въезда и выезда – аркбутан.

На уровне 3А труба выпрямляется. Теперь гондола пролетает мимо таких поселений, при чьем виде мама прикрывает глаза. Чайб сжимает ее ладонь и вспоминает своих сводного и двоюродного братьев, живущих за этим желтоватым пластиком. На этом уровне находится пятнадцать процентов населения – умственно отсталые, неизлечимые сумасшедшие, безобразные, чудовищные, склеротичные. Здесь они плавают: пустые или перекошенные лица прижимаются к стене трубы, глядя, как мимо проносятся красивые вагончики.

* * *

«Гуманная» медицина сохраняет жизнь младенцам, которые должны – по всем правилам Природы – умереть. С самого XX века люди с дефективными генами спасались от смерти. Отсюда постоянное распространение этих генов. Трагедия в том, что теперь наука умеет отличать и корректировать дефектные гены уже на этапе яйцеклетки и сперматозоидов. В теории все могут быть благословлены совершенно здоровыми телами и физически совершенными мозгами. Но заковыка в том, что у нас не хватает врачей и клиник, чтобы успевать за уровнем рождаемости. И это несмотря на его постоянное падение.

Медицина сохраняет жизнь до самого маразма. То есть – все больше и больше слюнявых безмозглых стариканов. А еще – растущее число умственно отсталых. Существуют терапии и препараты, чтобы вернуть большинство к «норме», но врачей и клиник не хватает. Может, однажды хватать и будет, но нынешних несчастных это не утешает.

И что делать? Древние греки бросали больных младенцев умирать в поле. Эскимосы отправляли своих стариков на льдины. Что, травить наших аномальных младенцев и маразматиков газом? Порой мне кажется, что так даже милосерднее. Но не могу же я просить другого повернуть рычаг, когда не могу сделать этого сам.

Я пристрелю первого, кто к нему потянется.

Из «Личных излияний» Дедули

Клеть прибывает к одному из редких перекрестков. Справа пассажиры видят широкое устье трубы. На них летит экспресс; все ближе. Столкновение неизбежно. Умом они понимают, что это не так, но не могут не вцепиться в свою проволочную сетку, стиснуть зубы и упереться ногами. Мама тихо вскрикивает. Экспресс пролетает над головой и пропадает, хлещущий вопль воздуха – словно душа на пути к суду в преисподней.

И снова труба ныряет, пока не выравнивается на 1-м уровне. Они видят под собой землю, массивные самонастраивающиеся колонны, на которых держится весь мегаполис. Мимо мелькает городишко – старомодный ЛА начала XXI века сохранен в качестве музея, один из множества под кубом.

Через пятнадцать минут после посадки Виннеганы прибывают на конечную. Лифт спускает их на землю, где уже ждет большой черный лимузин. Он предоставлен частным похоронным бюро – Дядя Сэм и правительство ЛА оплачивают кремацию, но не погребение. Церковь к погребению уже не обязывает, предоставляя верующим самим выбирать между развеянным прахом и подземными трупами.

Солнце на полпути к зениту. Маме становится трудно дышать, у нее краснеют и опухают руки и шея. Все три раза, когда она выходила за стены, ее мучила аллергия, несмотря на кондиционер в лимузине. Чайб поглаживает ее по руке, пока они трясутся по ухабистой дороге. Хотя этот древний автомобиль с электрическим мотором, выпущенный восемьдесят лет назад, «трясется» только в сравнении с гондолой. Десять километров до кладбища он покрывает в один миг, остановившись только раз – пропустить оленя, переходящего дорогу.

Их встречает отец Феллини. Он огорчен, потому что вынужден сообщить: по мнению Церкви, Дедуля совершил богохульство. Подменить свое тело на чужое, обманом провести по нему службу, похоронить в священной земле – это кощунство. Больше того, Дедуля умер нераскаявшимся преступником. По крайней мере, Церкви о его раскаянии перед смертью неизвестно.

Чайб ожидал отказа. Церковь Святой Марии в БВ-14 отказалась проводить по Дедуле службу в своих стенах. Но Дедуля часто говорил Чайбу, что хочет быть похороненным рядом с предками – и Чайб пойдет на все, чтобы его желание было исполнено.

– Да я сам его закопаю! – говорит Чайб. – Прямо на краю кладбища!

– Так нельзя! – говорят одновременно священник, работники похоронного бюро и федеральный агент.

– Еще как можно! Где у вас лопата?

Тогда он и замечает худое смуглое лицо и крючкообразный нос Аксипитера. Агент здесь надзирает за эксгумацией (первого) гроба Дедули. Поблизости по меньшей мере пятьдесят фидо-журналистов снимают на мини-камеры; их передатчики парят в нескольких декаметрах от них. Дедулю освещают все – как и подобает Последнему Миллиардеру и Величайшему Преступнику Века.

ФИДО-РЕПОРТЕР:

– Мистер Аксипитер, можно задать короткий вопрос? Я не преувеличу, если скажу, что за этим историческим событием наблюдает не меньше десяти миллиардов человек. В конце концов, даже школьники знают о Великане Виннегане.

Что вы по этому поводу чувствуете? Вы вели это дело двадцать шесть лет. Наверняка успешное раскрытие принесло вам огромное удовлетворение.

АКСИПИТЕР – не веселее диорита:

– Ну, на самом деле я не посвящал делу все свое время. Только около трех лет по общему счету. Но раз я уделял ему несколько дней каждый месяц, и впрямь можно сказать, что я шел по следу Виннегана двадцать шесть лет.

РЕПОРТЕР:

– Говорят, конец этого дела может принести конец и для НБ. Если мы не ошибаемся, НБ продолжало работу только из-за Виннегана. Конечно, за это время у вас хватало и других занятий, но выслеживание фальшивомонетчиков и игроков, не сообщающих о своем доходе, уже передали другим бюро. Это правда? И если да, чем вы планируете заняться?

АКСИПИТЕР; голос сверкает, как кристалл чувств:

– Да, НБ распускают. Но только когда будет закрыто дело против внучки Виннегана и ее сына. Они его укрывали, а значит, являются соучастниками.

Вообще-то хорошо бы судить все население 14-го уровня Беверли-Хиллз разом. Я уверен, просто еще не могу доказать, что все, включая и начальника полиции, отлично знали, что Виннеган укрывается в этом доме. Это знал даже семейный священник, потому что Виннеган часто ходил на службу и исповеди. Священник заявляет, что уговаривал его сдаться, отказываясь простить грехи.

Но Виннеган, матерая «мышь» – в смысле, преступник, – не прислушался к уговорам священника. Он заявлял, что не совершал преступлений, что преступник – хотите верьте, хотите нет – это Дядя Сэм. Только представьте себе дерзость, низость этого человека!

РЕПОРТЕР:

– Вы же не планируете всерьез арестовать все население Беверли-Хиллз—14?

АКСИПИТЕР:

– Мне рекомендовали этого не делать.

РЕПОРТЕР:

– Вы планируете уйти по завершении дела на покой?

АКСИПИТЕР:

– Нет. Я хочу перевестись в Бюро убийств Большого ЛА. Убийств из корысти почти не осталось, но, слава богу, еще есть убийства на почве страсти!

РЕПОРТЕР:

– Разумеется, если юный Виннеган выиграет против вас в суде – а он обвинил вас в нарушении права на частную жизнь, незаконном вторжении в дом и причинении смерти его прадедушке, – вы уже не сможете работать ни в Бюро убийств, ни в любом другом полицейском отделе.

АКСИПИТЕР – сверкнув сразу несколькими кристаллами чувств:

– Нет ничего удивительного, что нам, блюстителям закона, так трудно работать! Порой кажется, что на стороне правонарушителя не только большинство граждан, но и мои работодатели…

РЕПОРТЕР:

– Вы не могли бы закончить мысль? Наверняка ваши работодатели смотрят наш канал. Нет? Насколько я понимаю, по какой-то причине судебные слушания по делу Виннегана и по вашему пройдут в один день. Как вы планируете участвовать на обоих заседаниях? Хе-хе! Кое-кто из фидо-ведущих зовет вас Одновременным Человеком!

АКСИПИТЕР:

– Ну, э-э, насколько вам известно, это промашка клерка частной компании пятьдесят лет назад! Он неправильно загрузил данные в базу данных. Путаницу с датами исправляют только сейчас. Могу только добавить: существуют подозрения, что клерк совершил ошибку умышленно. Слишком уж много таких случаев…

РЕПОРТЕР:

– Вы не могли бы подытожить ход этого дела для наших зрителей? Самое главное, пожалуйста.

АКСИПИТЕР:

– Ну, э-э, насколько вам известно, пятьдесят лет назад все крупные частные предприятия стали правительственными бюро. Все, кроме строительной компании «Финнеган – Пятьдесят Три Штата», чьи президентом являлся Финн Финнеган. Это отец человека, которого похоронят – где-то – сегодня.

А также были либо распущены, либо стали правительственными все профсоюзы, кроме крупнейшего – строительного. Собственно, компания и профсоюз были едины, потому что девяносто пять процентов капитала, поделенные примерно поровну, принадлежали всем работникам. А старик Финнеган был как президентом компании, так и представителем и секретарем профсоюза.

Их фирма-профсоюз сопротивлялась неизбежному поглощению всеми правдами и неправдами – главным образом, подозреваю я, неправдами. Из-за методов Финнегана велись расследования: принуждение и шантаж сенаторов и даже верховных судей США. Но ничего доказать не удалось.

РЕПОРТЕР:

– Для тех наших слушателей, кто подзабыл историю: еще пятьдесят лет назад на деньги покупались только негарантированные товары. Другое применение денег, как в наше время, считалось признаком престижа и социального положения. Когда-то правительство даже подумывало целиком избавиться от денег, но исследования показали их высокую психологическую ценность. Сохранялся и подоходный налог, хотя деньги правительству не требовались: размер налога указывал на престиж человека, а также позволил правительству вывести из обращения большую часть валюты.

АКСИПИТЕР:

– Так или иначе, когда скончался старик Финнеган, федеральное правительство надавило опять, чтобы сделать строителей и представителей компании государственными служащими. Но молодой Финнеган оказался таким же упертым и хитроумным, как его отец. Я, конечно, не намекаю, что на успех молодого Финнегана могло как-то повлиять то, что президентом США тогда был его дядя.

РЕПОРТЕР:

– На момент смерти отца «молодому» Финнегану было семьдесят лет.

АКСИПИТЕР:

– В течение этой борьбы, растянувшейся на много лет, Финнеган решил переименоваться в Виннегана. Каламбур в связи с «Великаном». Похоже, каламбуры доставляли ему инфантильное, даже идиотское удовольствие – чего я, к счастью, не понимаю. Я имею в виду каламбуры.

РЕПОРТЕР:

– Ради наших слушателей вне Америки, которым может быть не известно о нашем национальном обычае – Дне Именования… он был зарожден панаморитами. По достижении совершеннолетия гражданин может когда угодно взять новое имя, лучше отвечающее его характеру или цели в жизни. Надо заметить, что Дядя Сэм, несправедливо обвиняющийся в том, что он требует конформизма от граждан, поощряет индивидуальный подход к жизни. И это несмотря на то, что правительству приходится следить за растущими архивами.

Отмечу и еще один интересный момент. Правительство заявляет, что Дедуля Виннеган был умственно неполноценным. Надеюсь, слушатели меня простят, если я займу немного вашего времени и объясню причины. Итак, если вы незнакомы с «Поминками по Финнегану», классикой начала XX века, – несмотря на стремление вашего правительства обеспечить вас бесплатным образованием в любой период жизни, – писатель Джеймс Джойс взял название из старой водевильной песни.

(Полузатемнение, пока кратко объясняется значение слова «водевиль».)

– Песня была о Тиме Финнегане, ирландском подносчике кирпичей, который напился, свалился с лестницы и якобы погиб. Во время ирландских поминок по Финнегану на труп случайно плещут виски. Финнеган, почувствовав «живую воду», встает из гроба пить и плясать со скорбящими.

Дедуля Виннеган всегда утверждал, что песня основана на том, что хорошего человека ничем не удержать, а первый Тим Финнеган – его предок. Это смехотворное заявление правительство и приводит в своем иске против Виннегана.

Однако Виннеган предоставил документы в поддержку своего заявления. Позже – слишком поздно – было доказано, что это фальшивки.

АКСИПИТЕР:

– Иск правительства против Виннегана поддержал народ. Граждане жаловались, что негосударственный профсоюз – это недемократичная и дискриминационная практика. Его работники зарабатывали сравнительно много, а многие граждане довольствовались гарантированным доходом. И тогда на Виннегана подали в суд по обвинению – разумеется, совершенно справедливому – в разных преступлениях, в том числе попрании демократии.

Завидев неизбежный конец, Виннеган завершил свою преступную карьеру. Он каким-то образом похитил двадцать миллиардов долларов из федерального хранилища. Это, кстати говоря, равняется половине валюты, ходившей тогда в Большом ЛА. Виннеган пропал с деньгами – не только их украв, но и не заплатив за них налог. Непростительно. Даже не знаю, за что столь многие романтизируют поступки этого злодея. Что там, я даже видел фидо-постановки, где он выступает героем – хоть и под другим именем, конечно.

РЕПОРТЕР:

– Да, народ, Виннеган совершил Преступление Века. И хотя в конце концов его нашли и сегодня похоронят – где-то, – дело еще не раскрыто. Федеральное правительство заявляет об обратном. Но где деньги – двадцать миллиардов долларов?

АКСИПИТЕР:

– Вообще-то деньги давно потеряли ценность и интересны разве что коллекционерам. Вскоре после кражи правительство отозвало всю валюту и выпустило новые купюры, чтобы их не путали со старыми. Правительство в любом случае давно это планировало, потому что считало, что валюты слишком много, так что перевыпустило только половину прежнего.

Я сам очень хочу знать, где деньги. И не успокоюсь, пока не узнаю. Буду искать их в свободное от работы время.

РЕПОРТЕР:

– И его у вас будет в достатке, если юный Виннеган победит в суде. Что ж, народ, как многим из вас известно, Виннеган был найден мертвым на нижнем уровне Сан-Франциско через год после исчезновения. Тело опознала его внучка; отпечатки пальцев, ушей, сетчатки, зубов, группа крови, волос и десятки других параметров совпадали.

Чайб, который все это время слушает, думает, что на это Дедуля наверняка потратил несколько миллионов из украденных денег. Точно он не знает, но подозревает, что какая-то исследовательская лаборатория вырастила его дубликат в пробирке.

Это случилось через два года после рождения Чайба. Когда Чайбу было пять, его дедушка вернулся. Он въехал в дом, не сказав маме ни слова. Доверял он только Чайбу. Конечно, Дедуля не мог оставаться совершенно незамеченным, но Мама все-таки говорила, что никогда его не видела. Чайб считал, что она хочет избежать обвинений в соучастии. Но наверняка не знал. Может, она и правда закрыла эти «явления» от остальной части мозга. Ей-то это не сложно, она и так никогда не знала, вторник сегодня или четверг, и не могла назвать год.

Чайб не обращает внимание на похоронных агентов, которые требуют ответить, куда деть тело. Он подходит к старой могиле. Уже видна верхушка овоидного гроба; длинный слоновий хобот копателя акустически крошит и всасывает почву. Аксипитер, теряя свой многолетний самоконтроль, ухмыляется репортеру и потирает руки.

– Ну ты еще спляши, сукин ты сын, – говорит Чайб: только гнев сдерживает нарастающие в нем слезы и плач.

Вокруг гроба расчищают место для хватательных манипуляторов. Те опускаются, подцепляют и поднимают на траву черный гроб из облученного пластика, в арабесках из фальшсеребра. Чайб, увидев, как налоговики вскрывают гроб, начинает было что-то говорить, но захлопывает рот. Он пристально наблюдает, подогнув колени, как для прыжка. Сгрудились фидо-репортеры, их камеры в форме глаз уставились на кружок вокруг гроба.

Крышка со стоном поднимается. Раздается большой взрыв. Клубится густой черный дым. Аксипитер с его людьми – почерневшими, с распахнутыми белыми глазами, – вываливается из облака, заходясь в кашле. Фидо-репортеры разбегаются кто куда или подбирают камеры. Те, кто стоял подальше, видят, что взрыв произошел на дне могилы. Только Чайб знает, что это открытие крышки гроба активировало устройство в могиле.

И он же первый смотрит в небо, на снаряд, вылетевший из могилы, потому что только он его ждал. Ракета забирается на сто пятьдесят метров, и фидошники наконец наводят на нее камеры. Она взрывается – и на ее месте между двумя круглыми объектами разворачивается лента. Объекты раздуваются и оказываются воздушными шарами, а лента – большой растяжкой.

А на ней – большие черные буквы:

Подделки по Виннегану!

Свирепо пылают зарытые под могилой двадцать миллиардов долларов. Ветер носит отдельные купюры, разбросанные в гейзере фейерверка, а налоговики, фидошники, работники похоронного бюро и чиновники их ловят.

Мама в шоке.

Аксипитер стоит с таким видом, будто его сейчас хватит удар.

Чайб плачет, потом смеется и катается по земле.

И снова Дедуля поимел Дядю Сэма и провернул свой величайший каламбур на глазах у всего мира.

– Ну и старик! – всхлипывает Чайб между приступами смеха. – Ну и старик! Как же я тебя люблю!

Катаясь по земле и хохоча так, что ребрам больно, он вдруг чувствует в руке бумажку. Перестает смеяться, встает на колени и зовет человека, который ее сунул. Тот отвечает:

– Ваш дедушка, когда его хоронили, заплатил, чтобы я передал это вам.

Чайб читает:

Надеюсь, никто не пострадал, даже налоговики.

Последний совет Мудреца в Пещере. Беги. Уезжай из ЛА. Уезжай из страны. Отправляйся в Египет. Пусть твоя мама дальше ездит на пурпурном пособии. У нее получится, если она будет экономить и врать самой себе. Если нет, ты в этом не виноват.

Тебе и правда повезло родиться если не гением, но с талантом и с силами на то, чтобы иметь желание оторваться от пуповины. Ну так вперед. В Египет. Окунись в древнюю культуру. Постой перед Сфинксом (а может, это на самом деле она, а не он). Задай Вопрос.

А потом отправляйся в заповедник к югу от Нила. Поживи в приблизительном факсимиле Природы, какой она была до того, как человечество ее обесчестило и обезобразило. И там, где гомо сапиенс (?) эволюционировал из обезьяны-убийцы, впитай дух тех древних мест и времен.

Ты рисовал членом – боюсь, твердым больше от желчи, чем от страсти к жизни. Научись рисовать сердцем. Только так ты станешь великим и честным.

Рисуй.

А потом отправляйся, куда пожелаешь. Я буду с тобой, сколько ты жив и помнишь меня. Цитируя Руника: «Я стану Северным Сиянием твоей души».

Держись за веру, что другие полюбят тебя так же, как я, если не больше. Что важнее, и ты должен любить их не меньше же, чем они – тебя.

Ну что, справишься?

Послесловие

Мне, на удивление, безынтересен полет человека на Луну. Я говорю «на удивление», потому что читаю фантастику с 1928 года, а продаю – с 1952-го. Более того, я ожидал – и надеялся, и молился, – что мы побываем на Марсе к сороковому. В восемнадцать я от такой ранней даты отказался, но все-таки знал, что однажды – может, в семидесятых – мы долетим.

А еще я с 1957-го писал для армии и о коммерческой электронике, а в настоящий момент работаю в компании, тесно связанной с космическими программами «Сатурн» и «Аполлон». Десять лет назад я был бы близок к экстазу, если бы работал на космическом проекте. Ракеты, высадки на Луне, шлюзы и все такое прочее.

Но в прошедшие восемь лет меня все больше интересовали – и волновали – проблемы земные. Демографический взрыв; контроль рождаемости; надругательство над матушкой-природой; «права» людей – и животных; международные конфликты; и особенно – психическое здоровье. Я бы и хотел посмотреть, как мы исследуем космос, но, думаю, это не так уж обязательно. Если США так хочется тратить свои (мои) деньги на космические ракеты – ладно. Я отлично понимаю, что однажды космические проекты окупятся больше чем сторицей. Сделанные по ходу дела технологические открытия, случайные находки плюс такие вещи, как управление погодой и так далее, – все это рано или поздно окупит вложенные усилия и затраты. Ну или хочется так думать.

Но давайте вкладывать хотя бы столько же денег и сил в исследования того, как работают (и нет) люди. Если встает выбор между двумя разными проектами – к черту космос. Если это похоже на крамолу – пусть так. Люди важнее ракет; нам никогда не быть в гармонии с Природой вне нашей атмосферы; ведь нам не дается гармония и со своей подлунной Природой.

Идея этого рассказа возникла, когда я был на лекции дома у Тома и Терри Пинкардов[67]. Лу Бэррон среди прочего рассказывал о манифесте «Тройная революция». В эту публикацию входят письмо о тройной революции, отправленное 22 марта 1964 года Специальным комитетом президенту Линдону Б. Джонсону, политически беззубый ответ зама специального советника президента и сам доклад «Тройная революция». Авторы знают, что человечество стоит на пороге эпохи, требующей фундаментального переосмысления существующих ценностей и основ. Три отдельных и взамообуславливающих революции – это (1) революция Кибернации, (2) революция вооружений и (3) революция прав человека.

Не буду углубляться в публикацию – даже краткий пересказ займет слишком много места. Но всем, кто интересуется кризисами наших времен, тем, что нужно планировать и делать, ближайшим и отдаленным будущим, – для вас этот манифест обязателен к изучению. Его можно получить, написав по адресу: Специальный комитет по Тройной революции, п/я 4068, Санта-Барбара, Калифорния.

Первым в моем присутствии Тройную революцию упомянул Лу Бэррон – и на данный момент последним. И все же этот манифест может стать вехой для историков, удобной отметкой, когда началась новая эпоха «спланированных обществ». Он может занять место в ряду таких важных документов, как Великая хартия вольностей, Декларация независимости, Манифест Коммунистической партии и так далее. С той лекции я встречал его упоминания в двух журналах, но без объяснений. А во время лекции Лу Бэррон сказал, что Тройная революция, несмотря на свою важность, до сих пор неизвестна даже некоторым экономистам и политологам в кампусе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Лекция Бэррона подарила мне намек на рассказ об обществе будущего, выведенном из существующих тенденций. Пожалуй, я бы ничего с этим и не сделал, если бы несколько месяцев спустя Харлан Эллисон не попросил у меня рассказ для этой антологии. Стоило услышать, что здесь не будет никаких табу, как у меня загорелись глаза от одержимости, которую многие сочтут циничной, а не плодотворной. Из подсознания всплыл парафраз названия Зейна Грея – «Наездники пурпурных прерий» (Riders of the Purple Sage). По мере развития допущений вставали на свое место и другие идеи.

Хочу прояснить несколько моментов. Во-первых, этот рассказ – только один из дюжины, только один из миров будущего, что я мог бы написать. У Тройной революции слишком много следствий.

Во-вторых, в этом рассказе можно видеть только костяк того, что я хотел. В теории ограничений по объему не ставилось, но на практике где-то нужно было ставить точку. И тридцать тысяч слов этот рубеж переступили, но редакторы пошли навстречу. Вообще-то я написал и сорок тысяч слов, но заставил себя вырезать множество глав, а потом сократить и оставшиеся. Так получилось двадцать тысяч слов, из которых потом я опять сделал тридцать. У меня был еще ряд эпизодов и писем от разных президентов США разным бюро. Письма и ответы показали бы, как началось Великое удаление и как зародились замкнутые многоуровневые города. Вырезано подробное описание самого строительства общества ООГЕНЕЗ БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ, УРОВЕНЬ 14, а также и муниципальные турниры подростковых банд на Народном празднике, сцена с Чайбом и его матерью, где глубже прорисованы их отношения, сцена из фидо-игры, основанной на первых днях секты панаморитов, и еще с десяток глав.

В-третьих, авторы манифеста «Тройная революция», кажется мне, заглядывали вперед лишь на пятьдесят лет. А я перескочил сразу в 2166-й, потому что уверен, что к тому времени нам уже будет доступно превращение энергии в материю и дупликация материальных предметов. Скорее всего, и раньше. Эта моя уверенность основана на текущем прогрессе в физике. (Упомянутые в рассказе белковые компьютеры уже предсказывались в недавнем Science News-Letter. Я это предвосхитил в своем рассказе уже в 1955-м. Насколько мне известно, мое предсказание – первое упоминание белковых компьютеров в литературе любого жанра – фантастической, научной и какой угодно другой.) Человечеству больше не придется полагаться на земледелие, животноводство, рыболовство, горную добычу. Более того, города будут совершенно независимы от своих национальных правительств, не считая вопроса международной войны. Борьба городов-государств с федеральным правительством в этом рассказе дана только намеком.

В-четвертых, авторы «Тройной революции» проявили скромность и здравомыслие, когда сказали, что еще не знают, как спланировать общество. Они настаивают на том, чтобы сперва провести всеохватное и глубокое исследование, а уже потом аккуратно следовать рекомендациям.

В-пятых, сомневаюсь, что у нас это получится всеохватно и аккуратно. Вопрос слишком насущный; нужда уже жарко дышит в затылок. К тому же подробные исследования человечества всегда переплетены с политикой, предубеждениями, бюрократией, эгоизмом, глупостью, ультраконсерватизмом и той чертой, что свойственна всем нам: откровенным невежеством.

В-шестых, несмотря на это, я понимаю, что спланировать наш мир нужно, – и желаю планировщикам удачи в их опасном деле.

В-седьмых, я могу ошибаться.

В-восьмых, надеюсь, что я ошибаюсь.

Этот рассказ – в первую очередь рассказ, а не проверка идей или пророчество. Я слишком увлекся персонажами. И хотя Лу Бэррон заложил основу, к самому рассказу он отношения не имеет. Вообще-то сомневаюсь, что рассказ ему понравится.

Как бы рассказ ни приняли, мне понравилось его писать.

«Система Мэлли»

Предисловие

В книге, почти агрессивно посвященной новым, молодым голосам в спекулятивной литературе, удивительно встретить рассказ от женщины, которая профессионально пишет дольше, чем я живу на свете! Это признак либо живительных свойств ее творчества, либо ее уникальности. Лично я бы выбрал последнее – как и вы, если бы встречали Мириам Дефорд. Она из тех, кто одарит взглядом, от которого чахнет спаржа, если хотя бы проронишь такую семантическую нелепицу, как «пожилой человек» или «солнечный город»[68]. Затем она, скорее всего, размажет тебя едким афоризмом из Шопенгауэра («Первые 40 лет нашей жизни составляют текст, а дальнейшие 30 лет – комментарий к этому тексту»[69]) или, например, Ортега-и-Гассета («У девушки пятнадцати лет обычно больше секретов, чем у старика, а у женщины тридцати лет больше тайных знаний, чем у главы государства»). А если и этого мало, как насчет быстренького фумикоми с правой ноги?

Мириам Аллен Дефорд мало того, что прославленный автор «Дела Овербери» (Overbury Affair) и «Каменных стен» (Stone Walls) – полуклассических исследований в области преступления и наказания, – так она написала еще десять, нет, даже одиннадцать исторических или биографических трудов. Она звездный светоч в сфере криминальных фактов и вымыслов. Она любимица читателей НФ и фэнтези. Она выпустила невероятное количество переводов с латыни, литературных биографий и критики, статей на политические и социологические темы; она много лет работала профсоюзным журналистом; она публикующаяся поэтесса и выпустила сборник стихов «Предпоследние» (Penultimates). Уроженка Филадельфии, она проживает – и проживала почти всю жизнь – там, где ее сердце: в Сан-Франциско. В личной жизни она миссис Мейнард Шипли, чей покойный муж (скончался в 1934 году) – известный в научной области писатель и лектор.

Не буду называть здесь возраст мисс Дефорд, но чувствую себя так, словно скрываю от вас чудо. В наши времена, когда обыватель задумывается о здравомыслии Вселенной, любая капля чуда заслуживает прославления, чтобы убедить всех до одного: есть еще надежда и гармония в порядке вещей. Ведь давайте признаем печальный, но вездесущий факт: в нашей культуре большинство взрослых людей, людей преклонных лет, после утраты юности – лишь сварливые слушатели. Но Мириам Дефорд ниспровергает традиции. В обаянии с ней потягаются немногие. В убедительности – никто. (В доказательство последнего: редактор этой книги хотел переименовать ее рассказ в «Клетки памяти» или подобную нелепую чушь. Мисс Дефорд «убедила» редактора, что он только выставляет себя ослом. Ее оригинальное название осталось, а редактор, пусть и поверженный, не почувствовал себя униженным. И вот это, детишки, называется «порода».) Но далеко не это – и уж точно не возраст – привлекает наше внимание. Энергичность стиля, оригинальность и бескомпромиссность, которые Дефорд привносит в сложные, насущные современные проблемы, – вот что нас в ней завораживает.

Мириам Аллен Дефорд исполняет бесценную службу – как в этой антологии, так и в жанре в целом: она – наглядный пример. Не только карапузы умеют придумывать всякие новые жесткие идеи и увлекательно их излагать. Если писатель хочет быть писателем, ему никакие хронологические ярлыки не помеха. Ее рассказ вас впечатлит даже без знания ее возраста. Поневоле задумаешься, насколько обоснованы притязания тех писателей, которые оправдывают свое паршивое бумагомарание возрастом. Мириам Дефорд всем им наподдаст под зад, как и ее рассказ – нам. Внемлите!

Система Мэлли

Мириам Аллен Дефорд

ШЕП:

– Это далеко? – спросила она. – Мне еще надо домой на школьный телекаст; я только улизнула купить вита-сос. Мне всего семь, а я уже учу кибернетику, – похвасталась она.

Я с усилием прочистил горло.

– Нет, тут всего шаг, успеешь меньше чем за минуту. Моя дочка просила тебя забрать. Она тебя описала, чтобы я тебя узнал.

Она рассматривала меня с сомнением.

– Ты какой-то слишком молодой, чтобы иметь дочку. И я ее не знаю.

– Сюда. – Я твердо держал ее за худенькое плечо.

– По лестнице? Что-то мне не нравится…

Я быстро оглянулся: поблизости – никого. Я толкнул ее в темную дверь и задвинул щеколду за нами.

– Чтобы тебя разбомбили, ты сквоттер! – воскликнула она в ужасе. – Откуда у тебя может быть…

– Заткнись! – Я зажал ей рот и толкнул на ворох тряпья, который служил мне постелью. Бессильное сопротивление только больше возбуждало. Я сорвал шорты с ее дрожащих ног.

О боже! Сейчас-скорей-скорей! Кровь щекотала.

Она вырвала голову и закричала, когда я уже погрузился в вялое блаженство. Разозлившись, я схватил ее за тонкую шейку и колотил головой о цементный пол, пока из раскроенного черепа не потекла кровь и мозги.

Я провалился в сон там же, даже не двигаясь с места. Я так и не слышал стук в дверь.

КАРЛО:

– Вон он! – Рикки показал вниз.

Я проследил за его пальцем. Под движущимся тротуаром виднелся теплый неподвижный силуэт.

– Здесь можно спуститься?

– Он же спустился – а он при этом под кайфом от какой-нибудь «дурной пыли», иначе бы его там не было.

Вокруг – никого; почти двенадцать ночи, все либо дома, либо все еще в каком-нибудь клубаре. Мы часами рыскали по улицам в поисках, чем бы разнообразить ночь.

У нас получилось, перехват за перехватом. Вообще-то эти штуки под напряжением, но мы уже наловчились избегать контакта.

Рикки достал свою атом-вспышку. Это оказался старпер – судя по виду, уже второй век стукнул – и совершенно отключенный от мира. В его-то возрасте должен бы соображать. Он заслужил, что мы с ним сделали.

А мы чего только не делали. Тут-то он сразу проснулся и заверещал, но я это исправил – ногой-то в рожу, как тут не замолчать. Вы бы его видели, когда мы его раздели, – противные седые волосы на груди, ребра так и просвечивают, но брюхо свешивается и сморщенное там, где мы начали резать. Просто отвратительно; мы его хорошенько пометили. Он наверняка нас видел, поэтому я выдавил ему глаза. И припечатал ботинком по горлу, чтобы затих, а потом мы еще обшарили карманы – после покупки «дурости» у него мало что осталось, но мы прихватили его кредитные коды на случай, если разберемся, как их ввести и при этом не попасться, – бросили его и полезли обратно.

Еще и до середины не добрались, как услышали над головой хренов кополет.

МИРИАМНИ:

– Совсем крыша поехала, – рявкнул он мне. – Ты какого хрена возомнила? Что, раз я женился на тебе по каким-то древним обычаям, ты можешь мной командовать?

Я и слова не могла вымолвить от слез.

– Ты можешь хотя бы немножко подумать обо мне? – выдавила я. – Я же все-таки отказалась от других мужчин ради тебя.

– Я не твоя собственность. Тебя послушать – ты будто из каких-то Темных веков. Когда я хочу тебя, а ты – меня, то оке. Но в остальное время мы оба свободны. И вообще-то это другие мужчины отказались от тебя, нет?

Это и стало последней каплей. Я сунула руку за видеостену, где прятала старомодный лазер, который мне в детстве подарил дедушка – еще действующий, и он учил им пользоваться, – и ответила сполна. Пшш-пшш, прям в лживую пасть.

Не могла остановиться, пока не разрядила лазер. И тогда, видимо, умфнулась. Следующее, что я помню, – что первым дверь открыл своим принт-ключом мой сын Джон, и мы оба еще лежали на полу, но живая – только я. Ох, будь проклят Джон с его дипломом по гуманизму и чувством гражданского долга!

* * *

РИЧИ БИ:

Совершенно несвоевовремя! Всего лишь какой-то жалкий внезем, а я всего лишь развлекался. На дворе все-таки 2083-й, новые правила объявили уже два года назад, внеземы должны бы знать свое место и не лезть куда не следует. На игропарке висела табличка: «Только для людей», но вот, пожалуйста, этот стоит у будки, где я ждал на свидание Марту. С рекордером в лапе, так что, видимо, турист, но им надо соображать, что к чему, прежде чем билеты покупать. Если меня спросите, нечего их вообще на Землю пускать.

И вместо того чтоб сбежать, ему хватило наглости заговорить со мной.

– Можете подсказать… – начал он своим дурацким хрипящим голоском с отвратительным акцентом.

Я пришел раньше времени, вот и решил узнать, что будет дальше.

– Дя-ао-о, могу подсказать, – передразнил я его. – Что я могу подсказать, так это что у тебя, на мой вкус, многовато пальцев на передних лапах.

Он остолбенел с таким дурацким видом, что я еле удержался от смеха. Огляделся – а будки там уединенные и никого рядом не было, я видел до самой гелипарковки, и Марта еще не показалась. Я достал из-под своего балахона приколюху, которую всегда ношу с собой для самозащиты.

– И я ненавижу хватательные хвосты, – прибавил я. – Ненавижу, но коллекционирую. Давай сюда свой.

Я наклонился, схватил и стал пилить у основания.

Вот тогда он завопил и пытался сбежать, но я держал крепко. Сначала я хотел его только припугнуть, но теперь он меня разозлил. А от фиолетовой крови стало противно, и я разозлился еще больше. Я следил, чтобы он меня не ударил, но он просто взял и шлепнулся без сознания. Хотя, черт, с этими внеземами и не разберешь – может, это была она.

Я отчекрыжил хвост, стряхнул кровь и уже думал врезать ему – этому – за ухом и спрятать в кустах, как тут кого-то услышал. Я думал, это Марта, она никогда не против дать пинка, и я позвал:

– Эй, сахарная моя, смотри, какой у меня для тебя сувенир!

Но это оказалась не Марта. Это оказался скользкий шпик из планетарных федералов.

БРЭТМОР:

Снова проголодался. Я сильный, энергичный человек; мне нужна настоящая еда. Эти дураки правда думают, что я буду вечно жить на нейросинтетиках и предпереваренках? Если я хочу есть, я ем.

И в этот раз мне повезло. На мое объявление слетаются всегда, но не всегда те, кто мне нужен; тогда приходится их отпускать и ждать дальше. Правильный возраст – сочные и нежненькие, но и не слишком молодые. Будут слишком молодыми – и уже нет мясца на костях.

Я методичен; я веду записи. Это была номер 78. За четыре года с тех пор, как меня озарило вывесить объявление в общественном коммунитейпе: «Ищу: партнер для танцев, мужчина или женщина, возраст: 16–23». Потому что если они правда танцоры, то чем старше, тем жестче мышцы.

При двадцатичасовой неделе каждый второй компьютермен и служебный стажер привержен какому-нибудь культу Досуга, и я догадался, что многие хотят быть профессиональными танцорами. Я же не говорил, что я выступаю на тридимене, сенсалайве или в клубарах, но где еще мне быть?

– Сколько вам лет? Где учились? Как долго? Что умеете? Я включу музыку, а вы покажете.

Долго показывать им не приходится – достаточно, чтобы я смерил их взглядом. У меня даже настоящий офис, причем не иначе как на 270-м этаже Высотки. Очень респектабельно. Мое имя – или то имя, которым я пользуюсь, – на двери. «Шоу-бизнес».

Подходящим я говорю:

– Оке. Теперь едем в мой тренировочный зал, посмотрим, как у нас получится вместе.

Мы вместе коптим – но на самом деле ко мне в логово. Иногда они начинают нервничать, но я их успокаиваю. Если не получается, сажусь в ближайшем порту и просто говорю: «На выход, брат или сестра, кто ты там есть. Я не могу работать с тем, кто мне не доверяет».

Уже дважды ко мне в офис заваливались копы по жалобе какого-то дурня, но я с этим разобрался. Я бы не писал в объявлении про танцы, если бы не имел репутации. Вы наверняка меня знали – я целых двадцать лет был профи.

О тех, кто пропадает, никто не волнуется. Обычно они никого не предупреждают, куда идут. Если бы предупреждали и ко мне возникли бы вопросы, я бы просто ответил, что они не приходили, и попробуй тут докажи.

И вот мой номер 78. Девушка, девятнадцать, милая и пухленькая, но еще не мускулистая.

Если получается добраться домой, дальше уже просто.

– Переодевайся, сестра, и идем в зал. Раздевалка – там.

В раздевалку, когда я нажимаю кнопку, подается газ. Надо подождать минут шесть. А потом – в мою специально оборудованную кухню. Одежду – в мусоросжигатель. Металл и стекло – в измельчитель и растворитель. Контактные линзы, украшения, деньги – избавляюсь от всего: я не вор. А потом, хорошенько смазав и приправив, – в духовку.

Подержать там где-то полчасика, как мне нравится. После ужина, пока я буду прибираться, измельчитель позаботится о костях и зубах. (А однажды, верите – нет, и о камнях из почек.) Я вызываю пару напитков для аппетита, достаю вилку с ножом – настоящий антиквариат, стоили целое состояние: со времен, когда люди еще ели настоящее мясо.

Насыщенное, с дымком, коричневое снаружи, так и сочится. Желудок рокочет от удовольствия. Я с удовольствием впиваюсь.

А-ах! Что еще за… что с ней не так? Наверняка из какой-нибудь безумных подростковых банд, обожающих отравы! Меня насквозь прострелила ужасная боль. Я сложился пополам. Не помню, чтобы кричал, но позже мне говорили, что меня услышали с шоссе, и наконец кто-то вломился и обнаружил меня.

Меня доставили в больницу, пришлось заменять полжелудка.

И конечно, обнаружили и ее.

– Чрезвычайно интересно, – произнес приглашенный криминолог из Африканского союза. Вместе с директором тюрьмы, в кабинете директора, он смотрел на широком экране, как технари вынимают мозговые зонды и в окружении робоохраны уводят четырех мужчин и женщину – или последняя тоже женщина? не разберешь, – в кабинки для отдыха, пошатывающихся и оцепенелых. – Хотите сказать, это происходит каждый день?

– Каждый день их срока. У большинства из них пожизненное заключение.

– И так со всеми заключенными? Или только с уголовниками?

Директор рассмеялся.

– Даже не со всеми уголовниками, – ответил он. – Только с теми, кто совершил так называемое убийство, изнасилование или членовредительство первого класса. Не рекомендуется давать профессиональному грабителю ежедневно переживать его последнее ограбление: он только запомнит свои ошибки и лучше подготовится к следующему, когда выйдет!

– И это служит сдерживающим фактором?

– Не служило бы, мы бы не пользовались. У нас в Межамериканском союзе, как вы знаете, существует запрет на «жестокие и необычные наказания». Но в этом ничего необычного уже нет, и Верховный и Апелляционный суды Земных регионов постановили, что это не жестокость. Это терапия.

– Я имею в виду, останавливает ли это потенциальных преступников на свободе.

– Могу только сказать, что в каждой средней школе Союза есть курс по элементарной пенологии, с десятками просмотров данной процедуры. Мы широко известны. У меня часто брали интервью. И из двух тысяч заключенных этого заведения – а оно среднего размера – данной процедуре подвергаются только эти пятеро. С тех пор как мы начали, уровень убийств в Союзе упал с самого высокого до самого низкого на Земле.

– Ах да, это мне, конечно же, известно. Поэтому меня и направили на ознакомление, чтобы определить, стоит ли перенять эту процедуру и нам. Насколько я понимаю, я лишь один из вереницы гостей.

– Все верно, – ответил директор. – Сейчас об этом подумывает Восточно-Азиатский Союз, да и несколько других Союзов надеются это узаконить.

– Но если взглянуть на фактор сдерживания с другой стороны: как это влияет на них самих? К чему это приводит? Мне известно, что в данный момент они не могут совершать преступления, но каков психологический эффект?

– Принцип описал Лахим Мэлли, наш известный пенолог…

– Разумеется. Один из величайших.

– Вот и мы так считаем. Эту идею ему подарила очень простая и банальная народная история. В прежние времена, когда магазины находились в частной собственности и люди работали в них за зарплату, существовал такой обычай: там, где продавались кондитерские изделия и прочие деликатесы, которые особенно нравятся детям, – а также, если не ошибаюсь, в пивоварнях и винодельнях, – новым работникам разрешалось пить и есть сколько хочется. Оказалось, уже скоро им надоедало, а потом даже набивало оскомину именно то, что они так жаждали, – и, понятно, в перспективе это экономило немало денег.

И Мэлли осенило: если гнусный преступник будет постоянно переживать эпизод, который привел к тюремному заключению, – если, так сказать, каждый день его закармливать, – то этот непрерывный повтор окажет схожий эффект. А поскольку мы научились безболезненно активировать с помощью электродов любую область мозга, эксперимент был осуществим. И впервые его осуществили в нашей тюрьме.

– И это действительно работает?

– Сначала самые отъявленные – как, например, массовый каннибал, которого вы видели, или педофил, – даже наслаждаются своими преступлениями. Люди с более высокой моралью боятся с самого начала. Но даже самые худшие – у этих двоих срок только начался – постепенно испытывают скуку, потом насыщение, а в конце концов, со временем, полностью отчуждаются от прежних порывов. А кое-кто ужасно раскаивается: у меня и прожженные преступники падали на колени и умоляли разрешить им все забыть. Но я, разумеется, не могу.

– А после окончания срока? Ведь, полагаю, у вас, как и в нашем Союзе, пожизненное на самом деле длится не больше пятнадцати лет.

– У нас – около двенадцати, при нашей-то средней продолжительности жизни. Но кое-кого – например, тот последний случай – нельзя выпускать на свободу никогда. Они смиряются в конце концов. Ведь, не считая ежедневной процедуры, здесь не так уж плохо. Им комфортно, есть все возможности для досуга и образования, когда допустимо – мы организовываем супружеские визиты, и многие даже ведут успешную карьеру, будто они на свободе.

– А как же те, кого освобождают? Кто-нибудь возвращался к преступной деятельности? У вас есть рецидивисты?

Директор смутился.

– Нет, никто из прошедших систему Мэлли не возвращался, – ответил он нехотя. – Но на самом деле я обязан сообщить, что в системе есть один небольшой недостаток.

До сих пор мы в принципе не могли никого выпустить по окончании срока. Всех до одного приходится ссылать в психическую лечебницу.

Африканский криминолог молчал. Потом обвел глазами кабинет. И впервые обратил внимание на бронированные стены, ударопрочное стекло, электронное оружие, наведенное на дверь и готовое вести огонь по нажатии на кнопку на столе директора.

Директор проследил за взглядом и смутился.

– Боюсь, я просто трушу, – начал оправдываться он. – Конечно, все подопытные содержатся под строжайшим наблюдением, а робоохранникам приказано вести огонь на поражение. Но я все вспоминаю своего предшественника, когда он с Лахимом Мэлли…

– Я, естественно, слышал, – прервал африканец, – что Мэлли внезапно скончался по время посещения этой тюрьмы. Насколько я понимаю, что-то с сердцем.

– Мой предшественник чуточку расслабился, – ответил директор с угрюмой улыбкой. – Он настолько доверял системе Мэлли, что даже не приставил к техникам робоохрану, не обыскивал субъектов на предмет заточек перед ежедневным повтором. Да и субъектов было больше – в тот день минимум четырнадцать человек. Поэтому, когда они, уже с подключенными электродами, пробились через техников и ворвались в кабинет…

О да, у Мэлли и правда было что-то с сердцем. Как и у моего предшественника. В обоих случаях – заточки.

Послесловие

Поскольку большая часть моей прозы – это короткие криминальные и детективные рассказы, вполне естественно, что та же тема привлекает меня и в фантастике. Конкретно это допущение пришло ни с того ни с сего, как и бывает почти со всей моей фантастикой. Люди совершают убийства в заряженном эмоциональном состоянии, даже если эта эмоция – просто исступленный поиск острых ощущений; а раз так, то какое наказание может быть хуже, чем бесконечное повторение преступления, чтобы довести либо до глубокого раскаяния, либо (что видится более вероятным, как я и показала) до полного нервного срыва.

Если допустить, что у человечества есть будущее и что мы нагоняем собственный технический прогресс социально и психологически, будущим криминологам может прийти в голову какой-нибудь подобный пенологический гамбит. Будет ли он сдерживать потенциальных преступников сильнее, чем сегодня вероятность смертной казни, – вопрос другой. И, несмотря на свое предупреждение, я вовсе не уверена, что высший судебный апелляционный суд Времени не признает такое наказание даже более жестоким, чем преступление.

«Игрушка для Джульетты»

Предисловие

Далее следует результат литературного опыления в чистейшей форме. Недавно один редактор сценариев из телесериала прайм-тайма, когда срочно потребовался сценарий, сел и написал его сам вместо того, чтобы дожидаться милости от графика и прихотей автора-фрилансера. Когда редактор закончил – за считаные дни до съемок, – он послал текст в юридический отдел студии. Чтобы одобрили имена и т. д. В тот же день ему в панике звонят из юротдела. Этот редактор, никакой не фантаст, почти сцена в сцену и слово в слово (включая название) скопировал известный фантастический рассказ. Когда ему об этом сказали, он побледнел и тут вспомнил, что действительно его читал – пятнадцать лет назад. У известного писателя, автора этой идеи, срочно приобрели права на экранизацию. Спешу добавить: лично я верю редактору, который клянется, что сознательно и не думал копировать рассказ. Верю, потому что такой вот подсознательный плагиат в литературном мире – это дело житейское. Неизбежно многое из того, что писатель читает в огромных количествах, откладывается хоть в каком-то виде – расплывчатых концепций, обрывков сцен, деталей из описаний – и еще проявится в его собственном творчестве: видоизмененным, преобразованным, но все еще будучи прямым влиянием чужого творчества. Это ни в коем случае не плагиат. Это один из ответов на вопрос, которым дурачки донимают авторов на коктейльных вечеринках: «Откуда вы берете идеи?»

Несколько месяцев назад Пол Андерсон мне писал, что закончил один рассказ и уже готов был рассылать его редакторам, как тут понял, что повторил тему рассказа с писательской конференции где-то месяц назад, где присутствовали мы оба. Он добавил, что сходство его рассказа с моим – самое отдаленное, но хотел все-таки предупредить, чтобы потом не возникло вопросов. Это риторическое письмо: я самовлюблен, но не до такой же степени, чтобы думать, будто у меня станет воровать сам Пол Андерсон. Похожий случай произошел, когда на Всемирной конвенции научной фантастики в прошлом году, в Кливленде, меня представили известному немецкому фэну Тому Шлюку. (Тома привезли как почетного гостя-фаната – эта традиция обмена существует в фэндоме при поддержке Трансатлантического фонда фанатов.) Первым делом после рукопожатия он вручил мне немецкую книжку в мягкой обложке. Я плохо понял, к чему этот подарок. Том открыл книгу – сборник рассказов лучшего немецкого фэна/профессионала Вальтера Эрнстинга (под псевдонимом). На форзаце говорилось: «Харлану Эллисону с благодарностью и комплиментами». Я все еще не понимал. Тогда Том открыл первый рассказ, Die Sonnenbombe[70]. Под названием говорилось: «Nach einer Idee von Harlan Ellison»[71]. Я озадачился. Так и не мог взять в толк. Свое имя-то я узнал – оно одинаково выглядит на всех языках, кроме русского, китайского, иврита и санскрита, – но читать я по-немецки не умею и, боюсь, просто стоял и хлопал глазами, как болван. Том объяснил, что фантастическое допущение моего рассказа 1957 года – «Бегство к звездам» (Run for the Stars) – вдохновило Эрнстинга на Die Sonnenbombe. Литературное опыление через полмира. Я был глубоко тронут, но еще больше порадовался ощущению, что все было не зря. Каждый писатель, кроме последнего халтурщика, надеется, что его слова будут жить еще долго после того, как его самого положат в землю, что его идеи еще отдадутся в разуме людей. Это, конечно, не главная цель писателя, но все-таки сокровенное желание – параллельное с желанием среднего человека завести детей, чтобы род не закончился на нем. И вот в моих руках зримое доказательство, что плод моей фантазии достиг чужого воображения и увлек его. Это, очевидно, и есть самая искренняя форма лести – и ни в коем случае не плагиат. Это литературное опыление. Примерам этих действий/противодействий среди писателей нет числа, а многие даже вошли в легенды. Для того и существуют писательские семинары, творческие мастерские, конференции и бесконечные переписки. Так чем хоть что-то из вышеперечисленного связано с Робертом Блохом, автором следующего рассказа? Да всем.

В 1943-м Роберт Блох выпустил рассказ «Ваш друг Джек Потрошитель». Не сосчитать, сколько раз его переиздавали, включали в антологии, переносили на радио и телевидение и прежде всего воровали. Я его прочитал в 1953-м и запомнил навсегда. Когда услышал его постановку в Mollé Mystery Theater, он стал моим любимым воспоминанием. Вся задумка в том, что Джек Потрошитель, убивая в конкретное время, умилостивляет темных богов и таким образом продлевает себе жизнь. Джек бессмертный – и Блох с холодной методичной логикой прошелся по следу убийств в стиле Потрошителя почти во всех крупных городах мира за период в пятьдесят-шестьдесят лет. Идея о Джеке, ни разу не пойманном и живущем вечно, из эпохи в эпоху, покорила мое воображение. Когда пришло время этой антологии, я позвонил Роберту Блоху и предложил: если Джек бессмертен, что мешает ему дожить до будущего? Меня завораживал этот анахронизм – образ, сотворенный из туманов и нечистот Уайтчепела, мрачная фигура в кожаном фартуке скользит в стерильном автоматизированном городе будущего. Боб согласился и сказал, что начнет немедленно. Когда я наконец прочитал рассказ, это был (простите за неуместность) чистый восторг, и я купил его без раздумий. Но теперь идея Джека в будущем меня никак не отпускала. Для меня это стало чуть ли не болезненной фиксацией. Наконец я спросил Боба, не будет ли он против, если я напишу для этой книги рассказ, который продолжит с места, где остановился он. Он разрешил. Как я и говорил, это чистейший акт литературного опыления. И опять же – самая искренняя форма лести. Блох буквально раскочегарил творческий процесс в другом писателе.

И дальнейший рассказ – итог этого опыления. Мистер Блох любезно и великодушно согласился написать предисловие к моему рассказу, чтобы отомстить за это предисловие – к его. Связанные вместе, два предисловия, два рассказа и два послесловия сливаются в единое целое и демонстрируют лучше миллиона слов литературной критики, что конкретно один писатель может почерпнуть у другого.

Этот конкретный редактор почерпнул у этого конкретного писателя по имени Роберт Блох далеко не одну идею рассказа. Впервые я увидел Блоха – всего, лихого, с тонкими чертами, очками, сигаретой в длинном мундштуке, как у Эриха фон Штрогейма, – на Фантастической конвенции Среднего Запада, в отеле «Битлис-он-зе-Лейк» в Беллефонтейне, штат Огайо, в 1951-м. Мне было почти восемнадцать. Я был наглый, наивный и жаждал узнать о фантастике все, что только можно. Блох в то время – и уже на протяжении многих лет – был живой легендой. Но этот признанный профессионал со множеством книг и рассказов за спиной всегда был готов пообщаться с самым занюханным фанатом, которому неймется выцепить рассказ или статью для какого-нибудь практически нечитаемого фанатского журнала. Бесплатно, конечно же. Он был вечным мастером тостов, сочетал в своем остроумии дурашливость и кинжальную проницательность. Он знал всех – и все знали его. И вот к этому-то столпу фантастики подошел сопляк Эллисон.

Не помню, что тогда произошло, – туман времени и жестокость маразма достали меня уже в тридцать три, – но наверняка что-то запоминающееся, потому что кто-то нас сфотографировал и у меня до сих пор осталась копия снимка: я – довольный, как удав, Блох смотрит на меня сверху вниз с интересным выражением, в котором читается благожелательность, терпение, веселое недоумение и отчетливый ужас. С тех пор я имею честь зваться другом Роберта Блоха.

Еще одна история – и позволю Блоху самому говорить за себя о карьере, детстве и природе насилия. Когда в 1962-м я прибыл в Голливуд, буквально без доллара в кармане (у меня было десять центов, жена, сын, и мы так разорились на пути через страну, что последние три сотни миль[72] на помятом «форде» 1951 года питались только пачкой с пекановыми пралине), Роберт Блох – в то время сам не то чтобы обеспеченный – одолжил мне достаточно на жилье и еду. Он дожидался долга три года и ни разу не просил у меня большую сумму. Он – из настоящих самаритян, как подтвердит любой, кто к нему хотя бы приближался. Вот очередная великая дихотомия нашего времени: человек столь добрый, веселый, сострадательный и мирный, как Блох, с тревожной регулярностью пишет самые кровавые и извращенные истории. В качестве утешения остается только вспомнить жалобу Старджона о том, что его после того, как он написал всего один – и единственный – рассказ о гомосексуализме, так все обвинили в том, что он гей. Блох – сущность диаметрально противоположная ужасам, что он переносит на бумагу. (Здесь хочется предложить читателю вспомнить эти рассуждения, когда он дойдет до рассказа после блоховского.)

А теперь, источая ностальгию и дружелюбие, появляется сам Блох: «В детстве я перескочил несколько классов средней школы и оказался в обществе подростков старше и крупнее, которые познакомили меня с дикими джунглями детской площадки с ее тайной иерархией и нескончаемыми издевательствами сильных над слабыми. К счастью для себя, я так и не стал ни жертвой, ни гиперкомпенсирующимся задирой; каким-то чудом я обнаружил, что взамен могу увлекать товарищей разными сложными играми, требующими воображения. Мы рыли на заднем дворе окопы и играли в войнушку; открытая передняя веранда превращалась в палубу пиратского корабля – и захваченные пленные шли за борт по доске (часть раскладного стола в столовой), чтобы окунуться в океан лужайки. Но я смутно осознавал, что мои выдуманные представления и цирки удерживали интерес друзей хуже, чем игры, задуманные как суррогат насилия. И впоследствии, когда их неизбежно привлекло дозволенное насилие бокса, борьбы, футбола и других способов выплеснуть накопившийся гнев на человека, одобренных взрослыми, лично я удалился к чтению, рисованию, актерской игре и удовольствиям театра и кинематографа.

В восемь лет меня до смерти напугала немая версия „Призрака оперы“, но чему-то во мне хватило объективности, чтобы меня заинтриговала эта демонстрация силы вымысла. Я начал много читать о воображаемом насилии. Когда в пятнадцать я завел переписку с писателем фэнтези Говардом Лавкрафтом, он посоветовал мне самому попробовать себя в литературе. Будучи в старшей школе комиком, я открыл для себя, что могу вызывать у людей смех; теперь я начал понимать, что могу вызывать у них и другие чувства.

В семнадцать я продал свой первый рассказ в журнал Weird Tales и так нашел свое призвание. С тех пор я появился в журналах больше чем с четырьмя сотнями рассказов, статей и повестей. Вел журнальные колонки, видел переиздания своих рассказов где-то в сотне антологий здесь и за границей; у меня вышло двадцать пять книг – романов и сборников. К тому же я писал для политиков и долгое время работал над почти всеми видами рекламы. Сам адаптировал для радио тридцать девять своих историй, а в последние годы по большей части сосредоточился на телевидении и кино.

Вначале мое творчество почти целиком ограничивалось той областью фантазии, где элемент насилия – открытый и очевидный плод воображения. Массовое насилие Второй мировой войны подтолкнуло меня исследовать насилие в его истоке – на уровне отдельного человека. Все еще не желая – или не умея – справиться с текущей действительностью, я углубился в историю и воссоздал сам прототип внешне бессмысленного насилия – славного дурной славой массового убийцу, который подписывался „Ваш друг Джек Потрошитель“. Этот рассказ ждали бесчисленные переиздания и антологии, а также частые постановки на радио, а в конце концов появился он и на телевидении; в последний раз на момент написания этого предисловия он возник в виде драматических чтений в Израиле. Почему-то мысль о выживании Джека Потрошителя в дне сегодняшнем затронула чувствительную струнку в душе публики.

Сам я относился к этой инкарнации насилия среди нас очень чутко и протрубил спешное отступление от дальнейших размышлений на тему. Война продолжалась, насилие реального мира подобралось пугающе близко, и на время я сосредоточился на юморе и фантастике. Только в 1945-м, когда вышел мой первый сборник – „Открывающий путь“ (The Opener of the Way), я дополнил его содержание своей новой пробой – „Рейс на Марс“, где в псевдонаучном формате описана психотическая фуга современного приверженца насилия.

Год спустя я написал свой первый роман – „Шарф“ (The Scarf), повествование от первого лица массового убийцы. С тех пор, все так же пользуясь фэнтези и фантастикой ради сатиры и социальной критики, я посвятил немало рассказов и почти все романы – „Паутина“ (Spiderweb), „Падающая звезда“ (Shooting Star), „Похититель“ (The Kidnapper), „Воля убивать“ (The Will to Kill), „Психо“, „Лодырь“ (Dead Beat), „Поджигатель“ (Firebug), „Кушетка“, „Террор“ (Terror) – непосредственному исследованию насилия в нашем обществе.»

«Психо» вдохновлен несколько сдержанной газетной статьей о массовом убийце[73] в городишке неподалеку от того, где я тогда проживал; я не знал никаких подробностей преступлений, но задумался, что за человек может их совершить, сохраняя личину обычного гражданина в сдерживающе-традиционном и полном сплетней окружении. Я создал персонажа-шизофреника, как мне казалось, из чистого воздуха, только чтобы через несколько лет узнать, что логика, которую я для него вывел, пугающе близка к искаженной реальности преступника.

Оказывались пугающе реальными и другие мои персонажи тоже. Например, когда я писал «Шарф», редакторы требовали удалить небольшой отрывок, где протагонист предается садистской фантазии. Он представляет, как здорово было бы подняться с мощной винтовкой на высокое здание и отстреливать сверху случайных людей. Нереалистично, сказали редакторы. Сегодня я смеюсь последним – хоть смех тот безрадостный.

«Шарф», кстати говоря, как раз переиздали в мягкой обложке. Двадцать лет спустя я, естественно, снова прошелся по книге, чтобы обновить сленг и реалии. Но протагониста менять не понадобилось – здесь всю работу за меня проделало время. Двадцать лет назад я писал злодея – сегодня он видится антигероем.

Ибо насилие вошло в силы; то насилие, что я изучал и порой прогнозировал и предугадывал, сегодня стало распространенной и принятой реалией. И это меня устрашает гораздо больше всего, что я могу выдумать.

Снова Эллисон. В попытке объединить целое и твердо веря, что текст Блоха немного потеряет от излишних откровений, эта часть книги задумана для непрерывного чтения. Призываю вас переходить от Блоха сразу к его послесловию, затем к его предисловию для Эллисона и к его послесловию. Возраст прежде красоты.

Или, возможно, Красота прежде Чудовища.

Игрушка для Джульетты[74]

Роберт Блох

Джульетта вошла в свою спальню, улыбнулась, и тысяча Джульетт улыбнулась ей в ответ. Потому что все стены были зеркальными, даже потолок отражал ее образ.

Со всех сторон на нее глядело очаровательное лицо, обрамленное золотыми кудрями. Лицо ребенка, лицо ангела. Разительный контраст зрелому телу в легкой накидке.

Джульетта улыбалась не беспричинно. Она улыбалась, потому что знала: вернулся Дедушка и привез ей новую игрушку. Надо приготовиться.

Джульетта повернула кольцо на пальце, и зеркала померкли. Еще один поворот полностью затемнил бы комнату. Поворот в обратную сторону – и зеркала засияют слепящим светом. Каприз – но в том-то и секрет жизни. Выбирай удовольствие.

А что ей доставит удовольствие сегодня ночью?

Джульетта подошла к стене, взмахнула рукой, и одна из зеркальных панелей отъехала в сторону, открывая нишу, похожую на гроб, с приспособлениями для выкручивания пальцев и специальными «сандалиями».

Мгновение она колебалась; в эту игру она не играла давно. Ладно, как-нибудь в другой раз… Джульетта повела рукой, и стена вернулась на место.

Джульетта проходила мимо ряда панелей и воскрешала в памяти, что скрывается за каждым зеркалом. Вот обычная камера пыток, вот кнуты из колючей проволоки, вот набор костедробилок, а вот анатомический стол с причудливыми инструментами. За другой панелью – электрические провода, которые вызывают у человека ужасные гримасы и судороги, не говоря уже о криках. Впрочем, крики не выходили за пределы звуконепроницаемой комнаты.

Джульетта подошла к боковой стене и снова взмахнула рукой. Покорное зеркало скользнуло в сторону, открывая взгляду почти забытую игру, один из самых первых подарков Дедушки. Как он ее называл? Железная Нюрнбергская Дева, вот как – с заостренными стальными пиками под колпаком. Человек заковывается внутри, вращается штурвальчик, смыкаются половинки фигуры (очень медленно), и иглы впиваются в запястья и локти, в ступни и колени, в живот и глаза. Надо лишь держать себя в руках и не поворачивать штурвальчик чересчур быстро, иначе можно испортить всю забаву.

Впервые Дедушка показал, как работает Дева, когда привез настоящую живую игрушку. Дедушка научил ее всему, что она знала, потому что был очень мудр. Даже ее имя – Джульетта – он вычитал в какой-то старинной книге философа де Сада.

Книги, как и игрушки, Дедушка привозил из Прошлого. Только он мог проникать в Прошлое, потому что у него одного была Машина. Когда Дедушка садился за пульт управления, она мутнела и исчезала. Сама Машина, вернее ее матрица, оставалась в фиксированной точке пространства-времени, объяснял Дедушка, но каждый, кто оказывался внутри ее границ – а она была размером с небольшую комнату, – перемещался в Прошлое. Конечно, путешественники во времени невидимы, но это только преимущество.

Дедушка привозил интересные вещи из самых легендарных мест: из великой Александрийской библиотеки, из Кремля, Ватикана, Форт-Нокса… из древнейших хранилищ знаний и богатств. Ему нравилось ездить в то Прошлое, в период, предшествующий эре роботов и термоядерных войн, и коллекционировать сувениры. Книги, драгоценности… Никчемный хлам, разумеется, но Дедушка был романтиком и обожал старые времена.

Конечно, Машину изобрел не он. На самом деле ее создал отец Джульетты, а Дедушке она досталась после его смерти. Джульетта подозревала, что Дедушка-то и убил ее родителей. Впрочем, это не имело значения. Дедушка всегда был очень добр к ней; кроме того, скоро он умрет, и тогда она сама будет владеть Машиной.

Они часто шутили по этому поводу.

– Я воспитал чудовище, – говорил он. – Когда-нибудь ты уничтожишь меня. И тогда тебе останется уничтожить целый мир – или его руины.

– Ты боишься? – дразнила Джульетта.

– Нет. Это моя мечта: полное и всеобщее уничтожение, конец стерильному упадку. Можешь ли ты представить себе, что некогда на этой планете жило три миллиарда людей! А теперь едва ли три тысячи! Три тысячи – запертых в Куполах, не смеющих выйти наружу, вечных узников, расплачивающихся за грехи отцов. Человечество вымирает; ты лишь приблизишь финал.

– Разве мы не можем остаться в другом времени?

– В каком? Никто из нас не смог бы выжить в иных, примитивных условиях… Нет, надо радоваться тому, что есть, наслаждаться моментом. Мое удовольствие – быть единственным обладателем Машины. А твое, Джульетта?

Он знал, в чем ее удовольствие.

Свою первую игрушку, маленького мальчика, Джульетта убила в одиннадцать лет. Игрушка была особым подарком от Дедушки, для элементарной секс-игры. Но она не захотела действовать, и Джульетта, разозлившись, забила ее железным прутом. Тогда Дедушка привез ей игрушку постарше, темнокожую. Та действовала просто здорово, однако в конце концов Джульетта устала и взяла нож.

Так она открыла для себя новые источники наслаждений. Конечно, Дедушка об этом знал. Он одобрял ее забавы и постоянно привозил ей из Прошлого игры, которые она держала за зеркалами в спальне, и объекты для экспериментов.

Самым волнующим был момент предвкушения. Какой окажется новая игрушка? Дедушка старался, чтобы все они понимали по-английски. Словесное общение часто имело большое значение, особенно если Джульетте хотелось, согласно наставлениям философа де Сада, насладиться интимной близостью перед тем, как перейти к более утонченным удовольствиям.

Будет ли игрушка молодой или старой? Необузданной или кроткой? Мужчиной или женщиной? Джульетта перепробовала все возможные варианты и комбинации. Иногда игрушки жили у нее несколько дней, а иногда она кончала с ними сразу. Сегодня, например, она чувствовала, что ее удовлетворит только самое простое решение.

Поняв это, Джульетта оставила в покое зеркальные панели и подошла к большому широкому ложу. Там, под подушкой, лежал тяжелый нож с длинным острым лезвием. Итак, она возьмет игрушку с собой в постель и в определенный момент совместит удовольствия.

Джульетта задрожала от нетерпения. Что это будет за игрушка?

Она вспомнила холодного, учтивого Бенджамина Басурста, английского дипломата периода, который Дедушка называл Наполеоновскими войнами. О да, холодный и учтивый – пока она не завлекла его в постель. Потом был американский летчик… А однажды даже целая команда судна «Мария Целеста»!

Забавно: порой в книгах ей встречались упоминания о некоторых ее игрушках. Они навсегда исчезли из своего времени, и если были известными и занимали положение в обществе, это не оставалось незамеченным.

Джульетта заботливо взбила подушку и положила ее на место.

Внезапно раздался голос Дедушки:

– Я привез тебе подарок, дорогая.

Он всегда так ее приветствовал; это было частью игры.

– Не тяни! – взмолилась Джульетта. – Рассказывай скорее!

– Англичанин. Поздняя Викторианская эпоха.

– Молодой? Красивый?

– Сойдет, – тихо засмеялся Дедушка. – Ты слишком нетерпелива.

– Кто он?

– Я не знаю его имени. Судя по одежде и манерам, а также по маленькому черному саквояжу, который он нес ранним утром, я предположил бы, что это врач, возвращающийся с ночного вызова.

Джульетта знала из книг, что такое «врач» и что такое «викторианец». Эти два образа в ее сознании очень подходили друг другу. Она захихикала от возбуждения.

– Я могу смотреть? – спросил Дедушка.

– Пожалуйста, не в этот раз.

– Ну хорошо…

– Не обижайся, милый. Я люблю тебя.

Джульетта отключила связь. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась и вошла игрушка.

Дедушка сказал правду. Игрушка была мужского пола, лет тридцати, привлекательная. От нее так и разило чопорностью и рафинированными манерами.

И конечно, при виде Джульетты в прозрачной накидке и необъятного ложа, окруженного зеркалами, она начала краснеть.

Эта реакция полностью покорила Джульетту. Застенчивый викторианец – не подозревающий, что он в бойне!

– Кто… кто вы? Где я?

Привычные вопросы, заданные привычным тоном… Джульетта порывисто обняла игрушку и подтолкнула ее к постели.

– Скажи мне, я не понимаю… Я жив? Или это рай?

Накидка Джульетты полетела в сторону.

– Ты жив, дорогой… Восхитительно жив! – Джульетта рассмеялась, начав доказывать утверждение. – Но ближе к раю, чем думаешь.

И чтобы доказать это утверждение, ее свободная рука скользнула под подушку.

Однако ножа там не было. Каким-то непостижимым образом он оказался в руке игрушки. И сама игрушка утратила всякую привлекательность. Ее лицо исказила страшная гримаса. Лезвие сверкнуло и опустилось, поднялось и опустилось, и снова, и снова…

Стены комнаты, разумеется, были звуконепроницаемыми. То, что осталось от тела Джульетты, обнаружили через несколько дней.

А в далеком Лондоне, в ранние утренние часы после очередного чудовищного убийства, искали и не могли найти Джека Потрошителя…

Послесловие

Прошло немало лет с тех пор, как однажды мрачным зимним днем я сел за печатную машинку и написал для журнала «Ваш друг Джек Потрошитель». Журнал, где он выходил, уж давным-давно испустил и дух, и интерес к духам. Но рассказ отчего-то уцелел. С тех пор он преследует меня в переизданиях, сборниках, антологиях, переводах, радиопередачах и телевидении.

И когда редактор этой антологии предложил написать на тему «Что бы Джек Потрошитель делал в будущем?» – я мог дать лишь один ответ.

Вы его только что прочитали.

«Охотник в городе на краю мира»

Предисловие

Это Роберт Блох, пишу о Харлане Эллисоне. И поверьте – это непросто.

Его литературный вклад в эту антологию – продолжение моего, поэтому написать предисловие он попросил меня, чисто в духе этой поэтической несправедливости.

Биографическую зарисовку я писать не собираюсь; в этом он явно обойдется и без меня. Эллисон рассказывал историю своей жизни так часто, что уже, наверное, выучил наизусть.

А значит, придется рассматривать Эллисона как феномен: самый феноменальный из феноменов, что требовал моего – и всеобщего – внимания в фантастическом жанре за последние пятнадцать лет.

Когда я встретился с ним впервые (в мае до той встречи я его только видел) на Всемирной конвенции научной фантастики 1952 горда, Харлан Эллисон был многообещающим молодым человеком восемнадцати лет. Сегодня он многообещающий молодой человек тридцати трех. И это ни в коем случае не подколка.

В восемнадцать он обещал стать выдающимся фанатом. В тридцать три он обещает стать выдающимся писателем. И не только обещает, но и стал.

Как фанат он был активным, амбициозным и агрессивным. Как профессиональный писатель он, очевидно, сохранил все эти качества во всех своих произведениях и прибавил к ним еще одну удачную аллитерацию: артистизм.

Почитайте его рассказы, романы, статьи и критику. Можно не всегда соглашаться с тем, что он говорит или как, но в артистизме ему не откажешь – в коктейле эмоций и волнения, переданном с глубоким убеждением и преданностью. Какой бы ни была внешняя грамматическая форма, читатель все-таки видит, что на самом деле Эллисон всегда пишет от первого лица.

Я сказал про эмоции. Эллисон часто оперирует крайностями, от сострадательной эмпатии до праведного гнева. Он пишет как чувствует – ну а вы чувствуете, что он пишет.

Я сказал про волнение. Это внутренний климат, то постоянное торнадо, в коем Эллисон остается оком – и весьма проницательным. В его жизни или творчестве почти не найдешь спокойствия. Эллисон определенно не из тех писателей, кто воспитывает в себе безмятежность Будды, созерцая свои романы.

Я сказал про убеждение. Он не обскурантист и свои убеждения доносит громко и четко – как в прозе, так и в личном общении. И этими убеждениями создает себе как поклонников, так и врагов. Отчасти возмутитель спокойствия, отчасти голое эго – Эллисон постоянно подвергается критике тех, кто полагает эти качества достойными восхищения в солдате, политике или бизнесмене, но почему-то принижающими – в человеке творчества. Эллисон выживает в любых распрях; он – единственный известный мне живой организм, чей природный ареал обитания – горячая вода.

Я сказал про преданность. Целеустремленность и стойкость поддерживали его в самых разных происшествиях: служба в армии, общение с подростковыми бандами в поисках материала, редакторская должность и та вечная полоса препятствий, которую проходит любой писатель, обязанный закалить свое творчество, прежде чем выносить его на взыскательный суд.

Эллисон часто ссорился с теми, кто пытался корректировать его прозу. На пути из Кливленда в Нью-Йорк и затем Огайо за ним остался след из седых волос редакторов, нередко вырванных с корнем. В Голливуде он играл в пикадора уже с продюсерами – его остроты всегда были наготове для удара, когда он видел быка.

Одни восхищаются его дерзостью. Другие ненавидят его до печенок. Но он умеет показать – и доказать – свои силы.

И эта антология – живой тому пример.

Все те пятнадцать лет, когда Эллисон сменил статус с фанатского на писательский, буквально сотни читателей, писателей и редакторов фантастики мечтали издать подобную антологию.

Они мечтали.

А Эллисон сделал мечту реальностью.

Я понимаю, что ни слова не сказал о его остроумии, о чуткости, воплощенной в его творчестве, которое принесло ему и «Хьюго» Всемирной конвенции научной фантастики, и «Небьюлу» Американской ассоциации писателей-фантастов. Вы можете сами оценить эти качества, прочитав нижеследующий рассказ.

А он – не иначе как высший пилотаж в великой традиции гран-гиньоля; прямой литературный потомок столь грозных отцовских фигур, как маркиз де Сад и Луи-Фердинанд Селин. На окровавленной поверхности это непристойность, это жестокое изнасилование чувств и чуткости.

Но под грубыми и шокирующими аллюзиями к Эросу и Танатосу находится содержательный портрет Человека Одержимого – Человека Насилия, чей переход из дня вчерашнего в день завтрашний позволяет нам глубже понять Человека Насилия дня нынешнего.

Ведь Джек Потрошитель с нами. Он рыщет в ночи, отвергая солнце в поисках ослепительного света внутренней реальности – и мы видим его как на ладони в рассказе Эллисона так же, как можем видеть (и признать) насилие, что кроется в нашей собственной психике. Здесь все, что запрещено нормой, аномально высвобождено и воплощено. Скажете, метафизическая болтовня? Прежде чем выносить вердикт, прочитайте рассказ и дайте Потрошителю выпотрошить из вашего подсознания те позывы и силы, которые большинство из нас никогда не признает и не воплотит; силы, что дремлют как в нас, так и в нашем обществе. И если угодно, задумайтесь о дилемме Джека, желающего – как мы часто говорим, но редко понимаем, что на деле имеем в виду, – «выкроить себе место под солнцем».

Непристойность, да. Но и мораль; жуткая мораль, подразумеваемая в знании, что главная и неизбежная жертва Потрошителя – это он сам.

Как и в нашем с вами случае.

Роберт Блох

Охотник в городе на краю мира

Харлан Эллисон

Сначала был город, где никогда нет ночи. Беловатый и зеркальный, стены из антисептического металла – как огромный автоклав. Чистый и непотревоженный, такой безмолвный, что даже кипучее нутро его сердца и разума скрывалось от внимания. Город самодостаточный, и шаги отдавались по нему всюду – плоские шлепающие ноты экзотичного кожаного музыкального инструмента. Звуки, что возвращались к своему хозяину, будто йодли с другого конца горных долин. Звуки скромных жителей, чьи жизни такие же упорядоченные, такие же стерильные, такие же металлические, как сам город, что по их воле прятал их за своей пазухой от лет. Город – плетеная артерия, где люди – кровь, что бежит по ней заледенелой. Здесь человек человеку гештальт, и вместе они образуют единое целое. Город, сияющий в своем постоянстве, вечный по самой задумке, возносящийся аккуратной и продуманной формулой восторга; самое современное из всех современных сооружений, более чем идеальное жилье для идеальных людей. Окончательный результат всех социологических планов, стремящихся к Утопии. Живое пространство – так его назвали и так его обрекли жить с ними, в этом Едгине[75] расчерченных респектабельности и опрятности.

Никогда – ночь.

Никогда – тени.

…тень. Клякса, ползущая по алюминиевой чистоте. Движение тряпок и налипшей земли из могил, зарытых века назад. Силуэт.

Походя он коснулся металлически-серой стены: отпечаток пыльных пальцев. Мерзкая тень двигалась по антисептически чистым улицам, и они становились – после него – черными подворотнями из других времен.

Он понимал, что случилось, хоть и смутно. Без конкретики, без подробностей, но он силен, он выдержит происходящее, и тонкие, как скорлупка, стенки его разума не проломятся. В этом сияющем лабиринте ему негде было спрятаться, негде подумать, но ему требовалась передышка. Не видя никого вокруг, он замедлился. Почему-то – необъяснимо – он чувствовал себя… в безопасности? Да, в безопасности. Впервые за очень долгое время.

Всего несколько минут назад он стоял в узком переулке перед домом 13 на Миллерс-корт. Было 6:15 утра. Лондон молчал, когда он задержался в дверях доходного дома Маккарти, в смрадном, провонявшем мочой коридоре, где принимали клиентов шлюхи Спиталфилдса. Несколько минут назад, заткнув пробкой стеклянную банку с заспиртованным эмбрионом внутри саквояжа, он задержался, чтобы вдохнуть густой туман и затем вернуться кружным путем обратно в Тойнби-Холл. Всего несколько минут назад. Потом он уже вдруг был в другом месте, уже не в 6:15 зябким ноябрьским утром 1888 года.

Он поднял взгляд на свет, заливающий его здесь, в этом незнакомом месте. В Спиталфилдсе стояла прокопченная тишина, но вдруг, безо всякого ощущения того, что он двигался или его двигали, его залило светом. И когда он поднял взгляд, уже был здесь. Помедлив теперь, всего через несколько минут после переноса, он прислонился к яркой стене города и вспомнил свет. Свет от тысяч зеркал. На стенах, на потолке. Спальня с девушкой. Красивой девушкой. Не то что Черная Мэри Келли, или Темная Энни Чепмен, или Кейт Эддоус, или любые другие ничтожные отбросы, кого ему приходилось навещать…

Прелестная девушка. Блондинка, такая чистая, пока не распахнула халат и не превратилась в ту же шлюху, с кем ему пришлось работать в Уайтчепеле…

Сибаритка, любительница удовольствий, Джульетта – так она назвалась перед тем, как он взялся за нее с большим ножом. Тот нож он нашел под подушкой, в постели, куда она его привела, – позор, каким безропотным он был, каким растерявшимся, вцепившимся в свою черную сумку с детским трепетом, – он, тот, кто скользил по Лондону жидкой тенью, ходил, куда хотел, без помех достиг своей цели восемь раз, теперь был доведен до греха очередной шлюхой, что воспользовалась им, пока он пытался понять, что с ним приключилось и где он оказался, какой же позор, – и тем ножом он и воспользовался.

Всего несколько минут назад, хотя работал он с ней очень эффективно.

Нож оказался необычным. Клинок словно был двумя тончайшими металлическими лезвиями с чем-то пульсирующим и светящимся между ними. Некой искрой, как от генератора Ван де Граафа. Но это же попросту смехотворно. Никаких проводов, никаких проводящих шин – ничего даже для самого грубого электрического разряда. Он отправил тот нож к себе в саквояж, где тот теперь и соседствовал со скальпелями, катушкой кетгута, флакончиками в кожаных футлярах – и эмбрионом в склянке. Эмбрионом Мэри Джейн Келли.

Он работал эффективно, но быстро, выложил ее почти так же, как Кейт Эддоус: горло перерезано от уха до уха, грудь вскрыта от горла до вагины, кишки вытащены и накинуты на правое плечо, часть их отделена и помещена между левой рукой и телом. Печень проколота кончиком ножа, с вертикальным надрезом в левой доле. (Он с удивлением обнаружил, что в печени нет ни следа цирроза, повсеместного у проституток из Спиталфилдса, которые беспробудно пили, облегчая бремя своей жуткой жизни. Вообще-то эта девушка не была похожа на них ни в чем, хоть и куда смелее в своих сексуальных эскападах. А уж нож под ее подушкой…) Он перерезал полую вену, ведущую к сердцу. А потом перешел к ее лицу.

Он подумывал извлечь и левую почку, как сделал с Кейт Эддоус. Улыбнулся про себя, представляя выражение лица мистера Джорджа Ласка, председателя Уайтчепелского комитета бдительности, когда тому пришла по почте картонная коробка. Коробка с почкой мисс Эддоус и письмо с насмешливыми ошибками:

Из ада, мистер Ласк, сэр, шлю вам паловину почки, что я вырезал у одной женщины, сахранил для вас, а вторую палавину я зажарил и съел; было очень вкусно. Можит, пришлю еще и окрававленный нож, которым резал, дайте срок. Поймайте, если сможете, мистер Ласк.

То письмо он хотел подписать «Истинно ваш, Джек Потрошитель», либо Джек-попрыгун, а то и Кожаный фартук – что в голову взбредет, – но его все-таки остановило чувство вкуса. Зайти слишком далеко значило повредить своей цели. Пожалуй, чересчур уже было писать, будто он съел почку. Экая гадость. Хотя да, принюхаться к ней он принюхался…

Эта блондинка, эта Джульетта с ножом под подушкой. Она стала девятой. Он прислонился к гладкой стали города – ни шва, ни промежутка – и потер глаза. Когда ему можно будет прекратить? Когда они поймут, когда до них дойдет его послание – послание такое очевидное, написанное кровью, что лишь слепота их собственной корысти не дает им увидеть! Неужели ему придется вырезать бесконечные полки спиталфилдских шлюх, чтобы достучаться до людей? Неужели придется бежать по брусчатке по колено в черной крови, когда они наконец уловят, что он хочет сказать, и проведут реформы?

Но, оторвав окровавленные руки от глаз, он признал то, что чувствовал с самого начала: он уже не в Уайтчепеле. Это не Миллерс-корт, вовсе не Спиталфилдс. Может, даже не Лондон. Но где же он тогда?

Его забрал Бог?

Он умер? Умер в то бессмысленное мгновение между уроком анатомии на Мэри Джейн Келли (та мерзость даже осмелилась поцеловать его!) и спальным препарированием Джульетты? Неужели небеса наконец призвали его, дабы вознаградить за все труды?

Преподобный Барнетт был бы рад об этом услышать. Впрочем, он был бы рад услышать обо всем. Но Кожаный Фартук не торопился рассказать. Пусть наступят реформы, как о том мечтали преподобный с его супругой, и пусть они думают, что к этому привели их брошюры, а не скальпели Джека.

Если он мертв, окончен ли его труд? Он улыбнулся про себя. Раз его забрали Небеса, значит, труд и впрямь окончен. И успешно. Но коль так, что за Джульетта сейчас раскинулась влажной и коченеющей в спальне о тысяче зеркал? И тогда его охватил страх.

А вдруг Бог неверно истолковал, что он делал?

Как неверно истолковал и добрый народ Лондона времен королевы Виктории. Как неверно истолковал и сэр Чарльз Уоррен. А вдруг Бог почему-то увидел только поверхностное и упустил истинную причину? Но нет! Вздор. Если бы кто-то и понял, то только добрый Господь Бог, который и явил ему послание привести мир в порядок.

Господь любит его, а он любит Господа, и Господь это знает.

Но в то мгновение он все же чувствовал страх.

Из-за девицы, которую только что зарезал?

– Это была моя внучка, Джульетта, – произнес голос над ухом.

Голова отказывалась двигаться, повернуться всего на пару дюймов, чтобы увидеть говорившего. Саквояж стоял рядом, на гладкой и отражающей поверхности улицы. Ему не успеть выхватить нож раньше, чем схватят его. Они все-таки настигли Джека. Его вдруг пробила дрожь.

– Не надо бояться, – произнес голос. Голос теплый и успокаивающий. Пожилой человек. Его трясло от озноба. Но он повернулся. Перед ним стоял добрый старик с мягкой улыбкой. Который заговорил вновь, не шевеля губами: – Никто не сможет причинить тебе вреда. Как твои дела?

Человек из 1888-го медленно опустился на колени.

– Простите меня. Боже, я не знал.

В голове стоявшего на коленях поднялся смех старика. Поднялся, как поднимается луч солнечного света в уайтчепелской подворотне с полудня до часу, озаряя серые камни закопченных стен. Поднялся, озарил его разум.

– Я не Бог. Мысль чудесная, но нет, я не Бог. А ты бы хотел встретиться с Богом? Уверен, мы найдем мастера, который его тебе вылепит. Это так уж важно? Нет, сам вижу, что нет. Как странно ты мыслишь. Ты не веришь, но и не сомневаешься. Как можно держать в голове оба понятия одновременно… хочешь, подправлю твою мозговую активность? Нет. Вижу, тебе страшно. Что ж, пока что отложим. Отложим на другой раз.

Он схватил человека на коленях за плечи и поднял.

– Ты весь в крови. Надо тебя отмыть. Здесь неподалеку омывальня. Между прочим, очень впечатлен, как ты поработал с Джульеттой. Ты первый, знаешь ли. Да нет, откуда тебе знать? Так или иначе, ты первый, кто дал ей сдачи. Тебе бы понравилось, что она сделала с Каспаром Хаузером[76]. Выжала из него часть мозга и отправила назад, чтобы пожил немного, а потом – вот же чертовка – попросила меня вернуть его опять и встретила с ножом. Полагаю, с тем самым, который забрал ты. А потом вернула бедолагу в его время. Замечательная загадка. Попала на все магнитные ленты на тему нераскрытых явлений. Но с тобой она вела себя небрежно. В ее потехах всегда было много энергии, но куда меньше блеска. Не считая судьи Крейтера; с ним она… – Старик замолчал и легкомысленно рассмеялся. – Я человек пожилой и люблю трепать языком. А тебе, знаю, хочется отмыться и увидеть округу. И уже тогда поговорим.

Просто хотел тебе сказать, что я доволен тем, как ты с ней расправился. По-своему я скучаю по маленькой мерзавке. Секс с ней был очень даже ничего.

Старик взял саквояж и, придерживая человека, забрызганного кровью, двинулся по чистой и переливающейся улице.

– Вы хотели ее убить? – спросил, не веря своим ушам, гость из 1888 года. Старик кивнул, но его губы так и не сдвинулись.

– Ну конечно. Иначе зачем присылать ей Джека Потрошителя?

«О господи, – подумал он, – так я в аду. И меня приняли под именем Джека».

– Нет, мальчик мой, нет-нет-нет. Ты вовсе не в аду. Ты в будущем. Для тебя это будущее, для меня – сегодняшний мир. Ты прибыл из 1888-го и сейчас в… – Он остановился, миг шевеля губами бесшумно, будто подсчитывая яблоки в долларах, затем продолжил: – 3077-м. Славный мир, очень счастливый, и мы рады, что теперь ты с нами. Ну, так идем же, пора привести тебя в порядок.

В аблюториуме дед покойной Джульетты сменил себе голову.

– Эту я просто терпеть не могу, – пояснил он человеку из 1888-го, хватая щеки в пригоршни и растягивая дряблую кожу, как резину. – Но Джульетта требовала. А я и не прочь ее порадовать – на что только не пойдешь, чтобы ее завалить. Но тут и игрушки из прошлого, и смена головы каждый раз, когда хотелось ее трахнуть, – становилось тяжко, очень тяжко.

Он вошел в одну из множества кабинок одинаковой формы, единых со стеной. Опустилась дверь-гармошка и раздался тихий звук «чк», почти хитинный по ощущению. Дверь поднялась – и дед покойной Джульетты вышел уже на шесть лет моложе человека из 1888-го, голышом и с новой головой.

– Тело-то ничего, менял его в прошлом году, – сказал он, разглядывая свои гениталии и родинку на правом плече. Человек из 1888-го отвернулся. Это ад, и Господь его ненавидит.

– Ну, не стой столбом, Джек. – Дед Джульетты улыбнулся. – Заходи в будку, умойся.

– Это не мое имя, – очень тихо сказал человек из 1888-го, словно его хлестнули.

– Сойдет и это, сойдет и это… теперь иди, мойся.

Джек подошел к будке. Она была светло-зеленого цвета, но, когда он перед ней остановился, тут же стала мальвовой.

– А она…

– Тебя она только очистит, чего ты так боишься?

– Я не хочу меняться.

Дед Джульетты не рассмеялся.

– Это ошибка, – сказал он загадочно. Безоговорочно ткнул пальцем в сторону будки, и человек из 1888-го вошел. Будка тут же провернулась в нише, ушла в пол и громко издала звук «з-и-и-и-з-з-з». Когда она поднялась, повернулась и раскрылась, Джек вывалился с ужасно растерянным видом: длинные бачки уже аккуратно подстрижены, щетины как не бывало, волосы – на три оттенка светлее, пробор – на левой стороне, а не посередине. Из одежды все те же длинное темное пальто с каракулевой подбивкой, темный костюм с белым воротником и черным галстуком (с заколкой в виде подковы), но выглядело теперь все новее и, разумеется, незапачканным; возможно, синтетика по образцу его одежды.

– Другое дело! – сказал дед Джульетты. – Разве так не лучше? Хорошее очищение всегда приводит мысли в порядок. – И вошел в другую будку, откуда спустя миг показался уже в мягком бумажном джемпере, сплошном от шеи до пят. Дед Джульетты направился к двери.

– Куда мы? – спросил омоложенного деда человек из 1888-го.

– Хочу тебя кое с кем познакомить, – ответил он, и Джек заметил, что теперь тот шевелит губами. Но решил не комментировать. Наверняка всему было свое объяснение.

– Я отведу тебя пешком, если обещаешь не восторгаться слишком громко. Город хороший, но я здесь живу, а туризм, если честно, – это скучно.

Джек не ответил. Дед принял молчание за согласие.

И они пошли пешком. Джека ошеломлял один уже вес города. Он был очевидно обширным, массивным и ужасно чистым. Словно сбылась его прежняя мечта об Уайтчепеле. Джек справился о трущобах, о ночлежках. Дед покачал головой:

– Давно уж нет.

Значит, все получилось. Реформы, ради которых он отдал свою бессмертную душу, – они свершились. Он зашагал веселее, помахивая саквояжем. Но через пару минут снова замедлился: на улицах не было видно ни души.

Только сияюще чистые здания и дороги, которые убегали без цели и внезапно упирались в тупики, будто строители решили, что люди умеют внезапно пропадать и появляться в другом месте – а зачем тогда тратить силы и достраивать дорогу от начала до конца?

Земля была металлической, небо казалось металлическим, со всех сторон нависали здания – безликий этюд с плоскостями, исполненный в бесчувственном металле. Человеку из 1888-го стало ужасно одиноко, словно все, что он делал в жизни, неизбежно отчуждало от тех самых людей, кому он желал помочь.

Когда он только попал в Тойнби-Холл и преподобный Барнетт раскрыл ему глаза на трущобные ужасы Спиталфилдса, он поклялся помочь, чем сможет. После нескольких месяцев среди выгребных ям Уайтчепела ответ, что делать, казался простым, как вера в Господа. Шлюхи – зачем они? От них толку не больше, чем от микробов, заражавших тех же самых проституток. И тогда он стал Джеком, чтобы нести волю Божью, чтобы спасать несчастные отбросы, населявшие лондонский Ист-Энд. А то, что комиссар столичной полиции лорд Уоррен, королева и все остальные считали его безумным доктором, или бешеным мясником, или зверем в человеческом обличье, его ничуть не беспокоило. Он знал, что сам навечно остается анонимом, но доброе дело, что он начал, обязательно придет к своему чудесному завершению.

Его делом было уничтожить самые отвратительные трущобы, что знала страна, и раскрыть глаза викторианцам. Но вот прошла вечность, и теперь он здесь – в мире, где трущоб каким-то чудом не существует; в стерильной Утопии, в воплощении мечты преподобного Барнетта; вот только казалось это… неправильным.

И этот старик с молодой головой.

И тишина на безлюдных улицах.

И девушка Джульетта с ее странным хобби.

И полное равнодушие к ее гибели.

И расчет старика, что он, Джек, убьет ее. А теперь и его дружелюбие.

И куда они идут?

[Вокруг – Город. Дед не обращал ни малейшего внимания, а Джек смотрел, но не понимал. Но вот что он видел в пути:

[Из почти невидимых щелей в металлических улицах вырвалась тысяча триста лучей света, один фут шириной и семь молекул толщиной, рассеялись и омывали грани зданий; преломились и охватили все доступные поверхности, преломлялись под прямыми углами, еще, еще и еще, будто фигурки оригами; затем сменили оттенок на мягко-золотой, проникли в фасады зданий, расширяясь и сужаясь твердыми волнами, омывая внутренние поверхности; затем быстро втянулись в тротуары; весь этот процесс занял двенадцать секунд.

[Ночь пала на шестнадцатый квартал Города. Опустилась непроглядным столбом с острыми ребрами, кончаясь точно на перекрестках. Из области тьмы отчетливо донеслись стрекот сверчков, кваканье болотных лягушек, пение ночных птиц, шелест ветерка в деревьях и тихая музыка на неузнаваемых инструментах.

[В воздухе над головой повисли плоскости застывшего света. Верхние этажи огромного здания прямо перед ними словно стали нематериальными, заколебались. По мере медленного движения панелей вниз здание размывалось, превращалось в парящие точки света. Когда панели наконец коснулись улицы, здание уже дематериализовалось полностью. Тогда панели сменили цвет на темно-рыжий и снова стали подниматься. А на месте прежнего здания образовывалась новая постройка, словно вбирая точки света из воздуха и составляя из них прочное целое, так что, когда панели поднялись до конца, на этом месте уже стояло новое здание. Тогда световые панели мигнули и пропали.

[Несколько секунд слышалось жужжание шмеля. Потом оборвалось.

[Из серого пульсирующего отверстия в воздухе высыпали люди в резиновых костюмах, потрогали улицу у своих ног, потом бросились за угол, откуда послышался долгий кашель. Потом вернулась тишина.

[На улицу упала капля воды, густая, как ртуть, ударила, отскочила на несколько дюймов и испарилась в алое пятно в форме китового зуба, которое опустилось на дорогу и замерло.

[Два квартала ушли в землю, и металл на их месте остался гладким и непрерывным, не считая металлического дерева: его серебристый и стройный ствол кончался шаром-кроной из золотых волокон, ярко расходившихся в виде идеального круга. И все это бесшумно.

[Дед покойной Джульетты и человек из 1888 года все шли.]

– Куда мы идем?

– К Ван Клиф. Обычно мы не ходим пешком; ну, разве что иногда; но удовольствие от этого уже не то, что прежде. Это я скорее ради тебя. Нравится?

– Все это… необычно.

– Совсем не похоже на Спиталфилдс, да? Но на самом деле мне там нравилось, в те времена. Единственный Путник – у меня, ты знал? Единственный существующий. Его сконструировал отец Джульетты, мой сын. Пришлось его убить ради этой штуки. Он, если честно, ужасно глупо к ней относился. Для него это была безделица. Он был последним из мастеров, мог бы и просто так отдать. Но с возрастом у него, видимо, испортился характер. Вот почему я вызвал тебя зарезать мою внучку. Она бы мне отомстила в любой момент. От скуки, просто от дурацкой скуки…

В воздухе перед ним материализовалась гардения, превратилась в лицо женщины с длинными белыми волосами.

– Эрнон, сколько можно ждать! – Она явно сердилась.

Дед Джульетты пришел в ярость:

– Ах ты грязная сука! Я же тебе сказал – планомерно. Но куда там, ты же так просто не можешь, да? Только скачешь-скачешь-скачешь. Ну, и все, чего ты добилась, – мы потеряли кучу федделов. Целых федделов! Я продумал планомерность, я работал планомерно, а ты!..

Он вскинул руку, и в сторону лица тут же начал расти мох. Лицо пропало, но мгновение спустя гардения снова появилась, уже в нескольких футах от них. Мох зачах, и Эрнон, дед Джульетты, уронил руку, словно его уже утомила глупость этой женщины. Тут рядом с гарденией возникли роза, кувшинка, гиацинт, парочка флоксов, дикий чистотел и бодяк. Когда каждый цветок стал человеческим лицом, Джек испуганно отступил на шаг.

Все лица обернулись к бодяку.

– Жулик! Сволочь поганая! – заорали они на тощее белое лицо бодяка. Глаза женщины-гардении так и пучились; из-за темно-лиловых теней, полностью их окружавших, она напоминала бешеного зверя, который выглядывает из пещеры.

– Ах ты говнюк! – вопила она на бодяк. – Мы же все договорились, мы все объяснили и договорились, а тебе обязательно надо было формзануть бодяк, ты, скат! Ну теперь ты получишь…

Она тут же обратилась к остальным:

– Формзуем сейчас! К черту ожидание, на хрен твою планомерность! Сейчас!

– Нет, вашу мать! – крикнул Эрнон. – Мы договорились планомерно-о-о!

Но было поздно. Вокруг бодяка воздух вдруг густо взбаламутился, как ил на речном дне, и почернел, устрашенное лицо мужчины-бодяка расплылось в виде спирали, и эта вырвалась вовне, охватив Джека, Эрнона, всех цветочных людей и Город, и вдруг вокруг уже ночь в Спиталфилдсе и человек из 1888-го оказался в 1888-м, со своим саквояжем в руке, и по улице к нему шла женщина, объятая лондонским туманом.

(А в мозгу Джека было восемь новых опухолей.)

Женщине было около сорока, вид ее – усталый и не самый опрятный. Темное платье из грубой ткани, до башмаков. Поверх юбки повязан белый фартук, заляпанный и мятый. Широкие рукава кончались на запястьях, платье застегнуто до самого горла. На шее – платок, женская шляпка широкополая и с высокой тульей. За ленточку заткнут чахлый цветок неопознаваемого вида. На запястье висела объемная сумочка, расшитая бусами.

Она замедлилась, увидев его в глубоких тенях. Даже не увидев – почувствовав.

Он вышел из тени и слегка поклонился:

– Славного вам вечерка, мисс. Не желаете ли пропустить по пинте?

Ее лицо – проникнутое горечью, известной лишь женщинам, что без конца принимают в себя мужскую набухшую плоть, – изменилось.

– Ох ты, сэр, я уж думала – это он. Старина Кожаный Фартук собственной персоной. Хоспади помилуй, напугали же вы меня. – Она попыталась изобразить улыбку. Вышла гримаса. Ее щеки пестрели от пятен болезни и джина. Голос дребезжал – еле бренчащий инструмент.

– Всего лишь стряпчий, вдруг оказавшийся без компании, – уверил ее Джек. – И я только рад угостить прелестную даму пинтой стаута за несколько часов ее общества.

Она подошла и просунула руку ему под локоть.

– Эмили Мэттьюс, сэр, и я только рада прогуляться с вами. Ночь зябкая аж жуть, а уж когда на воле разгуливает Скользкий Джек, негоже такой уважающей себя даме, как я, ходить по улицам одной.

Они двинулись по Троул-стрит, мимо ночлежек, где эта ночная бабочка заночует, если подзаработает пару медяков на этом опрятном незнакомце с темными глазами.

Он свернул на Коммершл-стрит и, поравнявшись с вонючей подворотней, почти у Флауэр-энд-Дин-стрит, резко толкнул ее вбок. Она влетела в подворотню и, думая, что ему уже неймется запустить руку ей под петтикот, прислонилась к стене и раздвинула ноги, приподнимая юбку. Но Джек ухватил за платок и, крепко сжав, скрутил, перекрыв ей дыхание. Ее щеки раздулись, и в прихотливом свете газового фонаря на улице он наблюдал, как ее глаза вмиг из карих побурели до оттенка мертвой листвы. На ее лице, разумеется, был ужас, но к ужасу примешивалась глубокая печаль – из-за того, что она так и не выпьет свою пинту, из-за того, что не заработает на ночевку, из-за того, что по обычному невезению в духе Эмили Мэттьюс натолкнулась в ночи на того единственного, кто злоупотребит ее расположением. Бесконечная печаль из-за неизбежности своей участи.

Я выхожу к тебе из ночи. Ночи, что прислала меня через все минуты наших жизней к этому самому мгновению. Отныне и впредь люди будут дивиться этому мгновению. Будут молча жаждать вернуться, попасть в мое мгновение с собой, чтобы увидеть мое лицо и узнать мое имя, а может, даже не остановить меня, ведь тогда я уже буду не тем, кто я есть, а лишь тем, кто попытался и не смог. Ах. Для тебя и меня это станет историей, что вечно манит других; но им никогда не понять, Эмили, почему мы оба страдали; никогда по-настоящему не понять, почему мы оба умерли такой страшной смертью.

* * *

Ее глаза затуманились, дыхание иссякло до хрипящей, умоляющей дрожи, и его свободная рука поднялась к карману пальто. Еще когда они шли, он знал, что ему это понадобится, и заранее достал из саквояжа. Теперь его рука извлекла скальпель.

– Эмили… – тихим голосом.

И затем он полоснул ее.

Аккуратно направить конец скальпеля в мягкую плоть под левым ухом. Sternocleidomastoideus[77]. Вогнать до легкого хруста поддающегося хряща. Затем, ухватив инструмент покрепче, склонить вниз и провести поперек горла, вдоль линии твердого подбородка. Glandula submandibularis[78]. На руки хлынула кровь, она сначала густо, а потом толчками брызгала мимо него, доставая до другой стены подворотни. Брызгала на его рукава, промочив белые манжеты. Эмили издала булькающий хрип и повисла на нем, пока его пальцы еще туго стягивали платок; там, где платок пережал плоть, остались черные отметины. Он продолжал разрез мимо подбородка, довел до мочки уха. Опустил ее на грязную мостовую. Она лежала скрючившись, и он уложил ее. Затем срезал одежду, обнажая живот слабому мерцающему свету газового фонаря на улице. Живот был распухший. Он начал первый разрез у основания ее горла. Glandula thyreoidea[79]. Рука твердо чертила тонкую черную линию крови ниже и ниже, между грудями. Sternum[80]. Сделать глубокий крест на ее пупке. Засочилось что-то желтоватого оттенка. Plica umbilicalis mediana[81]. Вниз, по округлому пригорку живота, глубже, отодвинувшись скальпель для точного разреза. Mesenterium dorsale commune[82]. Вниз, до слипшихся от пота волос на округлости гениталий. Здесь сильнее. Vesica urinaria[83]. И наконец, до самого конца – vagina[84].

Грязная дырка.

Смрадная сохни красная похоть дырка мокрая щелка шлюх.

А в его голове – суккубы. А в его голове – бдительные глаза. А в его голове – пытливые умы. А в его голове – трепет

гардении

кувшинки

розы

гиацинта

пары флоксов

дикого чистоцвета

и темного цветка с лепестками оттенка обсидиана, с пестиком

оттенка оникса, с тычинками оттенка антрацита и разумом

Эрнона, деда покойной Джульетты.

Они наблюдали весь ужас урока анатомии. Наблюдали, как он срезает веки. Наблюдали, как он извлекает сердце. Наблюдали, как он перерезает фаллопиевы трубы. Наблюдали, как он выжимает «джиновую» почку, пока та не лопнула. Наблюдали, как он кромсает на части груди, пока от них не остались только бесформенные кучки окровавленного мяса, и складывает их вновь на все еще таращащихся, распахнутых глазах без век. Они наблюдали.

Наблюдали и упивались, сидя в темном неспокойном озере его разума. Жадно пили из влажной трепещущей сердцевины его «Я». И восхищались:

О боже как Аппетитно вы только посмотрите Как будто недоеденная корка Пиццы или хоть гляньте Туда Прямо как лумакони о боже как ЯЯЯЯЯ хотел бы попробовать на Вкус!

Взгляните, как гладка сталь.

Он ненавидит их всех, всех до единой, что-то в связи с девушкой, венерическое заболевание, страх перед Господом, Христом, преподобным Барнеттом, он… он хочет трахнуть жену преподобного!

Общественные реформы можно начать только скоординированными усилиями убежденной горстки. Общественные реформы – это достойная цель, оправдывающая любые расходы вплоть до уничтожения свыше пятидесяти процентов людей. Оставшимся реформы послужат во благо. Лучше реформаторы – самые дерзкие. И он в это верит! Как замечательно!

Вы свора вампиров, вы грязь, вы отбросы, вы…

Он нас чует!

Чтоб его! Чтоб тебя, Эрнон, ты зашел слишком глубоко, он понял, что мы здесь, это отвратительно, какой теперь смысл? Я ухожу!

Вернись, ты закончишь формз или…

…они нырнули обратно в спираль, уходящую сама в себя, и тьма ночи 1888-го удалилась. Спираль все затягивала и затягивала, закончившись в самой бесконечной малой точке – на обугленном и почерневшем лице мужчины, который был бодяком. Теперь – мертвым. Глаза выгорели; вместо разума – выжженный остов. Его использовали как фокус.

Человек из 1888-го мгновенно пришел в себя с полной эйдетической памятью обо всем, что только что пережил. Это было не видение, не сон, не бред, не детище его фантазии. Это случилось на самом деле. Его отправили назад, удалили из его разума перенос в будущее, Джульетту, абсолютно всё после мгновения перед домом 13 на Миллерс-корт. И заставили выступать им на потеху, пока сами упивались его чувствами, его ощущениями, его подсознательными мыслями; пока сами тучнели и отъедались на всем его самом сокровенном. На всем том, о чем он по большей части до этого мгновения – из-за странной обратной связи – узнал впервые. Пока его разум кувыркался вниз, с одного откровения к следующему, его мутило все больше. Разум попытался отстраниться от очередного осознания и нырнуть во тьму вместо того, чтобы осмыслять. Но все барьеры уже рухнули, в мозгу открылись новые паттерны – и он мог прочитать все, вспомнить все. Вонючая щелка для секса, шлюхи, все они должны сдохнуть. Нет, не так он думал о женщинах, о каких угодно, даже самых низких или опустившихся. Он джентльмен, а джентльмены уважают женщин. Подцепил от нее триппер. Он помнил. Тот стыд и бесконечный страх, пока он не сознался отцу-врачу. Выражение на отцовском лице. Он помнил все. Как отец его лечил – так же, как лечил бы чумного. После этого их отношения уже не были прежними. Он решил податься в священники. Общественные реформы ха-ха-ха-ха. Всё – бред. Он был паяцем, шутом… и много хуже. Он убивал ради того, во что не верил и сам. Его разум оставили нараспашку, его мысли валились кувырком… неслись все дальше и дальше до самой мысли про

ВЗРЫВ!В!ЕГО!РАЗУМЕ!

Он рухнул ничком на гладкий и полированный металл дороги – но так его и не коснулся. Что-то прервало его падение – и он завис, согнувшись в талии, будто нелепый Панч, которому вдруг обрезали управляющие нитки. Дуновение чего-то невидимого – и он целиком овладел всеми своими чувствами перед тем, как они его покинули. И его разуму пришлось увидеть:

Он хочет трахнуть жену преподобного Барнетта.

Генриетту – с ее набожным прошением королеве Виктории («Мадам, мы, женщины Восточного Лондона, в ужасе из-за страшных грехов, что творятся среди нас…»), просьбой о поимке его, Джека, о котором она никогда, никогда не должна заподозрить, что он проживает прямо у нее и ее мужа-преподобного под носом, в Тойнби-Холле. Мысль лежала обнаженной, как тело самой Генриетты в тайных снах, что он сам никогда не помнил по пробуждении. Это и все прочее – его оставили с распахнутыми дверями, с безграничными горизонтами, и он увидел сам, что он есть такое.

Психопат, мясник, развратник, лицемер, шут.

– Это сделали со мной вы! Зачем?

Его слова были пропитаны исступлением. Лица-цветы превратились в людей, гедонистов, что забрали его в 1888-й на тот бессмысленный вояж насилия.

Ван Клиф, женщина-гардения, злобно ухмыльнулась:

– А ты как думаешь, голова садовая? (Голова садовая – это же верный просторечный оборот, Эрнон? Я плаваю в среднеанглийских диалектах.) Когда ты прикончил Джульетту, Эрнон уже хотел отправить тебя назад. Но с чего вдруг? Он задолжал нам как минимум три формза – и за один прекрасно сошел ты.

Джек орал на них, пока связки на горле не встали дыбом:

– Ведь это было обязательно, да, моя последняя? Это было важно, ради моих реформ… правда?

Эрнон расхохотался:

– Конечно нет.

Джек упал на колени. Город не помешал.

– О боже, о боже всемогущий, я сделал то, что сделал… мои руки в крови… и все впустую, впустую…

Касбио, один из флоксов, удивлялся:

– Почему его так волнует эта, если не волновали другие?

Ноуси Верлаг, чистоцвет, резко ответила:

– Да волнуют они его, все его волнуют. Ты загляни в него, сам увидишь.

На миг глаза Касбио закатились, потом вернулись и снова сфокусировались – а в разуме Джека промелькнула ртутная судорога и тут же пропала, – после чего он лишь вяло произнес:

– М-хм.

Джек возился с застежкой саквояжа. Открыл сумку и достал эмбрион в склянке. Нерожденный ребенок Мэри Джейн Келли, из 9 ноября 1888 года. На миг он поднял банку перед лицом, потом швырнул о металлическую улицу. Она так и не разбилась. Пропала за долю дюйма до чистой, стерильной поверхности улицы Города.

– Что за чудесная ненависть! – восторгалась Роза, которая была розой.

– Эрнон, – сказала Ван Клиф, – теперь он центрируется на тебе. Винит во всем тебя.

Эрнон еще смеялся (не двигая губами), когда Джек выхватил из саквояжа электрический скальпель Джульетты и набросился на него. Его слова было не разобрать, но вот что он говорил во время удара:

– Я вам покажу, какая вы грязь! Я вам покажу, что так делать нельзя! Я вас проучу! Вы сдохнете, все вы!

Вот что он говорил, но слышали они только протяжный сплошной вой возмездия, бессилия, ненависти и направленного безумия.

Эрнон еще смеялся, когда Джек вогнал тонкое, как шепот, лезвие с дрожащим электрическим током внутри, ему в грудь. Почти без участия Джека лезвие описало идеальный круг, плоть обуглилась и съежилась, обнажая пульсирующее сердце и влажные органы. Эрнон успел растерянно взвизгнуть и тут получил второй удар – прямой выпад, отделивший сердце от его окружения. Vena cava superior. Aorta. Arteria pulmonalis. Bronchus principalis[85].

Сердце вывалилось, вырвался под чудовищным давлением расширяющийся фонтан крови – с такой силой, что сбил с Джека шляпу, ослепил его. Теперь его лицо стало обтекающим красно-черным коллажем из его черт и крови.

Эрнон последовал за сердцем и повалился ничком в руки Джека. И тогда люди-цветы хором закричали, пропали, а тело Эрнона выскользнуло из рук Джека и испарилось за миг до того, как упало у его ног. Стены вокруг оставались чистыми, незамаранными, стерильными, металлическими, равнодушными.

А он стоял на улице с окровавленным ножом.

– Сейчас! – закричал он, воздевая нож. – Это начинается сейчас!

Если Город и услышал, то не подал виду, разве что

[В темпоральных сцепках усилилось давление.]

[Часть сияющей стены на здании в восьмидесяти милях от Джека сменила цвет с серебряной на ржавую.]

[В холодильных камерах в ожидающий желоб отправились двести желатиновых капсул.]

[Тихо заговорил сам с собой компьютер-синоптик, принимая данные и мгновенно конструируя неосязаемую мнемоническую цепь.]

И в вечном сияющем Городе, где ночь наступала, только когда так хотели и просили жители…

Пала ночь. Без спасительного предупреждения: «Сейчас!»

В Городе стерильной красоты охотилось создание из грязи и тлеющей плоти. В последнем Городе мира, в Городе на краю мира, где проживали создатели своего рая, в тенях поселился охотник. Скользя из тени в тень, замечая только движение, он рыскал в поисках партнера, чтобы сплясать свой смертельный ригодон.

Первую женщину он нашел, когда она материализовалась за маленьким водопадом, льющимся из пустоты, и стала наполнять его зыбкой звенящей влагой лазурный куб из безымянного материала. Джек нашел ее и вогнал свой живой нож ей под затылок. Потом вырезал глазные яблоки и положил ей в разжатые ладони.

Вторую женщину он нашел в одной из высоток – она занималась любовью с ветхим стариком, который пыхтел, хрипел и хватался за сердце от ее юной страсти. Она убивала его, пока Джек убивал ее. Он вогнал живой нож в округлую поверхность внизу ее живота, пронзил половые органы, когда она скакала на старике. Она обдала кровью и чем-то вязким простертое тело старика, который тоже скончался, потому что клинок отсек член прямо внутри девушки. Она повалилась на старика ничком – так их Джек и оставил, слившихся в последних объятьях.

Он нашел мужчину и задушил голыми руками, пока тот пытался дематериализоваться. Только потом Джек узнал в нем одного из флоксов и сделал аккуратные надрезы на лице, куда воткнул его же гениталии.

Еще одну женщину он нашел, когда она пела детям нежную песню о куриных яйцах. Он вскрыл ей глотку, перерезал звенящие внутри струны. Голосовые связки вывалились ей на грудь. Но он не тронул детей, жадно наблюдавших. Он любил детей.

Он охотился в нескончаемой ночи, собирая гротескную коллекцию сердец одного, трех, девяти людей. А когда собрал дюжину, выложил в виде дорожных указателей на одном из широких бульваров, где никогда не ездил транспорт, потому что жители этого Города в транспорте не нуждались.

Как ни странно, сердца Город не убрал. Перестали исчезать и трупы. Джек перемещался с относительной безнаказанностью, прятался, только когда видел разыскивающие его большие отряды. Но что-то в Городе происходило. (Однажды он услышал странный скрежет металла по металлу, скрк-кк пластмассы, врезающейся в пластмассу, – хоть и не знал, что такое пластмасса, – и нутром понял, что слышит сбой машины.)

Он нашел женщину, принимающую ванну, связал ее собственными подтяжками, отрезал ноги по колено и оставил в алой ванной кричать, пока из нее вытекала жизнь. Ноги он забрал с собой.

Найдя мужчину, который торопился сбежать от ночи, он набросился, перерезал ему горло и отхватил руки. Их он заменил ногами мывшейся женщины.

И так тянулось и тянулось, ведь время больше не знало меры. Он показывал им, что может породить зло. Он показывал, как смешно их бессмертие в сравнении с его.

Но одно наконец показало ему, что он побеждает. Скрываясь в антисептически чистом зазоре меж двух низких алюминиевых кубов, он услышал голос, доносившийся сверху, со всех сторон и даже изнутри. Он услышал общественное объявление по телепатической системе, которой пользовались жители Города на краю Мира.

НАШ ГОРОД – ЧАСТЬ НАС, А МЫ – ЧАСТЬ НАШЕГО ГОРОДА. ОН ОТКЛИКАЕТСЯ НА НАШИ РАЗУМЫ, А МЫ ЕГО КОНТРОЛИРУЕМ. ГЕШТАЛЬТ, КОТОРЫМ МЫ СТАЛИ, ПОД УГРОЗОЙ. В НАШЕМ ГОРОДЕ ПОСЕЛИЛАСЬ ИНОРОДНАЯ СИЛА, И МЫ ЕЕ РАЗЫСКИВАЕМ. НО РАЗУМ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА СИЛЕН. ОН НАРУШАЕТ РАБОТУ ГОРОДА. ПРИМЕР – ЭТА БЕСКОНЕЧНАЯ НОЧЬ. МЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ. МЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ СОЗНАТЕЛЬНО СФОКУСИРОВАТЬ МЫСЛИ И ПОДДЕРЖИВАТЬ ГОРОД. ЭТО УГРОЗА ПЕРВОГО УРОВНЯ. ЕСЛИ УМРЕТ ГОРОД, УМРЕМ И МЫ.

Объявление прозвучало не в таких словах, но именно так его услышал Джек. Сообщение было гораздо длиннее и гораздо сложнее, но значило именно это – и он понял, что побеждает. Он их уничтожает. Значит, социальные реформы смешны? Тогда он им покажет.

И он продолжал свой безумный погром. Резал, забивал, разделывал, где бы их ни находил, и не могли они пропасть, и не могли они сбежать, и не могли остановить его. Коллекция сердец разрослась до пятидесяти, семидесяти, а затем сотни.

Ему надоели сердца, и тогда он начал вырезать мозги. Коллекция росла.

Длилось это несметными днями, и время от времени в чистом, надушенном автоклаве Города он слышал крики. Его руки всегда были липкими.

И тут он нашел Ван Клиф, и выскочил к ней из своего укрытия во тьме. Поднял живой нож, чтобы вогнать ей в грудь, а она исчезла

Он вскочил на ноги и огляделся. Ван Клиф появилась в десяти футах от него. Он метнулся – и снова она пропала. Чтобы появиться в десяти футах. Наконец, когда он бросился полдюжины раз и каждый раз она ускользала, Джек остановился, запыхавшись, опустив руки, глядя на нее.

А она смотрела на него без интереса.

– Ты нас больше не потешаешь, – произнесла она, шевеля губами.

Потешаю? Его разум провалился в глубины куда мрачнее, чем он когда-либо знал, и в сумраке своей кровожадности он начал понимать. Все это было ради их потехи. Ему позволили это делать. Ему отдали на милость Город, а он кривлялся и корчился перед ними.

Зло? Да он и не подозревал о горизонтах этого слова. Он ринулся за Ван Клиф, но она пропала – и на этот раз окончательно.

Он остался стоять, пока не вернулся дневной свет. А Город подчищал беспорядок, собирал разрубленные тела и делал с ними, что положено. Желатиновые капсулы в холодильных камерах вернулись в свои ниши – больше не придется оживлять обитателей Города из холода, чтобы подарить Джеку Потрошителю цели на потеху сибаритов. Его труд воистину окончен.

Он стоял на пустой улице. На улице, что для него навсегда останется пустой. Все это время жители Города могли легко его избегать – и теперь будут. Он целиком и бесповоротно стал шутом, каким ему его и показали. Он не зло – он ничтожество.

Он пытался зарезаться живым ножом, но нож рассеялся в точках света и унесся на ветру, созданном специально для этого.

И он стоял в одиночестве, уставившись на торжествующую чистоту Утопии. Со своими знаниями они будут поддерживать в нем жизнь – возможно, сделают вечным, бессмертным на тот случай, если вдруг когда-нибудь снова захочется потешиться. Его разложили на основные материалы в разуме, который теперь стал не более чем желе. Чтобы сходить с ума все больше и больше, никогда не знать ни покоя, ни конца, ни сна.

И он стоял там – создание грязи и подворотен в мире чистом, как первый вдох младенца.

– Меня зовут не Джек, – произнес он тихо. Но они никогда не узнают его настоящее имя. Да им и плевать. – Меня зовут не Джек! – повторил он громко. Никто не слышал.

– МЕНЯ ЗОВУТ НЕ ДЖЕК, И Я ЗЛОЙ, ОЧЕНЬ ЗЛОЙ, Я ЗЛОДЕЙ, НО МЕНЯ ЗОВУТ НЕ ДЖЕК! – кричал он, и все кричал, и кричал опять, бесцельно блуждая по пустой улице, у всех на обозрении, оставшись без своей охоты. Чужак в Городе.

Послесловие

Тропы, куда нас увлекает разум, часто не те, которыми, как нам кажется, мы следуем. И пункты назначения часто оставляют желать лучшего с точки зрения гостеприимства. Таков и рассказ, что вы только что прочли.

На «Охотника в Городе на краю Мира» у меня ушло пятнадцать месяцев с перерывами. Как я и обозначил в предисловии к рассказу Боба Блоха, все началось с одного образа без сюжета: воплощение грязи в городе стерильной чистоты. Вроде бы хорошая картинка, но, боюсь, и только. В лучшем случае, думал я, внесу так капельку ужаса в книгу с вездесущим реализмом (пусть даже замаскированным под фэнтези).

Я предложил этот образ Блоху, и он исполнил вариацию на него. Но все-таки очевидно, как глупа попытка вложить видение одного человека в голову другого (пусть даже это видение, непосредственно вызванное видением первого).

И я решил раскрасить собственную картинку. С разрешения Блоха. Но что это будет за рассказ? Меня заинтриговала сама концепция Потрошителя – очевидно безумного убийцы, который тем не менее работает профессионально и с таким выдающимся результатом, что его так и не поймали. А хвастливые письма в газеты, Джорджу Ласку из комитета бдительности Восточного Лондона и в полицию? Что за наглость! Что за вечный ужас! Меня зацепило.

Но рассказа так и не было.

И все же я пытался писать. Начинал два десятка раз – если не больше – за те пятнадцать месяцев, когда собирал эту антологию. Начинал и каждый раз через пару страниц упирался в тупик, пресытившись собственной высокопарностью. У меня не было ничего, кроме простого рисунка в голове. Джек в автоклаве. За это время я написал фильм, полдюжины телесценариев, еще две дюжины рассказов и несметное число статей, рецензий, критики, предисловий, редактировал эту самую книгу – а рассказ простаивал. (Кто думает, что писатель – это тот, чье имя стоит на обложках книг: позвольте вас заверить, это «автор». А «писатель» – тот незадачливый черт, который не может удержаться и не перенести на бумагу любую свою шальную мысль. Я писатель. Я пишу. И много.) Рассказ только собирал пыль.

Но как мне сказал один писатель, кем я когда-то очень восхищался, творческий кризис может легко оказаться вовсе даже не кризисом, а переходным периодом. Тем самым плато, когда меняются стиль, взгляды и интересы. Я на себе узнал, что это правда. Идеи сюжетов, которые я не могу воплотить, – их я откладываю в долгий ящик. На годы. А потом, однажды, словно по волшебству, хватаю обрывок сюжета и начинаю сначала – и он сам собой пишется за часы. Подсознательно за годы, когда сознания требовали другие вещи, я не прекращал работу над этим рассказом. Своим Писательским Мозгом я понимал, что мне просто не хватает мастерства или понимания на то, что я хочу, и если бы я уперся (как делал в молодости, когда хотел обязательно высказать все), то получил бы недоделанный, недошифрованный рассказ.

Ровно так вышло и с «Охотником в Городе на краю Мира». Шли месяцы, и я понял, что на самом деле пытаюсь что-то сказать о границах и измерениях зла в тотальном обществе. Это не просто история Джека – это история воздействия зла per se[86], злой культуры.

Тогда у меня пошла заумь. И я понял, что у меня не получается писать только по тем скудным сведениям о Джеке, что запомнились из блоховского «Ваш друг Джек Потрошитель», или «Маленькой синей книги» (Little Blue Book) Э. Холдеман-Джулиуса времен старшей школы, или даже из упоминаний мельком у Алана Хинда и миссис Беллок Лаундс в «Жильце». Вдруг обозначился целый фронт работ. Качество рассказа требовало подготовки.

И я стал читать все, до чего мог дотянуться. Обшаривал книжные и библиотеки в поисках источников о Джеке. И здесь должен выразить признательность за сведения и удовольствие книгам Тома Э. Каллена, Дональда Маккормика, Леонарда П. Мэттерса и сборнику «Убийца блудниц» (The Harlot Killer) под редактурой Аллана Барнарда, что только распалили мое любопытство к этому невероятному существу, известному как Джек.

Меня зацепило. Я неустанно читал об убийствах. И, сам того не замечая, начал приходить к собственным выводам, кем мог быть Джек.

Меня не отпускала идея «невидимого убийцы» – кого замечают у места преступления, но за подозреваемого никогда не принимают. Дерзость преступлений и их сравнительная открытость – на улицах, во дворах и переулках – словно сами диктовали, что преступник – именно «невидимый убийца». Невидимый? Ну, если задуматься, в викторианском Лондоне невидимым был бы полицейский, невидимой была бы повитуха, невидимым был бы… священник.

То, как именно зарезали несчастных блудниц, мне сказало о двух вещах: преступник, очевидно, знаком с хирургией – и одержим концепцией женственности, господствовавшей в то время.

Но больше всего характер и манера преступлений говорили мне – прежде и превыше, чем об очевидном сумасшествии убийцы, – что этот священник/мясник делал некое заявление. Заявление кровавое и довольно безумное, тут спору нет. Но тем не менее заявление.

И я продолжал чтение уже с этими фактами в уме. И что бы ни читал, регулярно натыкался на имя преподобного Сэмюэла Барнетта. Это социально ответственный гражданин, проживавший поблизости, в Тойнби-Холле. А его жена растиражировала обращение к королеве Виктории. У него и правильное происхождение было, и явно хватало религиозного пыла, чтобы желать очистить трущобы практически любой ценой.

Остальное доделала моя фантазия. Если и не сам Барнетт – ведь такие обвинения против давно покойного человека даже в художественной литературе сопряжены с клеветой и наветами, – тогда кто-то к нему близкий. Возможно, моложе. И вот так, от концепции к концепции, вырабатывалась теория, пока в Писательском Мозгу не возник четкий портрет: кем же все-таки был Джек Потрошитель и что им двигало.

(Лично мне было приятно прочитать книгу Тома Каллена о Потрошителе уже после того, как я определился с этой теорией, и обнаружить, что во многом – хотя и не во всем, в личности подозреваемых мы расходимся, – он приписывал своему Потрошителю те же мотивы, что и я – своему.)

Так начался период работы, растянувшийся на многие недели. Это один из самых тяжелых для меня рассказов. Я был в ярости из-за ограничений печатной страницы, построчной неподатливости QWERTYUIOP. Хотелось вырваться, и лучшее, что мне оставалось, – типографские трюки, которые в сухом остатке все-таки не больше чем трюки. Должен же быть способ написать книгу с визуальным и чувственным эффектом кино!

Так или иначе, моя история рассказана.

Тот Джек, кого я вам представил, – это, разумеется, Джек внутри всех нас. Джек, который говорит нам стоять и смотреть, как режут Кэтрин Дженовезе[87], Джек, который одобряет Вьетнам, потому что нам не хочется ничего менять, Джек, который нам нужен. Мы – культура, которой нужны ее чудовища.

Нам приходится обожествлять своих элов капоне, своих билли кидов, своих джесси джеймсов и прочих – включая Джека Руби, генерала Уокера, Адольфа Гитлера и даже Ричарда Спека, чья резня чикагских медсестер в стиле Потрошителя уже стала считаться современной легендой[88].

Мы – культура, что порождает своих убийц и чудовищ, а потом дает им то, чего так и не получил Джек: реальность. Он был несчастным человеком, который отчаянно жаждал признания за свои деяния (взять хоть его же письма), но не мог выйти на свет из страха быть пойманным. Который разрывался между двумя полюсами, чувствуя, что толпа будет его почитать, даже убивая.

Вот посыл моего рассказа. Это вы – чудовища.

«Ночь, когда прорвало время»

Предисловие

Брайан Олдисс – это тот английский малый, который несколько лет назад получил «Хьюго» за цикл рассказов «Теплица», а в прошлом году – «Небьюлу» за «Слюнное дерево» в категории «лучшая повесть» (поделив награду с другим автором). Еще он написал роман «Градгродд» про дерьмо и все такое. Вот что я называю опасным видением.

Проживает в Оксфорде. Родился 18 августа 1925 года в Ист-Дирхэме, Норфолк. Говорит, что не религиозен; был разведен и вторично женился на Маргарет (как мне рассказывали), замечательной и очаровательной девушке.

Среди книг Олдисса – «Звездный корабль», «Теплица», «Седая Борода», «Кто может заменить человека?», «Все созданное Землей»; соредактор (с Гарри Гаррисоном) антологии «Премия „Небьюла“, том 2». Еще он, между прочим, литературный редактор оксфордской Mail. Был почетным гостем 23-й Всемирной конвенции научной фантастики, прошедшей в Лондоне в августе 1965 года.

Как редактор этой антологии, я очень мало знал об Олдиссе, кроме того, что восхищаюсь его творчеством и хочу видеть его рассказ на этих страницах. Получив, прочитав и купив нижеследующий неожиданный текст, считаю свой долг выполненным. А потому позволю мистеру Олдиссу говорить за себя, без своих комментариев:

«Я родился в 1925 году и помню, как меня водили на учебу – в детский сад – мимо рядов безработных, ожидавших пособие, и что моя нянечка их очень боялась. Это были времена Великой депрессии.

Я начал писать почти как только научился читать и с тех пор уже практически не останавливался. Писал в возрасте шести лет фантастику – раньше, чем узнал, что это такое; писал в школе-интернате порнографию – раньше, чем узнал, что это такое! Отслужил четыре года в вооруженных силах (1943–1947), успел побывать на боевой службе в Бирме и повидать кое-что от войны с Японией. Те молодые годы произвели на меня большое впечатление – я видел Индию, Бирму, Ассам, Цейлон, Суматру, Малайю, Гонконг.

Дальше мне уже ничем не хотелось заниматься; никогда не хотелось – только жить и писать. Меня занесло в книготорговлю из-за мысли, что там хотя бы будет возможность читать. Через какое-то время я перестал писать для себя и попробовал писать для людей. Получилось. Я бросил книготорговлю. Моя писательская карьера удачна, расширяет горизонты и сводит меня со множеством приятных и интересных людей. В этом отношении мне чрезвычайно повезло. Неудача меня ждала в браке – эта битва продлилась около пятнадцати лет, но теперь она закончена и я уже счастлив в новом браке.

В Англии я очень известен, на своем последнем издании в мягкой обложке заявлен „Главным фантастом Британии“ – может, это и не совсем точно, но зато какой удар по конкурентам! В нашей небольшой области я очень многогранен: пишу разного рода романы и рассказы, выпускаю антологии (три антологии для Penguin Books до сих пор разлетаются как горячие пирожки), выступаю на конвенциях, литературных конференциях, телевидении и радио. Еще я соредактор – вместе с Гарри Гаррисоном – журнала, посвященного литературной критике НФ: SF Horizons.

В 1964 году, когда мой брак зашел в тупик, я купил подержанный „лэнд ровер“ и на полгода уехал в Югославию, путешествовал, особенно по югу, по Македонии и так далее. Об этом вышла книга. Со временем я надеюсь охватить и другие государства бывшей Византии. И мне нравится путешествовать в коммунистических странах – то, что они в конечном счете находятся по ту сторону забора, придает жизни этакий легкий frisson[89]. Да и в целом югославы приятные люди.

Я до сих пор живу без амбиций – не считая одной: я знаю, что я лучший в мире фантаст; теперь я хочу, чтобы об этом знали и другие!»

Ночь, когда прорвало время

Брайан Олдисс

Стоматолог с улыбкой и поклоном проводил ее к двери, вызвав такси. Оно село на балконе, когда она вышла.

Такси было неавтоматическим и достаточно старомодным, чтобы считаться не ретро. Фифи Февертрис ослепительно улыбнулась водителю и села.

– За город, – сказала она. – Деревня Роузвилл, на шоссе Z4.

– За городом живете, значит? – спросил таксист, поднимаясь в псевдосиневу и правя единственной ногой как ненормальный.

– Чем плохо за городом? – сказала Фифи. Помялась, потом решила, что может позволить себе похвастаться. – К тому же там лучше с тех пор, как провели времяпроводы. Наш дом подключают к времяпроводу – должны закончить как раз к моему возвращению.

Водитель пожал плечами.

– За городом это наверняка недешево.

– Три пейта за базовую установку.

Он многозначительно присвистнул.

Хотелось рассказать больше – хотелось поделиться своим восторгом, тем, как она жалеет, что папы нет в живых и он не узнает, как весело жить с времяпроводом. Но было трудно поддерживать беседу, сидя с большим пальцем во рту, пока она проверяла в зеркальце, что там сделал стоматолог.

А тот постарался на славу. В розовой десне уже прочно рос новый жемчужный зубик. Наконец Фифи решила, что у нее и впрямь сексуальный ротик, как и говорит Трейси. А прежний зуб стоматолог удалил с газом времени. Раз – и готово. Один только пшик – и она уже позавчера, заново переживает приятный момент, когда попивала кофе с Пегги Хэкенсон, безо всякой мысли о боли. Газ времени в наши дни такой полезный. Фифи решительно светилась от мысли, что теперь и у них будет свой, в любое время дня, прямо из-под крана.

Такси-пузырь воспарило из раздвигающегося шлюза в великом куполе, что накрывал город. На миг Фифи кольнула печаль из-за отлета. Города нынче такие славные, что никому не хочется жить за их пределами. К тому же там все вдвое дороже – но, к счастью, правительство выплачивает пособие за неблагоприятные условия жизни всем, кому, как Февертрисам, пришлось оставаться в сельской местности.

Через пару минут они планировали к земле. Фифи показала свою молочную ферму, и таксист аккуратно сел на посадочный балкон, после чего протянул лапищу за грабительской суммой килопейтов. И только получив деньги, он наклонился назад и отпер единственной ногой дверь для Фифи. Этим мартышкам и слова поперек не скажешь.

Но от него в ее мыслях не осталось и следа, когда она спешила через дом. Какой сегодня день!.. Строители два месяца устанавливали центральное овремление – на две недели дольше запланированного, – и все это время царил ужасный бардак, пока они прокладывали трубы и провода в каждую комнату. Теперь снова настал порядок. Фифи чуть ли не протанцевала вниз по лестнице в поисках мужа.

Трейси Февертрис беседовал на кухне со строителем. Когда принеслась жена, он повернулся и взял ее за руку со всего-то ласковой улыбкой – но и та тревожила сердце не одной роузвиллской девы. Впрочем, его симпатичной внешности было не тягаться с ее красотой, когда она лучилась от восторга, как сейчас.

– Все ли работает? – спросила она.

– Осталась только одна последняя загвоздка, – пробурчал мистер Арчибальд Смит.

– Ах, и всегда-то есть одна последняя загвоздка! Только за прошлую неделю я их насчитала пятнадцать, мистер Смит. Что на этот раз?

– Ничего такого, что стеснит вас. Просто, как вам известно, нам приходится прокачивать газ времени издалека, из центральной станции в Роузвилле, и нынче как будто есть трудности с давлением. Говорят о скверной протечке в основном трубопроводе, над которой там сейчас ломают голову. Но вас это беспокоить не должно.

– Мы уже все испытали и вроде бы времяпровод работает как положено, – прибавил Трейси. – Заходи, я тебе покажу!

Они раскланялись с мистером Смитом, кому по строительской традиции не хотелось покидать место своих трудов. Наконец он отбыл, обещая вернуться с утра и забрать последнюю сумку с инструментами, и Трейси с Фифи остались наедине со своей новой игрушкой.

Среди прочего кухонного оборудования временная панель и не бросалась в глаза. Она находилась рядом с ядерным реактором – непримечательной коробочкой, где была дюжина датчиков и вдвое больше переключателей.

Трейси показал, как сейчас установлено временное давление: низкое – для коридоров и кабинетов, повыше – для спален, настраиваемое в гостиных. Она прижалась к нему и замурлыкала.

– Ты тоже рад, милый? – спросила она.

– Сейчас у меня все мысли о нынешних счетах. И счетах предстоящих: три пейта за базовую установку – ого-го! – Потом он заметил ее разочарование и добавил: – Но, конечно, мне все очень нравится, любимая. Ты же знаешь, я буду в восторге.

Потом они засуетились по дому с пультами в руках. На кухне они отправили себя в утро. Проплыли во времени к тому часу, который Фифи предпочитала для кухонной работы больше всего: когда покончено с уборкой после завтрака и еще не скоро нужно планировать и настраивать обед. Фифи и Трейси выбрали утро, когда она чувствовала себя особенно хорошо и спокойно: теперь их омыло все ощущение этого периода.

– Чудесно! Замечательно! Теперь я могу все, приготовить тебе что угодно!

Они поцеловались и выбежали в коридор, восклицая:

– Наука – это чудесно!

Тут они остолбенели.

– О нет! – воскликнула Фифи.

В коридоре был полный порядок: шторы на месте, металлически поблескивали у двух окон, не пропуская лишний свет и накапливая излишек для темных часов, ползучий ковер – на месте, плавно нес их вперед, обивка – теплая и мягкая на ощупь. Но попали они в три часа дня месяц назад, в мирное время дня – не считая того, что месяц назад здесь вовсю трудились строители.

– Милый, они испортят ковер! И я знаю, что обшивка плохо встанет обратно! О, Трейси, смотри – они отключили шторы, а ведь Смити обещал их не трогать!

Он сжал ее плечо.

– Милая, но все в порядке, честно!

– Нет! Не в порядке! Только посмотри, всюду старые грязные трубы, висят провода! Они сломали наш замечательный пылепоглощающий потолок – сам погляди, как с него на все сыплется пыль!

– Милая, это только временной эффект!

Но и он был вынужден признать, что будто не видит идеальный коридор перед глазами: его, как и Фифи, захлестнули эмоции месячной давности, когда он отдал их дом в руки Смити и его мужланов.

Они доехали до конца коридора и вбежали в спальню, в другую временную зону. Выглянув обратно, Фифи произнесла в слезах:

– Боже, вот так сила времени! Видимо, придется менять настройки коридора, да?

– Еще бы, перенесем его на годик назад – скажем, в приятный летний денек. Ты выберешь, а мы настроим! Это же и есть девиз Центрального совета времени, правильно? Ну да бог с ним, что скажем о времени здесь?

Оглядев спальню, она обратила свои длинные ресницы к Трейси:

– М-м, так расслабляет, правда?

– Два часа ночи, милая, начало весны, все в округе еще крепко спят. Теперь нам бессонница не грозит!

Она подошла к нему, прижалась к его груди, глядя снизу вверх:

– А ты не думаешь, что одиннадцать вечера более… ну, спальное время?

– Ты же знаешь, любимая, я для этого предпочитаю наш диван. Пойдем посидим, посмотришь, как тебе гостиная.

Гостиная находилась этажом ниже, в двух этажах от земли, над гаражом и молочной фермой. Это была приятная просторная комната с большими окнами, открывающими виды на далекий купол города, а посреди нее стоял огромный диван.

Они присели на пышные подушки и принялись от нахлынувших ассоциаций обниматься. Немного погодя Трейси потянулся к полу за ручным переключателем, лежащим на полу и подключенным к стене.

– Здесь временем можно управлять, не вставая с дивана, Фифи! Только назови время – и мы перелетим в него.

– Если ты думаешь о том, о чем мне кажется, лучше не удаляться больше чем на десять месяцев, когда мы еще не женились.

– Ну же, миссис Февертрис, не слишком ли вы старомодны? До свадьбы вас подобные мысли не смущали.

– Смущали!.. Хотя и не так, как сейчас, тогда я совсем потеряла голову.

Он нежно погладил ее по волосам.

– Вот что мне пришло на ум: перемотать на время, когда тебе было двенадцать. В детстве ты наверняка была сексуальной, я бы с удовольствием посмотрел! Что скажешь?

Она уже хотела поставить его на место каким-нибудь традиционным женским ответом, но фантазии взяли верх.

– А можем вернуться во время, когда мы еще были карапузами!

– Ну вот, другое дело! Ты же знаешь, у меня есть капелька комплекса Лолиты!

– Трейс… только нужно быть осторожней, не заиграться и не попасть из-за перелета во время, когда мы еще не родились, а то мы оба окажемся пузырями протоплазмы или еще чем.

– Милая, ты же читала брошюры! Когда давления набирается больше, чем требуется до времени нашего рождения, мы просто входим в сознание ближайшего предшественника того же пола: ты – в свою мать, я – в своего отца, а потом – бабушки и дедушки. Ну а дальше этого давление в Роузвиллской станции нас и не допустит.

Беседа охватывала другие интересы, пока наконец Фифи мечтательно не пробормотала:

– Что это за волшебное изобретение – время! А знаешь что? Даже когда мы будем старые, седые и немощные, мы сможем вернуться и наслаждаться жизнью, как молодые. Сможем вернуться в этот самый миг, правда?

– М-м-м, – ответил он. Это была распространенная мысль.

В тот вечер они отужинали огромным синтетическим омаром. На радостях от времяпровода Фифи умудрилась набрать неправильный состав блюда – хотя она клялась, что виновата опечатка в кулинарной программе, которую она загрузила в кухпьютер, – и блюдо оказалось не таким, как планировалось. Но они всего-то вернулись во времени ко одному из первых и лучших омаров, что ели вместе – вскоре после знакомства два года назад. От вспомненного вкуса все нынешние разочарования развеялись.

А пока они ели, прорвало трубу.

Это произошло бесшумно. С виду все оставалось как раньше. Но про себя они чувствовали, как несутся сквозь дни, словно листья над трясиной. Начинались и заканчивались ужины, омар стал тошнотворным, когда казалось, что они жуют то индейку, то сыр, то дичь, то трюфеля, то бисквитный пудинг, или мороженое, или хлопья на завтрак. Несколько умопомрачительных мгновений они сидели за столом оцепеневшие, пока по их рецепторам проносились сотни разнообразных вкусов. Трейси подскочил, задыхаясь, и напрочь перекрыл ток времени переключателем у двери.

– Что-то неладно! – воскликнул он. – Это все Смит. Я немедленно его вызову. Я его пристрелю!

Но когда лицо Смита всплыло в видеобаке, оно выглядело так же невыразительно, как и прежде.

– Претензия не по адресу, мистер Февертрис. Собственно, один из моих работников только что вызывал меня и сказал о неполадках на времянапорной станции в Роузвилле, откуда идет ваш трубопровод. Утечка газа времени. Я вас утром предупреждал, что у них там нелады. Ложитесь спать, мистер Февертрис, вот вам мой совет. Ложитесь спать – а утром наверняка все опять наладится.

– Ложиться спать! Да как он смеет говорить нам ложиться спать! – воскликнула Фифи. – Какое безобразие! Он что-то скрывает. Наверняка сам напортачил, вот и сочиняет теперь басни о протечке во времяпроводе.

– А скоро и узнаем. Поедем сами и посмотрим!

Они спустились на лифте на первый этаж и сели в свой наземный транспорт. Городские бы посмеялись над этим маленьким колесным ховеркрафтом, так старомодно он напоминал автомобили былых дней, но никто бы не поспорил, что такие незаменимы вне куполов, где не ходит бесплатный общественный транспорт.

Ворота открылись, они выкатились и тут же воспарили на пару футов над землей. Роузвилл находился за пригорком, а времянапорная станция – на его окраине. Но когда они завидели первые дома, произошло нечто странное.

Хотя стояла тишина, ховеркрафт вдруг бешено замотало. Фифи бросило в сторону, а через миг они влетели в живую изгородь.

– Черт, тяжелая штуковина! Надо когда-нибудь научиться водить такую! – сказал Трейси, вылезая.

– Ты поможешь мне спуститься, Трейси?

– Не, я уже большой, чтоб играть с девчонками!

– Помоги! Я потеряла свою куклу!

– Не было у тебя никакой куклы! Ну тебя!

Он побежал через поле, и ей пришлось следовать за ним и звать на бегу. Непросто управлять неповоротливым взрослым телом с разумом ребенка.

Она нашла своего мужа сидящим посреди роузвиллской дороги, где он брыкался и размахивал руками. При ее виде он захихикал.

– Тейси хосет гулять! – сказал он.

Но уже скоро они снова смогли идти на ногах, хоть Фифи каждый шаг давался с трудом – ее мать под конец жизни страдала от хромоты. Вместе они плелись вперед – двое юнцов с осанками стариков. Войдя в деревеньку, стоящую без купола, они обнаружили большинство обитателей на улице, сменяющих весь спектр возрастных характеристик: от гугукающего младенчества до скрипучего маразма. Очевидно, на времянапорной станции стряслось что-то серьезное.

Десять минут, и несколько поколений спустя они прибыли к воротам. Под знаком Центрального совета времени стоял Смит. Они его не узнали: на нем была маска против газа времени, пускающая выхлопы старых мгновений.

– Так и думал, что вы двое заявитесь! – воскликнул он. – Не поверили мне, да? Что ж, тогда заходите и убедитесь сами. Случился крупный прорыв, клапаны не выдержали давления и сорвались. Видать, придется эвакуировать весь район, прежде чем удастся закончить ремонт.

Пока он вел их через ворота, Трейси сказал:

– На одно надеюсь – что это не саботаж русских!

– Кого-кого?

– Саботаж русских. Что это не их рук дело. Ведь это засекреченный объект?

Смит уставился на него с изумлением:

– Вы с ума сошли, мистер Февертрис? В России точно такие же времяпроводы, как и у нас. Вы же сами ездили на медовый месяц в Одессу в прошлом году?

– Нет уж, спасибо, в прошлом году я воевал в Корее!

– В Корее?!

Под могучий вой сирен во дворе сел черный транспортник с красными мигалками наверху и внизу. Это была беспилотная пожарная машина из города, но экипаж вывалился из нее в странном беспорядке, и не успели работники Совета времени снабдить их масками против газа, как один юный малый уже просил сменить ему штаны. Да и тушить им было нечего – только фонтан невидимого времени, уже высившийся над станцией и всей деревней, разносясь на все стороны света, распространяя на своем противонафталиновом дуновении невообразимые или забытые мгновения.

– Поспешим и посмотрим, что там, – сказал Смит. – С тем же успехом можно вернуться домой и пропустить по стаканчику, если тут мы ничего не сможем поделать.

– Вы очень глупы, молодой человек, если имеете в виду то, что имеете в виду, – сказала Фифи строгим и старческим голосом. – Нынче алкоголь вне закона и опасен для употребления – но мы в любом случае обязаны поддержать президента в его достойной восхищения попытке покончить с алкоголизмом. Ты же согласен, Трейси, дорогой?

Но Трейси затерялся в абстракции очередного странного воспоминания и вдобавок насвистывал себе под нос «Ла Палому».

Ковыляя за Смитом, они подошли к зданию, где их остановили двое полицейских. В этот самый миг показался пухлый человечек в формальном костюме и, не снимая маску, обратился к полицейскому. Смит приветствовал его, и они обнялись, как братья. Выяснилось, что братьями они и были. Клейболл Смит пригласил всех на станцию, галантно взяв Фифи под руку – и мы разоблачим его личную трагедию: дальше этого он не заходил ни с одной красивой девочкой.

– Разве нас не должны сперва представить этому господину, Трейси? – прошептала Фифи своему супругу.

– Право, моя дорогая. О правилах этикета можно забыть, когда входишь в храм труда, – отвечая, Трейси словно пригладил воображаемый бачок.

Внутри станции господствовал хаос. Теперь стали ясны истинные масштабы катастрофы. Из шахты, где произошел взрыв времени, вытягивали первых шахтеров: один бедолага слабо чертыхался и проклинал в бедствии Георга III.

Временная отрасль еще находилась в зачаточном состоянии. Не прошло и десятка лет с тех пор, как один исследователь недр, забравшись глубоко под земную кору, обнаружил залежи времени. Все это до сих пор казалось чудом, а исследования находились на сравнительно ранней стадии.

Но тут пришел большой бизнес и с присущим ему великодушием проследил, чтобы каждому досталась своя справедливая доля времени – по соответствующей цене, разумеется. Теперь во временную индустрию было вложено больше капитала, чем в любую индустрию в мире. Даже в такой крошечной деревушке, как Роузвилл, станция стоила миллионы. Но теперь она отказала.

– Здесь ужасно опасно – вам лучше не задерживаться, – сказал Клейболл. Ему приходилось кричать через маску. Шум стоял страшный, особенно теперь, когда в ярде от них репортер начал обращение к нации.

В ответ на громкий вопрос брата Клейболл сказал:

– Нет, это не просто трещина в главном трубопроводе. Так мы просто говорим людям. Наши отважные парни наткнулись на целый новый временной пласт, и он протекает. Его не заткнешь! Половина наших ребят вернулась к нормандскому завоеванию раньше, чем мы смекнули, что к чему.

Он драматически показал на плитки под их ногами.

Фифи не могла взять в толк, о чем он говорит. С самого времени отбытия из Плимута она нетвердо стояла на ногах – причем не совсем фигурально. Уже просто играть роль матушки-пилигримки с отцом-пилигримом – ничего хорошего, но этот Новый Свет ей был совсем не по душе. Современные технологии, засоряющее временную среду планеты, остались далеко вне ее понимания.

В нынешнем состоянии ей было бы невдомек, к чему приведет то, что иллюзии временного фонтана распространялись по всему континенту. Почти все спутники, парящие над планетой, передавали более-менее достоверную хронику катастрофы и предшествующих ей событий, но озадаченная аудитория уходила на поколения назад, словно зарываясь в бездонные сугробы.

Из подземных залежей время поступало в миллион миллионов домов мира. Эксперты уже подсчитали, что при нынешнем уровне потребления все запасы исчерпаются через двести лет. К счастью, другие эксперты уже приступили к разработке синтетических суррогатов. Буквально в прошлом месяце небольшая команда исследователей из компании «Время-за-Пенс, Инк.», из Инк., Пен., объявила, что изолировала молекулу на девять минут медленнее всех молекул, известных науке, и уверена, что новые открытия не заставят себя ждать.

Примчалась «Скорая», сразу за ней – вторая. Арчибальд Смит попытался оттащить Трейси с дороги.

– Руки прочь, шут! – молвил Трейси, пытаясь выхватить воображаемый меч. Но из машин уже высыпали санитары, полиция ограждала окрестности.

– Они поставят на ноги наших отважных терранавтов! – прокричал Клейболл.

Расслышать его можно было только с трудом. Всюду кишели мужчины в масках, изредка мелькала стройная фигура медсестры. Раздавались запасы кислорода и суп, над головой метались прожекторы, озаряя квадратное устье смотрового колодца. Туда опускались люди в желтой защитной форме, переговариваясь по рациям на запястьях. Они пропали из виду. На миг здание накрыла тишина и словно расплылась на толпы снаружи.

Но этот миг растянулся в минуты, и скоро шум вернулся к прежнему уровню. Появилось еще больше угрюмых людей, прогоняющих зевак.

– Пожалуй, нам следует сей же час бежать, Господь мне свидетель! – слабо прошептала Фифи, комкая дрожащей рукой платье. – Сие мне неугодно!

Наконец все у входа в шахту пришло в движение. Подняли на тросах вспотевших мужчин в комбинезонах. Показался первый терранавт в узнаваемой черной форме. Его голова была откинута назад, маска – сорвана, но он отважно боролся, чтобы остаться в сознании. Более того, его бледные губы сложились в лихую улыбку, и он помахал камерам. Среди зрителей раздалось нестройное ликование.

Вот та бесстрашная братия, что погружалась в неведомые моря времени под земной корой, рисковала жизнью, чтобы поднять на поверхность самородок знаний, раздвинуть границы науки еще дальше; не воспетая и не почитаемая никем, кроме одной лишь несмолкающей мировой прессы.

Через толпу, чтобы расспросить терранавта, пробрался лучший комментатор и поднес микрофон к его губам, пока перед потрясенными взглядами миллиарда зрителей покачивалось измученное лицо героя.

– Там просто ад… Динозавры и их молодняк, – с трудом выдохнул тот, прежде чем его уволокли в первую карету «Скорой помощи». – Там, в самих глубинах газа. Целые стаи… Еще бы пара сотен футов ниже – и мы бы уперлись… уперлись в сотворение… мира…

Больше люди не могли слышать. Теперь новые полицейские из подкрепления очищали здание от всех посторонних, пока на поверхность возвращались другие терранавты – хотя их земной капсулы по-прежнему не было и следа. Фифи и Трейси, когда к ним приблизился вооруженный кордон, бросились наутек. Они уже не могли этого вынести, не могли понять. Они помчались к двери, не обращая внимания на приглушенные крики обоих Смитов в масках. Опрометью неслись они во тьму, а над ними высился великий невидимый фонтан времени – все еще хлещущий, разнося погибель по миру.

Какое-то время они лежали, пытаясь отдышаться, у ближайшей живой изгороди. Периодически то одна всхлипывала, как маленькая девочка, то другой покряхтывал, будто старик. А меж тем оба пытались отдышаться.

Уж близился рассвет, когда они поднялись на ноги и побрели к Роузвиллу, держась полей.

И были они не одни. С ними шли все обитатели деревни, удаляясь от своих домов – уже чуждых им, далеких от понимания. Уставившись на остальных исподлобья, Тейси остановился и сладил себе из ветки грубую дубинку.

Вместе мужчина и его женщина перевалили через пригорок, направляясь обратно в глушь, как и все человечество: сгорбленные и грубые силуэты на фоне первых драных стягов солнечного света в небесах.

– Ух глумф хум хем морм глаг хумк, – пробормотала женщина.

Что в приблизительном переводе с каменновекового значит:

– Ну почему стоит человечеству только дойти до чертовой цивилизованности, как обязательно происходит такое?

Послесловие

Если когда-то опасное видение и основывалось на реальности, то это «Ночь, когда прорвало время». Надо пояснить, что в данный момент я проживаю в удаленном уголке Оксфордшира, где приобрел чудесный старинный дом шестнадцатого века – сплошь камень, дерево и солома, – значительно покосившийся и обветшавший. Я сказал своему другу-фантасту Джиму Балларду: «Такой вид, будто из земли вырос какой-то странный овощ», а он ответил: «Да, и теперь растет обратно».

В попытках задержать дом над землей мы с женой решили провести водосточный коллектор и засыпать старую выгребную яму. Наши строители тут же окружили все гигантскими канавами и огромными трубами. В разгар происходящего я задумался, как будут справляться с похожими проблемами будущие поколения. Результат – перед вами.

По грубым прикидкам, это мой сто десятый опубликованный рассказ. Я ушел с работы десять лет назад и стал писать. Я уверен, что в представленном здесь рассказе одна из моих самых раздолбайских идей. (И будем надеяться, их у меня в запасе еще много – очень уж не хочется возвращаться на работу…)

«Человек, который побывал на Луне – дважды»

Предисловие

Изначально одной из второстепенных (но не менее важных) задач антологии было собрать и показать публике рассказы от писателей, далеких от спекулятивной литературы. В ориентировочном содержании значились имена Уильяма Берроуза, Томаса Пинчона, Алана Силлитоу, Терри Саузерна, Томаса Бергера и Кингсли Эмиса. Был там и Говард Родмен. Предыдущему секстету не дали появиться обстоятельства почти макиавеллиевского свойства. А Говард Родмен – с нами. И для меня это честь.

Вы фанат творчества Родмена, если хоть раз включали телевизор. Потому что, даже если вы хотя бы слушаете его на заднем фоне, вы включаете лучшие передачи, а значит, видели и его работы. (Комментарий: поражаюсь, что фанаты фантастики – то есть люди, живущие в мире грез о полетах в небе, небывалых городах, чудесных изобретениях, раздвигающихся дверях, три-видео и «ощущалок», – громче всех презирают современное телевидение. Большинство тех, кого я встречал, узнав, что я пишу для теле-СМИ, с немалой надменностью отвечают, что редко их смотрят – как будто это признак невоспитанности. Как же, должно быть, им печально видеть, что телевидение, космические путешествия и прочие предсказания из гернсбековской «наукофантастики» попали в руки филистимлян. Наверное, по-своему это и правда маленькая трагедия – как годами гордиться тем, что знал о величии Толкина, а теперь вдруг обнаружить, что любой шмендрик читает «Властелина Колец» в мягкой обложке, пока едет в метро. Но я заявляю: намного, намного лучше иметь телевидение в качестве масс-медиа, – пусть даже богопротивное в девяноста шесть процентах случаев, – чем предоставить его отвратительно стерильной судьбе, предназначенной ему в НФ 1928 года.)

Говард Родмен номинировался на телевизионные премии и получал их чаще любого другого. Его знаменитый сценарий для «Обнаженного города» (Naked City) – «Свести вместе далекие места» (Bringing Far Places Together), – снискал «Эмми» и премию Гильдии сценаристов не только для него, но и всему сериалу, режиссеру и актерам. Знатоки образцовых телепьес вспомнят драму Боба Хоупа / «Театра Крайслер» из прошлого сезона – «Игра со стеклянными фигурами» (The Game with Glass Pieces). По сути, это именно стиль Говарда Родмена и задал тон для лучших серий «Обнаженного города» и «Маршрута 66» (Route 66) в их благоприятной жизни на каналах.

Говард Родмен родился в Бронксе и в десять лет решил стать писателем. В пятнадцать он отнесся к этому решению серьезно и с пятнадцати до шестнадцати читал минимум один сборник рассказов в день; с шестнадцати до семнадцати – только пьесы, по пять-шесть в день; а с семнадцати до двадцати одного уже писал 3 тысячи слов в день: рассказы, сцены для пьес, стихи, прозаические отрывки и так далее. Он окончил Бруклинский колледж и позже поступил в аспирантуру Университета Айовы. В двадцать один пошел в армию (где среди прочего, когда служил сержантом в контрразведке, инспектировал бордели Лилля). Выпустил больше ста пятидесяти рассказов, несколько сотен стихов, сорок одноактных пьес, четыре – трехактных (причем входивших в сборники лучших пьес года). Последние десять лет работал на радио, в телевидении и кино. В сорок семь Говард Родмен, наш большой, добродушный, невероятно остроумный эрудит Говард Родмен – уже знаток кино, а также женился, развелся и женился повторно на очаровательной и талантливой актрисе Норме Коннолли. У них четверо детей, причем нескольких можно назвать гениями по самым строгим критериям.

Особенно я рад, что Говард смог появиться в этой антологии не только потому, что его рассказ сильно отличается от остальных в книге и очень особенный, но и по ряду второстепенных причин, следующих далее: я был поклонником родменовских сценариев задолго до приезда в Голливуд. Для меня они воплощали идеал, к которому должен тянуться сценарист в формате, посвященном средствам против запаха волос, ртов, подмышек и между пальцами ног. В первые же месяцы в Городе Клоунов я постарался встретиться с Родменом и узнал от него важный урок. Урок, который пригодится любому писателю. Не бойтесь. Вот так просто: не дайте им себя запугать. Ничего вам не сделают. Если выгонят из кино – работайте на телевидении. Выгонят с телевидения – пишите романы. Романы не покупают – продавайте рассказы. Не можете – идите в строители. Писатель всегда пишет. Таким он уродился. И если вам не дают писать одно, если на одном рынке бьют по карману, идите на другой. А если уж перекрыты все базары – ну, черт подери, идите и работайте руками, пока не научитесь писать, потому что талант никуда не денется. Но стоит хотя бы раз сказать: «Караул, меня убивают!» – тут-то вам и конец. Потому что главный товар писателя – его смелость. А если ее нет, он больше чем трус. Он продался, он штрейкбрехер и еретик, потому что писать – это священное дело. Вот что я узнал у Говарда Родмена.

Еще одна причина для радости от участия Родмена в этой книге – это тон его истории. Это добрая история, с виду обычная и не особенно-то «опасная». И все же, впервые ее прочитав и так подумав, я замер, чувствуя внутри предупреждение: «Перечитай». Родмен коварен. И я перечитал, и вдобавок к этой стилистической недосказанности меня проняла сама боль его идеи. Родмен попытался передать что-то очень тяжелое и по-своему пугающее. Дал мудрый комментарий о том же, о чем и я во втором абзаце этого предисловия. (В скобках.) Такие рассказы раньше писал Хайнлайн, такие делал несколько раз Воннегут, но большинство фантастов о таких и не задумываются. Слишком уж высоко витают в космосе. А у Родмена хватает привязок к «здесь и сейчас». И как раз эта озабоченность (и любовь) к трагедии нашего «здесь и сейчас» и породила рассказ о человеке, который побывал на Луне – дважды.

И последняя причина, почему появление Родмена меня так радует. Он боец, а не просто салонный либерал. Его наставление никогда не бояться венчалось приказом сражаться за то, что написал. И я пытался сражаться, иногда – с успехом. В Голливуде это трудно. Но мой наставник Говард Родмен – тот, кто однажды запустил тяжелой пепельницей в человека, отменившего его сценарий, и кого еще пришлось удерживать, чтобы он вдобавок и голову ему не открутил. В другом случае он послал очень могущественному продюсеру, до неузнаваемости порезавшему его серию, большую посылку в черном крепе. Внутри лежали ножницы с запиской, где было написано Requiescat in Pace[90] и название телепьесы. По студиям ходит легенда: если вам мало головной боли от работы с Эллисоном, зовите Родмена – работайте с оригиналом.

И зримое доказательство качества его работы – то, что Говард Родмен считается одним из самых занятых авторов Голливуда.

Человек, который побывал на Луне – дважды

Говард Родмен

В первый раз Маршалл Кисс отправился на Луну в девять лет, и вышло это случайно. На сельской ярмарке в небо улетел воздушный шарик – и Маршалл вместе с ним.

Спустился он только двенадцать часов спустя.

– Где ты был? – спросил Маршалла папа.

– На Луне, – ответил Маршалл.

– Быть того не может, – сказал папа, слегка разинув рот. И пошел рассказывать соседям.

Мама Маршалла – человек более практичный – просто поставила перед ним полную миску вкусных горячих хлопьев.

– Наверное, проголодался после такого путешествия. Поешь перед сном.

– Да, пожалуй, – ответил Маршалл и принялся опустошать миску. В разгар ужина появились репортеры: большой дядька с маленькими усиками и сушеный молодой человек, работавший в газете для оплаты учебы в Колледже гробовщиков.

– Что ж, – сказал усатый, – значит, ты побывал на Луне.

Мальчик оробел и кивнул, но ничего не сказал.

Гробовщик хмыкнул, но оправился, когда его обожгла взглядом мама Маршалла.

– И как оно там? – спросил усатый.

– Очень хорошо, – ответил Маршалл вежливо. – Холодно, свежо, поют много.

– И чего поют?

– Да просто поют. Песенки всякие красивые.

Гробовщик ухмыльнулся, но оправился, когда мрачная мама Маршалла со стуком поставила на стол стакан молока.

– Песенки всякие красивые, – повторил Маршалл. – Прямо как церковные гимны.

Пришли посмотреть на Маршалла три соседа. Они стояли в стороне от стола и глазели на мальчугана, который побывал на Луне.

– Кто бы мог подумать? – прошептал один. – Такой маленький.

Маршалл покраснел от гордости и опустил голову к миске.

Тут в кухонную дверь проскочили и сунулись между соседями четверо его однокашников.

– Спроси! – потребовал самый маленький.

– Эй, Марш! – окликнул самый смелый. – Пойдешь завтра в футбол гонять?

– Ну да, – ответил Маршалл.

– Порядок, – сообщил самый смелый остальным. – Совсем не изменился.

Вернулся папа Маршалла с еще двумя соседями, а одна тетенька привела мужа и восьмерых детей, хоть они жили в двух милях с половиной. Заглянула в окошко лошадь, забежала и спряталась под плитой курица.

В дверь позвонила учительница Маршалла и сама прошла через дом на кухню, когда ей никто не открыл.

Все смотрели на Маршалла с радостью и гордостью, но никто не мог придумать, что сказать. Даже когда, побрившись, прибыл мэр, рвущийся толкнуть речь, с ним что-то сделалось – и он замолк, не вымолвив ни слова.

На кухне потеплело от того, сколько набилось народу, но это было приятное тепло – веселое и радостное, и никто даже не толкался. Мама Маршалла только улыбалась и светилась от удовольствия, а папа пыхтел трубкой из кукурузного початка, устроившись на перевернутом ящике у плиты.

Репортер, который учился на гробовщика, начал было спрашивать Маршалла:

– Откуда знаешь, что ты был на Луне? – но дальше этого не зашел и почему-то очутился позади всех, на цыпочках выглядывая через головы.

Наконец курица прокуд-кудахтала, и всем вдруг стало смешно, и все громко рассмеялись.

Маршалл доел хлопья, допил молоко, поднял голову и увидал в окно, что и весь двор набит битком: люди стекались отовсюду, на лошадях и телегах, пешие и какие угодно. Он видел, что все ждут, когда он что-нибудь скажет, так что встал и произнес речь.

– Я никогда не собирался на Луну нарочно, – начал Маршалл. – Оно само так вышло. Шарик взлетел – а я его не отпускал. Уже скоро я смотрел на верхушки гор – от этого дух захватывает. Но я все поднимался и поднимался. По пути я рассердил орла. Он хотел подняться так же высоко, но не получалось. Как же он сердился, этот орел. Все горло от криков сорвал.

И люди на кухне – да и во дворе – с одобрением кивали.

– В конце концов, – продолжал Маршалл, – я попал на Луну. Как я и сказал, там очень хорошо. – Он прервал речь, потому что сказал все, что имел.

– А страшно было? – спросил кто-то.

– Чуточку, – ответил Маршалл. – Но воздух там свежий, и я перетерпел.

– Что ж, – сказал мэр, которому надо было что-то сказать, – мы рады, что ты вернулся. – И протянул руку, чтобы пожать руку Маршаллу.

Потом Маршалл пожал руки всем, и все разошлись по домам. Отошла от окна лошадь и вернулась пастись во дворе. Снова выскочила за дверь несушка, оставив яйцо под плитой. Дом опустел, но в нем все еще чувствовалось веселье. Словно все пришли и принесли с собой счастье, да так и оставили его в подарок – как курица оставила яйцо.

– Какой большой для тебя день, – сказал папа Маршалла.

– Наверное, уже пора спать, – сказала мама.

– Быть может, – продолжил папа, размышляя вслух, – быть может, в свое время выйдет из тебя великий первооткрыватель.

Маршалл посмотрел на маму и увидел в ее глазах страх, что выйдет из ее сына бродяга и лоботряс. И ответил, чтобы ее успокоить:

– Я тебе так скажу, пап. Скорее всего, я осяду на одном месте и буду жить смирно.

И конечно, подмигнул отцу, чтобы показать: может, он все-таки прав!

– Спокойной ночи, пап. Спокойной ночи, мам.

– Спокойной ночи, сынок.

И мама поцеловала его на ночь.

Потом Маршалл ушел к себе, закрыл дверь и разделся и надел пижаму. Встал на колени у кровати и сложил ладони для молитвы:

– Господи, это был счастливый день. Самый счастливый, что я помню. Спасибо.

Лег в кровать и заснул.

* * *

Ну, сами знаете, как бежит время. Маршалл возмужал, женился и остепенился. У него были дети, и у его детей были дети. Его дети выросли и совершенно естественным образом зажили своей жизнью, а жена умерла естественной смертью. И остался Маршалл Кисс один на всем белом свете, жил на ферме и трудился не больше, чем сам того хотел.

Порой он отправлялся в город, грелся у плиты в магазине и беседовал, а порой оставался дома и слушал, как дождь беседует с окнами. Пришло время, когда ему грозило вот-вот перевалить за девятый десяток лет. Почти все, кто был жив в его детстве, уже скончались.

В городе жило новое поколение, и хоть не назвать его недобрым, особо дружелюбным тоже никак не назвать. Так уж оно и заведено у новых поколений: они не оглядываются – они глядят вперед.

Пришло время, когда Маршалл мог пройти городок из конца в конец и не встретить ни одного знакомого лица. Он кивал – и ему кивали в ответ, но не по-настоящему, не по-человечному – так, из вежливости. И сами знаете, чем кончается, когда человек так живет: становится ему одиноко.

Так случилось и с Маршаллом – стало ему одиноко.

Сначала он думал, что забудет об одиночестве, если останется наедине с собой. И целый месяц Маршалл вовсе не показывался на глаза, думая, что кто-нибудь заинтересуется и, может, зайдет проведать. Но никто так и не зашел. И Маршалл вернулся в город.

У продавца в магазине было смутное ощущение, что он давненько не видел Маршалла, но уверен он не был.

– Пропадали на пару дней, что ли? – спросил он Маршалла.

– Скорее уж на месяц, – ответил тот.

– Быть того не может, – отметил продавец, подсчитывая покупки Маршалла.

– Уезжал, – сказал Маршалл.

– К родным? – спросил продавец.

– Был на Луне, – ответил Маршалл.

Казалось, продавцу скучно и не очень-то интересно и не очень-то он впечатлен. Вообще-то даже казалось, что он не очень-то верит Маршаллу. Но человек он был вежливый, поэтому откликнулся:

– Надеюсь, приятно съездили, – особенно не задумываясь о том, что услышал.

Маршалл вышел из магазина и отправился стричься.

– Вы прямо-таки заросли, мистер Кисс, – сказал парикмахер.

– А как же, – ответил Маршалл, – на Луне парикмахерских нет.

– Так я и думал, – сказал парикмахер и взялся за работу, деловито щелкая ножницами и делая вид, что подстригает волосок то тут, тот там, но о Луне больше не прибавляя ни слова – не имея намерений даже спросить, как там дела, на Луне.

И Маршалл уснул, пока парикмахер не закончил.

Зашел на ежедневное бритье мэр. Это был молодой человек с густой бородой, и он походя бросил взгляд на Маршалла.

– Старожил, – сказал он парикмахеру. Тот кивнул, не отрываясь от работы.

– Умаялся, похоже, – сказал мэр.

– А то, – ответил парикмахер. – Только что с Луны. – И громко хихикнул.

– Быть того не может, – сказал мэр.

– Так он сам говорит, – снова хихикнул парикмахер. – Мол, только что с Луны.

– Ну, тогда ничего удивительного, что он устал.

Но по смеху мэра и смеху парикмахера Маршалл понимал, что смеются они над ним. Ведь на самом деле Маршалл, конечно же, не спал.

Тогда он разозлился и вскочил и сбросил простыню, и потопал в редакцию газеты.

– Меня звать Маршалл Кисс, – заявил Маршалл новичку, сидевшему за столом, – и я вернулся с Луны!

– Спасибо за новость, папаша, – ответил репортер со слегка кривой улыбкой. – Займусь сразу, как освобожусь. – И с этими словами закинул свои большие ноги прямо на стол и заложил руки за голову.

У Маршалла навернулись слезы на глазах.

– Я был на Луне дважды! – крикнул он. – Один раз в девять лет, и об этом тоже тогда печатали в вашей газете. Люди проходили двенадцать миль, только чтобы посмотреть на меня. Я взлетел на воздушном шарике, и даже орел надорвался, когда пытался подняться за мной. – Он пристально уставился на репортера и видел, что тот ему не верит и даже не думает пытаться. – В мире больше не осталось жалости, – произнес Маршалл, – и радости.

И на этом вышел.

Дорога домой была по большей части ухабистой, в гору, и Маршалл не скоро прошел такое короткое расстояние.

«Не понимаю, как это люди настолько поменялись, – думал Маршалл. – Трава все еще зеленая, у лошадей есть хвосты, курицы кладут яйца…»

Его мысли прервал мальчишка, догнавший сзади, делая вид, что скачет галопом, и хлеща сам себя по крупу.

– Здрасте, – сказал мальчишка, – а вы куда?

– На холм, обратно на свою ферму, – ответил Маршалл.

– А где вы были? – спросил мальчишка.

– Просто в городе.

– И все? – расстроился мальчишка. – Больше нигде?

– На Луне, – робко ответил Маршалл.

У мальчишки широко раскрылись и загорелись глаза.

– Дважды, – прибавил Маршалл.

Глаза у мальчишки раскрылись еще шире.

– Вот те на! – вскричал он возбужденно. – В-в-вот те на! – От волнения он даже начал заикаться.

– Больше того, – сказал Маршалл, – я только что с Луны.

Мальчик на секунду притих.

– Слушайте, мистер, – спросил он наконец, – а вы не против, если я приведу друга на вас посмотреть?

– Вовсе нет. Я живу вон там, в том доме. – Маршалл отвернулся и направился к себе.

– Скоро вернусь! – пообещал мальчишка и помчался со всех ног за другом.

Должно быть, полчаса спустя у дома Маршалла показались мальчик и девочка. Они постучались, но им не ответили, и тогда они просто вошли.

– Все хорошо, – успокоил мальчишка, – он очень дружелюбный.

На кухне было пусто. Посмотрели они и в гостиной, но оказалось пусто и там.

– Может, вернулся на Луну, – прошептала с благоговением девочка.

– Может, – признал мальчик, но они все равно заглянули и в спальню.

Маршалл лежал в постели, и сначала они решили, что он спит. Но немного погодя, пока он не двигался и не дышал, мальчик и девочка поняли, что он ушел еще дальше, чем сон.

– Видать, ты была права, – сказал мальчик.

Они с девочкой все смотрели и смотрели такими распахнутыми глазами, как глаза только распахиваются, на человека, который побывал на Луне дважды.

– Видать, это уже третий раз, – сказала девочка.

И вдруг – сами не зная почему – они испугались и убежали, оставив дверь за собой открытой. Бежали они молча, рука об руку, но и счастливые, словно произошло что-то чудесное, чего они не понимали.

Через некоторое время, впервые на этой ферме, в дом забрела лошадь и заглянула в спальню.

А потом прибежала курица и спряталась под кроватью.

А потом, совсем не скоро, на довольную улыбку на лице Маршалла собралось посмотреть множество людей.

– Это он, – показал мальчик. – Это человек, который побывал на Луне дважды.

И почему-то – при улыбке Маршалла, при стоящей рядом и помахивающей хвостом лошади, при неожиданном куд-кудахтанье из-под кровати, – почему-то никто не поправил мальчика.

В тот день ракета на Марс стала летать регулярно, три раза в день. На Луну никто уже и не летал. На что там смотреть?

Послесловие

Конкретно этот рассказ родился из внезапного, личного понимания некоторых сторон жизни моего отца – если точнее, огромных исторических перемен, случившихся у него на глазах, технологического прогресса, который ему в детстве и не снился.

Он мне рассказывал, как слушал фонограф, который носил на спине человек, ходивший из деревни в деревню в Польше, где мой отец родился. За копейку тот вертел ручку, пластинка вращалась, игла царапала – и если приложить ухо к раструбу, то услышишь чудо голоса, музыки, речи.

В 1928-м или 1929-м отец сел на самолет, который приземлился на кукурузном поле в Катскиллских горах. За пять долларов отец летел пять минут.

Если это история моего отца, то это история и его поколения. Мы как будто в кратчайшие сроки утратили тайну и чудо. Телевидение уже ничем не удивляет, несмотря на то что невероятная сложность отправки и приема телесигнала находится за пределами понимания и способностей десятков и сотен миллионов телезрителей. Телевизор успешен именно потому, что пропало чудо. Ведь это и правда отупляющий ящик; не столько из-за содержания, сколько из-за того, насколько его упростили: смотреть может любой, кому хватает соображения нажимать на кнопку да крутить ручку настройки. Сама ручка задумана так, что ее достаточно просто крутить – даже не устанавливать на конкретную цифру. Но, ipso facto[91], хочешь увидеть передачу по восьмому каналу – всего лишь крути ручку, пока она не появится на экране. Ergo[92], ты включил восьмой канал.

И никакого чуда нет.

Из-за того, что я чувствую чудо в самой масштабности современной истории; из-за того, что я вижу в ней сказочность и неправдоподобность; из-за того, что чудо всех тех перемен, которые произошли за время от детства моего отца до моего, кажется мне несправедливо забытым, я и написал этот рассказ.

Это лишь напоминание, что в повседневности наших жизней фантазии не меньше, чем в потрясениях будущего. И напоминание, что самое лучшее в нашей цивилизации непостижимо для обычных граждан. Чудо в том, что цивилизации так много, хотя так мало из нас цивилизованно.

В другом настроении я бы написал более ехидную историю. Но сейчас просто решил: пусть форма соответствует содержанию. Поэтому – сказка; старомодная и сентиментальная, напечатанная на электрической пишмашинке.

«Вера наших отцов»

Предисловие

Тут сомнений не было. Чтобы книга включала новые концепции и запретные темы, рассказы, которые трудно продать журналам масс-маркета, а в особенности – изолированным специализированным журналам из области фантастики, никак не обойтись без писателей, которые не боятся ступить во тьму. Филип К. Дик озарял свой ландшафт годами, проливая прожекторами своего воображения сияние на терру инкогниту потрясающих масштабов. Я просил Фила Дика – и я его получил. Рассказ, написанный о – и под влиянием (если возможно) – ЛСД. Далее следует – как и его превосходный нестандартный роман «Три стигмата Палмера Элдрича» – итог галлюциногенного путешествия.

Есть у Дика неприятная привычка расшатывать чужие теории. Например, мою – о ценности искусственных стимулов для творческого процесса. (Странно слышать это с моей стороны, ведь я и сам не могу писать без того, чтобы на заднем плане не гремела музыка. И неважно, Онеггер, или Tijuana Brass, или Арчи Шепп, или «Winchester Cathedral» от New Vaudeville Band. Главное – чтобы была.) Когда я был малость моложе и обходил все джазовые клубы Нью-Йорка как критик, как рецензент и как простой слушатель, я сдружился со многими музыкантами, которые божились, что без травы или спидов не войдут в нужный настрой. А потом, ширнувшись или улетев, они готовились к выступлению; далее следовало безумие. Я знавал балерин, которые курили, потому что не могли почувствовать «воздушное» ощущение без травы; психиатров, которые поддерживали свои привычки выписанными себе же наркотиками – привычки, выстроенные на иллюзии, будто дурь освобождает их разум для более проницательного анализа; художников, которые не слезали с кислоты и чье творчество под воздействием «расширяющих разум» веществ напоминает то, что вы чистили бы «Кометом», если бы нашли на дне детского бассейна. Моя теория, выработанная за годы наблюдения за теми, кто обманывает себя ради кайфа, была такова: творческий процесс идет живее всего, когда черпает чисто и незамутненно из тех кладезей, что существуют в разуме творцов. Филип К. Дик положил конец этой теории.

Его эксперименты с ЛСД и другими галлюциногенами, а также стимуляторами амфетаминового ряда порождают такие плоды, как рассказ, что вы сейчас прочитаете, – во всех смыслах «опасное видение». Напрашивается вопрос: можно ли судить о целом по таким редким исключениям, как творчество Фила Дика? Не претендую на знание ответа. Могу только предположить, что правильное употребление расширяющих сознание веществ способно открывать для творческого разума целые новые области. Области, что до сих пор были страной слепых.

Для протокола: Филип К. Дик учился в Университете Калифорнии, перепробовал разные работы, в том числе должности управляющего музыкальным магазином (он любитель Баха, Вагнера и Бадди Греко), копирайтера и ведущего передачи классической музыки на радиостанции KSMO в Сан-Матео, штат Калифорния. Среди его книг – «Солнечная лотерея», «Око небесное», «Распалась связь времен», «Симулякры», «Предпоследняя правда», «Сдвиг времени по-марсиански», «Доктор Бладмани», «В ожидании прошлого» и обладатель «Хьюго» 1963 года – «Человек в высоком замке». Плотного телосложения, бородатый и женатый, он при этом известный ловелас.

Сегодня он с нами в качестве сотрясателя теорий. И если в «Вере наших отцов» он хотя бы чуть-чуть не подточит ваше ощущение «реальности», проверьте пульс. Вдруг вы мертвы.

Вера наших отцов[93]

Филип К. Дик

На одной из ханойских улиц Чень столкнулся нос к носу с безногим калекой – уличным торговцем, катившим вперед на приземистой деревянной тележке и громко, пронзительно окликавшим каждого встречного. Прислушавшись к его воплям, Чень малость замедлил шаг, но не остановился: все его мысли, все внимание целиком занимали дела в Министерстве Культурного Наследия. Казалось, кроме него, во всем городе не осталось ни единой живой души, ни одного из бесчисленных велосипедов, мотороллеров и реактивных мотоциклов… не говоря о тележке безногого уличного лоточника.

Однако лоточник не унимался.

– Товарищ! – вновь крикнул он, ловко развернув тележку с моторчиком на гелиевой батарее и устремившись следом. – Товарищ, не проходи мимо! Взгляни: широчайший ассортимент травяных, проверенных временем целебных снадобий с благосклонными отзывами тысяч постоянных покупателей! Назови свой недуг, и я непременно тебе помогу!

– По счастью, никакими недугами я не страдаю, – приостановившись, ответил Чень.

«Кроме хронического недуга всех служащих Центрального Комитета – карьерного оппортунизма, неудержимого влечения испытывать на прочность врата к каждой из государственных должностей… включая мою», – мысленно добавил он.

– К примеру, я могу исцелить лучевую болезнь, – не прекращая погони, тянул нараспев лоточник. – Или, в случае надобности, увеличить половую удаль. Могу обратить вспять рост раковых опухолей – даже ужасающих меланом, называемых в просторечии «черным раком».

С этими словами калека поднял повыше лоток, уставленный шеренгами аптечных пузырьков, крохотных алюминиевых баночек и порошков в пластмассовых коробочках.

– Если соперник, – переведя дух, затянул он, – упорствует в попытках узурпировать твою хлебную чиновничью должность, могу предложить особую мазь, с виду неотличимую от кожного бальзама, но на деле являющуюся отчаянно действенным ядом. Учти, товарищ: цены мои вовсе не высоки. Мало этого, в знак особого уважения к столь почтенной персоне, как ты, я готов принять плату послевоенными инфляционными долларами, хваленой международной валютой, а на деле – бумагой, стоящей разве что самую малость дороже туалетной!

– Иди к дьяволу, – буркнул Чень, призывно махнув рукой пролетавшему мимо аэротакси.

Он уже опаздывал к началу первой из сегодняшних деловых встреч на целых три с половиной минуты, и всевозможное толстозадое начальство из Министерства – не говоря о его, Ченя, собственных подчиненных – сей факт непременно отметит. Отметит и возьмет на карандаш.

– Постой, товарищ, – негромко возразил лоточник, – ведь ты обязан у меня хоть что-нибудь купить.

– Это еще почему? – возмутился Чень.

– А потому, товарищ, что я – ветеран войны. И во время Последней Колоссальной Войны за Освобождение Народа бился на стороне Единого Народно-Демократического Фронта с проклятыми империалистами. И в битве за Сан-Франциско утратил ножные конечности. Таков закон, – торжествующе и вместе с тем лукаво объявил лоточник. – Отказывающиеся покупать товар, предлагаемый ветераном войны, рискуют попасть под крупный штраф, а может, даже в тюрьму… да еще и позору не оберешься.

Устало взмахнув рукой, Чень отпустил аэрокэб.

– Действительно, купить твой товар я обязан, – признал он, окинув взглядом скромный лоток с травяными снадобьями, и наугад указал пальцем на бумажный сверток в заднем ряду: – Давай вот это.

Лоточник расхохотался:

– Это, товарищ, сперматоцид. Для дамочек, по политическим резонам не имеющих права на пилюли. Тебе он, знаешь ли, вряд ли когда-нибудь пригодится, поскольку ты у нас определенно не дамочка, а джентльмен.

– Закон, – язвительно парировал Чень, – никого не обязывает приобретать у тебя что-то полезное. Достаточно самого факта покупки, и я возьму это.

Сунув руку за отворот подбитого ватой пальто, он извлек из кармана бумажник, едва ли не лопающийся от послевоенных инфляционных банкнот, коими ему, как государственному служащему, четырежды в неделю выплачивали жалованье.

Однако лоточник, не торопясь торжествовать победу, испытующе взглянул Ченю в глаза:

– Расскажи, что тебя беспокоит.

Не ожидавший столь бесцеремонного вторжения в личную жизнь – да еще со стороны лица частного, не из госслужащих, – Чень гневно поднял брови.

– Ладно, товарищ, как пожелаешь, – вздохнул торговец, видя его негодование. – Прошу прощения, не смею настаивать… однако как доктору, знахарю-травнику, мне надо бы знать о пациенте как можно больше.

Заметно посерьезневший, калека умолк, поджал тонкие губы, погрузился в раздумья.

– Телевизор подолгу смотришь? Как часто? – внезапно спросил он.

– Каждый вечер, кроме пятничных, – послушно ответил захваченный врасплох Чень. – По пятницам я хожу в клуб, осваиваю эзотерическое искусство укрощения быков при помощи аркана, завезенное к нам с побежденного Запада.

Так называемое «родео» было его единственной слабостью: иных поблажек Чень себе не позволял, посвящая все силы и время партийной работе.

Калека, подавшись вперед, выбрал небольшой сверток в дешевой серой бумаге.

– С тебя шестьдесят торговых[94], – подытожил он. – Гарантия полная. Не подействует, как обещано, – верни неиспользованный остаток и получишь обратно всю сумму целиком, до монетки.

– Как же именно это снадобье действует? – язвительно осведомился Чень.

– Дает отдых глазам, утомленным созерцанием бессмысленных чиновничьих монологов, – ответил лоточник. – И вообще успокаивает. Принимай сразу же перед тем, как тебе в очередной раз придется выслушивать скучные, длинные телевизионные проповеди, в которых…

Чень расплатился, забрал сверток и энергично зашагал дальше.

«Тьфу, пропасть! – подумал он на ходу. – Постановление, превратившее ветеранов войны в привилегированный класс, обернулось грабежом среди бела дня. Жируют на нас, молодых, без стеснения… стервятники проклятые!»

Вскоре Чень вошел в солидное, величавое здание Послевоенного Министерства Культурного Наследия и направился к собственному, по чину внушительному кабинету, чтобы поскорее приняться за работу, а серый бумажный сверток, совершенно забытый, так и остался лежать в кармане его пальто.

В кабинете уже дожидался дородный европеец средних лет, в гонконгском шелковом двубортном костюме-тройке оттенка кофе с молоком. Сопровождал незнакомого европейца не кто иной, как непосредственный начальник Ченя, Сыма Цзо-пинь.

– Господин Тун Чень, – заговорил Цзо-пинь на крайне скверном кантонском, как только Чень переступил порог, – познакомьтесь с господином Дариушем Петелем. Господину Петелю предстоит занять пост директора нового культурно-идеологического учреждения дидактического характера, открывающемся в Сан-Франциско, штат Калифорния, можно сказать, на днях. Господин Петель, – пояснил он, – всю свою жизнь посвятил народу, всю жизнь боролся со странами империалистического блока на ниве педагогики, отчего и назначен на столь высокую должность.

Чень с Петелем обменялись рукопожатиями.

– Чаю? – предложил Чень обоим, нажимая кнопку инфракрасной жаровни-хибати.

Секунда – и в изящном узорчатом керамическом чайнике японской работы закипела, запузырилась вода. Усевшись за стол, Чень обнаружил, что верная госпожа Цзи приготовила для него краткую справку о товарище Петеле – разумеется, с грифом «секретно» – и положила бумагу так, чтобы он сумел исподволь, не привлекая внимания посетителей, ознакомиться с содержанием.

– Наивысший Благодетель Народа знает товарища Петеля лично и всецело ему доверяет, – подчеркнул Цзо-пинь, – а такое случается нечасто. Вверенная товарищу Петелю школа в Сан-Фернандо займется якобы преподаванием и изучением заурядной даосской философии, но в действительности, разумеется, будет служить нам каналом общения с молодыми либералами и интеллектуалами западной части США. Многие из таковых до сих пор живы: по нашим оценкам, от Сан-Диего до Сакраменто их насчитывается не менее десяти тысяч. Школа примет две тысячи. Обучение для отобранных обязательно. Вам же в программе господина Петеля отводится крайне серьезная роль… э-э… к-хм… у вас чайник кипит.

– Благодарю вас, – пробормотал Чень, бросив в кипяток пакетик «Липтона».

– За содержание образовательных курсов, предлагаемых школой учащимся, – продолжил Цзо-пинь, – отвечает лично господин Петель, однако все экзаменационные работы, как это ни странно, будут передаваться сюда, в вашу канцелярию, для тщательного, беспристрастного изучения с точки зрения идеологии. Иными словами, вам, господин Чень, предстоит определять, кто из двух тысяч учащихся действительно благонадежен, кто принимает наши идеи искренне, а кто – нет.

– Минутку…

Поднявшись на ноги, Чень принялся церемонно разливать чай.

– Тут следует иметь в виду, – зарокотал Петель по-кантонски, с первых же слов продемонстрировав, что владеет сим благородным наречием еще хуже Цзо-пиня, – что, проиграв мировую войну, американская молодежь проявляет немалый талант к… лукавству.

Последнее слово оказалось английским, и Чень, не поняв его, вопросительно взглянул на начальника.

– То есть насквозь лжива, – объяснил Цзо-пинь.

– Вот именно, – подтвердил Петель. – На людях для виду сыплют верными лозунгами, но в глубине души считают их полной чушью. Экзаменационные работы данной группы будут весьма близки к работам искренних…

– Так вы хотите сказать, что мне предстоит заниматься проверкой экзаменационных работ двух тысяч учащихся? – не веря собственным ушам, возмутился Чень. – Это же само по себе тянет на полную занятость, а у меня даже на что-либо отдаленно похожее времени нет! Официальный критический анализ двух тысяч сочинений с отделением искренности от, как вы там выразились, «лукавства»…

Захлебнувшись от негодования, Чень решительно рассек воздух ребром ладони.

– Нет уж. В задницу такое счастье, – подытожил он, перейдя на английский.

Неожиданная грубость на западный манер заставила Цзо-пиня поморщиться.

– На это у вас имеются подчиненные, – напомнил он. – Вдобавок можете затребовать из кадрового резерва еще полдюжины человек. Финансирование нам в этом году увеличили, так что бюджет министерства выдержит. И помните: господин Петель избран на данный пост лично Наивысшим Благодетелем Народа.

Последняя фраза прозвучала угрожающе – слегка, самую малость, однако этого оказалось достаточно, чтобы привести разбушевавшегося Ченя в повиновение. Дабы подчеркнуть важность сказанного, Цзо-пинь отошел в дальний угол кабинета и остановился перед трехмерным портретом Наивысшего Благодетеля в полный рост. Спустя недолгое время его появление поблизости привело в действие лентопротяжный механизм, спрятанный за портретом, и Благодетель, чуть встрепенувшись, с до боли знакомыми интонациями произнес знакомый каждому с детства призыв:

– Сражайтесь за мир, дети мои! – с отеческой твердостью провозгласил он.

– Хм-м, – старательно сдерживая возмущение, промычал Чень.

Ладно. Пожалуй, с экзаменационными работами разберутся и вычислительные машины министерства. Схема «да – нет – возможно» применительно к оценке соответствия шаблонам идеологической корректности… да, вероятно, свести задачу к рутинной – дело несложное.

– Я, – заговорил Дариуш Петель, щелкнув замками невзрачного, старомодного пластмассового портфеля, – прихватил с собой некоторый материал и хотел бы, чтоб вы, господин Чень, рассмотрели его самым пристальным образом. Вот два экзаменационных сочинения, – пояснил он, вручив документы Ченю, и многозначительно переглянулся с Цзо-пинем. – Насколько мне известно, успешно справившись с данным поручением, вы будете назначены вице-советником министерства, а Его Величие Наивысший Благодетель Народа своей рукой вручит вам орден Кистера[95].

На этом и он, и Цзо-пинь настораживающе дружно, в унисон улыбнулись.

– Орден Кистера, – задумчиво повторил Чень.

Приняв экзаменационные сочинения, он начал неторопливо, с показным равнодушием листать страницы, но сердце в его груди трепетало так, точно вот-вот вырвется наружу.

– Почему именно эти? Вернее сказать, что в них особенного, сэр?

– Одно из них – работа искреннего сторонника передовых идей, лояльного, от и до проверенного члена Партии. Второе принадлежит перу юного «stilyagi», подозреваемого нами в тайном сочувствии мелкобуржуазной идеологии вконец разложившихся империалистов. Вам, сэр, предлагается определить, где чье.

«Вот спасибочки», – подумал Чень, однако, согласно кивнув, прочел заглавие первого из сочинений.

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ ДОКТРИН НАИВЫСШЕГО БЛАГОДЕТЕЛЯ

В ТВОРЧЕСТВЕ БАХА-АД-ДИНА ЗУХАЙРА,

АРАБСКОГО ПОЭТА XIII ВЕКА

Наскоро проглядев первые несколько страниц сочинения, Чень наткнулся на знакомое, запомнившееся с тех самых пор, как он выучился читать, четверостишие под названием «Смерть».

Пускай не раз с ним разминешься ты,

Сам выберет он время вашей встречи.

Несть в мире для него ни гор, ни бурных речек —

Лишь луг, где он, гуляя, рвет цветы.

– Впечатляюще, – заметил Чень. – Замечательные стихи.

– При помощи этого стихотворения, – откликнулся Петель, не сводя глаз с шевелящихся губ вновь перечитывающего древние строки Ченя, – он хочет указать на вековечную мудрость, явленную Наивысшим Благодетелем нам, ныне живущим: никто на свете ни от чего не застрахован, все мы смертны, а бессмертно только надличностное – общее исторически значимое дело. Как тому и следует быть. Согласны ли вы с ним – то есть с этим учеником? А может… – Многозначительная пауза. – Может, в действительности автор изощренно высмеивает наставления Наивысшего Благодетеля?

– Сначала я хотел бы ознакомиться со вторым сочинением, – уклончиво ответил Чень.

– Вся нужная информация у вас имеется. Решайте.

– Но я… но я никогда не размышлял об этих стихах в подобном ключе, – с запинкой, охваченный нешуточным раздражением, возразил Чень. – И кстати, это вовсе не Баха-ад-дин Зухайр. Стихи взяты из сказок «Тысячи и одной ночи»… однако написаны действительно в тринадцатом веке, тут автор прав.

Умолкнув, он наскоро перечитал текст, сопровождавший четверостишие. Дежурный, нисколько не воодушевляющий набор партийных штампов, перепевка на новый лад с колыбели знакомых лозунгов… Слепое чудовище империализма, безжалостно выкосившее и погасившее – смешанная метафора – все человеческие амбиции, козни антипартийной клики, окопавшейся на востоке Соединенных Штатов… казалось, автор работы нарочно старается ввергнуть читателя в беспросветную скуку, и в случае Ченя ему это вполне удалось. «Нужно бороться, упорно бороться, – призывал автор, – очистить от недобитков из Пентагона горы Катскилл, усмирить Теннесси, а главное, покончить с оплотом закоренелых реакционеров в сердце красных холмов Оклахомы»…

Чень тяжко вздохнул.

– На мой взгляд, – вмешался Цзо-пинь, – господину Ченю нужно предоставить возможность вникнуть в данный нелегкий вопрос не спеша, на досуге. Чень, разрешаю вам вечером взять обе работы домой, обдумать их у себя в кондоминиуме – словом, вынести обстоятельное, взвешенное суждение в свободное от службы время.

С этими словами начальник наполовину издевательски, наполовину заботливо склонил перед Ченем голову.

Ну что ж, насмешки насмешками, а с крючка он Ченя, можно сказать, снял, за что тот проникся к начальнику искренней благодарностью.

– Благодарю вас, – пробормотал Чень. – Позволить мне заняться новым, весьма вдохновляющим делом в свободное время… такое великодушие, несомненно, оценил бы по достоинству сам Микоян, доживи он до наших дней.

«Ублюдки, – мысленно обругал он начальника заодно с залетным европейцем Петелем. – Свалили на меня щекотливый вопрос, подбросили картошину с пылу с жару, а я изволь разбираться с ней в личное время! Похоже, компартия США переживает нелегкие дни: индоктринационные академии с обработкой славящихся ослиным упрямством и взбалмошностью юных янки уже не справляются, потому эту картошину и передавали из рук в руки, пока она не угодила ко мне. Вот спасибочки-то, вот спасибочки… провалиться бы вам обоим!»

Вечером в небольшом, но неплохо обставленном комкварте он сел за чтение второй из экзаменационных работ, за авторством некоей Марион Кульпер, и обнаружил, что у нее дело тоже не обошлось без стихов. Очевидно, экзамен держали слушатели спецкурса, посвященного поэзии… и на душе у Ченя сделалось гаже прежнего. Использование в политических целях поэзии – да и любого искусства вообще – претило ему всю жизнь, но дело, увы, есть дело. Устроившись поудобнее в особом, берегущем осанку, покойном кресле искусственной кожи, Чень раскурил громадной величины сигару, корону «Куэста-Рэй» – номер один на английском рынке, – и начал вчитываться в сочинение.

Мисс Кульпер выбрала для экзаменационной работы отрывок из Джона Драйдена, английского поэта семнадцатого столетия, заключительные строки известного стихотворения «Гимн в честь Святой Цецилии»:

…Но помните, в последний час

Не станет Музыки для нас:

Раздастся только рев трубы,

Покинут мертвецы гробы,

И не спасут живых мольбы[96].

«Ну да, отлично, отлично, дьявол тебя раздери, – с сарказмом подумал Чень. – Надо думать, сейчас нас начнут убеждать, будто Драйден предчувствовал падение капитализма? Будто для него тут и наступает „последний час“? Гос-с-споди…»

Потянувшись за сигарой, он обнаружил, что сигара погасла. Чтобы отыскать в карманах зажигалку, японскую, как и чайничек в кабинете, с кресла пришлось привстать…

– Туи-и-и-и-и-и!!! – пронзительно взвыл телевизор в дальнем углу гостиной.

«Ага, – кивнул Чень. – Еще немного, и к нам обратится Вождь, Наивысший Благодетель Народа, прямиком из Пекина, где проживает вот уже девяносто… или даже сто лет? Задница старая, как мы порой его…»

– Да расцветут в саду вашего духа десять тысяч цветов добровольно принятой каждым аскезы, – возгласил теледиктор.

Со стоном поднявшись на ноги, Чень отвесил экрану непременный ответный поклон: в каждом телеприемнике имелись следящие приспособления, исправно оповещавшие Нарпол, Народную Политическую Полицию, кланяется ли владелец, смотрит ли передачу.

Спустя еще миг на экране появилось отчетливое изображение – широкое, без единой морщинки, пышущее здоровьем лицо стодвадцатилетнего вождя Коммунистической Партии Востока, верховного правителя многих и многих…

«Чересчур многих… балабол клятый», – мысленно буркнул Чень, снова усевшись в покойное кресло искусственной кожи и развернувшись лицом к телеэкрану.

– Все мои мысли, все думы – только о вас, дети мои, – неторопливо, звучно заговорил Наивысший Благодетель. – Только о вас, а особенно – о господине Тун Чене из Ханоя, которому предстоит заняться крайне нелегким делом, делом духовного обогащения народов Демократического Востока, а также жителей Западного Побережья Америки. Подумаем же об этом благородном, самоотверженном молодом человеке и об ожидающих его трудах все вместе, сообща воздадим ему должное, пожелаем успеха, для этого я и решил посвятить господину Тун Ченю толику своего времени. Вы меня слушаете, господин Чень?

– Слушаю, Ваше Величие, – подтвердил Чень, прикидывая в уме шансы на то, чтобы Вождю Партии сегодня вечером пришло в голову вспомнить о нем.

Результаты раздумий внушали совершенно нетоварищеский скепсис. Неубедительно. Слишком невероятно. Скорее всего, передача транслируется только в его коммунальный комплекс – ну, самое большее, на весь город. Возможно, это вообще синхронная озвучка, сфабрикованная «Ханой ТВ, Инкорпорейтед». Однако передачу в любом случае полагалось смотреть. Смотреть, слушать… и проникаться. Так Чень и сделал – благо опыта ему было не занимать. Внешне изобразив пристальное внимание, замерев, подавшись вперед, мысленно он продолжал размышлять о двух экзаменационных работах. Какая же из них какая? Где заканчивается искренний энтузиазм, чистосердечное сочувствие делу Партии и где начинается откровенное пасквилянтство? Трудно сказать… потому, ясное дело, эту задачу и свалили на его шею.

Снова ощупав карманы в поисках зажигалки, Чень обнаружил в одном из них небольшой серый пакетик, купленный у уличного лоточника, ветерана войны.

«Провалиться бы тебе, – подумал он, вспомнив, во что обошлась покупка. – Такие деньги псу под хвост… а от чего это травяное снадобье помогает? Да ни от чего!»

Повертев сверток в руках, он обнаружил на оборотной стороне текст, отпечатанный мелким шрифтом. Ну-ну. Охваченный любопытством, Чень принялся с осторожностью разворачивать бумагу. Текст сразу привлек его интерес… на что, ясное дело, и был рассчитан.

Неудачи в партийной и личной жизни?

Боишься отстать от времени,

угодить в помойную яму истории, где…

Однако Чень, не обращая внимания на рекламные похвальбы, торопился добраться до сути, поскорее выяснить, что, собственно, приобрел.

Тем временем Наивысший Благодетель бубнил, бубнил, бубнил с экрана…

Табак. В пакетике оказался нюхательный табак. Бессчетное множество крохотных, черных, как порох, крупиц, источавших необычный, дразнящий нос аромат. Согласно надписи, смесь называлась «Княжеская Особая».

«Пахнет достойно», – решил Чень.

Студентом, учась в Пекинском университете, он, как и все вокруг, нюхал табак. Курение тогда временно запретили по причине вреда для здоровья, а потому увлечение нюхательным табаком – особенно «любовными» смесями, приготовлявшимися в Чунцине бог знает из чего, – охватило всех до единого. Может, и это – нечто подобное? Ароматическую отдушку в табак можно добавить любую, от цитрусовых эссенций до истолченного в порошок младенческого дерьма… по крайней мере, английская смесь под названием «Морской сухарь» явственно отдавала чем-то очень похожим и в итоге избавила Ченя от пристрастия к нюхательному табаку подчистую.

Под монотонную речь Наивысшего Благодетеля с телеэкрана Чень осторожно принюхался к порошку из пакетика и внимательно изучил перечень его достоинств. Если верить мелкому тексту, табак этот избавлял решительно от всех напастей, начиная с опозданий на службу и заканчивая влюбленностью в девицу с сомнительным политическим прошлым. Занятно, занятно. Конечно, на упаковках чего только не напишут, но…

Дверной звонок разразился пронзительно трелью.

Поднявшись, Чень подошел к двери и распахнул ее настежь. Кто к нему мог пожаловать, он понял сразу же и ничуть не ошибся. За порогом стоял Моу Куэй, комендант комплекса, – остроглазый, деловитый человек невысокого роста. Судя по нарукавной повязке и сверкающей сталью форменной каске, явился он вовсе не просто так.

– Товарищ партработник, господин Чень, ко мне поступил сигнал. Из телевизионного ведомства сообщают, что вы прервали просмотр телепередачи, увлекшись каким-то свертком… с сомнительным содержимым.

С этими словами Куэй извлек из портфеля папку-планшет и шариковую ручку.

– Две красные отметки, а вы будьте любезны сей же момент вернуться в кресло перед телеэкраном, принять удобную, непринужденную позу и выслушать Вождя со всем возможным вниманием. Сегодня вечером его слова обращены к вам, лично к вам, сэр.

– Это вряд ли, – невольно вырвалось у Ченя.

Куэй, моргнув, непонимающе приподнял брови:

– То есть?

– Вождь правит восемью миллиардами рядовых товарищей. С чего бы ему выделять меня среди них?

В сердце Ченя постепенно закипал гнев: своевременность комендантского выговора раздражала – словами не передать как.

– Но ведь я ясно, собственными ушами слышал, как Вождь упомянул ваше имя, – возразил Куэй.

Чень подошел к телевизору и прибавил громкость.

– А теперь он говорит о недочетах в работе партийной организации Народной Индии, и это меня не касается абсолютно.

– Все, что бы ни сказал Вождь, касается каждого! – Сделав пометку на бумаге в зажиме планшета, Моу Куэй церемонно склонил голову и развернулся кругом. – Кстати, сигнал, побудивший меня подняться сюда и отвратить вас от лености, исходил из Центрального Комитета. Очевидно, там придают вашему вниманию немалое значение, а потому я должен распорядиться: потрудитесь привести в действие контур автоматической записи телетрансляций и прослушать пропущенную часть речи Вождя, – бросил он на прощание.

Чень громко испустил газы и захлопнул дверь.

«Назад, к телевизору, – подумал он. – К экрану, на который все мы тратим драгоценные часы отдыха».

Вдобавок его внимания требовали два экзаменационных сочинения, что тоже отнюдь не прибавляло бодрости духа.

«И все это – в личное время, – с ожесточением напомнил себе Чень. – Да катитесь вы к дьяволу… шиш вам всем!»

Решительно подойдя к телевизору, он ткнул пальцем в клавишу выключателя. На панели немедленно заморгала красная лампочка, предупреждающая, что выключить приемник, избавиться от монотонного бормотания и лица на экране ему не позволено… да и не удастся, даже выдернув шнур из розетки.

«Обязательные к выслушиванию речи погубят, похоронят нас всех, – подумал Чень. – Эх, где же найти спасение от шумных словес, от лавины трескучих партийных лозунгов, сыплющихся на голову каждого с рождения и до смерти…»

Однако нюхать табак, слушая речь Вождя, никакими постановлениями Партии не запрещалось. Вскрыв серый сверточек, Чень умело, привычно вытряхнул на тыльную сторону левой ладони холмик мельчайшей черной пыльцы, поднес руку к носу и с силой вдохнул, втягивая табак как можно глубже, в самые гайморовы пазухи.

«Надо же… когда-то мы свято верили, будто гайморовы пазухи напрямую соединены с мозгом и потому щепотка табака воздействует непосредственно на кору больших полушарий…»

Вспомнив о старом студенческом суеверии, Чень улыбнулся, вновь опустился в кресло и устремил взгляд на телеэкран, на оживленно жестикулирующего оратора, до боли знакомого всем и каждому с детства.

Внезапно лицо на экране подернулось рябью, угасло. Следом за изображением пропал и звук. Взгляд Ченя оказался устремлен в пустоту, в вакуум: экран мерцал девственной белизной, из динамика доносилось лишь негромкое шипение.

«Забористый, мать его, табачок», – удивился Чень и жадно, гордо запрокинув голову, втянул второй ноздрей остаток черного порошка на тыльной части ладони. Казалось, ароматный табак, вновь защипавший гайморовы пазухи, обжег пламенем мозг, и…

Секунду-другую экран оставался пуст, а после на нем постепенно начало проступать, обретать яркость и четкость изображение… однако на экране появился вовсе не Вождь. Не Наивысший Благодетель Народа и, если уж строго держаться фактов, не человек вообще.

Перед Ченем предстал безжизненный механизм, уродливое нагромождение полупроводниковых схем, извивающихся псевдоподий и объективов. Едва Чень сумел разглядеть все это, венчавший конструкцию громкоговоритель разразился монотонной, жестяной агитационной речью.

«Что это? – не сводя глаз с экрана, подумал Чень. – Реальность? Нет, не может быть. Скорее галлюцинации. Видно, лоточник случайно наткнулся где-то на склад с психоделиками времен Войны за Освобождение и торгует ими вовсю, а я только что вынюхал дозу… причем немалую!»

Нетвердым шагом добравшись до видеофона, он набрал номер ближайшего к его дому отделения Нарпола.

– Я хотел бы доложить о торговце наркотиками, распространителе галлюциногенов, – сказал он в трубку.

– Имя, фамилия, адрес комкварта? – отрывисто, с казенной деловитостью спросил безликий полицейский чин.

Сообщив полицейскому все необходимое, Чень кое-как доплелся до кресла из искусственной кожи и снова увидел на телеэкране все тот же фантастический, нагонявший жуть морок.

«Убийственная штуковина, – в отчаянии подумал он. – Видимо, из препаратов куда мощнее, коварнее ЛСД, разработанных в Вашингтоне, округ Колумбия, или даже в Лондоне, которые враг так ловко подбросил в наши водохранилища. Я-то, дурак, радовался, думал, она облегчит выслушивание тягомотных речей Вождя… а дело обернулось гораздо худшим! Дребезжащее, грохочущее пламенной речью, вращающееся на вертлюге из стороны в сторону электронное чудище из металла с пластмассой – такого ужаса я и представить себе не мог. Если теперь придется любоваться им всю оставшуюся жизнь…»

Не прошло и десяти минут, как в двери комкварта постучался наряд из пары нарполовцев. К тому времени изображение ужасающего рукотворного механизма, без умолку, размахивая псевдоподиями, горланившего с телеэкрана, вновь постепенно, рывками, сменилось знакомым лицом Вождя. Охваченный дрожью, Чень впустил копов в квартиру и проводил к столу, где оставил пакетик с нюхательным табаком.

– Галлюциногенный токсин, – глухо пояснил он и прерывисто перевел дух: с появлением полицейских на сердце сделалось гораздо спокойнее. – Кратковременного действия. Поступающий в кровь непосредственно, через капилляры в слизистой носа. Готов рассказать, где взял его, у кого… словом, сообщить все подробности.

Полицейские, приготовив шариковые ручки, вопросительно уставились на него, а Вождь на экране телевизора в дальнем углу все это время бубнил, бубнил, продолжал бесконечную речь. Под точно такие же речи Тун Чень провел сотни, тысячи вечеров, но…

«Но больше им точно такими же не бывать – по крайней мере для меня, – подумал Чень. – Одна щепотка ядовитого дурмана перевернула вверх дном всю жизнь».

Может, на это они и рассчитывали?

«Они»…

Странно, но мысль эта, неожиданная для самого Ченя, почему-то казалась верной. На миг Чень засомневался, задумался, стоит ли посвящать полицейских в подробности, позволяющие разыскать уличного лоточника: дескать, столкнулся с торговцем случайно, а где – убей бог, не припомню… Однако тот самый перекресток он помнил, помнил прекрасно и с необъяснимой неохотой выложил все как есть.

– Спасибо, товарищ Чень, – поблагодарил его старший полицейского наряда, аккуратно собрав оставшийся – то есть почти весь – табак и спрятав сверточек в карман ладно сидящего, безукоризненно отутюженного мундира. – Это мы передадим на исследование при первой же возможности, – пообещал коп, – и незамедлительно сообщим о результатах – особенно если вам будет показано вмешательство медиков. Некоторые из старых, военного времени психоделиков в итоге приводят к смерти… о чем вы, несомненно, читали.

– Читал, – подтвердил Чень, – а как же.

Читал… и именно этого опасался больше всего.

– Ну что ж, удачи вам. Еще раз благодарим за сигнал.

С этим оба копа и отбыли восвояси. Похоже, происшествие нисколько их не удивило: должно быть, с подобными жалобами им приходилось сталкиваться по нескольку раз на дню.

Как ни удивительно, учитывая громоздкость и неповоротливость необъятной бюрократической машины, результаты анализа не заставили себя ждать. Видеофон зазвонил еще до того, как Вождь на телеэкране завершил речь.

– Это не галлюциноген, – обрадовал Ченя нарполовский лаборант.

– То есть? – озадаченный и, как ни странно, не испытавший никакого, ни малейшего облегчения, пролепетал Чень.

– Напротив, это фенотиазин. Препарат, как вам, несомненно, известно, антигаллюциногенный. Доза на грамм смеси, я бы сказал, лошадиная, но это не страшно. Максимум – снизит кровяное давление или подействует как снотворное. Видимо, из разграбленных фармацевтических захоронок военного времени, брошенных отступавшими варварами… словом, я бы на вашем месте не волновался.

Озадаченный сильнее прежнего, Чень необычайно медленно, точно во сне, повесил трубку, отошел к окну комкварта – к окну, открывавшему прекрасный вид на прочие высотные коммунальные здания Ханоя, – поразмыслить…

Звонок над входной дверью вновь разразился заливистой трелью.

Все так же, словно сомнамбула, Чень пересек устланную ковром гостиную и отворил дверь.

– Э-э… товарищ Чень? – заговорила девушка в рыжевато-коричневом дождевике и цветастом русском платке поверх необычайно длинных, черных, глянцевито блестящих волос, не переступая порога. – Тун Чень из Министерства Культурного На…

Машинально посторонившись, Чень впустил гостью в квартиру и затворил за ней дверь.

– Вы слушали мою видеофонную линию, – сказал он.

Конечно, то был выстрел наугад, но Чень, сам не зная почему, нисколько не сомневался: да, так оно и есть.

– Остаток табака… нарполовцы его не забрали? – взволнованно спросила гостья, оглядывая гостиную. – Надеюсь, нет… его в наше время так трудно достать…

– Нюхательный табак в наше время достать проще простого, – возразил Чень. – В отличие от фенотиазина. Полагаю, речь именно о нем?

Девушка подняла взгляд. В неярком свете луны ее глаза – огромные, карие – казались черными, точно пара углей. Не в пример нарполовским копам, уверенностью в себе она отнюдь не блистала. Скорее наоборот.

– Да, господин Чень… Прошу, расскажите: что именно вы увидели? Для нас это крайне важно… мы должны убедиться…

– А что, возможны варианты? – догадался Чень.

Глаза девушки потемнели, словно бездонный омут.

– Д-да, и даже очень. Это-то нас и смущает. На подобное мы не рассчитывали и теперь не понимаем, с чем столкнулись. Происходящее не укладывается ни в одну из гипотез. Каков ваш вариант? Чудовище из океанских глубин? Клыкастая скользкая тварь, форма жизни внеземного происхождения? Прошу вас, скажите… мы должны, должны разобраться! Что видели вы?

Дышала она прерывисто, с трудом, грудь девушки под рыжевато-коричневым дождевиком вздымалась и опадала, и Чень, завороженный ритмом неровного дыхания, с трудом отвел от нее взгляд.

– Машину, – ответил он. – Говорящую машину.

– О! – Девушка энергично, горячо закивала. – Да, понимаю: не имитация, не человекоподобный робот… электромеханическое существо, ни в чем не похожее на человека!

– Это точно, на человека оно не походило нисколько, – подтвердил Чень.

И даже говорить, как человек, не пыталось…

– И вам известно, что это не галлюцинация?

– Я официально извещен, что нюхнул фенотиазина, и больше ничего определенного не знаю.

Говорить он старался как можно меньше: ему хотелось вовсе не болтать, а послушать. Послушать, что скажет нежданная гостья.

– Но, господин Чень… – Девушка прерывисто перевела дух. – Господин Чень, если это не галлюцинация, то что же? Что тогда остается? Так называемое «надсознание»?

Вместо ответа Чень отвернулся от гостьи и, будто не замечая ее присутствия, принялся лениво листать экзаменационные сочинения. Ну-ка, что у нее еще найдется в запасе?

От девушки, шагнувшей к нему, остановившейся за плечом, веяло весенним дождем, свежестью, волнением. Казалось, в ней прекрасно все – и внешность, и запахи, и манера разговора, так не похожая на наборы суровых, заскорузлых речевых шаблонов из телепередач, набивших оскомину еще в младенчестве…

– Некоторые из тех, кто принимает стелазин… а вам, господин Чень, именно он, стелазин, и достался, – с хрипотцой зашептала она, – видят одно, некоторые – другое. Однако число вариантов не бесконечно: все эти мороки делятся на определенные разновидности. Кое-кто видит ту же машину, что и вы; мы зовем ее Железякой. Кое-кому является подводное чудище, по-нашему – Большерот. Есть еще Птица, и Ползучий Шланг, и… – Осекшись, девушка махнула рукой и перевела дух. – Но это неважно. Все эти вариации вам почти ничего не объяснят. И нам не объясняют практически ничего. Суть, господин Чень, такова: после того, что вы испытали, мы приглашаем вас присоединиться к нашему обществу. К группе видящих то же, что видели вы, к Красным. Мы хотим выяснить, что все это значит в действительности, и…

Сделав паузу, гостья щелкнула тонкими, гладкими, точно воск, суженными к кончикам пальцами.

– Дело ведь наверняка не только в этих явлениях!

Слова ее прозвучали до трогательного наивно, и настороженность Ченя слегка утратила силу.

– Что видите вы? Вы лично? – спросил он.

– Я из группы Желтых. То есть вижу… бурю. Оглушительно завывающий, безжалостный смерч, сметающий все на своем пути, крушащий жилые комплексы, выстроенные на века. По-нашему, «Сокрушителя», – с блеклой улыбкой пояснила девушка. – Групп у нас, господин Чень, общим счетом двенадцать. Двенадцать абсолютно разных взглядов на одни и те же телевизионные выступления Вождя, кем он ни окажись… под одними и теми же производными фенотиазина.

Улыбнувшись чуть шире, незнакомка подняла взгляд, призывно, даже доверчиво взмахнула длинными – вероятно, искусственно надставленными – ресницами, будто не сомневаясь, что Чень посвящен в некую тайну либо может чем-то помочь.

– Мне следовало бы взять вас под гражданский арест, – заметил Чень.

– Но мы не нарушаем никаких законов. Мы изучили советскую юриспруденцию, прежде чем… подыскивать тех, кто станет распространять стелазин. Запас у нас невелик, а потому получателей приходится выбирать крайне тщательно. Вы показались нам превосходной кандидатурой: видный, целеустремленный молодой карьерист из послевоенного поколения, идущий на взлет… Кстати, что это? – внезапно заинтересовалась нежданная гостья, выхватив из рук Ченя экзаменационные сочинения. – Вам поручили политвычитку?

– «Политвычитку»? – переспросил Чень. Такое выражение он слышал впервые.

– Изучение чего-либо сказанного или написанного на предмет соответствия текущему общепартийному мировоззрению, – вновь улыбнувшись, пояснила девушка. – В ваших кругах это, кажется, называют попросту «читкой». Подниметесь на ступень выше, сравняетесь с господином Цзо-пинем, не раз это слово услышите… а уж если догоните господина Петеля – тем более, – посерьезнев, добавила она. – К вашему сведению, господин Чень, Петель – особа высокого, очень высокого положения. Никакой идеологической школы в Сан-Фернандо не существует, а эти экзаменационные работы – липа, сфабрикованная специально для вас. Для всестороннего анализа вашей идеологической благонадежности. Вам уже удалось отличить правоверную работу от еретической? – Тут ее голос зазвучал насмешливо, на грани злорадства, в глазах словно бы заплясали проказливые чертенята. – Ошибетесь с выбором, и ваша расцветающая карьера навеки застрянет на полпути. Выберете верно, и…

– А вам известно, какая из них какая? – оборвал гостью Чень.

– Да, – со всей серьезностью кивнув, подтвердила она. – Все разговоры в личном кабинете господина Цзо-пиня мы слушаем тоже и внимательно выслушали его беседу с господином Петелем… вернее, вовсе не Петелем, а Джаддом Крейном, генеральным инспектором Нарпола. Возможно, вы о нем слышали: в девяносто восьмом, на Цюрихском процессе по делу главных военных преступников, он был старшим помощником Генерального прокурора, Ворлавского.

– П-понятно, – с трудом выдавил Чень.

Действительно, это многое объясняло.

– Меня зовут Таня Ли, – представилась гостья.

Чень молча кивнул. Ошеломлен он был так, что на время утратил не только дар речи, но и способность пораскинуть мозгами.

– Официально я – всего-навсего младшая канцеляристка из вашего министерства, – продолжила госпожа Ли, – однако вам со мной, кажется, сталкиваться не доводилось. Мы стараемся занимать и удерживать за собой любые должности – чем выше, тем лучше. Например, мой начальник…

– А стоит ли рассказывать обо всем этом здесь и сейчас? – перебил ее Чень, кивнув в сторону включенного телевизора. – Разве наш разговор не слушают?

– Мы глушим… забиваем помехами трансляцию аудио– и видеоматериалов из этого здания. На поиски глушилки уйдет почти час, а значит, еще пятнадцать минут можно разговаривать без опаски, – успокоила его Таня Ли, сверившись с крохотными часиками на тонком, изящном запястье.

– Тогда скажите, какое из сочинений идеологически безупречно.

– Вас только это сейчас и волнует? Серьезно?

– А о чем мне, по-вашему, еще волноваться?

– А вы, господин Чень, не понимаете? Теперь вам известно кое-что новое. Наш Вождь – вовсе не Вождь, а некто совсем другой, но кто – неизвестно. Пока неизвестно. При всем уважении, господин Чень, скажите: приходило ли вам когда-нибудь в голову отдать на исследование воду, которую вы пьете? Знаю, знаю, на вид – паранойя чистой, простите за каламбур, воды, но все же?

– Нет. Разумеется, нет, – ответил Чень, прекрасно понимая, что она скажет дальше.

– Наши анализы, – резко, энергично заговорила госпожа Ли, – показывают наличие в ней галлюциногенов. Так было, есть и будет. Не тех, что использовались в войну, не дезориентирующих, а синтетический алкалоид сродни производным спорыньи под названием «Датрокс-три». Эту воду вы пьете здесь, дома, как только проснетесь, и в ресторанах, и в гостях у знакомых, и в министерстве, на службе: в водопроводные трубы ее подают из одного, общего для всех источника.

С каждым словом голос девушки звучал все суровее, яростнее.

– Допустим, с этой проблемой мы разобрались, как только ее обнаружили: достаточная доза фенотиазина нейтрализует галлюциноген. Однако реальность подкинула нам неприятный, противоречащий всякой логике сюрприз, вариативность подлинных впечатлений. Казалось бы, варьироваться от человека к человеку следует галлюцинациям, а реальность должна быть единой для всех и каждого, а тут… все наоборот, наизнанку. Нам даже не удается выстроить гипотезу, хоть сколько-нибудь убедительно объясняющую такой поворот – а мы, Господь тому свидетель, старались изо всех сил. Двенадцать взаимоисключающих галлюцинаторных образов – явление вполне понятное, но двенадцать различных реальностей, тогда как галлюцинация – одна на всех…

Умолкнув, госпожа Ли наморщила лоб и наскоро перелистала экзаменационные сочинения.

– Идеологически безупречно вот это, с арабским четверостишием, – обнажив в улыбке ровные, белые, потрясающей красоты зубы, констатировала она. – Выберете его – заслужите доверие и повышение в должности. Подниметесь на новую ступеньку в иерархии партийного чиновничества. Видите, какую прибыль приносят утренние инвестиции? Карьерный взлет вам обеспечен… по крайней мере, на ближайшее будущее, а кем? Нами.

– Я вам не верю, – откликнулся Чень.

Инстинктивная осмотрительность, осторожность, развитая на протяжении жизни среди безжалостных политиканов из Ханойского городского комитета КП Востока до необычайной остроты, не оставляла его никогда. Способов расправы с соперниками в среде партийных бонз имелось без счета: некоторыми Чень успешно пользовался сам, некоторые испытал на собственной шкуре, а сколько всякого повидал со стороны… Кто поручится, что сейчас на нем не пробуют нечто новенькое, незнакомое? К подобным вещам следует быть готовым в любую минуту.

– Сегодня в вечерней речи Вождь говорил о вас. Отличил вас, – напомнила госпожа Ли. – Вам это странным не кажется? Не кого-нибудь – вас, мелкого госаппаратчика из скромного министерства…

– Признаться, да, – согласился Чень. – Да. Действительно, странно.

– А между тем ничего странного тут нет. Его Величие исподволь пестует избранных, готовит новые кадры из молодежи, послевоенного поколения, надеясь вдохнуть в заскорузлую, чахнущую на корню организацию из высокопоставленного старичья, оседлавшего мелкую партийную сошку, новую жизнь. Другими словами, Его Величие остановил выбор на вас по той же причине, что и мы: построенная с умом карьера приведет вас к самому верху. Как минимум на некоторое время… насколько мы можем судить. Вот так-то, господин Чень.

«То есть, – подумал Чень, – в меня верят практически все вокруг. Практически все, кроме меня самого. Лично я после пережитого сегодня, после щепотки антигаллюцинаторного снадобья, не уверен ни в чем».

Действительно, увиденное, противоречившее всему, в чем он ни секунды не сомневался с самого детства, потрясло его до глубины души. Тем не менее в эту минуту Чень, понемногу приходивший в себя, опомнился окончательно. Шагнув к видеофону, он снял с аппарата трубку и начал во второй раз за вечер набирать номер ханойского управления Народной Полиции.

– Выдать меня властям, конечно, не самое, но второе из худших возможных решений, – заметила госпожа Ли. – Я попросту заявлю, что вы затащили меня к себе с целью подкупа, решив, будто мне, служащей министерства, известен ответ на задачу о двух экзаменационных работах.

– Ну, а какое же из возможных решений самое худшее? – полюбопытствовал Чень.

– Больше не принимать фенотиазин, – спокойно, как ни в чем не бывало отвечала госпожа Ли.

«Не понимаю… что со мной происходит? – задумался Тун Чень, опустив трубку на рычаги. – Две силы: Партия и Его Величие, с одной стороны, эта девица, якобы представляющая некую группу, – с другой. Первая стремится как можно выше поднять меня в партийной иерархии, вторая… да, а чего, собственно, добивается Таня Ли? Что кроется за ее словами, под оболочкой едва ли не банального презрения к Партии, Вождю, моральному кодексу Единого Народно-Демократического Фронта? Что требуется ей от меня?»

– Выходит, вы – антипартийная оппозиция? – осведомился он вслух.

– Нет.

– Но…

Запнувшись, Чень озадаченно развел руками, смерил гостью изумленным взглядом, однако Таня Ли выдержала его взгляд, даже бровью не поведя.

– Но третьего ведь не дано. Есть Партия, и есть антипартийные силы. Вы организованы, регулярно встречаетесь… Что вы намерены делать? Совать палки в колеса правительства? Как предательски настроенные студенты американских колледжей во время Вьетнамской войны, останавливавшие воинские эшелоны в знак несогласия с…

– Там дело было вовсе не так, – устало возразила госпожа Ли, – ну да ладно. Не в этом суть. Мы просто хотим точно выяснить, кто возглавляет нас. Для этого нужно обзавестись своим человеком из молодых, идущих в гору партийных идеологов, которого теоретически могут пригласить на личную встречу с Вождем… Понимаете? – Едва не сорвавшись на крик, она взглянула на ручные часики: пятнадцать минут подходили к концу, и ей, очевидно, не терпелось убраться восвояси. – Как вам известно, Вождя видели – то есть видели собственными глазами – очень и очень немногие.

– Возраст, – пояснил Чень. – С годами Вождь все чаще и чаще предпочитает уединение.

– Так вот, – продолжала госпожа Ли, – мы надеемся, что, выдержав липовое испытание, – а с моей помощью это не составит труда, – вы будете приглашены на одну из холостяцких пирушек, время от времени устраиваемых Вождем, о чем, естественно, не пишут в газетах. Теперь-то вам ясно? – В голосе девушки зазвучали резкие, визгливые нотки отчаяния. – Тогда мы и выясним правду. Прибыв туда под действием антигаллюцинаторного препарата, вам удастся увидеть его таким, как есть…

– На чем и закончится моя карьера в госаппарате, если не жизнь, – размышляя вслух, подытожил Чень.

– Не забывайте: вы кое-чем нам обязаны! – мертвенно побледнев, прорычала Таня Ли. – Не подскажи я, какую из экзаменационных работ нужно выбрать, вы наверняка выбрали бы неверно, и с вашей драгоценной карьерой в госаппарате произошло бы в точности то же самое! Вы бы не выдержали испытания – проверки, о которой даже не подозревали!

– Ну, это еще как сказать, – мягко заметил Чень. – Пятьдесят на пятьдесят… шансы и без вас были не так уж плохи.

Таня Ли яростно замотала головой:

– Ничего подобного! В «крамольное» сочинение вставлена уйма партийного жаргона: обе работы нарочно составлены так, чтобы запутать, подловить вас! Чтобы вы не прошли проверку!

Изрядно растерявшись, Чень просмотрел обе работы еще раз. Не ошибается ли она? Скорее всего, нет. Зная нравы партийных функционеров вообще и натуру Цзо-пиня, в это нетрудно поверить…

Казалось, внезапно навалившаяся усталость пополам с унынием вот-вот свалит его с ног.

– Одним словом, – помолчав, заговорил он, – вам хочется повязать меня обычным «ты – мне, я – тебе». Да, вы кое в чем мне помогли, подсказали верный, ну, или якобы верный ответ на подкинутую партийным начальством задачку… однако я свое уже получил, не так ли? Что мне мешает попросту, без затей, спустить вас с лестницы? Зачем еще что-либо делать, черт побери?

Голос его звучал ровно, бесцветно, как всегда: в партийных кругах вообще не слишком щедры на эмоции.

– По мере подъема наверх вам предстоит немало новых проверок. О них мы позаботимся тоже, – заметила госпожа Ли.

Очевидно, предвидевшая нечто подобное со стороны Ченя, держалась она спокойно, ничего не боясь.

– Сколько у меня времени на размышления? – спросил Чень.

– Мне пора уходить. Думайте, мы вас не торопим: приглашение к Вождю на виллу над рекой Янцзы вы получите не раньше, чем через неделю, а то и через месяц.

Направившись к выходу, Таня Ли распахнула дверь, но на пороге остановилась.

– Ну, а новых негласных проверок можете не опасаться. Мы будем на связи и верные ответы вам предоставим, так что с кем-то из нас вы еще встретитесь, но, скорее всего, не со мной. Скорее всего, вам продаст их у выхода из министерства тот самый инвалид, ветеран войны, – с мимолетной, тут же угасшей, словно пламя свечи на ветру, улыбкой добавила она. – Но в один прекрасный день вы – разумеется, совершенно неожиданно – получите весьма внушительное, предельно официальное приглашение на виллу Вождя, а отправляясь в гости, примете для успокоения нервов убойную дозу стелазина… возможно, последнюю дозу из наших скудных запасов. Всего хорошего!

Шагнув через порог, госпожа Ли затворила за собой дверь.

«Бог ты мой, – подумал Чень, – да ведь теперь у них есть все возможности для шантажа! Причем на это она даже не намекнула: в свете их затей шантаж – мелочь, не стоящая упоминания».

Шантаж… а собственно, что он такого сделал? О покупке наркотика, оказавшегося фенотиазином, Нарпол уже извещен…

«Так, значит, в Нарполе уже все знают, – осенило его. – Знают и наблюдают за мной, держат ухо востро. Конечно, никаких писаных законов я не нарушил, но… но следить они будут, это как пить дать».

Впрочем, Нарпол в любом случае следит за ним постоянно. Вспомнив об этом, Чень слегка успокоился. К постоянной слежке он с годами привык, как и все остальные.

«А еще мне удастся увидеть Наивысшего Благодетеля Народа таким, каков он есть, – напомнил Чень себе самому. – Чего, весьма вероятно, не удавалось еще никому. Кем-то он окажется? Которой из разновидностей „негаллюцинаций“… кстати, совершенно мне незнакомых? Что, если эта встреча перевернет с ног на голову всю мою жизнь, погубит меня безвозвратно? Как я смогу целый вечер держать себя в руках, увидев что-нибудь вроде той штуки на телеэкране? „Сокрушителя“, „Железяку“, „Птицу“, „Ползучий Шланг“, „Большерота“… или что-нибудь еще более страшное?»

Поразмыслив, что могут представлять собой другие видения, он вскоре бросил гадать: во-первых, непродуктивно, а во-вторых, слишком уж пугающе.

На следующее утро господин Цзо-пинь с господином Дариушем Петелем – спокойные, но словно бы что-то предвкушающие – вновь встретили Ченя в его кабинете. Чень, не говоря ни слова, вручил им одну из двух «экзаменационных работ», идеологически безукоризненную, с коротким, однако разящим в самое сердце арабским стихотворением.

– Вот эта работа, – сдержанно объявил он, – принадлежит верному члену либо кандидату в члены Партии. А эта – реакционерский хлам! – С этими словами Чень в гневе швырнул на стол оставшиеся страницы. – Несмотря на кажущуюся…

– Прекрасно, господин Чень, – оборвал его Петель. – Анализировать все отклонения до единого ни к чему. Ваш вердикт верен. Вы слышали, как отзывался о вас Вождь во вчерашнем вечернем выступлении по телевидению?

– Еще бы, – подтвердил Чень.

– В таком случае вы, несомненно, догадываетесь, как много значат предпринимаемые нами усилия, – продолжил Петель. – Вдобавок вы приглянулись Вождю, это яснее ясного. Говоря откровенно, он даже связался со мной по вашему поводу.

Открыв пухлый портфель, он принялся рыться внутри.

– Куда же я, черт возьми, его сунул? Как бы там ни было…

В ответ на вопросительный взгляд Петеля Цзо-пинь едва заметно кивнул.

– Как бы там ни было, Его Величие хотел бы видеть вас у себя за ужином, на ранчо у берега Янцзы, вечером ближайшего четверга. Госпожа Флетчер особенно ценит…

– «Госпожа Флетчер»? – переспросил Чень. – А кто такая госпожа Флетчер?

– Супруга Наивысшего Благодетеля, – сухо, выдержав паузу, пояснил Цзо-пинь. – А самого его, о чем вы, разумеется, прежде не слышали, зовут Томасом Флетчером.

– Он европеец, – добавил Петель. – Начинал в Коммунистической Партии Новой Зеландии, участвовал в нелегкой революционной борьбе новозеландского народа… Нет, в строгом смысле слова данные сведения секретными не являются, но, с другой стороны, на каждом углу о них не шумят.

Призадумавшись, он принялся машинально перебирать по звенышку часовую цепочку.

– Пожалуй, вам лучше об этом забыть, – посоветовал он. – Конечно, встретившись с ним лично, увидев его собственными глазами, вы сразу поймете все. Догадаетесь, что он евр. Такой же евр, как и я, и многие наши однопартийцы.

– С верностью Вождю и Партии расовое происхождение не связано абсолютно, – заметил Цзо-пинь, – и господин Петель – наглядный тому пример.

«Но ведь на телеэкранах Его Величие совершенно не похож на уроженца Запада», – опешив, подумал Чень.

– А в выступлениях по телевидению, – начал он, – наш Вождь…

– Транслируемое на экраны изображение, – пронзив Ченя осуждающим взглядом, вмешался Цзо-пинь, – подвергается множеству самых разных, весьма искусных изменений. По идеологическим соображениям. Большинству персон, облеченных высоким доверием, это известно.

«Значит, в этом все сходятся, – подумал Чень. – То, что нам показывают каждый вечер, нереально… Вопрос: насколько? Отчасти или… или целиком?»

– Я буду готов, – серьезно, строго сказал он.

«Только вот незадача: те, кого представляет Таня Ли, вряд ли готовы к тому, что меня пригласят к Вождю так быстро. Как быть с антигаллюциногеном? Сумеют они передать мне фенотиазин или нет? Скорее всего, не успеют: времени слишком мало».

Странно, однако все эти мысли внушали нешуточное облегчение. Отправившись к Его Величию, он сможет увидеть Вождя в человеческом облике, точно таким же, каким все до единого – и сам Чень в том числе – привыкли видеть его на телеэкранах. Затем его ждет весьма воодушевляющий дружеский ужин в компании некоторых из самых влиятельных партийных деятелей Азии, и…

«Словом, без фенотиазина я как-нибудь обойдусь», – решил он.

На сердце сделалось легко, спокойно.

– Ну вот, наконец-то, – внезапно проворчал Петель, вынимая из портфеля белый конверт. – Ваш пригласительный билет. На виллу Вождя вас доставят ракетой Китайских Народных Авиалиний к утру четверга, и к вечеру референт по протоколу объяснит вам, как требуется держаться. Одеться следует официально: фрачная пара, белая «бабочка», но атмосфера за столом будет сердечной. Великое множество тостов, и… Самому мне довелось побывать на таких холостяцких застольях дважды, а вот господин Цзо-пинь такой чести пока не удостоился, – с вялой усмешкой добавил он. – Но, как говорится… точнее, как выразился Бен Франклин, терпенье и труд все перетрут.

– На мой взгляд, господин Чень удостоился данной чести несколько преждевременно, – философски, пожав плечами, заметил Цзо-пинь, – но ведь моим мнением, как обычно, никто не поинтересовался.

– Вот что запомните накрепко, – продолжил Петель, обращаясь к Ченю. – Возможно, увидев Его Величие собственными глазами, вы будете некоторым образом разочарованы. В таком случае позаботьтесь следить за собой: ваших чувств никто – никто! – не должен заметить. Да, мы с детства склонны, приучены видеть в нем более чем человека, но за столом… – Слегка замявшись, Петель развел руками. – За столом от его величия не остается ничего, кроме вилообразной редьки с причудливо вырезанной головой, как выражался Том Карлейль. Впрочем, кто из нас в этом смысле безгрешен? Вот и Вождь под стать среднему человеку порой позволяет себе орально-агрессивное либо орально-пассивное поведение: может, к примеру, рассказать анекдот, выходящий за рамки приличий, или перебрать с выпивкой… Положа руку на сердце, никто никогда не знает заранее, чем обернется ужин, но, как правило, подобные ужины завершаются не ранее следующего утра, ближе к полудню. По данной причине настоятельно рекомендую не отказываться от дозы амфетаминов, предложенной референтом по протоколу.

– Вот как? – удивился Чень.

Да уж, новость так новость! Любопытно…

– Для пущей выносливости. И чтобы выпивку уравновесить. Его Величие изумительно стоек: зачастую все прочие – в лежку, а он еще на ногах и рвется в бой.

– Выдающийся, выдающийся человек, – вклинился в разговор Цзо-пинь. – По-моему, его… э-э… слабости только демонстрируют, что Его Величие – замечательный малый. Развитый всесторонне, как идеальный человек Ренессанса! Как, например, Лоренцо де Медичи!

– Действительно, сходство налицо, – согласился Петель, буравя Ченя таким пристальным взглядом, что тот вновь вспомнил о страхах вчерашнего вечера.

«Уж не заманивают ли меня в одну ловушку за другой? – невольно задумался он. – Эта девица… может, на самом деле она служит в Нарполе, прощупывает меня на предмет нелояльности, скрытых антипартийных настроений? Пожалуй, надо бы позаботиться, чтоб тот безногий уличный торговец травяными снадобьями не перехватил меня на выходе из министерства. И домой, в комкварт, вернуться совершенно другой дорогой».

Удача оказалась на его стороне. Встречи с безногим лоточником удалось избежать – и в тот день, и на следующий, и так до самого четверга.

С утра в четверг лоточник, стремительно выкатив из-за припаркованного у обочины грузовика, преградил Ченю путь.

– Лекарство мое как? Помогло? – осведомился он. – Вот, а я что говорил! Рецепт проверенный, времен империи Сун. У меня все без обмана.

– Позволь пройти, – буркнул Чень.

– На вопрос ответь, будь так добр.

Тон калеки оказался ничуть не похож на привычный скулеж уличного торговца, орудующего на грани законности. Прозвучавшие «громко и четко», как выражались в марионеточных империалистических войсках давнего прошлого, слова ветерана пробирали до самых печенок, до мурашек по коже.

– Я знаю, что ты всучил мне, – негромко ответил Чень. – Знаю, и с меня хватит. Понадобится, в аптеке куплю. Всего хорошего.

Кивнув лоточнику, он двинулся дальше, но тележка с безногим пассажиром тронулась следом.

– Я от госпожи Ли, – во весь голос сообщил лоточник.

– Хм-м-м, – промычал Чень, машинально ускоряя шаг и замахав рукой приближающемуся аэрокэбу.

– Нынче вечером тебя ждет холостяцкая вечеринка на вилле у берега Янцзы, – пропыхтел лоточник, изо всех сил стараясь не отставать, и с мольбой в глазах протянул Ченю бумажный конвертик. – Возьми же снадобье, живей! Товарищ Чень, дорогой, ради себя самого, ради всех нас! Мы должны выяснить, с чем столкнулись! Бог ты мой, может, это создание вовсе не с Терры – вот что самое страшное! Пойми ты, Чень, пожалуйста, пойми! Что значит твоя карьера в сравнении с таким поворотом? Не сможем узнать кто…

Аэрокэб с мягким стуком приземлился на мостовую и распахнул дверцы. Чень устремился внутрь.

Брошенный ему вслед конвертик перелетел порог и соскользнул внутрь, в салон, на пол, мокрый после прошедшего дождя.

– Пожалуйста, – сбавив тон, повторил лоточник. – Ни гроша не возьму. Подарок. За счет заведения. Только возьми и воспользуйся перед началом гулянки. А амфетамины принимать воздержись. Таламические стимуляторы сочетать с адреналовыми супрессантами вроде фенотиазина противопоказано, так как…

Дверца кэба захлопнулась, и Чень мешком осел на сиденье.

– Куда едем, товарищ? – спросил электромеханический робот-водитель.

Чень назвал роботу идентификационный номер собственного комкварта.

– Этот полоумный лоточник ухитрился намусорить своим сомнительным товаром в чистом салоне, – посетовал робот. – Взгляните, он лежит прямо у вас под ногами.

Опустив взгляд, Чень пригляделся к конверту. С виду – конверт как конверт, самый обыкновенный…

«Наверное, так вот наркота людей и цепляет, – подумал Чень. – Не успел оглянуться – уже на крючке».

К снадобью, как и прежде, прилагалась обертка с текстом, только на сей раз текст оказался написанным от руки. Женским почерком… почерком госпожи Ли.

Внезапность необычайная, но, хвала Небесам, события не застали нас врасплох. Где вы пропадали во вторник и в среду? Как бы там ни было, вот все, что необходимо. Желаем удачи! Меня искать не нужно: ближе к концу недели разыщу вас сама.

Записку Чень сжег в дверной пепельнице кэба, но темный порошок бережно спрятал в карман.

«Выходит, нас пичкают галлюциногенами, – подумал он. – Каждый день, год за годом, десятилетие за десятилетием… и не в военное – в мирное время! Не во вражеском лагере, на собственной же земле! Ублюдки… одно слово, ублюдки! Пожалуй, снадобьем нужно воспользоваться. Выяснить, кто он такой, что собой представляет, и сообщить Тане с товарищами. Да, так и сделаю».

Принять решение не в последнюю очередь помогло разыгравшееся любопытство.

Скверное чувство, конечно. Небезопасное. Скольким – особенно в партийных кругах – излишнее любопытство стоило карьеры…

Разумеется, Чень об этом обстоятельстве помнил прекрасно, однако в данный момент любопытство вцепилось в него мертвой хваткой. Протянет ли оно до вечера, до тех пор, когда настанет время зарядить темным порошком ноздри? Об этом оставалось только гадать.

Ладно. Время покажет. Ответит и на этот вопрос, и на все остальные.

«Мы – лишь цветы, цветы на бескрайнем лугу под его ногами, как выразился создатель тех арабских стихов, – подумал Чень. – Как там еще было…»

Увы, других строчек четверостишия вспомнить не удалось.

Что ж, бог с ними. Возможно, и к лучшему.

Рослый, внушительного сложения, очевидно отставной профессиональный борец, японец по имени Кимо Окубара, исполнявший на вилле обязанности референта по протоколу, встретил Ченя неласково и продолжал взирать на гостя с глубочайшей неприязнью даже после того, как Чень предъявил пригласительный билет с золотым тиснением и сумел успешно доказать, что он – действительно он.

– Не понимаю, зачем вас сюда принесло, – проворчал Окубара. – Сидели бы дома, по телевизору все посмотрели… Кто бы тут по вам заскучал? Жили мы как-то до этой минуты без вас и дальше прекрасно бы прожили.

– Телевизор я и так смотрю каждый вечер, – сдержанно ответил Чень.

Тем более что гулянки в узком кругу по телевизору, как правило, не показывают: зрелище чересчур грубое. Чересчур.

Подручные Окубары дважды обыскали Ченя, не забыв проверить на предмет припрятанного оружия даже задний проход, после чего вернули ему одежду. Однако фенотиазин они не нашли. Почему? Потому что фенотиазин он уже употребил по назначению. Как известно, действие подобных препаратов продолжается около четырех часов, а этого более чем достаточно. Вдобавок доза, как и предупреждала Таня, оказалась изрядной: движения сделались вялыми, неуклюжими, язык спазматически заплетался… псевдопаркинсонизм, да и только! Таких неприятных побочных эффектов Чень, если честно, не ожидал.

Первой ему на глаза попалась обнаженная по пояс девица с длинными медно-рыжими волосами, распущенными по плечам. Любопытно…

Вторая девица, дефилировавшая навстречу первой, щеголяла голышом от пояса и ниже. Еще любопытнее…

В пустых, потускневших глазах обеих не отражалось ничего, кроме смертельной тоски.

– К ужину выйдете так же, – сообщил Окубара Ченю.

– Мне было сказано: фрачная пара и белая «бабочка», – удивленно подняв брови, возразил Чень.

– Ага, испугались! Розыгрыш, – без тени улыбки пояснил Окубара. – Розыгрыш новичка. Голышом ходят только девчонки – вам же на радость… если вы, конечно, не гомик.

«Ну что ж, если на радость, придется радоваться, ничего не попишешь», – подумал Чень и побрел следом за другими гостями – мужчинами во фраках, при белых «бабочках», как и он сам, дамами в длинных, до пола, платьях.

От волнения не спасало даже успокаивающее воздействие стелазина.

«Зачем я здесь?» – снова и снова гадал он, остро чувствуя двусмысленность собственного положения. С одной стороны, он прибыл сюда ради карьерного роста, ради новой ступеньки в пирамиде партаппарата, дабы удостоиться задушевного, личного одобрительного кивка Его Величия… с другой же – намеревался уличить Его Величие в обмане, сорвать с Вождя маску. В чем состоит обман, с какой целью затеян? Этого Чень не понимал, но знал: обман Партии, обман всех миролюбивых, демократически настроенных народов Терры – налицо.

«Ну не забавно ли?» – подумал он, смешавшись с толпой гостей.

Вскоре к нему подошла, попросив прикурить, девушка с небольшой, ярко фосфоресцирующей грудью.

– Почему ваши груди светятся? – спросил Чень, машинально вынимая из кармана зажигалку. – Инъекции радионуклидов?

В ответ девушка молча пожала плечами и двинулась дальше, оставив Ченя одного. Очевидно, с реакцией он просчитался.

«Может, мутация… наследие военных времен», – решил он.

– Выпьете, сэр?

Сняв с грациозно протянутого лакеем подноса бокал мартини – последний писк моды в высших партийных кругах Народного Китая, – Чень пригубил холодный, точно лед, ароматный, терпкий напиток.

«Прекрасный джин, – отметил он про себя. – Английский, а может, даже настоящая голландская настойка… на можжевельнике, если не путаю. Неплохо, неплохо».

Слегка воспрянув духом, он двинулся дальше. Правду сказать, общая атмосфера пришлась ему по душе. Люди вокруг сплошь солидные, уверенные в себе, добились успеха и заслужили отдых. Очевидно, пресловутая невротическая тревога, охватывающая каждого вблизи от Его Величия, – просто расхожий миф: гости как на подбор спокойны, сам Чень вроде бы тоже…

Тут Ченя попросту, преградив ему путь бокалом, остановил грузно сложенный лысый старик во фраке.

– Ты что же, не врубился, кто у тебя прикурить просил? – давясь смехом, просипел незнакомец. – Так знай: эта цыпа с сиськами – впору на елку к Рождеству вешать – парень. Парень, ряженый под девчонку. Тут, понимаешь, ухо востро держать надо!

– А как же тогда отличить настоящих женщин, если здесь таковые имеются? По фракам с белыми «бабочками»? – полюбопытствовал Чень.

– Ищущий да обрящет, – сквозь смех пробулькал старик и, канув в толпу возбужденных сверх меры гостей, оставил Ченя наедине с бокалом мартини.

Внезапно весьма привлекательная, рослая, прекрасно одетая дама, остановившись рядом, крепко впилась в его плечо напряженными, дрожащими пальцами.

– Вот он, Его Величие… идет… страшновато как-то: я ведь здесь в первый раз. Скажите, у меня прическа в порядке?

– В полном, – рассеянно заверил ее Чень и, приготовившись впервые увидеть воочию Наивысшего Благодетеля, устремил взгляд туда же, куда смотрела она.

К столу в центре огромного зала шел… кто угодно, но вовсе не человек.

И вовсе не та электромеханическая конструкция, которую Чень видел по телевизору. Очевидно, то было просто-напросто устройство для произнесения речей, вроде искусственной руки, придуманной некогда Муссолини, чтобы без труда салютовать утомительным многочасовым процессиям.

«Господи», – обмирая от ужаса, подумал Чень.

Не этот ли облик Таня Ли называла «чудовищем из океанских глубин»? Нет, облика у создания, представшего перед Ченем, не имелось вообще – ни туловища, ни псевдоподий, ни металла, ни живой плоти. В определенном смысле его попросту не существовало: стоило взглянуть прямо, неведомая тварь исчезла из виду. Вот дальняя стена, вот люди, стоящие позади, а странного создания нет как нет… однако, слегка повернув голову, взглянув искоса, Чень вновь явственно различил его очертания.

Парализованный страхом, Чень замер, не сводя со странного создания глаз. Двигаясь сквозь толпу, прозрачное существо вытягивало жизнь из каждого поочередно, пожирало гостей одного за другим, одного за другим! Казалось, его аппетиты не знают предела. Мало этого, от него веяло безграничной ненавистью, ненавистью пополам с отвращением ко всему вокруг, вмиг охватившим и Ченя. Доля секунды – и он вместе со всеми прочими собравшимися в стенах громадной виллы превратился в жалкого ползучего слизня. Над трупами павших слизней жуткая тварь ненадолго задерживалась, смаковала добычу, но неуклонно двигалась к нему, к Ченю… или ему это только кажется?

«Если это галлюцинация, галлюцинаций страшнее я еще не переживал, – подумал Чень. – Если же нет, выходит, реальность невероятно, невообразимо ужасна. Ненасытная, не знающая жалости тварь, губящая, увечащая всех на своем пути…»

Пройденный чудовищем путь устилала россыпь раздавленных, растоптанных человеческих тел. Останки изувеченных копошились на полу, тщась снова собраться воедино, встать и даже пробовали заговорить!

«Я знаю, кто ты, – догадался Тун Чень. – Ты, возглавляющий партийную организацию мирового масштаба, уничтожающий все живое, к чему бы ни прикоснулся… тот самый, о ком писал древний арабский поэт, на моих глазах собирающий, поедающий цветы жизни… гуляющий по земле, по бескрайнему лугу, где несть для тебя ни гор, ни бурных рек, ни долин. Гуляющий где угодно, появляющийся в любую минуту, пожирающий все и вся, создающий жизнь, чтобы после, себе на радость, набить ею утробу… ты… ты… ты – Бог».

– Господин Чень!

Разумеется, ртом внезапно возникший прямо перед Ченем дух не обладал: голос его исходил не извне – изнутри, из самой сердцевины мозга.

– Господин Чень! Рад снова видеть тебя, дружище. Нет, ты ничего не узнал. Не узнал и не понял. Убирайся прочь. Ты откровенно скучен. Какое мне дело до слизи? Я погряз в слизи и должен от нее избавиться. И чем скорее, тем лучше. Мне ничего не стоит сокрушить и тебя, и даже себя самого. Опора мне – островерхие камни: ими мощу я топкую слизь, а укромные глубины волей моей кипят не хуже котлов. Океан для меня – что великое множество целебной мази. Чешуйки кожи моей срастаются со всем сущим. Ты есть я. Я есть ты. Разницы никакой. Какая, к примеру, разница, парень или девица то давешнее создание со светящимся бюстом? Употребить к собственному удовольствию можно и то и другое, дело только в привычке!

Ужасающее существо разразилось утробным хохотом, ну а Чень…

Чень онемел, не в силах поверить, что чудовище действительно говорит с ним, не в силах – слишком уж это казалось ужасным – представить, что оно выбрало, выделило из толпы именно его.

– От моего внимания не укроется никто и ничто, – пояснило чудовище. – Передо мной все равны: все на свете гибнет, все умирает, а я… мое дело – наблюдать. Наблюдать. Ничего иного от меня не требуется. Прочее происходит само по себе: так уж устроено мироздание.

С этими словами оно прервало разговор, отодвинулось, однако Чень по-прежнему видел его, чувствовал его всевидящий взор. Странное существо обернулось парящей посреди зала сферой с пятьюдесятью тысячами, миллионами, миллиардами глаз – по глазу на каждого из живущих, продолжило ждать угасания очередной жизни, чтобы затем безжалостно смять, растоптать ее, павшую к его стопам.

«Ради этого оно и сотворило все живое на свете, – осенило Ченя. – Смерть из тех арабских стихов – вовсе не смерть, а Бог… точнее, Бог и есть смерть! Бог и смерть есть одна и та же высшая сила, один и тот же охотник, одна и та же тварь, пожирающая людей! Сколько раз с ним ни разминешься, он может позволить себе подождать, ведь на его стороне целая вечность!»

А Драйден? Да, Драйден тоже, тоже писал о нем! Последний час… это же о нашем мире, а ведет наш мир к гибели он. Ведет, гнет свою линию, гонит всех нас к одной цели!

«Ладно, – стиснув зубы, рассудил Чень. – По крайней мере, человеческого достоинства тебе у меня не отнять».

С достоинством опустив недопитый бокал на поднос ближайшего из лакеев, он двинулся к выходу из зала. За порогом тянулся вдаль длинный, устланный ковром коридор. Еще один из лакеев, наряженных в пурпур, распахнул перед ним двери, и Чень, выйдя наружу, оказался на темной веранде совершенно один.

Нет. Нет, не один.

Чудовищное создание последовало за ним, а может, и опередило его… да, так и есть. Вот оно. Ждет. Ждет его. На самом деле разговору еще не конец.

– Не конец? А черта с два, – сквозь зубы прорычал Чень, бросившись к перилам.

Высота – добрых шесть этажей. Внизу поблескивают воды Желтой реки. Смерть… только совсем не такая, какой изобразил ее древний арабский поэт.

Однако стоило Ченю забросить ногу на ограждение, плечо захлестнула протянутая всевидящим существом псевдоподия.

– Зачем? – хмыкнул Чень, но приостановился, задумался, перестав понимать хоть что-либо.

– Не стоит бросаться вниз из-за меня, – откликнулось существо.

Разглядеть его, оказавшееся позади, Чень не мог, однако щупальце на плече начало превращаться в человеческую ладонь.

Помолчав, существо негромко рассмеялось.

– Что тут смешного? – буркнул Чень, качнувшись в сторону бездны.

Псевдоладонь без труда удержала его от падения.

– Ты делаешь за меня мое дело, – заметило существо. – Торопишься. Неужто у тебя нет времени подождать? Дай срок, и я выберу тебя среди прочих. К чему торопить события?

– Хотя бы из отвращения к тебе, – огрызнулся Чень.

Существо вновь рассмеялось и не ответило ни слова.

– Так и будешь молчать?

Существо за спиной вновь не удостоило его ответа.

Стоило Ченю соскользнуть с перил на веранду, псевдоладонь, стискивавшая плечо, разомкнулась.

– Основание Партии – твое дело? – полюбопытствовал Чень.

– Я есть начало всему. Всему существующему. И антипартийной оппозиции, и Партии, что на деле не является Партией вовсе, и тем, чью сторону держишь ты, и тем, с кем ты борешься, тем, кого вы зовете империалистами-янки, реакционным лагерем, и так далее, и так далее, и так далее. Все это создано мной. Выращено, точно трава на лугу.

– Себе же на радость?

– Что до тебя, – будто не заметив ехидства, продолжило существо, – от тебя требуется всего лишь увидеть меня – вот как сейчас, а после поверить мне.

– В чем? – с дрожью в голосе спросил Чень. – В чем поверить?

– В меня ты веришь?

– Да, – подтвердил Чень, – ведь я тебя вижу.

– Тогда возвращайся к работе в министерстве. А Тане Ли сообщи, что видел здесь измотанного трудами растолстевшего старика, не в меру пьющего любителя щипать девчонок за задницы.

– Господи Иисусе, – выдохнул Чень.

– Ну, а в то время как ты живешь далее, не в силах остановиться, я буду мучить тебя, отнимать то одно, то другое из того, что ты имеешь и чего хочешь, и, наконец, сокрушенного, на пороге гибели, посвящу тебя в тайну.

– В какую же?

– Покинут мертвецы гробы, и не спасут живых мольбы… Губя живущих, я сохраняю, спасаю умерших. Знай: на свете есть вещи много, много хуже меня. Однако ты с ними не столкнешься, поскольку прежде я лишу тебя жизни. Теперь ступай. Возвращайся в столовую, готовься к ужину, а в моих деяниях больше не сомневайся. Начаты они куда раньше, чем на свет появился некий Тун Чень, и с исчезновением оного отнюдь не закончатся.

Чень, сжав пальцы в кулак, ударил с разворота, что было сил…

… и голова его взорвалась нестерпимой болью.

Непроглядная тьма, падение…

И снова тьма.

«Ничего, я до тебя еще доберусь, – подумал Чень. – Доберусь, позабочусь, чтоб ты тоже сдох. Сдох в муках, как мы, все наши мучения испробовал на собственной шкуре. Прижму тебя к ногтю, богом клянусь, где-нибудь да прищучу, и тогда ты позавидуешь моей нынешней боли».

С этими мыслями он закрыл глаза, и почти в тот же миг его грубо, бесцеремонно встряхнули за ворот.

– Вставай на ноги, пьянь подзаборная! – прогремел голос Кимо Окубары над самым ухом. – Вставай, говорят!

– Кэб мне вызовите, – пробормотал Чень, не открывая глаз.

– Кэб уже ждет. Отправляйся сейчас же домой. Позор! Буянить затеял, и где!

С трудом поднявшись, Чень открыл глаза, опустил взгляд, проверяя, цел ли.

«Выходит, наш Вождь, глава Партии, ведущий нас за собой, не просто Вождь, а Единственный Истинный Бог. И враг, с которым мы боролись и боремся, тоже Бог. Да, верно сказано: Господь вездесущ… только я прежде не понимал, что это значит. И этот вот, референт по протоколу, тоже Бог, – подумал он, уставившись остановившимся взглядом на Окубару. – От Бога не скрыться, даже прыгнув с высоты шести этажей, как подсказывали первые побуждения».

– Мешать выпивку с наркотой – последнее дело, – прошипел Окубара, смерив его убийственным взглядом. – И для здоровья вред, и на карьере крест. Я таких случаев насмотрелся без счета. Проваливай.

Едва волоча ноги, Чень двинулся к массивным парадным дверям виллы над берегом Янцзы. Двое лакеев, одетых средневековыми рыцарями, качнув плюмажами шлемов, церемонно распахнули перед ним створки.

– Доброй ночи, сэр, – пожелал один.

– Пошел ты, – буркнул Чень и вышел в ночную тьму.

Вернувшись домой, он долгое время сидел в гостиной без сна, куря одну «Куэста-Рей Асторию» за другой. Без четверти три утра в дверь комкварта негромко постучали.

Отворив дверь, Чень оказался нос к носу с Таней Ли – все в том же знакомом дождевике, лицо посинело от холода, однако в глазах полыхает огонь жаркого любопытства.

– Нечего на меня так таращиться, – проворчал Чень и, обнаружив, что сигара погасла, полез в карман за зажигалкой. – Чужими взглядами я сыт по горло.

– Значит, вы его видели, – констатировала девушка.

Чень молча кивнул.

Гостья уселась на подлокотник дивана.

– Рассказать, что именно видели, не желаете? – выдержав паузу, спросила она.

– Бегите. Бегите отсюда как можно дальше. Как можно дальше, – ответил Чень, но тут же вспомнил, что бегство тут не поможет: об этом он тоже читал. – Ладно. Пустое.

Поднявшись на ноги, он поплелся в кухню, к кофеварке.

– Неужели дело так плохо? – удивилась Таня, вошедшая в кухню следом.

– Нам не победить, – заверил ее Чень. – То есть не нам, а вам: на меня больше не рассчитывайте. Мне лично хочется одного – продолжить службу в министерстве и забыть обо всем, что видел. Обо всей этой проклятой истории.

– Кто он? Внетерранин?

– Да, – кивнул Чень.

– К нам враждебен?

– И да и нет, – ответил Чень. – Но большей частью враждебен.

– Тогда нужно…

– Отправляйтесь домой, – оборвал гостью Чень. – Отправляйтесь домой, спать ложитесь, хотя…

Умолкнув, он пристально оглядел Таню Ли. В гостиной он сидел долго и все это время думал. Думал о множестве самых разных вещей.

– Ты замужем? – спросил он.

– Нет. Сейчас – нет. Когда-то была, но это в прошлом.

– Тогда оставайся со мной. Хотя бы до утра. До рассвета. Ночью… страх слишком, слишком силен.

– Хорошо, – согласилась Таня, расстегивая пояс дождевика, – но кое на какие вопросы все же ответь, будь так добр.

– Я одного не пойму, – признался Чень. – «Но помните, в последний час не станет Музыки для нас»… Что Драйден имел в виду под музыкой? При чем здесь музыка?

– То есть настанет конец всей небесной гармонии. Всему упорядоченному мироустройству, – пояснила Таня, вешая дождевик в платяной шкаф.

Под дождевиком на ней оказался полосатый оранжевый свитер при брючках в облипку.

– И это вроде как плохо? – уточнил Чень.

Таня Ли, сделав паузу, призадумалась.

– Не знаю. Наверное, да.

– Не многовато ли значения тут приписано музыке? – хмыкнул Чень.

– Как сказать… Вспомни о древней пифагорейской «музыке сфер».

Без стеснения присев на кровать, Таня сбросила мягкие, вроде тапочек, туфли без каблуков.

– Ты в это веришь? Или ты веришь в Бога?

– В Бога? – Таня негромко рассмеялась. – Ну, вера в Бога отошла в прошлое вместе с паровыми лебедками… Да, и о чем, кстати, речь – о Всемогущем Творце или о божествах вообще?

Придвинувшись вплотную, она взглянула Ченю в глаза.

– Да не смотри же в упор! – прорычал тот, отпрянув назад, и в раздражении отодвинулся как можно дальше. – Не выношу я чужого взгляда… не выношу!

– По-моему, – задумчиво заговорила Таня, – если Бог и есть, дела человеческие для Него – недостойные внимания пустяки. Мне лично ничего другого в голову не приходит. Судя по всему, торжество зла, страдания и гибель людей и зверей Ему безразличны. Положа руку на сердце, я Его просто не вижу. Нигде не вижу, ни в чем. К тому же и Партия последовательно отрицает существование высших сил в какой бы то ни было…

– Ну, а раньше – к примеру, в детстве – ты Его видела? – перебил ее Чень.

– Маленькой – да, разумеется. Однако тогда я верила и в…

– А тебе никогда не приходило на ум, что добро и зло – просто два разных названия для одного и того же? – продолжал Чень. – Что Бог одновременно может быть и добром и злом?

– Пойду приготовлю тебе выпить, – пробормотала Таня и, шлепая по полу босыми пятками, направилась в кухню.

– «Сокрушитель», «Железяка», «Птица», «Ползучий Шланг», «Большерот» плюс прочие имена и обличья, мне неизвестные… Понимаешь, там, на гулянке в кругу своих, мне привиделось кое-что новое. Галлюцинация. Масштабная. Ужасающая.

– Но стелазин…

– Он-то и вызвал к жизни нечто гораздо худшее, – пояснил Чень.

– А противостоять ему как-нибудь можно? – вмиг посерьезнев, спросила Таня. – Как справиться с этим явлением… очевидно, вполне реальным, хоть ты и зовешь его галлюцинацией?

– Поверить в него, – ответил Чень.

– И чего мы этим добьемся?

– Ничего, – вздохнул Чень. – Абсолютно ничего. Знаешь, устал я – сил нет. Не нужно мне выпивки… давай укладываться.

– О’кей, – согласилась Таня и, прошлепав в спальню, начала стягивать через голову полосатый свитер. – Подробности подождут до утра.

– Галлюцинации – это еще ничего. Можно сказать, милосердно, – будто в бреду, зачастил Чень. – Вернуть бы их обратно… те, прежние. Стать снова тем же, кем был до того, как ваш лоточник подсунул мне нюхательный табак с фенотиазином…

– Хватит. Ложись в постель. Тепло, уют… что сейчас может быть лучше?

Избавившись от галстука и рубашки, Чень обнаружил на правом плече отметины, стигматы, оставленные щупальцем существа, удержавшего его от прыжка за перила. Казалось, синевато-багровые кровоподтеки не сойдут никогда, останутся с ним на всю жизнь. Невольно вздрогнув, Чень поспешил спрятать их под пижамной курткой и улечься в постель рядом с Таней.

– Как бы там ни было, – заметила Таня, – карьера одним скачком вознесла тебя на невообразимую высоту. Ты этому разве не рад?

– Еще бы, – кивнув, хоть кивок в темноте и не виден, подтвердил Чень. – Очень рад.

– Иди ко мне, – обняв его, шепнула Таня. – Иди ко мне и забудь обо всем остальном. Хотя бы до завтра.

Охотно подчинившийся ее зову, не говоря уж о зове собственных желаний, Чень привлек Таню к себе. Умелая, ловкая, гибкая, Таня не забывала ни о себе, ни о нем. Понимая друг друга без слов, разговорами они не утруждались, пока она, содрогнувшись, ахнув, не обмякла в объятиях Ченя.

– Эх, если бы все это продолжалось без конца… вечно, – вздохнул Чень.

– Так и есть, – откликнулась Таня. – Все это – вне времени, безгранично, как океан. Такими мы были еще в эпоху Кембрия, до выхода на сушу, и только в подобные моменты, соединяясь друг с другом, возвращаемся назад, в древние, первозданные воды. Потому это и значит для нас так много. К тому же в те времена мы существовали не по отдельности… представь себе громадную медузу вроде тех, что море выбрасывает на песок.

– Ну да, выбрасывает… и оставляет умирать под жарким солнцем.

– Не мог бы ты дать мне полотенце или хоть салфетку? – спросила Таня. – Очень бы пригодилось.

Чень, шлепая по полу ногами, направился в ванную за полотенцем. Здесь, обнаженный, он снова увидел на плече синяки, оставленные чудовищным существом, схватившим его, удержавшим, потащившим назад – очевидно затем, чтобы поиграть с ним еще немного.

Странно, но синяки, без видимых на то причин, кровоточили.

Озадаченный, Чень промокнул кровь, однако кровотечение только усилилось. Сколько он еще протянет? Похоже, считаные часы…

– Ты в настроении продолжать? – спросил он, вернувшись к Тане.

Едва различимая в ночном полумраке, девушка подняла на него немигающий взгляд.

– Конечно. Все дело только в тебе… у тебя есть еще силы?

– Найдутся, – подтвердил Чень, привлекая ее к себе.

Послесловие

Я не подписываюсь под идеями «Веры наших отцов»; например, не утверждаю, что страны Железного Занавеса победят в холодной войне – или вообще должны победить с точки зрения нравственности. Но одна тема рассказа меня увлекает – в свете недавних экспериментов с галлюциногенами: теологический опыт, о котором сообщают многие принимавшие ЛСД. Вот это мне кажется настоящим новым фронтиром; в какой-то мере сейчас можно научно изучить религиозный опыт… и более того – рассматривать как галлюцинацию, но содержащую и реальные элементы. Тема Бога в фантастике, если вообще появляется, обычно изучается полемически, как в романе К. С. Льюиса «За пределы безмолвной планеты». Но я предпочитаю видеть ее интеллектуально интересной. Что, если благодаря психоделикам религиозный опыт станет в жизни интеллектуалов обычным делом? Прежнему атеизму, который казался столь многим из нас – включая меня – правильным в свете нашего опыта (вернее, его отсутствия), придется ненадолго потесниться. Фантастика, вечно исследующая то, что скоро появится в мыслях и в жизни, обязана в конце концов без предубеждений вообразить будущее неомистическое общество, где теология – такая же важная сила, как и в средневековый период. И это необязательно шаг назад – ведь теперь наши убеждения можно раз и навсегда проверить. Лично я не верю в Бога – но у меня есть опыт, что Он существует… субъективно, конечно; но ведь и наши внутренние миры тоже реальны. И в фантастическом рассказе надо проецировать внутренние переживания в социальную среду; они становятся общими – а значит, их можно обсуждать. Впрочем, последнее слово на тему Бога уже давно сказано – Иоанном Скотом Эриугеной при дворе короля франков Карла Лысого в 840 году н. э.: «Мы не знаем, что такое Бог. Сам Бог не знает, кто Он такой, потому что Он ничто. Буквального Бога нет, потому что Он превосходит бытие». Трудно превзойти такой проницательный – и дзенский – мистический взгляд, известный столь давно; в сравнении с Эриугеной я в своих опытах с психоделиками обретал только крохи просветления.

Послесловие 1976 года

Название этого рассказа повторяет название старинного религиозного гимна. По-моему, здесь я умудрился оскорбить всех до единого, что на тот момент казалось прекрасной идеей, но впоследствии я не раз об этом жалел. Коммунизм, наркотики, секс, Господь Бог – все собрано в кучу… и, кажется, когда надо мной спустя годы обрушилась крыша, без «Веры наших отцов» дело явно не обошлось.

«Человек-Мозаика»

Предисловие

Принято считать, что среди новых и молодых писателей на поприще спекулятивной литературы один из самых многообещающих – Ларри Нивен. Он пишет два года и уже нашел свой стиль, свой голос. Он пишет то, что зовется «твердой» научной фантастикой – то есть его научные допущения твердо стоят на фактах, известных на время написания; в рассказе Нивена не найдешь пивных банок на Марсе и тайной планеты, кружащей на одной орбите с Землей по ту сторону Солнца. На первый взгляд может показаться, что это сужает горизонты его творчества. У воображения потусклее так бы оно и случилось. Но Ларри Нивен работает с деталями; и в крошечных фактах – тех, что очень часто не замечают писатели, ошибочно считающие, будто писать интересно можно только о больших и очевидных темах, – он находит области для разработки очень личных, очень нестандартных историй.

В эти два года он работал так усердно, так качественно, что его пятый опубликованный рассказ – «Штиль в аду» – занял второе место в категории «короткая форма» премии «Небьюла» Американской ассоциации писателей-фантастов 1965 года. Он уже побывал в нескольких антологиях «лучшего за год». И конца достижениям не видать. Вообще-то Нивен – вполне себе Великая Надежда этого жанра.

Ларри – миллионер. Не, правда. Настоящий, нешуточный денежный миллионер. И о его преданности любимой фантастике говорит то, что он решил жить исключительно на деньги от писательства. Немногие из нас, голодных, бледных и страдающих халтурщиков, могут это повторить.

Ларри Нивен родился в Лос-Анджелесе, принадлежит к семейному клану Доэни[97], вырос в Беверли-Хиллс. Выбрав основной специализацией в Калтехе математику, он вылетел через пять семестров – один и две трети года. В конце концов стал бакалавром математических наук в Университете Уошберна, Топека, штат Канзас, замедлив процесс тем, что понабрал курсов по философии и английскому языку и второстепенную специализацию по психологии. Стал магистром в Калифорнийском университете, а через год вдруг взял и заявил миру (который на тот момент еще не особенно прислушивался): «Я решил, что лучше буду писать научную фантастику. Сейчас июнь 1963 года – и я начинаю». Он продал свой первый же рассказ – «Самое холодное место» – ровно год спустя Фреду Полу, редактору Worlds of If. Ларри рассказывает об этом так: «Рассказ напрочь устарел после астрономических открытий русских на Меркурии в августе 1964 года. Но я уже обналичил чек. Фред остался с этой чертовщиной. Издал в декабре 1964 года. Моя семья – чинившая мне столько помех, что забили бы весь земной эфир на век, с самого моего объявления, что я стану писателем („Найди достойную работу!“), – мигом перестала меня донимать. Теперь я могу спать по утрам допоздна, а это все-таки главное в писательстве».

Интересное примечание о нивенской et famille[98]. Оставшись с двумя парами родителей после их развода 1953 года, ему пришлось предоставить обеим Пятифутовую Книжную Полку Ларри Нивена, чтобы они им хвастались в его присутствии. Его брат и сводная сестра подарили ему на день рождения в 1965 году альбом, и теперь ему приходится покупать и третью копию всего, что он выпускает, чтобы вырывать страничку и вклеивать туда, а еще четвертую копию – для собственного собрания сочинений. Таким образом, он только теряет деньги на каждом рассказе.

Нивен – автор превосходного романа «Мир птаввов», вышедшего в Ballantine, и автор следующего рассказа: резкого и пугающего логичного комментария о будущем пенологии, твердо основанном на, упаси господи, современности.

Человек-мозаика

Ларри Нивен

В 1900 году н. э. Карл Ландштейнер разделил человеческую кровь на четыре группы: A, B, AB и 0, согласно отторжению организмом[99]. Впервые стало возможно перелить пациенту кровь и надеяться, что это его не убьет.

Движение за отмену смертной казни только-только начиналось и уже было обречено.

Vh83uOAGn7 – его телефонный номер, и номер водительских прав, и номер соцстраховки, и номер военного билета, и номер медсправки. Два этих удостоверения отозваны, а остальные потеряли значение, не считая медсправки. Его звали Уоррен Льюис Ноулс. Ему предстояло умереть.

До суда оставался день, но вердикт тем не менее уже был ясен.

Лью виновен. Если кто-то и сомневался, то у обвинения имелись железобетонные доказательства. К шести часам завтрашнего дня Лью осудят на смерть. Брокстон подаст на каком-нибудь основании апелляцию. Апелляцию отклонят.

Камера была удобной, маленькой, с мягким полом. Это не было связано со степенью вменяемости заключенного, хотя и невменяемость давно перестала быть оправданием при нарушении закона.

Три стены камеры – решетки. Четвертая – внешняя – из цемента успокаивающего оттенка зеленого. Но прутья, отделявшие его от коридора, от угрюмого старика слева и от крупного придурковатого подростка справа, – эти прутья были четырех дюймов толщиной, на расстоянии восьми дюймов друг от друга, обтянутые силиконом.

Лью в четвертый раз за день сжал и попытался вырвать силикон. На ощупь тот напоминал рыхлую резиновую подушку, с жесткой сердцевиной толщиной с карандаш, и не поддавался. Когда он отпустил, силикон тут же вернул форму идеального цилиндра.

– Так нечестно, – сказал он.

Подросток не сдвинулся с места. Все десять часов, сколько Лью провел в камере, пацан с жидкими темными волосами, спадающими на лицо, и постепенно темнеющей щетиной сидел на краю койки. Длинные волосатые руки двигались только во время еды, все остальное – никогда.

Старик поднял глаза на голос Лью. Откликнулся с горьким сарказмом:

– Что, тебя подставили?

– Нет, я…

– Ну, хотя бы честный. За что тебя?

Лью ответил. И не мог сдержать выражения уязвленной невинности. Старик презрительно улыбнулся, кивая так, будто ничего другого и не ожидал.

– Глупость. А глупость всегда каралась смертной казнью. Если бы у тебя был выбор, за что тебя казнить, почему бы не за что-нибудь важное? Видишь пацана с той стороны?

– Да, – сказал Лью, не поворачиваясь,

– Толкал органы.

Лью почувствовал, как его лицо цепенеет от шока. Он собрался с силами и взглянул в соседнюю камеру – и все нервы в теле дрогнули. Парень смотрел на него. Тускло-темными глазами, едва проглядывающими под щеткой волос, он изучал Лью, как мясник рассматривает обветренный говяжий отрез.

Лью придвинулся ближе к прутьям между его камерой и камерой старика. Его голос стал хриплым шепотом:

– Сколько человек он убил?

– Никого.

– ?

– Он ловец. Находил какого-нибудь одиночку в ночи, опаивал и вел домой к доку, который извещал банду. А убивал уже док. Если бы Берни доставил мертвого кандидата, док освежевал бы его самого.

Старик сидел спиной к Лью. До этого он поворачивался, чтобы говорить, но теперь будто терял интерес. Его руки, скрытые от Лью костлявой спиной, пребывали в постоянном нервном движении.

– Скольких он поймал?

– Четырех. Потом уже поймали его. Не самая светлая голова у нашего-то Берни.

– А ты что сделал, раз попал сюда?

Старик не ответил. Совершенно проигнорировал Лью; его плечи подрагивали, пока он двигал руками. Лью пожал плечами и упал навзничь на койку.

Был четверг, семь часов вечера.

* * *

В банде было три ловца. Берни еще не судили. Второй погиб; держался за край подвижной пешеходной дорожки, как тут его руку прошила пуля милосердия. Третьего отвезли в больницу по соседству с судом.

Официально он еще значился живым. Приговорен, апелляция отклонена; но он еще был жив, когда его накачали обезболивающими и забрали в операционную.

Санитары перенесли его со стола и вставили в рот трубку, чтобы он дышал, погруженный в ледяную жидкость. Опустили его без плеска и, пока снижалась температура тела, в вены закачали что-то еще. Почти полпинты. Температура упала до нулевой, сердцебиение становилось все медленнее и медленнее. Наконец сердце остановилось. Но его еще можно было завести заново. Людей возвращали и из этого состояния. Официально торговец органами еще значился живым.

«Врач» представлял собой череду приборов с конвейером между ними. Когда тело достигло определенной температуры, конвейер ожил. Первый аппарат сделал серию надрезов на груди. Врач мастерски и механически провел резекцию сердца.

Официально торговец органами уже значился мертвым. Его сердце немедленно отправилось на хранение. За ним последовала кожа, почти вся – целая, вся – еще живая. Врач разбирал его на части с особой тщательностью, словно гибкую, хрупкую, невероятно сложную мозаику-головоломку. Мозг спалили вспышкой пламени, прах сохранили для захоронения в урне; но все остальное тело – в шматах, мелких кусочках, тончайших слоях и длинных трубках – отправилось на хранение в больничные банки органов. Любой элемент можно было мгновенно упаковать в чемодан и доставить в любую точку мира меньше чем за час. Если повезет, если правильные люди заболеют правильными болезнями в правильный момент, торговец органами спасет больше жизней, чем отнял.

В чем и заключалась суть.

* * *

Лежа на спине и уставившись в потолочный телевизор, Лью вдруг начал дрожать. Ему не хватало сил сунуть наушник в ухо, а бесшумное движение мультяшек вдруг стало устрашать. Он выключил телевизор, но и это не помогло.

Его разберут частью за частью и положат на хранение. Он никогда не видел банк органов, но у его дяди была мясная лавка…

– Эй! – крикнул он.

Пацан вскинул глаза – единственное живое в нем. Старик взглянул через плечо. Охранник в конце коридора поднял взгляд, потом вернулся к чтению.

Страх засел в животе Лью, колотился в горле.

– Как вы это выносите?

Пацан уронил взгляд на пол. Старик спросил:

– Что выносим?

– Вы что, не знаете, что с нами сделают?

– Только не со мной. Меня не разделают, как хряка.

Лью тут же подскочил к прутьям:

– Это почему?

Старик понизил голос:

– Потому что у меня бомба вместо правой бедренной кости. Я взорву себя. А что найдут, им уже не пригодится.

Надежда развеялась, оставив только горькое послевкусие.

– Псих. Как ты засунул бомбу в ногу?

– Вынимаешь кость, просверливаешь отверстие, внедряешь бомбу, извлекаешь из кости всю органическую материю, чтобы не загнила, возвращаешь кость. Потом, конечно, упадет число эритроцитов. Я тут хотел тебя спросить. Хочешь присоединиться?

– Присоединиться?

– Прижмись к прутьям. Этой штуки хватит на двоих.

Лью поймал себя на том, что пятится.

– Нет. Нет, спасибо.

– Как знаешь, – сказал старик. – Я же так и не сказал, за что я тут? Это я – док. Берни ловил людей для меня.

Лью пятился до противоположной решетки. Почувствовал ее лопатками и развернулся, обнаружив, что пацан тускло таращится ему в глаза с двух футов. Торгов– цы органами! Он окружен профессиональными убийцами!

– Я знаю, что это такое, – продолжил старик. – Со мной это не сделают. Ну, что ж. Если уверен, что не хочешь чистой смерти, тебе лучше залечь за койкой. Она прочная.

Койка представляла собой матрас и пружины на цементном блоке, едином с цементным полом. Лью свернулся за ним калачиком, прикрыв глаза руками.

Он знал, что не хочет умирать сейчас.

Ничего не произошло.

Через некоторое время он открыл глаза, убрал руки и выглянул.

Пацан смотрел на него. На его лице впервые расползлась кислая ухмылка. Охранник, который всегда сидел на стуле у выхода, теперь стоял в коридоре за решеткой и смотрел на него. Смотрел озабоченно.

Лью почувствовал, как кровь приливает к шее, носу и ушам. Старик над ним издевался. Лью хотел было подняться…

И тут на мир обрушился молот.

Охранник лежал переломанным у решетки камеры напротив. Юнец с жидкими волосами выбирался из-за своей койки, мотая головой. Что-то застонало; стон перерос в крик. Воздух был полон цементной пыли.

Лью встал.

На всех поверхностях, обращенных к месту взрыва, размазалась тонким слоем кровь, как красное масло. Как Лью ни старался – а он не особенно старался, – не видел ни следа старика.

Только дыру в стене.

Значит, он стоял… прямо… там.

В дыру можно проползти. Но она в камере старика. Силиконовую обивку с прутьев между камерами сорвало, остался только металл толщиной в карандаш.

Лью попытался протиснуться.

Прутья гудели, вибрировали, хотя звука не было. Почувствовав вибрации, Лью почувствовал и то, как засыпает. Он втиснулся между прутьями, застигнутый между растущей паникой и акустическими глушилками, наверняка сработавшими автоматически.

Прутья не поддавались. Зато поддалось тело – а прутья были скользкими от… Все, прошел. Он сунулся в дыру в стене и посмотрел вниз.

Высоко. Так высоко, что закружилась голова.

Суд округа Топеки располагался в небольшом небоскребе, а камера Лью наверняка находилась под самой крышей. Он видел перед собой сплошную бетонную плиту, испещренную окнами заподлицо со стеной. Ему никак не добраться до этих окон, не открыть, не пробиться через них.

Глушилка выпивала его силу воли. Он бы уже потерял сознание, если бы остался головой в камере. Чтобы развернуться и посмотреть наверх, пришлось заставлять себя с усилием.

Он и правда под самой крышей. Край – всего в нескольких футах. Он бы не дотянулся так высоко без…

Он начал выползать из отверстия.

Получится или нет, а банкам органов он не достанется. На дорожном уровне размажется все, что в нем есть ценного. Он уселся на краю отверстия, с прямыми ногами в камере для равновесия, прижавшись грудью к стене. Найдя равновесие, он потянулся к крыше. Без толку.

И тогда он подвернул одну ногу под себя, пока вторая оставалась вытянутой, оттолкнулся и прыгнул.

Руки сжались на краю раньше, чем он начал падать. Он вскрикнул от удивления, но поздно. Крыша двигалась! Она вытянула его из дыры раньше, чем он успел отпустить. Теперь он повис, медленно болтаясь взад-вперед над пустотой, пока его тащило прочь.

Крыша оказалась подвижной дорожкой.

Он не мог залезть наверх без опоры для ног. Сил не хватало. Дорожка ползла к соседнему зданию, примерно той же высоты. Он доедет, если не разжимать руки.

И окна в том здании уже совсем другие. Они не предназначались для того, чтобы открываться, – не в эту эпоху смога и кондиционеров, – но зато у них виднелись карнизы. Может, стекло разобьется.

А может, и нет.

Руки горели. Как легко было бы отпустить… Нет. Он не совершал преступление, за которое стоит умирать. Он отказывался умирать.

На протяжении двадцатого века движение продолжало набирать силу. Неорганизованное, международное, но объединенное всего одной целью: заменить казнь тюремным заключением и реабилитацией в каждом государстве и нации, куда получится дотянуться. Они утверждали, что если просто убить человека за его преступления, то это его ничему не научит; это не служит примером другим, кто может совершить такое же преступление; что смерть – необратима, а невиновного еще можно отпустить, если доказать его невиновность, пусть и запоздало. Убийство ничему не служит, говорили они, только жажде мести общества. А месть, говорили они, недостойна просвещенного общества.

Может, они были правы.

В 1940 году Карл Ландштейнер и Александр С. Винер опубликовали статью о факторе Rh в человеческой крови.

К середине века большинство осужденных убийц получали пожизненное заключение или меньше. Потом многие возвращались в общество; одни – «реабилитированные», другие – нет. В нескольких государствах существовала смертная казнь за похищения, но уговорить жюри присяжных вынести такой приговор было трудно. Так же и с обвинениями в убийстве. Обвиняемый в ограблениях в Канаде и убийстве в Калифорнии боролся за экстрадицию в Канаду; хотя при этом шансов на осуждение в Калифорнии было меньше. Многие государства отменили смертную казнь. Во Франции ее и не было.

Реабилитация преступников стала главной целью науки/искусства психологии.

Но…

Банки крови есть во всем мире.

Людей с болезнью почек уже спасали, пересаживая почки их близнецов. Не у всех больных были близнецы. Врач в Париже пересаживал органы от близких родственников, определив под сотню причин отторжения, чтобы заранее определять, насколько успешной будет пересадка.

Стала распространена пересадка глаз. Донор глаз мог дожить до спокойной смерти, после чего спасал зрение другого человека.

Кости умели пересаживать всегда – если сначала очистить их от органики.

Так обстояли дела в середине века.

К 1990 году появилась возможность сохранять любой человеческий орган в течение приличного периода времени. Пересадки стали рутиной, а помогал в этом «скальпель бесконечной тонкости» – лазер. Умирающие регулярно завещали свои останки банкам органов. Лоббисты агентств ритуальных услуг не могли это остановить. Но дары мертвых не всегда приносили пользу.

В 1993 году Вермонт принял первый закон о банках органов. В Вермонте всегда существовала смертная казнь. Теперь осужденный хотя бы мог знать, что его гибель спасет жизни. Уже никто бы не сказал, что казнь ничему не служит. Только не в Вермонте.

А позже – и в Калифорнии. И Вашингтоне. Джорджии. Пакистане, Англии, Швейцарии, Франции, Родезии…

Дорожка двигалась на скорости десять миль в час. Ниже, незамеченный прохожими, которые заработались допоздна, и ночными жителями, только выходившими на улицу, на ползущей полосе висел Льюис Ноулс и смотрел, как под болтающиеся ноги въезжает карниз. Не больше двух футов в ширину, в добрых четырех футах от тянущихся пальцев ног.

Он разжал руки.

Когда ноги приземлились на карниз, Лью схватился за край оконной рамы. Инерция дернула его дальше, но он не упал. Через долгое мгновение он снова выдохнул.

Он не знал, что это за здание, но оно еще не опустело. В 21:00 все окна горели. Заглядывая внутрь, он старался не попадаться на свет.

За этим окном оказался кабинет. Пустой.

Чтобы разбить стекло, нужно было чем-то обернуть руку. Но на нем был только тюремный комбинезон и пара носков. Ну, еще заметнее ему уже не стать. Он снял комбинезон, обмотал руку и ударил.

Чуть не сломал руку.

Ладно… Ему разрешили оставить украшения – то есть часы и кольцо с бриллиантом. Он обвел на стекле круг кольцом, с силой надавил и снова ударил другой рукой. Это просто обязано быть стеклом; если пластик, он обречен.

Стекло выпало почти идеальным кружком.

Пришлось повторить это шесть раз, прежде чем он смог пролезть.

Ступив внутрь, все еще с комбинезоном на руке, он улыбнулся. Теперь оставалось только найти лифт. Если на улице его увидят в тюремной форме, копы поймают его вмиг, но если спрятать форму, то он спасен. Кто заподозрит лицензированного нудиста?

Правда, лицензии у него нет. И наплечной сумочки нудиста, где ее носить.

И он не брился.

Очень плохо. Таких волосатых нудистов свет еще не видывал. Не просто щетина, а целая борода. А где тут найдешь бритву?

Он пошарил в ящиках стола. Многие бизнесмены держат у себя запасные бритвы. На середине обыска он остановился. Не потому, что нашел бритву, а потому, что теперь знал, куда попал. С бумажками на столе только слепой бы не догадался.

Больница.

Он все еще сжимал в руках форму. Теперь бросил ее в корзину для бумаг, аккуратно закидал бумажками и практически рухнул в кресло за столом.

Больница. А что ж еще он мог выбрать. Эту больницу, построенную по соседству с судом округа Топеки по уважительной причине.

Но он ее не выбирал. Она выбрала его. Он хоть раз в жизни принимал решение самостоятельно, без влияния других? Нет. Друзья одалживали у него деньги и не возвращали, другие мужчины отбивали его девушек, он избегал повышения благодаря своему дару оставаться незамеченным. Ширли силой заставила его на себе жениться, а потом через четыре года ушла к его другу с силой воли побольше.

Даже сейчас, перед возможным концом жизни, все то же самое. Это престарелый похититель органов обеспечил ему побег. Инженер спроектировал прутья решетки на таком расстоянии, что между ними может протиснуться некрупный человек. А другой установил между соседними крышами подвижную дорожку. И вот Лью здесь.

А самое худшее – у него нет ни шанса выдать себя за нудиста. Как минимум нужны больничный халат и маска. Сейчас даже нудистам иногда приходится одеваться.

Чулан?

В чулане ничего, кроме модной зеленой шляпы и совершенно прозрачного дождевика.

Можно рискнуть. Если найти бритву, на улице он будет в безопасности. Лью закусил кулак, жалея, что не знает, где лифт. Оставалось довериться своему везению. Он снова принялся обшаривать ящики.

И уже коснулся черного кожаного футляра с бритвой, когда открылась дверь. Вошел мясистый мужчина в больничном халате. Санитар (живых врачей в больницах не осталось) уже прошел полпути до стола, когда заметил Лью, скрюченного над выдвинутым ящиком. Остановился. У него отпала челюсть.

Лью закрыл ее кулаком, все еще сжимающим футляр с бритвой. Зубы звучно клацнули. Под санитаром подогнулись ноги, когда Лью проскочил мимо него в дверь.

Лифт был чуть дальше по коридору, с раскрытыми дверями. И вокруг никого. Лью вошел и нажал «0». Брился, пока спускался. Бритва срезала быстро и наголо, хоть и шумно. Когда дверь открылась, он как раз заканчивал с грудью.

Прямо перед ним стояла тощая лаборантка, с совершенно отсутствующим выражением лица, как у всех людей, которые ждут лифта. Она прошла мимо, пробормотав извинение, даже толком не взглянув на него. Лью быстро вышел.

Двери закрылись раньше, чем он сообразил, что это не его этаж.

Чертова лаборантка! Вызвала лифт раньше, чем он опустился до конца.

Лью повернулся и нажал кнопку «Вниз». Потом осознал то, что увидел беглым взглядом, и резко развернулся.

Вся комната заставлена стеклянными резервуарами высотой до потолка – целый лабиринт, как из книжных шкафов в библиотеке. Зрелище в резервуарах было развратнее, чем что угодно в Бельзене. Это же мужчины и женщины! Нет, он не будет смотреть. Он отказывался смотреть на что угодно, кроме двери лифта. Да почему так долго?

Он услышал сирену.

Твердый плиточный пол завибрировал под голыми пятками. Он почувствовал, как немеют мышцы, как наступает летаргия в душе.

Лифт прибыл… слишком поздно. Он заблокировал дверь стулом. В большинстве зданий не было лестниц – только дополнительные лифты. И теперь им придется подниматься на дополнительном. А где он?.. Уже не успеть найти. Лью уже начал засыпать. Наверняка в одном только этом помещении работает сразу несколько акустических проекторов. От одного луча санитары только расслабились бы, стали неповоротливей. А там, где лучи пересекались – здесь, – наступала потеря сознания. Но еще не наступила.

Сперва надо что-то сделать.

Когда они сюда ворвутся, им уже будет за что его убить.

Резервуары были из пластика, не стекла, – и очень особенного пластика. Чтобы не вызвать защитные реакции у множества органов тела, которые могли его коснуться, пластик обязан обладать уникальными характеристиками. Как еще вдобавок к ним ожидать от него и ударопрочности!

Разбивать его было очень здорово.

Потом Лью удивлялся, как умудрился так долго продержаться на ногах. Успокаивающий гиперакустический шелест все давил на него, придавливал на пол, который с каждым мигом казался все мягче. Стул в руках становился тяжелее и тяжелее. Но пока он мог его держать, он колотил. Уже брел по колено в питательной жидкости, с каждым движением задевая щиколотками что-то умирающее; но все-таки не закончил и на треть, когда безмолвная песнь сирен победила.

Он упал.

И в итоге они даже ни слова не сказали, что он уничтожал баки с органами!

Сидя в зале суда и слушая монотонный гул судебного ритуала, Лью обернулся к мистеру Брокстону с вопросом. Мистер Брокстон улыбнулся:

– А зачем им об этом говорить? Они думают, им и так хватает, за что вас посадить. Если вас не осудят по этим обвинениям, тогда осудят за необоснованное уничтожение ценных медицинских материалов. Но они проследят, чтобы осудили.

– А что думаете вы?

– Боюсь, они правы. Но мы попробуем. Сейчас Хеннесси зачитает обвинения. Можете слушать с уязвленным и возмущенным видом?

– Конечно.

– Хорошо.

Прокурор зачитал обвинения; его голос звучал как голос рока из-под тонких светлых усиков. Уоррен Льюис Ноулс выглядел уязвленным и возмущенным. Но уже так себя не чувствовал. Он уже сделал то, за что стоит умереть.

Причиной всего были банки органов. Когда есть хорошие врачи и достаточные запасы материалов в банках, любой налогоплательщик может надеяться существовать практически бесконечно. А какой избиратель проголосует против вечной жизни? Что одному казнь, то другому бессмертие – и граждане проголосовали бы за смертную казнь за любое преступление.

А Льюис Ноулс нанес ответный удар.

– Штат докажет, что Уоррен Льюис Ноулс на протяжении двух лет умышленно проехал на красный свет в шести случаях. За тот же период Уоррен Ноулс превысил местные скоростные лимиты не менее десяти раз, в одном эпизоде – вплоть до пятнадцати миль в час. У него плохая характеристика. Мы предоставим записи о его аресте в 2082 году по обвинению в вождении в пьяном виде, когда его оправдали только благодаря…

– Протестую!

– Протест принят. Если он был оправдан, господин прокурор, суд обязан считать его невиновным.

Послесловие

В вашем будущем – или будущем ваших внуков – будет банк органов. Ничто, кроме конца света, этот процесс не остановит. О стремительном прогрессе трансплантации известно всем. Многие великие умы фантастики уже писали о проблеме банка органов, настолько она неизбежная и такая интересная.

Дальнейшее не должно вызывать споров, но вызывает и будет вызывать.

Человеческая технология может изменять человеческую мораль.

Сомневаетесь? Прошу: динамит, порох, печатный станок, хлопкоочистительная машина, современные рекламные технологии, психология. Рассмотрим автомобиль: сейчас вообще аморально возвращаться домой после новогодней вечеринки. (Если только не поймаете такси, что возможно только под прицелом.) Рассмотрим кобальтовую бомбу, из-за которой аморальной стала война. А была ли тотальная война аморальной до кобальтовой бомбы? В 1945 году союзники требовали не меньше чем полного поражения Германии. Они ошибались? А вы так тогда говорили? Я – нет (мне было семь) и не говорю (в двадцать восемь).

Что происходит, когда смерть одного настоящего преступника может спасти жизни двадцати налогоплательщиков? Меняется мораль.

Большая часть науки/искусства психологии связана с реабилитацией преступников. Скоро эти знания забудутся, как алхимия.

Но пересадка органов – только половина дела. Ее конкурентка – аллопластика, то есть наука и эмпирическая технология по пересадке чужой материи на человеческое тело в медицинских целях. Сегодня тысячи ходят по улицам с металлическими кардиостимуляторами в сердцах, с нейлоновыми трубками вместе отдельных участков артерий, с пластмассовыми клапанами вместо органических в больших венах, с прозрачными вставками в глазах. Когда человека исцеляет аллопластика, никто не умирает.

Считайте следующие пятьсот лет гонкой этих двух технологий – аллопластики и пересадки органов. Правда, пересадка победит. Она проще.

Светлая сторона пересадки органов и правда что ни на есть светлая. Пока у банков хватает материала, каждый гражданин может жить столько, сколько держится нервная система, а врачи будут менять запчасти, как только сносятся старые. Сколько проживет мозг с надежным молодым кровоснабжением? Кто знает. Я бы сказал – века.

Но когда на кону века жизни, какой гражданин станет голосовать против смертной казни за ложную рекламу, многократный переход улицы в неположенном месте, хамство, уклонение от подоходного налога, рождение детей без лицензии? Или (и вот где настоящая угроза) критику правительства? Когда речь о банках органов, «Человек-головоломка» – это взгляд в лучшее из возможных будущих. А худшее – нескончаемая диктатура.

В Рождество Христово 1965 года Харлан сказал, что собирает рассказы для антологии. Я был на середине романа о проблеме банков органов в межзвездной колонии Земли (уже почти закончен)[100] и отвлекся от него, чтобы показать, как эта же проблема может повлиять на Землю.

Думаю, я бы мог продать этот рассказ где угодно. Но здесь он неизбежно вызовет разговоры и тем самым выполнит свое назначение. Потому что кому-то пора бы уже об этом задуматься. Времени мало. Это просто случайность, что банки крови Красного Креста еще не пополняются из моргов. Представьте себе все преимущества – и вздрогните.

«Побросаю-ка я кости»

Предисловие

Область спекулятивной литературы, как ни странно, делает из писателей специалистов. Есть инопланетные экологи вроде Хола Клемента, поэты-имажисты вроде Рэя Брэдбери, разрушители миров вроде Эдмонда Гамильтона и А. Э. ван Вогта. Но слишком мало «писателей эпохи Ренессанса», чтобы работали бы во всей спекулятивной палитре, от готической фантазии до рассказов «твердой» научной фантастики про сальники да сопла. И среди этих редких мастеров на все руки – лишь пригоршня тех, кто справится с рассказом ужасов в контексте современного общества.

Фриц Лейбер, который со своими двумя «Хьюго» за плечами не нуждается в представлениях, – явно самый разносторонний из этой пригоршни. Он родился в 1910 году в Чикаго, в семье шекспировских актеров Фрица Лейбера и Вирджинии Бронсон, учился в Университете Чикаго, получив диплом бакалавра по психологии с отличием и проведя три года в обществе «Фи Бета Каппа». Читал епископальные тексты и посещал Общий теологический семинар в Нью-Йорке, в 1935-м играл в гастролирующей труппе своего отца[101], с 1937-го по 1956-й занимался редактурой, преподавал один год драму в Оксидентал-колледже в Лос-Анджелесе. Младший редактор Science Digest в 1945–1956-м, а с тех пор – писатель-фрилансер.

Для историков: первый принятый рассказ Фрица Лейбера – «Автоматический пистолет», вышедший в Weird Tales в мае 1940-го. Его первый опубликованный (и оплаченный) рассказ – «Двое искали приключений», положивший начало его достопамятной серии в жанре «меча-и-магии» о Фафхрде и Сером Мышелове, в августовском выпуске 1939 года Unknown. Из его четырнадцати книг фанаты с теплом вспоминают «Ведьму», «Мрак, сомкнись!» (лауреаты «Хьюго» 1958-го и 1964-го), «Необъятное время» и «Странник», «Посланцы Ночной Тьмы», «Ведро воздуха» и недавний «Тарзан и Долина Золота».

Между прочим, очень правильно, что из всех возможных кандидатов новое приключение этого знаменитого на весь мир персонажа Эдгара Райса Берроуза поручили именно Фрицу Лейберу. Благодаря способности привносить во все, что он пишет, не только мастерство, но и неподдельную поэзию, он уже больше двадцати лет на переднем краю художественной литературы. Как демонстрирует роман о Тарзане, его бешеный талант по слиянию воображаемого с реальным не знает равных. А что касается участия в антологии, не могло быть рассказа лучше, чем тот, что Фриц решил рассказать. Ведь он один уже показывает, почему так редко возможны четкие линии демаркации между фэнтези и научной фантастикой.

«Побросаю-ка я кости» на момент написания этого предисловия – первый рассказ Фрица Лейбера за два года. В нем показана лейберовская концепция Вселенной с магией, наукой и суеверием, а также неприкрыто виден любовный роман человека с английским языком. Рассказ не поддается определению, хоть в нем есть примесь чистых ужасов, научной фантастики, психологического фэнтези и юнгианских толкований личного безумия наших времен. Условия, поставленные для этого сборника, соблюдены достойно: авторов просили показать «опасные» видения – и должен признать, немного найдется более жутких идей, чем та, что предлагает Фриц Лейбер, наконец дающий имя Принцу Тьмы.

Побросаю-ка я кости

Фриц Лейбер

И вдруг Джо Слаттермилл понял, что пора ему убираться, а не то у него взорвется черепушка и прошьет шрапнелью костей все швы и подпорки, что еще держат его дом – сляпанный как будто из больших деревянных, штукатурных и обойных игральных карт, не считая большого камина, печей да дымохода напротив него.

Зато они уж были прочны, как скала. Камин высотой до подбородка и по меньшей мере в два раза длиннее, c ревущим от края до края пламенем. Над ним – ряд квадратных дверок духовок: Жена зарабатывала хлебопечением. Над духовками – каминная полка во всю стену, слишком высокая, чтобы дотянулась Мать или – в нынешние времена – запрыгнул Мистер Толстопуз, заставленная всякими семейными безделушками, хотя те из них, что не были каменными, стеклянными или фарфоровыми, после десятилетий жара от камина так усохли и потемнели, что больше напоминали высушенные человеческие головы и обугленные мячики для гольфа. В одном конце полки скопились квадратные бутылки джина его Жены. Над полкой висела старая фотография, такая высокая и такая мутная от копоти и сажи, что завихрения и что-то вроде толстой сигары на ней напоминали разве что горбатый пароход, пробивающийся через шторм из светлых пылинок.

Не успел Джо и пальцы ног в сапогах подвернуть, как Матушка уже догадалась, что он затеял.

– Ну опять пошел дурака валять, – пробормотала она уверенно. – А карманы полны семейных денег, чтоб на грех спускать. – И давай дальше себе жевать длинные полоски мяса, которые она сдирала правой рукой с индейки, висящей у жаркого огня, пока левой рукой отгоняла тощего Мистера Толстопуза, который таращился на нее желтыми глазами, помахивая длинным обглоданным хвостом. В своем грязном платье, таком же полосатом, как бока индейки, Матушка Джо напоминала мятый коричневый пакет, а пальцы ее были как толстые сучья.

Жена Джо поняла все так же быстро, если не быстрее, и с прищуром улыбнулась через плечо, стоя у центральной духовки. Прежде чем она задвинула крышку, Джо заметил, что она печет два длинных, плоских и узких батона и один высокий и круглый каравай. В своем лиловом халате она была тоща как смерть и чума. Не глядя, Жена поймала метровой иссушенной рукой ближайшую бутылку теплого джина, щедро хлебнула и снова улыбнулась. И хоть она не сказала ни слова, Джо понял, что она имела в виду: «Пойдешь играть, зенки заливать, завалить шлюху, вернешься домой, изобьешь меня и сядешь в тюрьму», – и перед глазами промелькнул последний раз, когда он сидел в темной грязной кутузке, а Жена приходила в лунном свете, выделявшем желто-зеленые шишки на ее узком черепе, которые оставил он, шепталась с ним через узкое оконце сзади да передавала полпинты через прутья.

И Джо знал наверняка, что в этот раз будет так же скверно и еще хуже, но все равно поднялся с приглушенным звоном в тяжелых карманах и поплелся к двери, бормоча:

– Побросаю-ка я кости, только вверх по дороге и обратно, – и в шутку помахал своими кривыми узлистыми руками, будто пароходными колесами.

Выйдя, на пару секунд он придержал за собой дверь. А когда наконец закрыл, его накрыло тяжелое уныние. Вот раньше бы Мистер Толстопуз улизнул бы за ним в поисках драк и самок на крышах да заборах, но теперь котяра довольствовался тем, что отсиживался дома, шипел у огня, таскал куски индейки да уворачивался от швабры, то цапаясь с двумя хозяйками, то ластясь к ним. Ничто не последовало за Джо, разве что чавканье Матушки, да ее тяжелое дыхание, да звяканье бутылки джина, вернувшейся на каминную полку, да скрип половиц под его ногами.

Ночь будто окунули вверх тормашками в глубину средь ледяных звезд. Некоторые словно двигались, как раскаленные добела струи звездолетов. А внизу весь городок Айронмайн будто задул или зашторил свет и лег спать, оставив улицы и закоулки на потеху таких же невидимых ветерков да призраков. Но Джо еще не вышел из полусферы затхлого сухого аромата поеденного жучком дома за спиной, чувствовал и слышал, как шуршит и щекочет его щиколотки сухая трава на лужайке, и вдруг подумал, что где-то в глубине души уже за годы спланировал так, чтоб и он, и дом, и Жена, и Матушка, и Мистер Толстопуз сгинули вместе и разом. Чудо, что кухонный огонь давным-давно не спалил эту пороховую бочку.

Нахохлившись, Джо вышел, но не по дороге, как обещался, а по проселку, ведущему за кладбище Сайпресс-Холлоу, в Ночной город.

Ветерки были ласковыми, но сегодня – необычайно неприкаянными и переменчивыми, словно с лепреконьей натурой. Они шуршали в тощих деревьях, будто ласкали их бороды из испанского мха за покосившейся, будто перебрав лишку, белой кладбищенской оградой Сайпресс-Холлоу, тусклой в свете звезд. Джо чуял, что призраки так же неприкаянны, как и ветерки, не знают, кого и где преследовать, не взять ли выходной на ночь, заунывно блуждая вместе блудливой ватагой. А среди деревьев слабо и непредсказуемо помигивали красно-зеленые вампирские огни, точно больные светлячки или чумной космический флот. Тяжелое уныние так и прицепилось к Джо и росло, и его потянуло свернуться калачиком в первой подвернувшейся под руку гробнице или под каким-нибудь покосившимся надгробьем, спастись от общей с Женой и троими остальными участи. Он подумал: побросаю-ка я кости, побросаю да отправлюсь спать. Но пока выбирал, уже миновал провисшие ворота, всю призрачную ограду и Район лачуг.

Поначалу Ночной город казался таким же мертвым, как весь Айронмайн, но потом Джо заметил слабое свечение, такое же болезненное, как вампирские огни, но лихорадочней, а с ним – бодрую музыку, тихую, как джаз для муравьиного джиттербага. Он шел по пружинящему тротуару, с тоской вспоминая деньки, когда пружинистость была только в его поступи, а сам он всегда был готов ворваться в драку, как рысь или марсианский пустынный паук. Боже, сколько воды утекло с тех пор, как он дрался по-настоящему или чувствовал силу. Понемногу карликовая музыка стала разгульней, будто рэгтайм для гризли, и громкой, как полька для слонов, а свечение превратилось в пылание газовых ламп, шандалов, трупно-синих ртутных трубок и дерганого розового неона, что все вместе насмехались над звездами, где странствуют космические корабли. В следующий миг он стоял перед трехэтажным фальшфасадом, переливающимся, аки дьявольская радуга, да вдобавок с бледно-голубой глазурью из огней святого Эльма. Посреди были врезаны широкие барные двери, над ними и снизу проливался свет. Золотой друммондов свет снова и снова корябал над проемом с размашистыми завитушками и прикрасами слово «Погост», а адски-красный – все повторял: «Азартные игры».

Так, значит, то новое местечко, о котором было столько разговоров, наконец-таки открылось! И впервые за эту ночь Джо Слэттермилл почувствовал, как в нем зашебуршилась настоящая жизнь, почувствовал слабую ласку возбуждения.

«Побросаю-ка я кости», – подумал он.

Отряхнул с беспечным размахом свою сине-зеленую спецовку, похлопал по карманам, чтоб услышать звон. Потом расправил плечи, раздвинул губы в ехидной ухмылке и ввалился, толкнув двери вытянутой рукой так, словно стальной решимостью останавливал на месте врага.

Внутри показалось, будто «Погост» занимал весь городок, а барная стойка уходила далеко, как железная дорога. Круглые лужи света на зеленых столах для покера чередовались со сладострастными извивами возбуждающего сумрака, где девицы-разносчицы выпивки и фишек плыли, что твои белоногие ведьмы. У далекой джазовой сцены танцовщицы показывали в танце живота свои извивы. Игроки густо торчали кругом столов, как грибы, все лысые от переживаний, как лягут карта, кости или белоснежный шарик, а местные ночные женщины тут цвели, что твои поля молочая.

Призывы крупье и шлепки сданных карт звучали таким же тихим, но роковым стаккато, как шорох и ритм джазовых барабанов. Здесь все теснящиеся атомы нетерпеливо подпрыгивали. Даже пылинки отплясывали джигу в конусах света.

Возбуждение Джо росло, и он ощутил в себе, словно ветерок, предвещающий бурю, слабое дуновение уверенности, которое непременно разрастется в торнадо. Все мысли о доме, Жене и Матушке вылетели из головы, а Мистер Толстопуз остался в ней лишь в виде бешеного юного кота, рыщущего на мощных лапах на краю сознания Джо. Мышцы ног самого Джо вторили его молодой силе, и он чувствовал, будто становится гибче и сильнее.

Он осмотрелся с прохладцей, рука, как будто не его, выстрелила в сторону и сорвала стаканчик с проходящего мимо и покачивающегося подноса. Наконец его взгляд остановился на том, что он счел Главным Столом для Игры в Кости. Вроде бы именно там собрались все Главные Грибы: такие же лысые, как остальные, но торчащие прямо, будто поганки. Потом в промежутке между ними Джо приметил на противоположной стороне стола кого-то еще выше, в длинном темном пальто с подвернутым воротником и натянутой на глаза темной обвислой шляпе, так что виднелся только треугольник белого лица. В Джо выросли подозрение и надежда, и он направился прямиком к промежутку среди Главных Грибов.

Чем ближе он подходил, пока белоногие и блестящие девушки ускользали с его пути, подозрения получали подтверждение за подтверждением, а надежда все набухала и расцветала. За столом сидел самый жирный человек, что Джо только видел в жизни, с длинной сигарой, серебристым жакетом и золотым зажимом для галстука по меньшей мере восемь дюймов в ширину, где жирным шрифтом значилось: «Мистер Боунс». На другом конце стола стояла самая оголенная девица с фишками из всех – и единственная, чей поднос, висевший на голых плечах и упиравшийся ей в живот пониже грудей, ломился от золота в маленьких поблескивающих башенках и от черных фишек. А на крупье – еще более тощей, высокой и длиннорукой девице, чем даже его Жена, – из всей одежды были будто только длинные белые перчатки. Она была ничего собой, если вам нравится, когда девушка – только бледная кожа да кости, а груди – как фарфоровые дверные ручки.

Рядом с каждым игроком высился свой круглый столик для фишек. Один, у промежутка, пустовал. Прищелкнув пальцами ближайшей девице с серебряными фишками, Джо разменял свои захватанные доллары на такое же число бледных кружков и вдобавок крутанул ей сосок себе на удачу. Та игриво клацнула зубами в сторону его пальцев.

Не торопясь, но и не тратя время зря, он подошел и беспечно шлепнул свои скромные стопки на пустой столик, заняв место в промежутке. Он заметил, что сейчас игральные кости у второго Большого Гриба справа от него. Сердце Джо лишний раз екнуло, но не больше. Затем он спокойно поднял глаза и взглянул через стол.

Пальто казалось изящным переливающимся столбом из черного атласа и с черными пуговицами, подвернутый воротник – из хорошего плюша, тускло-черного, как самый мрачный подвал, как и обвисшая шляпа с опущенными полями, где вместо ленты была только тонкая нитка черного конского волоса. Рукава – длинные, тоже атласные столбы, но поменьше, и кончались тонкими длиннопалыми кистями, которые если двигались, то проворно, но по большей части оставались неподвижны, как у статуи.

Шляпа скрывала гладкий лоб, не считая нижней части, где не оставила следа ни одна капля пота, бровей – что были как отрезки от той нитки со шляпы, – тощих аристократических щек и узкого, но какого-то сплющенного носа. А цвет был не таким уж белым, как сначала привиделось Джо. Имелась в белизне примесь бурого – как у слоновой кости, что только начала стареть, или у венерианской пемзы. А лишний взгляд на руки это подтвердил.

За человеком в черном сгрудились чуть ли не самые яркие и отвратные посетители, мужчины и женщины, каких только видывал Джо. Он с первого взгляда понял, что здесь у каждого разряженного-напомаженного хама в кармане цветастого жакета прячется пистолет, а в набедренном кармане – дубинка; у каждой змееглазой ночной бабочки – стилет в чулках и серебристый «дерринджер» с перламутровой рукояткой под шелком в блестках, что покрывал впадинку между торчащими грудями.

Но Джо все-таки знал, что это все мишура. А по-настоящему смертоносен человек в черном, их хозяин, из тех, по ком сразу видишь: только тронешь – умрешь. Хоть коснешься пальцем его рукава без спросу, даже легонько и уважительно, эта белая рука метнется быстрее, чем можно представить, и ты получишь пулю или нож. А может, убьет уже одно касание, будто каждый черный предмет его одежды заряжен от этой самой белой кожи высоковольтным, высокомощным белым электричеством. Джо снова взглянул на затененное лицо и решил, что проверять ему не хочется.

Ведь самое большое впечатление производили глаза. У всех великих игроков глаза посажены глубоко, кроются в тени. Но у этого глаза сидели так глубоко, что и не поймешь, видно ли от них хоть проблеск. Воплощение непостижимости. Бездонные. Как черные дыры.

Но все это Джо ни капли не расстроило, хоть и напугало весьма и весьма. Наоборот, он пришел в восторг. Первое подозрение целиком и полностью подтвердилось, надежда зацвела буйным цветом.

По всему видать, это кто-то из взаправду больших игроков, что заглядывают в Айронмайн дай бог раз в десяток лет, проездом из Большого города на речных пароходах, что курсируют в жидкой тьме, словно роскошные кометы, проливая длинные шлейфы искр из высоких, как секвойи, труб с листвой из выгибающейся листовой стали. Или на серебристых космических лайнерах с десятками изумрудных струй из сопел, чьи иллюминаторы мерцают аки стройные ряды астероидов.

Если на то пошло, быть может, это действительно большой игрок с другой планеты, где ночной ритм жарче, а игровая жизнь – словно горячечный сон о риске и радости.

Да, вот с таким-то человеком Джо и хотелось всегда померяться способностями. Он чувствовал, как его недвижные, как скала, пальцы защекотала сила – пусть и чуть-чуть.

Он опустил глаза на стол. Тот был почти такой же широкий, как человек в черном – высокий, по меньшей мере вдвое длиннее ширины, необычно глубокий и накрытый черным, а не зеленым сукном, отчего смахивал на гроб великана. Было в форме что-то знакомое, только Джо никак не мог взять в ум, что. Его дно – но не борта – переливалось, будто спрыснутое мелкими бриллиантами. Когда Джо опустил взгляд до конца, ему вдруг пришло в голову безумное ощущение, будто стол уходит вглубь через весь мир, а бриллианты эти – звезды с той стороны, видимые, несмотря на солнечный свет в том полушарии, как Джо всегда видел днем звезды из шахты, где работал; и если у начисто проигравшегося посетителя закружится голова и он свалится ничком, то он будет падать вечно, на самое донное дно, будь там ад или какая-то черная галактика. Мысли Джо завихрились, он почувствовал, как страх ухватил его холодными твердыми пальцами между ног. Рядом с ним кто-то ворковал: «Давай, „Большой Дик“[102]».

А потом кости, которые уже перешли к Большому Грибу справа, упали у середины стола, опровергая и перечеркивая впечатление Джо. Но тогда его тут же захватила другая странность. Игральные кости были большими и необычно округлыми, темно-красные точки поблескивали, как настоящие рубины, и на каждой грани были расставлены так, чтоб напоминать миниатюрный череп. Например, выброшенная семерка, из-за которой сейчас проиграл Большой Гриб справа, старавшийся выкинуть десятку, состояла из двойки с двумя точками, стоящими друг напротив друга, будто глаза, а не как принято – наискосок по противоположным углам, и из пятерки с теми же красными точками-глазами по краям, но вдобавок и с центральным красным носом и двумя точками ниже – зубами.

Длинная тощая рука девицы в белой перчатке протянулась по-змеиному, будто кобра-альбинос, подхватила кости и перенесла к краю стола прямо перед Джо. Он сделал бесшумный вдох, взял фишку со своего столика и уже было положил рядом с костями, потом понял, что здесь так не заведено, и вернул ее на столик. Впрочем, к фишке тоже захотелось приглядеться поближе. Она оказалась на удивление легковесной и бледно-коричневой, почти цвета сливок с каплей кофе, а на поверхности был вытиснен символ, который можно было почувствовать, но не увидеть. Он не успел понять, что это за символ. Но был он приятным на ощупь, и сила в бросающей руке загудела на полную катушку.

Джо небрежно, но быстро оглядел лица вокруг стола, не упуская и Большого Игрока напротив, и тихо произнес: «Ставлю пенни» – имея в виду, конечно, одну бледную фишку, то есть доллар.

От всех Больших Грибов послышалось возмущенное шипение, а лунный лик большебрюхого мистера Боунса побагровел, и он начал уже подзывать вышибал.

Большой Игрок поднял точеную руку в черном атласе, ладонью вниз. И тут же мистер Боунс застыл, а все шипение оборвалось быстрее, чем от метеоритной пробоины в самогерметизирующейся космической стали. Потом интеллигентный голос, без малейшего намека на презрение, прошептал:

– Делайте ставки, господа.

Вот, подумал Джо, последнее подтверждение его подозрений, если оно еще требуется. Поистине великие игроки – всегда настоящие джентльмены, великодушные к бедным.

Лишь с тихим и уважительным намеком на смешок один Большой Гриб окликнул Джо:

– А ты уже не тот, что прежде.

Джо взял рубиновые кости.

Уже с тех пор, как Джо Слэттермил впервые поймал два яйца в одну тарелку, выиграл все матчи по игровым шарикам в Айронмайне и жонглировал четырьмя алфавитными кубиками так, что они выпали на ковре в виде слова «Мама», он был почти невозможно хорош в прицельном метании. В темени шахты он мог на пятидесяти футах раскроить череп крысе булыжником из забоя и иногда развлекался тем, что забрасывал осколки породы обратно в дырки, откуда они выпали, чтобы на секунду они идеально встали обратно, как было. Порой он успевал вогнать семь-восемь осколков в одно отверстие, будто собирал головоломку. Если б его взяли в космос, Джо наверняка бы сумел пилотировать шесть луноходов за раз и крутить «восьмерки» в кольцах Сатурна с завязанными глазами.

А чем метание камней или алфавитных кубиков действительно отличается от метания игральных костей, так это что кости по правилам требовалось отбивать от борта стола, отчего Джо было только интереснее испытывать свои силы.

Потряхивая кости сейчас, он чувствовал силу в пальцах и ладони, как никогда раньше.

Он ловко выбросил кости низко, чтобы они остановились ровно перед девицей в белых перчатках. Его семерка, как он и планировал, с первого раза сложилась из четверки и тройки. Грани с виду были такие же, как пятерка, только у обеих имелся лишь один зуб, а у тройки еще не хватало носа. Этакие черепки-младенцы. И он выиграл свой пенни – то бишь доллар.

– Бросаю на два цента, – объявил Джо Слэттермил.

На сей раз для разнообразия он выкинул с первого раза одиннадцать. Шестерка оказалась на вид как пятерка, но с тремя зубами – самый аккуратный черепок из всех.

– Бросаю на никель[103] минус один.

Двое Больших Грибов поделили эту ставку, исподтишка ухмыляясь друг другу.

Теперь Джо выбросил тройку и единицу. Ставил он на четверку. Даже единица – одинокая точка чуть в стороне от центра, ближе к краю, – и то напоминала черепушку; может, черепушку циклопа-лилипута.

Играл он долго, однажды даже рассеянно выбросил три десятки подряд сложным способом. Ему хотелось присмотреться, как девица поднимает кубики. Ведь каждый раз казалось, будто ее проворные, как змеи, пальцы поддевали кубики снизу, когда те плотно лежали на сукне. В конце концов он решил, что ему не мерещится. А значит, раз кубики не могли пройти сквозь в сукно, ее пальцы в белых перчатках отчего-то могли – на миг окунались в черную и блестящую от бриллиантов ткань, будто той и нет вовсе.

И тут же к Джо вернулась прежняя мысль – мысль о дырке сквозь всю Землю, в форме стола для костей. Тогда выходило бы, что кубики катятся и ложатся на идеально плоской поверхности, проницаемой для всего, кроме них. А может, проникнуть сквозь поверхность могут только руки крупье, и тогда идея Джо о том, как обчищенный игрок совершает Большой Нырок в жуткий колодец, в сравнении с которым самая глубокая шахта все равно что лунка, – лишь фантазия.

Тогда Джо решил узнать, в чем правда. Не хотелось зря рисковать головокружением на какой-нибудь важной стадии игры.

Он сделал еще парочку бесцельных бросков, время от времени бормоча под нос: «Выпади, „Малыш Джо“». Наконец в голове образовался план. Когда он делал последнюю ставку – сложную, дубль из двоек, – он отбил кости от дальнего угла, чтобы легли они ровно перед ним. И тогда, почти без промедления, сунул левую руку под кубики, чуть-чуть опережая рывок крупье, и подцепил их.

Ого! В жизни Джо не было так трудно скрыть на лице и в поведении, что чувствует его тело, – даже когда его в шею ужалила оса, пока он собирался впервые сунуть руку под юбку своей благонравной, капризной, требовательной Будущей Жены. Пальцы и тыльная сторона ладони охватила такая мучительная боль, будто их сунули в раскаленную печь. Ничего удивительного, что у крупье эти белые перчатки. Да они небось из асбеста. Хорошо хоть хватанул не бросающей рукой, думал Джо, с горечью глядя, как вскакивают волдыри.

Он помнил, как в школе учили, что продемонстрировала шахта Туэнти-Майл: что под земной корой жуть как жарко. По всему видать, жар распространялся по всей этой дыре размером со стол для костей, так что если игрок и совершит Большой Нырок, то прожарится до корочки раньше, чем пролетит и фурлонг[104], а в Китае вылетит уже меньше чем угольком.

И будто обожженной руки было мало, снова на него зашипели Большие Грибы, а мистер Боунс побагровел и раскрыл пасть, куда влез бы целый арбуз, чтоб позвать вышибал.

И снова Джо спасла поднятая рука Большого Игрока. Мягкий шепот попросил:

– Объясните ему, мистер Боунс.

И тот заревел Джо:

– Игрокам запрещено брать кости, которые бросил он или кто-либо другой! Это разрешено только моим девочкам. Правило заведения!

В ответ Джо едва удостоил его кивком. Ответил с прохладцей:

– Бросаю на дайм[105] минус два, – и когда эту все еще грошовую ставку покрыли другие игроки, выкинул «Фиби», а потом еще какое-то время валял дурака, выкидывая что угодно, кроме пятерки или семерки, пока боль в левой ладони не спала и нервы снова не стали как железные. Сила в правой руке не угасла ни на миг: Джо чувствовал себя могучим, как никогда, если не могучее.

Посреди этой интерлюдии Большой Игрок незаметно, но уважительно склонил голову перед Джо, пряча свои непостижимые глазницы, затем развернулся и принял длинную черную сигарету у девицы из своей свиты, самого красивого и злобного вида. Вежливость в малейших мелочах, подумал Джо: вот еще знак истинного приверженца азартных игр. Шайка-лейка у Большого Игрока и правда собиралась пестрая, хотя, бегло оглядев их при очередном броске, Джо заметил одного типчика, выбивавшегося из толпы: потерто-элегантного малого с эльфийской прической, пристальным взглядом и щеками поэта, покрытыми туберкулезными пятнами.

Глядя, как из-под черной шляпы с обвисшими полями потянулся дымок, Джо решил, что то ли свет на той стороне стола притушили, то ли кожа Большого Игрока еще темнее, чем мерещилось вначале. А может – вот странная фантазия, – что сегодня его кожа понемногу темнеет, будто пенковая трубка на ускоренной промотке. Смешно даже – ведь жара тут и в самом деле хватало, чтобы любая пенковая трубка потемнела, и Джо выяснил это на горьком опыте, вот только, как он знал, под столом.

Впрочем, ни одна мысль о Большом Игроке, будь то об узнавании или восхищении, ни в коей мере не снижала уверенность в значительной опасности человека в черном и что любое прикосновение к нему означает смерть. А если у Джо и водились сомнения на сей счет, их быстро развеяло следующее жуткое происшествие.

Большой Игрок как раз обхватил свою самую красивую-злобную девицу и с идеальной учтивостью лапал ее аристократичной ладонью за зад, когда тот самый поэт, зеленея от ревности и любви, выскочил вперед, как рысь, и замахнулся на черную атласную спину длинным блестящим кинжалом.

Джо не мог взять в ум, как тут можно было исхитриться промахнуться, но Большой Игрок, не отрывая элегантной правой руки от плюшевого зада девицы, выбросил левую так, будто распрямилась стальная пружина. Джо не понял, то ли он ткнул поэта в глотку, то ли ударил ребром ладони, как в дзюдо, то ли провел марсианский удар двумя пальцами, а то и просто коснулся, но как бы то ни было, а малый застыл и рухнул замертво, как если бы его застрелили из бесшумной слонобойки или невидимого лучевого пистолета. Примчалась пара негров уволочь тело, и никто и бровью не повел – видать, в «Погосте» такие эпизоды считались житейским делом.

Тут Джо призадумался и чуть не выбросил свою «Фиби» раньше, чем планировал.

Но к этому времени волны боли уже перестали катиться по левой руке, а нервы стали как свеженатянутые металлические струны на гитаре, так что через три броска он выдал пятерку, отвечая своей ставке, и принялся очищать стол.

Он выбросил с первого раза девять девяток подряд, семь семерок и две одиннадцатки, собрав из своей первой ставки в единственную фишку целую пирамиду – больше четырех тысяч долларов. Еще никто из Больших Грибов не вышел из игры, но кое-кто начал поглядывать с тревогой, а парочка покрылась испариной. Большой Игрок еще ни разу не ставил против Джо, но вроде бы следил за игрой из пещерных недр своих глазниц с интересом.

И тут Джо зацепила дьявольская мысль. Он знал, что сегодня его никому не победить, но если продержать кости у себя, пока не разойдется весь стол, то он так и не увидит мастерство Большого Игрока, а это ему было ужасно интересно. К тому же, думал он, надо бы ответить любезностью на любезность, тоже проявить себя джентльменом.

– Забираю сорок один доллар минус никель, – объявил он. – Ставлю пенни.

На сей раз никакого шипения не последовало, а лунный лик мистера Боунса не омрачился. Но Джо чувствовал, что Большой Игрок смотрит на него то ли с разочарованием, то ли с печалью, то ли просто задумчиво.

Джо тут же проиграл, выкинув «товарные вагоны», с немалым удовольствием увидел, как ему бок о бок улыбаются рубиновыми зубищами два самых красивых черепка – две шестерки, – и на этом кубики перешли Большому Грибу по левую руку.

– Понял, когда полоса везения кончается, – услышал он, как с неохотным уважением пробурчал другой Большой Гриб.

Дальше кости переходили по кругу довольно быстро: никто не увлекался, ставки никогда не поднимались выше средневысоких. «Ставлю пятерку». «На чирик». «Эндрю Джексон». «Тридцать баксов». Время от времени и Джо делал ставку, выигрывая больше, чем проигрывая. Пока кости не дошли до Большого Игрока, он накопил больше семи тысяч долларов настоящими деньгами.

Этот долго держал кости в неподвижной, как у статуи, ладони, задумчиво их разглядывая, но при этом на его коричневатом лбу не было ни намека ни на каплю пота, ни на морщинку.

– Ставлю двадцатку, – пробормотал он и, когда ставки сделали, сомкнул пальцы, чуть встряхнул кубики – с таким звуком, будто от больших семечек в маленькой и только наполовину высохшей тыкве, – и небрежно метнул кости в конец стола.

Такого броска Джо еще не видывал. Кости пролетели в воздухе, не переворачиваясь, коснулись точного стыка поверхности и борта и остановились на семерке как вкопанные.

Джо был заметно разочарован. В одном своем броске он производил расчеты в духе: «Начинаю тройкой вверх, пятеркой на север, потом – два с половиной оборота в воздухе, приземление на угол шестерки-пятерки-тройки, затем три четверти оборота и четверть разворота направо, приземление на грань единицы-двойки, пол обратного оборота и три четверти разворота налево – ложится на пятерку, дважды перекатывается, выпадает двойка», – и это только для одного кубика, и бросок еще самый простой, без лишних наворотов.

Техника Большого Игрока в сравнении выглядела нелепо, отвратительно, ужасающе примитивно. Джо ее, конечно же, воспроизвел бы безо всякого труда. Не больше, чем элементарная разновидность его прежнего времяпрепровождения – закидывать выпавшие камни обратно в их отверстия. Но Джо и в голову не приходило проворачивать такой детский трюк за игровым столом. Этот слишком прост, портит всю красоту игры.

А еще причина, почему Джо не пользовался этим приемчиком, – он и не думал, что ему это сойдет с рук. Какие правила ни возьми, по всем бросок выходит чрезвычайно сомнительным. Есть возможность, что один из кубиков не долетит до конца стола или встанет на грань, касаясь борта. К тому же, напомнил он себе, разве кости не должны отскочить от борта, пусть даже на долю дюйма?

Но сколько видел зоркий глаз Джо, обе кости лежали идеально плоско, в упор к борту. Больше того, никто за столом слова не сказал, девица просто подхватила кубики, а Большие Игроки, которые ставили против человека в черном, расплачивались. Похоже, в «Погосте» по-своему толковали правило отскока, а Джо верил в то, что с правилами заведения не спорят – разве что в крайнем случае: с Матушкой и Женой он уже давно научился, что так попросту меньше хлопот.

К тому же его деньги на этом броске не погорели.

Голосом, напоминавшим ветер в Сайпресс-Холлоу или на Марсе, Большой Игрок объявил:

– Ставлю «век».

Сегодня это была самая высокая ставка – десять тысяч долларов, – а по тону Большого Игрока чудилось, что даже выше. Тишина опустилась на «Погост», в джазовые рожки вставили сурдинки, крупье заговорили заговорщически, карта ложились мягче – даже шарики на рулетке словно трещали тише, закатываясь в свои ячейки. Толпа вокруг Главного Стола для Игры в Кости потихоньку увеличивалась. Яркие парни и девицы Большого Игрока выстроились вокруг него в два ряда, освобождая побольше места для его локтей.

Эта «вековая» ставка, понял Джо, на тридцать баксов больше всей его кучи фишек. Три-четыре Больших Гриба делали друг другу знаки, договариваясь, как покрыть ставку.

Большой Игрок тем же самым плоским броском с мгновенной остановкой выкинул с первого раза еще одну семерку.

Снова сделал «вековую» ставку и повторил.

И еще.

И еще.

Джо уж начал было начал волноваться и сердиться. Казалось нечестным, что Большой Игрок забирает такие большие ставки настолько машинными, совершенно неромантичными бросками. Какие там броски, кости даже не переворачивались ни на йоту – ни в воздухе, ни на столе. Словно бросает робот, причем очень скучно запрограммированный. Джо, конечно, своими фишками против Большого Игрока не рисковал, но если бы так пошло и дальше, то пришлось бы. Два вспотевших Больших Гриба уже удалились от стола, признавая поражение, и никто не спешил занять их место. Очень скоро фишек оставшихся Больших Грибов не хватит, чтобы покрыть всю ставку, и тогда придется рисковать, вкладывать свои фишки. Или же самому выходить из игры – а это он никак не мог, когда сила в правой руке рвалась в бой, будто посаженная на цепь молния.

Джо все ждал и ждал, когда хоть кто-нибудь возмутится бросками Большого Игрока, но так и не дождался. Тут он заметил, что, несмотря на все свои старания казаться невозмутимым, его лицо медленно краснеет.

Чуть приподняв левую руку, Большой Игрок остановил крупье, когда она хотела забрать кости. Глаза – черные колодцы – так и вперились в Джо, и ему пришлось заставить себя посмотреть в ответ. Он так и не мог уловить в них ни малейшего проблеска. И тут почувствовал слабенькое касание страшного подозрения.

С бесподобными учтивостью и дружелюбием Большой Игрок прошептал:

– Мне кажется, этот славный игрок напротив меня сомневается в моем последнем броске, но, будучи настоящим джентльменом, не торопится их озвучивать. Лотти – проверка картой.

Высокая призрачно-белая девица-крупье достала из– под стола игральную карту и, с ядовитым проблеском маленьких белых зубок, метнула ее Джо через стол. Тот поймал вращавшуюся картонку и бросил на нее взгляд. Самая тонкая, жесткая, плоская и блестящая карта, что Джо когда-либо держал в руках. И при этом джокер, если это что-то значило. Он лениво метнул ее обратно, и Лотти очень аккуратно поднесла карту к борту, где лежали две кости, и позволила ей опуститься под собственным весом. Карта встала в крошечной выемке их закругленных краев вплотную к черному сукну. Крупье ловко подвигала карту, почти не применяя силу, чтобы продемонстрировать, что между обоими кубиками и стенкой нигде нет промежутка.

– Удовлетворены? – поинтересовался Большой Игрок. Джо нехотя кивнул. Игрок склонил голову. Девица скривила короткие тонкие губки в усмешке и выпрямилась, прицелив свои фарфоровые грудки на Джо.

Пренебрежительно, чуть ли не со скукой, Большой Игрок вернулся к своему алгоритму: ставить «век» и выбрасывать семерку. Большие Грибы быстро чахли и один за другим разбредались прочь от стола. Запыхавшийся курьер доставил особенно порозовевшей Поганке новые деньги, но и это не помогло – он только зря потерял лишние «века». А стопки бледных и черных фишек подле Большого Игрока росли, как небоскребы.

Джо все больше и больше злился и переживал. Как ястреб или спутник-шпион, он наблюдал за кубиками, что ложились у борта, но ни разу не заметил повода для очередной проверки картой и не набрался смелости заговорить о правилах заведения так поздно. Его бесила, даже прямо-таки дьяволила мысль, что, если б ему еще раз достались кости, он бы подкосил этот черный столб азартного аристократизма. Джо тысячекратно, гуголплексово проклинал себя за дурацкий, самоуверенный, самоубийственный порыв, вынудивший его расстаться с костями, когда они были в его руках.

Хуже того, Большой Игрок теперь взял в привычку холодно таращиться на Джо из угольных шахт своих глаз. Теперь, насколько видел Джо, тот сделал три броска подряд, даже не глядя на кубики или на борт. Да он хуже Жены или Матушки – все смотрит, смотрит, смотрит на Джо.

Но постоянное сверление глазами, которые были не глазами, вселяло жуткий страх. К уверенности в смертоносности Большого Игрока прибавился сверхъестественный ужас. Да с кем, спрашивал себя Джо, я сегодня влез в игру? Он чувствовал и любопытство, и ужас – ужасное любопытство не слабее своего желания дорваться до костей и выиграть. Волосы встали дыбом, по всему телу бегали мурашки, но сила по-прежнему пульсировала в руке, будто локомотив на тормозах или ракета, рвущаяся с пускового стола.

А Большой Игрок в то же время оставался собой: черно-атласным, обвислошляпным воплощением элегантности – учтивым, культурным, смертельным. Вообще-то чуть ли не самое худшее в положении Джо было то, что, провосхищавшись весь вечер идеальным спортивным духом Большого Игрока, теперь он разочаровался в его машинных бросках и старался подловить на любой технической ошибке.

Безжалостное выкашивание Больших Грибов продолжалось. Теперь пустых мест было больше, чем Поганок. Скоро осталось только трое.

«Погост» затих, как Сайпресс-Холлоу или Луна. Джаз оборвался, как и развеселый смех, шарканье ног, повизгивание девиц и звон бокалов и монет. Как будто все собрались вокруг Главного Стола по Игре в Кости – ряд за молчащим рядом.

Джо колотило от усилий по наблюдению, чувства несправедливости, ненависти к себе, бешеных надежд, любопытства и ужаса. Особенно – от двух последних.

А кожа Большого Игрока, сколько ту было видно, все так и темнела. В какой-то странный момент Джо поймал себя на вопросе, не с ниггером ли он играет – а то и с зачарованным шаманом-вуду, с которого на глазах сползает белая краска.

Уже скоро два оставшихся Больших Гриба не могли покрыть «вековую» ставку. Пришло время Джо выделить чирик из своей ничтожно мелкой кучки или выходить из игры. После мгновения в мучительных раздумьях он решился на первое.

И потерял десятку.

Оба Больших Гриба удалились в притихшую толпу.

Кромешно черные глаза сверлили Джо. Шепот:

– Ставлю на все ваши.

Джо ощутил в себе постыдный позыв признать поражение и сбежать домой, поджав хвост. Выигранные шесть тысяч долларов хотя бы заслужат признание Жены и Матушки.

Но он не мог вынести мысли о смехе толпы, мысли о том, что будет жить дальше, зная, что у него был последний шанс, пусть и ничтожный, бросить вызов Большому Игроку – а он от него отказался.

Джо кивнул.

Большой Игрок бросил кости. Джо наклонился над столом, забыв обо всяком головокружении, и следил за броском глазом зорким, как у орла или космического телескопа.

– Довольны?

Джо знал, что должен ответить «да» и уйти, подняв голову так высоко, как только получится. Так поступают джентльмены. Но потом он напомнил себе, что никакой он не джентльмен, а всего лишь чумазый трудяга-шахтер с талантом прицельного метания.

А еще он знал, что, пожалуй, в таком-то окружении врагов и незнакомцев очень опасно говорить что угодно, кроме «да». Но потом он спросил себя: а какое у него право – у него, жалкого, смертного, проигравшегося неудачника, – волноваться об опасностях.

К тому же одна кость, ухмылявшаяся ему своими рубинами, как будто отставала от края на волосок.

Никогда еще от Джо не требовалась такая сила воли, но он все-таки сглотнул и сумел выдавить:

– Нет. Лотти – проверка картой.

Девица чуть ли не оскалилась в ответ и распрямилась так, будто сейчас ему в глаза плюнет, и Джо показалось, что слюна у нее все равно что яд кобры. Но Большой Игрок укоризненно поднял палец – и она метнула карту Джо, хотя так низко и свирепо, что на миг, прежде чем влететь ему в руку, карта пропала под черным сукном.

Она была горячей на ощупь, опаленной до светло-бурого цвета, но в остальном пригодной. Джо сглотнул и послал ее обратно.

Меча в него глазами ядовитые молнии, Лотти спустила карту вдоль борта… и после секундной паузы та сползла за кость, которую Джо и заподозрил.

Поклон и новый шепот:

– У вас острый глаз, сэр. Кость и в самом деле не коснулась стенки. Мои искренние извинения, и… кости ваши, сэр.

При виде кубиков на черном краю стола перед ним у Джо чуть не случился апоплексический удар. Его уже корежило от переживаний, особенно от любопытства, и когда он произнес: «Ставлю все свои», а Большой Игрок ответил: «Покрываю», Джо поддался неуправляемому порыву и бросил обе кости прямиком в беспросветные, полуночные глаза Игрока.

Они влетели прямиком в череп и заскакали внутри, тарахтя, как большие семечки в не совсем высохшей черной тыкве.

Выбросив по сторонам руки, показывая, чтобы его парни или девицы и шагу не сделали к Джо, Большой Игрок всухую прополоскал горло и сплюнул две кубических кости так, что они легли в середку стола: одна – ровно, другая – на ребре, касаясь первой.

– Кость встала ребром, сэр, – прошептал он учтиво, как ни в чем не бывало. – Бросайте снова.

Джо задумчиво потряс кости, отходя от потрясения. Уже скоро он решил, что знает настоящее имя Большого Игрока, но все равно может разгромить его наголову за столом.

В закоулке разума он гадал, как это живой скелет не разваливается. У костей еще остались хрящи и мускулы? На проволоке держатся? Или на силовых полях? Или каждая кость – как кальциевый магнит, притягивающийся к соседу? И каким образом все это связано с генерацией смертельного белого электричества?

В затишье «Погоста» кто-то прочистил горло, истерически хихикнула «ночная бабочка», с подноса самой голой девицы упала монета с золотым звяком и музыкально прокатилась по полу.

– Тишина, – приказал Большой Игрок и движением чуть ли не слишком быстрым, чтобы за ним уследить, выхватил что-то из-за пазухи и положил на край стола. Перед ним мягко поблескивал короткоствольный серебряный револьвер. – Следующие создания – от самой низкой ниггерской потаскухи до вас, мистер Боунс, – которое издаст хотя бы писк, пока делает бросок мой достойный противник, получит пулю в голову.

Джо учтиво поклонился в ответ – это было даже забавно – и решил начать с семерки, состоящей из единицы и шестерки. Он бросил, и в этот раз Большой Игрок, судя по движениям черепа, внимательно следил за странствием кубиков буквально отсутствующими глазами.

Кости приземлились, перевернулись и замерли. Джо с изумлением осознал, что впервые за свою игровую жизнь совершил ошибку. Либо это во взгляде Большого Игрока силы оказалось побольше, чем в его правой руке. Шестерка легла как надо, но вот единица лишний раз перекатилась и тоже остановилась на шестерке.

– Конец игры, – замогильно прогудел мистер Кости.

Большой Игрок поднял коричневую скелетную руку.

– Не обязательно, – прошептал он. Его черные бездны вперились в Джо, как жерла осадных орудий. – Джо Слэттермилл, если тебе угодно, ты еще можешь сделать ценную ставку. Твоя жизнь.

В ответ по всему «Погосту» прокатились смех, истерическое хихиканье, хохот, гогот и даже повизгивание. Общие чувства подытожил мистер Боунс, когда перекричал шум:

– Какой толк или ценность в жизни лоботряса вроде Джо Слэттермила? Она не стоит и двух центов – по обычным деньгам.

Большой Игрок положил руку на поблескивающий револьвер – и смех прекратился.

– Для меня толк есть, – прошептал он. – Джо Слэттермилл, я со своей стороны ставлю весь сегодняшний выигрыш и в качестве дополнительной ставки прибавляю мир и все в нем. Ты же поставишь свою жизнь и душу в придачу. Бросок твой. Что скажешь?

Джо Слэттермил дрогнул, но тут его охватила драма ситуации. Он задумался и понял, что не расстанется с главной ролью в таком-то спектакле только ради того, чтобы плестись без гроша в кармане к Жене, Матушке, ветхому домишке и одряхлевшему Мистеру Толстопузу. «Может, – ободрял себя Джо, – и нет никакой силы во взгляде Большого Игрока, может, я просто совершил свою одну-единственную ошибку». К тому же он больше склонялся к мнению Мистера Боунса о ценности своей жизни, чем к мнению Большого Игрока.

– Играю, – сказал он.

– Лотти, передай ему кости.

Джо сосредоточился, как никогда в жизни, сила победоносно щекотала его руку, – и вот он сделал бросок.

Кости так и не коснулись сукна. Они спланировали – и тут воспарили в безумном вираже над бортом, а потом вернулись крошечными поблескивающими красными метеорами обратно к лицу Большого Игрока, где и засели в его черных глазницах, причем на каждой поблескивала красная единица.

«Змеиные глаза».

И шепот, когда эти поблескивающие глаза-кости насмешливо уставились на него:

– Джо Слэттермил, ты проиграл.

Большим и средним пальцами – или, вернее, костяшками – обеих рук Большой Игрок извлек кубики из глазниц и уронил в белую перчатку Лотти.

– Да, ты проиграл, Джо Слэттермил, – продолжил он безмятежно. – И теперь можешь застрелиться… – Он коснулся серебряного пистолета. – Или перерезать себе глотку… – Он выхватил из-за пазухи нож боуи с золотой рукояткой и положил рядом с револьвером. – Или отравиться… – К оружию присоединился черный флакончик с белым черепом и скрещенными костями на этикетке. – Или же мисс Флосси может подарить тебе смертельный поцелуй. – Он склонился перед девицей самого красивого и злобного вида. Она прихорошилась, расправила свою короткую фиолетовую юбку и одарила Джо дерзким, голодным взглядом, приподняв алую верхнюю губу и обнажив длинные белые клыки.

– Или, – добавил Большой Игрок, многозначительно кивнув на бездонный стол, – можешь совершить Большой Нырок.

– Я выбираю Большой Нырок, – просто ответил Джо.

Он поставил правую ногу на свой пустой столик, левую – на черный борт, упал вперед… и вдруг оттолкнулся от края, в тигрином прыжке преодолев весь стол и вцепившись Большому Игроку в глотку, успокаивая себя мыслью, что тот поэт хотя бы не мучился долго.

Когда он пролетал над серединой стола, на миг в его голове возникла фотография, что именно находится внизу на самом деле, но только мозг не успел ее проявить, ведь в следующий миг Джо уже влетел в Большого Игрока.

Твердое ребро бурой ладони угодило ему точно в висок в молниеносном ударе дзюдо… и бурые кости-пальцы рассыпались, как слоеное тесто. Левая рука Джо пробила грудь Большого Игрока, будто там ничего и не было, кроме черного атласного пиджака, а правая рука смяла череп в шляпе вдребезги. В следующий миг Джо распластался на полу с одними только черными тряпками и бурыми осколками в руках.

Вмиг он вскочил на ноги и заграбастал высокие стопки Большого Игрока. Он успел сгрести левой ладонью только раз. Золотые, серебряные или черные фишки под руку не подвернулись, так что он набил левый карман штанов пригоршней бледных и дал деру.

И тогда за ним в погоню бросилось все население «Погоста». Блеснули зубы, ножи и кастеты. Его колотили, царапали, пинали, толкали и топтали острыми каблуками. Врезала по макушке золотая духовая труба, за которой черная рожа вращала налитыми кровью глазами. Сверкнула белыми зубами золотая девица-крупье, и он ринулся к ней, но она ускользнула. Кто-то пытался воткнуть зажженную сигару ему в глаз. Лотти, извиваясь и трепыхаясь, как белый удав, чуть не оплела его одновременно руками и ногами. Флосси, скалясь, как дьявольская кошка, плеснула из флакончика с широким горлышком что-то вроде кислоты, промахнувшись мимо его лица. Мистер Боунс палил по нему из серебристого револьвера. Его резали, кромсали, кусали, давили, оглоушивали – дубинками, коленями, кулаками. Ему оттаптывали пальцы ног.

Но почему-то ни один удар не причинял вреда. Все равно что с привидениями драться. В конце концов выяснилось, что у всего населения «Погоста», вместе взятого, силенок не больше, чем у Джо. Он почувствовал, как его поднимает множество рук и вышвыривает через барные двери, и шлепнулся задом на дощатый тротуар. Да и то больно не было. Все равно что бодрящий пендель.

Джо сделал глубокий вдох, ощупал себя всего, размял кости. Вроде бы отделался легким испугом. Он поднялся и оглянулся. «Погост» стоял темным и тихим, как могила, или планета Плутон, или весь остальной Айронмайн. Когда его глаза привыкли к звездному свету и редким проблескам рыщущих космолетов, на месте барных дверей он увидел большую стальную, с навесным замком.

И он поймал себя на том, что жует что-то хрусткое – оно каким-то чудом осталось в правой ладони, несмотря на финальную потасовку. Что-то очень даже вкусное – как хлеб, который Жена выпекала для лучших покупателей. Тут-то мозг наконец и проявил снимок, сделанный в полете над центром игрового стола. Тонкая горизонтальная стена пламени поперек стола, а за тем пламенем – немало удивленные лица Жены, Матушки и Мистера Толстопуза. Тогда Джо и сообразил, что жует осколок черепа Большого Игрока, и вспомнил форму тех трех батонов, что Жена ставила в печь перед его уходом. И понял, что это ее волшебство водило его кругами и помогло хоть немного почувствовать себя мужиком, а потом вернуться домой с обожженными пальцами.

Он сплюнул, что было во рту, а остальное запустил в фасад в виде огромного черепа.

Он запустил руку в левый карман. Почти все бледные фишки смялись в драке, но он нашел одну целую и наконец ощупал ее поверхность. Вытисненный на ней символ оказался крестом. Он поднес фишку к губам и надкусил. Вкус утонченный, но прекрасный. Джо сунул ее в рот целиком и почувствовал, как возвращаются силы. Похлопал по полному левому карману. Ну, хоть провизии хватает.

И тогда он повернулся и направился прямиком домой, но длинной дорогой – вокруг света.

Послесловие

История о дьяволе – одна из самых старых и лучших в мире, потому что это история о смелости, о страхе, преодолеваемым только знанием, которое можно обрести, если окунешься в неведомое с риском для себя – настоящим или только видимым: это открытие, что страшная белая фигура – это всего лишь человек, накрывшийся простыней, или черный, намазавшийся белым пеплом. Такие примитивные племена, как австралийские аборигены, ритуализировали историю о дьяволе в виде обрядов посвящения мальчиков в мужчины, и сейчас она нужна нам, как никогда. Такому современному американцу, как Джо Слэттермилл, главным дьяволом может показаться фигура мамы: давящая/зависимая Жена или Матушка, которая раздувает свои права на него. И сама наука – это борьба с такими чертями, как «Рак Неисцелим», «Секс – Это Разврат», «Каторжный Труд – Вечный Удел Человека», «Люди Не Могут Летать», «Звезды Недоступны», «Человеку Не Дано Знать (или Делать) То, Се, Пятое или Десятое». По крайней мере, так мне казалось, когда я писал «Побросаю-ка я кости».

Я выбрал в качестве формата американскую сказку (или она выбрала меня), потому что в наш космический век встраиваются, как влитые, все те безумные и неправдоподобные похождения таких легендарных фигур, как Майк Финк[106], Пекос Пит[107], Тони Бивер[108], Джон Генри[109] с его стальным молотом, широко шагающий, но неправдоподобный Пол Баньян[110]: на четверть – настоящая персоналия из северных лесов, на три четверти – вымысел двадцатого века. И мне доставило большое удовольствие вывести заключительную мысль рассказа из элементарного допущения в стереометрии, что между двумя любыми точками на сфере, как планета Земля, всегда есть два прямых пути, даже если один – всего в милю, а другой – в 24 тысячи миль. Особый талант к игре в кости – это не просто мечта игрока; применение психокинеза на кубиках – давняя область экспериментов у университетских исследователей экстрасенсорного восприятия. Мне доставило удовольствие выжимать из игрового жаргона его поэзию, смешивать космические полеты с колдовством (что есть лишь одно из названий эффекта от самогипноза, молитв, внушений и подсознания). Ошибкой будет думать, будто фантастика – это какая-то нехоженая и ограниченная литературная область; она может быть ингредиентом для любого жанра точно так же, как наука и технология сегодня повсеместно входят в нашу жизнь.

«Владыка Рэнди, мой сын»

Предисловие

Мы падали вверх по опасно петляющему серпантину в Мэдисоне, штат Индиана. Шины визжали, как поросята, а я забился в дальний уголок переднего сиденья. Машина большая – а он раз за разом вписывался в повороты с управляемыми четырехколесные заносами, от которых задние колеса нависают над краем. Только я смог окинуть взглядом зеленую и роскошную долину, где угнездился Мэдисон, во время опасного наклона, – а он уже ускорился к очередному повороту. Позади я вдруг услышал сирену дорожной полиции штата Индиана, когда на его приборе выпал предупредительный красный. Он быстро мчался за нами. Скоростной лимит на этих безумных виражах – двадцать миль, но безумец за рулем выдает под семьдесят. Я был даже благодарен севшему на хвост копу; пусть я переночую в обезьяннике как невольный соучастник, но, господи, хоть буду живой. Водитель отлично коповозку видел в зеркале заднего вида, но как будто плевать хотел. Он втопил педаль в пол – и большой седан преодолел очередной поворот. Кажется, я кричал. (Совершенно на меня не похоже. Я водил грузовик с динамитом в Северной Каролине, где дороги петляют не хуже, и меня так просто не напугать. Если за рулем не Норман Спинрад, я приличный пассажир, а еще я гонял на спортивных машинах. Но в этот раз…)

Наконец мы перевалили за гребень холма – и большой седан понесся на всей скорости. Когда спидометр показывал где-то под 110, я завопил, чтобы мы остановились, пока этот чертов индианский коп не влез нам прямо в выхлопную трубу. Водитель криво ухмыльнулся – а по-другому он и не умеет – и вдарил по тормозам. Мы с заносом остановились, багажником на встречной полосе, и я рухнул на спинку сиденья. Коповозка облетела нас в миллиметре и нажала на тормоза. Наружу вылетел жилистый коп с рожей, красной от ярости. Он приближался семимильными шагами и начал орать еще раньше, чем сунулся к нам в окно. В руках у него уже был пистолет.

– Тупой ты сукин сын! – матюгался он со вздыбившимися на горле связками. – Ты хоть знаешь, с какой скоростью гнал, безмозглый клоун хренов? Ты знаешь, что мог убить меня, себя и всех на этой чертовой дороге, тупой ты чертов… а, привет, Джо.

Он улыбнулся и убрал свою крупнокалиберную пушку.

– Уж прости, Джо, не признал.

Расплывшись в широкой улыбке, он пожал плечами, будто таков уж Порядок Вещей, и ушел. Быстро тронулся с места, а Джо жег резину за ним вдогонку.

– Мой друг, – пояснил Джо Л. Хенсли. Криво ухмыльнувшись. Кажется, я упал в обморок.

Кэрол Карр говорит, что Джо Л. Хенсли – душка. Ну еще бы.

Монтажный переход: Форт-Нокс, штат Кентукки, 1958 год. Я стою перед капитаном – старшим офицером моей пехотной роты. Он мной очень недоволен. Я его надул. Последние полгода я жил вне военной части, в трейлере, хотя уже не женат, о чем он только что узнал. Он в ярости. Я нарушил все вообразимые правила его роты. Он меня ненавидит. Сильно. Кричит, что сошлет мою жопу в Ливенворт, и не шутит. Вдруг я срываюсь с места и бегу, вылетаю из его кабинета, через канцелярию, по коридору и в дежурку. Врываюсь в телефонную будку и закрываюсь. Набираю межгород и прошу Мэдисон, штат Индиана. Меня разыскивают. Нижняя фанерная половина будки скрывает меня из виду. Звонок проходит.

– Джо! – кричу я. – Меня тут хотят засадить в тюрячку… СПАСА-АЙ, ДЖО!

Меня уже нашли, пытаются открыть будку. Я уперся ногой, держу дверь закрытой. Стекло разбивают пожарным топором. Меня выволакивают; я все еще держу трубку с криками: «СПАСА-АЙ, ДЖО!» Меня тащат обратно в кабинет капитана. Он отправляет меня под вооруженную охрану, пока не подготовят документы для трибунала.

– Ты сгниешь в Ливенворте! – кричит капитан на грани удара.

Через два часа на столе капитана лежат три – три – запроса Конгресса. Почему вы угрожаете рядовому Эллисону? – спрашивает один. Оставьте рядового Эллисона в покое, требует второй. У рядового Эллисона есть друзья, предостерегает третий. Затем приходит запрос Стюарта Саймингтона[111] – и капитан понимает, что уступает числом. Приговаривает меня к недельному наряду на мытье окон в казарме. Моя жопа так и не видит Ливенворт изнутри. У капитана случается нервный срыв, и он отправляется на Багамы – восстанавливаться, если это возможно. А Джо Л. Хенсли в своем Мэдисоне, штат Индиана, криво ухмыляется.

Кэрол Карр говорит, что Джо Л. Хенсли – котик. Уж лучше поверьте.

В Хенсли поверить невозможно. Это человек типа «легенда нашего времени». Один из самых огромных людей, что я видел. Куда выше двух метров, жилистое мясо сверху донизу, пушистая армейская стрижка, от которой голова напоминает шарик, как раньше продавали в «Вулворте»: в них сажаешь зерна – и вырастает трава вроде стрижки Джо. У него лицо из пластилина, и он обожает лепить из него дебильные выражения, от чего складывается впечатление, будто он дурачок. Это он так успокаивает врагов ложным чувством безопасности. Однажды вечером в баре в Эвансвилле, штат Индиана, нас с Джо прижала пара увальней, которым хотелось помахать кулаками. Джо нацепил ту самую кособокую ухмылку, начал гортанно мычать, как Ленни из «О мышах и людях», и пролепетал: «Я драться-то люблю, угу, отож, ох как я люблю драться», – подошел к кирпичной стене и начал лупить ее своей «мертвой» рукой – той, в которой потерял чувствительность в нервных окончаниях после ожога от костра: кирпичи раскрошились, руку порвало, кусочки кости торчали через рваную кожу, все залило кровищей. Двое задир внезапно весьма позеленели, один пробормотал: «Да у него не все дома!» – и они бежали в ужасе. Кажется, меня стошнило.

Это только набросок неправдоподобного портрета Неудержимого Хенсли. Несмотря на то что он сама инкарнация Моргана / Макмерфи / Йоссериана / Себастьяна Дэнджерфилда / Галли Джимсона в одной петарде, Хенсли – столп общества, высокоуважаемый прокурор со следующим послужным списком: окружной прокурор округа Джефферсон, штата Индиана, 1960; юрист Градостроительного комитета Мэдисона, 1959–1962; избран в заксобрание штата Индиана в 1960 году, состоял в нем в 1961–1962; председатель консультативного комитета губернатора по дорожной безопасности, 1961–1965; член Комитета по уголовному кодексу штата Индиана; избранный государственный прокурор Пятого судебного округа штата Индиана. В 1966-м снова баллотировался в заксобрание в районе из пяти округов и потерпел поражение из-за каких-то жалких 70 голосов. Возможно, все решила его речь в пользу эротики и порнографии. Это называется Пуританской Реакцией.

Джо родился и рос, рос и рос в Блумингтоне, Индиана, в 1926 году. Учился и проходил практику в юридической школе Университета Индианы. Во время Мировой гадости № 2 два года служил за границей, на юге Тихого океана, и был еще раз призван на шестнадцать увлекательных месяцев во время Мировой войны II½ – в Корею. Женат на очаровательной Шарлотте (и как ей не быть для меня очаровательной с таким-то именем – так звали мою первую жену, хотя это уже совсем другая история) и имеет одного ребенка – Майка, двенадцати лет.

Впервые я встретился с Хенсли на Фантастической конвенции Среднего Запада в середине пятидесятых, и с тех пор мы не разлей вода. Бытует мнение, что мы – современная инкарнация Братьев Роверов. Те, у кого оно бытует, отказываются явиться в суд для подтверждения своих слов. Джо пишет меньше, что надо бы. Его талант – врожденная и раздолбайская радость, которую в основном держит в узде аналитический разум юриста. Но эмоциональное содержание рассказов Хенсли обычно на несколько пунктов выше, чем у большинства из нынешнего урожая писак. Позволю здесь высказаться в свою защиту самому безумцу:

«Я начал писать в 1951 году и продал одну из первых проб пера Planet Stories. В дальнейшем я поддерживал с ними хорошие и интересные отношения. То есть я писал рассказ, а в Planet Stories его покупали. Я начал продавать тексты и в другие журналы и добился успеха в таких изданиях, как Swank (с Харланом Эллисоном), Rogue (с Харланом Эллисоном), Amazing Stories (с Харланом Эллисоном) и в большинстве журналов фантастики и журналов для мужчин, таких как Gent, Dapper и других (без Харлана Эллисона). В 1960 году вышел роман „Цвет ненависти“ (The Color of Hate); сейчас продается другой, „Не избави нас от лукавого“ (Deliver Us to Evil); а третий, „Конфиденциальные сведения“[112] (название предложил Харлан Эллисон), в процессе и будет дописан в этом году.

Нижеследующий рассказ я считаю своим лучшим. „Больше свидетелю добавить нечего“».

Владыка Рэнди, сын мой

Джо Л. Хенсли

Он взбунтовался в ночь, когда услышал призыв покинуть то теплое и жидкое место; но он был слаб, а природа – сильна. А снаружи пролились дожди; такая внушительная буря, что синоптики возвращались к ней для сравнения все то время, что оставалось. Он боролся, чтобы остаться вместе с материнской штукой, но она извергла его, а он в страхе и гневе ненароком ее ранил. Черные тучи заволокли звезды и деревья склонялись лишь ветру.

Вчера вечером Сэм Мур разрешил сыну Рэндаллу играть во дворе допоздна – если это можно назвать «игрой». У мальчика не было настоящих игр, а соседские дети сторонились дома Муров. Иной ребенок выкрикивал что-нибудь откуда-то, не попадаясь на глаза, но в основном они не приближались.

Сэм сидел в шезлонге и отсутствующе наблюдал, замкнувшись в жалости к себе и в мыслях о собственном некрологе, задаваясь вечными вопросами: кем ты был? Что ты сделал в своей жизни? И за что мне это? За что мне сейчас это?

Он наблюдал за мальчиком со скрытым отвращением. Рэндалл молча ходил вдоль дальней живой изгороди, его детские глазки следили за смежными дворами. Не так давно у местных детей был фетиш – бросить в него камень по дороге мимо, пока двое мальчишек Суихартов, убегая после запуска своих снарядов, не провалились в колодец на угловом участке, о котором никто не знал. Не повезло им, но Рэндалл о тех камнях не забыл и, кажется, не верил в идею амнистии. Сэм наблюдал, как мальчик совершал свой обход.

В тот день внутри болело еще сильнее, и Сэм жаждал забвения сна.

Наконец пришло время.

Первый пришел в тишине, и воспоминания о той ночи утратились в веках. Рос он легко и одиноко, поскольку задокументирована лишь поздняя часть его жизни. Его народ кочевал, память размножилась в массу легенд. Но его кровь никуда не делась.

Сцена: старик ухаживал за садом в районе несколько лет. Это был согбенный человек с доброй беззубой улыбкой, плохим английским и сувенирами из ушедших времен: свастики, желтые звезды, Бухенвальд. Время от времени он писал простые стихи и слал в местную газету, и однажды один напечатали. Это был дружелюбный старик, он общался со всеми, в том числе с местными юными королевами. Одна решила неправильно его понять и сообщила о его дружелюбии как о чем-то большем.

В тот день, уже год тому, старик копался в розовых кустах в своем переднем дворе напротив. Рэндалл наблюдал и сосал мятную палочку, которую ему дал старик, и пускал сладкие слюни по уголкам рта.

С визгом остановилась черная машина, выскочили трое решительно настроенных парней. На них были желтые свитера. На спине каждого в ткань вплели орла, и так мастерски, что с движениями плеч крылья словно расправлялись в полете. В руках каждого было полотно ленточной пилы с рукояткой из намотанной черной изоленты. Рэндалл наблюдал с растущим интересом, еще ничего не понимая.

Они избили старика своими могучими руками футболистов, и он отползал, плача на гортанном, чужом языке. Кончилось все быстро. Старик лежал смятым и истекал кровью на темной плодородной почве. Парни влезли обратно в черную машину и сорвались на высокой скорости. Рэндалл слышал их смех, трепещущий за ними, словно вымпелы.

В двух кварталах территория непригодна для строительства. Там крутой холм. Там лопнула одна покрышка, и черная машина перевалила за холм, набирая скорость. Прокувыркалась, расплескивая огромные гейзеры пламени, – свихнувшееся чертово колесо в миниатюре; пламя врывалось с оглушающим ревом, который почти заглушил вопли.

Наутро Сэм Мур проснулся с новыми силами. В ту субботу уборщица-нянька пришла для разнообразия вовремя, и он оставил их вдвоем в гостиной. Телевизор вопил в комнату кровавый фильм про войну, где люди гибли в жутких количествах. Рэндалл сидел перед телевизором, скрестив ноги, и жадно смотрел. Миссис Кейбл глядела на экран и отказывалась отвечать на взгляд Сэма, погрузившись в собственный ожесточенный мирок. Было время, когда перед уходом Сэм отдавал распоряжения, но те дни давно прошли. Мало кто согласится присматривать за умственно отсталым ребенком. Теперь же, с мыслями о собственной заботе, да и не очень-то переживая, он почти никогда не раскрывал рот. Даже если присматривают за мальчиком постольку-постольку и его безопасность под вопросом… все равно Сэм выполнил все, что формально требуется обществом для ухода за ребенком.

Он посмотрел на мальчика – и внутри что-то потемнело. Энн сияла, беременность протекала нормально; но роды оказались трудными, а мальчик – чудовищным горем. Она изменилась. Мальчик – нет. Его первые анализы отрицательны, но внешне всегда наблюдались отсутствие интереса, медлительность, а его глаза могли следить, но не следили.

Этим утром Сэм не смог себя заставить приблизиться к мальчику.

– До свидания, – сказал он и удостоился краткого взгляда с минимальным узнаванием. Трехлетний возраст бывает в жизни только раз; но что, если мальчику одновременно и три, и восемь? Навечно ли он останется трехлетним?

На телеэкране темнокожий солдат тащил своего белого капитана с пути надвигающегося танка. Сэм помнил сценарий. Очередной голливудский фильм с посылом. Их дружба продолжится, пока чернокожему не понадобится уже другая помощь.

На улице он не заметил прелести дня. Стоял перед гаражом и раздумывал. (Если опустить дверь, гараж будет герметичным. Можно завести двигатель – и все. Так и сделала Энн, его жена, но по другой причине и другим методом. Проглотила пачку снотворного, когда он уехал из города на суд. Это было очень давно, но после больниц и клиник, после, наконец, религиозных знахарей с их мошеннической, тошнотворной моралью, самоуверенных и отчаявшихся травников, скользких шарлатанов и жуликов, к кому она в отчаянии водила мальчика. Уже четыре года. С тех пор Рэндалла уже не осматривали.

На самом деле ее никогда не было рядом после рождения Рэндалла. Какое-то время она еще плелась по жизни – большие чуткие глаза, глядящие откуда-то издалека, разум – замусоренная урна того, что могло бы быть.

– Просто не трогай меня, – сказала она. – Я знаю, нам говорят, что нужно родить еще одного, но не… Прошу, Сэм.

И что еще в нем оставалось живым, умерло. Он знал, что причина в мальчике. А сейчас… не то что ее разлюбил, но помнил ее лицо только в лице мальчика, в этом маленьком и миниатюрном лице – лице, убившем то, что любил Сэм.)

Он с лязгом поднял дверь гаража и поехал в контору. Еще один день, еще один доллар. Теперь-то дней осталось немного. Доктор Янси сказал «полгода-год» – и то уже больше четырех месяцев назад; в день, когда Сэма Мура разрезали и быстренько зашили обратно, чтобы скрыть от греха подальше оскверненную массу внутри.

– Уже слишком поздно, – сказал Янси и добавил те древние слова отчаяния, что в конце концов слышат многие: – Мы ничего не можем сделать.

Сиддхартха Гаутама легко вошел в парк с воспоминанием о слонах. Легенды гласят, что деревья склонились перед ним. Его мать Майю поддерживало невероятно ощущение силы. Кровь была сильна, но ребенок развивался медленно и замкнуто, и расцвета так и не случилось, дар расплылся, так и не примененный в полную силу.

Сцена: Рэндалл сидел под деревом перед домом Муров. С любопытной пристальностью наблюдал за миром вокруг. Пролетела пчела, и он с некой озабоченностью следил за созданием, но оно не напало. Они его уже не трогали с тех пор, как одна ужалила весной и он уничтожил их всех на десять кварталов вокруг.

Громкий звук он услышал задолго до того, как понял откуда. Рядом орал грузовик с динамиками. Через пару секунд подъехал к углу Рэндалла и замедлился. На боку была аляповатая картинка – человек в рясе, с ружьем в руках, с горящими глазами. Подпись гласила: «Отец Темпест борется с коммунизмом». Из динамиков грохотала музыка на децибелы выше разрешенного уровня. Рэндалл зажал уши. Звук ранил.

Водитель сделал музыку тише и включил ручной микрофон.

– Сегодня большой митинг! – объявил он. – Внемлите, как отец Темпест спасает мир и расскажет ВАМ, как бороться с теми, кто внедрился, дабы нас уничтожить. Спортзал старшей школы, в семь часов. – В голосе зазвучала угрожающая нотка: – Смотрите, чтобы соседи не пришли без вас!

На соседнем сиденье с водителем улыбался человек в рясе, делал благословляющие жесты тем, кто подходил к дверям и окнам.

Вдруг над головой появились облака, закапало. Ударила молния, миновала высокие деревья и попала точно в грузовик. Настала тишина, и Рэндалл опустил руки от ушей. На улицу высыпали люди, а скоро Рэндалл услышал сирену.

Он ушел с переднего двора и подошел к боковому окну. Оттуда он видел миссис Кейбл. Она умудрилась все проспать. Рот разинут, вольготно храпит. Телевизор еще работал, мыльная опера была в разгаре.

Рэндалл начал ходить взад-вперед вдоль задней живой изгороди – охранять. Был один мальчишка, который приходил с дружелюбным видом и улыбался Рэндаллу, а потом незаметно, пока никто не видел, щипался и дрался. Тот самый мальчишка с духовым ружьем, который подстрелил белку, бравшую крошки с руки Рэндалла, тот самый мальчишка, что убил одну рыбку в пруду. Белка выжила, но стала опасливей. И в пруду по-прежнему были три рыбки. Их всегда было три, кроме того дня. Теперь одна рыбка была не совсем того же цвета и формы, что две других.

Во двор через живую изгородь забралась большая собака, они поиграли.

Рэндалл улыбнулся ей.

– Хорошая собака, – сказал он. Обрубок хвоста восхищенно вилял.

Сэм провел в конторе жуткий день – огрызался на секретаршу, не слушал клиентов. Теперь его нагрузка стала не той, что прежде. Он отказывался от дел, обещавших затянуться. Отчасти из-за чужеродной штуки, что росла внутри, но отчасти – и этим он даже угрюмо гордился – из-за того, что был слишком хорош в своем деле. Когда Энн ушла, он окружил себя работой, слился с ней воедино. Теперь он отказывался от предложений по защите или обвинению в делах, чье окончание, знал он, уже не увидит. Не самый великий этический принцип, но когда начинаешь умирать, больше задумываешься о таких.

Принимать решения становилось сложнее, и клиенты это читали по его глазам и голосу. Разношерстная толпа, что некогда наводняла его контору, опустила голоса до шепота, а скоро образовалось и свободное время.

Он думал о мальчике. Он знал, что после смерти Энн игнорировал его и – хуже того – ненавидел из-за Энн, зная, что ее самоубийство – итог того, кем был мальчик.

Газета предлагала побег. Мир с каждым днем становился все мрачней, и тем проще казалось его покинуть. Сегодня из ООН вышли еще две страны. Швеция сообщала об усилении радиоактивных осадков. Царила нерешительность по поводу нового запрета на ядерные испытания. Две африканские страны объявили о разработке собственных бомб. Член белой организации фанатиков в Миссисипи застрелил окружного судью, который приговорил девятерых обвиненных в линчевании защитника гражданских прав. В его собственном штате с разгромным перевесом проиграла поправка к местной конституции, запрещающая смертную казнь.

По дороге домой он чувствовал боль в спине там, где никогда не чувствовал раньше.

В ночь пришествия Чжэнцзай глубоко спала. Ей явился цилинь. Она спала и не видела драконов, прошедших по безмолвным небесам. И вновь дитя развивалось медленно, замкнуто, отдельно.

Сцена: миссис Кейбл спала дальше. Не в прайм-тайм – средоточие вестернов, шоу с призами, комедий и тому подобного, – телевидение показывало передачу о жилом строительстве в Нью-Йорке. Показывало замену многоквартирников; показывало узкие улицы и усталых грязных людей. Камеры красиво наблюдали, как падают дома и строятся башни апартаментов – высокая этажность, низкая арендная плата. Голос репортера был безэмоциональным и лаконичным. Преступность в перестроенном районе не сократилась. Теперь излюбленным развлечением стало поймать в лифте сборщика арендной платы, раздеть и набить ему в анус мелочь. Рос уровень изнасилований, потому что звукоизоляция в апартаментах была лучше, чем в прежних квартирах.

Рэндалл смотрел. Люди по-прежнему выглядели усталыми и грязными.

После документалки началась очередная мыльная опера. Миссис Кейбл проснулась, и дальше они смотрели вместе. Эта была про мужчину и женщину, в любви и браке – но, увы, не друг с другом.

* * *

В доме было жарко и пусто. Сэм подошел открыть окно и увидел их. Миссис Кейбл вытянулась на шезлонге, прикрыв глаза от лютого солнца газетой. Рэндалл сидел у пруда с золотыми рыбками, который Сэм вырыл еще в лучшие времена. Три выносливые рыбки перенесли прошлую суровую зиму и безразличную весну. Сэм и понятия не имел, на чем они живут. Одно он знал точно: он их не кормил.

Мальчик держал над прудом маленькие ладошки, Сэм украдкой наблюдал. Тот словно почувствовал взгляд Сэма, потому что обернулся и улыбнулся прямо в окно. Потом снова повернулся к пруду, быстро поводя руками в воде. Правая поднялась, мягко сжимая рыбку. Мальчик передавал ее из ладони в ладонь, глядя, как она вырывается, потом уронил в воду и нашел рукой другую.

Такого Сэм еще не видел, но точно так же мальчик делал с воздухом, словно это его любимая игра.

Рэндалл любил животных. Сэм помнил случай с собакой. У соседей через задний двор была большая сварливая немецкая овчарка, наводившая на всю округу ужас с самой ее покупки. Однажды, когда Рэндалл в очередной раз сбежал, Сэм наткнулся на мальчишку, когда тот обнимался с овчаркой. Сэм стоял молча, отчасти ожидая, когда зверь, которого сами хозяева обычно держали на прочной цепи, начнет рвать. Но собака старалась не шевелиться и только заскулила, когда Сэм забрал мальчика.

В последнее время ее поведение, видимо, исправилось с возрастом, потому что Сэм замечал, как она счастливо играет.

Он выписал чек и вынес миссис Кейбл. Он оплатил всю неделю, и она приняла его с благодарностью. Только в день получки она оттаивала и проявляла желание поговорить.

– Столько событий, – сказала она. – На улице в грузовик попала молния. Я проспала, но мне рассказывала миссис Талдемп. Двое погибли. – Она удивленно покачала головой. – Прямо на улице, а я все пропустила. – Она кивнула в сторону Рэндалла: – Он меняется. Делает то, чего раньше не делал. Те хулиганы, которые раньше бросались камнями, больше не приближаются. Раньше он бежал к ним и дарил свои игрушки, но теперь, если кого-то видит, просто смотрит. Когда он во дворе, они все держатся подальше. – Она покачала головой. – Все еще почти не разговаривает, но иногда, когда я не ожидаю, нет-нет да и скажет что-нибудь громко и четко: – Рассмеялась своим скулящим смехом. – Какая жалость, что ему ничем не помочь. Еще пытаетесь записать его в школу штата для дурачков?

Сэм боролся с болью внутри.

– Без толку, – кратко ответил он. – Они забиты. Он слишком далеко в списке.

Он проводил миссис Кейбл до двери. В основном от нее и слова не дождешься, но сегодня она никак не умолкала:

– И он такой быстрый. На дереве сидела белка. Только я отвернулась – а он уже там, кормит ее. И вы вроде бы говорили, что старый вяз совсем трухлявый?

Сэм кивнул. От каждого движения по спине бежала волна боли.

– Ну, он на него залез, и я с тем еще трудом упросила его оттуда слезть. Трухи я не заметила, – ворчала она.

Еще какой трухлявый. Умер этой весной и больше не зеленел. Сэм смутно видел его в заднее окно. Другие деревья стояли в цвету. На вязе померещились почки и мелкие листочки, но знал, что этого просто не может быть.

Наконец он выдворил миссис Кейбл за дверь и вызвал на дом дока Янси. Затем опасливо опустился в кресло. Боль слегка отпустила. Мальчик сидел на полу и наблюдал за ним с детской любопытной пристальностью – голова слегка закинута назад, во взгляде никакого смущения. Сэм признался сам себе, что мальчик красив. Черты лица симметричные, тело жилистое и сильное. Однажды Сэм побывал в доме для умственно отсталых, и больше всего ему запомнились глаза. Почти все тусклые, без блеска. Но некоторые были обманчивыми. Как у Рэндалла. Его глаза светились от света холодного снега, но в них не хватало интереса к окружающему миру.

– Тебе больно, папа? – спросил Рэндалл. Изобразил рукой жест, словно и давал показания, обнаружил внезапную истину и удивился. – Тебе больно, папа, – повторил он. Показал в окно: – Всему больно.

– Да, – ответил Сэм. – Всему миру больно.

Мальчик отвернулся, и Сэм услышал на подъездной дорожке машину. Приехал доктор Янси. Он энергично вошел, и всего на миг Сэма обуяла ненависть – та могучая зеленая ненависть больных к здоровым.

Сначала доктор Янси обратился к мальчику:

– Здравствуй, Рэнди. Как ты сегодня?

Секунду Сэм думал, что мальчик не ответит.

Рэндалл посмотрел на доктора с особым интересом.

– Я юный, – произнес он наконец фальцетом.

– У него это иногда бывает, он так говорит, – сказал Сэм. – Наверное, имеет в виду, что у него все хорошо.

Янси зашел на кухню и вернулся с водой и желтой капсулой.

– От этого ты не уснешь.

Он протянул капсулу и стакан Сэму, тот послушно выпил. Позволил Янси довести его от кресла к дивану. Умелым пальцам – ощупать. Мальчик наблюдал с каким-то интересом.

– Есть опухлость, но никаких признаков серьезной недостаточности органов. Тебе давно уже пора в больницу.

– Рано, – тихо отозвался Сэм. – Ведь мальчик. – Поднял глаза на Янси. – Сколько еще, док? – спросил он, на самом деле не желая знать и все-таки желая.

– Теперь уже скоро, Сэм. Думаю, рак распространился в позвоночник. – Врач говорил тихо и обернулся проверить, не слышит ли мальчик.

Рэндалл встал с пола. Тихо и изящно вышел из комнаты. В кабинете щелкнул свет.

– Он даже пугает, что ли, – сказал Сэм. – Заходит в кабинет, достает книжки и листает страницы. У меня там хорошая энциклопедия, учебники медицины для дел об ущербе здоровью. Наверное, ему нравятся картинки. Иногда не выходит оттуда часами.

Кое-кто говорит, что Абу-ль-Касим уничтожил своего отца за два месяца до пришествия. Шок от смерти и от рождения ослабил материнскую штуку, и она скончалась несколько лет спустя. Жизнь его была запутанной, в переездах от родственника к родственнику, созревание было медленным. Что-то внутри него скрывалось от мира до самого возмужания.

Сцена: Книги озадачивали. В них было столько очевидных ошибок, но не из-за жестокости, а просто из-за глупости и беспечности. Он все еще помнил свою материнскую штуку и гадал, почему сделал ей больно. Больно было и отцовской штуке, но это уже не из-за него. В отцовской штуке не было любви, но она никогда и не обижала.

От книг пользы не было.

Один, без помощи от мира – оттого, чем мир стал и что значил для него, – Рэнди принял решение. Принял один раз и для одной штуки, остальное еще откладывая на потом, медля.

Таблетка действовала несколько часов, потом эффект сошел на нет. Он принял вторую и проведал мальчика. Рэндалл лежал в постели: малыш затерялся в простынях, дышал медленно, размеренно, глаза открыты.

– Где мама? – спросил он.

Возникли два чувства. Сэму хотелось уничтожить мальчишку и не меньше – подхватить и прижать к себе. Он не сделал ни того ни другого. Он поправил простыни.

– Она ушла очень далеко, – тихо ответил он.

Рэндалл кивнул.

Сэм привел в порядок кабинет. Мальчишка снова копался в книжках. Он вернул все на полки. Лег спать сам. Сон пришел быстро.

На улице, в окрестностях, в окнах еще горел свет. Люди нервно смотрели в телеэкраны. Очередное столкновение, на этот раз – на Ближнем Востоке. Руки ближе сдвинулись к красной кнопке – кнопке, созданной человеком. Президент выступил, и напряжение разрядилось – для некоторых. Мир, каким бы он ни был и каким его создали все люди, пока что остается на месте.

А Сэм видел сон.

Вернулись лица тысячи клиентов и слились в единое больное, невежественное и предвзятое лицо, лицо «никогда не имел» и «никогда не будет», нывшее из-за несправедливости жизни, порождавшей детей, чтобы те жили на разнообразные пособия. Сэм отлично знал это лицо – лицо, просившее о разводе, требовавшее алименты, планировавшее изнасилование, признававшееся в убийстве. Это лицо ненавидело все меньшинства и большинства, где само не было главным, проклинало судьбу и обманывало соцпомощь. Отчасти лицо было знакомым, и он знал его, ведь оно было его собственным.

Сон, основанный на пятнадцати годах работы. Это был не кошмар, потому что куда лучше жизни.

Но сон соответствовал жизни, и в момент пробуждения, если бы Сэм мог сделать рациональный выбор, если бы инстинкт самосохранения не был таким сильным и укоренившимся, он бы выбрал смерть.

Один раз он почти очнулся, но соскользнул обратно в колодец, где был лишь крохотный кружок света. Были там Энн и мальчик. Они касались его мягкими руками. Он повернул их к кружку жизни, и стало видно их лица, и эти лица несли те же отметины, что и лицо его клиентской частички, – жестокие, больные, злые, измученные болью. Их руки все еще касались его, и он в отвращении вырывался. С ужасной болью, хрустом и жжением его вырвало мерзостью изнутри.

Он проснулся.

Реальна была только одна пара рук.

У кровати стоял Рэнди. Руки мальчика легко лежали поперек груди Сэма, неподвижные. В лице что-то проглядывало – осознание, чувство. Сэм не понимал всего, но разглядел удовлетворение, ощущение успеха и, пожалуй, даже любовь. Потом выражение угасло. Мальчик зевнул и снял руки. Ушел, и скоро Сэм слышал шуршание шелкового одеяла в его спальне.

Вернулась судорога пустой боли. Сэм обессиленно поднялся и добрался до кухни, принял еще таблетку и посидел на диване, пока она не подействовала. Проходя обратно мимо детской спальни, он заглянул. Рэнди лежал в кровати, вытянувшись по струнке. Его лоб блестел от испарины. Глаза распахнуты – наблюдали и ждали.

– Я юный, – повторил ребенок жалобно, в пустоту.

– Да, – тихо сказал Сэм. – Такой юный.

– Там была головная штука, – медленно произнес Рэндалл, подыскивая слова. – Делала собачке больно. – Он положил свой маленький пальчик на запястье Сэма. – Рыбки всегда хотели есть. Я им дал. – Он покачал головой. – Вижу слова. Не могу их сказать. – В голосе зазвучала уверенность. – Теперь я буду расти быстрее. – Он перенес руки от запястья Сэма ближе к его животу. – Теперь все ушло. Изо всех мест, – сказал он, и снова у него промелькнуло то выражение из спальни Сэма.

Сэм смотрел и ничего не понимал.

За ним наблюдали холодные, потерянные глаза, и от следующих слов у Сэма застыла кровь в жилах. Голос мальчика раздался с силой и напором, каких Сэм еще никогда не слышал:

– Вижу штуки по телику, читаю в книжках и газетах, столько плохих штук, столько ненависти, как те, кто ненавидит меня. – Он дотронулся до своей головы: – Здесь еще столько всего не готово. – Веки опустились, и в уголках глаз появились маленькие слезы. – Не жалею. Я стану старше, – сказал Рэндалл с жестоким, нечеловеческим обещанием.

Был и Другой, родившийся в яслях и погибший на кресте. Его укрывали только какое-то время, и возмужание пришло само собой.

Но Новый, рожденный для наших времен, увидит всепоглощающую ненависть человека ко всем людям, столь всепоглощающую, что ненависть распространяется даже на него самого. Увидит в Алабаме и во Вьетнаме, и даже вокруг себя. Увидит по телевизору и прочитает в газетах – и тогда вырастет без укрытия в этом мире массовой и истерической информации.

Потом он спланирует. Потом решится.

Этот возмужает и созреет во гневе.

Послесловие

На время выхода этого рассказа я уже перевалю за сорок – само по себе опасное время. Пожалуй, этот рассказ я хотел написать уже очень давно, но написание, а в особенности завершение и редактура, которые и превращают историю в рассказ, произвели на меня удручающее впечатление. Я не мог избавиться от ощущения, что в каком-то смысле насмехаюсь над Богом. Был момент, когда я всерьез подумывал отозвать рассказ, но теперь рад, что не решился. «Владыка Рэнди, мой сын» – по-своему глубоко религиозное произведение, сочетающее лучшее во мне и то, что я считаю худшим в мире, но, с другой стороны, мир у нас всегда был плохим, зато интересным. По профессии я юрист и признаю, что эпизод сна чрезвычайно личный.

Если писатель и бывает доволен своим текстом, кроме как «следующим», еще не написанным, тогда я доволен этим.

«Утопия»

Предисловие

Когда пришло время писать предисловие для рассказа Пола Андерсона, я обнаружил – с нарастающей паникой, – что по какому-то недосмотру не попросил у Пола биографические данные. Всех остальных писателей попросил, они прислали и пару слов о себе, и послесловие. Послесловие к «Утопии» у меня было, но об Андерсоне – ничего. На миг я задумался, почему пропустили только Пола и больше никого. И тут все стало ясно. Я и без тисков и «испанского сапога» сознаюсь, что у меня слабость к его творчеству. Нетрудно мне сознаться и в том, что я прочитал практически все, что он писал в области спекулятивной литературы за последние шестнадцать лет. Вот чувство близости и породило у вашего покорного редактора подсознательное ощущение, будто предисловие можно написать безо всяких фактов. Приятней верить в это, чем в альтернативу, что я беспамятный имбецил. Все-таки человеку приходится держаться за краеугольные камни личной религии.

У меня есть любимые книги Андерсона, как и у вас. Я перечитывал «Ооновец», «Патруль времени», цикл «Хока» (в соавторстве с Горди Диксоном), «Великий крестовый поход» и «Три сердца и три льва» как минимум три раза каждый, а кое-что – и полдесятка раз. Когда стало ясно, что где-то биографические факты искать да придется, я порылся на своих полках в поисках работ Андерсона; улов был невелик, всего-то тридцать две книги. Этот человек просто не может написать ни одного скучного слова!

Но если не считать очевидной славы – а он получил две «Хьюго», – этот человек женат и имеет дочь Астрид, живет в Оринде, штат Калифорния; закончил Миннесотский университет с дипломом по физике; его детективный роман «От меча и погибнет» получил первую премию «Петуха Робина» от издательства Macmillan; в 1959 году он был почетным гостем на Всемирной конвенции научной фантастики; первые произведения продал в 1947-м Astounding (две повести, «Завтрашние дети» и «Цепочка умозаключений»); родился в Бристоле, штат Пенсильвания; не считая всех этих довольно-таки заурядных фактов (и одного уникального – в журнале Esquire, прославленном своим глубоким восприятием и доскональным исследованием любой темы, мастерски умудрились – в номере от января 1966-го – подписать цветную фотографию Пола на целую страницу как «А. Э. ван Вогт», а фотографию Вогта подписали «Пол Андерсон»), есть и столь глубоко погребенные секреты, что на свет их может вывести лишь личное знакомство с его творчеством. Итак, впервые – и это само по себе целое «опасное видение» – покров сорван, правда о Поле Андерсоне будет услышана.

Из-за невероятного роста Андерсона и его пристрастиям к историям о могучих героях, где многие – реинкарнации или потомки викингов-завоевателей, не угасает слух, будто Андерсон и сам скандинавского происхождения. Чистый вымысел. Пол Андерсон (имя Poul произносится чуть мягче, чем слово pull) в действительности всего метр ростом, и то в чулках (а он носит одиозные узорчатые фильдеперсовые носки), пузатый и златовласый, с круглой тупоносой головой и маленькими черными глазками. Если не считать пухлых пальцев, больше всего он напоминает гигантского плюшевого мишку. И то, что ему удается выдавать себя за долговязого детину с косматой шевелюрой и развязной манерой говорить, бешено размахивая руками размером с окорока, сообщает нам только о силе его убеждения и доброте окружающих.

Пол Андерсон не написал ни одного слова из приписанных ему произведений. Все их написал Ф. Н. Уолдроп – астматичный почтовый работник из бесплатного деревенского почтамта в Маскатайне, штат Айова. Андерсон угрозами и шельмованием держит Уолдропа в рабстве уже больше двадцати лет. Какую-то роль играет и то, что в 1946 году Андерсон похитил троих детей Уолдропа.

И в качестве последней смехотворной неправды: Пол Андерсон настаивает, будто нижеследующий рассказ вовсе не «опасен» и его можно продать любому журналу. Скажите это McCall’s или Boy’s Life[113], когда прочитаете. И прошу, все иски по клевете направляйте на имя Ф. Н. Уолдропа, бесплатная доставка в сельскую местность, Маскатайн, штат Айова.

Утопия

Пол Андерсон

– Gif thit nafn![114]

Эти данскарские слова вырвались из автомобильного радио, когда сквозь шум моторов и шин прорезался реактивный гул.

– Назовитесь!

Ясон Филиппу бросил взгляд на небо через стеклянный фонарь своей кабины. Увидел синюю полоску между двумя зазубренными зелеными стенами соснового леса вдоль дороги. Бока зависшей над ним смертоносной машины отражали солнечный свет. Она завыла и сделала круг.

Из-под мышек по ребрам побежал холодный пот. «Не паниковать, – думал он в уголке мозга. – Да поможет мне теперь Бог». Но обратился он к своей подготовке. Психосоматика: контролировать симптомы, выровнять дыхание, приказать пульсу замедлиться – и тогда со страхом смерти можно справиться. Он молод, а значит, ему есть что терять. Но философы Утопии все-таки хорошо натаскивали доверенных им детей. Ты вырастешь мужчиной, говорили ему, а гордость человечества в том, что нас не сковывают инстинкты и рефлекс: мы свободны именно потому, что можем подчинять себя своей воле.

Ему никак не выдать себя за обычного гражданина Норланда (нет, здесь говорили «мутман»). Как минимум слишком заметен греческий акцент. Но зато он мог бы убедить пилота, всего на пару минут, что он родом из какой-то другой страны этой истории. Ясон выбрал тон погрубее – частичная маскировка – и добавил ожидаемой надменности:

– Кто вы? Что вам нужно?

– Рунольф Эйнарссон, капитан в хирде[115] Оттара Торкельсона, шерифа Норланда. Я преследую того, кто навлек его гнев на свою голову. Назовите свое имя.

«Рунольф, – подумал Ясон. – А как же, помню я тебя, темный и высокий из-за своей тиркерской линии родословной, но вот твои голубые глаза пришли из веков задолго до Туле». И сразу следом – в той своей отрешенной частичке, что наблюдала за происходящим со стороны: «Нет, это я путаю истории. Я называю автохтонов эрифрейцами, а ты называешь страну своих европейских предков Данарик».

– Я Сипек, купец из Меяко, – сказал Ясон. Он не замедлялся. До границы всего несколько стадий, так бешено он мчал в ночи после побега из замка шерифа. Надежд успеть к самой границе не было, но каждый оборот колес делал его все ближе. От скорости лес смазался в зеленое пятно.

– Коль так, я и в самом деле приношу извинения, что задержал вас, – затрещал голос Рунольфа. – Обратитесь к шерифу – и он мигом вышлет гельд[116] за попрание ваших прав. И все же я обязан попросить вас остановиться и покинуть машину, чтобы проверить ваше лицо провидцем.

– Почему? – Выиграна еще пара секунд.

– В Эмвик являлся гость с Родины. – (То есть Европы.) – Оттар Торкельсон любезно его принял. В ответ же гость совершил то, что можно очистить лишь смертью. Вместо того чтоб схлестнуться с Оттаром на вальфилде, он похитил машину той же марки, что и ваша, и бежал.

– Не стоит ли назвать его нитингом[117] пред народом?

(Я знаю хотя бы какие-то из их варварских обычаев!)

– Странные слова для меяканина. Остановитесь немедля и выходите, не то я открываю огонь.

Ясон заметил, что сжимает зубы до боли. Ну как тут, во имя Аида, запомнить сотни мелких регионов, на которые поделен континент, где каждый – со своими обычаями? Вестфалия – клубок более запутанный, чем вся Земля, вместе взятая, – в той истории, где это же самое место зовется Америкой. «Что ж, – подумал он, – а теперь мы узнаем, каковы мои шансы вновь услышать, как это место называют Утопией».

– Ну хорошо, – ответил он. – Вы не оставляете мне выбора. Но я обязательно потребую компенсацию за это оскорбление.

Он остановился настолько медленно, насколько осмеливался. Дорога вилась вперед твердой черной лентой, прорезаясь через массив деревьев. Он не знал, вырубались ли эти леса хоть когда-нибудь. Скорее всего, когда люди впервые преодолели Пенталимн (здесь называя их Пятью морями), чтобы основать Эмвик на том месте, где в Америке находился Дулут, а в Утопии – Ликополь. В те дни Норланд простирался по всему озерному краю. Но потом начались войны с дакота и мадьярами, появились границы; и развитие торговли, в последнее время – синтетическими товарами, позволило местным заниматься в своей стране только охотой, которую они так дико любили. За триста лет коренной лес вполне может восстановиться.

Перед внутренним взором резко явились окрестности, какими он их знал у себя дома: упорядоченные рощи и сады, деревни, распланированные как для красоты, так и для пользы, гибкие смуглые тела на спортивных полях, музыка под лунным сиянием… Да даже страшная Америка человечней этой лесной глуши.

Видение пропало, затерялось во множестве измерений пространства-времени, он был один – и смерть парила в небесах. «И хватит уже жалеть себя, идиот! Направляй все силы на выживание».

Машина остановилась у самой обочины. Ясон собрался, открыл дверь и выскочил.

Возможно, рация позади чертыхнулась. Джет заложил вираж и спикировал, как ястреб. Вслед за ним обрушились пули.

А затем он уже был среди деревьев. Они укрыли его рябой от солнечного света тенью. Их стволы высились с могучей мужской силой, их ветви благоухали так, что позавидовала бы и женщина. Смягчала шаги опавшая хвоя, пел дрозд, остужал щеки легкий ветерок. Он залег за пнем с одышкой и сердцебиением, что едва ли не заглушали зловещий свист над головой.

Наконец тот затих. Должно быть, Рунольфа вызвали к лорду. Оттар пришлет сюда лошадей и гончих – единственный способ преследовать человека в лесу. Но у Ясона еще оставалось несколько часов форы.

А потом… Он вспомнил свою подготовку, сел и задумался. Если Сократ, чувствуя после кубка полыни разливающийся по телу холодок, мог вещать юношам Афин, то и Ясон Филиппу может прикинуть свои шансы. Ведь он все-таки еще жив.

Он составил мысленный список всего, что у него есть. Местный пистолет огнестрельного типа; компас; полный карман золотых и серебряных монет; плащ, который может служить одеялом, поверх костюма Центральной Вестфалии – рубашка-штаны-ботинки. И он сам, главное орудие. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами и коротким носом, наследием галльских предков, – и подготовка от тех, кто выигрывал лавры в Олимпейоне. Его разум, вся его нервная система стоили еще больше. Педагоги Утопии вылепили логическое, семантическое сознание – мышление такое же естественное для него, как дыхание; память находилась под таким контролем, что он не нуждался в карте; несмотря на одну роковую ошибку, он знал, что справится и с самыми невероятными проявлениями человеческого духа.

И да, превыше всего остального: причина жить. Не просто слепое желание продлевать существование личности – оно-то лишь вызвано молекулой ДНК, чтобы множить новые молекулы ДНК. Но Ясона ждала его любовь. Его ждала родная страна – Утопия, Добрая Земля, которую создал его народ две тысячи лет назад на новом континенте, когда оставил позади ненависть и ужасы Европы, продолжил труды Аристотеля и наконец записал в своей Синтагме: «Национальная цель – достижение всеобщего здравомыслия».

Ясон Филиппу собирался домой.

Он встал и направился на юг.

Это случилось в тетраду, которую его преследователи звали онсдаг. Где-то через тридцать шесть часов он знал, что сейчас уже не пентада, а рассвет торсдага. Он мчался сквозь лес: рот набит сушеной пылью, живот – пустая пещера, колени дрожат, мухи вьются грозовой тучей над засохшим на коже потом, вдали слышен вой гончих.

Откликнулся рожок – долгий дерзкий рев под лиственными сводами. Они напали на след – и Ясону уже не обогнать всадников, больше не увидеть звезды.

Рука упала к пистолету. «Парочку я заберу с собой… Нет». Он все еще эллин, который не убивает понапрасну – даже варваров, желающих ему смерти за то, что он нарушил их табу. «Я гордо встану под открытым небом, встречу их пули и уйду в тьму вместе с Утопией, всеми друзьями и моей любовью к Ники в мыслях».

Он не сразу осознал, что вышел из соснового бора и теперь идет в молодой поросли буков. Свет золотил их листья, ласкал тонкие белые стволы. И что это за рев впереди?

Ясон остановился. Он загнал себя почти до смерти; но у любого организма есть второе дыхание – и его может пробудить человек, находящийся в полном единении с собой. Он изгнал из сознания лай собак, всю боль и изнеможение. Он упивался воздухом глоток за глотком, обращая внимание на его спокойствие и чистоту, представляя себе, как атомы кислорода вливаются в истощенный организм. Замедлил колотящееся сердце до глубокого медленного биения; напрягал и расслаблял мускулы, пока каждый вновь не заработал как следует; боль перестала подпитываться сама собой и потому отмерла; отчаяние уступило место уверенности и расчету. Он двинулся вперед.

На юг перед ним простиралась пашня, молодой урожай горел золотом в свете, что косо проливался с запада. Неподалеку виднелось скопление крестьянских построек: длинные, низкие, со скатами. Дым из труб коптил небо. Но в первую очередь его взгляд нашел человека. Тот работал на тракторе. Хотя в этом мире уже изобретен диэлектрический двигатель, он еще не распространился так далеко на север, и ноздри Ясона уловили бензиновые выхлопы. Он считал эту вонь худшей напастью Америки – о, тот свинарник, что они зовут Лос-Анжелесом! – но теперь она показалась чистой и укрепляющей, потому что была его надеждой.

Водитель увидел его, остановился и извлек ружье. Ясон подошел, подняв ладони перед собой в знак мирных намерений. Водитель расслабился. Типичный мадьяр: кряжистый, высокие скулы, заплетенная борода, красочно расшитая рубаха. «Значит, я все-таки перешел границу! – радовался Ясон. – Я покинул Норланд и попал в Воеводство Дакоти».

Перед тем как отправить его сюда, антропологи Парахронического исследовательского института, конечно же, электрохимически привили ему основные языки Вестфалии. (Жаль, не позаботились обучить нравам. Но его все-таки отправили в Норланд в срочном порядке, после случайной гибели Мегасфена; к тому же считалось, что у него есть вся необходимая квалификация после опыта работы в Америке, тоже не-александрийской; да и, разумеется, самой задачей подобных миссий было исследовать, чем именно различаются общества на разных Землях.) Он с легкостью произнес урало-алтайские слова:

– Приветствую. Я пришел как проситель.

Крестьянин сидел молча, напряженно, глядя на него и прислушиваясь к лаю псов далеко в лесу. Ружья он не опускал.

– Ты преступник? – спросил он.

– Не в этой стране, фримен. – (И вот очередное название и понятие «гражданина»!) – Я был мирным торговцем с Родины, посещал шерифа Оттара Торкельсона в Эмвике. Я его прогневал, да так, что он нарушил священные законы гостеприимства и пожелал отнять жизнь у меня, своего гостя. Теперь по моему следу его охотники идут. Их вы и слышите.

– Норландцы? Но это Дакоти.

Ясон кивнул. Позволил себе сверкнуть улыбкой среди грязи и щетины.

– Верно. Они пересекли вашу границу без предупреждения. Если ничего не сделать, они вторгнутся в ваши владения и убьют меня, когда я прошу о помощи.

Крестьянин взвесил ружье в руках.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

– Отведи меня к воеводе, – ответил Ясон. – Так ты сохранишь и закон, и свою честь. – Он очень аккуратно извлек пистолет из кобуры и протянул рукояткой вперед. – Я твой вечный должник.

На лице человека на тракторе боролись сомнение, страх и гнев. Он не взял оружие. Ясон ждал. «Если я его правильно понял, я отыграл себе несколько часов жизни. Может, и больше. Это уже зависит от воеводы. Мой единственный шанс – использовать их же варварство, деление на мелкие государства, безумное понимание чести, фетиш на частную собственность, чтобы связать им руки. А не получится – умру как цивилизованный человек. Этого им у меня не отнять».

– Псы тебя почуяли. Они будут здесь раньше, чем мы успеем сбежать, – неуверенно сказал мадьяр.

От облегчения у Ясона закружилась голова. Он поборол свою реакцию и сказал:

– Мы можем задержать их на время. Поделись бензином.

– А… и то верно! – Водитель посмеялся и соскочил на землю. – Хорошая мысль, чужак. И, между прочим, благодарю. Жизнь в здешних краях уже много лет скучная.

На тракторе нашлась запасная канистра топлива. Они пронесли ее по следу Ясона подальше, поливая по пути почву и деревья. Если это не собьет свору со следа, то уже ничто не собьет.

– А теперь поспешим! – Мадьяр перешел на трусцу и повел его за собой.

Его хутор стоял вокруг открытого двора. Из сараев сладко веяло сеном и скотом. Выбежали дети, чтобы поглазеть на гостя. Жена, почти не изменившись в лице, загнала их обратно, взяла у мужа ружье и встала у двери на стражу.

Дом был прочным, просторным, эстетически приятным, если смириться с необузданными гобеленами и крашеными столбами. Над камином была ниша для семейного алтаря. Хотя большинство жителей Вестфалии давно оставили мифы в прошлом, эти крестьяне еще поклонялись своему триединому богу – Одину-Аттиле-Маниту. Но крестьянин направился прямиком к сложному радиофону.

– Своего воздушного транспорта у меня нет, – сказал он, – но я могу его вызвать.

Ясон сел и приготовился к ожиданию. К нему застенчиво приблизилась девочка с кувшином пива и щедрым ломтем сыра на грубом темном хлебе.

– Будьте священным гостем, – сказала она.

– Моя кровь – ваша кровь, – ответил Ясон по традиции. Заставил себя не набрасываться на еду, как волк.

Вернулся крестьянин.

– Еще пара минут, – сказал он. – Я – Арпад, сын Калмана.

– Ясон Филиппу. – Казалось даже неправильным называть ложное имя. Рука, что он пожал, была твердой и теплой.

– Чем же ты насолил старому Оттару? – справился Арпад.

– Меня совратили, – горько ответил Ясон. – Увидев, как свободно ведут себя их незамужние женщины…

– Ах, верно. Они развратные, эти данскары. Бесстыдные, как тиркерцы. – Арпад достал с полки трубку и кисет табака. – Куришь?

– Нет, благодарю. – «В Утопии мы не оскверняем себя наркотиками».

Гончие приближались. Их хор рассыпался на недоуменное гавканье. Завопили горны. Арпад набивал трубку спокойно, словно сидел на представлении.

– Как же они сейчас ругаются! – ухмыльнулся он. – Надо отдать данскарам должное за поэтичность даже в божбе. И они отважны, спору нет. Я бывал там десять лет назад, когда воевода Бела посылал нас им на подмогу после потопа. Видел, как они хохочут, сражаясь с бешеной водой. И к тому же их братия давала нам прикурить в давних войнах.

– Как думаете, будут еще войны? – спросил Ясон. В основном он стремился избежать разговоров о собственных неприятностях. Он еще не знал, как отреагирует его хозяин.

– Не в Вестфалии. Это же столько труда требуется. А если молодую кровь не остужает дуэль-другая, так есть войны, куда можно пойти наемниками, – у варваров за океаном. А то и другие планеты. Мой старшенький так туда и рвется.

Ясон вспомнил, что несколько государств южнее собирают средства для космических исследований. Находясь приблизительно на технологическом уровне развития Америки, но без необходимости финансировать большие военные или социальные программы, они уже создали базу на Луне и выслали экспедиции на Арес. В свое время, думал он, они сделают то же, что сделали тысячу лет назад эллины, и превратят Афродиту в новую Землю. Но будет ли у них к тому времени истинная цивилизация – рациональные народы в рационально спланированном обществе? В этом он очень и очень сомневался.

Шум на улице поднял Арпада на ноги.

– Это за тобой, – сказал он. – Лучше отправляйся. Красный Конь доставит тебя в Варади.

– Данскары скоро будет здесь, – встревожился Ясон.

– Пусть их, – Арпад пожал плечами. – Я извещу соседей, а данскары не такие дураки, чтобы не принять это в расчет. Поругаемся, а потом выпровожу их со своей земли. Прощай, гость.

– Я… я хотел бы отплатить за вашу доброту.

– Брось! И так было весело. И к тому же шанс показать себя мужчиной перед своими сыновьями.

Ясон вышел. Его ждал вертолет – здесь еще не дошли до грави-технологий, – а пилотом был юный немногословный автохтон. Он рассказал, что он скотозаводчик и что это не столько услуга Арпаду, сколько ответ на дерзость норландцев, вторгшихся на землю Дакоти без спроса. Ясон был только рад, что его избавили от необходимости объясняться.

Аппарат со стрекотом поднялся в воздух. По пути на юг он видел скопления домов в деревушках, иногда – хоромы какого-нибудь магната, в остальном – только плодородные холмистые равнины. В Вестфалии, как и в Утопии, следили за численностью населения. Но вовсе не потому, что знали, что людям нужно пространство и чистый воздух, подумал Ясон. Нет, ими руководила жадность, к которой толкало обожествление семьи. Отец не желал делить имущество среди множества детей.

Солнце зашло, и над восточным краем мира поднялась почти полная луна, огромная, тыквенного цвета. Ясон откинулся на спину, чувствуя, как в костях отдается гул мотора, чуть ли не смакуя свое изнеможение, и пригляделся. Ни единого признака лунных баз. Чтобы увидеть, как Луна поблескивает из-за городов, нужно вернуться домой.

А дом оставался бесконечно далек. Можно добраться до самых дальних звезд, что уже замерцали в лиловых сумерках, – если бы получилось превысить скорость света, – но так и не найти Утопию. Ее отделяли измерения и судьба. Ничто, кроме варп-полей пахрониона, не перенесет его обратно через границы времени.

Он задумался почему. Пустые гадания, конечно же, но усталый разум находил облегчение в детских развлечениях. Почему Бог пожелал, чтобы время ветвилось вновь и вновь, огромное, темное, плодоносящее вселенными, аки Иггдрасиль из данскарских легенд? Чтобы человек реализовал весь заключенный в нем потенциал?

Не может того быть. Столь многие из них – чистый ужас.

Допустим, Александр Великий не оправился от лихорадки, свалившей его в Вавилоне. Допустим, вместо того чтобы всю свою долгую жизнь укреплять основы своей империи, – допустим, он умер?

Что ж, так и случилось – причем, пожалуй, чаще, чем не случалось. Там империи развалились в диких сварах за престолонаследие. Распались Эллада и Восток. Зарождавшаяся наука зачахла, перешла в метафизику, а в конце концов и в откровенный мистицизм. Агонизирующий средиземноморский мир растащили по кускам римляне – холодные, жестокие, прозаичные, претендовавшие на наследие Эллады, даже когда уничтожали Коринф. Еврейский пророк-еретик основал культ мистерий, который укоренился всюду, где люди отчаялись от такой жизни. И эта секта не знала терпимости. Ее жрецы отрицали все иные представления о Боге; вырубали священные рощи, выносили из домов идолов, казнили последних мучеников, чьи души были свободны.

«О да, конечно, – думал Ясон, – со временем и они утратили свою власть. Наука все-таки родилась – почти через два тысячелетия после нашей. Но отрава осталась: мысль, будто люди должны подчиняться правилам не только поведения, но и веры. В Америке это сейчас зовут тоталитаризмом. И из-за этого рождается их собственный кошмар – ядерные ракеты.

Я ненавидел ту историю – ее грязь, ее напрасность, ее уродство, ее ограничения, ее лицемерие, ее безумие. Вряд ли у меня еще будет миссия сложнее, чем притворяться американцем, чтобы изнутри узнать, как они выстраивают свою жизнь. Но сегодня… я жалею тебя, бедный изнасилованный мир. Не знаю, пожелать тебе скорой смерти, которая и так неизбежна, или надеяться, что однажды твои потомки с трудом добьются того, чего мы достигли еще в прошлой эпохе.

Здесь людям еще повезло. Признаю. Христианство пало перед напором арабов, викингов и мадьяров. А потом и Исламская империя покончила с собой в гражданских войнах, и варвары Европы шли дальше своим путем. Когда они пересекли Атлантический океан тысячу лет назад, у них уже не хватало сил на геноцид коренного населения – пришлось договариваться. Поэтому не было и промышленности, чтобы выпотрошить целое полушарие; а значит, они медленно врастали в землю, взяли ее, как мужчина берет невесту.

Но зато и эти темные чащи, скорбные равнины, безлюдные пустыни и горы, где пасутся дикие козы… и они вошли в их души.

Они навсегда останутся дикарями».

Ясон вздохнул, устроился поудобнее и заставил себя уснуть. Во снах он видел только Ники.

Там, где водопад отмечал начало навигации на великой реке, известной как Зевс, Миссисипи или Лонгфлуд, не мог не построить город народ земледельцев, не развивший воздушный транспорт, как в Утопии. А торговля и военная мощь привели с собой государство, искусство, науку, образование. В Варади проживала сотня тысяч, если не больше – в Вестфалии не проводились переписи населения, – чьи замкнутые хутора стояли вокруг замковых башен воеводы. Проснувшись, Ясон вышел на балкон и услышал рокот дорожного движения. За крышами виднелись фортификации. Он спросил себя, долго ли продержится мирное сосуществование, основанное на балансе сил мелких государств.

Но утро было слишком зябким и ярким для размышлений. Он здесь в безопасности, чистый и отдохнувший. Когда он прибыл, разговоров почти не было. Сын Бела Золта, увидев состояние беглеца, накормил его ужином и отправил спать.

«Скоро мы поговорим, – понял Ясон, – и мне еще придется проявить всю осторожность, чтобы выжить». Но восстановленное здоровье сияло так ярко, что он не чувствовал необходимости подавлять волнение.

Внутри звякнул колокольчик. Он вернулся в свою комнату – просторную, хотя и избыточно украшенную. Вспомнив, что здешний обычай осуждает наготу, он накинул на себя халат – хоть и поморщился при виде узора из зигзагов.

– Прошу, – позвал он на мадьярском.

Дверь открылась, девушка вкатила тележку с его завтраком.

– Доброй удачи тебе, гость, – сказала она с акцентом; тиркерка, и даже в платье своего народа – с бусами и бахромой. – Хорошо ли тебе спалось?

– Как Койоту после удачного розыгрыша, – рассмеялся он.

Она улыбнулась, довольная его познаниями, и накрыла стол. А также присоединилась к нему. Гости не ели одни. Оленина показалась ему слишком тяжелым блюдом для начала дня, зато кофе был вкусным, а девушка вела милую беседу. Она работает служанкой, рассказывала она, и копит деньги на приданое, чтобы вернуться в край чероки.

– Воевода меня примет? – спросил Ясон, когда они закончили.

– Он ждет, когда вы насладитесь утром. – Она вскинула ресницы. – Но торопиться необязательно. – И начала расстегивать свой ремень.

Такое избыточное гостеприимство наверняка возникло из-за наложения обычаев: на строгих мадьяров повлияли общительные данскары и еще более свободные нравы тиркеров. Ясон почувствовал себя почти как дома – в мире, где люди находили наслаждение друг в друге, как сами считали нужным. И он испытал искушение – гладкий лоб этой девы напомнил ему о Ники. Но нет. Времени мало. Если не упрочить как следует здесь свое положение до того, как Белу навестит Оттар, ему конец.

Ясон наклонился через стол и пригладил тонкую ладонь.

– Я благодарю тебя, красавица, – сказал он, – но я обручен.

Ответ она приняла так же легко, как задала вопрос. Этот мир, где есть все средства для единения, словно нарочно решил существовать в виде разрозненных осколков культур. Отчасти он ощутил это отчуждение на себе, когда провожал ее взглядом. Ведь он увидел лишь проблеск свободы. Жизнь в Вестфалии оставалась лабиринтом традиций, привычек, законов и табу.

И это чуть не стоило ему жизни, вспомнил он, – и еще может стоить. Лучше поспешить!

Он торопливо оделся в то, что ему оставили, и пустился в путь по длинным каменным коридорам. Другая служанка подсказала, где найти воеводу. Несколько человек уже ждали перед его дверями, чтобы пожаловаться или рассудить свои споры. Но когда Ясон назвался, его пропустили мгновенно.

Этот зал был самой древней частью замка. Рассохшиеся от старости деревянные колонны, гротескно изрезанные ликами богов и героев, поддерживали низкую крышу. От кострища на полу вился дымок наверх, к отверстию; но внутри еще хватало чада, чтобы у Ясона защипало в глазах. Они легко могли бы перевести своего главного судью в современный кабинет, подумал он, но ведь нет же: раз в этой конуре судили предки, так тому и быть.

Свет, сочившийся через узкие оконца, касался грубых черт Белы и терялся в тени. Воевода был кряжистым и седовласым; его лицо выдавало немалую примесь тиркерских хромосом. Он восседал на деревянном троне, завернувшись в одеяло, с рогами и перьями на голове. Левая рука держала посох с лошадиным хвостом, поперек его коленей лежала обнаженная сабля.

– Приветствую, Ясон Филиппу, – произнес он серьезно. Указал на стул: – Прошу, садись.

– Благодарю своего повелителя. – Утопиец вспомнил, как давно его народ перерос титулы.

– Ты готов говорить правду?

– Да.

– Хорошо. – И воевода разом расслабился, скрестил ноги и извлек из-под одеяла сигару. – Куришь? Нет? Ну, а я курю. – Улыбка сморщила сушеное лицо. – Ты тут у нас чужестранец, а значит, весь хренов церемониал ни к чему.

Ясон попытался ответить под стать:

– Большое облегчение. У нас, в Пелопоннеской республике, так и не заведено.

– Это твоя родная страна, а? Слыхал, дела там плохи.

– Да. Родина дряхлеет. Мы знаем, что завтрашний день настанет в Вестфалии.

– Вчера ночью ты сказал, что прибыл в Норланд как торговец.

– Чтобы прийти к торговому соглашению. – Ясон держался своей легенды, насколько мог. Нельзя же в чужих историях трепать языком о том, что эллины изобрели панахронион. Не считая изменений самих исследуемых условий, было бы слишком жестоко сообщать людям, что есть те, кто живет в идеальном мире. – Моя страна заинтересована в закупке древесины и мехов.

– Хм. И Оттар пригласил остановиться у него. Могу понять. Мы редко видим гостей с Родины. Но однажды он захотел твоей крови. Что же случилось?

Ясон мог бы заявить о тайне частной жизни, но здесь бы это приняли плохо. Полная ложь тоже опасна: говорить перед этим троном все равно что говорить под присягой.

– В какой-то мере вина лежит на мне, спору нет, – начал он. – Меня тянуло к кое-кому из его семьи, и это человек совершеннолетний, ну и… я слишком долго пробыл в разлуке со своей парой, и мне все говорили, будто данскары свободны до брака, ну и… что ж, я никому не желал зла. Я просто согласился на… Но Оттар узнал об этом и бросил мне вызов.

– Почему ты не встретился с ним в бою?

Без толку говорить, что цивилизованный человек не участвует в насилии, когда существует альтернатива.

– Помните, мой повелитель, – сказал Ясон. – Если бы я проиграл, я бы погиб. Если бы я победил, на этом бы и завершились планы моей компании. Оттарссоны никогда бы не приняли вергельд[118], правильно? Нет, нас всех бы по самой меньшей мере изгнали с их земли. А пелопоннесцам позарез нужна древесина. Я решил, что лучше сбежать. А позже мои партнеры отрекутся от меня перед Норландом.

– М-м… странная логика. Но ты хотя бы верен своему народу. И о чем ты просишь меня?

– Только о безопасном пути в… Стейнвик. – Ясон чуть не сказал «Нео-Афины». Он поумерил свой пыл. – Там у нас есть фактория и корабль.

Бела пустил дым изо рта и нахмурился, глядя на тлеющий конец сигары.

– Хотелось бы мне знать, отчего так разгневался Оттар. Это на него не похоже. Хотя, пожалуй, когда речь о дочери, мужчина не склонен к милости. – Он сгорбился и наклонился к Ясону. – Для меня важнее, – грубо сказал он, – что вооруженные норландцы перешли мою границу без моего соизволения.

– Тяжелое попрание ваших прав, это верно.

Бела выругался, как конюх.

– Ничего-то ты не понимаешь. Границы священны не потому, что так желает Аттила, о чем бы там ни трепались шаманы. Они священны, потому что только так можно сохранить мир. Если я не выступлю против нарушения открыто и не накажу Оттара, однажды какая-нибудь горячая голова захочет это повторить – а нынче у всех есть ядерное оружие.

– Я не хочу, чтобы из-за меня началась война! – воскликнул Ясон в ужасе. – Лучше отдайте меня ему!

– О нет, что за глупости! Наказанием Оттара будет то, что я откажу ему в мести, прав ты или виноват. Придется ему это проглотить.

Бела поднялся. Отправил сигару в пепельницу, поднял саблю и вмиг преобразился. Языческий бог молвил свое слово:

– Отныне, Ясон Филиппу, ты священный гость Дакоти. Поскольку ты под нашим щитом, вред, причиненный тебе, – есть вред, причиненный мне, моему дому и моим людям. Да помогут нам Трое!

Ясон лишился самообладания. Пал на колени и рассыпался в благодарностях.

– Будет, – буркнул Бела. – Займемся твоей отправкой как можно скорее. Пошлю тебя воздухом, с военным сопровождением. Но, конечно, мне нужны разрешения от тех государств, что ты пересечешь. Это займет время. Возвращайся к себе, расслабься, а я вызову тебя, когда все будет готово.

Ясон вышел, все еще дрожа.

Пару приятных часов он блуждал по замку и дворам. Молодежь из свиты Белы с удовольствием красовалась перед пришельцем с Родины. Он не мог не признать живописности их состязаний в скачках, борьбе, стрельбе и загадках; что-то шевельнулось в нем, когда он слушал истории о путешествиях по равнинам, по лесам и рекам в сказочную метрополию Уннборга; песни барда пробуждали чувства, уходившие глубже поведанной истории – до тех времен, когда человек был кровожадной обезьяной.

«Но мы в Утопии отвернулись именно от этих ярких искушений. Мы отрицаем, что мы обезьяны. Мы люди и обладаем разумом. В нем наше мужество.

Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой».

Его руки коснулся слуга.

– Вас просит воевода. – Голос был испуганным.

Ясон поспешил назад. В чем он просчитался? Его не повели в верховный зал. Бела ожидал на парапете. Рядом вытянулись на изготовку двое солдат с пустыми лицами под шлемами с плюмажем.

Выражение лица Белы перечеркивало приятный день и ветер. Он плюнул под ноги Ясона.

– Со мной связался Оттар, – сказал он.

– Я… Он сказал…

– А я-то думал, ты всего лишь хотел переспать с бабой. А не разрушить дом, что принял твою дружбу!

– Мой повелитель…

– Не страшись. Ты уже вытянул из меня клятву. Теперь мне годами придется задабривать Оттара за то, как я его подвел.

– Но…

«Спокойствие! Спокойствие! Ты должен был это ожидать».

– Ты не отправишься на военном судне. Сопровождение у тебя будет, да. Но машину, что тебя доставит, потом придется сжечь. А теперь жди у стойл, у навозной кучи, пока тебя не позовут.

– Я не хотел ничего плохого, – возразил Ясон. – Я же не знал.

– Уведите его, пока я его сам не убил, – приказал Бела.

Стейнвик был древним. Эти узкие мощеные улицы, эти тощие дома видели еще драккары. Но все тот же ветер, соленый и свежий, дул с Атлантического океана, прогоняя из Ясона последнюю каплю той хмурости, с которой он прибыл. Он шел через толпы припеваючи.

Житель Вестфалии или Америки стушевался бы. Разве Ясон не потерпел неудачу? Разве его не придется заменить тем, в чьей легенде нет ни намека на Элладу? Но в Утопии смотрели чистыми глазами. Он допустил честную ошибку – то есть ошибку, которую не допустил бы, если бы его лучше обучили перед отправкой. А на ошибках учатся.

Его еще глодали воспоминания о жителях Эрнвика и Варади – ветреном, великодушном народе, чью дружбу хотелось бы сохранить. Но он отодвинул на задний план и это. Есть и другие миры – целая бесконечность миров.

Вывеска поскрипывала на ветру. «Братство Хуньяди и Ивара, судоходцев». Хорошая маскировка в городе, где каждое второе предприятие связано с морем. Он взбежал на второй этаж. Ступени скрипели под его сапогами.

Он распластал ладонь на карте, висящей на стене. Скрытый сканер опознал отпечатки пальцев, открылась потайная дверь. Комната за ней по местной традиции была обшита деревом. Но в ее чистых пропорциях проглядывал дом; и на полке раскрыла крылья статуя богини Ники.

«Ника… Ники… Я возвращаюсь к вам!»

У него екнуло сердце.

Даймонакс Аристид поднял глаза от стола. Порой Ясон гадал, может ли хоть что-то смутить этого человека.

– Какая радость! – пророкотал глубокий бас. – Что привело тебя сюда?

– Боюсь, плохие вести.

– Да? А твой вид не говорит о катастрофе. – Даймонакс поднял свою тушу из кресла, направился к винному шкафу, наполнил пару чистых и красивых кубков и расслабился на диване. – Давай рассказывай.

Ясон присоединился к нему.

– Сам того не зная, – начал он, – я, кажется, нарушил важнейшее табу. Мне повезло унести ноги.

– Ха, – Даймонакс пригладил железно-серую бороду. – Не в первый раз и не в последний. Мы бредем к знанию на ощупь, но действительность всегда найдет чем нас удивить… Что ж, поздравляю, у тебя хотя бы цела шкура. Не хотелось бы тебя оплакивать.

Перед тем как выпить, они торжественно совершили либацию. Рациональный человек понимает свою потребность в церемониях – и почему бы не воспользоваться ради нее устаревшим мифом? К тому же пол нержавеющий.

– Готов к рапорту? – спросил Даймонакс.

– Да, я уже мысленно упорядочил данные по пути сюда.

Даймонакс включил рекордер, произнес пару слов для протокола и объявил:

– Начинай.

Ясон тешил себя мыслью, что его доклад составлен грамотно: четко, честно и всеохватно. Но стоило заговорить, как все пережитое вернулось – и не в мозге, а в душе. Он видел, как блестят волны на величайшем озере из Пенталимна; он шел по коридорам замка Эмвика с горячим и гадающим юным Лейфом; он видел, как Оттар стал зверем; он прокрался из крепости, одолел охранника и взломал трясущимися пальцами автомобиль; он сбежал по пустой дороге и пробирался через пустой лес; Бела плюнул – и его триумф вдруг пошел крахом. В конце он не мог не повторить:

– Почему мне не сообщили? Я бы вел себя осторожнее. Но мне только сказали, что это свободный и здоровый народ – по крайней мере до свадьбы. Откуда мне было знать?

– Недогляд, – согласился Даймонакс. – Но и мы еще не так долго занимаемся своим делом, чтобы ни в чем не сомневаться.

– Почему мы здесь? Чему мы учимся у этих варваров? Мы можем исследовать целую бесконечность – зачем тратить силы на второй по мерзости мирок, что мы нашли?

Даймонакс выключил рекордер. Какое-то время между ними висела тишина. Снаружи гремели колеса, через окна пробирался смех и обрывки песни, под низким солнцем пылал океан.

– А ты не знаешь? – наконец тихо спросил Даймонакс.

– Ну… научный интерес, разумеется… – Ясон сглотнул. – Прости. Институт не работает просто так. В американской истории мы наблюдали ошибки человека. Должно быть, здесь тоже.

Даймонакс покачал головой:

– Нет.

– Что?

– Мы учимся кое-чему слишком драгоценному, чтобы так просто от этого отказаться, – начал Даймонакс. – Это урок смирения – но нашей надменной Утопии смирение не помешает. Ты об этом не знал, потому что до сих пор нам не хватало четких данных, чтобы обнародовать выводы. И потом, ты в этой профессии новенький, а твое первое задание проходило в другом времени. Но, понимаешь ли, у нас есть убедительные причины полагать, что Вестфалия – тоже Добрая Земля.

– Невозможно, – прошептал Ясон.

Даймонакс улыбнулся и отпил вино.

– А ты задумайся, – сказал он. – Что нужно человеку? Во-первых, биологические потребности: еда, кров, медицина, секс, здоровая и достаточно безопасная среда, чтобы растить детей. Во-вторых, особая человеческая потребность стремиться, учиться, созидать. Ну и что, и разве всего этого здесь нет?

– Да так можно сказать о любом племени каменного века. Нельзя уравнять довольство и счастье.

– Конечно нет. Но разве упорядоченная, единая, спланированная Утопия – это не страна послушного стада? Мы положили конец всем конфликтам – вплоть до конфликта человека с собственной душой; мы покорили планеты; звезды слишком далеки; не будь Бог так милостив и не подари нам парахронион, что бы нам оставалось?

– Ты хочешь сказать… – Ясон нащупывал слова. Напомнил себе, что неразумно терять голову только из-за слов, даже самых возмутительных. – Без сражений, противоборствующих лагерей, суеверий, ритуалов и табу… у человека ничего нет?

– Более-менее. У общества должны быть структура и смысл. Но какие, природа не предписывает. Наш с тобой рационализм – выбор нерациональный. Наше приручение зверя внутри нас – просто очередное табу. Мы можем любить, как пожелаем, но не можем ненавидеть, как пожелаем. Так намного ли мы свободнее жителей Вестфалии?

– Но ведь одни культуры явно лучше других!

– С этим спорить не стану, – сказал Даймонакс. – Я только отмечаю, что у всего есть цена. За то, чем мы наслаждаемся дома, мы дорого расплачиваемся. Мы не позволяем себе отказаться от мышления, подчиняться желаниям. Исключая опасности и тяготы, устраняя различия между людьми, мы не оставляем себе и надежд на победу. А хуже всего, пожалуй, вот что: мы стали полными индивидуальностями. Мы не принадлежим никому. Наше единственное обязательство – негативное: не принуждать других. Государство – продуманная организация, безликий и нетребовательный механизм – заботится о каждой потребности и каждой обиде. Так где же верность до смерти? Где близость целой жизни, проведенной вместе? Мы играем в церемонии – но если мы знаем, что это лишь пустые жесты, в чем их ценность? Мы сделали свой мир единым – но где же краски и контраст, где гордость тем, что мы уникальны?

А вот вестфальцы со всеми их недостатками знают, кто они, что они, чему принадлежат – и что принадлежит им. Традиция не погребена в книгах, а живет; и так любимые мертвые остаются с ними в памяти. Их трудности – настоящие, а значит, и победы – настоящие. Они верят в свои обряды. Семья, королевство, народ – то, ради чего нужно жить и умирать. Может, они меньше пользуются мозгами, – хоть я даже в этом не уверен, – зато больше пользуются нервами, железами, мышцами. А значит, знают и ту грань человечности, в которой себе отказывает наш аккуратный мир.

Если они сохранили это, но при этом дошли до науки и технологии, не стоит ли и нам поучиться у них?

Ясон не нашелся что ответить.

Наконец Даймонакс сказал, что он может возвращаться в Утопию. После отпуска его назначат в историю, которая еще может прийтись ему по душе. Они расстались с дружескими объятьями.

Парахронион загудел. Между вселенными запульсировала энергия. Раскрылись врата, и Ясон ступил в них.

Он попал в мраморную колоннаду. Белые Нео-Афины изящно и безмятежно сбегали к воде. Его встретил философ. Рядом для него уже висели приличные туника и сандалии. Откуда-то доносилось эхо лиры.

В Ясоне дрожала радость. Лейф Оттарсон напрочь вылетел из головы. Лишь в момент одиночества Ясона привлекло к нему случайное сходство с любовью. Теперь он дома. И его ждет Ники – Ники Демосфену.

Послесловие

Читатели должны понимать, что писатели не несут ответственность за мнения и поведение своих персонажей. Но многие не понимают. Как следствие, лично меня, например, называли в лицо фашистом. Несомненно, после данного рассказа я заслужу и что похуже. А я всего-то хотел потравить байки!

Что ж, пожалуй, не просто потравить. Тут уж ничего не поделать. Все видят мир со своей философской позиции. А значит, любой писатель, который пытается рассказывать, что видит, неизбежно пропагандирует. Но пропаганда, как правило, кроется под поверхностью. И это вдвое истинней в фантастике, которая по сути своей превращает действительность в откровенную недействительность.

Так что же я отстаиваю здесь? Не какую-то конкретную форму общества. Напротив: человечество мне видится настолько великолепно и иронично разнообразным, что идеального общественного порядка нет и быть не может. Подозреваю, редкие люди биологически приспособлены к цивилизации; вспомните о ее периодических упадках. Разумеется, эта мысль может быть неверной. А если и верна, то может оказаться лишь одним из факторов среди многих. Но вряд ли кто-то будет спорить о переменчивости человека.

Таким образом, в любом человеческом порядке будут свои изъяны, которые в конце концов приведут к краху; но у каждого есть и свои достоинства. Лично я не считаю, что в нашем «здесь и сейчас» так уж плохо жить. Зато другие считать могут. И вообще-то считают. В то же время мы не можем спорить, что отдельные образы жизни – злые. Самые худшие и опасные – те, что не терпят ничего отличного от себя.

И в эпоху конфликта нужно ясное понимание собственных ценностей – и ценностей противника. С такой же ясностью нужно видеть и недостатки обеих культур. Это не столько нравственное, сколько стратегическое требование. Только на этой основе мы поймем, что надо сделать и что можно сделать.

Ведь мы не заперты в бессмысленном кошмаре. Мы обитаем в реальном мире, где у событий есть объяснимые причины, а у причин есть следствия. У нас нет священной миссии и было бы смертельно считать иначе. Но зато у нас есть право на самосохранение. Давайте же разберемся, что именно мы хотим сохранить. И тогда здравый смысл и старое доброе чутье наверняка нас не подведут.

Получилась довольно мрачная проповедь к рассказу, который, в конце концов, задуман для развлечения. Куда лучше об этом высказался поэт Робинсон Джефферс:

«Да здравствует свобода и к черту идеологии».

«Пачка Банча»

Предисловие

Только у одного писателя в этой антологии сразу два рассказа, и – сюрприз! – это не я. Это Дэвид Р. Банч – автор, чьим творчеством я бесконечно восхищаюсь. И заодно автор, на удивление не получивший всего заслуженного признания. Впервые я прочитал рассказ Банча в красивом фанатском журнале Inside, который издает Рон Смит[119]. Он наткнулся на Банча (или наоборот) и заинтересовался его необычным стилем, поэтическим чувством, почти дадаистскими образами, что ему удавалось доносить в среде фэнтези и научной фантастики. Банч регулярно публиковался в Inside. Его творчество вызвало смешанный отклик. Отдельные проницательные критики (например, Джон Чиарди) комментировали его со знанием дела. Фанаты-шмуки[120] чесали в затылке и гадали, зачем тратить место на Банча, когда можно было втиснуть побольше превосходных анализов безынерционного двигателя из рассказов Эда Эрла Риппа[121] или тому подобного. Полдесятка лет назад рассказы Банча стала публиковать бывшая редактор Amazing Stories, прелестная и интеллигентная Селе Голдсмит-Лалли[122]. И вновь – фурор и смешанная реакция. Но Банч все-таки обрел дом. От Банча и Селе потребовалась немалая смелость, чтобы выпускать рассказы о Модеране – мире роботов. Это неприкрыто назидательные притчи – предостерегающий палец, тыкающий читателю прямо в глаз или нос. Я десять лет ждал, чтобы самому опубликовать Банча. Поэтому тут два рассказа – так сказать, пачка Банча.

Банч – уроженец Миссури. У него впечатляющее образование: отличник в старшей школе, стипендия в Центральном колледже Миссури, где он специализировался на английском и дополнительно взял курсы по физике и социологии, выпустившись с дипломом бакалавра естественных наук; затем – магистр искусств в Вашингтонском университете, где он сосредоточился на английской и американской литературе. Он даже шел на доктора наук, но сразу перед финальной полосой препятствий сбежал от написания диссертации в творческую мастерскую Университета Айовы. Там он ненадолго перевел дух и наконец покинул и эти священные чертоги Плюща, чтобы писать по-своему и когда захочется. Он так и не вернулся.

И это бегство ему как будто не повредило. Он издавал в более чем сорока журналах самую разную поэзию и рассказы. В основном – в «маленьких» или фантастических журналах. Из первых его можно прочитать в San Francisco Review, Southwest Review, New Mexico Quarterly, Chelsea, Perspective, Genesis West, The Smith, Shenandoah, New Frontiers, Simbolica, The Fiddlehead, Epos, The Galley Sail Review, Forum и множестве других. Он публиковался практически во всех существующих НФ-изданиях и пережил десяток остальных. Джудит Меррил трижды включала его в антологии «Лучшая НФ года». В этом году сборник его рассказов принят для издания в твердой обложке. Его стихи появлялись в еще большем числе журналов, готовится к изданию их сборник.

Банч – возможно, самый опасный визионер из всех здесь представленных. И был таким на протяжении всего творческого пути в спекулятивной литературе, а не просто расстарался сейчас по особому случаю, как некоторые другие. Он пишет энигмы, головоломки, вопросы, притчи о будущем. Он говорит загадками. И на пользу самому читателю будет их разгадать.

Случай в Модеране

Дэвид Р. Банч

Мы в Модеране редко живем между войнами, но тогда настало перемирие. Забарахлила пара Цитаделей на севере – кажется, какая-то поломка в транспортных конвейерах боеприпасов, – и мы все проголосовали за то, чтобы придержать войну на денек-другой и дать им время вернуться к пальбе. Не поймите меня неправильно – это вам не какое-нибудь умиление в цветочек, спортивное поведение или лицемерие в духе «возлюби соседнюю Крепость свою», как еще могло быть в Былые Времена. Это упертый здравомысленный компромисс с реальностью. Чем больше и лучше война, тем больше и лучше шанс изобильно ненавидеть и выиграть с почестями. Ни больше ни меньше.

Но, так или иначе, в перерыве между войнами я занимался мелочами за одиннадцатой, самой внешней стеной моей Крепости. Если по правде, в основном я рассиживался в своем мягкозадом кресле, нежился на мутном летнем солнышке за красно-бурым паровым щитом июля и командовал своим старшим оружейником. А он, так выпало, полировал почетную табличку, провозглашавшую на Стене-11, что наш замок – Цитадель-10 – ПЕРВАЯ В ВОЙНЕ, ПЕРВАЯ В НЕНАВИСТИ И ПЕРВАЯ ПО НАВЕДЕНИЮ СТРАХА.

Скучнело. Я имею в виду, унылое это дело – отсиживаться между войнами, повелевать полировкой табличек да дремать под фильтрованным летним солнцем. Из чистой тоски – и, наверное, потехи ради – я уже хотел встать и колотить своего оружейника новометаллической палкой-махалкой, начиненной свинцом. Не потому, что он плохо старался, сами понимаете, просто от нечего делать. От этого дурацкого и, пожалуй, бессмысленного, но не сказать чтобы неприятного расхода сил меня избавило движение на девятом холме слева. Я быстренько настроил свое широкодиапазонное модеранское зрение, чтобы фиксануть картинку, вскинул к глазам карманный скоп и увидел силуэт.

И еще какой силуэт! Я тут же разглядел, что это движение тех самых – людей? животных? ходячих овощей? ну, как назвать большинство мутантов, что нынче скитаются по сирому пластику Модерана? Когда он встал передо мной, я вдруг смутился. Как ни странно, мне почему-то стало совестно, стыдно, что он такой гнутый, и скрюченный, и рыхлый от мяса. Эх, ну почему они все не могут быть твердыми и блестящими от металла – и чистыми, как мы, хозяева Цитаделей, с самым минимумом мясожил, чтобы скрепить все вместе? Это же такая упорядоченная и счастливая от ненависти жизнь, – у нас, хозяев Модерана, столь сияющих и стальных в своей славе, с мясожилами редкими и незаметными, с новометаллическим сплавом в основе нашего телесного великолепия. Но, наверное, никуда не деться от низших форм жизни, от насекомых, которых нам положено топтать… Я решил попробовать заговорить, потому что не мог просто сидеть, пока он на меня так смотрит.

– Мы тут между войнами, – сказал я дружелюбно. – На севере сломались две могучие Цитадели, и мы решили прерваться.

Он ничего не ответил. Он смотрел на почетную табличку на Стене-11 и на оружейника, натирающего гордые слова.

– А это просто для убийства времени, чтоб было хоть что-то убить, – сказал я. – К тому же я могу подремать тут, на фильтрованном летнем солнце, пока всю работу делает оружейник. Но мне скучнеет. Пока не пришел ты, я уже хотел встать и навалять ему новометаллической палкой-махалкой, начиненной свинцом, хоть он сам из новометаллического сплава, и неплохо старается, и вряд ли что почувствует. Но от нечего делать, понимаешь. Как ты наверняка знаешь, хозяин Цитадели в Модеране не может заниматься настоящим трудом. Это не по кодексу.

Тут я усмехнулся, но, как ни странно, чувствовал себя нервно в мясожилах и смутно – по стыкам. Чего он так на меня смотрит? И почему, собственно, меня трогает взгляд такой никчемушной формы жизни?

Умел ли он говорить? Умел. Разжались голубые мягкие губы, в красномясом рту задрыгался жидким шматом желто-розовый кусок хрящеватого мяса. Когда прекратилась эта довольно вульгарная работа плоти и воздуха, я разобрался, что он сказал:

– Недавно мы устроили небольшие похороны для Сына. Мы рубили пластик жалкими самодельными наборами для могил и успели опустить его под коросту вовремя. Мы спешили. Мы знали, что вы не гарантируете долгое перемирие. Я пришел вас поблагодарить.

Меня малость передернуло от этой странной речи, и я отвернулся, потом быстро оправился и беззаботно отмахнулся стальной рукой.

– Считай меня отблагодаренным, – сказал я. – Если хочешь стальной цветок для украшения, можешь взять.

Он содрогнулся всем рыхломясным телом.

– Я пришел поблагодарить, – сказал он мне, видимо, с тем, что в его племени считалось за прямоту. – А не выслушивать насмешки.

Теперь в его взгляде было недоумение и сомнение.

Вдруг все это стало казаться довольно нелепым. Сижу я, модеранец, между войнами, перед одиннадцатой Стеной своей Цитадели, никого не трогаю, жду, когда возобновится война, а с девятого холма слева семенит какой-то ходячий кусок сентиментальности, о чьем существовании я даже не подозревал, и благодарит меня за похороны.

– Хорошо прошли? – попробовал я. Отчаянно вспоминал хоть что-нибудь из Былых Времен. Растянувшиеся на милю плакальщики? Музыка – и много? Цветы – в венках кругом?

– Только мы, – ответил он, – я и его мать. И Сын. Мы торопились. Мы знали, что вы не можете отвлекаться надолго. Мы благодарим за то, что вы сделали, – за достоинство.

Достоинство? Какое странное слово! Что бы это могло значить?

– Достоинство? – переспросил я.

– Все обряды. Ну знаете! Мы успели прочитать короткую молитву. Попросили, чтобы Сыну было позволено жить в счастливом доме.

– Слушай, – сказал я, уже сытый по горло, – я не помню из Былых Времен и половины того, что надо, чтобы вести этот разговор. Но вы, несчастные мясные мутанты, вроде как хороните своих мертвецов и просите, чтобы им разрешили восстать и жить снова в двадцать пять раз легче обезвоженного воздушного пузыря. Правильно же? Но зачем рисковать? Почему бы просто не поумнеть и не сделать, как ваши модеранские хозяева? Просто проведите операцию, пока вы еще молодые и сильные, выкиньте ненужную плоть, целиком замените себя заменами из новометаллического сплава и живите себе вечно. Питайтесь чистейшим внутривенным медовым экстрактом, который мы придумали, – и дело в шляпе, жизнь удалась. Мы знаем, что имеем, мы знаем, как жить… А теперь прошу прощения – судя по докладу, прибывшему прямо сейчас по Сигнализатору, Цитадели, которые отменили войну, снова заработали. Мы из-за них прекратили палить, так что теперь придется наверстать время ненависти. Пожалуй, сейчас обстрелы будут малость сильнее, чем вы когда-либо видели.

На последних словах я видел, как на его отягощенном плотью лике странно мелькают недоумение и сомнение.

– Вы остановили войну, потому что… потому что на севере сломались две Цитадели? Вы… значит, вы это правда сделали не для того, чтобы мы достойно похоронили Сына?!

Похоже, его всего окутала холодная мысль; он словно съежился, скукожился, на глазах стал на дюймы ниже. Я вновь подивился лишним тяготам, которые взвалили на себя эти мясные мешки из-за эмоций да сердечного трепета. В раздумьях постучал себе по замененной груди и поблагодарил счастливые железные звезды на наших великолепных новоспутниковых небесах за свои холод-спокойствие.

– Уже скоро, – сказал я, – мы начнем пальбу. Сейчас мы расчищаем линии для первого отсчета и всеобщего возобновления. Понимаешь, начать мы хотим честно. А потом – каждая Цитадель сама за себя в благоразумном расходе боеприпасов.

Долго он искал во мне признаки шутки. И наконец сказал тоном, который, видимо, у мясных сходит за великую печаль и смирение:

– Нет, похоже, вы и правда прервались не для того, чтобы мы похоронили Сына достойно. Похоже, и правда из-за Цитаделей на севере. Теперь я вижу, что разглядел что-то истинное и хорошее там, где никогда и не было истинного и хорошего. И значит, я… я пришел поблагодарить вас за достоинство… зря…

Я, наверное, даже чуток кивнул – а может, и нет, потому что уже слышал Глас, слышал, как Сигнализатор вещает, что все в полной готовности для начала Великой Пальбы и чтобы хозяева снова заняли посты за пультами своих Военных Залов.

– Все! – объявил я никому и ничему. – Сейчас начнется двойная пальба и круглосуточный запуск боеголовок, пока мы не наверстаем время в единицах ненависти.

И только я, велев оружейнику не забыть мое мягкозадое кресло, повернулся уйти, поспешить в свой Военный Зал и возобновить Великую Пальбу, как холодный звук пронзил меня через сталь. Что за скулеж раздался над пластиком? И тогда я увидел. Все тот же мясной балбес. Потерял контроль над чувствами, упал и теперь хлюпал настоящими слезами.

– Да все хорошо, не бойся! – крикнул я ему, торопясь к себе. – Не высовывайся из низин, не поднимайся даже на середину холмов и поспеши. Доберешься. В первый раунд мы обстреливаем только вершины.

Но, проходя за Стену и веля оружейнику обеспечить безопасность, я заметил, что мясная букашка так и осталась хлюпать на пластике. Даже не пытался убрать подальше и спастись! И вдруг старая добрая Соседняя Цитадель на востоке вдарила таким жульническим ранним залпом, что мясного балбеса прямо-таки разблинчило – куда там разблинчило, врезало смертоносной цумп-бомбой, которая наверняка вогнала его в центр земли, пока его еще развеивало в высокие небеса и по всем ветрам, и как же я радовался, что она прошла чуть-чуть в стороне от моего комплекса. Но, бросив взгляд на дымящиеся разрушения и большое сплошное ничто там, где только что была качественная пластиковая покрышка, я не мог не порадоваться, что война, вне всяких сомнений, снова ИДЕТ. А за мясного балбеса даже слезы лить пытаться не стал, и ничто не могло вызвать дождь в моем сердце, пока я бежал в Военный Зал жать кнопки запуска.

Побег

Дэвид Р. Банч

В своей комнатушке, с кроватью под красным покрывалом и двумя окнами с серыми шторами, я видел Башню – не в рассвете памяти, ведь я никогда там не был, а в лунном сиянии воображения. И в воображении она великолепна, пусть и всего четыре фута в высоту: свет луны падает на танк, что держит мои цепи, а платформа соблазнительна, пуста. На улице стоит высокий силуэт, пышущий здоровьем, и прямой в лунном сиянии воображения (хоть я и на добрых пять дюймов ниже приличного роста), потом поворачивается и широким шагом, с высокой скоростью топает к цели, а цепи легко едут на двух колесных перевозчиках, бесшумных и не путающихся под ногами. В торжестве лунных лучей мы поднимаемся на самую верхушку Башни и легко усаживаемся на платформе над металлическим танком. Цепи бесшумно спадают с колесных перевозчиков, сползают в щели-отверстия танка, затягивая за собой наши ноги, – и вот мы сидим победоносно в тишине, взвешивая в мыслях свое достижение. Не стыдясь малости победы – ни в коем случае не стыдясь, – мы принимаем радостные похвалы, которые берегли – берегли долго и терпеливо – для этого часа свершения. Надув два маленьких воздушных шарика – красный и почти невозможно ярко-зеленый – и привязав к каждому запястью, мы сидим радостные и торжествующие в лунном свете, с цепями внутри танка, с головой в звездах, на Башне лишь четырех футов в высоту… Вот тебе и все лунное сияние.

Утра зияют, выходит настоящее солнце, жестокое и яркое, чтобы увеличить наши цепи. Уходит и лунное сияние, и воображение. Остается только инстинкт – чистый инстинкт и бой – встретиться с ними там, где они скалятся. Конечно, нам снились слоны, большие бурые слоны с золотыми дворцами на спинах, и каждое утро мы во дворце, победоносно странствуем, шагаем величественными слоновьими шагами к своему танку и соскакиваем на платформу так быстро, что никто не увидит наших цепей. Звон, соскальзывание, тихий перезвяк – и цепей нет, опустились в танк, скрылись от всего мира, кроме нас, а мы сидим высоко на платформе, четырехфутовой, надуваем воздушные шарики и каменно глядим на толпу. И толпа ропщет, разгневанная, разочарованная, отчего-то приниженная и, наконец, отказывающаяся верить, что их жертва действительно освободилась от цепей. Я их так и вижу – качают своими плешивыми, и маслянистыми, и лысыми, и кудрявыми, и бритыми наголо серыми старыми головами в мелких тревожных кружках, выстукивают из себя свой стыд и постыдную потребность, хотят как-то знать, отчаянно нуждаются в знании, что, хоть цепей и не видно, они все еще на месте. Обязаны быть! О да, толпа окружит танк; будет всматриваться, и топотать, и в детской злости пинать моего слона, и ненавидеть меня, такого веселого с праздничными шарами, что играют на ярком вишнево-яблочном ветру в наполненным цветами радостный и славный весенний день. И кто-то из них, кто-то отчаянный, умный, злобный из них вдруг подумает в жалкий низменный момент: «Да они в танке! Наверняка. Он опустил цепи в отверстия!» И тогда дойдет до всех, найдет, как большая волна на пляж, накроет их и обволочет приятной влажной мыслью: «Он снова в плену! Они в танке. Наверняка! Он опустил их в отверстия!»

Что ж!.. тогда уже минутное дело принести рентгены, снимать со всех сторон и под всеми углами, подтверждать то, что нужно подтвердить. Потом они врежутся внутрь большими ацетиленовыми горелками, а другие будут на противоположной стороне от жара – с маленькими открывалками, трудиться, царапаться, так уж отчаянна их потребность докопаться по сути, разоблачить меня и подтвердить, что я все еще в цепях. Ацетиленовые горелки прорвутся, открывалки – нет. Но итог один. Они затянут мои цепи через дно танка, через отверстия, прорезанные горелками, и заодно затянут мои ноги, насколько это разумно. И я знаю, что тогда буду представлять собой жалкое зрелище: лихо и бодро хлещут на ветру праздничные шарики – зеленые и красные всполохи в яблочно-вишнево-цветочном воздухе, – мои ножные цепи, ступни и ноги описывают в воздухе мелкие ненужные дуги, болтаясь двумя маятниками из танковых отверстий, и я – застывший между радостью и самым обычным стыдом, угрюмый, и обнаженный, и решительный… Вот тебе и все слоны. Да и все Башни с танками, если на то пошло. Но не думайте, что мы побеждены. Повержены? О нет! Есть еще у меня туз в рукаве; еще есть туз как раз для такого случая.

Он называется небесное яйцо и взбивание воздуха. Вот что мы делаем: помещаем структуру вроде яйца, с гладкими коричневыми стенками и мелкими пятнышками-окнами, прямо в небо, высоко в синеву, высоко-высоко, почти невозможно высоко, насколько мы можем подняться в мыслях – в любых мыслях. Потом выбираем задачу для самой низменной своей частички – а у всех есть как минимум две части, что, думаю, почти везде неоспоримо известно, – и сажаем на каменную кучу ее работы. Моя частичка с ножными цепями, та частичка, что жаждет взойти на маленькую Башню ради небольшой победы и сокрытия цепей, но не может, – ее я в последнее время отправляю на работу под названием «закатывание воздуха» либо на работу, почти равную «закатыванию воздуха», – под названием «раскатывание воздуха». И то и другое почти не требует ни физических усилий, ни особых мысленных усилий либо здоровья, и то и другое может занять частичку на очень, очень долгое время. И порой в размышлениях я теряюсь, не понимая, почему подобная работа – или родственная – не должна быть задачей и всех людей на целую жизнь.

Чтобы закатывать воздух, я сначала мысленно делю весь воздух в отдельном блоке на аккуратные единообразные полосы, где каждая такой ширины и толщины, из каких, по моему представлению, получился рулон, лучше всего подходящий общей воздухозакатывательной миссии на день. И это «полосование» воздуха, как я его называю, обязательно дает почти (или просто) бесконечное число вариаций ширины и толщины полос. Я могу делать одинаковыми каждую вторую полосу, каждую третью, попарно, все разные, все одинаковые, а потом чередовать каждые четыре, или пять, или шесть, и так далее. Но я всегда стараюсь удерживать в мыслях узнаваемую закономерность, какой-то, так сказать, смысл в полосовании. И никогда не перехожу к самому закатыванию, пока не закончу полосование каждого блока или, можно сказать, общей воздушной области, не запомню план твердо. Затем, если располосовать всю площадь воздуха и твердо запомнить план, остается лишь забавная и отвлекающая задача: сидеть в цепях посреди улицы, на краю воздушного блока и в центре усмешек, покашливания и остроумных подколок толпы, да закатывать и сворачивать! Конечно, всегда нужно быть начеку – на цыпочках, как говорится, – чтобы складывать каждую полосу штабелями с ее сестрами или братьями по размеру, что может потом сильно повлиять на скорость моей работы, когда приходит время раскатывания. Потому что на самом деле я этим занимаюсь ради упражнения или, можно сказать, чтобы отвлечься от прочих достижений, и не имею ни малейшего намерения или желания вечно тасовать воздух в блоке или, как мы уже сказали, воздушной области. А если оставить его так, навечно перетасованным, я правда почувствую себя недостойным, а то и виновным в надругательстве над природой.

А сам – вверх в небесном яйце, высоко, высоко от цепей, танков, задач и всех плешивых, маслянистых, лысых, кудрявых или бритых наголо всматривающихся голов – от всего. Всего! от злорадных наблюдателей, – как у меня дела? Что ж, дела там замечательно. А как смысл? Что ж, и смысл там замечательный. М-м-м… м-м… м-м-м… м-м-м-м… Ах, блаженство от качания в небесном яйце…

Послесловие

Когда я не пишу художественные рассказы (и стихи), на которых обычно ничего (или почти ничего) не заработаешь, – или те фантастические-фэнтезийные рассказы, за которые обычно платят ближе к ничего, чем стоило бы, – я работаю на гражданской должности в ВВС США. У меня нет финансовой зависимости от литературы, а значит, не болит голова о редакторах или издателях, когда я сажусь за чистый лист. Это не значит, что я не хотел бы зарабатывать на жизнь писательством. Но мне бы хотелось сохранить нетронутой свою писательскую душу. А раз я не дурак, я пошел на этот компромисс. И на самом деле этот компромисс непростой, потому что немало времени и сил у писательства забирает вторая работа. Но на то он, пожалуй, и компромисс – эта драма возни между долгим сном «До» и еще более долгим сном «После».

Но только не в Модеране! В Модеране нет сна После. Этих ребят проектируют навечно. И идут ли они на компромисс? Уж поверьте – нет! Они только усаживаются поудобнее за пультом в Военном зале и круглосуточно пускают боеголовки – вжух-вжух-вжух – в своей главной игре: войне. А когда вспыхивает неспокойное перемирие, они не сажают цветочки и не спешат в воскресную школу. Они сами себе истинно злые половинки. Они умеют зарабатывать очки подлости что на войне, что в мире. И они не прогибаются, не притворяются. Ненависть – их главная добродетель, как война – их главное дело. И как тут ими всецело не восхититься – ведь они не знают лицемерия. Они первые выйдут и заявят об этом прямо, скажут о запусках, о многоульевых Цитаделях и о руках да ногах врагов, сложенных штабелями у Стены.

Вот я и превысил ограничения антологии. Но в обоих этих рассказах я говорю о правде и неправде – ведь о чем еще думает серьезный писатель? «Я» в обоих текстах настоящее. В одном «я»-мечтатель тяжело страдает от изнуряющих-изматывающих дел обыденного мира и его жителей. Но наконец сбегает к истине в своем небесном яйце, перед этим озадачив своих мучителей и заявив им что-то по-своему (про абсурдное сворачивание и разворачивание воздуха), чего им все равно наверняка понять не дано. В другом рассказе «я» постиг истину уже очень давно. Уже будучи хозяином Модерана, сиятельным и сияющим, он находится у истины – холодной неоспоримой истины контрольных панелей, Военных залов, «замен» для вечной жизни, «внутривен» – противоположность абсурдным надеждам и ненадежным узам рыхлого мясного балбеса и его речей о достоинстве – да что вообще может значить такое чужеродное слово!.. В одном рассказе «я» сбегает в фантазию в поисках мира истины, который ищет. В другом бежать ни к чему. Это «я» уже владеет тем миром, что хочет, – единственным, собственно, что он знает, и единственным, в котором представляет удовлетворительную и вечную жизнь. Мир мясных балбесов, преисполненный мясных надежд и мясных сомнений, – это лишь нелепость, которую народ Модерана уже давно и далеко оставил позади.

«Кукольный дом»

Предисловие

В большинстве случаев составление антологий (заметил я перед тем, как приступить к тому перед вами) – дело смехотворно нехитрое. Кое-кто построил себе на этом целую карьеру. На том, что не сложнее, чем прочистить горло. Ни на миг не преуменьшаю высокий уровень вкуса и избирательности, что должны наличествовать в редакторе, чтобы антология вышла интересной и аккуратной; но это и единственное, что нужно читателю, чтобы стать составителем. (А если нет и этого, то, разумеется, и книгу от такого человека покупать незачем.) Но в сущности, даже в лучшем случае собирать чужие работы во внятный или «тематический» сборник – не самый, прямо скажем, утруждающий труд. Нужна только полная подшивка старых палп-журналов, побольше друзей с фотографической памятью и прямая связь с отделом по авторским правам, чтобы проверить, что именно уже является всеобщим достоянием.

Книга в ваших руках – дело совсем другое. Не буду тут претендовать на особые достижения или намекать, будто для этой работы требовалось особая смелость (только особый вид глупости). Но из-за этой книги потребовалось подталкивать и пинать разных писателей, чтобы они раскрылись, раскрепостились и написали то, что, возможно, всегда и хотели написать, но не верили, что оно продастся. Потребовались месяцы скрупулезного просеивания рукописи за рукописью в поисках одновременно достаточно нестандартных и увлекательных, чтобы оправдать предварительную рекламу, и достаточно насыщенных и взрывных, чтобы оправдать само существование «Опасных видений», как я их себе представлял. Мне было мало просто «очередной антологии». И поэтому пришлось не просто наскребать по рассыпающимся палп-журналам или заплесневевшим копиям рукописей в писательских сундуках, а почти сотворить нечто живое, некую сущность.

Изначальный список авторов, кого я надеялся видеть в итоговой версии, постоянно пересматривался. Один тяжело заболел, у второго уже два года творческий кризис, третий был в долгах как в шелках из-за счетов за лечение жены и подписался сочинять паршивый роман под чужим, более знаменитым именем, а четвертый уехал из страны по заданию крупного глянцевого издания. Я перепроверял, перекапывал, перебирал, пересматривал. И когда мне показалось, что костяк книги невозможно выстроить так, как хочу (на первых стадиях я паниковал легче, чем сейчас), я связался с литературными агентами и прислал им свой план книги, попросив отбирать кандидатов тщательней.

От одного агента пришли перевязанные ниткой стопки отбросов, вытряхнутые из ящиков отказов. (К одной рукописи даже прилагалась записка от Дороти Макилрайт – редактора давно закрывшегося Weird Tales. Страшно представить, как долго отфутболивали этот рассказ.) От другого – невероятно слабое произведение от именитого профессионала из мейнстрима. От третьего – рассказ настолько неприкрыто непристойный, что наверняка написанный для «частных малотиражек», о которых мы порой слышим. Не купили его, видимо, из-за отвратительного качества, потому что чего-чего, а секса в нем хватало на публикацию хотя бы в Eros. Но от моего собственного агента, Роберта П. Миллса (очень хорошего), я получил всего два текста. И оба купил. Один был от Джона Слейдека, тоже где-то в этой книге; второй – «Кукольный дом» Джеймса Кросса.

Признаюсь, до этого я в жизни не слышал о Джеймсе Кроссе. Не знал его как фантаста – и это нормально, потому что обычно он и не фантаст. Более того, нет такого человека – «Джеймс Кросс». Это псевдоним[123]. Он попросил сохранить его имя в тайне – и так оно и будет, по крайней мере здесь. Поэтому нет ничего удивительного, что я счел его рукопись очередным предложением наудачу – одним из множества, которыми меня забрасывали агенты. Но мне надо было все-таки соображать. Боб Миллс так не работает. «Кукольный дом» – это бравурная работа. Столь же уникальная и действенная, сколь «Вечерняя примула» Джона Кольера, «Рожденный мужчиной и женщиной» Ричарда Матесона или «Мисс Джентибл» Чарльза Бомонта. Такое случается только раз. Это отчасти фантастика, почти целиком – фэнтези, а от начала до конца – что-то страшное.

О «Кроссе» сам автор пишет следующее:

«Я уже год работаю профессором социологии в Университете Джорджа Вашингтона и замдиректора Группы социологических исследований от университета, где мое текущее задание – оценить по стране частоту различных психосоматических симптомов и употребления психотропных препаратов среди взрослого населения Соединенных Штатов.

До этого я больше десяти лет участвовал в специализированном зарубежном исследовании Информационного агентства США и других ветвей правительства – оно было связано со сбором социологических и психологических разведданных и измерением эффективности пропаганды. Эта конкретная область – моя специализация с начала Второй мировой войны. До этого я работал в газете. Я окончил Йельский, Колумбийский и Южно-Калифорнийский университеты.

Я живу в Чеви-Чейзе, штат Мэриленд. Я в счастливом браке, у нас четверо интересных (пусть порой и непростых) детей в возрасте от двух до восемнадцати лет. Моя жена – очень хороший консультант по связям с общественностью. В свободное время, когда не пишу, я читаю, сплю, ем, путешествую, играю в гольф или теннис, смотрю спорт по телевидению. За свою жизнь я побывал театральным рекламным агентом; преподавал в трех университетах; полупрофессионально играл в бейсбол (наклбол с левой руки, джанк-питчер); служил во флоте, позже – в дипломатической службе; писал и играл в закрывшейся образовательной телепередаче.

„Джеймс Кросс“ – это псевдоним. Я пользуюсь им, потому что:

(а) публикуюсь под своим настоящим именем в различных профессиональных изданиях и не хотел смешивать эти две сущности или давать критикам повод для примитивных шуток о том, что я, как автор остросюжетных романов, хороший социолог, а как социолог – хороший автор остросюжетных романов;

(б) в основном я писал во время работы в правительстве и должен был проходить одобрение перед публикацией – даже в случае художественной литературы. „Джеймс Кросс“ – способ работать неофициально.

На данный момент вышли четыре моих романа: „Корень зла“, „Темная дорога“, „Могила героев“, а в феврале 1967 года Random House выпустил „В ад за полкроны“ – остросюжетный роман с действием в разных странах (Root of Evil, The Dark Road, The Grave of Heroes, To Hell for Half-a-Crown). Все выходили в твердой обложке, переиздавались в мягкой и переводились на такие языки, как французский, итальянский, шведский, голландский и норвежский. „Темная дорога“ выходила в виде романа-фельетона в Saturday Evening Post. Я дважды издавался от книжных клубов, но они были шведским и голландским, так что тираж был не самый большой и не особенно меня обогатил. Увы».

И снова с вами Эллисон. Так «Джеймс Кросс» готовит нас к тому, к чему подготовить невозможно: истинному опыту. «Кукольный дом» – это чудесный рассказ.

Те из вас, у кого есть маленькие дочери, после этого рассказа больше не смогут видеть, как они играют на полу с «Барби» в кукольных домиках, и не вздрогнуть от жутких воспоминаний.

Кукольный дом

Джеймс Кросс

– Двести пятьдесят долларов на ваш паршивый Фонд выпускников, – Джим Элиот потрясал погашенным чеком. – На черта им столько? Назвать в честь тебя какое-нибудь здание? Мемориальные ворота имени Джулии Уорделл Элиот?

Жена ответила холодным взглядом.

– Если ты учился в университете, который существует на деньги штата, а все профессора там – на государственной службе, это еще не значит…

– Ну ладно, ладно, прекрати – только в следующий раз хотя бы постарайся подумать о бюджете; тебе повезло, что чек приняли. Сколько у нас, по-твоему, денег на счету?

– Откуда мне знать? Ты у нас великий гений, ты и считай.

– Около двадцати пяти долларов плюс моя завтрашняя зарплата – ровно 461.29 после налогового вычета. А на следующей неделе платить за дом, и за газ с электричеством, и за бензин, и за врача, и за стоматолога, и взносы за машину, и еще твои счета, что ты накапливаешь за одежду.

– Я накапливаю! Например, тот кашемировый костюм за 250 долларов, который тебе так понадобился в прошлом месяце. И новые гольф-клубы, и обеды – почему просто не заведешь себе счет служебных расходов, как все нормальные люди?

– Ну хорошо, – устало сказал Элиот, – дай просто спокойно подсчитать бюджет. Если он дойдет до нуля, я хочу об этом знать.

– На здоровье, любимый, – сказала Джулия. – А я отправляюсь спать – и можешь не будить, когда ко мне поднимешься.

Она развернулась к двери, и ее красный домашний халат из шелковой тафты зашуршал, как рой цикад, – 99.75 долларов, зверски думал Элиот, «Сакс» на Пятой авеню. Но гнев постепенно сдулся, когда он задумался о счетах – как Джулии, так и его самого, детей, американского образа жизни. Заложенный дом; загородный клуб; школы; уроки – господи, и танцы, и плавание, и гольф, и теннис, и балет, и тромбон; доктор Смедли, стоматолог, двадцать пять баксов каждый раз, как подтягивает брекеты Памеле; Майкл с его частной школой и пиджаками «Джей Пресс», чуть ли не четыре штуки в год в среднем; счета Джулии и доктора Химмельфарба, тридцать долларов в час, потому что Джулии скучно и страшно, и скоро Элиот сам уже станет кандидатом на кушетку доброго доктора; и, пришлось ему признать, его собственная одежда, его счета для оплаты баров, гольф-клубов, дорогих женщин, с которыми он время от времени встречался, когда звонил Джулии и говорил, что переночует в городе. А превыше всего, подумал он, превыше всего я сам, потому что это я позволяю нам так жить при том, что получаю 15 тысяч в год. Но куда мне деваться? Через пару-тройку лет, когда уйдет на пенсию старик Кэлдер, откроется позиция вице-президента; и мне положено жить так, будто я уже вице-президент, а если меня не рассмотрят – «нет управленческой жилки», – я закончу, как Чарли Уэйнрайт: старый добрый Чарли, старший кассир, с маленькими золотыми часами и пенсией еще меньше.

Надвигалась буря, поднимался ветер, и он чувствовал весь свой слишком большой перезаложенный дом, скрипящий и требующий денег, денег и еще раз денег, да не просто его дополнительной личной ссуды под грабительский процент, а денег больших – пачек, гор.

Элиот устало сел за стол и пораскинул мозгами. Но при пересчете даже с гипотетической рождественской премией он все равно оставался в убытке. Какое-то время еще можно жонглировать счетами, забыть о враче со стоматологом, задобрить на время кредиторов, но рано или поздно те лишатся терпения (притом что новые счета никто не отменял) и наложат арест на его зарплату – вот и настанет ему конец в банке. В кровать он рухнул только к двум ночи.

Следующим днем было воскресенье, и он встал с утра пораньше, так и не выспавшись, пока весь дом еще спал. Он оставил Джулии записку о том, что вернется во второй половине дня, и поехал на север, к его последней надежде.

И надежде очень слабой. Джон Уорделл, дядя Джулии, никогда его не одобрял и никогда не скрывал свои чувства. Всегда давал Элиоту понять, что считал его провинциальным выскочкой, которому достало дерзости породниться с благородной старинной новоанглийской семьей. Перед Уорделлом – заведующим кафедрой в Гарварде, мировым авторитетом по классической культуре – Элиот чувствовал себя каким-то хмельным и косматым готом, ввалившимся в римский Сенат. Но дядя Джон уже отошел от дел; хорошо устроился на старинной ферме на севере штата; каждое лето путешествовал в Грецию и Италию; зимы проводил в Индии. Он должен был оставить большое наследство для Джулии, своей единственной родственницы, и Джим Элиот хотел попросить хотя бы часть уже сейчас, когда это действительно нужно, а не потом, когда это станет приятным прибавлением к доходам.

Огромный черный пес, бешено залаявший на него, натягивая цепь, напомнил Элиоту римскую гончую с помпейской фрески. Cave canem[124], подумал он, нервно встав подальше, подняв руку в успокаивающем жесте и дожидаясь, когда кто-нибудь отзовет зверя. Через пару минут входная дверь открылась и на пороге появился Джон Уорделл в вельветовых брюках и красной фланелевой рубашке.

– Сидеть, Бренн, – сказал он, – тихо, мальчик.

Пес бесстрастно сел, и Элиот нервно прошел мимо, протягивая руку.

– Что ж, Джим, – сказал Джон Уорделл, дежурно пожимая ее, – нечасто я тебя вижу; не иначе как что-то стряслось. Заходи, выпьем.

Признаться получилось не сразу – если точнее, только три стакана спустя, – но в конце концов Элиот выложил старику, который его ненавидел, все как есть.

– Если не ради меня, то ради Джулии и детей. Без помощи нам конец.

– Ну разумеется, разумеется, Джим, – ответил старик, – я знаю, душа у тебя болит не за себя. И все-таки, – продолжил он со злорадной улыбкой, – я не вижу никакого выхода – разве что начать тебе приворовывать в банке.

Элиот нервно вскинул голову, словно старик читал его мысли. Потом выдавил из себя улыбку.

– Я тут подумал, может, вы поможете нам на время… дядя Джон, – прибавил он серьезно и искренне.

Джон Уорделл расхохотался.

– Думаешь, у меня есть деньги, Джим? Думаешь, Джулия чего-то дожидается? Вам не терпится, когда я умру? Господи, у меня есть только пенсия, и то невеликая, да выплаты из большого страхового фонда, куда я вложился годы назад. Вот и все. Мне на жизнь хватает, но со мной и закончится.

Элиот безнадежно посмотрел в ответ и протянул пустой стакан за виски. Не замечая клинической, отстраненной усмешки старика.

– Самое обидное, – сказал он громко, – будь у меня хоть что-то, я бы не проиграл. Я бы распределил риски. Экономика на взлете. Я бы разбогател.

– Вот только у тебя меньше, чем ничего, Джим, – сказал старик, – ты задолжал больше, чем имеешь. Даже знай ты будущее, не собрал бы достаточно.

– Знал бы я будущее, – ответил Элиот, – деньги бы я уж как-нибудь раздобыл.

– И за этим все дело стало, Джим? Ведь все очень просто. Тебе всего-то нужно посоветоваться с оракулом – или сивиллой, как их называли римляне. Задаешь вопросы – и бог отвечает через свою жрицу. Такая должна быть в каждом доме.

На миг Элиоту показалось, что старик к нему смягчился. Теперь же, глядя на красную циничную улыбку под орлиным носом и белым нимбом волос, он понял, что вся злоба только держалась в узде.

– Что, хотелось бы собственного оракула, Джим?

– Не хотите помогать – не надо хотя бы издеваться.

– У Петрония есть история о кумской сивилле в бутылке. Просто регулярно ее подкармливаешь – и она живет себе вечно. Пригодилась бы такая в хозяйстве, верно?

– Я ухожу, – сказал Элиот, с трудом поднимаясь на ноги.

– А я не шучу, Джим. Я уже восемнадцать лет должен вам свадебный подарок – и теперь, пожалуй, наконец его вручу. Только присядь.

Джон Уорделл вышел и спустя две минуты возвратился с маленьким кукольным домиком. Он аккуратно поставил его на стол. Элиот с любопытством пригляделся. Домик не был стандартным викторианским особнячком, а странным образом походил то, что он сам видел еще десять лет назад в Помпеях, в своей единственной поездке в Европу.

Старик присмотрелся к Элиоту.

– Узнаешь? Дом Веттиев в Помпеях. Идеальная копия. Взгляни на атриум и бассейн, на комнаты по сторонам. Там-то я его и приобрел.

Элиот опустил голову и заглянул через ворота в атриум, увидел бассейн. Из этого положения он больше ничего не видел, но помнил, что у большинства кукольных домиков крыша открывается на петельках, чтобы увидеть сверху интерьер. Он пошарил вдоль стороны модельки в поисках щеколды. На секунду ему померещился какой-то шорох внутри. Он резко отдернул руку, чуть не опрокинув весь домик на пол.

– Не трогай, – внезапно и строго сказал Джон Уорделл. – Не смотри на сивиллу, она этого не любит. Не делай этого ни за что на свете.

– Вы хотите сказать, внутри что-то есть?

– Мне и незачем говорить, ты сам все прекрасно слышал. Но никогда его не открывай.

– Тогда как это работает? – спросил Элиот, решив потрафить старику.

– Видишь пустой бассейн за атриумом? Так вот, записываешь свой вопрос на бумажке, складываешь и помещаешь в бассейн. Наливаешь мисочку молока с медом и ставишь у ворот. Потом уходишь, а на следующее утро забираешь бумажку. На ней будет ответ.

– А быстрее нельзя?

– Бывает, что можно, но я бы не рекомендовал. Это все портит.

– А можете показать прямо сейчас? Покажите.

Джон Уорделл пожал плечами. Потом отправился на кухню с сушеным лавровым листом. Поднес к нему спичку, пока тот не начал благоухать. Затем сунул в кукольный домик, глядя, как тот окуривается ароматным дымком.

– А теперь, – сказал он, – то, что хочешь знать. Что угодно. Пиши скорей.

Элиот оторвал клочок бумаги и написал: «Кто победит в Мировой серии?» Затем сложил и положил в пустой бассейн.

– Хорошо, – сказал Джон Уорделл, – теперь уйдем. Прихвати бутылку.

Когда они вернулись спустя полчаса, резкий запах лаврового листа уже улетучился. Уорделл наклонился и запустил руку в кукольный домик. Достал он ее уже со сложенной бумажкой, которую и передал Элиоту.

Тот развернул ее и быстро прочитал. Потом перечитал медленнее.

– «Fringillidae sunt», – произнес он вслух. – Это что еще за чушь?

– Второе слово простое, – ответил Джон Уорделл. – Это значит «являются», «есть». А вот Fringillidae – погоди-ка минутку.

Он достал с полки третий том из двадцатитомного классического словаря, полистал пару минут, потом покачал головой:

– Новое для меня слово. Никогда не видел.

– Тогда какой от этого толк?

– Мне надо было предупредить, что сивилла знает несколько языков и склонна к расплывчатости. Ну, сам знаешь: «Если царь Крез пересечет реку Галис, великая империя падет», – а вот какая? Что ж, как выяснилось, его собственная. Он просто неправильно понял.

– За меня не волнуйтесь, я уж как-нибудь разберусь.

– Ну, в таком случае тебе бояться нечего.

В голосе дяди Джона сквозила неприятная насмешка, словно он знал об Элиоте что-то очень нехорошее, на что стоило бы обратить внимание ему самому, – то, что Элиоту надо было бы стоит обуздать, имей он достаточно чуткости, чтобы это заметить, или чести, чтобы этого постыдиться.

Но тут Элиот тряхнул головой. Это все не больше чем последняя стадия маразма. Ему тут нужны деньги, спасательный круг, крюк, чтобы зацепиться на горе, с которой он кувыркается, а этот чокнутый и вредный старик предлагает только мечты и фантазии.

– Слушайте, не знаю, как вы общаетесь со своей уцененной Кассандрой, но если вам не трудно, расскажите, что это за… сивилла? В смысле, что за чертовщина такая? Откуда вообще взялась?

– А ты правда не знаешь? – спросил старик. – Ах да, я и забыл, откуда тебе. Надо думать, ты учился управлению бизнесом, или политологии, или искусствоведению, в своей-то образовательной столовой.

«Яблоко от яблони недалеко падает, – сердито подумал Элиот, вспоминая вчерашние издевки Джулии. – Можно подумать, я варвар какой-то, если не учился в Гарварде». Ему хотелось развернуться и уйти, но нужда и отчаяние взяли свое; и к тому же впервые за все их знакомство он чувствовал что-то, кроме холодной насмешливой враждебности, с которой его обычно встречал старик: как будто Элиота из положения чужака повысили до положения никчемного и жалкого, но все-таки родственника. А может, до положения большой, глупой, неуклюжей собаки с раздражающими повадками, но все-таки не посторонней.

– Кумская сивилла, – продолжал дядя Джон, – о чем бы ты знал и сам, если бы получил достойное образование, считалась бессмертной. Первоначально она была юной жрицей Аполлона, и когда она впадала в транс, ее устами вещал бог и предсказывал будущее просителям. Таких жриц существовало с дюжину, но кумская угодила богу Аполлону, и он вручил ей два дара: дар пророчества и дар бессмертия. Он безнадежно влюбился в нее, как простой смертный, – но не совсем: однажды ночью, застав свою любимую возлежащей на траве с местным рыбаком, он уже не мог наказать ее лишением своих даров, но мудро не прибавил к бессмертию вечную молодость. А чтобы никаких молодых рыбаков больше не было, он уменьшил сивиллу до размера крупной мыши, запер в шкатулке и отдал жрецам храма на веки вечные.

– И вы в эту чушь верите?

Дядя Джон едва не пожал плечами. Слишком уж неопределенно он отреагировал, и его жест можно было истолковать как угодно.

– На самом деле я и не знаю. У Ливия есть история о том, как второй правитель Рима общался с бессмертной сивиллой в Кумах, и было это около 700 года до нашей эры. Потом упоминание у Петрония семьсот-восемьсот лет спустя указывает, что тот же самый человек – или, возможно, существо – все еще жил в его время, все еще принимал просителей. Несколько раз я пытался разузнать подробнее, заглянуть дальше мифов, но всякий раз только больше запутывался. Может, она упала с небес и не смогла вернуться. Может, это прозвучало бы научнее и рациональнее, говори я о перемещении из другого континуума, некоей сложной иллюзии, какой-нибудь…

– О господи, хватит с меня, – сказал себе под нос Элиот. Потом – вслух: – Ну что там внутри – таракан, мышь, что? Как вы проделали этот фокус с записками? Как в старых автоматах с монетками?

– Если не открываешь крышку и не пытаешься узнать; если оно сообщает тебе будущее – какая, в конце концов, разница? Раз тебе легче верится, что я дрессирую мышей или блох, впадаю в маразм, – милости прошу. Или если твое восприятие вселенной слишком ограничено, чтобы принять возможность чуда – с Марса или с Луны, из прошлого или будущего, откуда угодно, – тогда пожалуйста, можешь не брать и мы будем считать твой визит напрасным. Я тебе могу сказать только, что приобрел домик несколько лет назад в окрестностях Кум и руин Помпей, и приобрел задешево, и видел результат. La vecchia religione – «старая религия», сказал мне тот торговец, торопившийся сбыть домик с рук – наверняка раскопал его незаконно.

А ведь старый чудак и правда в это верит, подумал Элиот. И поймал себя на том, что смотрит на старика с растущим беспокойством. Сам-то он ни на секунду не поверил, что внутри кукольного домика сидит сивилла из Кум, Помпей или откуда угодно; но старик в этом убежден – а Элиот уже привык, что недооценивать его не стоит. Так вдруг?.. Вдруг, где-то за пределами его понимания, ночь раскрылась, как гигантский рот, и изрыгнула настоящее чудо? И он решил принять на веру странное…

– Слушайте, – выпалил Элиот. – Я верю в ваши слова о деньгах. У вас есть только пенсия и небольшой доход. В остальном вы банкрот – как и я. Но можете продать мне это? Сейчас я много дать не могу, но если это и правда работает, то заплачу сторицей, я уже все продумал. Только назовите цену.

– Нет, – ответил старик. – Просто прими как запоздалый свадебный подарок. Бери. В своем возрасте я знаю о будущем все, что мне нужно. В прошлом году я, как дурак, спросил, сколько мне осталось, – и это не самое приятное знание.

Дядя Джон Уорделл замолчал и смотрел на Элиота со странным лицом. Пауза была очень короткой, и вот уже старик вернулся к прежнему управляемому и настороженному выражению; но в эту мимолетную секунду Элиот, будучи обычно невосприимчивым к чужим сокровенным чувствам, прочел холодную отчаявшуюся ненависть того, кто умрет, к тому, кто будет жить.

– Давай, можешь забирать, – продолжил старик. – Только не забывай каждый вечер кормить сивиллу. Мед и молоко. Не открывай домик. Ей не нравится, когда ее тревожат или видят. Оставь вопрос ночью, но не сиди и не дожидайся до утра. Не торопи ее.

– Я это очень ценю, – сказал Элиот.

– Не за что, – ответил старик со странной улыбкой. – Не торопись благодарить. Выход, полагаю, найдешь сам.

Вернувшись домой, Элиот с удивлением обнаружил, что Джулия тронута его желанием навестить дядюшку Джона. Она встретила его с теплом и лаской, и только поздно ночью, когда она уснула, ему удалось незаметно вернуться к машине и перенести кукольный домик в маленькую дощатую комнатку в подвале – свой заповедный личный кабинет.

В понедельник он отнес ту бумажку в библиотеку и попросил перевод. В следующие дни он звонил им десяток раз, и все напрасно, а в Мировой серии тем временем три раза сменялись лидеры и у букмекеров бешено скакали ставки. Наконец, через два дня после завершения серии, бумажка попала в руки библиотекарю, который в студенчестве учился зоологии. Fringillidae, сообщили Элиоту, – это род птиц, из которых известнее всего североамериканские кардиналы.

Он стоял и чесал в затылке, опоздав на два дня с тем, чтобы сорвать куш на победе «Сент-луисских кардиналов». Тогда он и понял, что порой предсказания сивиллы бывают слишком невнятны, чтобы на что-то повлиять.

В следующие недели он испытывал сивиллу, каждый вечер послушно ставя мисочку с молоком и медом и каждое утро терпеливо забирая ответ на свой вопрос. И испытания шли удовлетворительно.

В конце октября он спросил сивиллу, кто победит на выборах в президенты, и получил ответ: «filius Johanni victor est». К этому времени он уже разорился на латинский словарь и без труда перевел не самую изящную латынь (в конце концов, сивилла по происхождению из Греции) – «Победитель – сын Иоанна» – за день до того, как прочитал заголовки: «Разгромная победа Джонсона».

И все-таки он не торопился. На следующей неделе спросил сивиллу, стоит ли купить акции канадской «Спейс Индастрис Лтд.», которые шли по два цента. Два слова – «caveat emptor»[125] – его остановили, поэтому в следующем месяце он без удивления прочитал, что цена акций упала до грошей, а руководителям компании предъявили обвинения.

В качестве последнего испытания он спросил сивиллу, когда умрет Джон Уорделл. И все еще смотрел на ответ «ille fuit»[126], когда Джулии сообщили по межгороду, что старик скончался этой ночью во сне. Бедолага, думал Элиот, сидя на нескончаемых похоронах. Мы, конечно, ссорились, но в конце концов он, пожалуй, ко мне оттаял. Хотел мне помочь – напоследок.

Один из лучших клиентов банка – с кем Джим Элиот проработал пять лет – занимался текстилем, некрашеной тканью. Если послушать Макса Сигала, то все просто: закупаешь побольше некрашеной ткани – часто в кредит, – гадаешь, какие цвета будут в моде в следующем сезоне, потом красишь ткань и перепродаешь с выгодой. Но на деле все было куда сложнее и опаснее. Не угадаешь – и останешься с тканью на сотню тысяч долларов не того цвета. И тогда она годами может пылиться на складах и требовать расходов, пока цвета не войдут в моду снова; можно перепродать ее с убытком; а можно перекрасить и молиться, чтобы этот риск тебя не разорил окончательно. Макс Сигал демонстрировал необычайное чутье на модные цвета, и банк с удовольствием давал ему краткосрочные ссуды, потому что он всегда возвращал их раньше срока.

– Хорошо, Макс, – сказал ему Джим Элиот за вторым обеденным мартини, – с ссудой трудностей не будет. Ты знаешь, твоя кредитная история отличная. Кстати, а какой будет цвет в этом году?

– А что, сам подумываешь вложиться, Джим? Брось ты это дело, тебе регулярно платят каждые две недели. Побереги деньги.

– Просто хочу порадовать Джулию чем-нибудь модным.

– Ну, я ставлю на лесной зеленый, сто процентов.

Тем вечером Элиот задал вопрос сивилле и наутро получил ответ: «Ex Tyre ad Caesarem». Прочитать-то было несложно – «От Тира до Цезаря», – но поди еще разбери. Он снова заглянул в библиотеку, и в этот раз и десяти минут не прошло, как он узнал, что в Тире производили редкую пурпурную краску для римских императоров.

Джим Элиот работал с несколькими клиентами, и лучшей из них была старая дева со счетом на 500 тысяч долларов – пожилая дама, которая жила за городом и редко с ним встречалась, предоставляя вести свои дела банку, а тот в ответ приносил ей доход не меньше пяти процентов. Около десятой части этой собственности всегда хранилось на сберегательных счетах для скорейшего прибыльного вложения; другая десятая часть – в виде наличности в банковской ячейке, по настоянию клиентки. Когда Элиот впервые украл 10 тысяч долларов из ячейки, его руки потели.

На наличные он приобрел некрашеной ткани на 10 тысяч и уговорился с красильщиком на тридцатидневный кредит. Когда он назвал цвет – королевский пурпур, – красильщик посмотрел на него так, будто хотел тут же разорвать сделку. Но Элиот уже ничего не боялся.

– Пурпур, – повторил он, – королевский пурпур, все до ярда.

На следующей неделе позвонил Макс Сигал и пригласил на обед.

– Джим, – сказал он, – у меня большие неприятности. Я только что видел «Вог» – и в этом году будет пурпур, королевский пурпур, а у меня целый склад лесной зелени.

– Хочешь еще ссуду, Макс?

– Уже поздно. Пока я буду перекрашивать ткань, рынок уже будет переполнен. За этим рванутся все. Я могу смириться с убытком и перетерпеть годик; но если бы мне в руки достался пурпур, я бы все еще мог выйти в ноль.

– Предположим, ты найдешь королевского пурпура на 10 тысяч долларов?

– Я бы заплатил за него 25 тысяч и еще бы заработал.

В следующий понедельник Джим Элиот обналичил чек Сигала, вернул 10 тысяч в ячейку, а разницу положил на свой счет. Достаточно, чтобы расплатиться по самым насущным долгам, повторной закладной за дом, вернуть ссуду; но в конце концов он все равно оставался банкротом, а гора счетов продолжала расти. Одной победы оказалось недостаточно.

Среди прочего на бирже часто торговали акциями золотой шахты в Азии: их стоимость ежедневно скакала между долларом и полутора. На Уолл-стрит все знали, что если цена золота вырастет, то на этом можно сорвать куш. Элиот задал вопрос сивилле и получил ответ, в этот раз на английском: «Море будет полно золота, как рыбы». Что-то в этой формулировке тревожило, и он не стал торопиться. А на следующей неделе узнал, благодарно стуча по дереву, о новом процессе по извлечению золота из морской воды, после чего цена золота рухнула по всему миру.

Он был не в том положении, когда достаточно лишь избегать убытков. Ему требовался благоприятный ответ, от которого можно оттолкнуться и действовать. Счета текли рекой, банковский счет снова сократился до сотни долларов. Его раздражали расплывчатые ответы и ответы на других языках. Он написал записку с требованием четких ответов на английском. На следующее утро получил ответ: «Vox dei multas linguas habet [У голоса бога много языков].»

Очень смешно, подумал Элиот и тем вечером нарочно пропустил ежедневную кормежку. Поставить мисочку поставил, но без молока с медом. Повторил свое требование. Жег лавровый лист. Наутро ответа не было. Так продолжалось неделю. Время от времени, прикладывая ухо к домику, он слышал внутри шуршание, а однажды, как ему показалось, тоненький возглас. Но ответа все не было – и тогда он понял, что существо, прожившее две тысячи лет, может поститься долго.

Вечер среды оказался особенно неудачным. Он забыл ответить на письмо одного из клиентов, и возмущенный пожилой джентльмен написал жалобу прямо на имя президента банка. Когда Элиот вернулся домой, его ждало письмо из школы Майкла с напоминанием, что он просрочил оплату учебы за год. А потом Джулия, великолепная в новых обтягивающих брюках из золотого ламе и пуловере в леопардовых пятнах, заявила, смешивая в кувшине мартини: что она-де записала Памелу на курсы по технике речи – «это все брекеты, милый, из-за них ни слова не понятно» – и на курсы Школы очарования; что старая стиральная машина окончательно испустила дух; что Дерки по соседству купили новый «универсал»; что пора им обзавестись горничной, и жить она должна в доме, даже если придется пристраивать новую комнату; и, наконец, что коту Понго нужны витаминные уколы.

Еще до ужина Элиот выпил пять мартини, а после задремал в кресле. Проснулся он в час ночи; Джулия уже спала. Он сунул голову под холодный душ. Налил себе побольше скотча, сел и призадумался. Затем направился в подвал с Понго под мышкой – их толстым кастрированным котом, вырывавшимся и мяукавшим.

Джулии пришла в голову фантазия – иногда она выгуливала Понго на поводке, как собаку. По пути в подвал Элиот пошарил в выдвижном ящике на кухне и нашел тот поводок с плетеными серебристыми нитями, пристегнул к ошейнику со стразами на коте. У кукольного домика он надежно привязал свободный конец поводка к трубе. Понго сидел и лениво облизывался.

Элиот нашарил вдоль крыши домика крошечную щеколду и открыл. На миг он задумался о предупреждении старика Уорделла. И затем распахнул крышу на петлях. Навел внутрь напольную лампу и внимательно присмотрелся. В одной комнатке вдоль атриума он увидел нечто, что с виду напоминало крошечную старушку, лежащую в кровати. Всего шесть дюймов высотой и в темном балахоне. Она обернулась и уставилась на Элиота взглядом холодным и свирепым.

Он вынул ее, твердо сжав согнутыми пальцами, будто рыбак, выловивший угря; но сопротивление оказалось очень слабым. Затем он поднес ее к коту. На миг показалось, что поводок того гляди лопнет. Понго рвался вперед, жутко визжа от желания впиться зубами в теплое тельце. Их отделяла всего пара дюймов. Элиот видел, как распахиваются челюсти бессильного кота, слышал исступленное клац-клацание зубов. Он поднес кукольную старушку еще ближе – так близко, что почувствовал на тыльной стороне ладони кошачье дыхание и брызги слюны. Маленькое существо, зажатое в пальцах, слабо дрожало. И тут Понго завыл. Тогда Элиот вернул сивиллу на кровать и закрыл крышку кукольного домика. Оставил ту же записку, что уже пролежала там много ночей, но миску наполнять опять не стал.

На следующее утро его ждало послание: «Спрашивайте и получите ответ».

С того вечера он снова начал кормить сивиллу.

На следующий день он позаимствовал пять тысяч долларов с того же счета, что и раньше, и тем вечером задал вопрос. Теперь уже не было времени ждать, когда вырастут акции или подвернется удачная возможность; он был на грани банкротства – да и будет банкротом, когда придут все счета. Ему требовалось только три победителя – ставки на трех лошадей. Даже если все три будут фаворитами, он получит около 100 тысяч долларов, вернет то, что взял, расплатится по долгам – и ему еще останется.

Наутро на листке было три имени. Он внимательно переписал их в блокнот: Луч Солнца, Змеелов и Аполлон, первый, второй и третий забеги на местной дорожке.

У кассы для стодолларовых ставок он купил пятьдесят билетов на Луч Солнца и через несколько минут, на своем месте у финишной черты, наблюдал, как соотношение падает с 5:3 к 4:2. «И все равно, – думал он, – на второй забег я смогу поставить уже 12 500 долларов». Он даже не стал дожидаться финиша. Луч Солнца опережал остальных на семь корпусов и продолжал отрываться. Элиот уже стоял в начале очереди победителей, обналичивавших свои билеты.

С его билетами вышла задержка. Пришлось назвать имя и адрес и подтвердить своей лицензией банковского работника. «Для налоговой», – сказал кассир с извиняющимся видом, отсчитывая 12 500. «О господи, – подумал Элиот, – я и забыл об этих рвачах: когда они снимут сливки, мало что останется». Уж в следующий раз, обещал себе он, в следующий раз, когда выберусь из этой дыры, буду держаться прибыли на капитал.

В стодолларовой кассе он поставил все на Змеелова. На миг задумался, не будет ли разумнее приберечь первые пять тысяч, чтобы заменить в ячейке на следующий день; но уже без толку было перестраховываться, так глубоко он влип. Змеелов ему не понравился. Делая ставку, видел, что самое большее выйдет в ноль; но у него еще оставался Аполлон в третьем забеге по 10:1, и даже когда Элиот поставит 25 тысяч долларов, ставки будут по меньшей мере 4:1 или 5:1.

Во втором забеге он уже не ушел пораньше. Гонка проходила слишком непредсказуемо. Элиот стоял, похолодев от страха, пока Змеелов и незнакомая кобылка шли ноздря в ноздрю. И тут увидел номер на табло и понял, что Змеелов победил. Дыхание участилось, в глазах все расплылось от пота, он упал на спинку сиденья.

Затем он бросился к окошку обналичиваться, чувствуя, как заходится сердце. Времени до третьего и – для него – финального забега почти не оставалось. Его снова попросили назваться, и он быстро сказал имя и адрес.

Через пару минут он уже спешил к стодолларовой кассе, ставить 25 тысяч на Аполлона, и скоро упихивал в карман длинную ленту билетов. И снова на полсекунды он мысленно ругал себя, что не придержал те пять тысяч, которые взял без спроса. Завтра утром верну, говорил он себе, первым же делом. Он посмотрел на коэффициент, обозначенный на табло: даже после его огромной ставки там продолжало гореть 5:1 – 125 тысяч для него через пять минут.

На этот раз он даже не пошел на трек, а так и остался стоять у кассиров, глядя на табло и ожидая, когда выскочит номер 11 – Аполлон. И произошло это очень быстро. Он услышал рев, встретивший начало скачек, затем растущее и неровное крещендо шума, когда лошади исчезли за поворотом; затем – последний рев, когда они вышли на финишную прямую; и вот – практически полная тишина, когда на табло загорелся номер 11. Элиот отвернулся и быстро направился к кассиру, протягивая билеты. «Прямо на ипподроме, – думал он, – есть отделение моего банка. Я внесу все, кроме 5 тысяч. Но, боже, только на собственные отдельные счета. Чтобы Джулии не досталось ни гроша».

– Минуточку, – сказал кассир. – Хозяев Аполлона обвиняют в жульничестве.

Элиот уверенно улыбнулся. И улыбка все еще оставалась на его лице, когда кассир повернулся обратно.

– Не повезло тебе, приятель. Аполлона только что дисквалифицировали. Можешь порвать билеты.

Элиот обернулся и увидел, как номер одиннадцать сменяется четвертым – номером лошади со второго мира.

– Не может быть, – произнес он, – она же мне сказала…

Он отошел в сторону нетвердым шагом, долго глядя на табло, надеясь, что каким-то невозможным образом последует апелляция против апелляции. Но ничего не происходило, и скоро он поплелся домой.

На поезде он перечитал ее послание целиком. «Завтра они помчатся быстрее всех: Луч Солнца, Змеелов, Аполлон». О господи, подумал он, эта дрянь снова меня обхитрила – «помчатся быстрее всех» и ни слова о жульничестве. Уж в этот раз я дам коту с ней поиграться.

Вернувшись домой, он никого не застал. Только записку от Джулии: «Памела ночует у Эвансов. Я ушла в кино. Еда в холодильнике. Понго в подвале, обязательно его выпусти».

Он сел и тут же выпил. Убыток в пять тысяч долларов. И их нигде уже не найти. Дом заложен и перезаложен; за машины до сих пор не уплачено; ссуды брались уже и под свою страховку жизни. И однажды престарелая мисс Уинстон вдруг, как всегда, заявится в банк и пересчитает деньги в ячейке. Или их проверит кто-нибудь из работников. Если бы только эта паршивая сивилла говорила прямо. В банковской ячейке еще хватает денег. Можно рискнуть снова. Если меня поймают, большой срок не дадут. «В этот раз, – сказал Элиот, – я уж поморю ее голодом; в этот раз я отдам ее коту, пока она не запросит пощады».

Он уже напился, когда вспомнил о записке Джулии и поплелся в подвал выпускать кота. Сначала он и не заметил Понго в углу кабинета; заметил только, что кот там, краем глаза, пока быстро шел к кукольному домику с поводком в руке.

Он уставился на домик. Вход разрушен. Тонкая древесина и папье-маше разодраны, у бассейна глубокие царапины там, где шарили когти. Он быстро открыл щеколду и откинул крышку. Кровать, где покоилась сивилла, лежала растерзанной в углу комнатки. В домике никого не было.

Понго в своем углу довольно мурчал. Элиот медленно подошел к коту, когда тот опасливо зашипел над чем-то зажатым между двумя лапами – чем-то напоминавшим смятую тряпицу. Элиот бешено ринулся с поводком на кота, но остался смотреть ему вслед, когда тот дал деру, бросив свою игрушку.

Он это подобрал. Всего лишь черная тряпица с чем-то скомканным внутри. Если бы Элиот не дотронулся к темным пятнам на ткани и не поднес палец на свет, увидев кровь, принял бы просто-напросто за безголовую куклу.

Среди множества ее прочих странностей Джулия страдала от несоразмерного страха перед грабителями; но когда Элиот купил тупоносый револьвер «Банкерс Спешл» 38-го калибра, она отказалась от него наотрез и велела хранить не в прикроватной тумбочке – из-за своего не меньшего страха перед оружием, – а в столе в подвальном кабинете, под замком.

Ключ был в его связке, и он быстро выдвинул ящик и вынул револьвер, взвесил в руке. Подошел к домику, покручивая револьвер на пальце. Снова заглянул внутрь в безумной, невозможной надежде, что сивилла еще там, что старушка каким-то чудом избежала когтей. Но домик стоял пустым – или почти пустым; потому что в углу бассейна он заметил клочок бумаги.

Элиот достал его. «Когда я умру?» – подумал он и прочитал свое последнее послание: «ille die [сегодня]».

В замкнутом подвале грохот револьвера раздался оглушительно, как из пушки.

В кино Джулия смотрела два фильма подряд. Обе картины ей не понравились, но в мелочах она была экономна и, заплатив за билет, готова была просидеть все часы неуклюжей банальности. Вернувшись домой, она припарковала машину и вошла через гараж на кухню. Там будто побывал сумасшедший повар. Все пачки и бутылки на полках опрокинуты. Ящик с приправами висел на стене перекошенный, а на столе рассыпалось ароматное содержимое открытой склянки с лавровым листом.

Она машинально прибралась, почти с пустой головой, потом отправилась искать мужа. Его не было ни в гостиной, ни в спальне, и наконец она решила заглянуть в кабинет. Когда она спустилась, в основной части подвала было темно, но из-под двери кабинета сочилось слабое желтое сияние. Она включила лампу.

На полу лежал Понго, окоченевший и нелепый в луже крови. Миг она гадала, что случилось; потом увидела револьвер, брошенный на пол рядом с развороченной головой кота. Она подошла к двери в кабинет. Оттуда слышалось только тихое монотонное повторение слов, которые она не понимала. Джулия медленно и аккуратно приоткрыла дверь.

Первым делом она ощутила сильное благоухание горящих лавровых листьев и завиток сине-серого дыма из маленькой медной пепельницы.

В другом конце комнаты ее муж стоял на коленях перед большим кукольным домиком. В его левой руке была деревянная миска, а в правой, как ни странно, полупустая бутылка молока, и он наполнял мисочку. Джулия громко его окликнула, но он не отозвался. Тогда она подошла. Крышка домика была откинута. Она никогда не заглядывала внутрь и теперь выгнула шею. И увидела только двор с пустым бассейном и несколько комнатушек вокруг. В одной, кажется, стояла старинная кровать, с чем-то на ней. Через секунду Элиот обернулся и слепо уставился на Джулию. Потом вынул из домика то, что лежало на кровати, – что-то вроде маленькой тряпичной куклы. И ласково заговорил с ней на языке, которого Джулия не знала, не обращая на жену никакого внимания. Он все еще ворковал, когда она ушла, и так и не сдвинулся с места, когда прибыла «Скорая».

Послесловие

Чтобы воссоздать шаги, которые привели к написанию рассказа, обычно требуется память близкая к абсолютной, если только вы не из тех методичных авторов, что стараются записывать идеи, их разработку и прогресс в блокноте. Впрочем, как появился «Кукольный дом», я помню очень четко.

Я гулял с сыном Брайаном, тогда двухлетнего возраста, и мы рассматривали фантастический кукольный домик в старом Смитсоновском музее. Брайан заинтересовался некоторыми куклами и спросил, «настоящие ли это люди», могут ли двигаться и так далее. Мне вспомнился рассказ М. Р. Джеймса о кукольном домике восемнадцатого века, где куклы оживали после полуночи – с весьма мрачными последствиями; но, очевидно, эту идею я уже взять не мог. Затем без особых на то причин я задумался о Доме Веттиев в Помпеях и о том, что из этой красивой летней резиденции вышел бы чудесный кукольный домик. Далее, все еще мысленно пребывая в окрестностях Неаполя, я вспомнил рассказ Петрония о сивилле, пойманной и заточенной в бутылку. Затем я снова задумался о вопросе своего сына, и так разные мысли смешались, а рассказ принял свои грубые очертания. (Все это промелькнуло где-то за тридцать секунд.) По дороге домой я уже думал конкретнее и систематичнее, а к возвращению имел черновое представление. Так у меня рождается большинство сюжетов – с применением всех раздражителей и каждой секунды свободного времени; потому что у меня всегда была полная занятость и я писал для удовольствия, расслабления – мне трудно в принципе не писать.

Опасность моего «опасного видения» на самом деле видна с самого начала. Джим Эллиот – это выскочка, который еще никуда не заскочил, человек с великим будущим позади. Ему хочется «подняться на социальном лифте», как выражаются социологи, в том числе в отношении характера. Он был женат дважды, живет в очень дорогом пригородном микрорайоне в надеждах, что однажды доход догонит его образ жизни, – как отдельные примитивные культуры считают, что если воссоздать следствия, которое следует из причины, то сама собой воссоздастся и причина: облейся водой – и пойдет дождь. Жизнью Элиота все еще руководит опасное видение: видение страны Наживы, больших баксов, хрустящих купюр, осыпающихся с денежных деревьев, будто осенняя листва; а тем временем, еще до приобретения кукольного домика, он ведет себя так, будто его видение – правда. Ну а что не может потратить он сам, с тем всегда поможет жена. Он на мели; в долгах; жонглирует кредитами; в нужде; на грани; близок к срыву. Вот почему он готов поверить в невероятное. Вот почему с радостью принимает сомнительный дар от умирающего, который очевидно является его врагом. И вот почему даже после пары неудач – ясных предупреждений – не сдается: его не отпускает опасное видение о том идеальном трюке, что распахнет двери в американский монетный двор.

«В обычаях богов, – сказал Цезарь вождю Ариовисту, – возвышать людей, чтобы тем ужаснее было падение». Джим Элиот даже не так уж высоко поднимается – разве что на минутку; но падение все равно ужасно.

Большинство моих романов и рассказов, как я обнаруживаю, вращаются вокруг денег, секса и статуса. Конкретно этот – о деньгах и различных символах, на которые их разменивают люди; о легких деньгах и вечном опасном видении – будто где-то рядом, прямо за углом, в другой стране, в другом времени, в другом измерении есть беспроигрышный способ их раздобыть.

«Секс и/или мистер Моррисон»

Предисловие

Никто не пишет так, как Кэрол Эмшвиллер. Абсолютно никто. И никто не писал. Она находится в отдельной категории, говорит своим голосом, не поддается сравнениям, исследует территории, которые обычно считаются опасными, и похожа на чистого творца больше любого писателя, что я читал.

О Кэрол говорить трудно… как и о ее творчестве. Они не сходятся с обычными символиками и мерками. А самой Кэрол (для незнакомцев) трудно говорить за себя. Есть у нее такое свойство: при критическом анализе скатываться к жестикуляции, бормотанию, нащупыванию звуков. Этого косноязычия днем с огнем не найти в ее рассказах. (Возможно, она просто часто их переписывает, чтобы найти слова под конкретную историю, но это все равно происходит постфактум. Идея есть сразу, а дальше – уже ремесло писателя: принимать или отвергать различные вибрирующие элементы, пока не обретешь особую гармонию.) Из этой разницы я делаю логичный вывод: красноречивей всего Кэрол Эмшвиллер говорит в своем творчестве. Обычное дело для лучших писателей. И обычное – для многих особенных людей.

Что касается «чистого творца», она – первый писатель, который сказал, что пишет себе в удовольствие, и я поверил. У нее редко бывают коммерческие истории. Это откровенные личные видения. (Я всегда утверждал, что автор сперва должен научиться азам ремесла, умению написать продаваемый, самый простой и прямой рассказ, а уже потом нарушать правила и искать новые подходы. И Кэрол, опять же, исключение из правила. С первой же ее работы я видел, что она новатор, экспериментатор. Либо она от рождения так хорошо знает правила, что может их принимать или отвергать в зависимости от задумки, либо она – как я подозреваю – прирожденный талант и для нее просто не действуют те же правила, что и для нас. Это все умозрительные рассуждения, потому что факт есть факт. Ей все сходит с рук.) Ее «видения» никогда не материальны. Они колышутся и рябят, как бензиновые радуги в луже. Истории Кэрол словно заворачивают в другое измерение. Мы замечаем только часть цельной задуманной работы. То, что она говорит на самом деле, видно лишь мельком, в тени, влечет, манит из тумана. Это не как видимая часть айсберга, скрытый смысл хайку или что угодно вам известное. Еще раз: она уникальна. Но за неимением объяснения половчее пока оставим «заворот в другое измерение».

Но чистым творцом я ее считаю не только из-за стиля. Это внутреннее состояние, оно есть с самого начала. И вот эту жилу разрабатывать бесконечно труднее, чем просто стремиться писать то, что продается. Кэрол словно не волнуют продажи – по крайней мере, не так, как многих других писателей. Конечно же, ей хочется видеть свои работы напечатанными, но если для этого надо писать то, что ей не хочется, она и не будет. Она сама себе установила завышенную планку качества чуть ли не на грани невозможного. И пишет, прекрасно понимая, что рассказы могут не продаться. Она ни в коем случае не из тех, кто обретается в башне из слоновой кости, пишет исключительно в стол, слишком боится выпускать свое творчество на общественный суд. Вот этого в Кэрол ни капли. Но она знает о реалиях книгоиздательского мира. Слишком мало журналов и редакторов готово рискнуть с экспериментами, неформатом, личностью, если можно и дальше выходить в плюс на пересказах допотопного фэнтези. Все это не пугает Кэрол. Она идет своим путем и пишет великолепно.

Между прочим, эмшвиллеровский гений (и я пользуюсь словом «гений», прекрасно осознавая весь смысл этого слова) ею одной не ограничивается. Как знает большинство, она жена талантливого художника и режиссера Эда Эмшвиллера, чьими авангардными фильмами многие из нас наслаждались намного дольше, чем модная молодежь и андерграундные синемафилы, которые ошибочно ставят Эда в ряд с Уорхолом, Брэкиджем, Энгером и Дэвидом Бруксом. Эмшвиллеровская гениальность – мужа и жены – это сочетание профессионализма, бережно задействованного для создания крепкого, угрюмого и порой зловещего искусства, как в литературе, так и в кино. Какая была бы счастливая неизбежность, если бы Эд экранизировал вещи Кэрол.

Когда Кэрол описывает сама себя, то рисует нам образ из основных фактов – плохая домохозяйка из Левиттауна, трое детей, умеет готовить, если постарается, и время от времени старается, – и подозреваю, этот взгляд искусственно выработанный. Домохозяйка-Кэрол – это та, с кем Писательнице-Кэрол приходится держаться порознь. Но под поверхностью можно узнать немало интересного: «Когда-то я ненавидела все и вся связанное с писательством, хотя, если бы мне дали хоть намек, что это такое, я бы, наверное, полюбила его так же, как люблю сейчас. Я чуть не завалила английский на первом курсе в колледже, и из-за отметки мне пришлось брать дополнительный и мучительный семестр английского. (Я и сам могу высказать пару ласковых о том, как у нас обычно преподают литературу.) Я начинала в музыкальной школе, где играла на скрипке, потом перешла в художественную. Из меня плохой музыкант, но хорошая художница. Я познакомилась с Эдом в художественной школе Мичиганского университета. Ездила по стипендии Фулбрайта во Францию. Только когда я познакомилась с писателями – позже, в Нью-Йорке, – я поняла, что такое писательство. Пересмотрела все андерграундные фильмы, какие могла. Интересные неудачи мне нравятся больше, чем когда автор точно знает, что делает».

Рассказ, который прислала Кэрол, неудачей никак не назовешь. Это полный успех, наверняка самый странный рассказ о сексе в истории и вдобавок формально это фантастика. Он значительно отличается от основной части рассказов Кэрол в коммерческих журналах и ближе всего в этой книге к «чему-то новому». Рекомендую его молодым авторам, которые ищут новые направления.

Секс и/или мистер Моррисон

Кэрол Эмшвиллер

Я могу выставлять часы по шагам мистера Моррисона на лестнице: не то чтобы он очень точен, но для меня – достаточно. Где-то около 8:30. (Все равно мои часы спешат.) Каждый день он топает вниз, и я перевожу их на десять минут назад, или восемь, или семь. Наверное, я бы и без него справилась, но просто не хочется зря терять тяжелую поступь, пыхтенье и вздохи, столько энергии, потраченной, только чтобы спуститься вниз, поэтому я подгоняю свою жизнь под этот утренний ритм. Можно сказать, это похоронный темп, но похоронный он только потому, что мистер Моррисон – толстый и поэтому медленный. А вообще-то человек хороший. Всегда улыбается.

Иногда я жду внизу, глядя наверх, и иногда – придерживая стрелку своего будильника. Улыбаюсь улыбкой, которая, надеюсь, не такая тоскливая, как у него. Есть в луноликом мистере Моррисоне что-то от Моны Лизы. Наверняка у него есть секреты.

– Я по вам часы выставляю, мистер Эм.

– Хе-хе… – уф, пуф. – Что ж, – поворачивая живот направо, – надеюсь…

– О, для меня вы всегда вовремя.

– Хе-хе. А. О да. – Он явно несет вес мира, а может, просто отягощен и расплющен сотней милей воздуха. Сколько фунтов на квадратный дюйм на него давят? Ему не хватает внутренних сил, чтобы их оттолкнуть. Все мышцы размазаны под кожей, как желе.

– Нет времени беседовать, – говорит он. (У него никогда не бывает времени.) И пошел. Мне нравится и он, и его отрывистый бостонский говор, но я знаю, что он слишком горд для дружбы. Горд – не то слово, пусть лучше будет застенчив. Ну, оставим на этом.

Он поворачивается, надувшись, и подмигивает, будто хочет смягчить прощание. А может, это просто тик. Он думает – если вообще обо мне думает: «Что может сказать она и что могу сказать я в нашем с ней разговоре? Что она вообще может знать, чего уже не знаю я?» И ковыляет себе, колченогий, в дверь.

И теперь начинается день.

Вообще, занятий у меня много. Часто гуляю в парке. Иногда беру там напрокат лодку, плаваю и кормлю уток. Люблю музеи, и бывают всякие бесплатные художественные галереи, и еще в витрины смотреть можно, а если слежу за бюджетом, время от времени хватает на дневной сеанс. Но я не люблю возвращаться позже мистера Моррисона. Интересно, запирает ли он комнату, когда уходит на работу?

Его комната прямо надо мной, и он слишком крупный мужчина, чтобы быть тихим. Когда он встает с постели, дом стонет и проседает. Под его ногами скрипят половицы. Даже стены шуршат и обои щелкают своим высохшим клеем. Но не думайте, я на шум не жалуюсь. Так я за ним слежу. Иногда, у себя, внизу, повторяю его движения: от постели к прикроватному столику, топ, от гардероба к шкафу и обратно. Представляю его там, с его плоскостопием. Представляю его. Представляю, как большие ноги попадают в штанины – как эта богоподобная ширина (ибо таких ног не может быть достоин ни один простой смертный), как эти ноги, достойные Тора, попадают в штанины размером с пещеры. Представляю, как эти два ландшафта, в редком пушке бледных волос пшеничного цвета, слепо пробираются в юбкоподобные штуковины шириной с мою талию, из коричневой шерсти, еще сырой со вчерашнего дня. Ооо. Ух. Теперь подтяжки. Кажется, я отсюда слышу даже, как он дышит.

Я могу причесаться три раза за его один, могу выйти и ждать внизу у лестницы раньше, чем он откроет дверь.

– Я по вам часы выставляю, мистер Эм.

– Времени нет. Времени нет. Я пошел. Что ж… – И он прикрывает за собой входную дверь так аккуратно, что можно подумать, будто он боится собственных пухлых ладоней.

И на этом, как я уже сказала, начинается день.

Вот в чем вопрос (и это, пожалуй, вопрос как раз на сегодня): кто он на самом деле, из Нормальных или из Других? Когда такой толстый, и не поймешь. Интересно, получится ли у меня. И все-таки я готова на многое, к тому же я все еще спортивная. Все-таки и гребля, и ходьба взад-вперед, и потом недавно всю ночь ютилась под кустом в Центральном парке и два раза вылезала на пожарную лестницу и поднималась на крышу (но мало что видела и по-прежнему не уверена в наличии Других).

Не думаю, что чулан подойдет, в нем нет замочной скважины, хотя можно и просто приоткрыть дверь и, может, подложить под нее мою туфлю. (Размер – 2А, тонкие.) Вдруг не заметит. Или можно забраться под кровать. Хотя я худая и миниатюрная – почти как ребенок, – все равно будет непросто, но, с другой стороны, непросто и искать любовников на крыше.

Иногда хочется быть маленькой быстрой ящеркой, темно-зеленой или желтовато-бурой. Проскочила бы под его брюхом, пока он открывает дверь, а он бы и не заметил, хоть глаза у него настолько же быстрые, насколько ноги – неповоротливые. И все равно я была бы быстрей. Промелькнула бы за шкафы или под его рабочий стол, а может, и просто залегла бы в углу – вряд ли же он вообще видит пол. Его комната не больше моей, а его присутствие ее заполняет – или, вернее, заполняют его живот и исполинские ноги. Он видит потолок и картины на стенах, видит поверхности прикроватного столика, рабочего стола и бюро, но пол и нижние половины всего для меня безопасны. Нет, ни за что бы не пожалела о том, что я не ящерка. Но если он не запирает комнату, то никаких трудностей и нет, можно целый день напролет разведывать все возможные укрытия. И перекусить с собой прихвачу, если решу, что вечер подходящий. Только не крекеры или орехи, а что-нибудь бесшумное – сыр или печенье с инжиром.

Теперь, если подумать, мне кажется, лучше приберечь мистера Моррисона напоследок, как ребенок приберегает глазурь торта на потом, после самого торта. Но нет, уже вижу, глупости это, он же среди самых вероятных кандидатов, а значит, и идти должен первым.

И потому сегодня мой день начинается со сбора припасов и разведывательного похода наверх.

Комната захламленная. Шкафа нет, но есть сотни книг и журналов. Заглядываю за стопки. Проверяю чулан с мешковатыми, гигантскими пиджаками, в которых я могу легко спрятаться целиком. Вы только полюбуйтесь, плечи даже длиннее обычных вешалок. Я проверяю под кроватью и под столом. Приседаю под прикроватным столиком. Устраиваю гнездышко среди грязных рубашек и носков в углу. О, тут прятаться лучше, чем в Центральном парке. Я решаю воспользоваться сразу всем.

Есть в комнате что-то очень хорошее, потому что мне нравится мистер Моррисон. Даже размеры у него уютные; такой большой, словно он всем папа. Его комната с вещами отцовского размера успокаивает. Здесь я себя чувствую юной и ленивой.

Ем печеньки с инжиром, сидя на его туфлях в чулане – мягких широких туфлях с промятыми краями, уже формы подушки, а не туфлей. Потом залегаю подремать в грязных рубашках. На первый взгляд кажется, их там сразу штук пятнадцать, но на самом деле всего-то семь и еще носки. Затем приседаю под рабочим столом, обняв колени, и жду, и уже начинаю сомневаться. Уже понимаю, что его колыхающийся живот превысит все мои ожидания. Он затмит или скроет все – так зачем я тут присела и барабаню ногтями по ножке стола, когда могла бы кормить голубей? Уходи, говорю я себе. Ты что, и правда собралась просидеть целый день – а то и ночь – здесь, в тесноте? И все-таки разве я так уже не делала частенько, и каждый раз – зря? Что мне стоит попробовать еще разок? Ведь мистер Моррисон правда самый многообещающий. Его глаза, то, как под ними жир распирает щеки, – выглядит он почти как китаец. Нос римский, и на обычном лице бы господствовал, но на его – теряется. Пропадает. «На помощь, – кричит нос, – я тону». Я все-таки попробую, но у меня есть обязанности поважнее, уже после того, как вернется мистер Моррисон. Причем обязанность во благо всего – именно «всего», и вряд ли я тут предвзята.

Понимаете, несколько недель назад я ходила на дневной спектакль. Смотрела «Весну священную» в постановке Королевского балета, и тут мне пришло в голову… Ну а что бы вы сами подумали, если бы увидели танцоров в костюмах в виде голой кожи? Я их назвала голыми костюмами. И столько хорошо одетых культурных людей им хлопали, ничуть не смущались, хотя отлично знали… Какое-то «Новое платье императора» наоборот прям. А теперь задумайтесь: есть только два пола, и каждый из нас – какого-то одного из них и, предположительно, кое-что знает о втором. Но, может, тут-то я всегда и ошибалась. Как тут не задуматься… ну ровно о том, о чем задумалась я: что среди нас есть Другие.

Только я их ищу не из-за страха или отвращения. Я открыта и непредвзята. Это понятно, когда я, например, говорю, что никогда не видела (и не странно ли это?) органы, которые зачали меня, – ни отца, ни матери. Бог знает, какими были они, что это значит для меня.

И вот я жду, постукиваю мысками в тапочках и грызу ногти. Созерцаю нижнюю, нелакированную поверхность столешницы. Провожу по волокнам ногтем большого пальца. Опять ем печеньки и думаю, не заправить ли ему постель, но потом передумываю. Сосу руку, пока она не становится вся красная на мягком сгибе локтя. Время продвигается медленными рывками, как школьные часы, и я ползу по полу и вытягиваюсь за книжками и журналами. Читаю первые абзацы в десятках. И здесь в пыли, и ранее, лежа в рубашках и носках, я чувствовала какой-то запах и такой сероватый животный пушок, от которого чувствую себя надежнее, будто и правда имею право находиться в этой комнате и ползать так, чтобы мистер Моррисон меня не замечал – разве что гладил бы по голове, когда я проползу мимо.

Тук… пауза. Стук… пауза. Его шаги пропустить невозможно. Дом прямо-таки кричит о его присутствии. Полы со скрипом просыпаются и кренятся к лестнице. Перила скользят под его скользкими мясистыми руками. Обои вдруг будто кишат клопами. Он наверняка думает: ну, хотя бы в этот раз она не подглядывает за мной из своей двери. Какое облегчение. Можно полностью сосредоточиться на подъеме. На подъеме ног против тяжести. О-о-о. Ух. Пауза, будто он смотрит на картину на стене.

Я семеню обратно под стол.

Так странно, что первым делом он кладет газету на стол и садится с коленями у меня перед носом – натуральные стены, печи коленей, пышущие теплом и сыростью, выделяющие миазмы тонких ароматов мокрой шерсти и пота. Что за широкая округлость у этих коленей. Будто выставленные для меня материнские груди. И наверняка такие же мягкие. Почему я не могу прислониться к ним щекой? Обратите внимание, как он умеет сидеть совершенно спокойно, не притоптывая ногой, не напрягая ритмично бедро. Он не такой, как мы, но может ли такой человек в принципе совершать мелочи?

Косвенные улики накапливаются – но пока это все, что я узнала, и пришла пора чего-то поконкретнее. Мне всего-то хватит одной вещи, одного факта.

Он читает, поправляет штаны в промежности и читает дальше. Выдыхает ветра колбасы и чеснока, и я вспоминаю, что время ужина уже прошло, и достаю сыр и ем как можно медленнее, мелкими кроличьими укусами. Растягиваю один кусочек на полчаса.

Наконец он идет через коридор в ванную, а я перебираюсь под рубашки и носки и вытягиваю ноги. А вдруг он раздевается так же, как моя бабушка, – под ночнушкой? Или – в его случае – под какой-нибудь гигантской штукой размером с покрывало для двойной кровати?

Но нет. Он вешает пальто на маленькую вешалку, а галстук – на ручку чулана. Я принимаю его рубашку, так что приходится сооружать другую смотровую дырочку. Вот он снимает обувь, а вот – носки. Падают огромные штаны с медленным, незрячим усилием (он таращится в окно). Приступает к пожелтевшим подштанникам, сначала почесавшись и вызвав землетрясения по всем ягодицам.

И где он только купил такие слоновьи подштанники? В каком магазине они лежали сложенными на полке? На какой фабрике женщины за швейными машинками передавали друг другу эти потусторонние предметы одежды? Марс? Венера? Скорее всего, Сатурн. А может, наоборот, какое-то крошечное место, какая-нибудь луна Юпитера с воздухом меньше одного квадратного дюйма на поверхности и гравитацией еще меньше, где мистер Моррисон скачет через три ступеньки за раз или через заборы (ведь он не такой уж и старый) и танцует всю ночь напролет с девушками его размера.

Он щурится своими восточными глазами на люстру и снимает подштанники, роняет на пол. Я вижу Аллеганы бедер и ягодиц. Как такой человек может стоять голым даже перед маленьким зеркалом? Я теряюсь, загипнотизированная. Цвет кожи описать невозможно так же, как серо-голубые глаза или океан. Они светло-коричневые, розовые, оливковые, и красные, и иногда иссиня слоновье-серые. Наверно, его глаза привычны к таким множествам, к мириадам, к скоплениям, к изобилию себя, к невоздержанному избытку, к универсальному, к астрономичному.

Я совершенно покорена. Лежу в своем коконе из рубашек, даже не дрожа. Глаза не осознают всего, что видят. Он совершенно вне моего постижения. Можете представить, какими тонкими ему казались мои запястья? Он думает (если вообще обо мне думает), он думает: она наверняка из другого мира. Какие чужеродные лодыжки и кости ног. Как выпучены ее глаза. Какая зеленая кожа в тенях по краям лица. (Потому что надо признать, что я в таком же далеком конце спектра человечества, как и он.)

Меня вдруг тянет запеть. Сердце мурлычет в горле гимнами, такими медленными, как пел бы сам мистер Моррисон. Неужели, думаю я, это любовь? Моя первая настоящая любовь? Но разве я не всегда страстно интересовалась людьми? Или скорее теми, кто меня увлекал? Но не отличается ли нынешнее чувство? Может ли любовь прийти ко мне так поздно в жизни? (Ла-ла-ли-ла от того, кто славится в молитве[127].) Я зажмуриваюсь и с головой ныряю в рубашки. Улыбаюсь в грязные носки. Можете только представить, чтобы он занимался любовью со мной!

Выползаю на четвереньках за старые книги под его рассеянными, направленными в потолок взглядами. Это место понадежнее, чтобы стряхнуть с себя глупость. Да он мне в самые младшие сыновья годится (если бы у меня когда-нибудь был муж). И все же, будь он моим сыном, как бы он меня перерос. Я вижу, что мне за ним угнаться (как оно и заведено с сыновьями). Мне придется любить его, как мышь любит руку, что чистит клетку, и с таким же непониманием, ведь я явно вижу только его частичку. Я чувствую больше. Я чувствую огромность глубже. Я чувствую такие излишки массы, которые еще не могу и вообразить. В моих глазах отпечатались округленные образы увиденного. По углам комнаты словно стоит таинственная тьма, а его тень одновременно накрывает окно на одной стене и зеркало – на другой. Он явно прям как айсберг: всемеро больше под поверхностью.

Но теперь он повернулся ко мне. Я выглядываю из-за книжек, прячась под журналом, как от дождя. Я прячусь, не чтобы закрыться, а от его слишком большого количества.

И пожалуйста – мы смотрим друг другу в глаза. Смотрим, и он как будто понимает меня не больше, чем я – его, и все-таки обычно его разум опережает мой, ускакивает прочь на незаконченных фразах. Его глаза даже не тоскливые и еще не удивленные. Но пупок – дело другое. Вот оно, наконец-таки: Божье око. Угнездилось в обширном пустом небе, как солнце на изгибе вселенной, подмигивая мне теплом – благожелательное, доброе подмигивание. Брюшное око принимает и понимает. Брюшное око узнает меня и смотрит на меня так, как я всегда хотела, чтобы на меня смотрели. (Да, если я пойду и долиною смертной тени[128].) Теперь я тебя вижу.

Но и я вижу мистера Моррисона. Там, внизу, кожа обвисает дряблыми пластичными складками, и там есть маленький кружок медного цвета, будто пятидесятицентовик, собранный из множества пенни. Посередине – дырка, и она по краям в зеленой окиси. Наверно, это разновидность «голого костюма», и если половые органы и есть, то они скрыты за этой жаркой и рябой подражательной кожей.

Я смотрю в его девчачьи глаза – и они пустые, словно зрачки целиком белые, пустые, будто вообще бесполые, яйца без желтков; будто он сделан как кукла-мальчик, только с круглой дыркой, чтобы выливать воду.

Боже, думаю я. Я не религиозна, но думаю: Боже мой, а потом встаю и каким-то образом, прихрамывающим бегом, убираюсь оттуда, по лестнице, будто в полете. Захлопываю дверь своей комнаты и заскальзываю под кровать. Самое очевидное укрытие – но стоит там оказаться, как я уже не могу выйти. Лежу и жду его гром на лестнице, рев его ног, расщепляющих ступени, руку, отбрасывающую прочь перила.

Я знаю, что скажу. «Я принимаю. Принимаю, – скажу я. – Я полюблю, уже люблю, чем бы ты ни был».

Я лежу и слушаю, глядя на свисающий край своей простыни, в абсолютной тишине дома. Разве в таком странном затишье может здесь быть кто-то живой? Не засомневаться ли и в собственном существовании?

– Бог знает, – скажу я, – нормальна я сама или нет. – (А как понять, если подобные вещи прячутся?) – Скажите им всем, что мы принимаем. Скажите им, что уродливы только голые костюмы. А все ваши ямочки, плямочки, морщины, борозды, шишки и неровности – мы принимаем все, что есть. Ваши петли, нити, червячки, кнопки, инжир, вишенки, лепестки, ваши маленькие штучки жабьих форм, бородавчатые и зеленоватые, ваши кошачьи языки или крысиные хвосты, ваши устрицы, одноглазые между ног, подтяжечные змеи, улитки, – мы принимаем. Мы верим, что правда достойна любви.

Но какая же долгая тишина. Где он? ведь после того, что я увидела, он должен (должен ведь?) спуститься ко мне. Но куда он запропастился? Может, думает, я заперлась, но я же не заперлась. Не заперлась.

Почему он не идет?

Послесловие

Блейк писал: «Голова – Величие, сердце – Сострадание, чресла – Красота, руки и ноги – Гармония»[129].

Было бы неплохо жить в обществе, где чресла действительно считаются Красотой. Мне кажется, любое другое мнение – непристойно. Как бы, вот же они. Почему бы их не любить? Нельзя же их прятать, а потом думать, что люди вырастут без мысли, что их прячут неспроста. (И если задуматься, что любое – или почти любое – животное в мире явилось на свет из-за того, что мы зовем «грязным словом», то наше общество и правда кажется больным.)

Я написала на эту тему серию рассказов. «Секс и/или мистер Моррисон» и правда пришел мне в голову на балете «Весна священная» в Метрополитен-опере. Это для меня, кстати, редкость, – просто билеты подарили. Танцовщики выступали в «голых костюмах» – трико цвета кожи с отпечатками рук и полосами в стиле нательной раскраски. Сидя в зале со вроде бы взрослыми и женатыми людьми (и каждый правда был какого-либо пола – а их же всего два… господи, всего два!), я вдруг вспомнила, что в детстве действительно верила, будто люди обязаны прикрываться, потому что все отличаются друг от друга. Я понимала, что есть общее разделение на мужчин и женщин – ну знаете, у мальчиков наружу, у девочек – внутрь (хотя в том возрасте, наверное, еще думала «у мальчиков наружу, у девочек – ничего»), но на этом сходство явно же должно заканчиваться. И сколько красот и чудес мы бы увидели, думала я, если бы люди не носили одежду.

Все это вспомнилось, пока я сидела на балете. Вдруг голые костюмы на сцене показались очень странными – будто мои детские мысли были единственно возможным логичным объяснением для этого укрывательства. Ну а зачем еще взрослым – особенно этим зрителям, образованным и в годах, и все какого-то пола и вроде бы в браке, – зачем им смотреть представление с наготой понарошку? Нелепо!

Вот и появился этот рассказ…

«Будет ли прах славить Тебя?»

Предисловие

Каким-то образом, совершенно необъяснимо, я стал ценить Деймона Найта, первого президента и основателя Американской ассоциации писателей-фантастов. По размышлении объясняю это тем, что он женат на Кейт Вильгельм, которая пишет лучше меня – обидная для меня истина, но все-таки из тех, что в конце концов неизбежно приходится признать. А еще Кейт намного красивее. Ergo, раз Кейт пишет лучше меня, я признаю, что она и как человек лучше меня, а раз она лучше как человек, должно же быть в Деймоне хоть что-то достойное восхищения и потраченного времени, что она разглядела, и из уважения и любви к Кейт я и позволил им перелиться на Деймона. Ситуация в лучшем случае неловкая и совершенно неприглядная.

Есть те, кто утверждает, что Деймон Найт и сам по себе заслуживает внимания. Как автор «Мостовых ада», «Аналогов» и «Смены разума» (Mind Switch), которые многие считают блестящими романами чистого спекулятивного жанра. Как редактор A Century of Science Fiction, Cities of Wonder, 13 French Science Fiction Stories и одиннадцати других антологий, считающихся пиком авторитетности в жанре. Как критик, увековеченный сборником эссе «В поисках чуда», что в 1956-м принес ему «Хьюго» как лучшему рецензенту фантастики. Все это говорится в защиту Деймона Найта. Может, в этом даже есть какой-то смысл.

Но если и так, если Найт и вправду эталон, как нас убеждают его фанаты, объясните-ка тогда следующее:

почему Найт в ресторане с друзьями, глядя на меня с Джеймсом Блишем за соседним столиком, пока Блиш изображал мне пантомимой уморительную газетную карикатуру, впал в полное недоумение и расплакался, когда Блиш отказался объяснять смысл своей странной жестикуляции…

почему Найт в Милфорде, штат Пенсильвания, вызвал гнев сонма писателей на Конференции писателей-фантастов (основателем и директором которой был с 1956 года) и затем обнаружил, что заднее и переднее окна его машины пробиты двумя деревянными брусьями, но не сказал ни слова во гневе или возмущении, а только дулся два дня…

почему Найт сумел не только продать «Человека в склянке» (The Man in the Jar) ведущему журналу, но и имел наглость вставить его в свой последний на данный момент сборник «Включение» (Turning On), но нигде так и не прояснил обманчивую логику развязки…

почему Найт, имея в избытке блестящие рассказы Кейт Вильгельм, которые уже приобрел для своей серии оригинальных фантастических антологий Orbit, отказался использовать абсолютную жемчужину от Кейт, потому что уже сам купил этот рассказ у бедняжки ради какого-то мутного сборника, запланированного на далекое будущее…

Все эти не поддающиеся объяснению факторы вынуждают сделать вывод, что Деймон Найт – кайфолом. Как вам такие глиняные ноги?

Кайфолом родился в Бейкере, штат Орегон, в 1922 году. Кое-как учился в Худ-Ривере, Орегон, в разных общественных школах. Еще год после старшей школы учился в Художественном центре WPA в Салеме, Орегон, потом в 1941-м переехал в Нью-Йорк и влился в одно из первых братств фанатов научной фантастики – «Футурианцы». Рисовал иллюстрации к фантастике (и сам признает, что плохие), работал младшим редактором палп-журналов от Popular Publications и ридером в литературном агентстве Скотта Мередита. Фрилансер с 1950-го и все это время не прекращает жаловаться.

Первый рассказ (детище откровенных запугиваний и истерик) продал в Stirring Science Fiction Дональду Уоллхейму (теперь – редактору Ace Books) еще в восемнадцать лет; с тех пор выпустил около сотни рассказов, пять романов, четыре сборника и вышеотмеченные антологии.

Об этом конкретном рассказе Деймона Найта: он прислал его, хотя я прямо сказал – в этой августейшем сборнике его братии места нет. Рассказ мне понравился, но я собирался его вернуть, просто чтобы показать, что никто не любит умников, как тут пришло письмо от Кейт. Она сказала, что Найт превратил ее жизнь в сущий ад. Они живут в «огромном красивом викторианском особняке в Милфорде, с тремя гиперактивными мальчишками, тремя котами и неопределенным числом тропических рыбок», и Деймон вымещает на Кейт обиду из-за того, что я попросил ее рассказ, а не его, и грозится, если ему откажут, а ей нет, продать Кейт на корабль работорговцев, следующий в Марракеш.

Незачем и говорить, что он, как обычно, добился своего. Поэтому в антологии вы найдете один рассказ Деймона Найта и ноль – от Кейт Вильгельм. Мы ему это еще припомним на следующем допросе Инквизиции Американской ассоциации писателей-фантастов.

Будет ли прах славить Тебя?[130]

Деймон Найт

Настал день гнева. Небо возопило трубами – мучительно, призывно. Всюду со стоном поднялись сухие камни и рассыпались в песок. Затем раскололось небо, и во всполохе явился престол из белого пламени – в радуге, что горела зеленым.

Били на горизонте молнии. Кругом престола парили семь величественных фигур – все в белом, с золотыми поясами; и каждая несла в гигантской руке чашу, что дымили в небе.

И раздался из сияния на престоле глас:

– Идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю[131].

И спикировал первый ангел, и вылил из чаши поток тьмы, что клубился по голой земле. И была тишина.

Тогда второй ангел слетел на землю, и метался туда и сюда с полной чашей, и, наконец, вернулся к престолу и воззвал:

– Господи, мою чашу должно пролить в море. Но где же море?

И вновь была тишина. Ибо лишь сухие осыпающиеся скалы тянулись под небом без конца и края; а где были океаны, там остались лишь изборожденные полости в камне, сухие и пустые, как и все прочее.

И воззвал третий ангел:

– Господи, моя чаша – для рек и источников вод.

И воззвал четвертый ангел:

– Господи, так позволь опустошить мою.

И опустошил свою чашу на солнце; и вмиг оно разгорелось, страшное сияние испуская; и парил сей ангел, проливая свет на землю. Немного погодя же он сдался и вернулся к престолу. И вновь настало молчание.

Затем раздался с престола глас:

– Да будет так.

Не летела птица под всем широким куполом небес. Не рыскало и не ползало ничто живое по лику земли; и не было там ни дерева, ни травинки.

И молвил глас:

– Это день назначенный. Сойдем.

И прошел Бог по земле, как в былые времена. Вид его был столбом дыма. И шли за нем семеро белых ангелов с чашами, ропща. Одни они были под серо-желтыми небесами.

– Мертвые избежали нашего гнева, – молвил Господь Иегова. – Но не избежать им суда.

Иссохшая долина, где они стояли, была садом Эдемским, где первому мужчине и первой женщине дали плод, наказав его не есть. На восток лежал путь, куда прогнали грешников. Поодаль на запад виднелась зазубренная махина горы Арарат, где причалил ковчег после очищающего Потопа.

И молвил Господь могучим голосом:

– Да будет открыта книга жизни; да восстанут мертвые из могил и из морских пучин.

Далеко разнесся его глас под угрюмым небом. И вновь вознеслись и опали сухие скалы; но не явились мертвые. Лишь кружился прах, словно он один остался от всех земных миллиардов, живых и мертвых.

Первый ангел держал в руках раскрытую книгу. После долгого молчания он закрыл ее, и был на лице его страх; и пропала книга из рук его.

Другие ангелы роптали и вздыхали. Произнес один:

– Господь, страшен звук тишины, когда наши уши должны наполняться стенаниями.

И молвил Господь:

– Это назначенный час. И все ж один день на небесах есть тысяча лет на Земле. Гавриил, ответь, сколько дней минуло со Дня по человеческому летоисчислению.

Открыл первый ангел книгу и произнес:

– Господи, по человеческому летоисчислению со Дня минул один день.

Ангелы принялись потрясенно перешептываться.

И, отворотившись от них, молвил Господь:

– Лишь один день: мгновение. И все же они не восстают.

Пятый ангел смочил губы и спросил:

– Господь наш, разве вы не Бог? Могут ли быть секреты, сокрытые от Творца всего сущего?

– Спокойствие! – ответил Иегова, и зарокотал гром к мрачным горизонтам. – В свое время я еще сделаю эти камни свидетелями[132]. Идемте дальше.

И блуждали они по иссохших горам и чрез пустые каньоны морей. И молвил Господь:

– Михаил, ты был назначен пастырем людей. Какими были их последние дни?

Остановились они у израненной махины Везувия, что за тысячелетия божественного небрежения извергалась дважды, похоронив заживо тысячи.

И ответил второй ангел:

– Господи, когда я видел их в последний раз, они готовились к великой войне.

– Велики же их беззакония, – произнес Иегова. – Какие народы готовились к войне?

И ответил второй ангел:

– Господи, назывались они Англия, и Россия, и Китай, и Америка.

– Отправимся же тогда в Англию.

На другой стороне высохшего дола, что звался Ла-Маншем, лежал голый каменный остров, осыпающийся и безлюдный. И камни всюду были хрупки и ветхи. И разгневался Господь, и возопил:

– Да заговорят камни!

И взорвались серые скалы в прах, раскрыв пещеры и переходы, аки коридоры опустевшего муравейника. И мерцал кое-где яркий металл, разлитый изящно, но без порядка, словно плавился и тек подобно воде.

Возроптали Ангелы; но молвил Господь:

– Погодите. Это не все.

И вновь повелел:

– Говорите!

И вновь поднялись скалы, обнажив чертоги еще глубже. И в молчании Господь и ангелы встали кругом той ямы и взглянули на то, что мерцало в глуби.

На стене самой нижней палаты кто-то выбил ряд букв. А когда машину в той палате уничтожили, раскаленный металл заполнил буквы на стене, и теперь сияли они во тьме, подобно серебру.

И прочел Господь слова:

МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ. А ГДЕ БЫЛ ТЫ?

Послесловие

Этот рассказ написан уже несколько лет назад, и все, что я о нем помню, – мой агент вернул его в отвращении и сказал, что его, может, и получится продать в «Журнал атеистов» в Москве, но где-то еще – вряд ли.

Мне легко задавать вопрос, звучащий в рассказе, потому что лично я не верю в Иегову – он мне кажется совершенно невероятной личностью; но, по-моему, верующим стоит задуматься над этим вопросом.

«Если бы все мужчины были братьями, ты бы выдал за кого-нибудь из них свою сестру?»

Предисловие

Это самое короткое предисловие в книжке. Почему? Потому что из всех писателей в данной антологии Теодор Старджон действительно не нуждается в представлении? Ну и поэтому тоже, да. Потому что, о чем ни пиши, все равно никак не подготовишь читателя к тому, что он увидит, – к первому рассказу Старджона за три года? И это правда. Потому что каждый рассказ Старджона – долгожданный опыт, двух одинаковых не бывает, а значит, и приукрашивать их незачем? Ну и тут не поспорю.

Но не из-за этого я не могу написать такое же увесистое предисловие, как к другим. А просто из-за того, что недавно Старджон спас мне жизнь. Буквально.

В феврале 1966-го я совершил одну из тех невероятных жизненных оплошностей, что не поддаются объяснениям или анализу. Я вступил в союз с женщиной… человеком… с существом, чей разум был мне так же чужд, как разум марсианина. Закончилось это катастрофой, сорокапятидневным кошмаром, оставившим меня на краю пропасти, ближе, чем когда-либо в жизни. Ровно в тот самый момент, когда я уж верил, что потерял контроль… ну, буквально над всем, пришло письмо от Теда Старджона. Пришло в рамках переписки насчет рассказа для антологии, но касалось только того, что происходило со мной. Это письмо собрало вместе натянутые струны моей жизни. В нем звучала та искренняя забота, за которую (если повезет) люди держатся в страшное время беспомощности и отчаяния. И оно показывает самую очевидную характеристику творчества Старджона: любовь. (Мы с ним это однажды обсуждали. Нам стало ясно, что я не знаю практически ничего о любви, но отлично знаком с ненавистью, а Тед не знает почти ничего о ненависти, зато истинный знаток любви чуть ли не во всех ее проявлениях.) Я бы хотел с разрешения Теда процитировать кое-что из письма. В нем о его творчестве и мотивации говорится бесконечно больше, чем я могу даже надеяться сказать. Далее передаю слово Старджону:

«Дорогой Харлан.

Два дня я не могу выкинуть из головы твою ситуацию. Точнее будет сказать, что думаю только о твоем положении – это как остроугольная крошка дискомфорта, которая не исчезает, не растворяется и не отпадает, но, когда я двигаюсь, думаю или сглатываю, колется вновь и вновь.

Наверное, больше всего меня колет „несправедливость“. Несправедливость – это область не более однородная, чем справедливость. Закон есть закон, нарушен он или нет, но справедливость всегда взаимна. То, что случилось с тобой, – это жестокая несправедливость, большая, чем случалась с значительной частью представителей нашего многочисленного населения.

И я знаю в точности почему. То, что случилось с тобой, несправедливо, потому что ты на стороне ангелов (которые, кстати говоря, сейчас хранят по тебе молчание). Ты в небольшой компании Хороших Парней. Ты Хороший Парень, причем у тебя это получается не из-за размышлений и решений, а машинально, мгновенно, нутром, хоть на кассе в супермаркете, где ты встречаешь бирчеров[133], хоть в бильярдной, где ты сталкиваешься со знаменитыми хулиганами, хоть когда вырываешь свои внутренности и заправляешь их под валик пишущей машинки.

В мире нет недостатка любви, но есть огромный дефицит в местах, куда ее вкладывать. Не знаю почему, но у большинства из тех, у кого, как у тебя, есть врожденный дар взбираться по самым отвесным скалам, таких мест либо очень мало, либо не видно из-за крюков и кошек. Когда любовь проявляется в таком человеке – как в тебе, – когда она его озаряет, ее нужно почитать, о ней нужно заботиться. Вот в чем самая суть несправедливости, что с тобой случилась. Ее вообще не должно было случиться, но если все-таки и должна, то не с тобой.

Сейчас у тебя есть повод для множества чувств, Харлан: гнев, возмущение, сожаление, скорбь. Теодор Рейк, проводивший блестящие анатомизации любви, заявляет, что во всем этом нет ее завершения – а если и есть, то велика вероятность, что какие-то из этих чувств или все сразу присутствовали в человеке с самого начала. Нет, любовь завершается с равнодушием – по-настоящему завершается с настоящим равнодушием. Я не знаю ничего печальней этого. И за всю свою жизнь я нашел только одного писателя, однажды, который сумел описать точный момент, когда это происходит, и поэтому это самый печальный текст, что я читал. Шлю его тебе во время твоей печали. Принцип этого подарка – „контрраздражение“. Читай его в здравии – неизбежном, рано или поздно. Хочу, чтобы ты знал: если он тебе поможет, если он тебя поддержит, то мои уважение и дружба – с тобой. Твой Т. Х. Старджон».

Так заканчивается письмо, которое помогло мне и поддержало. А прилагалась к нему 20-я из «Двадцати поэм о любви» Пабло Неруды в переводе Кристофера Лога (Twenty Love Poems based on the Spanish of Pablo Neruda). Из сборника Songs, изданного Hutchinson & Co. Эта самая свобода давать, эти умение и страсть отвечать на любовь и излучать ее во всех проявлениях – все это и делает Старджона таким мифическим созданием. Сложный, терзаемый, страдающий, благословленный невероятной добротой и прежде всего – невероятно талантливый: в том, что вы сейчас прочитали, – душа Теодора Старджона. Теперь прошу, перейдите к самому лучшему, что можно найти у писателей: к творчеству, помогающему продолжать жизнь. И спасибо.

Если бы все мужчины были братьями, ты бы выдал за кого-нибудь из них свою сестру?

Теодор Старджон

Солнце стало сверхновой в 33 году П. И. «П. И.» – это «После Исхода». Можно сказать, что Исход состоялся где-то через сто пятьдесят лет от Р. Х. «Р. Х.» – это «Разработка Хода». Ход, если без технических подробностей, – это устройство чуть проще Женщины и намного сложнее секса; благодаря ему судно перестает существовать здесь и одновременно появляется там, минуя все ограничения скорости света. Можно написать довольно впечатляющую историю астрогации о Ходе, со всеми деталями о «здесь» и «там», довольно философскими трудностями поиска их взаимоотношений, но у нас с вами не такой научно-фантастический рассказ.

Для контекста лучше сразу уточнить, что Солнце стало сверхновой не сразу, а было так любезно дать нам достаточно времени для подготовки, поэтому первые пятьдесят лет от Р. Х. прошли в совершенствовании Хода и запуске беспилотных исследовательских миссий, которые открыли множество пригодных для заселения планет, а следующие сто – в попытках подготовить человечество к исходу. Естественно, возникло множество идеологических групп с самым широким разнообразием версий той или иной Идеальной Культуры, и многие ожесточенно враждовали друг с другом. Но Ход подарил так много новых миров на значительном субъективном расстоянии от родительской планеты, что спорщикам можно было обойтись без свар: всего-то подай заявку на свою планету – и ты ее получишь. Сравнительный анализ всяких культурных теорий был бы довольно занимателен, но у нас с вами и не такой научно-фантастический рассказ. Не совсем.

Короче говоря, вышло так, что всего за три десятка лет с лишним Земля обезлюдела, когда многие тысячи кораблей отчалили на сотни планет (оставив позади, разумеется, неизбежных упрямцев, которые хотели умереть на Земле, что, разумеется, и сделали – неизбежно) и новые планеты осваивались с разной степенью отваги и довольно широким разбросом по шкале успешности.

Вышло, однако, и так (по причинам слишком заумным, чтобы разъяснять в таком научно-фантастическом рассказе), что Центральный Ход на Земле – центральный компьютер – остался не только единственным способом учета всех планет, но и единственным способом для них учитывать друг друга; и когда компьютер прибавил и свой яркий мелкий проблеск в океан огня сверхновой, у планет просто не осталось возможностей найти друг друга без трудоемких поисков с помощью беспилотных кораблей и скачков через Ход. Прошло немало времени, чтобы новые планеты дошли до нужных технологий, и еще дольше – чтобы те заработали, но в конце концов на планете, которую назвали Террату (где суффикс означал одновременно и too – «тоже», и two – «2») за то, что она оказалась третьей планетой от солнца типа GO, появилась штука под названием Архив – этакая служба учета и расчета для всех известных обитаемых планет, – и так эта планета стала главным диспетчером по связи и торговле – очень удобно для всех сторон. Побочным эффектом, понятно, стало общее мнение на Террату: мол, раз планета – центр связи, то она и центр вселенной, а раз она центр вселенной, то ей вселенной и править; но таков уж профессиональный риск всех сознательных существ.

Вот теперь уже можно начать разбираться, что же это за научно-фантастический рассказ.

– Чарли Бакс, – рявкнул Чарли Бакс, – на встречу с Мастером Архива.

– Конечно, – ответила красивая девушка холодным голосом, каким красивые девушки говорят со спешащими и возмущенными посетителями, которые явно не замечают – или не ценят, – что девушка красивая. – Вы по записи?

И ведь казался таким приятным молодым человеком, несмотря на всю спешку и возмущение. Но, впрочем, то, как он разом перечеркнул всю свою приятность, когда наконец опустил прищуренный взгляд на ее личико и все равно не оценил ее красивость, ее делало такой же некрасивой, как его – неприятным.

– А у вас, – спросил он холодно, – есть книга записей?

На это девушке ответить было нечего, потому что книга была – лежала раскрытой прямо перед ней. Она нашла золотым и узорно подстриженным ногтем его имя, с отрицательным воодушевлением сверила имя и его лицо, провела ногтем по странице и нашла время записи. Посмотрела на циферблат, встроенный в ее стол, провела рукой над интеркомом и сказала:

– К вам мистер Чарли… э-э… Бакс, Мастер Архива.

– Впустите, – ответил интерком.

– Можете войти.

– И сам знаю, – ответил Чарли Бакс отрывисто.

– Вы мне не нравитесь.

– Чего? – спросил он, но думал уже о чем-то другом и пропал за дверью и раньше, чем она успела повторить.

Мастер Архива проработал на своей должности достаточно, чтобы ожидать, получать и любить вежливость, почтение и послушание. Чарли Бакс же вломился в кабинет, хлопнул на стол свою папку, уселся без приглашения, придвинулся и заревел с красным лицом:

– Вашу ж…

Мастер Архива нисколько не удивился, потому что его предупреждали. Он заранее спланировал, как поставит на место этого дерзкого молодого человека, но при личной встрече с наглостью Бакса все его планы оказались чуть менее чем бесполезными. И вдруг он удивился, потому что одного взгляда гостя на то, как Мастер Архива разинул рот и слабо всплеснул руками (а ведь сам уж думал, что давным-давно забыл такой жест), хватило для того, чего не достигли бы никакие планы.

– А-а-а… вот же хреномантия, – проворчал Бакс, заметно сдуваясь. – Худо хлебанная харчистая хреномантия. – Он бросил взгляд на вскинутые в ужасе брови старика и ослепительно улыбнулся. – Вы-то, наверное, не виноваты. – Улыбка пропала. – Но из всех гидроцефальных, идиотских, кретинских волокит, что я видел в жизни, это – самая дебильная. Вы хоть знаете, сколько порогов я оббил вот с этим… – он постучал по столу тяжелой папкой, – с тех пор, как вернулся?

Мастер Архива знал, но спросил:

– Сколько?

– Слишком много, но все-таки в два раза меньше, чем перед отправкой на Вексвельт. – На этом Чарли резко сжал губы и снова придвинулся, направив на старика горящий проницательный взгляд, будто двойной лазер. Мастер Архива обнаружил, что пытается выиграть в гляделки, но из-за усилий ему приходилось понемногу отклоняться все дальше и дальше, пока его не приперло к спинке кресла с закинутым подбородком. Он уже чувствовал себя глупо, будто на слабо ввязался в драку со слугой какого-то незнакомца.

Первым отвернулся Чарли Бакс, но старик бы не назвал это своей победой, потому что взгляд оставил его так же ощутимо, как если бы его перестали прижимать к креслу, и без поддержки он буквально провалился вперед. Но если это и была победа Чарли Бакса, сам он об этом, похоже, и не подозревал.

– Наверное, – произнес он после долгой задумчивой паузы, – я вам об этом расскажу – о том, как попал на Вексвельт. Сам не собирался – ну или по крайней мере не больше, чем надо. Но я помню, через что прошел, чтобы туда попасть, и знаю, через что прохожу с тех пор, как вернулся, и отличий не вижу. Нет уж, теперь отличия будут. Отныне волоките конец. Еще не знаю, что будет вместо нее, но, клянусь всеми рогами всех сов на северо-востоке Ада, меня заворачивают на выход в последний раз. Да?

Если это было просьбой согласиться, то Мастер Архива не знал, с чем именно. Поэтому только дипломатично ответил:

– Думаю, с чего-то вам начать все-таки надо. – И добавил, не повышая голос, но очень солидно: – И потише.

Чарли Бакс ответил оглушительным хохотом.

– Еще и три минуты ни с кем не проговорил без того, чтобы меня не заткнули. Добро пожаловать в Клуб «Заткни Чарли», члены – полвселенной, потенциальные члены – все остальные. И вы уж простите. Я родился и вырос на Билули, где нет ничего, кроме ветра, скалистых ущелий и прибоя, и шептать там можно только криком, – продолжил он все-таки спокойнее. – Но я сейчас больше о другом затыкании. Я сейчас о мелочи там, мелочи тут, о том, как я их сложил и как пришел к выводу, что существует планета, о которой никто не знает.

– Есть тысячи…

– Я имею в виду планету, о которой не положено знать.

– Полагаю, вы слышали о Магдилле.

– Да, с четырнадцатью разновидностями галлюциногенных микроспор в атмосфере и канцерогенами в воде. Никто туда не хочет лететь, никто не хочет, чтобы туда летели другие, – но все-таки никто не мешает узнавать о планете. Нет, я говорю о планете, на 99 процентов оптимальной для землян, или на 99,99 – и девяток столько, что с тем же успехом можно сдвинуть точку отсчета и сказать, что Земля в сравнении с ней оптимальна на 97 процентов.

– Это почти как сказать «на 102 процента нормальный», – ехидно заметил Мастер.

– Если статистика нравится больше, чем правда, – пробурчал Бакс. – Воздух, вода, климат, местные флора и фауна, природные ресурсы – все по высшему разряду, если не лучше, добраться туда – как делать нечего, и никто о ней не знает. А если и знает, то прикидывается, будто не знает. А если спрашиваешь в лоб, тебя шлют в другую службу.

Мастер Архива развел руками:

– Я бы сказал, обстоятельства говорят сами за себя. Если с этим, эм-м, примечательным местом еще не налажено торговли, это говорит лишь об одном: все, что там есть, легко добыть на уже существующих маршрутах.

– Да хватит толкать эту вонючую свиную!.. – начал было криком Бакс, но потом одернул себя и горестно покачал головой: – Вы уж опять простите, Мастер Архива, но слишком давно у меня это в печенках сидит. Вы сейчас рассуждаете, как парочка троглодитов: мол, незачем строить дом, раз все остальные живут в пещерах. – Увидев закрытые глаза и длинные белые пальцы, массирующие белые виски, Бакс прибавил: – Я же извинился, что наорал.

– В каждом городе, – терпеливо начал Мастер Архива, – на каждой заселенной планете во всей известной вселенной существуют бесплатные общественные клиники, где расшатанные нервы вылечат или хотя бы выпишут рецепт – быстро, действенно, достойно. Прошу, не сочтите вторжением в вашу личную жизнь мое, признаться, непрофессиональное наблюдение (как вы понимаете, я не претендую на звание психотерапевта): порой гражданин и сам не замечает, как у него плохо с нервами, хоть это ясно – даже, пожалуй, мучительно очевидно – всем окружающим. А значит, сложно назвать чем-то нелюбезным или злонамеренным, если какой-нибудь понимающий незнакомец предложит…

– Это вы так красиво говорите, что мне бы надо полечить голову.

– Ни в коем случае. Я не специалист. Но я считаю, что посещение клиники – и до одной отсюда как раз рукой подать, – оно, скажем так… э-э… упростит наше общение. Буду рад назначить вас на другой день, когда вас вылечат. То есть когда вы… э-э… – Мастер Архива замолчал со слабой улыбкой и потянулся к интеркому.

Бакс, чуть ли не на скорости скачка через Ход, словно перестал существовать в кресле посетителя и в мгновение ока возник у стола, длинная рука и мясистая ладонь закрывали интерком.

– Сначала выслушайте, – сказал он тихо. Очень тихо. И это было куда удивительней, чем если бы Мастер Архива вдруг затрубил, как слон. – Выслушайте. Пожалуйста.

Старик убрал руку, но сплел пальцы со второй, положив на край стола. Вся его поза кричала об упрямстве.

– У меня мало времени, а у вас очень большая папка.

– Большая, потому что я не упускаю детали – это я не хвастаюсь, а жалуюсь: иногда сам не знаю, когда надо закончить. Суть-то я могу пересказать быстро, весь материал ее просто доказывает. Может, и десятой части хватило бы, но, понимаете, я… черт, ну мне просто не наплевать. Ни с высокой, ни с низкой колокольни не наплевать. Неважно – вы уже нажали правильную кнопку в Чарли Баксе. «Упростит наше общение». Ну хорошо. Я не буду материться, не буду орать и не займу много времени.

– Да неужто получится?

– Ах ты хренов… так. Ну-ка, Чарли. – Он сверкнул энергичной улыбкой, потом склонил голову и сделал глубокий вдох. Снова поднял глаза и тихо ответил: – Еще как получится, сэр.

– Ну что ж. – Мастер Архива жестом предложил вернуться в кресло для посетителей: слишком уж могуче и широкоплече высился над ним Чарли Бакс – даже раскаивающийся Чарли Бакс. Но усевшись, тот молчал так долго, что старик уж нетерпеливо заерзал. Чарли Бакс тут же это заметил и пояснил:

– Просто собираю мысли в кучку, сэр. А то вам сейчас покажется, будто мне можно поставить диагноз «жертва шокера» и сослать в дурку, да, даже при всей вашей скромности насчет медицинских познаний. Я когда-то читал рассказ про маленькую девочку, которая боялась темноты, потому что у нее в чулане сидел маленький фиолетовый волосатый человечек с ядовитыми клыками, и ей все говорили – нет-нет, не может быть, думай головой, будь смелей. А потом ее нашли мертвой со змеиным укусом, а ее собака загрызла маленького волосатого фиолетового человечка, и все такое прочее. Если я сейчас начну рассказывать, что какой-то заговор не дает мне раскопать данные о планете, а когда наконец я так разозлился, что сам собрался на нее посмотреть, «они» сделали все, чтобы меня остановить; «они» выиграли за меня в лотерее путевку куда-то еще, чтобы потратить мой отпуск впустую; когда я отказался, «они» заявили, будто на орбите той планеты нет Маяка Хода, а в реальном космосе туда лететь слишком долго (а это полная хре… э-э… хрестоматийное вранье, сэр!), и когда я придумал туда маршрут скачками, «они» запутали мою кредитную историю, чтобы я не смог купить билет; ну, мне самому нечего будет возразить, если обзовете меня параноиком и пошлете лечиться из человеческого сострадания. Вот только штука в том, что ровно так и обстояло дело – это не бред, во что бы там ни верили все люди вокруг плюс две трети Чарли Бакса (к тому-то моменту, когда со мной закончили «они»). У меня было только чуть доказательств – и я верил. А еще у меня была куча мнений, убеждавших, что это глупость. Вы поймите, сэр: я должен был полететь. Должен был постоять по колено в траве Вексвельта, в кедровом аромате костра, на теплом ветре в лицо… – И когда мои ладони держала в руках девушка по имени Тинг – как и сердце, и надежды, и ослепительное изумление цвета рассвета, вкуса слез – …чтобы наконец поверить, что все это время я был прав, и есть такая планета Вексвельт, а на ней – все то, о чем я и подозревал. – И больше, о, намного больше, чем я тебе поведаю, старик.

Чарли замолчал, глядя сияющими глазами куда-то далеко.

– И что же вас сподвигло на это… это странствие?

Чарли Бакс поднял свою большую голову к потолку, заглянул куда-то далеко, в прошлое, в поисках полузабытой мелочи.

– Хм! Чуть не забылось во всей этой кутерьме. Работал я в «Межпланетном Банке и Тресте», вбивал данные в диспетчерский компьютер. Не такая уж и скука, как можно подумать. Я когда-то чуток работал геологом, так что для меня грузы – не просто название, количество и стоимость. Хм! – раздалось удивленное фырканье, переводившееся как «Эврика». – Я даже могу назвать тот конкретный груз. Полевой шпат. Применяется в производстве фарфора и стекла, в старомодном стиле. Цепкая у меня, видать, память. Сколько я там работал, измельченный и упакованный шпат шел в доках где-то за двадцать пять кредитов тонна. Но тут один наш клиент привозит его за восемь с половиной на условиях ФОБ. Ну, звоню я в фирму за подтверждением; и заметьте – меня это не очень-то волновало, но одна такая цифра может сдвинуть статистику импорта и экспорта за целые годы. Тамошний бухгалтер все сверил и выяснил, что все верно: восемь с половиной за тонну, высококачественный полевой шпат, измельченный и упакованный. Какой-то брокер с Леты: повторно с ним связаться так и не удалось.

Тут и запоминать было бы нечего, если б не новый случай. Теперь уже ниобий. Это который еще называют колумбием. Среди прочего нужен, чтобы делать сталь нержавеющей. Никогда не видел партию стержней дешевле 137 кредитов, но вот, пожалуйста, небольшое количество – подчеркну, маленькое, – продано за девяносто. Да еще листовой, процентов на тридцать дешевле, чем я встречал раньше, фрахт оплачен. Сверяю и это. Все точно. Выплавленный и чистый, говорят мне. Я и об этом было забыл – или думал, что забыл. Потом тот космический рабочий… – А звали его – честное слово! – Мокси Магиддл. Косоглазый коротышка с раскатистым хохотом, от которого так и распирало стены того хонки-тонка в космопорте. Пил только алкоголь и иглы даже пальцем не касался. Рассказал анекдот про малого с большим золотым шурупом в пупке. Рассказывал о других временах и местах – самые разные байки, просто-таки удивительный дар травить байки. – И упомянул походя, будто Лета – это такое место, где закон один – «развлекайтесь» – и никто его не нарушает. Вся планета – сплошной перевалочный пункт и курорт. Водный мир с крошкой суши в тропиках. Всегда хорошая погода, всегда легкая жизнь. Ни тебе промышленности, ни сельского хозяйства, только – ну, сфера обслуживания. Тысячи людей тратят сотни тысяч кредитов, пара десятков гребут миллионы. И все довольны. Я ляпнул про полевой шпат – наверное, просто чтобы показалось, будто и я про Лету что-то знаю. – И сел в лужу. Мокси уставился на меня так, будто увидел впервые и увиденным крайне недоволен. Если это брехня, то дурацкая. «Полевой шпат в болоте не нароешь, приятель. Ты подкалываешь или сам себя дурачишь?» И прекрасный вечер вдруг усох и развеялся. – Он сказал, что шпат ну никак не мог прийти с Леты – это же водный мир. Наверное, я бы об этом и забыл, если б не кофейные бобы. «Блю Маунтин», так оно называлось: компания утверждает, будто у них разновидность с самой Старой Земли, с острова под названием Ямайка. А еще утверждала, что этот кофе растет только на высоте и в прохладе, в тропиках, – настоящее горное растение. Мне он нравился больше любого другого, что я пробовал, но когда я вернулся за добавкой, их уже распродали. Я попросил управляющего заглянуть в записи и через оптовика с Террату дошел до брокера, а потом и до импортера – ну нравится мне этот кофе!

И по его словам выходило, что он с Леты. Прохладное высокогорье и все такое прочее. Порт-то на Лете и правда находится в тропиках, но только для прохлады нужны горы, которые настоящие горы.

Шпат, который не мог, но все-таки пришел с Леты – да еще по таким ценам! – напомнил о ниобии, и тогда я проверил и его. И пожалуйста – Лета, снова-здорово. Нельзя, ну просто нельзя произвести чистый ниобиевый стержень или лист без шахт, плавилен и заводов.

Следующий выходной я провел здесь, в Архивах, и раскопал историю Леты, я вам клянусь, до середины – аж до Илема и Большого Взрыва. Это болото, практически всегда было болотом – и что-то не складывалось.

И не подумайте, это все мелочь и о ней наверняка имелось простое и внятное объяснение. Но мелочь или нет, а она засела у меня в голове. – И к тому же выставила полным балбесом перед чертовски хорошим человеком. Старик, если б я тебе рассказал, сколько шатался по космопорту в поисках того косолапого космического гнома, ты бы уже сейчас меня заткнул и вызвал шокеры. Потому что я стал одержим – не той одержимостью, что толкает на поступки, а очень мелкой и глубинной, как камешек в ботинке: вроде не очень-то и мешает, но напоминает о себе каждый раз, как наступишь. А потом однажды – ох, да уж месяцы спустя, – старина Мокси Магиддл объявился и вытряхнул мой камешек. Фух! Старина Мокси… он меня, правда, сперва и не узнал. Чудной коротышка, у него мозги так устроены: забывает все, что ему не нравится, – напрочь вылетает из головы. А та история про шпат, когда человек, с которым приятно выпить и потравить байки, вдруг напускает важности и врет, да вдобавок так глупо, – ну, от этого у Чарли в голове остался круглый нуль, только минус цена пяти человеко-часов бражничества. Потом, когда я его подловил – чуть ли не за руки скрутил – и рассказал о шпате, о ниобии, а теперь и о горном кофе, что все проверено и перепроверено, оплачено, отгружено, доставлено, застраховано, – все неопровержимо летское и у меня даже чертовы чеки есть, тут Мокси хохотал до слез: чуточку – над собой, чуточку – над ситуацией, в основном – надо мной. Потом мы кутили долгую ночь, и я напивался, и знаете что? В жизни не пойму, как в Мокси Магиддла столько влезает. Но он поведал, откуда на самом деле все эти поставки, и расплывчато намекнул, почему никто не рвется это признавать. И как именно называют всех мужчин-вексвельтцев.

– Однажды я сказал об этом агенту по приему грузов, – продолжал Бакс для Мастера Архива, – и он раскрыл загадку: и шпат, и ниобий, и кофе поступили с Вексвельта и переправлены на Лету местными брокерами, которые частенько добывали хорошую партию, сбывали и ныряли обратно в местные смачные заведения.

Но если планета делает прибыль на товарах такого качества и по таким ценам – при этом с перегрузкой через другой порт! – значит, она может заработать и куда больше. А еще ниобий – это элемент 41, а согласно гипотезе Элкхарта, на планетах, где в наличии элементы с первого по третий период, велики шансы найти их все. А уж тот кофе! Я ночами не спал, гадая, что же на Вексвельте не доходит до экспорта, если такой кофе раздают свободно.

Ну, ничего удивительно, что я прибыл сюда читать про Вексвельт. О, в базе он указан, это конечно, но если торговля с планетой и велась, то все записи о ней вычистили уже давно – мы стираем клетки памяти неактивных пунктов каждые пятьдесят лет. Я хотя бы узнал, что Вексвельт стирался четыре раза – хотя в последние три он уже мог и не числиться.

Вот что, по-вашему, в Архиве есть про Вексвельт?

Мастер Архива не ответил. Он знал, что в Архиве есть на тему Вексвельта. Он знал, где это можно найти и где – нет. Он знал, сколько раз этот упорный молодой человек возвращался расковыривать эту загадку, сколько изобретательных подходов применял, насколько мало нашел, насколько меньше бы нашел, если бы попробовал искать сейчас. Он не ответил ничего.

Чарли Бакс начал загибать пальцы:

– Астрономия: никаких данных дальше двух световых лет. В пределах двух световых лет – ничего, кроме сестринских планет (все мертвые) и спутников. Космология: если фотосканирование и проводилось (но как же оно не проводилось, если без него чертова планета вообще бы нигде не числилась!), то пропало и не обновлялось. То есть нельзя даже узнать, где Вексвельт находится в реальном космосе. Геология: никаких отчетов. Антропология: никаких отчетов. Потом что-то о местном водородном напряжении и излучении родительской звезды, но и от этого толку ноль. И вывод по торговле: не ведется. Планета считается нежелательной. Ни слова о том, кто так считает или с чего вдруг.

Я попытался подобраться к ответу, поискав пилотируемые экспедиции, но в связи с Вексвельтом нашел имена только трех астронавтов. Трошан. По возвращении влез в какие-то неприятности и был казнен – а вы вот знали, что шесть-семь веков назад у нас казнили некоторых преступников? – но за что, понятия не имею. В общем, отчет он, видимо, подать уже не успел. Потом Барлоу. О, Барлоу-то отчитался. Могу пересказать весь его отчет слово в слово: «Ввиду условий на Вексвельте контакт не рекомендуется» – точка. Если считать за слово, это самый дорогой отчет в нашей истории.

Так и есть, сказал Мастер Архива, но не вслух.

– А потом Вексвельт исследовал некий Оллмен, но – как говорится в отчете – «по возвращении выяснилось, что Оллмен страдает от долгого пребывания в замкнутом пространстве и помутнения сознания, отчет не принят». Это значит – «уничтожен», Мастер Архива?

Да, подумал старик, но вслух сказал:

– Не могу ответить.

– Ну и вот, – сказал Чарли Бакс. – Если бы я хотел показать классический случай того самого, что в старых книжках зовется манией преследования, мне бы хватило просто пересказать все как было. Как тут даже не заподозрить, что это «Они» выбрали меня в качестве идеальной цели и разложили все эти намеки – дешевый шпат, качественный кофе: приманку, которую я не мог упустить, против которой не мог устоять. Как тут не задуматься, что ходячая карикатура с комедийным именем – Мокси-мать-его-Магиддл – работает на «Них»? А что случилось дальше, когда я честно и открыто заявил своим следующим местом отпуска Вексвельт? Мне ответили, что на орбите Вексвельта нет Маяка Хода – лететь можно только через реальный космос. Выясняется, что это ложь, но ни отсюда, ни с Леты это не проверишь – Мокси тоже не знал. Тогда я взамен заявил Вексвельт с маршрутом в реальном космосе через Лету – и услышал, что Лета не рекомендуется в качестве туристической точки и все равно оттуда ничего не вылетает. Тогда я заявил Ботил, потому что знаю, что это туристическая точка, и знаю, что там есть космические шаттлы и чартерные суда, а на звездных картах он обозначен как Крикер-III, тогда как Лета – Крикер-IV, и тут я выигрываю хер… э-э… лотерею и бесплатную путевку на распрекрасный Зинип, рай из раев с двумя крытыми гольф-кортами аж на тридцать шесть лунок и бесплатными молочными ванными. Я пожертвовал путевку какой-то там благотворительности. Сказал, хочу экономить на налогах, и выбрал свои билеты на Ботил, как и планировал. Пришлось все делать заново, потому что всю мою транзакцию отменили, когда узнали о лотерее. Звучит-то вроде бы логично, но повторно она проводилась так долго, что я пропустил свой корабль и лишился недели отпуска. А когда пошел расплачиваться за билет, у меня обнулился счет, и еще неделя ушла на исправление этой прискорбной ошибки. Когда у туроператора остался только один рейс, то из-за того, что весь тур длился две недели больше моего отпуска, транзакцию отменили снова – совершенно уверенные, что я и сам туда не захочу полететь.

Чарли Бакс опустил взгляд на свои руки, сжал их. Архив наполнился хрустом. Бакс его как будто и не заметил.

– Наверное, любой в здравом уме уловил бы намек уже давно, но меня «Они» недооценили. Давайте расскажу, что я имею в виду. А то ведь я не имею в виду, будто я человек из стали и если уж сказал, то сделал. И не хочу хвастаться отвагой и крепостью своих убеждений. Мне было почти не в чем убеждаться, кроме того, что есть целая цепочка совпадений, которую никто не желает толком объяснить, хотя объяснения наверняка идиотически элементарные. И я никогда не считал себя особенно смелым.

Мне было просто… страшновато. О, конечно, были и досада, и злость, но по большей части – страх. Если бы хоть кто-то дал вразумительное объяснение, я бы тут же все бросил. Если бы кто-нибудь вернулся с Вексвельта и объявил, что это токсичная планета (с залежами хорошего шпата и всего одной незагрязненной горой), я бы посмеялся и забыл. Но меня все это – особенно последняя часть, попытки забронировать перелет, – нешуточно напугало. Я дошел до точки, когда мог поверить, что не схожу с ума, только если бы прошелся по Вексвельту, узнал, в чем там дело. А как раз этого-то мне и не разрешали. А значит, я не мог найти неопровержимые доказательства – и кто скажет, что я бы не провел следующую пару сотен лет в гаданиях, когда наконец выпадет этот камешек из ботинка. Можно мучиться из-за чего-то конкретного, Мастер, а можно мучиться из-за страха перед мучением. В общем, я боялся и собирался бояться дальше, пока не разберусь.

– Надо же. – Старик помалкивал и слушал так долго, что его голос прозвучал по-новому, требовал внимания. – Как мне кажется, есть выход куда как проще. В каждом городе на каждой обжитой планете найдется бесплатная клиника, где…

– Вы это уже какой раз повторяете, – пророкотал Чарли Бакс. – Есть у меня пара ласковых на этот счет, но не сейчас. А что до похода к костоправу, так вы не хуже меня знаете: ничего они не меняют. Просто помогают свыкнуться с тем, как все есть.

– Не вижу разницы, а если она и существует, то не вижу в этом ничего плохого.

– Вот подходит ко мне как-то раз друг и говорит, что умрет от рака через восемь недель: «как раз успею», – говорит он и хлопает меня так, что перед глазами красные точки плывут, «как раз успею к похоронам», – и уходит, хохоча, как ненормальный.

– А было бы лучше, если бы он прятался под одеялом в ужасе и страданиях?

– Тут я ответить ничего не могу, но знаю одно: ничего хорошего я в его случае не увидел. Неважно: просто есть нечто под названием Вексвельт, и если бы меня прокатили через какой-нибудь аппарат, чтобы я потом думал, будто ничего под названием Вексвельт нет, то лучше бы мне не стало, – и только не говорите, что тамошние дружелюбные и услужливые пятновыводители сделали бы что-нибудь другое.

– Но разве вы не понимаете, вы бы больше не…

– Ну, зовите меня устаревшим. Зовите радикалом, если хотите, или невежей. – Чарли Бакс снова грохотал во весь голос, слишком распалившись, чтобы переживать на этот счет. – Слышали ту старую шутку, что в каждом толстяке сидит тощий и кричит, чтобы его выпустили? Меня просто не отпускает мысль, что если что-то есть, то меня можно чем-нибудь напичкать, разобрать по кирпичикам и обработать, пока я не захохочу, не захихикаю и не признаю, что этого чего-то вовсе даже нет, и даже пойду давать речи и убеждать в этом остальных, но где-то внутри меня, в глубине души, всегда буду сидеть я с заклеенным ртом и связанными руками, колотиться о стенки моего нутра и твердить, что это что-то все-таки есть. Но почему мы все обо мне да обо мне? Я пришел поговорить о Вексвельте.

– Сначала ответьте: вы правда верите, будто вас пытались остановить некие «Они»?

– Ни черта не верю. Я думаю, мне мешает какая-то закоснелая глупость, которая утвердилась и стала принятой, вот в файлах и нет данных. Вряд ли сейчас найдутся такие дураки, чтобы что-то скрывать. Хочется верить, на этой планете люди могут взглянуть правде в глаза и не испугаться. А если и испугаются, то все равно задумаются и примут в расчет. А те крысиные бега с моим отпуском – в каждом случае существовала какая-то уважительная причина. Наука и математика неплохо объясняют механику «черной полосы» и «невезучих дней», но прекратить их не могут.

– Итак. – Мастер сложил пальцы домиком и посмотрел на конек. – И как же вас все-таки угораздило попасть на Вексвельт?

Бакс включил свою яркую улыбку во весь рот.

– Я часто слышу про свободное общество и про то, что всегда найдутся те, кому хочется подкроить его по краям – уголок тут, уголок там. Может, в этом что-то и есть, но до сих пор никто не отнял у человека свободу выставить себя круглым дураком. Например, свободу уйти с работы. Я уже сказал, что это была только черная полоса – но черную полосу можно обхитрить так же просто, как всемогущих хитроумных «Их». Как по мне, большинство черных полос зависит от жизненного темпа человека. Он с него сбивается, и теперь каждый его шаг – мимо ступеньки. Если он не может настроиться или старается сохранить темп – ну, впереди еще ряд ступенек, уложенных точно так же, и об каждую он вывихнет лодыжку. А надо пойти против течения. Это уже неизвестная территория, и там может хватать своих опасностей, но одно точно: там нет абсолютно неопровержимых, абсолютно спланированных страданий.

– Как вы попали на Вексвельт?

– Я же ответил. – Он подождал, потом улыбнулся: – И могу повторить. Я уволился. «Они», или «неудачный период», или паршивые Мойры, или у чего там на меня зуб – они меня контролировали, потому что всегда знали, где я, где буду дальше и чего хочу. И поэтому заранее подкарауливали. Вот я и пошел против течения. Дождался, когда кончится отпуск, и ушел из дома без багажа, отправился в местный банк и снял все свои кредиты раньше, чем опять началось невезение. Потом отправился через Ход на Лунату и взял билет на полугрузовом судне до Леты.

– Билет взяли, но не полетели.

– Вы знаете?

– Я спрашиваю.

– А, – сказал Чарли Бакс. – Ну да, так и не ступил в их уютную каютку. А соскользнул по трубопроводу для грузов и закопался во трюме № 2 с тонной овса. Забавное положение, Мастер Архива. Даже малость жалко, что меня никто не вырыл, чтобы задать пару вопросов. Зайцем быть запрещено, но согласно закону – а закон я знаю в точности, – заяц – это человек без билета. Но билет я приобрел и оплатил сполна, и все бумажки по поводу того, куда я лечу, были в полном порядке. Упрощало жизнь и то, что летел я туда, где людям по большей части плевать на бумажки.

– И вы решили, что попадете на Вексвельт через Лету.

– Решил, что шанс есть, а других возможностей нет. Грузы с Вексвельта явно шли через Лету – иначе бы я в это дело и не втянулся. Я не знал, вексвельтское это судно или без флага (будь это лайнер, я бы знал), когда оно прибудет и на Вексвельт ли вернется, когда отчалит. Знал я только одно: Вексвельт торгует с Летой, и это единственное место, где можно найти корабли туда. Вы знаете, что творится на Лете?

– У нее есть своя репутация.

– Но вы знаете?

На лице старика от раздражения подернулся мускул. Вдобавок к уважению и послушанию он привык поучать и не привык, что поучают его.

– Все знают о Лете.

Бакс покачал головой:

– Не знают, Мастер.

Старик поднял руки, потом опустил.

– И у этого есть свое назначение. Человечество всегда…

– Вы одобряете Лету и то, что там творится.

– Это не вопрос одобрения или неодобрения, – неловко ответил Мастер Архива. – Об этом узнаешь, признаешь, что для некоторых представителей нашего вида это необходимо, понимаешь, что Лета не делает вид, будто она не то, чем является, а потом – смиряешься и занимаешься своими делами. Так как вы попали на Вексвельт?

– На Лете, – неумолимо гнул свое Чарли Бакс, – можно делать что угодно с кем угодно – причем в любом числе или комбинации. Главное – платить.

– Нисколько в том не сомневаюсь. Теперь к следующему этапу вашего пути…

– Есть люди, – сказал Чарли Бакс, внезапно и ошеломительно тихо, – которых привлекают болезни: язвы, Мастер Архива, культи. А на Лете есть люди, которые развивают у себя болезни, чтобы таких клиентов привлекать. Старухи, Мастер, с грязной иссушенной кожей, и парни, и маленькие…

– Немедля прекратите эту тошнотворную…

– Сейчас-сейчас. Одна из неписаных и нерушимых традиций Леты – если кто-то может заплатить за участие, другие могут заплатить за просмотр.

– Вы закончили?! – В этот раз кричал уже не Бакс.

– Вы смиряетесь с Летой. Вы поддерживаете Лету.

– Я не говорил, что поддерживаю.

– Вы торгуете с Летой.

– Ну разумеется. Это не значит, что мы…

– На третий день (или, вернее, ночь) моего пребывания там, – говорил Бакс, перекрывая то, что превращалось в беспомощное заикание, – я свернул с одной из главных улиц в переулок. Я знал, что это не самый мудрый поступок, но в тот момент шла ожесточенная борьба между мной и уличным углом, при участии диких виражей. Я в любом случае собирался повернуть направо и уже видел, куда мне надо, через переулок.

Мне не описать, как быстро это произошло, откуда они появились – человек восемь, кажется, в переулке, не самом темном, но очень узком, который всего минуту назад просматривался из начала в конец.

Меня схватили со всех сторон, подняли, швырнули навзничь на землю и сунули в лицо яркий фонарик.

Женщина сказала: «От черт, эт не он». Мужской голос велел меня отпустить. Меня подняли на ноги. Кто-то даже меня обмахнул. Женщина с фонариком принялась извиняться. Причем довольно культурно. Сказала, они слышали, будто здесь пройдет… Мастер, даже не знаю, стоит ли мне говорить такие слова.

– Насколько это необходимо, чтобы…

– Ох, ладно, наверное, не стоит, вы и так все знаете. На любом судне, в любой строительной бригаде, на любой ферме – везде, где работают или собираются мужики, есть на английском языке одна словесная пуля, которая обязательно начнет драку. Если нет, оскорбленному уже никогда не восстановить репутацию. А женщина назвала его так же легко, как если бы сказала «терранец» или «летец». Объяснила, что один такой как раз сейчас в городе и они его ищут. Я ответил: «Ну ничего себе». Из тех фразочек, которые можно сказать где угодно о чем угодно. Другая женщина сказал, что я мужик крупный, не хочу ли попинать его вместе с ними. Кто-то из мужчин сказал, что не против, но, чур, по голове бьет он. Другой с ним заспорил, а третья женщина сняла туфлю и одним взмахом дала им обоим пощечину грязной подошвой. Велела заткнуться, а то в следующий раз врежет каблуком. Женщина с фонариком захихикала: «В этом Хелен мастерица». Она говорила с очень красивым выученным акцентом. Сказала, Хелен может выбить глаз точно, как крупье. Тут третья женщина вдруг воскликнула: «Дерьмо собачье!» Попросила посветить. Дерьмо уже засохло. Кто-то из мужиков предложил его смочить. Она ответила – нет, она нашла, она и смочит. И тут же присела у всех на глазах. Попросила свет, а то не видно, куда целиться. На нее посветили. Одна из самых красивых женщин, что я видел. Что-то случилось, Мастер?

– Мне бы хотелось, чтобы вы просто рассказали, как вы вошли в контакт с Вексвельтом, – произнес старик тише обычного.

– Но я и рассказываю! – ответил Чарли Бакс. – Один, урча от удовольствия, бросился к ней и начал мешать эту дрянь руками. А потом, будто у них было шестое чувство, фонарик погас и они просто – пропали! Как не было. Из ниоткуда появилась рука и прижала меня к стене. Не было ни звука – даже дыхания. И только тогда вексвельтец свернул в наш переулок. Понятия не имею, как они поняли, что он появится.

Притянула меня, как я узнал через секунду, девушка с фонариком. И я сомневался, что у ее руки есть право быть там, где я ее обнаружил. Я ее схватил, но она вырвалась и вернулась на место. Потом я почувствовал, как мою ногу задел фонарик. А человек шел к нам. Крупный, держался прямо, в светлой одежде, что мне показалось скорее безрассудным, чем отважным. Он шел быстро и смотрел как будто куда угодно, но только не на нас.

Даже если бы все случилось прямо сейчас, после всего, что я узнал о Вексвельте – да и о Лете, – я бы не сомневался, я бы точно знал, что делать. А вы поймите, что тогда я ничего не знал. Может, меня разозлило то, что восьмеро пойдут на одного. – Чарли задумчиво замолчал. – А может, дело в том кофе. Что я пытаюсь сказать – тогда, ничего не зная, я поступил так же, как поступил бы теперь, зная, что узнал.

Я вырвал фонарь из ее руки и в два прыжка преодолел футов двадцать. Включил свет и направил туда, где только что был. Двое мужиков заползли по отвесному зданию, как насекомые, и готовились свалиться на жертву. Красотка присела на корточки, упираясь рукой в землю; второй она готовилась швырнуть дерьмо. Издала совершенно звериный вопль и метнула, но без толку. Остальные прижимались к стене и ограде, и свет на долгую секунду прижал их еще сильней, пока они моргали. Я бросил через плечо:

– Берегись, друг. Похоже, ты тут почетный гость.

И знаете, что он сделал? Рассмеялся.

– Мимо меня они пройдут не скоро, – сказал я. – Делай ноги.

– Зачем? – спросил он, протиснувшись мимо меня. – Их же всего восемь.

И попер прямо на них.

Что-то прокатилось ко мне под ногу, я наклонился и подобрал – полкирпича. Вторая половинка ударила меня в грудь. Я вскрикнул, не удержался. Высокий мужик велел потушить свет – я стал целью. Я выключил фонарь и тут же увидел силуэт на фоне улицы в дальнем конце подворотни, рядом с большим мусорным баком. У него был нож с полруки длиной, и он поднялся, как раз когда мимо него прошел здоровяк. Я швырнул кирпич и угодил ему точнехонько в затылок. Здоровяк даже бровью не повел, когда услышал звук падения и звон ножа. Затем прошел мимо одной человеческой мухи, будто и забыл о ее существовании – но все-таки не забыл. Сорвал мужика за лодыжки со стены, пока тот вопил как резаный, и снес им, будто палицей, второго, отправив их обоих кубарем на остальную банду.

И остался стоять, подбоченясь, даже не запыхавшись, глядя, как хнычет и чертыхается куча-мала на асфальте. Я подошел к нему. Один, двое поднялись на ноги и похромали прочь. Закричала одна из женщин – наверняка материлась, хотя слов было не разобрать. Я посветил фонарем ей в лицо – мигом заткнулась.

– С тобой все в порядке? – спросил великан.

– Грудину помяли, – ответил я, – но это ничего. Буду складывать во вмятину фрукты, пока валяюсь на диване.

Он рассмеялся, отвернулся от врагов и повел меня, куда шел. Он назвался Воридином с Вексвельта. Я сказал, кто я. Сказал, что ищу вексвельтцев, но не успел продолжить, как слева раскрылась черное отверстие и кто-то зашептал: «Скорей, скорей». Воридин хлопнул меня по спине и легонько подтолкнул.

– Заходи, Чарли Бакс с Террату.

И мы вошли, я – спотыкаясь на ступеньках, о которых и не подозревал, а потом – спотыкаясь, когда ступеньки вдруг кончились. Позади с грохотом закрылась тяжелая дверь. Включился тусклый желтый свет. Я увидел коротышку с кожей оливкового цвета и блестящими, маслянистыми усиками.

– Воридин, ради бога, я же просил тебя не приходить самому, тебя убьют.

Воридин ответил только:

– Это Чарли Бакс, друг.

Коротышка нервно подошел и похлопал Воридина по рукам и ребрам, проверяя, не пострадал ли он.

Тот лишь рассмеялся и отмахнулся.

– Бедняга Третти! Вечно трясется, как бы что не случилось! За меня не беспокойся, хлопотун. Осмотри вон лучше Чарли. Он принял удар за меня.

Коротышка Третти пискнул, и не успел я его остановить, как он уже раскрыл мою рубашку и навел на синяк мой фонарь.

– Твоя следующая женщина сможет насладиться закатом, – говорит Воридин. Скрывшись и вернувшись в мгновение ока, Третти уже опрыскал мою грудь чем-то приятным и прохладным – и боль прошла почти целиком.

– Что у тебя для нас найдется? – И Третти перенес свет в соседнюю комнату. Там стояли целые штабеля, в основном промтовары и инструменты. Большая куча тридео-картриджей – по большей части музыка и новые спектакли, но и роман-другой. Почти все – в одном экземпляре. Воридин приподнял сорокафунтовый ящик, поставил стоймя на угол и покрутил, пока не нашел этикетку.

– Стоматологический спектроскоп. Многое нам тут на самом деле не нужно, но хочется знать, что делается и как. Иногда – лучше нашего, иногда – нет. В общем, нравится нам посмотреть.

Он аккуратно опустил ящик и достал из кармана десяток камешков, которые сверкали так, что глазам больно. Один, голубой, сам испускал свет. Он взял руку Третти, подтянул его к себе и насыпал полную ладонь камней.

– Хватит за эту партию?

Я не удержался – огляделся и прикинул расценки на глазок: даже если бы каждого товара была сотня, они бы не стоили и одного этого голубого камешка. Третти выпучил глаза. Слова вымолвить не мог. Воридин покачал головой, рассмеялся и сказал: «Ну хорошо», – опять полез в карман и выгреб еще с пяток камней. Я уж думал, Третти расплачется. И угадал. Расплакался.

Мы перекусили, а я рассказал Воридину, как здесь оказался. Он сказал, что возьмет меня с собой. Куда, спросил я, и он ответил – на Вексвельт. Я начал хохотать. Пояснил, что ломал голову, как уговорить его сказать эти самые слова, и он тоже рассмеялся и ответил, что у меня получилось, он может и повторить.

– Задолжал я тебе, – говорит он, качая головой в сторону переулка. – Вторая причина – если ты останешься на Лете, не протянешь и ночи.

Мне стало интересно почему, ведь драки я здесь видел все время, но час спустя драчуны уже сидели и выпивали в обнимку. Он мне говорит – это вещи разные. Вексвельтцу помогает только вексвельтец. Поможешь – и ты сам вексвельтец, по крайней мере для Леты. Я спросил, почему Лета точит зуб на Вексвельт, и он перестал жевать и долго смотрел на меня, будто не понял вопроса. Потом сказал:

– А ты и правда ничего не знаешь, да?

– Да, немного, – ответил я.

– Ну, – говорит он, – вот уже целых три уважительных причины взять тебя с собой.

Третти раскрыл двустворчатую дверь в конце склада. Там поджидал наземный фургон, перед уличными воротами. Мы погрузили в кузов ящики и сели, Воридин – за руль. Третти поднялся по лесенке, приложился к чему-то глазами и покрутил колесо.

– Перископ, – пояснил Воридин. – А снаружи выглядит как флагшток.

Третти махнул нам рукой. По его щекам опять бежали слезы. Он нажал на кнопку – и ворота с грохотом раздвинулись. Фургон с визгом вылетел, и ворота тут же двинулись обратно. Но дальше Воридин вел уже как бабулька. Стекла – односторонние. Иногда я гадал, что бы сделали эти толпы забулдыг и извращенцев, если бы могли заглянуть внутрь. Я спросил:

– Чего они боятся?

Он не понял вопроса.

– В основном люди нападают бандами, – пояснил я, – потому что так или иначе чего-то боятся. Что вы у них можете отнять?

Он рассмеялся и ответил:

– Приличия.

И это все, что мне удалось из него вытянуть по дороге к космопорту.

Вексвельтский корабль стоял в милях от терминала, в самом дальнем конце, у деревьев. Рядом горел огонь. Когда мы подъехали, я увидел, что вовсе не рядом, а точнехонько под ним. Там собралась большая толпа – человек полсотни, в основном женщины, в основном перепившиеся. Они плясали на заплетающихся ногах или подтаскивали под корабль дрова. Корабль стоял на хвосте, как старые ракеты с химическими двигателями из сказок. Воридин хмыкнул: «Идиоты» – и коснулся чего-то на запястье. Ракета зарокотала – и все с криком разбежались кто куда. Затем с грохотом выбросило облако дыма, головешки разлетелись во все стороны, и какое-то время вокруг только и было видно, как носятся, падают и вопят люди, как разворачиваются и стукаются друг о друга циклы и наземные машины. Вскоре все затихло, и мы подъехали поближе. Высоко на корабле раскрылся люк, показался и опустился кран. Воридин поймал его, закрепил на кузове, позвал меня туда же, сунулся в кабину и что-то переключил, коснулся своей штуковины на запястье. Весь кузов оторвался от машины вместе с нами, а фургон завелся и покатил домой сам по себе.

– И из всего экипажа на корабле, – осторожно прибавил Чарли Бакс, – был только один молодой связист. Не волосы, а длинные переливающиеся черные крылья, небеса в раскосых глазах и полные, зовущие губы. Она обнимала Воридина очень крепко, очень долго, сообщая одним только смехом то, что было не сказать словами: здесь он в безопасности.

– Тамба – это Чарли. Он с Террату, и он заступился за меня.

И тогда она подошла и обняла и его, и поцеловала: эти невероятные губы, эти теплые, сильные, мягкие губы – поцелуй длился целый час, целый час он еще чувствовал ее губы, хоть целовала она его всего секунду. Целый час ее губы были ближе к его изумленному лицу, чем к ней.

– Корабль взлетел и направился к солнцу и к северному полюсу мира. Этим курсом мы шли два дня. У Леты две луны: что поменьше – просто булыжник, астероид. Воридин сопоставил с ней скорость и держался в полукилометре от нее, постепенно сближаясь.

И в первую ночь Чарли тяжело упал на свою койку у кормовой переборки и лежал, чувствуя рокот двигателей – и рокот своего сердца и чресел. Никогда он не видел такую женщину – причем женщину, ставшую женщиной совсем недавно. Столь счастливая, так не боится быть собой – и с полным на то правом. Полчаса после старта:

– На корабле одежда только мешает, нет? Но Воридин говорит, лучше сперва спросить тебя, потому что от планеты к планете обычаи разные, правильно?

– Живите здесь по своим обычаям, не по моим, – сумел выдавить Чарли, и она поблагодарила его – поблагодарила его! – и коснулась блестки у своего горла, и ее одежда упала.

– Так уединение ощущается намного сильнее, – сказала она, оставляя его. – Для голого человека закрытая дверь значит намного больше: она закрыта по уважительной причине, а не просто потому, что кого-то можно застать в исподнем.

Она отнесла свою одежду в одну из кают. Воридиновскую. Чарли устало привалился к переборке и закрыл глаза. Ее соски – как ее губы: полные и зовущие. Воридин тоже непринужденно скинул одежду, но Чарли не раздевался – а вексвельтцы не сказали об этом ни слова. Ночь оказалась очень долгой. Ненадолго бремя Чарли превратилось в гнев, и это помогло. Старая сволочь, даже виски уже серебряные. Да он ей в отцы годится. Но долго гнев не продержался, и он сам себе улыбнулся. Вспомнил, как впервые побывал на горнолыжном курорте. Там были самые разные люди – молодые, старые, богатые, простые рабочие, квалифицированные специалисты; но чувствовалось отличие. Курорт по самой своей сути отсеивал чахлых, и сутулых задыхающихся стариканов, и отъевшихся сибаритов. Куда ни глянь, всюду ясные взгляды, прямые спины, кожа под косметикой морозца и веселья. Кто шел, тот не слонялся, а стремился. Кто сидел, тот радостно откидывался в заслуженной усталости. Такой была и аура Воридина: не из-за манеры держаться, здоровой кожи и ясного взгляда, хотя было у него и все это, а из-за тех же самых качеств – которыми он так и лучился. Такое трудно передать словами, но приятно испытать при встрече. Рано утром на второй день Воридин придвинулся к Чарли, когда они остались наедине в рубке, и спросил, не хочет ли он сегодня переспать с Тамбой. Чарли раскрыл рот, будто ему только что прижали к животу целую пригоршню колотого льда. А потом покраснел, пробормотал: «Если она, если она…» – и бешено побежали мысли, как бы ее спросить. Волноваться об этом не пришлось, потому что Воридин в ответ проревел: «Да она будет только рада!» Тамба выглянул в коридор и улыбнулась Чарли. «Большое спасибо», – сказала она. И теперь (после долгой ночи) его ждал самый длинный день в его жизни – но случилось все меньше чем через час: нежно, настойчиво, неторопливо. Потом он лежал с ней в таком абсолютном и нескончаемом изумлении, что она рассмеялась. Затопила его лицо своими черными волосами, а потом – поцелуями, а потом всего его – своей гибкой силой; в этот раз она была яростна и требовательна, пока он с криком не рухнул с самого пика удовольствия прямо и мгновенно в самый могучий сон, что знал в жизни. Минут через двадцать он открыл глаза и обнаружил, что окунулся в голубую красу – ее глаза так близко, что у них сплелись ресницы. Позже, за разговором в кают-компании, держа ее за обе руки, он повернулся и обнаружил, что в дверях стоит Воридин. В один шаг тот оказался рядом с ними и прижал обоих к себе. Никто не сказал ни слова. О чем тут было говорить?

– Я много беседовал с Воридином, – сказал Чарли Бакс Мастеру Архива. – Никогда еще не встречал человека, который настолько уверен в себе, в том, что хочет, что любит, во что верит. Первое же, что он спросил, когда я заговорил о торговле, – «Зачем?» Мне за всю свою жизнь и в голову не приходило задать такой вопрос о торговле. И я, и кто угодно просто торгуем, где можем, чтобы заработать побольше. «Зачем?» – интересовался он. Я вспомнил о драгоценных камнях в обмен на хлам в трюме, о чистом ниобии по цене марганца. Один назовет это невежеством, другой – удачной сделкой и выгадает все, что сможет: стеклянные бусы за слоновую кость. Но культуры торговали и по религиозным, и по этическим причинам – всегда давай больше, чем получаешь в оплату. А может, они там просто богатые. Может, на Вексвельте столько всего, что им ничего не нужно, кроме – ну, как он сам и сказал: схемы, посмотреть конструкцию «иногда лучше нашей, иногда – нет». И – я спросил в лоб.

Он ответил долгим взглядом, стоять перед которым на четырех футах… – тонуть в невозможно голубых озерах глаз Тамбы, но берегись, не вспоминай об этом, когда говоришь с этим стариканом, – …все равно что замереть для рентгеновского снимка. И наконец произнес:

– Да, пожалуй, мы богаты. Мы мало в чем нуждаемся.

Я ответил, что он все равно может ставить цены намного выше. Воридин только усмехнулся и покачал головой:

– За то, что получаешь, надо платить. А если «торговаться», как ты это называешь, в конце ты получишь больше, чем имел в начале; ты не заплатил. Это противоестественно, когда малое количество энергии дает большое, это противоречит законам экологии и энтропии. – Потом он прибавил: – Ты меня не понимаешь.

Я не понял и не понимаю до сих пор.

– Продолжайте.

На темной стороне летской луны у них есть собственная Ложа Хода, а на орбите Вексвельта ходит их собственный Маяк. Я же говорил – я всегда думал, будто планета недалеко от Леты; ну, я ошибался.

– Вот этого не понимаю я. Ложи и Маяки – общественные, для всех. Вы говорите – полет до Ложи занял два дня. Почему же он не отправился из космопорта Леты?

– Чего не знаю, того не знаю, сэр. Э-э…

– Ну?

– Да просто что-то вспомнилось то пьяное быдло, которое разжигало пламя под кораблем.

– Ах да. Пожалуй, лунная Ложа – все-таки мудрая предосторожность. Я всегда знал – и вы даете это понять недвусмысленно, – что этот народ не пользуется популярностью. Ну хорошо; вот вы совершили прыжок.

– Мы совершили прыжок.

На миг Чарли замолк, переживая каждую давящую секунду откровения, когда черный, припорошенный белой пылью космос и булыжник луны мигом пропали, сменившись на пурпурный нимб над дугой горизонта – мраморно-зеленого, и золотого, и серебристого, и начищенно-голубого, с хромовым бликом моря на плече планеты.

– Наготове ждал буксир, и мы опустились без происшествий.

Космопорт в сравнении с летским был крошечный – восемь-десять доков, под палубой ниже их – склады, вокруг – зоны пассажиров и персонала.

– И никаких формальностей – наверное, маловато рейсов, чтобы они действительно требовались.

– Уж точно маловато чужестранцев, – самодовольно заметил старик.

– Мы высадились на палубе и вышли. – Первой вышла Тамба. Светило солнце, дул теплый ветер, и если и была заметная разница между гравитацией здесь и на Террату, то ноги Чарли ее не заметили. Но вот воздух отличался сильно. Он и не знал, что воздух бывает такой чистый, такой пьянящий, такой ясный – если только в кусачем холоде, а здесь было тепло. Тамба стояла рядом с бесшумным, едущим наверх эскалатором, глядя по-над холмами на самую живописную горную гряду, что Чарли видел в жизни, здесь было все, что нужно горе как на картинке: гладкие и яркие высоты, косматые леса, серые, бурые и охровые утесы, крахмально-белая снежная шапка, что сушится на солнце. Позади расстилалась широкая равнина, окаймленная с одной стороны рекой, а с другой – подножиями холмов, а затем – морем, с широким золотым пляжем, что обнимал любящей рукой зеленое плечо океана. Когда Чарли подошел к задумчивой девушке, теплый ветер изогнулся вокруг них и посмеялся, ее короткая накидка заструилась с плеч, словно дым, и опала на ней вновь. От этого на секунду остановились его шаг, и дыхание, и сердце – так щемил этот вид. А приблизившись к ней, глядящей на людей внизу – поднимающихся по одному эскалатору и опускающихся по другому, – он понял, что здесь у одежды есть только два правила: легкость и красота. Мужчины, женщины и дети – все носили, что желали, ленты или балахоны, клоги, диадемы, камербанды или килты, или кольца, или шарфы, или вовсе ничего. Он вспомнил замечательную строчку мудреца времен до сверхновой, по имени Рудофски, и пробормотал ее вслух: «Скромность – не столь простая добродетель, как честность». Она обернулась к нему и улыбнулась – подумала, что это его мысль. Он улыбнулся в ответ и не стал ее разубеждать.

– Ты не против подождать? Скоро подойдет отец – и мы отправляемся. Ты будешь жить с нами. Тебя это устраивает?

Против ли он. Подождет ли он здесь, окруженный оглушающими красками гор, адажио моря. Устраивает ли его это.

Не было ни единого слова, ни единого жеста или способа выразить ответ, кроме как вскинуть сжатые кулаки как можно выше и закричать во все горло, а потом удариться в смех и в слезы.

Воридин, уже сверив грузовые манифесты, подошел раньше, чем Чарли закончил. Чарли встретился глазами с девушкой, та улыбнулась ему и взяла его за руку обеими ладонями, поглаживая, и он все смеялся и смеялся.

– Выпил слишком много Вексвельта за раз, – сказала она Воридину. Тот положил Чарли на плечо большую теплую ладонь и смеялся вместе с ним. Когда Чарли наконец отдышался и утер влагу из глаз, Тамба сказала:

– Вон куда мы отправляемся.

– Куда?

Она показала, очень точно. Из веселой мешанины сияющей зелени манили три стройных темных дерева наподобие платанов.

– Те три дерева.

– Я не вижу дома…

Вордин и Тамба рассмеялись в унисон – это им понравилось.

– Идем.

– Мы же собирались подождать…

– Ждать больше не нужно. Идем.

– Дом всего в паре шагов от порта, – сказал Чарли, – но их не видно друг от друга. И дом большой, с деревьями вокруг – и даже внутри. Я поселился с семьей и работал. – Он хлопнул по толстой папке. – Все это. У меня были лучшие помощники.

– Неужто. – Мастер Архива больше заинтересовался этим, чем услышанным до сих пор. А может, это был уже другой интерес. – Значит, они вам помогали? Вы бы сказали, они рвутся торговать с нами?

Ответ, очевидно, был для него важен.

– Все, что я могу сказать, – Чарли Бакс аккуратно подбирал слова, – что лично я попросил эти данные – список торговых ресурсов Вексвельта, приблизительные расценки. Все они довольно практичны – и все до единой лучше конкурентных. На это есть ряд причин. Прежде всего, конечно, сами ресурсы – практически любые, невероятное богатство. Об их горнодобывающих техниках вы и не мечтали – там и сбор, и сохранение; им нет конца. На первый взгляд планета пасторальная – так вовсе нет. Это кладезь природных сокровищ, который продумали, разработали, спланировали и поняли, как ни одну другую планету в известной вселенной. Эти люди никогда не вели войн, ни разу не отклонялись от первоначального культурного плана – и он работает, Мастер, он работает. И он породил здоровых и здравомыслящих людей, которые, когда принимаются за работу, делают ее закатав рукава и… ну, прозвучит странно, конечно, но по-другому и не скажешь: с радостью… Вижу, вам не хочется это слышать.

Старик открыл глаза и посмотрел прямо на своего гостя. Во время словесного водопада Бакса он отвернулся, прикрыл веки, изогнул губу, позволил рукам вскинуться к вискам и ушам, словно от него требовались огромные усилия, чтобы их не зажать.

– Я только слышу, что мир, захваченный конкретным народом и державшийся в стороне, сейчас прислал вас, чтобы требовать контакта, который никому не нужен. Нужен ли он им самим? Они его, разумеется, не дождутся, но представляют ли они, что станется с их миром, если все это… – он махнул рукой на папку, – правда? Как они сдержат эксплуататоров? Есть ли у них что-нибудь особенное для обороны, как для всего остального?

– Я и не знаю.

– А я знаю! – Старик разозлился сильнее, чем Бакс видел до сих пор. – Их натура и есть их оборона! Никто и близко к ним не подойдет, никогда. Только если они разорят собственную планету, всё очистят и переработают, доставят в космопорт за свой счет – и вдобавок отдадут бесплатно.

– Даже если они умеют исцелять рак?

– Мы и сами можем исцелить почти любой рак.

– Они могут исцелить любой.

– Новые методы открываются каждый…

– Они применяют свои методы уже не знаю сколько лет. Веками. У них нет рака.

– И вы знаете, что это за средство?

– Нет, не знаю. Но группа ученых поймет меньше чем за неделю.

– Неизлечимый рак не подлежит клиническому анализу. Он считается психосоматическим.

– Знаю. Именно это и проверит группа ученых.

Повисла долгая, заряженная пауза.

– Вы не совсем со мной откровенны, молодой человек.

– Именно так, сэр.

Новая пауза.

– Вы имеете в виду, что они здоровы и не знают рака из-за своей культуры.

В этот раз Бакс не ответил, но позволил словам старика повиснуть в воздухе, чтобы быть услышанными, прочтенными заново. Наконец Мастер Архива заговорил снова – практически шепотом, сотрясаясь от гнева:

– Мерзость! Мерзость! – На его подбородок попала капля слюны – он будто и не заметил. – Пусть. Меня. Лучше. Сожрет. Заживо. Рак. И пусть я сойду с ума, чем жить с таким «здоровьем».

– Вдруг другие не согласятся.

– Все согласятся! Хотите попробовать? Попробуйте! Вас порвут на клочки! Как порвали Оллмена. Как порвали Балроу! Трошана мы убили сами – он был первым, мы еще не знали, что толпа все сделает за нас. И это тысячу лет назад, понимаете вы это? И даже сейчас, тысячу лет спустя, толпа все равно готова на это за нас! А эта… эта дрянь отправится в засекреченный отдел к остальным отчетам, и однажды новый глупец, у кого многовато любопытства, но маловато приличий и мозг прогнил от извращений, сядет с очередным Мастером Архива, который пошлет его вон, как пошлю вас я, искренне советуя заткнуть свой рот – или открыть, чтобы его порвали на клочки. Вон! Вон! Вон! – Старческий голос рос до визга, а потом до какого-то плачевного вопля и стирался, пока не остался только болезненный шепот, а потом и вовсе ничего: только горели глаза да поблескивал подбородок.

Чарли Бакс медленно поднялся. Он побелел от потрясения. Тихо произнес:

– Воридин пытался мне объяснить, а я не верил. Не мог поверить. Я сказал ему: «Я разбираюсь в жадности побольше твоего; они не устоят перед такими ценами». Я сказал: «Я разбираюсь в страхе побольше твоего; они не устоят перед лучшим лекарством от рака». Воридин рассмеялся и помог мне во всем, о чем я просил.

Я было начал ему говорить, что разбираюсь в типе мышления, что есть у всех нас, а у кое-кого – в избытке, и что это можно преодолеть. Но уже когда говорил, я понял, что ошибаюсь. А теперь понял и то, что ошибался во всем – даже насчет жадности, даже насчет страха, – а прав всегда был он. И он сказал, что у Вексвельта есть самое могущественное и дешевое средство защиты в истории: здравый смысл. Он был прав.

Тут Чарли Бакс заметил, что старик, бешено прожигая его взглядом, каким-то образом, внутри головы, отключил уши. Мастер Архива сидел, склонив голову к плечу, пыхтел, как пес, выползающий из песчаной ямы, пока наконец не решил, что набрался сил, чтобы снова закричать. Но нет. Он мог только сипеть – только то ли шептать, то ли пищать:

– Вон! Вон!

И Чарли Бакс вышел вон. Папку он оставил на столе; ее, как и Вексвельт, защищала неспособность смешиваться – что на языке химии означает «благородство».

В конце концов сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в красивый дом (так близко ко всему – и в то же время такой уединенный, такой укромный), он познакомился с семьей. Сияющие – почти пламенно – рыжие волосы Бриро и Тинг показали, что они мать и дочь. Ворид и Стрен – сыновья, один совсем ребенок, второй уже подросток: осанистые, широкоплечие. как их отец, и с тем же чудесным, шедевральным разрезом глаз, – были братьями Тинг и Тамбы.

Были еще два ребенка: очаровательная двенадцатилетняя девочка Флит, которая пела, когда они вошли, и ради чьей песни они замерли и отложили знакомство, – и приземистый непоседа по имени Хандр: возможно, самый счастливый человек, которого им всем доведется увидеть. Со временем Чарли познакомится и с их родителями, и черноволосая Тамба покажется скорее их родственницей, чем дочерью огнеглавой Бриро.

Сначала каскад имен и лиц, запоминающихся только мельком, кружащих в калейдоскопе его мыслей, как они сами – по комнате, вызвал в нем робость. Но в то же время в доме чувствовалось любви больше, чем его разум и сердце знали даже в лучшие мгновения; больше заботы и ласки.

Еще до вечера он стал своим, был принят и очарован. А поскольку Тамба коснулась его сердца и изумила его тело, его чувства сами собой сосредоточились на ней, жаркие и спирающие дыхание, да и она как будто получала удовольствие от его общества и все время держалась с ним. Но когда малыши начали зевать и ушли, а потом ушли и остальные и они остались почти наедине, он просил – он умолял пойти с ним в постель. Ее отказ был ласковым и любящим, насколько это возможно, но все же твердым.

– Но, милый, сейчас я просто не могу. Не могу. Я улетала на Лету, а теперь я вернулась – и я обещала.

– Кому обещала?

– Стрену.

– Но я думал… – Он передумал слишком много всего, чтобы рассортировать или хотя бы распутать одно от другого. Ну, может, он попросту не разобрался в местных отношениях – здесь все-таки живут четверо взрослых и шестеро детей, и уже завтра он не сможет назвать, кто из них кто, ведь иначе выходит, что она… А. Да.

– Ты имеешь в виду, что обещала Стрену не спать со мной.

– Нет, глупыш мой. Сегодня я сплю со Стреном. Прошу, милый, не огорчайся. Время еще будет. Завтра. Завтра утром? – Она рассмеялась и взяла его щеки в свои ладони, покачала его голову, словно чтобы стряхнуть уныние. – Завтра утром очень-очень рано?

– Я не хочу так себя вести в свою первую же ночь, прости, наверное, я еще многого не понимаю, – бормотал он несчастно. А потом в нем вспыхнул страх, и его уже не заботили ни отношения гостя и хозяев, ни новые обычаи, ничего вокруг. – Я люблю тебя! – воскликнул он. – Разве ты не понимаешь?

– Конечно, конечно, я понимаю. А я люблю тебя. И мы будем любить друг друга долго-предолго. Думаешь, я не знаю? – Ее удивление было таким искренним, что он разглядел даже в своем любовном помрачении. Он сказал – так близко к слезам, насколько положено взрослому мужчине, – что, наверное, ничего не понимает.

– Поймешь, любимый, поймешь. Мы будем тебя учить, пока не поймешь, сколько бы ни понадобилось времени. – А потом она добавила с совершенно ненамеренной жестокостью: – С завтрашнего дня. Но теперь мне пора, Стрен уже ждет. Спокойной ночи, истинная любовь моя, – и когда он отвернулся, она поцеловала его в макушку и легонько умчалась босиком.

Она растревожила в нем то, что не давало разозлиться. Только мучиться. До этих последних двух дней он и не знал, что может чувствовать или выносить столько боли. Он зарылся лицом в подушки длинного дивана, стоящего в – гостиной? – неважно, в комнате, где дом и природа переплетались так же, как чувства в его сердце, но только гармоничнее, – и отдался чертовой боли.

Скоро рядом кто-то присел и легонько коснулся его шеи. Он чуть повернул голову, не больше, чем чтобы увидеть краем глаза. Это оказалась Тинг: волосы едва ли не сияют в полумраке, а ее лицо – или что он от него видел – сплошь сострадание.

– Хочешь, с тобой останусь я? – спросила она, а он с полной искренностью страдальца воскликнул:

– Никто не может ее заменить!

Ее печаль, неподдельность печали были очевидны. Она об этом так и сказала, коснулась его еще раз и ускользнула. В ночи он вывернулся из сна, обнаружив себя в отведенной ему комнате, и обрел утешение в полнейшем черном измождении.

Проснувшись, когда уже светило солнце, он нашел другое утешение – работу – и приступил к описи местных природных богатств. Все старались с ним поговорить, но если речь шла не о работе, то он пресекал все попытки (не считая, разумеется, неотразимого Хандра, который быстро стал его добрым другом). Он обнаруживал Тинг рядом все чаще и чаще – и не просто так, а по делу; он все-таки был не настолько угрюм, чтобы отказаться от пера или справочника (раскрытого как раз на нужном месте), если их вкладывали в руку, когда надо. Тинг провела с ним много часов – внимательная, но хранящая полное молчание, пока он не поднимет голову, чтобы задать тот или иной вопрос, поинтересоваться, как вес, расстояние и человеко-часы измеряются на Вексвельте. Если она не знала сама, то узнавала почти без промедления и с полной точностью. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он подозревал. И уже скоро он сам уже трещал с ней, как попугай, с радостью предвкушая следующий день работы.

С Тамбой он не разговаривал совсем. Он не хотел ее обидеть, но чувствовал ее готовность ответить на все, что он попросит, и не мог этого вынести. Тогда она, заботясь о нем, сама перестала и пытаться.

Над одним особенно заковыристым разделом статистики он бился два дня и две ночи кряду. Все это время Тинг держалась с ним без жалоб, пока ранним утром третьего дня не закатила глаза и не упала. Он вскочил на затекшие ноги и вытряхнул статистику из своих глаз, чтобы переложить Тинг на густой меховой ковер, выпрямить ее неловко выгнутое колено. В слабом свете, пролитом уже забытой настольной лампой, она выглядела изумительно – особенно при его знании, что она изумительна и в самом ярком свете. Тени же что-то прибавляли к алебастру кожи, и бледные губы уже не были темнее ее лица, и выглядела она удивительно безжизненно, походила на статую. На ней было платье критского фасона: тугой корсаж поддерживал голые груди, ниже от него начиналась прозрачная юбка. Испугавшись, что она не может вздохнуть из-за корсажа, он его расстегнул. Ее тело под корсажем казалось – если не глазу, то пальцу – сдавленным, смятым. Он мягко растирал кожу, следуя за расплывчатыми мыслями в тумане утомления: пирофиллит, Лета, брат, извлекаемые ванадиевые соли, Воридин, осадок, Тинг смотрит на меня. В почти кромешной темноте Тинг смотрела на него. Он оторвал взгляд от нее, перевел его вдоль ее тела на свою руку. Та уже давно остановилась, заснула по своей воле. Открыты глаза Тинг сейчас или закрыты? Он наклонился, чтобы присмотреться, и, потеряв равновесие, покачнулся вперед. Заснули они, прижавшись губами, но до сих пор ни разу не поцеловавшись.

Древний философ Платон, из эпохи до сверхновой, рассказывает о первом человеке – четвероногом, о двух половых органах. И однажды страшной ночью в буре, порожденной силами зла, всех людей разорвало надвое; и с тех пор одна половинка искала другую. Любые два человека противоположных полов могут сложиться во что-то целое, но обычно это неполноценно. Зато когда человек находит свою истинную вторую половинку, уже ни одна сила в мире не разделит их, не разведет. Так и случилось в ту ночь, начавшись настолько глубоко во сне, что потом ни он, ни она не могли вспомнить когда. Произошедшее для обоих было чем-то новым – и навсегда. И в основе лежало принятие, и Чарли Бакс, чтобы его не судили, перестал судить сам, а начал учиться жизни вокруг. И жизнь вокруг почти ничего не скрывала. Дети спали, где хотели. Их сексуальные игры казались не намного более энергичными или частыми, чем любые другие, – и такими же неприкрытыми. О сексе здесь говорили намного меньше, чем Чарли слышал в любом обществе любого возраста. Он продолжал усердно трудиться, но уже не закрывал глаза. Он увидел многое, чего не позволял себе увидеть прежде, и, к своему удивлению, обнаружил, что это не конец света.

Но его еще ждал один очень, очень неприятный сюрприз. Иногда он спал в комнате у Тинг, иногда она – у него. Однажды рано утром он проснулся один, вспоминая что-то неуловимое из своей работы, встал и пошлепал босым к ней. Только когда уже было слишком поздно, он понял, что означало услышанное пение: и только намного позже смог осмыслить свою ярость из-за того, что эта особая песня предназначена не ему одному. Он оказался в комнате Тинг раньше, чем опомнился, и затем снова за дверью – дрожащий, ослепленный.

Воридин нашел его на сырой земле под ивой, в зеленой лощине. (Он так и не узнал, как это удалось Воридину – да и как он сам туда попал.) Он таращился прямо перед собой, причем настолько долго, что глаза уже пересохли, а боль стала приносить удовольствие. Он так впивался пальцами в землю, что они погрузились по запястья. Три ногтя выгнулись и сломались, а он все давил.

Сначала Воридин ничего не говорил, а просто сел рядом. Выждал достаточно и тихо позвал его по имени, Чарли не двинул и мускулом. Тогда Воридин положил руку ему на плечо – и результат был удивительным. Внешне Чарли Бакс не сдвинулся, не считая связок горла и желваков, но от первого же прикосновения руки вексвельтца его стошнило. И сильно. Промокнув и трепеща с головы до пят, с пересохшими и вытаращенными глазами, Чарли по-прежнему сидел неподвижно. Воридин, понимавший, что случилось, а то и ожидавший этого, тоже оставался на месте, не снимая руку с его плеча.

– Говори! – гаркнул он.

Чарли Бакс развернулся к здоровяку. Зажмурился, моргнул и моргнул опять. Сплюнул изо рта кислое, и губы скривились и задрожали.

– Говори, – повторил Воридин тише, но настойчиво, потому что знал, что Чарли не может держать это в себе, но вместо того, чтобы выговориться, выблевался. – Говори.

– Т-ты… – Чарли снова сплюнул. – Ты, – прохрипел он. – Ты… ее отец! – закричал он и в долю секунды стал дервишем, ветряной мельницей, двойным цепом, завывающей росомахой. Руки в кровавой грязи настолько перестали слушаться из-за выплескивающейся ярости, что так и не сложились в кулаки. Воридин ссутулился, не сходя с места, и вытерпел все. Не старался защищаться, не считая точных движений головы, чтобы спасти глаза. Все, что причинят удары, исцелится, но Чарли Бакс, если не выплеснет все, не исцелится никогда. Длилось это долго: что-то внутри Чарли не выказывало, а то и не знало устали. Исчерпав последние силы, рухнул он мгновенно и окончательно. Воридин, покряхтывая, сел, с трудом поднялся на ноги, склонился, капая кровью, над лежащим без сознания терранцем, взял его на руки и мягко перенес в дом.

Со временем Воридин объяснил все. И времени понадобилось много, потому что поначалу Чарли не слушал ничего и ни от кого, потом – ничего от Воридина и только потом – в небольших порциях. Вот суть их полусотни бесед:

– Какой-то неизвестный древний однажды написал, – говорил Воридин, – «к беде ведет не то, чего не знаешь, а то, что ты знаешь неправду». Ответь мне на несколько вопросов. Отвечай не задумываясь. (А это уже глупо. Вне Вексвельта никто не может не задумываться об инцесте. Говорят об этом много и быстро, – но только не задумываются.) Я спрашиваю – ты отвечаешь. У скольких двуполых видов – птиц, зверей, рыб и насекомых – есть табу на инцест?

– Я и не знаю. Не помню, чтобы об этом читал, но кто об этом будет писать? Я бы сказал – у многих. Это же естественно.

– Ошибка. На самом деле ошибка двойная. Патент этого табу есть только у гомо сапиенса, Чарли, – из конца в конец всей вселенной только у человека. Вторая ошибка: это не естественно. Никогда не было и не будет естественным.

– Вопрос терминологии, нет? Лично я бы назвал это естественным. Это же само собой понятно. Этому не надо учиться.

– Ошибка. Этому приходится учится. Могу это доказать, но не буду торопиться – ты и сам сможешь посидеть в библиотеке. Давай пока это просто допустим.

– Допустим.

– Спасибо. Как думаешь, какой процент людей испытывает сексуальное влечение к братьям или сестрам?

– О каком возрасте речь?

– Неважно.

– Но сексуальное влечение начинается только с определенного возраста, нет?

– Неужели? И что это, по-твоему, за возраст, в среднем?

– Ну… в зависимости от чело… но ты же сказал «в среднем», да? Допустим, восемь лет. Может, девять.

– Ошибка. Дождись, когда у тебя будут собственные дети, и сам узнаешь. Я бы сказал – две-три минуты. И готов спорить, что это существует и раньше. На целые недели.

– Не верю!

– Я знаю, что не веришь, – сказал Воридин. – Дела это не меняет. Ну а к родителю противоположного пола?

– Тут нужно дождаться той стадии сознания, на которой человек уже понимает разницу.

– Ну-у-у… это не такая уж ошибка, – сказал Воридин, но без насмешки. – Только ты удивишься, как рано начинается и это. Люди чувствуют разницу задолго до того, как ее различают. Несколько дней, неделя.

– Я и не знал.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Теперь забудем обо всем, что ты здесь видел. Сделаем вид, что ты снова на Лете, и я спрашиваю тебя: как бы изменилась культура, если бы каждый человек имел непосредственный и взаимный доступ ко всем остальным?

– Сексуальный доступ? – Чарли издал смешок, нервный. – Я бы назвал это сексуальным избытком.

– Такого просто не бывает, – просто ответил здоровяк. – В зависимости от того, кто ты и какого пола, ты можешь продолжать, пока больше не сможешь либо пока это не заканчивается. Один может замечательно обойтись легким сексуальным облегчением дважды в месяц или реже. Другой выдерживает и восемь-девять раз в день.

– Я бы не назвал это нормой.

– А я бы назвал. Необычно, но на все сто процентов нормально для того, у кого это в природе, – если только это не патология. Я хочу сказать, способность – это способность: по капельке, по лошадиным силам, по высоте полета. Человек или машина, а действуя в заданных параметрах, ты никому не причинишь вреда. А что вред причиняет – и много, и самый худший, – так это чувство вины и греха, особенно когда грех оказывается естественным аппетитом. Я читал о мальчиках, которые накладывали на себя руки из-за поллюций или из-за того, что поддавались соблазну мастурбации после пяти-шести недель воздержания – именно воздержание и сосредоточивает все их внимание, создает полную одержимость тем, что должно быть не важнее, чем прочистить горло. (Хотел бы я сказать, что подобное можно найти только в древних текстах, но это продолжается во многих мирах и в эту самую минуту.)

Эту тему вины и греха легче понять, если вынести за скобки секса. Существуют ортодоксальные религии, в которых требуется конкретный рацион и полное исключение определенных продуктов. Учи людей подольше – и человек будет есть (скажем) только «абру», тогда как «кадабру» есть запрещено. Будет перебиваться постной плесневелой аброй и жить впроголодь на складе, забитом хорошей свежей кадаброй. Его можно довести до болезни – даже убить, если хочется, – всего лишь убедив, что абра, которую он только что съел, на самом деле замаскированная кадабра. Или можно свести с ума намеками, и тогда он выработает пристрастие к кадабре, спрячет свой запас и будет втайне таскать из него каждый раз, когда борется с искушением и проигрывает.

Так вообрази же себе силу чувства вины, когда идешь против не выдуманных ортодоксальных правил об абракадабре, а глубинного давления где-то на клеточном уровне. Это так же безумно и опасно, как прививать комплекс этической вины, запрещающий или мешающий удовлетворять потребность в витамине B или калии.

– О, вот только, – перебил Чарли, – сейчас-то ты говоришь о том, что жизненно необходимо для выживания.

– Ты чертовски прав, – ответил Воридин в духе Чарли и одарил его душевным – и очень точным – подражанием его же сверкающей улыбке. – А теперь вернемся к тому, о чем я уже говорил; к тому, что может повредить гораздо больше невежества, – к неправде. – Он вдруг рассмеялся. – А знаешь, это даже забавно. Я побывал на множестве планет, и многие отличаются от других в тысяче нюансов; но то, к чему я сейчас перейду, эту беседу с закрытыми глазами и отключенным мозгом, можно встретить где угодно. Ну что, готов? Тогда ответь: что плохого в инцесте? Погоди – меня ты знаешь. Мне не отвечай. Ответь какому-нибудь незнакомцу, какому-нибудь нюхачу паров или алкоголику в баре космопорта. – Воридин поднял обе руки и сложил пальцы – Чарли так и видел блики на воображаемом стакане. И он произнес заплетающимся языком: – Ну-ка, дружище, а чего уж такого прям плохого в инцесте, а?

Он закрыл один глаз, а второй навел на Чарли. Тот призадумался.

– Морально или как?

– Это давай пропустим. Плохое и хорошее меняется от места к месту, хотя у меня и об этом есть свои теории. Нет – давай присядем в этом баре, сразу примем, что инцест – это просто ужасно, и оттолкнемся от этого. Так что в нем на самом деле плохого?

– У близких родственников будет больное потомство. Идиоты, безголовые выкидыши и тому подобное.

– Так и знал! Так и знал! – воскликнул вексвельтец-здоровяк. – Разве не чудесно? Из скалистых недр каменного века – через парчу и бриджи оперных цивилизаций – до самых компьютерных технократий, где в голову внедряют электроды и переносят все мышление в коробочку: где этот вопрос ни задай, ответ всегда один. Все это просто знают. А доказательства никого не интересуют.

– И где искать доказательства?

– Да хоть на ужине, где тебе подадут безмозглую свинью или слабоумную корову. Любой скотозаводчик скажет: когда хочешь вывести конкретную породу, скрещиваешь отца с дочерью и внучкой, а потом – брата с сестрой. Продолжай в том же духе, сколько потребуется, пока нужное свойство не станет доминантным. Хотя оно может никогда не стать доминантным. В любом случае большая редкость, чтобы что-то стало неладно в первом же поколении; но ты, в нашем баре, совершенно убежден, что станет. А значит, ты готов сказать, будто все умственно отсталые – плод инцеста? Уж лучше не говори, а то оскорбишь чувства многих людей. Эта трагедия может постичь любого, и сомневаюсь, что у родителей-родственников вероятность больше, чем у кого угодно.

Но ты все еще не замечаешь самого забавного… а может, странного в этой конкретной «неправде». На большинстве планет секс – тема довольно популярная. Вот только о нем редко говорят в связи с размножением. Я бы сказал, на каждое упоминание беременности или родов приходятся сотни упоминаний самого акта. Но скажи об инцесте – и ответ всегда будет о потомстве. Всегда! Как будто чтобы задуматься и заговорить об удовольствии и любви кровных родственников, нужно применить какие-то особые умственные усилия, которые нигде и никому не даются легко – а то и не даются вовсе.

– Должен признать, я и сам не пробовал. Но… что тогда плохого в инцесте?

– Ты имеешь в виду – не считая моральных соображений. Моральные соображения основаны на том, что это ужасающая мысль, а ужасает она потому, что ужасала всегда. Я бы сказал, с биологической точки зрения ничего плохого в нем и нет. Ничегошеньки. Даже больше скажу, повторяя вслед за доктором Фелвельтом… Слышал о таком?

– Вроде бы нет.

– Это такой биолог-теоретик, чью книжку запрещают даже на планетах, где не существует цензуры; даже на планетах, где наука, свобода исследования и свобода слова – краеугольный камень всего общества. У Фелвельта был особый склад ума, он был всегда готов сделать следующий шаг куда угодно и не говорить, будто этого «где угодно» просто нет. Он интересно мыслил, интересно писал, обладал широкими познаниями вне своей области и большим пристрастием копаться в том, чего он не знает. И он считал сексуальное напряжение кровных родственников фактором выживания.

– Как он к этому пришел?

– Множеством разных путей, но все сошлись в одном месте. Всем известно (и вот это – правда!), что давление эволюции приводит к изменению видов. Но о стабилизирующих силах почти никто (до Фелвельта) не писал. Но разве ты не видишь, что кровосмешение – одна из них?

– Навскидку не представляю почему.

– Ну а ты задумайся! Возьмем как хороший пример скот. Бык кроет телок, а когда они рожают телушек, он кроет и их. Иногда есть и третье, и даже четвертое поколение, прежде чем его заменят молодым бычком. И все это время конкретные характеристики стада только очищаются и укрепляются. Нет животных с отличиями метаболизма, которые уходят с пастбища, где пасутся остальные. Нет коров с задранным крупом, когда Самому приходится приносить подставку для его любовных занятий. – Воридин продолжал под смех Чарли: – Сам посуди: стабилизация, очищение, рост выживаемости – и все от кровосмешения.

– Понимаю, понимаю. И то же касается львов, рыбы, древесных лягушек или…

– Да любого животного. Много что говорят о Природе – что она неумолима, жестока, расточительна и все такое прочее. Мне нравится думать, что она… рациональна. Согласен, временами это толкает ее на жестокость, а временами – на расточительность. Но она всегда приходит к прагматичному решению – к тому, которое работает. Позыв, который укрепляет и очищает успешную стадию развития, а экзоген – приток свежей крови – требует только раз в несколько поколений; как по мне, это совершенно рационально.

– И если так на это посмотреть, – подхватил Чарли, – даже рациональней того, чем мы занимались всегда. Когда у каждого нового поколения новый экзоген, кровь никак не устаканится, каждый новый организм переполняется свойствами, которые не справляются с окружающей средой.

– Пожалуй, здесь можно и возразить, – продолжил Воридин, – что именно табу инцеста помогло человечеству выйти из пещер, но мне это кажется слишком уж большим упрощением. Я бы предпочел такое человечество, которое развивается медленно, но верно – и никогда не отбрасывается назад. Думаю, ритуальная экзогамия, из-за которой кровосмешение объявлено незаконным, а закон о «сестре умершей жены»[134] – законом против инцеста, виновата в появлении суетливости иного рода.

Тут он заговорил очень серьезно:

– Существует теория, что некоторым нормальным привычкам мешать нельзя. Взять, к примеру, сосательный рефлекс. Говорят, младенцы, которых отлучают от груди слишком рано, всю жизнь занимают рот: жуют соломинки, курят психоактивные вещества в трубках, пьют из бутылок, нервно двигают губами и так далее. С этой аналогией вернемся к человеческой суетливости на протяжении истории. Кто, как не фрустрированные люди, кому всю жизнь не дозволяли любить семью, мог изобрести такое понятие, как «родина-мать», и посвящать ей свои жизни? Есть позыв любить Отца и есть позыв избавиться от него. Так и человечество придумывало собственных возлюбленных отцов, Больших Братьев, любило и почитало их, отдавало и умирало за них, свергало, убивало и заменяло их. И многие Отцы с лихвой этого заслуживали, да, но лучше делать это по своей воле, а не под глубинным, совершенно сексуальным давлением, которое люди даже не могли выразить, потому что уже привыкли думать, будто оно невыразимо.

Те же течения есть и в семейной ячейке. О ревности детей друг к другу и говорить нечего, настолько это известно; жестокие ссоры братьев и сестер в большинстве культур и литератур – расхожее место. Лишь очень редкие психологи рисковали выдвинуть очевидное объяснение: чаще всего эти трения – обратная сторона любви, обильно сдобренной ужасом и виной. При этом конфликт между детьми практически гарантирован, и – и это задача, в самой постановке которой читается ее решение… Когда-нибудь читал Вексворта? Нет? А стоит – думаю, он тебя заинтересует. Экологист; по-своему такой же титан, как Фелвельт.

– Экологист – это же как-то связано с жизнью и окружающей средой, да?

– Экология во всем связана с жизнью и окружающей средой; она изучает их как две половинки, как взаимодействующие и взаимно подчиняющие силы. Само собой разумеется, что главная цель и назначение любой формы жизни – это оптимальное выживание. Но как понять «оптимальное выживание», если не рассматривать среду, в котором оно происходит? Ведь со сменой среды и организм меняет свои привычки – даже свой вид. Люди известны тем, что меняют среду своего обитания, и чаще всего на протяжении нашей истории мы вносили изменения, не принимая в расчет экологию. А это катастрофа – каждый раз. Это перенаселение, когда не хватает еды и жилья. Это надругательство над землей и разбазаривание невосполнимых природных ресурсов. Это загрязнение воды. А еще это извращение и пресечение психосексуальных потребностей – в эмоциональной среде.

Эти двое и создали Вексвельт, Чарли, – Фелвельт и Вексворт, – и планета названа в их честь. Насколько мне известно, это единственная культура, основанная на экологической идеологии. У наших сексуальных обычаев корни в экологии – и они только очень небольшая часть общей структуры. И все-таки из-за одного этого аспекта нашей жизни нас избегают, презирают и почти не упоминают вслух.

Долго Чарли хотя бы допускал эти идеи до сознания, еще дольше – просеивал и впитывал. Но все это время его окружали красота и изобилие, люди – молодые и старые, – которые могли полностью сосредоточиться на искусстве, учебе, созидании и обработке; люди, дававшие друг другу, своей земле, воздуху и воде чуть больше, чем забирали. Свою опись он закончил только потому, что закончил; какое-то время он и сам не знал, что с ней делать.

Когда он наконец обратился к Воридину и сказал, что хочет остаться на Вексвельте, здоровяк улыбнулся, но покачал головой:

– Я знаю, что ты хочешь, Чарли… но правда ли хочешь?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. – Он взглянул на темный ствол вексвельтского платана; там была Тинг – как цветок, орхидея. – Я не просто хочу быть вексвельтцем, – добавил Чарди. – Я вам нужен.

– Мы тебя любим, – просто ответил Воридин. – Но… «нужен»?

– Если я вернусь, – сказал Чарли Бакс, – и Террату заполучит мое исследование, что, по-вашему, случится с Вексвельтом?

– Сам скажи.

– Сначала за торговлей придет Террату, потом прочие и прочие; и они передерутся друг с другом – и с вами… вам здесь нужен тот, кто об этом знает, знает не понаслышке, кто может что-то сделать, когда все начнется. А оно начнется – даже без моих исследований; рано или поздно кто-нибудь пройдет по тому же пути, что и я: партия шпата, лист чистейшего металла. И вас уничтожат.

– К нам и близко не подойдут.

– Это вы так думаете. Слушай: как бы вас ни презирали другие планеты, это не сравнится с великой силой – жадностью.

– Не в этом случае, Чарли. И я хочу, чтобы именно это ты и понимал, вплоть до клеточного уровня. Иначе ты никогда не сможешь с нами жить. Мы – изгнанники, Чарли. Если бы ты здесь родился, для тебя бы это не имело значения. Если хочешь связать свою судьбу с нами, ты откажешься от внешнего мира. Но не принимай это решение, не понимая, насколько ты будешь отрезан от всего, что когда-либо знал.

– С чего ты взял, что я не понимаю сейчас?

– Ты же сам говоришь, что нам нужно защищаться. Говоришь, нас будут эксплуатировать торговцы с других планет. А это значит только одно: ты ничего не понимаешь. Чарли, послушай. Возвращайся на Террату. Уговаривай их торговать с Вексвельтом, как только можешь, и посмотри, чем они ответят. Тогда ты поймешь – тогда ты сможешь решить.

– А вы не боитесь, что я окажусь прав и из-за меня Вексвельт разграбят и прикончат?

И Воридин лишь покачал тяжелой головой и ответил:

– Нисколько, Чарли Бакс. Ни капли.

И тогда Чарли вернулся, и увидел (очень нескоро) Мастера Архива, и узнал то, что узнал, и вышел, и взглянул на свой родной мир, и тем самым – и на все подобные миры; и тогда он отправился в тайное место, где ждал вексвельтский корабль, и тот открылся ему навстречу. И были там Тинг, Тамба и Воридин. Чарли сказал:

– Заберите меня домой.

В последние секунды перед тем, как совершить скачок через Ход и в последний раз в жизни взглянуть через иллюминатор на сияющий лик Террату, Чарли спросил:

– Почему? Почему? Как так вышло, что люди настолько это ненавидят, что лучше умрут в безумии и мучениях, чем примут? Как так вышло, Воридин?

– Не знаю, – ответил вексвельтец.

Послесловие

И теперь вы знаете, что это за научно-фантастический рассказ – и, возможно, знаете о научно-фантастических рассказах что-то, чего не знали раньше.

Меня всегда завораживали как способность человеческого разума дойти до истины, а потом зайти дальше еще на шаг (воистину главный секрет всего человеческого прогресса), – так и неспособность столь многих людей этому научиться. Пример: «Мы хотим убрать всю грязь из газетных киосков и с полок книжных магазинов». Спросите зачем – и большинство подобных крестоносцев попросту ткнут пальцем на «грязь» и подивятся, о чем тут еще спрашивать. Но кое-кто сделает тот самый еще один шаг:

– Потому что она может попасть в руки молодежи.

Большинство тем и удовлетворится, но вы их спросите: «А если и попадет?» – и еще меньше людей додумается до:

– Потому что для них это вредно.

А вы спросите вновь: «Чем же это вредно?» – и лишь горстка дотянет до:

– Это их возбуждает.

К этому времени все крестоносцы наверняка уже закончатся, но если парочка стойких еще останется, то спросите: «И как возбуждение повредит ребенку?» – и если вы таки подтолкнете их сделать еще шажок, они выйдут с территории эмоциональных убеждений в область научных исследований. И такие исследования есть, и они неизменно показывают, что возбуждение вполне безобидно – и даже есть что-то аномальное в человеке, который не возбуждается или не может возбудиться. Единственный возможный вред причиняет не сама сексуальная реакция, а карательное отношение и внушение чувства вины социальной средой – то есть по большей части их нравоучения.

Поискав какую-нибудь более-менее нетронутую ниву, где бы применить эту пошаговую технику, я наткнулся на эту. Случилось это не меньше двадцати лет назад – вот сколько мне пришлось ждать, чтобы найти желающих на подобную возмутительную вещь. Я, разумеется, крайне признателен. Надеюсь, эта историйка приведет к конструктивным дискуссиям.

Что за мучительные и замысловатые истоки! Думаю, прежде всего меня преследовало отчаянное желание дать лучшее, на что я способен, как можно более подходящее к твоей антологии, – это желание только распалили новости от Миллса, насколько тебя разочаровали ранее присланные тексты; отсюда мое желание наверстать за чужие недоработки. Все это легло поверх сокрушительных личных переживаний – среди них и практически полный нервный срыв 4 сентября, и очень тяжелый (хотя и чрезвычайно успешный) процесс восстановления. Этот рассказ – первый за очень, очень долгое время и потому особенно для меня значимый; надеюсь, как и для тебя.

Так, посмотрим, эта суббота, двенадцатое, – третий день из трех дней и ночей, когда я трудился над рассказом, и наконец я добился, чего хотел. И есть у меня добрые друзья, назовем их Джо и Сельма (и у меня такое чувство – довольно сильное, – что однажды ты с ними познакомишься). И они мне близки, поддерживают меня и любят (и любимы в ответ), и прошли со мной всю черную полосу, и живут они в Кингстоне. Когда настал и прошел полдень (субботы), они приносили кофе и чуть ли не шумно болели за меня, и просили не переживать, что я пропущу последнюю отправку почты в Вудстоке, потому что они дождутся, когда я закончу, и домчат рукопись до центрального почтамта в Кингстоне, где почту забирают даже поздно вечером в субботу. В конце концов Сельме пришлось нас оставить, но Джо остался рядом. Еще до шести часов Сельма позвонила справиться о моих успехах, потому что их уже звали свои дела: Джо нужно было успеть на автобус, чтобы уехать на неделю в Страудсбург. Он попросил Сельму собрать его в дорогу, потому что вернется еще не скоро. Наконец я дописал, он забрал конверты (один – Эшмиду, один – тебе), заскочил в свою машину и был таков. А я уже так перенервничал, что не мог уснуть и почти всю ночь осоловело таращился в стену; когда на следующий день позвонил ты, я уже практически бредил.

И вот наступает – что там, четверг? Я пришел в себя и теперь трясся из-за сомнений, понравился тебе рассказ или нет, и тогда я позвонил, чтобы к своему совершенно неподдельному ужасу услышать о том, что ты его и не получал. На моей стороне события тоже развивались непросто: жена уехала в Мексику, а я остался приручать четырех детей. Так вот, попрощавшись с тобой, я позвонил Эшмиду и узнал, что рукопись не получил и он, и дальше сидел, пытаясь найти альтернативу безумию. Чувствовал себя почти как герой рассказа, когда он рассказывает, что с ним делают «Они». Затем я позвонил Сельме, рассказал все ей – и она ушам своим не поверила. Обещала перезвонить. Позвонила в Страудсбург, спросила Джо, и Джо пришел в не меньший же ужас. Оказывается, в ту субботу он приехал домой так поздно, что успел только второпях переодеться и умчать на автобус. Он думал, что рукопись отправила Сельма, а она думала, что он. Так где же она?

Я сел в машину и поехал к ним, и Сельма пребывала, выразимся фигурально, в Состоянии. Благо, успокаивая ее, я отвлекся от того, чтобы впасть в него самому. Должно быть, нас озарило обоих одновременно, потому что мы едва ли не стукнулись лбами, когда бросились заглянуть в их машину – и пожалуйста, вот и они, чертовы конверты, наспех облепленные красными и белыми наклейками: соскользнули под правое переднее сиденье. Могу даже в точности восстановить их траекторию. Джо – человек крупный и долгоногий, а Сельма – кроха, и в ту субботу, когда он выбежал с ними от меня и бросил на сиденье рядом, они соскользнули назад. А потом, подвезя его к автобусу, Сельма передвинула сиденье вперед – и так они вовсе скрылись из глаз. Короче говоря, я уговорил ее обещать, что она не наложит на себя руки до нашего следующего разговора (может, мы еще сделаем это вместе), и поспешил обратно в Вудсток, где еще успевал до отправки почты.

Все это правда, слишком невероятная для любого художественного вымысла, – и отнюдь не то, о чем ты просил написать. У меня уже вылетело из головы, о чем ты просил, но вроде бы об автобиографии (ах да, припоминаю, как я тебе еще сказал, что у меня сама мысль об автобиографии вызывает амнезию) и о паре слов о создании рассказа. Ну что ж, попробую и то и другое – см. ниже.

Так или иначе, Харлан, понравился тебе рассказ или нет, а я рад, что ты меня попросил, и рад, что я его написал. Теперь у меня во множестве отношений тронулся лед. Я вернулся к своему рассказу для Playboy, наконец-то начну забрасывать их текстами регулярно. Я перечитал эту рукопись дважды и в первый раз решил, что она отвратительна, а во второй – что чудесна. Я впервые поэкспериментировал с такой структурой; обычно у меня один «фокальный» персонаж, который думает, чувствует и вспоминает, – это с ним отождествляется читатель, а все остальные показывают гнев, или говорят в печали, или ничего не помнят, пока не напомнит герой. Но здесь я (более-менее) оставался в разуме второстепенных персонажей и наблюдал за протагонистом их глазами. Да еще этот приемчик с перебивками курсивом, который я отточу, усовершенствую и применю вновь… К чему я все это: это ты вернул мне в руки инструменты – и они легли как влитые. За это спасибо. Даже если тебе не понравится. Тогда верну тебе аванс. Я снова работаю и поэтому могу это обещать.

«Что случилось с Огюстом Кляро?»

Предисловие

Мне нечего сказать о Ларри Эйзенберге. Только что его нужно упечь куда подальше. Мне нечего сказать о вещи, что следует ниже, – только что за ее публикацию нужно упечь куда подальше меня. И если при чтении вас проймет так же, как меня, то нужно упечь и вас, потому что это какая-то бессмысленная ерунда – и мне все равно, что я пытался завернуть текст семнадцать раз, и все равно, что у Ларри Эшмида из Doubleday была та же реакция, но он одобрил покупку, – ведь все знают, что Эшмида надо было упечь уже годы назад!

О себе Эйзенберг говорит следующее: «Я публикуюсь с 1958-го: сначала – юмор, потом – научная фантастика, потом – юмористическая фантастика. Мой рассказ „Кашевая диета доктора Белзова: руководство для полных“ (Dr. Belzov’s Kasha Oil Diet: a guide for the fat) выходил в Harper’s. „Эффект Пирокина“ (The Pirokin Effect, где я доказываю, что на Марсе есть евреи) вошел в десятый ежегодник Джудит Меррил „Лучшая фантастика года“. В июле 1966-го в Англии вышли „Лимерики для туалета“ (Limericks for the Loo) – сборник оригинальных непристойных лимериков (в соавторстве с Джорджем Гордоном). „Игры, в которые не должны играть люди“ (Games People Shouldn’t Play; с тем же соавтором) вышли в Америке в ноябре 1966-го. Чтобы прокормить жену и двоих детей, я занимаюсь исследованиями в биомедицинской электронике».

Так я ему и поверил! А тех, кто спрашивает, как эта дрянь попала в сборник «опасных видений», позвольте заверить: все, кто ее прочитал, верят, что ее нужно признать самой опасной штукой со времен Тифозной Мэри. Вы его пока держите – а я вызову копов.

Что случилось с Огюстом Кляро?

Ларри Эйзенберг

(Кто из нас не гадал о местонахождении судьи Крейтера?[135] В Париже не меньшую шумиху вызвало исчезновение Огюста Кляро.)

Когда меня в скорейшем порядке вызывали в неразбериху кабинета Эмиля Бека, зверского редактора L’Expresse, я печенкой знал, что меня ждет задание неимоверной важности. Когда я вошел, Бек с его зеленоватым козырьком, сдвинутым на лоб, будто клюв, смерил меня взглядом.

Мы посидели, не говоря ни слова, поскольку Бек верит в телепатию. Все, что я уловил немного погодя, – это волны ненависти и приличный счет на расходы, и тут я все разом понял. Речь о l’affaire Clarot[136]. Я вскочил с криком: «Я не подведу тебя, Эмиль!» – и вылетел из кабинета, натыкаясь на стены, ослепленный слезами.

Задание было интригующим, и с трудом верилось, что выпало оно мне. Пятнадцать лет назад весь Париж встал на уши из-за исчезновения Огюста Кляро, нобелевского лауреата по химии. Даже моя матушка – та еще эгоистичная буржуа, украдкой выжимающая на рынке помидоры, чтобы снизить их цену, – заявляла мне, что земля не могла попросту взять да проглотить столь выдающегося ученого.

Повинуясь своей интуиции, я навестил его супругу, мадам Эрнестину Кляро – внушительную женщину с черными усами и выдающимся бюстом. Она приняла меня со всеми приличиями, чаем с ромашкой и портретом супруга с черной креповой лентой. Я пытался ее разговорить, упомянув о слухах, что-де Кляро бежал в Буэнос-Айрес с poulet[137] с Монмартра. Хоть на ее глаза и навернулись слезы от столь вопиющего оскорбления, мадам Эрнестина твердо отстаивала честь мужа. Я покраснел до кончиков волос, принес тысячу извинений и даже предложил биться на дуэли с кем угодно по ее выбору, но она не стала избавлять меня от боли унижения.

Позже, сидя в кафе «Пер-Мер»[138], я обсудил этот вопрос с Марне – человеком обаятельным, беззаботным, но совершенно ненадежным. Он клялся честью, что узнает для меня (за соответствующую цену), где обретается Кляро. Я знал, что он лжет, а он знал, что я знаю, что он лжет, но в садистском порыве я принял предложение. Он спал с лица, залпом осушил свой «Перно» и принялся яростно барабанить пальцами по столу. Теперь он, очевидно, чувствовал себя обязанным отыскать Кляро, но даже не знал, с чего начать.

Я любезно раскланялся с Марне и покинул кафе «Пер-Мер». Тот пребывал в таком смятении, что и не заметил неоплаченный чек, пока я практически не скрылся из виду. А тогда я уже не обращал внимания на его исступленное размахивание руками и завел временное знакомство с очаровательной юной девой из тех, что патрулируют Бульвар Сен-Оноре[139].

Наутро я обнаружил, что она сбежала с моим кошельком, где среди прочего лежало пятьсот новеньких франков и список афродизиаков, выцыганенный у цыгана. Пришлось повоевать с консьержем, который ни на секунду не желал принять мою историю за истину. Когда я описал все произошедшее, он сразу перешел на низкие оскорбления и принялся охаживать меня по шее и рукам бутылкой кьянти, со снятой, hélas[140], соломенной оберткой.

Я сидел на тротуаре в синяках, без гроша в кармане и понятия не имея, как быть. Не мог же я вернуться к Эмилю Беку и рассказать, как меня обвели вокруг пальца. Моя честь не допускала такого унижения. Но вмешалась сама Судьба в обличье потерянной кредитки американского туриста. Спустя часы я уже роскошно пировал, расфуфыренный в эксклюзивной галантерее Маншулетта.

Я упивался тонизирующим и подобным вину сумеречным воздухом Парижа, окидывая взглядом мерцающие ягодицы энергичных женщин, спешащих по зову сердца. И вдруг увидел ражего китайца, согбенного под тяжким грузом белья из химчистки. Он подмигнул и сунул куль мне, опрокинув меня на мостовую. Когда я поднялся, выбираясь из окутывающей ткани, он уже скрылся в близлежащем киоске.

Я уставился на ворох в ужасе от перспективы того, что там найду, но наконец собрался с духом и распустил двойные узлы. Внутри не оказалось ничего, кроме четырех мужских трусов и одиннадцати грязных рубашек с двумя такими воротниками, которые надо подворачивать. Вложенная рукописная записка, полная чуть ли не мучительных молений, просила не пользоваться для трусов крахмалом.

Пока я бился над тайным значением сего события, предо мной явился Марне, как привидение, материализовавшееся из дыма. Он обжег меня глазами, пронизанными чрезвычайно любопытными красными прожилками, поднял белую визитку с тиснением и рухнул ничком, павши жертвой (как я узнал позже) лопнувшего мочевого пузыря, каковое медицинское явление в последний раз наблюдалось больше века назад.

Я помахал тупым белым краем карточки у себя под носом. Тут же повеяло пьянящим и в то же время отвратительным ароматом. На ней значилось имя А. Систолы, дом 23 по рю де Дайе[141]. Упрятав труп под куст шиповника, где его непременно еще до наступления утра разыскали бы не чурающиеся риска псы, я направил стопы в резиденцию мсье Систолы. Как выяснилось, это темное строение из коричневого камня, не более сорока футов в высоту, но все еще в идеальном порядке благодаря заботе постоянного хозяина.

Только я подступил к дверному молотку в виде головы горгульи, как ко мне развернулся маленький пудель, проходивший по тротуару, и зарычал в самой что ни на есть недружелюбной манере. Я всегда гордился своим необычайным взаимопониманием с пуделями и был застигнут врасплох этакой скверностью невротичного созданьица. Я стукнул молотком раз, другой – мягко, но все-таки твердо, а то поводок пуделя выглядел протертым и того гляди не выдержал бы его настойчивых рывков.

В окошке за отодвинувшейся панелью из красного дерева предстало багровое лицо – хорошо откормленное и хорошо ухоженное. Большой глаз подмигнул мне, затем дверь распахнулась и меня любезно пригласили внутрь, затянув крепкой хваткой за локоть. Уже скоро, за горящей анисовкой, Кляро – а это, конечно же, был он – рассказал мне все.

– Вы же видели мою жену? – спросил он, дружески кивая.

– Определенно, – ответил я извиняющимся тоном.

– Тогда вы понимаете, почему я покинул родное гнездо, – продолжил Кляро. – Но на что мне было жить? Переехать в аптеку – это не залечь на дно. Я решил обратить свои усилия к занятию и творческому, и одновременно прибыльному, но при этом не требующему вложения большей суммы франков.

– И, разумеется, преуспели! – воскликнул я, не в силах сдержаться.

– Еще как, – отозвался Кляро. Он встал и потянулся во всю свою немалую ширь, будто чудовищный кот. – Идемте, и вы сами все увидите, – позвал он, не скрывая гордости.

Я следовал за его хромой походкой комната за комнатой, глядя на обстановку в стиле китайского модерна и скромно пряча глаза при виде самых избыточных образчиков. В подвале обнаружилась самая неопрятная из лабораторий – с битыми пробирками, лежащей набоку бунзеновской горелкой и ступкой застывших химических веществ с торчащим пестиком.

– В сем священном чертоге я и открыл аромат, оскорбляющий чутье всех собачьих, – заявил Кляро. – Одно дуновение – и самая смирная из комнатных собачонок станет зверским чудищем, готовым на все, лишь бы порвать меня в клочья.

– И какой только может быть толк от такого аромата? – воскликнул я.

Кляро с мудрым видом приложил палец к носу.

– Меня то и дело кусают, – ответил он с кривой усмешкой.

– Кусают? Боже милостивый!

– Вы забываете о законах, мой дорогой друг. Я, разумеется, рассудителен и допускаю к своей благоухающей ноге лишь самых крохотных зверей. Хотя некоторые крохи кусают как сам дьявол.

Он наклонился и задумчиво помассировал берцовую кость.

– Но вот хозяева… – продолжил он. – При угрозе иска они готовы на щедрое возмещение. По крайней мере большинство. Как видите, на эти деньги я живу на широкую ногу.

– Значит, аромат вашей визитки?..

– Конечно же, aromatique Clarot.

– Вы не будете возражать, если все это появится в L’Expresse? – спросил я, поскольку каждый хороший репортер, достойный своего имени, не выдает свои источники.

– Возражать? – легкомысленно спросил Кляро. – А отчего мне возражать? Пока мы тут беседовали, я щедро спрыснул вашу штанину своим парфюмом. Стоит нажать бордовую кнопку на стене, как выскочат мои гончие-гипертоники – и полетят клочки по закоулочкам.

И вот это было большой оплошностью Кляро. От хорошей жизни он растерял форму, и после недолгой борьбы и возни мне удалось избавить его от штанов и натянуть на его голые ноги мои. Затем я сам нажал на бордовую кнопку и ушел из комнаты, не обращая внимания на крики Кляро о пощаде.

Когда я покидал особняк, меня оглушила по темечку близорукая кокотка, которую предал Кляро и которая приняла меня за него из-за светло-коричневых брюк. Удар отправил меня на проезжую часть, где я с трудом увернулся от голубого «функе» – британской спортивной машины.

Больше трех месяцев я провалялся с амнезией в бесплатном отделении L’Hopital des Trois Balles[142]. Восстановив память, я поплелся в редакцию L’Expresse и узнал, что Эмиля Бека задушил ражий китаец, который неправильно истолковал его телепатическое молчание в ответ на просьбу оплатить просроченный чек в химчистке.

Новый редактор, угрюмый бретонец, выслушал мое сбивчивое объяснение с неугасимым вниманием. А когда я договорил, сопроводил меня к порогу и наподдал железным мыском туфли под зад, чем помог мне удалиться на удивительной скорости.

Мне ничего не оставалось, кроме как вновь обратиться к мадам Кляро. После короткого, но страстного периода ухаживаний она перебралась в мои апартаменты над «Таверной четырех грифонов». Она уже не пьет ромашковый чай, и я с немалой ностальгией вспоминаю тот день, когда она встретила меня в холодной трезвости. Но уж хоть это я могу потерпеть ради Кляро.

Послесловие

Вполне возможно, что «Огюст Кляро» без моего ведома пронизан неуместным символизмом. Может, я просто не могу выдержать нашу эскалацию «братства» во Вьетнаме, «равное, но раздельное» отношение к цветным и неприкрытые клише, звучащие в высоких и низких местах. «Огюст Кляро» – веселый катарсис для меня и, надеюсь, читателя.

«Эрзац»

Предисловие

Соавторство, акт совместной работы (а у писателей это практически полная противоположность совместному акту любовников) удовлетворителен только после завершения, никогда – в процессе. За мои одиннадцать лет профессионального писательства я имел раздражение и удовольствие работать в соавторстве где-то с половиной десятка писателей. (Любовником я ни с кем не был.) С Аврамом Дэвидсоном я написал ринг-ларднеровскую[143] безделицу, настолько начиненную внутренними шутками и литературными отсылками, что потом мне, чтобы его продать, еще пришлось делать статью-объяснение на 10 тысяч слов – и это к тексту на 7 тысяч. Неудивительно, что повесть называлась «Вверх по Кристофер к безумию», а статья – «Скерцо для шизиков». С Гекльберри Баркиным[144] я написал рассказ в Playboy о юмористическом соблазне (что я лично считаю оксюмороном) под названием «Готов за пенни?» (Would You Do It for A Penny?), а с Робертом Силвербергом – криминальный рассказ «Стопроцентная отдача» (Ship-Shape Pay-Off). Один раз я даже писал с Будрисом.

Но обычно соавторство – дело унылое, полное таких ловушек, как творческие разногласия, разница в стилистике, разрастающаяся лень, многословие, путаница и просто плохой текст. Как это получалось у Пратта и Де Кампа или Нордхофа и Холла[145], мне понять не дано. И все-таки с двумя писателями я сработался, а итоговое целое получилось лучше, чем у нас могло бы получиться по отдельности. Первый – это Джо Л. Хенсли, присутствующий в этой книге и о ком говорить можно долго, но все-таки в другом месте. Второй – Генри Слизар, о ком мы будем долго говорить здесь. И я рад возможности о нем поговорить, потому что мне уже годами есть что о нем сказать, а раз накипевшее уже граничит с любовными стихами, это, очевидно, не то, что можно сказать мужчине в лицо.

(Идею хороших отношений между мужчинами сделали настолько немужественной, что теперь демонстрацию любой радости от присутствия, дружбы или понимания другого мужчины всякое быдло принимает за явный признак педерастии. Не хочу удостаивать их ответом и все же прямо скажу, что не поддерживаю ехидную теорию, будто между Бэтменом и Робином есть что-то, кроме отношений старшего и младшего брата. Просто у некоторых только одно на уме.)

По-моему, важный элемент любой успешной коллаборации – дружба. Дружба, основанная на уважении, восхищении и доверии к ремеслу и чувствам морали и справедливости второго. Чтобы принять чужое мнение о виде и направлении истории, для начала нужно уважать и любить то, что второй делает сам по себе. Он должен проявить себя. И тогда уже подсознательно проще довериться чужому чутью о том, что рассказ говорит в целом, в плане этики и морали. Только тогда просто позволить ваять несформировавшееся творение чужим рукам. И наконец, из дружбы следует, что оба знают: второй хочет получить единое целое, произведение двух умов и разных талантов, а не один рассказ, выкраденный из запасов мелочей второго. Да, по-моему, для успешной коллаборации дружба обязательна. Мы с Генри Слизаром дружим больше десяти лет.

Познакомился я с Генри после своей лекции в Нью-Йоркском университете в 1956 году. Сама мысль, чтобы я после всего года профессиональной работы учил, как работать в коммерческой области, потрясала своей дерзостью. Но, судя по всему (о чем мне не раз повторял Генри), до того момента их творческой мастерской скармливали стандартный литературный навоз в больших объемах, много теории из никчемных учебников, но не давали практические советы о том, как, собственно, продавать написанное. Я все-таки был продающимся писателем – пусть и недолго – и считал себя вправе всего лишь рассказать, где платят больше и как не дать себя обмануть, а не как перенять эстафетную палочку у Чехова.

(Примечание: как демонстрирует избыток писателей в одном только этом сборнике, запоминающимися писателями рождаются, а не становятся. Я верю в это твердо. Нет, можно, конечно, научиться компетентно владеть английским языком и даже можно выдумывать сюжеты почище компьютера. Но это что-то другое – в этом и есть разница между автором и писателем. Имена первых печатают на обложках, а вторые – пишут. Из всех известных мне писательских курсов – а я на них бывал и учеником, и приглашенным лектором, и заинтересованным вольнослушателем, – я встречал только одни, где знали свое дело. Это серия уроков Роберта Кирша в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Он в первые же десять минут сказал прямо: если студенты не умеют писать уже сейчас, лучше им пойти на другой предмет, потому что он готов и способен преподавать поверхностные частности, но творческая искра должна быть уже сразу – иначе все кончится простой мастурбацией. Писателями рождаются, а не становятся, какую бы там лапшу ни вешали платные агентства несчастным одураченным жертвам.)

После курсов мы с Генри пересекались не раз. Он тогда был творческим директором рекламного агентства Роберта У. Орра. (Это Генри создал ту рекламу леденцов «Лайф Сейвер», где была просто страница с выложенными в ряд конфетами и надписью: «Не облизывайте страницу». Реклама получила премию, как и сам Генри.) Но, не считая пластинок Бикса Байдербека[146], главным образом Генри привлекала литература. Ни разу еще не встречал человека, который настолько хотел писать и с самого начала обладал явным и талантливым стилем. В первый же год творческого пути он публиковался в Ellery Queen’s Mystery Magazine, Playboy и еще десятке лучших изданий. Мы встречались по вечерам – либо в моей маленькой квартирке на Западной 82-й, у Амстердам, либо в его роскошной резиденции, выходящей на Вест-Энд-авеню, – и уже после нескольких часов бесед с женами (я в тот момент был женат на Катастрофе № 1) пропадали в кабинете Генри и писали рассказ. За один вечер. Обычно – фантастику или детектив: «Целующие мертвые» (The Kissing Dead), «Слезодавилка» (Sob Story), «Бешеный пес» (Mad Dog), RFD № 2, «Человек с зеленым носом» (The Man with the Green Nose). Работали мы хорошо, хоть и не совсем рационально. Иногда я начинал с названия и первого абзаца, писал что-нибудь настолько нестандартное и необычное, что дальше вести рассказ некуда. Или начинал Генри, писал тысячу слов и закручивал сюжет, обрывая на полуслове. Изредка мы все продумывали заранее. Но какую бы форму или направление мы ни выбрали, соавторство всегда давало читаемую вещь. Мы продали все, что написали вместе. Это было и развлечение, и фокус, и хобби, которое окупалось удовольствием и деньгами на сигареты.

Генри Слизар родился в 1927 году в Бруклине. Он воплощение аристократизма, такта и чести в области, где эти качества встречаются редко: он – рекламщик. Был вице-президентом и творческим директором трех лучших нью-йоркских агентств, а теперь он президент и творческий директор своего, «Слизар и Канзер Инк.», основано в 1965-м. Как писатель он опубликовал свыше 600 рассказов, романов и так далее в таких изданиях, как Playboy, Cosmopolitan, Diners Club Magazine, всех мужских журналах, детективных, большинстве фантастических. Он пятьдесят пять раз попадал в антологии, написал три романа, включая «Саван из серой фланели» (The Gray Flannel Shroud), за который в 1959 году получил премию «Эдгар» от Писателей детективов Америки за лучший дебютный роман. У него выходили два сборника рассказов, оба – с предисловием Альфреда Хичкока, который высоко ценит нашего Генри, написавшего свыше шестидесяти телесценариев, причем многие из них – для получасовых и часовых сериалов Хичкока. Еще Генри писал для «Сансет-Стрип, 77», «Агенты А. Н.К.Л.», «Беги как можешь» и полдесятка престижных пилотов. Написал для Warner Bros. сценарии четырех полнометражных фильмов.

Генри женат на одной из самой очаровательных женщин, что только выходили замуж за писателей (на «О.» из его псевдонима «О. Х. Лесли»), и у него есть одна дочь (та самая Лесли из псевдонима). Они живут все вместе в Нью-Йорке, что довольно замечательно.

Рассказ Генри Слизара в этой антологии всего на 1100 слов. Как я теперь замечаю, с половину данного предисловия. Об этом удивительном факте можно сказать две вещи. Во-первых, мое восхищение Слизаром и наша дружба не знают границ – даже словесных. Второе важнее. Генри Слизар – мастер короткого рассказа. Он может прикончить фразой. Он за 1100 слов успевает сделать то, что писатель похуже будет развозить на 10 тысяч. Если сейчас в Америке кто-то и пишет короткие рассказы лучше, я таких вспомнить не могу – а память у меня чертовская.

Эрзац

Генри Слизар

На восьмой год конфликта существовало тысяча шестьсот Станций Мира – вклад немногих оставшихся обитателей Американского континента; тысяча шестьсот противоатомных убежищ, где кочевой воин мог найти кров, питание и питье. И все же за пять жутких месяцев блужданий по пустошам Юты, Колорадо и Нью-Мексико сержант Тод Хэлстед оставил все надежды найти хотя бы одно. Он казался идеальной боевой машиной в своей освинцованной алюминиевой броне, но вот плоть внутри поблескивающего корпуса была слаба, и немыта, и уже устала от одинокого, монотонного труда – искать друга, чтобы объединиться, или врага, чтобы убить.

Тод был ракетоносцем третьего класса: это звание означало, что его долг – быть живой пусковой площадкой для четырех ракет с водородными боеголовками на спине, чьи фитили должен зажигать ракетоносец второго класса после приказа и отсчета ракетоносца первого класса. Тод потерял две трети своего отряда уже несколько месяцев назад; один начал хихикать и воткнул штык себе в горло; другого застрелила шестидесятилетняя фермерша, сопротивляясь его отчаянным романтическим авансам.

И вот однажды утром, убедившись, что вспышка света на востоке – это солнце, а не вражеский атомный взрыв, он плелся по пыльной дороге и увидел за маревом от жары квадратное белое здание среди голых серых деревьев. Он повернул на заплетающихся ногах и скоро понял, что это все-таки не мираж рукотворной пустыни, а Станция Мира. В ее дверях манил и улыбался беловласый человек с лицом Санта-Клауса, который помог ему войти.

– Слава богу, – сказал Тод, падая на стул. – Слава богу. Я уже практически сдался…

Веселый старик хлопнул в ладоши, тут же вбежали двое мальчиков с волосами как орлиные гнезда. Засуетились вокруг, словно работники заправки, снимая с него шлем, сапоги, открепляя оружие. Они обмахивали его, разминали запястья, наложили прохладную мазь на лоб; спустя несколько минут его глаза закрылись, и на грани сна он чувствовал на щеке ласковую руку, а очнулся уже без отросшей за месяцы бороды.

– Ну вот, – сказал старший по станции, довольно потирая руки. – Что, уже лучше, солдат?

– Намного, – сказал Тод, оглядывая скудно обставленную, но все же уютную комнату. – Как тут у вас война, гражданский?

– Тяжело, – ответил старик уже не так весело. – Но мы стараемся, помогаем бойцам чем можем. Ты расслабься, солдат, скоро принесут поесть и попить. Ничего особенного – сейчас у нас запас эрзац-продовольствия низкий. Но мы берегли новую химическую ветчину, можем поделиться. Кажется, она из древесной коры, но на вкус терпимо.

– А сигареты есть? – спросил Тод. Ему протянули коричневый цилиндр.

– Боюсь, тоже эрзац: обработанные опилки. Зато горит.

Тод закурил. Едкий дым обжег горло и легкие; он закашлялся и потушил сигарету.

– Уж простите, – с грустью сказал старший. – Лучше у нас ничего нет. Все, все теперь эрзац: сигареты, еда, питье… на войне никому не легко.

Тод вздохнул и откинулся на спинку. Когда в дверь вошла женщина с подносом, он выпрямился и первым делом его глаза уставились на еду. Он даже не заметил, как она красива, как ее рваное, чуть ли не прозрачное платье облегает округлые груди и бедра. Когда она наклонилась, протягивая дымящуюся миску со странно пахнущим бульоном, ее светлые пряди пролились водопадом и задели его щеку. Он поднял глаза, поймал ее взгляд; она скромно его опустила.

– После этого вам станет лучше, – сказала она хриплым голосом, и ее движения чуть притупили его аппетит, разжигая совсем другой голод. Прошло четыре года с тех пор, как он видел такую женщину. Их война отняла первыми, бомбами и радиоактивной пылью, – всех девушек, что остались, когда мужчины спаслись в сравнительной безопасности сражений. Он попробовал бульон и скривился, но съел все до капли. Говядина на основе древесины была жесткой и жевалась с трудом, но все лучше консервов, к которым он уже привык. Хлеб на вкус отдавал водорослями, но его он мазал маслянистым зловонным маргарином и жевал большими кусками.

– Я устал, – произнес он наконец. – Я бы поспал.

– Да, разумеется, – ответил старший по станции. – Сюда, солдат, сюда.

Он последовал в комнатушку без окон, где из всей мебели была только ржавая металлическая койка. Сержант устало упал поперек брезентового матраса, старший тихо прикрыл за собой дверь. Но Тод знал, что не уснет, несмотря на сытый желудок. Разум слишком переполнялся, кровь бежала по венам слишком быстро, тело слишком изнывало по женщине.

Затем дверь открылась и вошла она.

Она ничего не сказала. Подошла к койке и села рядом. Наклонилась и поцеловала его в губы.

– Меня зовут Элеанора, – шепнула она, и он грубо ее схватил. – Нет, подожди, – сказала она, игриво отбиваясь от его объятий. Встала и отошла в угол комнаты.

Он наблюдал, как она выскальзывает из одежды. Когда она стянула платье через голову, светлые волосы соскользнули, кудри перекосило на лбу. Она хихикнула и поправила парик. Потом потянулась за спину и расстегнула лифчик; тот упал на пол, обнажая плоскую волосатую грудь. Она уже собиралась раздеться до конца, когда сержант закричал и бросился к двери; она поймала его за руку и шептала слова любви и мольбы. Он со всей силы ударил существо, и оно упало на пол, заливаясь горькими слезами, и юбка высоко задралась на мускулистых волосатых ногах. Сержант не задерживался, чтобы забрать броню или оружие; отправился из Станции Мира в задымленную пустошь, где невооруженных и отчаявшихся ждала смерть.

Послесловие

«Эрзац» – непринятый рассказ. Редактор его вернул и сказал просто: «Не любим про войны будущего». И он такой не один. Ряд редакторов считает, будто войны будущего – это на самом деле не «опасное видение», предпочитают авторов, которые держатся от этой темы подальше. Атомные конфликты «банальны». Послеатомные бедствия – «клише». Армагеддон «затаскан». Бытует мнение – как минимум в мире литературы, – будто наш атомный припадок уже исцелен и читатели обойдутся без напоминаний о разрушениях и радиации. Но игровое поле фантастического жанра – это будущее, а будущее экстраполируется из ингредиентов настоящего. И если вам не кажется, что ингредиенты конца света еще с нами, то вашему радио не хватает лампочек, вам пора сменить рецепт вашего врача, у вас забиты уши. Лично я надеюсь, что наши авторы, особенно фантасты с особыми привилегиями и талантом, продолжат бомбить мир новыми словами на ту же тему, постоянно пугать нас тем, что может случиться, постоянно беспокоиться о профилактике и лечении. На мой взгляд, самое опасное видение – то, которое видишь в розовых очках, и я благодарен, что у редактора этого сборника в очках прозрачные стекла.

«Спеши, спеши, – говорила птица»

Предисловие

Знать Соню Дорман – значит ее любить, если простите меня за сентиментальность. А еще это может рассердить ее мужа, Джерри, человека с очень мощными мускулами, с кем Соня Дорман разводит и возит на выставки акит (это такая японская порода собак, как пони в собачьем мире – выглядят так, будто готовы порвать вам яремную вену, но хотят в основном только обслюнявить в бестолковом дружелюбии) на ферме «Парнассус-Кеннелс» в Стоуни-Пойнте, штат Нью-Йорк, и все это уже наверняка складывается в самую сложную словесную конструкцию с тех пор, как Виктор Гюго написал предложение на двадцать две страницы в этом самом своем «Горбуне из Норт-Дама», формой которой теперь и стало мое вступление.

На просьбу о всяких автобиографических вкусностях Соня пишет: «Моя автобиография такая неправдоподобная, что я и не знаю, что вам сказать. У меня нет классического образования. Училась в частных (прогрессивных) школах Новой Англии и в результате очень мало знаю, зато под завязку набита культурой. Росла с лошадьми, но сейчас их себе позволить не могу, поэтому развожу и вожу на выставки акит – чутких собак для чувствительных людей – между написанием стихов и рассказов. За свою жизнь работала поварихой, секретаршей, инструктором по верховой езде, танцовщицей фламенко и была замужем. Люблю спекулятивную литературу, потому что верю, что наука и искусство должны любить друг друга, а не враждовать или конкурировать».

Ничего из этого, конечно, не подготовит вас к подлинному ужасу и животрепещущей важности рассказа, который любезно написала милая Соня. Рассказа, который можно разве что сравнить – и то отдаленно – лишь с творчеством покойной Ширли Джексон. А еще ничего из этого не говорит о значительной репутации, что Соня получила за последние годы, публикуясь в таких разнообразных журналах, как Cavalier, Galaxy, Redbook, The Saturday Evening Whateveritis, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, и превосходной антологии оригинальных рассказов Деймона Найта – Orbit 1.

Можно читать то, что писали Ли Брэккетт, или Вин Пакер, или К. Л. Мур, и думать: господи, какие же это мускулистые тексты, – а потом узнаешь, что все это женщины, и говоришь: боже ж ты мой, они пишут, как мужчины, – с силой. Или можно прочитать Зенну Хендерсон и подумать: господи, пишет прямо как женщина, сплошь в пастельных тонах. Или прочитать Айн Рэнд и подумать просто: Иисусе!

Но это уже другая критическая статья.

Зато когда читаешь Соню Дорман, не видишь мускулистость мужского текста. Читаешь и понимаешь, что это написано женщиной, и при этом нет никакого притворства. Нет попыток подражать отдельным силам мужской литературы. Чисто женские мышление и подход – но такие сильные. Особая сила натяжения. Вот что такое текст, написанный талантливой женщиной. Это текст, который может написать только женщина. У Кэрол Эмшвиллер – тоже где-то в этом сборнике – есть подобная сила, но в самом идеальном виде она реализована у С. Дорман. Это умение смотреть на действительность с тем бесстрашием, с каким на нее смотрят женщины, когда больше не стесняются себя или зрителей. И я заявляю, что это захватывает дух еще сильнее – из-за неприкрытой правды, которую можно увидеть.

Это запоминающийся рассказ, и он демонстрирует лишь одну из граней таланта, что пишет под простым псевдонимом С. Дорман. Под псевдонимом, за которым стоит следить в будущем.

Спеши, спеши, – говорила птица

Соня Дорман

Спеши, спеши, – говорила птица, – ведь людям

Труднее всего, когда жизнь реальна.

Т. С. Элиот[147]

Поймав свой вопль грязными зубами, она бежала, не слушая голоса, зовущие из каждой щелочки и поблескивающего фасада. Лица в разбитых окнах слились в коллаж ухмылок, а она все бежала, все сжимала вопль в зубах, твердо решив его не выпускать. Ноги ныли от ударов по бетонным шоссе, скакали через трещины и провалы некогда самой оживленной дороги в стране.

– О нет, нет, – всхлипывала она на бегу.

Вьюн хватал за ноги, и она исступленно рвала его пальцами и бежала дальше.

На обочине возникали пути выбора: входы в норы, подземные лачуги. Что-то спланировало с неба и приземлилось рядом, маня к себе, но она стиснула зубы на вырывающемся вопле и смотрела только прямо перед собой, на растресканный асфальт с полосами зарослей по обочинам. Она держалась очевидного пути из страха безнадежно потеряться.

– Сюда, цып-цып, сюда, – окликнула старуха, маня, ухмыляясь, предлагая укрытие – может, за счет ее шкуры, ведь она еще молода и сочна.

– Нет-нет-нет, – вырывалось у нее на бегу. Ведь ей всего тридцать, она уникальна, и быть съеденной – это ничего, ведь люди должны жить дальше, но умереть – это ужасно. Она просто-напросто не хотела умирать. Ни сейчас, когда бежала, спасая свою жизнь, ни потом, когда бы ни пробил ее неизбежный час, но пока что ее волновало «сейчас», а уж «потом» как-нибудь о себе позаботится. Хотя ее уже затрясло от страха за «потом», будто одного «сейчас» мало.

Помни, уговаривала она себя между глотками воздуха, перепрыгивая через расщелину там, где идущая на юг полоса откололась от всего шоссе. Помни, приказывала она себе, задыхаясь, но не в силах обуздать свой разум, мчавший быстрее уставших ног.

Мне всего тридцать, я уникальна, и во всем этом мире, во всей вселенной нет никого, кто был бы мной, с моими воспоминаниями:

СНИМОК 1

Шел снег. Она стояла в перекошенном дверном проеме, в шерстяных чулках против зимней погоды, и ждала Марна. Они собирались подстрелить кого-нибудь на ужин. Все вокруг она видела в негативе, как диктовал лунный свет: белые деревья, темные провалы между сугробами. Перо рядом с ней словно дышало.

– Эй, пошли, – сказал Марн, взяв ее за плечо, и они поплыли, словно две темные снежинки, через припорошенную траву к опушке. – Закоптим, – уверенно сказал Марн, и у нее пошла слюна. В коптильне было жарко и темно – утроба, рождающая все самое лучшее. Ей несказанно повезло быть женщиной старосты. Ее детям не так холодно и голодно. И все-таки, слыша плач других детей, она чувствовала что-то липкое внутри. Марн говорил, она просто еще молодая.

Ее меха – в полоску, как у тигра. Дочь старосты и жена старосты. Высокая, грамотная, исключительная и скоро, на спящих мягких шкурах, будет гореть, как мясо, в огне Марна.

– Сюда, сюда, отдохни малость, – окликнула ее девчушка, но она только побежала быстрее, потому что зубы девчушки блестели, как кинжалы. Она всхлипывала (только про себя, приберегая дыхание для бега): «Нет, я не могу умереть, я не готова. О нет, нет», – и то же самое она повторяла в ту зиму, когда:

СНИМОК 2

Сады не плодоносили, олени отощали от голода. Высоко в горы ушло все живое – все, кроме зверей, убитых у открытой воды. К солнцестоянию открытой воды уже не осталось. Уснула на дне озера рыба. Не поднималась к холодным голубым прорубям корюшка. Шкуры на ногах скрипели и шли трещинами, перестала дышать труба коптильни, загасли почти все огни.

В том голоде и родилось ее третье дитя, с кривой ногой. Подняв его, Марн сказал: «Не годится» – и свернул ему шею.

– О нет! – воскликнула она, сжимая свой распухший живот обеими руками и чувствуя, как бежит по бедрам кровь. – Нет, нет! – кричала она старосте, своему мужчине: девять месяцев в жаркой тьме, в ожидании – и только ради этого? Всех нас ждет только это?

Марн передал мертвого младенца старухе, которая унесла его в коптильню. А она лежала в крови и слезах, плакала по шкворчащему жиру младенца. Потом глаза высохли – и ее, и младенца, в дыму, – и она почувствовала, что это больше, чем можно просить от женщины.

Когда растресканный бетон перед ней раздвоился – одна полоса шла на юг, другая – на запад, – она замерла, чтобы понять, насколько оторвалась, но тут на развилке показались двое юнцов с ножами.

Больше всего на свете хотелось остановиться и передохнуть. Особого выбора ей не давалось: либо бежать и бежать, либо остановиться и быть убитой. Она не могла взвесить одно против другого, хоть и знала, что на самом деле никакой это не выбор.

– Отдышись, – лыбились ей подростки, и она, не задумываясь, выбрала дорогу на запад. Один бросил наудачу нож ей вслед, порезав плечо. Не обращая внимания на струящуюся бледную кровь, она продолжала бег. «Я не могу умереть сейчас, –    думала она. –    Я не умру никогда. Я единственное „я“ в этом мире». Она знала, что ее слишком много, чтобы так просто потерять, слишком много того, чем не может быть никто другой, и все это драгоценно, незаменимо. Почему они не понимают, как важно для нее выжить? В ней был:

СНИМОК 3

После тяжелой зимы железный мир раскололся и зацвели цветы. Это было так удивительно. Она миновала то место, где захоронена последняя кость Марна (только в случае старосты череп хоронили невредимым, с челюстью на месте, словно он еще говорит со своими людьми), и спустилась к берегу, где купались дети. Этой весной ее Нили вырос. Возмужал, несмотря на зимний голод. Его хотя бы помогал кормить Папакаша, он и подарил ему эту весеннюю силу.

– Ах, весна, – произнес расслабленный голос. Это был Тичи, под ивой. Он мог бы стать следующим старостой, если бы не был слишком для этого ленив, и, скорее всего, обречен на коптильню, если ничего не сделает. И все же кое-кто из поселения по себе узнал, что он быстрее и энергичнее, чем казалось, – да и сам Марн погиб под его молотком.

– О да, и впрямь весна, – сказала она, направляясь к нему очень медленно, очень осторожно. Если он так легко расправился с ее мужчиной и теперь прохлаждается здесь, наблюдая за ее сыном, чего еще от него ожидать?

Тичи протянул ей ладонь, и она сама удивилась, что приняла ее, ощутив ее тепло. Затем последовал еще один сюрприз – он быстро и ловко потянул на себя, и она простерлась на нем.

– О нет, – сказала она, уткнувшись в его щетину. – Нет, Тичи, – потому что он уже впился зубами, и она не знала, плененная его руками и ногами, хочет ли он ее любить, сожрать или и то и другое и почему.

– Еще как да, – ответил он. – Почему нет?

Он вел себя разумно. Отдал ей лучшее одеяло в своей деревянной хижине, а когда она не нашла приправ для рагу в котле, все равно съел все до крошки и даже ее не побил.

Отчаянно сдерживая зубами вопль – эту сирену, что призовет к ней всех, – она все бежала и бежала, и дыхание обжигало ее охрипшее горло.

Она вернется к Тичи. Она не умрет. Почему она обязательно должна умереть, кто это сказал? Нили взял себе женой дочь Ганчо – темноволосую девушку с низким лбом и удивительным чувством справедливости. Неплохо, думала она. Очень даже хорошо для Нили. Нужно вернуться раньше, чем та родит. Кто ей еще поможет? Ей нельзя рожать первенца одной, а помочь могу только я. Я нужна – правда, серьезно, я очень нужна. А иначе она останется одна, потому что:

СНИМОК 4

К осени, когда даже самые теплые дожди не подарили ни листика жидкой спаржи, на северном склоне погибшего сада подрались Нили и Тичи. Тичи ударил Нили молотком, сбил с ног и чуть не прикончил. Но Нили снова вскочил на ноги, оскалив свои пять зубов и темные десны. Глядя с крыши хижины, она увидела, как Нили выпрямляется во весь рост и раскраивает череп Тичи.

– Это мой сын! – кричала она во все горло.

Тогда-то Нили и привел домой темноволосую девушку, которая фыркала, когда он занимался с ней любовью, и никогда не уставала, и всегда подметала полы. Жить со второй женщиной в хижине оказалось хорошо – особенно с такой, которая кое-что знает о справедливости и традициях. Все-таки она дочь старосты, ее не заменить.

– Попалась! – закричала женщина и чуть не придавила ее, но она увильнула прочь по тротуару. Пнула женщину в живот и услышала позади болезненный стон.

– Не попалась, – выдохнула она, но не стонущей женщине, а всем им, всему миру. С чего она решила, что вернется к Тичи – мертвому, с раскроенным черепом? Ее встретят внуки. Они хорошие дети, стройные и суровые, копии Нили. Они ей будут рады – той, кто их баюкала, баловала лакомствами, мешала котел для темноволосой девушки, когда та уходила с Нили на охоту. Если когда-нибудь вернутся олени, она еще приготовит им жаркое. Все лето стояла такая тяжелая засуха, что вернулись змеи. Сначала медянки, с их чесночным запахом в брачный сезон, – будто бурые черви на камнях старого мира. Потом – гремучки с их истерическим предупреждением, что всегда звучит слишком поздно. Отравленное мясо было хуже отсутствия мяса. К тому же укушенного человека приходится расчленять раньше, чем распространится яд.

Теперь, когда она бежала, в разуме отдавались эхом знакомые ориентиры, принося радость. Ведь здесь она охотилась, с Марном, а потом с Тичи. Она не умрет, не в этот раз, не сейчас, она без сомнений будет жить, ведь она – это она, уникальная, живая, великолепная.

– Попалась! – закричал кто-то над ухом, и она почувствовала удар, сокрушающий, и упала оглушенной на обочине, чувствуя, что мышцы все еще бегут. В мыслях замелькали снимки: времена года, знакомые люди, сыновья, дочери, прежде всего сама она – единственная, единственное «я» во всем подзвездном мире.

– Нет, нет, – стонала она, когда мужчина поднял над ее лбом топор.

– О да, да, – ответил он, ухмыляясь от удовольствия. Позади него появились остальные охотники. Нили с темноволосой девушкой – и двое стройных детей.

– Нили! – закричала она. – Спаси меня! Я же твоя мать!

Нили тоже ухмыльнулся и ответил:

– Мы все хотим есть.

Топор обрушился, раскалывая ее картины вдребезги, и они опали снежинками на землю, где поднялась и начала медленно оседать пыль. Дети ссорились из-за костей больших пальцев.

Послесловие

Может, я написала этот рассказ потому, что иногда мир кажется именно таким, а может, я надеюсь, что, когда вырастет поколение моей дочери, никому не захочется и не понадобится спасать свою жизнь, а может, потому, что Джереми Тейлор[148] в семнадцатом веке сказал: «…Когда вопрошают, хороший ли этакой человек или нет, ответ не в том, во что он верит, или на что надеется, или что любит». Аминь.

«Как вывести счастливых людей»

Предисловие

Это второй рассказ из двух, что я купил для сборника у писателей, которых я не знал. Оба прислал Роберт Миллс, мой агент. В сопровождавшей записке к этому говорилось просто: «Тебе понравится, как он мыслит». Это у нас в ремесле называется «недооценка». В молодости, когда я работал в книжном на Таймс-сквер, где придумали «жесткую продажу» (или как минимум усовершенствовали), я с помощью «недооценки» – или, как это еще называется, «лапши» – продавал всего две книги. Первая – «Алкоголичка» (The Alcoholic Woman). Это был сборник медицинских случаев для студентов, о психиатрических аберрациях, сопровождающих женский алкоголизм. Но был там один пассаж – на странице 73, если уже не путаю, – чрезвычайно знойный. Что-то о лесбиянках, и в красках изложено самой пьющей женщиной. Когда к нам заходил кто-нибудь из коммивояжеров – таких, с потными ладонями, из города Картофельного Пюре, штат Вайоминг – в поисках «интересного чтения» (потому что не смог подцепить в баре девицу на вечер), мы сопровождали его в дальний конец магазина и показывали эту самую книгу. Раскрывалась она неизменно на странице 73. «Пожалуйста, извольте видеть сами», – говорили мы, но тыкали под нос только тот самый абзац. У него аж слезы наворачивались. Глаза становились как парочка вареных яиц. Такие всегда покупали. Мы обирали их на четырнадцать баксов. (Кажется, сейчас эта книга есть в мягкой обложке, за полбакса, но то были времена до «Фанни Хилл»[149].) И на странице 73 был единственный «интересный» момент во всей книге. Все остальное – сплошь джунгли электрошоковой терапии и промываний желудка. Но «лапша» работала безотказно.

Другой товар – двенадцатидюймовый итальянский стилет в футляре. Когда клиент просил какой-нибудь нож, я открывал футляр и извлекал эту шикарную сталь. Показывал, что она закрыта и что на ней нет кнопки. Потом осторожно выбрасывал руку вперед и вниз – и лезвие раскрывалось, дрожа. Причем обычно в двух дюймах от узла галстука покупателя. Глаза лезли на лоб. Вареные яйца. И так далее. Семь баксов. Безотказно.

«Лапшу» с уверенностью применяют, только когда точно знаешь, что у тебя на руках победитель – то, что человека не отпустит. Боб Миллс правильно применил «лапшу» на мне. Он знал, что у него победитель. «Как вывести счастливых людей» Джона Т. Слейдека – аццкий рассказ.

Слейдек родился 15.12.37 в Айове, спустя 19 лет учился в Университете Миннесоты, студенческий билет №   449731. Сначала изучал машиностроение, потом – английскую литературу. Бросил учебу ради работы техническим писателем (номер соцстраховки – 475-38-5320), официантом в баре и стрелочником № 17728 в «Великой Северной железнодорожной компании». Путешествовал по Европе с паспортом № D776097, пока не оказался в очереди за бесплатным супом у церкви Сен-Северин в Париже. Работал чертежником в Нью-Йорке, потом вернулся в Европу. Теперь проживает в Англии как иностранный гражданин № E538368. Публиковался в New Worlds, Escapade, Ellery Queen’s Mystery Magazine и много где еще. Только что закончил свой первый спекулятивный роман «Репродуктивная система» (The Reproductive System).

Единственная «лапша» в Слейдеке или в его рассказе – путаница с числами. Продолжайте.

Как вывести счастливых людей

Джон Слейдек

1987 год н. э.

– Ну не знаю. – Джеймс встал с подушек, разбросанных по полу, как яркие листья. – Не сказал бы, что я правда, ну знаешь, счастлив. Будешь джин или какую-нибудь подделку?

– Ой, слушай, не грузи вариантами, просто налей, – ответил Портер. Он лежал на черном ворсовом диване, который звал «психологической кушеткой» Джеймса.

– Значит, джин. – Джеймс нажал на кнопку, и в нишу в стене скользнул бокал мартини, ледяной и съедобного вида. Когда он наполнился, Джеймс взял его за ножку и передал Портеру, потом взглянул на Марию и вопросительно поднял косматые брови.

– Nada[150], – ответила она. Она раскинулась на «кресле» – на самом деле скульптуре, – вытянув одну босую ступню и касаясь ноги Портера.

Джеймс смешал себе мартини и взглянул на бокал с отвращением. Если его разбить, подумал он, не будет даже острых краев, чтобы, скажем, порезать себе вены.

– Так о чем это я? Ах да – не сказал бы, что я счастлив, но, с другой стороны, мне и не… э-э…

– Грустно? – подсказала Мария, глядя из-под козырька своей охотничьей шапки.

– Уныло. Я не в унынии. А значит, по логике, должен быть счастлив, – договорил он и скрыл свое замешательство за бокалом. Отпивая, он оглядел Марию от красивых ног до этой уродливой коричневой шапки. В прошлом году в это же время на ней была бейсболка, голубая с золотым кантом. Легко вспомнить, потому что в тот год в Виллидже все девушки носили бейсболки. Мария Катьевна всегда опережала моду – как в одежде, так и в своих картинах.

– А как понять, что ты счастлив? – спросила она. – На прошлой неделе я тоже думала, что счастлива. Закончила свою лучшую работу, а потом пыталась утопиться. Но Машина спустила воду. А потом мне уже было грустно.

– А почему ты пыталась покончить с собой? – спросил Джеймс. Ему приходилось смотреть на нее с усилием, чтобы она не расплывалась в глазах.

– Вдруг пришло в голову, что после идеального произведения художник должен погибнуть. Вот Дюрер обычно уничтожал пластины со своими гравюрами после нескольких оттисков.

– Ну он это из-за денег, – пробормотал Портер.

– Ну ладно, тогда тот зодчий в Аравии. Когда он возвел свой magnum opus, султан его ослепил, чтобы тот потом не строил дешевые копии. Понимаете, о чем я? Вся жизнь творца должна вести к шедевру, а не от него.

Портер открыл глаза и сказал:

– Существовать! Цель жизни – жизнь. Существовать, вот что нужно.

– Какой-то дешевый экзистенциализм, – огрызнулась она, убирая ногу. – Портер, ты все больше и больше похож на этих проклятых музельманов.

Портер сердито улыбнулся и закрыл глаза.

Пора менять тему.

– А слышали про того марсианина, который думал, что он землянин? – начал Джеймс своим приятным профессиональным тоном. – Пошел он, значит, к психологу…

Рассказывая анекдот, он разглядывал их. За Марию волноваться не приходилось, даже с ее драматическими суицидальными порывами. Но вот с Портером все было плохо.

Полное имя – О. Генри Портер, в честь какого-то малоизвестного старинного писателя. Портер тоже писатель, ну или был. Еще несколько месяцев назад он считался гением – одним из немногих в двадцатом веке.

Что-то случилось. Может, общее падение интереса к чтению. Может, в нем с самого начала было заложено саморазрушение. Так или иначе, а Портер стал практически овощем. Даже когда он говорил, то самыми дешевыми клише, что были в моде лет двадцать назад. А говорил он все реже и реже.

Джеймс расплывчато объяснял это влиянием Машин. Портер подвергался воздействию Машин Терапевтической Среды больше других, а его гениальность, возможно, неразрывно связана с тем, что они лечили. Джеймс уже слишком давно отошел от психиатрической практики, чтобы говорить наверняка, но припоминал похожие случаи в духе «выплескивания воды и младенца».

– «Вот почему он светится в темноте», – договорил Джеймс. Как он и думал, Мария рассмеялась, а Портер только выдавил улыбку – поверх своей обычной усмешки таинственного блаженства.

– Анекдот, конечно, бородатый, – извинился Джеймс.

– Это ты здесь бородатый анекдот, – произнес Портер. – Врач по головам и без голов. Чем ты только целыми днями занимаешься?

– Что за муха тебя укусила? – спросила Мария бывшего писателя. – С чего вдруг поднялся из глубин?

Джеймс принес еще бокал из ниши. Сказал перед тем, как поднести его к губам:

– Кажется, мне нужны новые друзья.

Как только они ушли, он пожалел о своей грубости. И все-таки казалось, что смысла вести себя по-человечески уже нет. Он больше не психиатр, а они – не его пациенты. Если он и причинит им какую-нибудь мелкую травму, ее быстренько исправят Машины. Но он все равно бы старался обходить неврозы своих друзей, даже если бы не мог нажать на кнопку «ДРУЗЬЯ» и получить новый набор.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как счастье, здоровье и продолжение человеческого рода отдали в ведение Машин, но Джеймс уже и не помнил жизни до Них. В пыльном зеркале его ненужной памяти осталось всего несколько светлых пятен. Он помнил, как работал психиатром на испытаниях Терапевтической Среды.

Он помнил спор с Броди.

– Ну да, работают они в нескольких тестовых случаях. Но до сих пор эти штуковины не сделали ничего, чего не мог бы профессиональный психиатр, – сказал Джеймс.

– Согласен, – ответил его начальник. – Но и ошибок они не делали. Доктор, эти люди здоровы. И больше того – они счастливы!

На тяжелом лице доктора Броди была написана откровенная зависть к этим людям. Джеймс знал, что у его начальника опять нелады с женой.

– Но, доктор, – начал Джеймс. – здесь людей не учат справляться с окружающей средой. Здесь окружающую среду учат справляться с ними. Это не лекарство, это как с ложечки кормить!

Когда человек в депрессии, он получает дозу «Риталина», слушает веселую музыку, а потом к нему неожиданно заглядывает какой-нибудь близкий друг. Если у человека мания или приступы насилия – «Торазин», успокаивающая мелодия, меланхоличные истории по телевизору и, может, холодная ванна. Если ему скучно, то его развлекают; если он в бессильной ярости, то дают что-нибудь сломать; если…

– Хорошо-хорошо, – перебил Броди. – Вот тебе вопрос на миллион долларов: а ты можешь лучше?

Никто не мог лучше. Разрастающийся комплекс Машин Терапевтической Среды двигал научный прогресс за год на тысячелетие вперед. Проект перешел под контроль правительства, чтобы предоставить в распоряжение любого человека, даже с самыми скромными средствами, лучших специалистов в стране – с новейшими сведениями и методами. По сути, эти специалисты работали у каждого пациента на дому, круглосуточно, – поддерживали в нем жизнь, здоровье и счастье в разумных пределах.

И лечением Машины не ограничивались. Они прогрызались через джунгли планеты, шпионили за шаманами, узнавали формулы новых лекарств. В их вотчину перешли фармацевтические исследования, диетология, агротехника и контроль рождаемости. К 1985 году, когда стало ясно, что Машины могут справляться и справляются лучше людей, и почти все в стране хотели стать их пациентами, правительство США капитулировало. За ним последовали и другие страны.

Теперь, насколько знал Джеймс, не работал никто. У всех осталась единственная обязанность: жить счастливо.

И они жили. Счастье гарантировалось всеми реле и транзисторами – от тех, что в кондиционере, до тех, что в сложном компьютерном комплексе под названием МЕДЦЕНТРАЛ в Вашингтоне – или уже в Гааге? Джеймс не читал газеты с тех пор, как люди перестали убивать друг друга, с тех пор, как новости сократились до прогнозов погоды и спорта. Вообще-то, он перестал читать ровно в тот момент, когда стали появляться объявления по поиску работы для врачей.

Рабочих мест не осталось, остались только Счастливые – искусственные должности, придуманные Машинами. На такой работе не бывает неразрешимых или даже трудных задач. Ежедневные требования выполняешь, не переутомляя разум или тело. Работа уже не работа, а терапия и потому постоянно вознаграждает.

Счастье, нормальность. Джеймс видел, как человеческие личности падают, словно множество сложных снежинок, что наконец слепляются в единый бесформенный сугроб.

– Да напился я просто, вот и все, – сказал он вслух. – Алкоголь – это депрессант. Надо еще выпить.

Двинувшись к нише, он слегка пошатнулся. Видимо, пол это уловил, поэтому, когда он нажал на кнопку, та не налила мартини, а взяла его кровь на анализ. Уже через секунду стена предложила ему стакан жидкости. Загорелись буквы: «Выпейте немедленно. Поставьте стакан в раковину».

Он осушил жидкость с приятным вкусом и почувствовал дремоту и тепло. Каким-то образом нашел дорогу в спальню – дверь открылась перед ним сама – и упал на кровать.

Как только Джеймс Р. Фэрчайлд, AAAAGTR-RHO1A, уснул, механизмы вступили в дело, спасая его жизнь. Конечно, непосредственная опасность ему не грозила, но МЕД-8 сообщил о сокращении продолжительности жизни на 0,00005 лет вследствие излишеств, а МЕД-19 сделал вывод на основе его поведения, зафиксированного на магнитной ленте, что индекс суицида подскочил на настораживающие 15 пунктов. От стены ванной отделился диагностический модуль и помчался в спальню, бесшумно остановившись точно рядом с Джеймсом. Он снова взял кровь, измерил пульс, давление, температуру, дыхание, сердцебиение и ритм мозговых волн, сделал рентген брюшной полости. Без дополнительных указаний проверить коленный рефлекс модуль пожужжал обратно.

В гостиной гудела за работой домохозяйка, уничтожая оранжевые подушки, скульптуру, диван и ковер. Оттенок стен стал чуть теплее, почти незаметно. С ним гармонировал цвет нового ковра.

Мебель, выбранная и доставленная без ведома спящего, была в стиле королевы Анны и заняла почти всю комнату. Полиэтиленовая упаковка не снималась, пока комнату не продезинфицировали.

Кухонный ФАРМО-9 заказал и получил новую партию антидепрессантов.

Ллойд Янг всегда просыпался под шум трактора и был ему рад, хоть и знал, что это только запись. Казалось, день почти что начинается правильно. Какое-то время он лежал и слушал и только потом открывал глаза.

Черт, настоящие-то тракторы теперь вообще бесшумные. Работают по ночам, вспахивают за час больше, чем человек управится за двенадцать. Машины накачали в почву новые неизвестные химикаты, согревали ее, получая два полноценных урожая кукурузы за всего одно короткое миннесотское лето.

Какой теперь смысл быть фермером? Но ему просто всегда хотелось, а Машины говорили, что ты можешь получить все, что пожелаешь. И теперь Ллойд жил в сельской местности один – он, двенадцать коров да полуслепой пес Джо. А раз работали Машины, то и делать было нечего. Можно пойти посмотреть, как доятся коровы, или прогуляться с Джо за почтой, или смотреть телик. Зато жизнь была тихая и мирная, как он и любил.

Не считая Их и Их раздражающих повадок. Они хотели имплантировать Джо новые искусственные глаза, но Ллойд не разрешил: если бы Господь хотел, чтобы пес видел, не стал бы его и ослеплять. В том же духе он ответил и на вопрос об операции на сердце. Машинам будто нечем было заняться. Вечно хлопотали над ним – тем, кто и сам умел позаботиться о себе на протяжении учебы в Массачусетском технологическом и двадцати лет работы инженером.

Когда появились Они, он остался без работы, но все-таки не научился на них обижаться. Если из Машин получаются инженеры лучше его – ну, флаг им в руки!

Он открыл глаза и увидел, что может опоздать на дойку, если не поторопится. Даже не задумываясь, он выбрал из гардероба светло-голубой комбинезон с розовым кантом, нацепил голубую соломенную шляпу и побежал на кухню.

Ведро уже стояло у двери. Сегодня – серебристое; вчера было золотое. Он решил, что серебристое ему нравится больше – просто молоко в нем выглядит таким белым и прохладным.

Кухонная дверь не поддалась, и тогда Ллойд понял, что она напоминает обуться. Черт, а ему больше нравится босым. Черт, лучше бы вот так и ходил.

Он бы и доил лучше сам, но Они объяснили, как это опасно. Что там и опомниться не успеешь, как уже получишь копытом в лоб! Насилу уговорил Машины разрешить доить каждое утро одну корову, которую накачивали успокоительными и фиксировали ее ноги стальной рамой.

Он обул удобные голубые сапоги и снова взял ведро. В этот раз дверь открылась без труда – и вдали тут же заголосил петух.

Да, в жизни двери не раз закрывались перед Ллойдом. Достаточно, чтобы он ожесточился, если б не Они. Он знал, что Им доверять можно, хоть они и оставили его без работы в 1970-м. Десять лет он слонялся без дела, пытался устроиться рабочим на фабрику, да куда угодно. И вот, когда он уже был на грани, его спасли Они.

Когда он вошел в сарай, Бетси, его любимая корова джерсийской породы, уже была прикована спящей к раме. Играла динамичная легкомысленная мелодия – самое оно для дойки.

Нет, весь вред не от Машин, знал Ллойд. А от людей. Люди и животные, живые существа – вот кто норовит брыкнуть тебя в лоб. Хоть ему и нравились Джо и Бетси – а они ему нравились больше людей, – по-хорошему, он не доверял и им.

А Машинам доверять можно. Они о тебе заботятся. Одна с ними беда: считают себя больно умными. Всегда такие умные и деловитые, с ними чувствуешь себя ненужным. Будто только стоишь в их тени.

В целом десять минут прошли приятно, и, войдя в прохладную молочную, чтобы опустошить ведро в трубу, которая вела бог знает куда, Ллойд вдруг ощутил странное желание. Ему захотелось парного молока, хоть он и обещал Им этого не делать. Его предупреждали о болезнях, но слишком уж хорошее выдалось утро, чтобы чего-то себя лишать. Он наклонил серебристое ведерко к губам…

И его вышиб из рук удар молнии, обрушив Ллойда на пол. Ну или ему показалось, что это молния. Он попытался подняться и обнаружил, что не может сдвинуться с места. Из потолка стал сочиться зеленый туман. А это еще что за черт? – подумал он и уснул посреди лужи разлитого молока.

Первый МЕД сообщил об отсутствии видимых повреждений. Ллойд К. Янг, AAAAMTL-RHO1AB, крепко спит, пульс учащенный, частота дыхания нормальная. МЕД-8 продезинфицировал помещение и уничтожил все следы сырого молока. Пока МЕД-1 промывал Ллойду желудок и прочищал носовые пазухи, горло, пищевод и трахею, МЕД-8 срезал и уничтожил всю одежду. Пока создавалась новая, Ллойда согревал температурный модуль. Несмотря на смягченный пол, при падении пациент сломал палец ноги. Было решено не передвигать его, а поставить койку с ортопедической вытяжкой там же, на месте. МЕД-19 рекомендовал терапевтическое наказание.

Когда Ллойд очнулся, включился телевизор, где был дружелюбный седоволосый человек.

– Сочувствую вам, – начал он. – Только что вы пережили несчастный случай, чаще всего приводящий к летальному исходу, – падение у себя дома. Отчасти ответственность несут наши Машины, поскольку спасали вашу жизнь от… – Человек замялся, когда позади него загорелись буквы: «БАКТЕРИАЛЬНОЕ ЗАРАЖЕНИЕ». Затем продолжил: – …физически предотвращая опасность для вас. Поскольку других вариантов действий не представлялось, избежать травм было невозможно.

Только вы. В конечном счете только вы можете спасти себя, – человек показал на Ллойда. – Только благодаря вам современная наука сможет что-то изменить. И только вы можете снизить наш шокирующий уровень смертности. Вы же готовы сотрудничать, правда? Спасибо.

Экран погас, и телевизор распечатал брошюру.

В ней во всех подробностях описывался ход несчастного случая и говорилось о вреде непастеризованного молока. Там говорилось, что Ллойд проведет в постели неделю, и предлагалось воспользоваться телефоном и кнопкой «ДРУЗЬЯ».

Профессор Дэвид Уоттли сидел в теплой воде своего бассейна в Южной Калифорнии и хотел поплавать. Но это запрещалось. Видимо, аппараты каким-то образом знали, что он делает, потому что стоило погрузиться глубже чем по грудь, как начинал жужжать в знак предупреждения мотор реанимационного прибора у бассейна. Звук напоминал рычание овчарки. Или, пожалуй, подумал профессор, небесной гончей, анти-Мефистофеля, искушающего добродетелью.

Уоттли посидел совершенно неподвижно, потом нехотя поднял пухлое розовое тело из воды. Эх, все равно что ванну принять. Возвращаясь в дом, он бросил на приземистую Машину взгляд, исполненный ненависти и презрения.

Запрещено как будто все, что хочется. С того самого дня, как ему пришлось бросить английскую литературу девятнадцатого века, Уоттли все больше стесняли веления механики, отнимали прежние удовольствия одно за другим. Уже забыты трубка и портвейн, роскошные обеды, утренние заплывы. Вместо библиотеки теперь стоял автомат, который каждый день выдавал две страницы подвергнутого тщательной цензуре Диккенса. Веселые, колоритные, остроумные пассажи печатались увеличенным шрифтом Schoolbook. Они вгоняли Уоттли в тоску.

И все же он не сдавался. Он обрушивал анафему на Машины в каждой букве писем Дельфинии – воображаемой знакомой – и воевал со своей столовой по поводу обедов.

Если столовая не отнимала еду вовсе, то как минимум старалась отбить аппетит. То окрашивалась в желчно-желтый, то играла громкую динамичную музыку, то на стенах мелькали портреты голых толстяков. И каждый день находила что-нибудь новенькое, и каждый день Уоттли придумывал, как ее перехитрить.

Теперь он облачился в свою академическую мантию и вошел в столовую, готовый к битве. Сегодня, увидел он, вся комната была увешана зеленым бархатом и озарена золотой люстрой. Стол стал тяжелым и дубовым, нелакированным. И без крошки еды.

Зато на нем была привлекательная блондинка.

– Здравствуйте, – сказала она, соскакивая на пол. – Это вы профессор Дэвид Уоттли? Я Хелена Херши, из Нью-Йорка. Я узнала ваше имя благодаря «ДРУЗЬЯМ» и решила вас найти.

– Я… здрасте, – пролепетал он. Вместо ответа она расстегнула платье.

МЕД-19 одобрил то, что происходило дальше, в качестве средства против вредной фантазии «Дельфиния». МЕД-8 спрогнозировал годовой курс лечения и выявил, что итоговая потеря веса может прибавить Уоттли до 0,12 года жизни.

Когда Хелена уснула, профессор сыграл пару матчей с «Идеальным Шахматистом». Когда-то Уоттли был в шахматном клубе и не хотел совсем растерять навыки. А растерять их проще некуда. Он поражался, сколько раз «Идеальному Шахматисту» приходилось жульничать, чтобы поддаться ему.

Но он все-таки побеждал, матч за матчем, и каждый раз «Идеальный Шахматист» качал пластмассовой головой из стороны в сторону и хихикал:

– Подловили вы меня, Уоттли. Еще разок?

– Нет, – наконец ответил Уоттли. Ему это опротивело. Машина послушно сложила доску в грудь и куда-то укатила.

Уоттли сел за стол и начал письмо к Дельфинии.

«Моя дорогая Дельфиния, – царапало его старое стальное перо по хорошей бумаге верже. – Сегодня, пока я плавал принимал ванну в Брайтоне, мне в голову пришла мысль. Я часто тебе рассказывал и не реже жаловался на поведение своего слуги М. Оно – а я не могу себя заставить называть это „он“ или „она“ – чрезвычайно переживает из-за нашей с тобой переписки, вплоть до того что тупит мои перья и прячет бумагу. Я не избавился от него из-за этого непотребства только потому, что скован с ним – да-да, скован странным и ужасным секретом странной прихотью судьбы, порой нередко задумываясь, кто здесь на самом деле хозяин и кто – слуга. Мне все это напоминает старинные комедии, где слуга и хозяин, а также служанка и хозяйка менялись ролями и встречались. Я, разумеется, имею в виду творчество».

На этом письмо кончалось, потому что профессор не придумал, чье имя вставить. Когда он перебрал и вычеркнул Диккенса, Драйдена, Достоевского, Расина, Руссо, Камю и еще десяток имен, чернильница уже опустела. Он знал, что без толку просить еще, потому что Машина категорически против этой переписки…

Выглянув в окно, он увидел яркую розово-желто-полосатую карету «Скорой помощи». Значит, доктор из соседнего дома отправляется в зомби-лэнд? Или, если точнее, в Госпиталь для асоциальных типов. На Востоке страны их называли «музельманы», здесь – «зомби», но суть одна: живые мертвецы, которым уже не нужны умные дома, игры, чернила. Только внутривенное питание, и того немного. Вдруг шторы задернулись сами собой, и Уоттли понял, что как раз доктора сейчас и выносят. Тогда он завершил свою прерванную мысль…

…но все равно его это письмо не устраивало. Он не сказал ни слова о Хелене, обеде, рычании реанимационного аппарата и многом другом. Целых томах многого другого, если бы только хватало чернил, если бы только память не подводила, как только он садился за стол, если бы только…

Джеймс облокотился на мраморную каминную полку в квартире Марии, приглядываясь к другим гостям. Вот фермер из Миннесоты, скучный до невозможности; говорил, будто когда-то был инженером, а сам не смог ответить, что такое логарифмическая линейка. Вот Мария в обществе какого-то мускулистого молодого человека, который не понравился Джеймсу с первого же взгляда, – бывший математик, то ли Дьюс, то ли Клюс. Мария сейчас садилась за шахматы со слегка полным калифорнийцем, а его девушка, красивая блондинка по имени Хелена Херши, встала рядом с ними, чтобы лезть с непрошеными советами.

– Я-то практически гроссмейстер, – объяснял Уоттли, расставляя фигуры. – Наверное, стоит дать тебе фору в одну-две пешки.

– Как пожелаешь, – ответила Мария, – я сто лет не играла. Помню только про «детский мат».

Джеймс встал рядом с Хеленой наблюдать за игрой.

– Я Джеймс Фэрчайлд, – представился он и добавил почти с вызовом. – Доктор медицины.

Губы Хелены, слишком густо накрашенные, раскрылись.

– Я о вас слышала, – пробормотала она. – Это вы тот агрессивный доктор Фэрчайлд, который постоянно меняет друзей, да?

Мария оторвалась от игры. В ее глазах словно не было зрачков, и Джеймс решил, что она накачана «Риталином».

– Джеймс ничуть не агрессивный, – сказала она. – Но злится, если не даешь подвергнуть себя психоанализу.

– Не мешайте играть, – сказал Уоттли. Он поставил на стол оба локтя с видом полной концентрации.

Хелена не расслышала комментарий Марии. Она уже отвернулась и смотрела, как мускулистый математик читает Ллойду лекцию:

– Еще как. Машины полностью взяли на себя воспитание детей. Иначе у нас уже произошел бы демографический взрыв, понимаете? Я имею в виду, кончилась бы вся еда и…

– Умеешь ты их выбирать, Мария, – сказал Джеймс, показывая на молодого человека. – А куда делся тот «писатель»? Портер, кажется? Господи, так и слышу это его: «Существовать!» – Джеймс фыркнул.

Мария снова подняла голову, и в ее глазах без зрачков стояли слезы.

– Портер в Госпитале. Он теперь музельман, – оживленно сказала она. – Хотела бы я что-нибудь чувствовать, но Они мне не дают.

– …это как закон этого, Мальтуса, что ли, или кого-то там еще. Животные растут быстрее овощей, – продолжал математик в разговоре с фермером.

– Шах и мат, – сказала Мария и вскочила на ноги. – Джеймс, у тебя есть «Сахарный табак»? «Шоколад»?

Он достал ярко-оранжевую сигару.

– Боюсь, только «Горький апельсин». Попроси Машину.

– Я сегодня боюсь их просить, – ответила она. – Они мне только лекарства подсовывают… Джеймс, Портера забрали месяц назад, и с тех пор я не могу писать. Как думаешь, я сошла с ума? Машина думает, что да.

– Машина, – ответил он, откусывая кончик сигары зубами, – всегда права.

Увидев, что Хелена уже ушла и присела на китайскую софу, он кивнул и последовал за ней.

Уоттли сидел и дулся из-за «детского мата».

– Не понимаю. Просто не понимаю, – сказал он.

– …это как кролик и черепаха, – рокотал математик. Ллойд торжественно кивал. – Медленный никогда не нагонит быстрого, понимаешь?

– Ну, что-то в этом, конечно, есть, – ответил Ллойд. – Что-то есть. Только мне-то казалось, что как раз медленный и побеждал.

– А… – Дьюс (или Клюс) замолчал и задумался.

Мария бродила по комнате и дотрагивалась до лиц, будто слепая в поисках кого-то знакомого.

– Но я не понимаю! – воскликнул Уоттли.

– А я понимаю, – пробормотал Джеймс с сигарой в губах. Горько-сладкий дым во рту был густым и влажным. Он все прекрасно понимал. Смотрел на них, на одного за другим: бывший математик, который теперь с трудом отличает арифметику от геометрии; бывший инженер – аналогично; художница, которой нельзя рисовать и даже чувствовать; бывший шахматный «гроссмейстер», который разучился играть. И оставалась только Хелена Херши – любовница бедного бестолкового Уоттли.

– А до Машины?.. – начал он вопрос.

– …я была судьей, – ответила она, игриво проводя по его шее кончиками пальцев. – А вы? Что вы были за доктор?

1988 год н. э.

– Это было во время Второй мировой войны, – сказал Джим Фэрчайлд. Он лежал на спине на длинном диване в тигриную полоску, с выпуском «Хот-род комикс» на лице.

– А я думала, она началась только в шестидесятых, – сказала Мария.

– Да, но я про слово «музельман» – оно появилось в нацистских лагерях смерти. Там были люди, которые не могли, ну знаешь, это вынести. Прекращали есть, видеть и слышать. Все называли их «музельмане», потому что они напоминали мусульман, мистиков…

Он замолчал, потому что задумался о Второй мировой. Старые добрые времена, когда человек сам придумывал себе правила. И никакие Машины не указывали, что делать.

Он жил с Марией уже несколько месяцев. Она была его девушкой, прямо как другая Мария – из «Хот-род комикс» – была девушкой другого Джима, Джима «Лихача» Уайта. Забавная штука, эти комиксы. Про настоящую жизнь – и в то же время лучше настоящей жизни.

Мария – его Мария – не была интеллектуалкой. Она не любила читать и думать, в отличие от Джима, но это ничего, потому что это мужчины должны читать, думать, сражаться и убивать. Мария сидела в глубоком кресле лавандового цвета углу и рисовала восковыми мелками. Подняв свое долговязое тело с кушетки, Джим обошел ее и посмотрел на рисунок.

– Нос кривой, – сказал он.

– Какая разница, глупыш. Это же модный фасон. Тут важна только одежда.

– Ну а почему у нее волосы желтые? У людей не бывает желтых волос.

– У Хелены Херши желтые.

– Неправда!

– Правда!

– Нет, они у нее не желтые, а… не желтые они у нее.

Оба замолчали, потому что заиграла их любимая песня. У каждого была своя любимая, у Джима – «Блап», у Марии – «Да, я знаю, что правда тя люблю», – но была у них и общая любимая. Называлась она «Личная трагедия», из тех, где Машина подражала их голосам, поющим хором:

У Джима Ганна была личная тачка,

И любил Марию он.

И типа она тоже любила,

Чистой любовью притом.

Но нельзя Джиму водить,

А Мария ваще слепа.

Личная-а-а трахеди-я-а-а.

В песне рассказывалось, как Джим Ганн типа больше всего на свете хотел оплатить операцию на глазах для своей девушки, которая хотела любоваться его личной машиной. И тогда он ограбил магазин, но его машину кто-то опознал. Полицейские его застрелили, но:

Под конец целует Марию;

Но и ей не уцелеть.

Успела крикнуть: «Я вижу тачку!

Она ваще офигеть!»

Он умер с нею в объятьях,

Джим рад, что прозрела она.

Личная трахедия-я.

Конечно, в действительности Мария отлично видела, у Джима не было никакой тачки, никаких полицейских больше не существовало. Но все равно для них двоих это была правда. Они не могли этого объяснить, но знали, что их любовь трагичная.

Зная, что Джиму одиноко и ваще грустно, Мария подошла и поцеловала его в ухо. Легла рядом, и они тут же уснули.

Аудит МЕДЦЕНТРАЛА показал, что численность населения в СЕВЕРАМЕРЕ равна 250 000 000 и стабилизирована. Не считая неполадок в нескольких инкубаторах и одной емкости со случайно зараженными эмбрионами, прогресс соответствовал прогнозу, уровни смертности и рождаемости сравнялись. Норма снова отклонилась к асоциальному типу, УТРОБНАЯ ПОДДЕРЖКА показывала 90,2 процента поступлений взрослых пациентов в оба главных госпиталя.

Резкие аномалии подвергались регрессу в период подросткового возраста, так как не было удовлетворительного способа их нормализации, не считая электрошоковой терапии, при всех ее противопоказаниях.

Ллойд достал карманные часы из нагрудного кармана своего клетчатого комбинезона. Ручки Вкусной Курочки показывали вверх, а значит, он успеет забрать почту перед началом «Фермерских мультиков» по телику. Ллойд не удержался, сунул часы в рот и пожевал. Очень вкусно, но удовольствия мало. Все слишком простое, слишком мягкое. А хотелось чего-то необыкновенного, как в «Фермерских мультиках», когда Черный Ангус хотел убить главного героя, Ллойда Уайта, сломав его Машину, а Ллойд Уайт заколол его вилами-шприцами и отправил в Госпиталь.

Из дома выбежал Механический Джо, зная, что уже пора забирать почту. Повилял хвостом и нетерпеливо заскулил. И какая разница, что это ненастоящая собака, думал Ллойд по дороге к почтовому ящику. Джо нравится, когда его чешут за ухом. Это видно, если в глаза посмотреть. И он куда энергичнее и веселее первого Джо.

Ллойд остановился, вспомнив, как расстроился, когда умер Джо. Эта мысль навевала светлую меланхолию, но Механический Джо уже приплясывал и нетерпеливо лаял. Они снова сдвинулись с места.

Почтовый ящик был битком набит почтой. Тут и новый комикс – «Фермер Ллойд и Джо», – и целая коробка новых игрушек.

И все-таки потом, прочитав комикс, посмотрев «Фермерские мультики» и поиграв в конструктор, Ллойд все равно чувствовал себя как-то тяжело, тоскливо. Плохо все время быть одному, решил он. Съездить, что ли, в Нью-Йорк, повидаться с Джимом и Марией. Может, там и Машины другие, не такие властные.

Впервые ему в голову пришла другая, незнакомая мысль. Может, и жить ему лучше в Нью-Йорке.

ДОРОГАЯ ДЕЛЬФИНИЯ [печатал Дэйв], ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ТЕБЕ, ПОТОМУ ЧТО Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБЛЮ. ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ИЗ-ЗА ЧЕГО МНЕ БЫЛО ПЛОХО, – ИЗ-ЗА ТЕБЯ. НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО ТЫ МОЯ МАШИНА ХА-ХА А ТЫ НЕБОСЬ И НЕ ЗНАЛА, ЧТО Я ЗНАЮ.

ТЕПЕРЬ Я ЛЮБЛЮ ХЕЛЕНУ БОЛЬШЕ ТЕБЯ, И МЫ ЕДЕМ В НЬЮ-ЙОРК ВСТРЕТИТЬСЯ С КУЧЕЙ ДРУЗЕЙ И ХОДИТЬ НА КУЧУ ВЕЧЕРИНОК И РАЗВЛЕКАТЬСЯ, И МНЕ ВСЕ РАВНО, ЕСЛИ МЫ С ТОБОЙ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМСЯ.

С ЛЮБОВЬЮ И ВСЕ ТАКОЕ,

ДЭЙВ У.

Когда при землетрясении погибло семнадцать миллионов пациентов Западного госпиталя, МЕДЦЕНТРАЛ приказал немедленно перевести остальных на Восток. Всех аномалий, проживающих далеко от Восточного госпиталя, убеждали эвакуироваться в Нью-Йорк. Убеждение происходило следующим образом: влажность и давление постепенно повышались до 0,9 по шкале дискомфорта, на всех поверхностях вокруг пациента незаметно мелькали на долю секунды изображения Нью-Йорка.

Дэйв и Хелена приехали из Лос-Анджелеса на метро, усталые и злые. Сама поездка заняла всего два-три часа, но еще лишний час они провели в такси по дороге к Джиму и Марии.

– Это электрическое такси, – объяснял Дэйв, – со скоростью не больше мили в час. Никогда больше на нем не поедем.

– Я рада, что вы приехали, – сказала Мария. – Нам тут было ужасно одиноко и ваще грустновато.

– Да, – добавил Джим, – и у меня тут есть идея. Мы можем собрать клуб против Машин. Я уже все придумал. Мы…

– Детка, расскажи им про зомби… то есть про музельман, – сказала Хелена.

Дэйв затараторил со взбудораженным, бешеным видом:

– Блин, во, да, их тут был целый миллион вагонов, все такие в стеклянных капсулах. Я даже сперва не понял, что это за фигня, пошел посмотреть. Там плавал такой тощий безволосый дядька, в капсуле внутри другой капсулы. Офигеть как странно.

В честь прибытия гостей играли любимые песни всех четверых – «Дзынь», «Блап», «Да, я знаю, что правда тя люблю» и «Это моя детка», – а стены стали прозрачными, показывали головокружительные виды золотых башен Нью-Йорка. Ллойд, который ни с кем не разговаривал, сидел в углу и притоптывал ногой под музыку. У него любимой песни не было.

– Назовем это «Клуб Джима Фэрчайлда», – объявил Джим. – А цель Клуба – избавиться от Машин. Ну их на фиг!

Мария и Дэйв сели за шахматы.

– И я даже знаю как, – продолжал Джим. – Короче, вот мой план: кто вообще придумал Машины? Правительство США. Ну, больше правительства США нет. Значит, Машины незаконные. Правильно?

– Правильно, – сказала Хелена. Ллойд продолжал притоптывать ногой, хотя музыка уже не играла.

– Они вне закона, – сказал Джим. – Мы их всех убьем!

– Но как? – спросила Хелена.

– Ну, подробности я еще не продумал. Это вы подождите. Но, сами знаете, Машины плохо с нами поступили.

– Это как? – спросил Ллойд, как будто издалека.

– У нас была хорошая работа, мы были умные. Давным-давно. А теперь мы все тупеем. Да?

– Точно, – согласилась Хелена. Открыла маленький флакончик и начала красить ногти.

– По-моему, – сказал Джим, оглядывая всех бешеным взглядом, – Машины хотят сделать всех нас музельманами. Что, кто-то из вас хочет в пробирку? А?

– В пробирку внутри пробирки, – поправил Дэйв. не отрываясь от шахмат. Джим продолжил:

– По-моему, Машины нас чем-то накачивают и делают музельманами. Ну или, может, у них луч какой-то есть, отупляющий. Рентгеновский, типа.

– Надо что-то делать, – сказала Хелена, любуясь своей ногой.

Мария и Дэйв заспорили о том, как ходит пешка.

Ллойд продолжал притоптывать ногой, отмеряя ритм.

1989 год н. э.

У Джимми была клевая мысль, но никто не хотел слушать. Он помнил, что, когда был маленький-премаленький, была такая Яичная Машина, которая умела вынимать яйца из скорлупы и складывать в пластиковые штуки. Смешно было. Джимми не знал, почему смешно, но если вспоминал, то все смеялся и смеялся. Глупые-глупые-глупые яйца.

У Мэри была мысль, правда-правда очень клевая. Только она не знала, как ее сказать, поэтому нарисовала мелком Большущую картинку с Машинами: Мама-Машина, Папа-Машина и много Малышек-Машин.

Лой-Лой говорил. Он строил домик из кубиков.

– Вот я делаю дверь, – говорил он. – А вот малю-юсенькое окошко. А вот… а почему окошко меньше дома? Не знаю. Это труба, а это шпиль, и дверка открывается, а где все люди? Не знаю.

У Хелены был деревянный молоток, и она забивала гвоздики. Бам! Бам! Бам!

– Раз, два, три! – говорила она. – Бум, бам, шарах!

Дэйв расставлял шахматные фигуры рядами, две на две. Хотел расставить три на три, но почему-то не получилось. Тогда он рассердился и заплакал.

А потом пришла Машина и сунула ему что-то в рот, и все тоже это захотели, и кто-то закричал, и пришло еще больше Машин, и…

В МЕДЦЕНТРАЛ поступило закодированное сообщение. Последние пять аномалий исцелены, все физические и мозговые функции сведены к норме. Все сопутствующие данные переведены на УТРОБНУЮ ПОДДЕРЖКУ, где их приняли их в 04:00 по Гринвичу, 1 день, 1989 г. МЕДЦЕНТРАЛ подтвердил сверку времени и выключился.

Послесловие

«Как вывести счастливых людей» – это одна из версий на тему, которую я называю Ужасной Утопией. В пьесе Ионеско «Лысая певица» уже изображался мир без зла. А здесь в каком-то смысле моя модель: я попытался показать мир без боли. В обоих случаях наблюдается странное явление: без зла или боли все предпочтения и выбор теряют смысл; личность размывается; фигуры сливаются со своим фоном, мышление становится излишним и прекращается. Я уверен, что это неизбежный результат утопии, если мы продолжим ошибочно приравнивать утопию к идеальному счастью. В конце концов у каждого из нас в голове есть центр удовольствия. Подключи электрод – и в теории мы будем постоянно идеально счастливы, всего-то нужно оплатить грошовый счет за электричество.

Но если не из счастья, из какого же материала возводить нашу утопию? Может, избежание боли? Безупречная безопасность от болезней, несчастных случаев, природных бедствий? Их мы обретаем только за счет утраты контакта со своим окружением – то есть в конечном счете утраты человечности. Мы становимся «эфиризированными»[151] в обоих элиотовских смыслах слова: бесчувственными и нереальными.

Кому-то и сам рассказ покажется нереальным и гипотетическим. Могу только заметить, что прямо сейчас десятки производителей электроники изобретают и разрабатывают новое диагностическое оборудование; уже скоро врачи будут целиком зависеть от машин в постановке диагнозов. А зачем останавливаться на этом или на чем угодно, не доходя до механических врачей?

Если мы решаем, что нас будут лечить машины, надо точно понимать, какую власть мы им доверяем и о чем просим взамен. В «Как вывести счастливых людей» анестезированный мир рождается благодаря этакому джинну, Рабу Кнопки. Это довольно буквальный джинн: дает в точности то, о чем мы просим, не больше и не меньше. Норберт Винер уже подмечал сходство в поведении буквально мыслящих машин и магических персонажей в сказках, мифах, историях о привидениях и даже современных анекдотах.

Семела верила, что хочет, чтобы Иегова занялся с ней любовью, как с богиней, – но оказалось, он это делает молнией. Ученик волшебника думал просто передать все дела волшебному помощнику. Уэллс писал про бестолкового клерка, который внезапно остановил вращение Земли. На одном конце этого спектра – ужасы вроде «Партнера по танцам» и «Обезьяньей лапки», а на другом – прикол Ленни Брюса про владельца ресторана, который оставил джинна заведовать рестораном за себя. «Ох, я бы сейчас слона съел», – сказал первый же клиент.

Если мы решаем, что правда хотим здоровья, безопасности, освобождения от боли, то должны быть готовы отдать за это свою личность. Любое орудие подразумевает утрату свободы, как верно сказал Фрейд в «Недовольстве культурой». Когда человек начал пользоваться топором, он утратил свободу лазать или ходить на четвереньках, но что важнее – свободу не пользоваться топором. Сейчас мы утратили свободу жизни без компьютеров, и вопрос уже не в том, передавать им власть или нет, а в том, как много власти, какой именно и как быстро.

Однажды профессор Миннесотского университета рассказал мне, как в одном семестре он опаздывал с простановкой оценок. Ему то и дело названивал секретарь кафедры, спрашивал, когда он их сдаст. Наконец позвонили из администрации. Узнав, что оценок все еще нет, секретарь раздраженно воскликнул:

– Но, профессор, ведь компьютеры ждут!

Как же это верно.

«Встреча с деревенщиной»

Предисловие

В нашу первую встречу с Джонатаном Брандом он прохлаждался на зеленом пригорке в Милфорде, штат Пенсильвания, в походных ботинках, с рюкзаком на спине, охотничьим ножом с шестью лезвиями на ремне и со значком, нашитым на голубую рубашку, – символе, что он состоит в Американской лесоводческой ассоциации или чем-то в этом роде. Он лежал на локтях, с травинкой в зубах, глядя, как пяток титанов фантастики (постарше и поутонченнее его) поливают друг друга пивом из квартовых бутылок на лужайке дома Деймона Найта. Джонатан Бранд любовался.

Великодушие не дает мне объяснить, почему Джим Блиш, Тед Томас, Деймон и Горди Диксон резвились столь неприглядным образом. Великодушие – и подозрение, что именно эта детская или природная невинность, не дай боже, и дарит им жизнерадостность для написания превосходных текстов.

Джон приезжал в Милфорд на 11-ю Ежегодную конференцию писателей-фантастов – на неделю дискуссий, семинаров и мастер-классов, где знатоки своего ремесла обмениваются идеями, сведениями о рынке и мокрыми рубашками во имя лучших достижений в избранной ими профессии.

Он произвел на участников большое впечатление. Его остроумие, знание жанра и самое главное – предложенная для рассмотрения на мастер-классе работа сделали его новым голосом, к которому стоит прислушиваться. Рассказ, который он подал для отзывов (поступок сродни с харакири), прочитали все присутствующие писатели, и их критика была жесткой. Как всегда. Оголенные «я» и неприкрытые предвзятости первосортных фантазеров не гарантируют, что творческую душу обласкают и не убедят уйти в подносчики кирпичей. Но Джона и его рассказ приняли на ура. Хвалили искренне и практически несдержанно. Он так хорошо себя показал, что я решил купить у Джона тот рассказ для антологии. Он внес пару мелких правок и штрихов – и вот текст перед вами.

Джонатан Бранд признает, что слишком долго пробыл аспирантом Технологического университета Карнеги. Живет один, каждый будний день в семестре ходит на учебу пешком, летом впадает в спячку, не пользуется телефоном, любит трамваи, ненавидит говорить или слушать, любит читать и писать, отказывается называть возраст, семейное положение, прошлые работы и вообще хоть что-нибудь, чтобы это предисловие показалось не просто анонсом о том, что Джонатан Бранд написал для сборника очень смешной, слегка безумный, дерзкий и бесспорно опасный рассказ.

Встреча с деревенщиной

Джонатан Бранд

Да я-то откуда знаю, с чего у старого бестолкового пентюха снесло крышу? Он старый. Он бестолковый. Он всем пентюхам пентюх. Как тут крыше не снестись? Но я все-таки поддержу местную полицию, дам показания о нашем разговоре, который произошел перед срывом милого патриарха. Кто знает – post hoc, ergo propter hoc?[152]

Ну хватит, хватит, я говорю серьезно. Что я, по-вашему, несерьезный? Да вы посмотрите на мои кредитки и дипломы. И бакалаврский, и магистерский, и десяток докторских – мой папа руководит кучей планет, там куча университетов. Я так, собственно, и попал на эту моднявую конференцию на вашей живописной планетке, то есть на коллоквиум Вселенской академии наук, Северо-Западно-Верхний Октант.

Так бы я о себе не сказал, что я большой ученый. Я-то больше по импровизации и наркотическому опыту, но есть вот у меня слабость к академической среде. Умеют эти яйцеголовые телеги толкать, ваша честь, офицер, сэр и так далее, – чтоб все одним предложением, без остановки, ни запятых, ни смысла, но ох – какие ритм, структура и баланс! А ведь то же самое и в дзюдо, не говоря уже об импровизации, не говоря уже о сексе – и это все ключевые элементы потока нашей жизни.

В каком это смысле – «говорить по делу»? Я же тут стараюсь предоставить контекст, резюме мира яйцеголовых, в рамках которого и произошло наше межличностное общение, – в смысле, мое, моей девчонки Пэтси и той престарелой деревенщины с бородой на сто процентов из человеческих волос, когда я, она и он выпивали в баре «Континуум» в отеле «Транс-Порт», в котором и проходит вышеупомянутый коллоквиум. Да я знаю, что вы знаете, ваше сиятельство, сквайр и/или мировой судья.

А теперь вам понадобилось что-то знать касательно Пэтси? Штука с Пэтси в том, что ее отец в первую очередь очень богатый, а еще он в строительстве, как и мой, и им обоим невтерпеж объединить династии, они мечтают возиться, тискаться, возиться и сюсюкаться с кудрявым наследничком, вот и откомандировали меня вместе с Пэтси в круиз – короче, совершенно неприкрытый сговор, чтобы наше знакомство дозрело и переросло в любовь. Курица раньше яйца, ха-ха. Да не переживайте вы так, шериф, законник, стрелок, не размахивайте длинной рукой закона, подхожу я к сути, подхожу. Я буду чрезвычайно благодарен, если/когда вы сами не слетите с катушек, мне одного раза в день хватает за глаза.

Ну и хорошо, если вы и правда в порядке, тогда хватит уже дергаться и я во всех подробностях и деталях вспомню точный разговор, предшествовавший тому, как дряхлый деревенский чудик психанул, а если конкретно, то лег на ковер и принялся его жевать, одновременно пуская пену изо рта и рыдая. Начало: он сам подходит ко мне в баре, представляется, – лицо у меня дружелюбное, я не отпугиваю скромных. Да как я вам сейчас вспомню имя сего старого крестьянина? Доктор Какой-то Там. Этот старикан – он вроде как интеллектуальный цвет своей планеты, просто-таки самый яркий в клумбе, то есть махина в теологии, музыке, хирургии, политике – а то и, может, в импровизации и сексе, уже забыл. По его словам, планета у него строго блюграссовая – то есть оптовый экспортер стеклянных бус и циновок, – но все-таки они там все скинулись, женщины расплавили свои золотые сережки, и этого старикашку отправили на коллоквиум. Прошу обратить внимание: я ничуть не насмехаюсь над этим похвальным желанием – то есть чтобы Университет Мухосранска прислал профессора на коллоквиум. Это все-таки, что ни говори, не вредно для Университета Мухосранска.

Ну и вот мы чешем языками, довольно-таки дружелюбно, я угощаю, а увидев, что он понимает в теологии, – а я любитель фольклора, – я говорю: «Ну, просветите меня, что ли, троньте мою душу смесью жалости и ужаса, поведайте какой-нибудь ваш наверняка красивый старый миф». Ну, седой музыкант/священник/хирург и не против, приступает к мифу о творении, а лучше этого, я вам скажу (прослушав не один и не два курса в прошлом – и о Прошлом, ха-ха), и не найти. Но тут на середине благородной повести, освященной веками, передававшейся из уст в уста династиями слепых бардов, у меня вдруг возникает отчетливое впечатление, что его планета – производства фирмы моего отца!

Вот так совпадение – и, забывшись в своем юношеском воодушевлении, я достаю рекламную брошюру моего папаши, первопроходца ускоренной фотосинтетической эволюции. В двух-трех словах, это процесс для создания из чего угодно обитаемых планет с такой температурой, где антропоидный тип может разгуливать без одежды, а это, как по мне, ключевой опыт – я имею в виду наркотики, секс и даже импровизацию. Сам этот процесс творения, по сути, завязан на вращение планеты: сперва ее надо раскрутить, потом работаешь всегда на солнечной стороне, поскольку для процесса требуются два-три миллиарда миллиардов миллиардов эргов – это единица измерения энергии такая. Проходит шесть полных фаз, чтобы уложиться до выходного; по фазе на вращение – оно довольно быстрое. Еще успеваете за мной? Вообще-то я и сам не успеваю – признаюсь, смутно помню подробности, но в брошюре все есть. В первый день привозишь оборудование, на второй настраиваешь вращение, на третий ставишь фундамент, на четвертый завозишь почву, воду и зародышевую плазму – и вот где хитрость: когда работаешь с этой самой ускоренной фотосинтетической эволюцией, циклы форм жизни ускоряются, – на четвертый день уже лезут наземные растения, на пятый ты стабилизируешь погоду, на шестой засеваешь океаны и доводишь до ума животных.

Что тут скажешь, процедура прикольная, дешевая и быстрая, а вот визитка фирмы на случай, если вдруг что, работа несложная и вдобавок остается бархатный пахотный слой (идет в комплекте бесплатно), единственная заморочка – время от времени выковыривать побочные продукты этой самой ускоренной эволюции, всякие там окаменелые кости, но и тут ничего сложно. В общем, на шестой день вы уже готовы к колонизации, приводите парня и телку, там дальше небольшая церемония – и все, они сами по себе. И они приступают к делу размножения – ну, «надежда в нашем сердце, как звезда»[153], все дела.

Ладно-ладно, не брюзжите вы, в самом деле. То бишь на чем я остановился? Ах да, когда я раскрыл все это нашему замшелому придурковатому философу/священнику/хирургу, он оказался чуть менее доволен, чем я надеялся. Наверное, я как бы самую малость попрал его бесценное культурное наследие, хоть ничего такого и не хотел. Если честно, теперь этот сморщенный соленый орех в полной ярости – в смысле, куда больше вашего, весь багровый, его потряхивает от головы до пят. А после семи-восьми кружек кумыса и V8, которыми я его угощал, этот глубокомысленный доктор/философ/бард/фермер улетел выше седьмого неба. Я так и вижу у него на лбу мигающую надпись «В ПОЛЕТЕ», когда он встает, тыкает в меня своим старым узловатым мозолистым пальцем и заявляет – и тут я цитирую его старческий благородный искренний заход:

– Препояшь чресла твои. Я повелю тебе и скажу тебе[154]. – (Это я, понимаете ли, хочу воспроизвести его красочные мертвые словеса до последнего замшелого ятя. Надо было за ним записывать. Какой получится диссер.) – Кем сотворено все сущее на небе? Все звезды и свет, небеса небес и вода, что превыше небес[155] – кто повелел, и они были созданы? Светила на тверди небесной, чтобы светить на землю?[156] Кто омрачает Провидение, пусть даст ответ[157].

Великолепно сочиненные и исполненные слова (в этом отношении у старпера все было в порядке, особенно с такой-то бородой), но, к сожалению, они же и его последние, потому вскоре после этого травоядный и испустил дух.

Ну-ка, расслабьтесь, жандарм, полицай, бифитер, не страшитесь ничуть, я не скрываю ни одну точку над i (и сами i), я и правда сам не знаю, какая конкретно муха его укусила, могу только изложить последнее, что я сделал перед его зрелищной и прискорбной кончиной.

– А вот очень хороший и обоснованный вопрос, док, детка, всячески рад, что вы его подняли, – говорю я и отворачиваюсь от сего ветхого политика/жреца/хирурга/фермера и роюсь в старой доброй бездонной сумочке Пэтси, что лежит на стойке.

– Ты чего там ищешь, засранец? – подает голос Пэтси, успешно контактируя с моей лодыжкой своей левой туфлей.

Кажется, я уже поставил вас в известность, что у ее папаши денег, как у других – проблем, а именно – значительные количества. У меня самого папа не нищий, занимается разделом земель, владеет больше чем двумя сотнями галактик, председатель местных «Киванис»[158], короче говоря, не жалуется, но папа Пэтси – он крупнее нас всех, вместе взятых, у него есть процесс Постоянного Творения, его запатентованная прибыльная штука – о, самое настоящее, что называется, «все из ничего». И вот теперь я могу слово в слово пересказать вам все, что озвучил перед тем, как старый пень исполняет свое непревзойденное представление, когда он колотит пятками, шлепается с барного стула и самосжигается на полу в натуральном армагеддоне из коктейльных палочек.

Я поворачиваюсь к Пэтси, мой горячей булочке, и говорю:

– Спокуха, пирожочек ты мой с эскимо. Дай спокойно поискать в сумочке. Ты что, не слышала, что наш новый друг просит показать фотографию твоего папы?

Послесловие

Я верю в Иисуса, Торо и Мао Цзэдуна – но не в Бога. И все-таки последнему я стараюсь уделять столько же внимания, сколько первым трем. Мой рассказ – об очевидной логической ошибке в космологическом аргументе, подразумевающем связь между творцом вселенной и источником этики и спасения. Думать, будто творец вселенной обязательно стоит нравственно выше человека, так же наивно, как думать, будто строитель небоскребов лучше плотника только потому, что результат его труда больше размером.

Вернемся на Землю: я должен поблагодарить Милфордскую Ежегодную конференцию писателей-фантастов 1966 года, без которой этот рассказ не появился бы там, где появился, в таком виде, в каком он есть.

«Из государственной типографии»

Предисловие

Никто из читавших чудесные истории Криса Невила «Бетти-Энн» или «Особая доставка» (Special Delivery) их уже не забудет. Они написаны больше пятнадцати лет назад – и до сих пор появляются в антологиях лучшего в жанре. Крис Невил – душевный человек с неопознаваемым южным акцентом. Он говорит, что это миссурийский, но будь я проклят, если точь-в-точь не техасский. Крис Невил – тот, кого авторы аннотаций для обложек книг зовут трудолюбивым человеком. То есть он выжимает каждую минуту досуха. Бесконечно рассуждает на бессчетные темы, может перепить любых трех фантастов, вместе взятых (за возможным исключением Джорджа О. Смита), и умудряется находить свежие подходы к областям, которые считаются уже исследованными вдоль и поперек. И один такой пример – следующий рассказ, присланный после жалобы вашего покорного редактора о том, что «Опасным видениям» не хватает хорошего рассказа об образовании.

Крис Невил (может ли быть лучше имя для писателя? В смысле, если бы у вас был выбор прославиться под именем «Бернард Маламуд» или «Луис Очинклосс», вы бы разве сами не выбрали «Крис Невил»?) родился в Кертейдже, штат Миссури, в 1925 году, служил в армии США во время Второй мировой войны, получил диплом по английскому в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе в 1950-м. Его первый фантастический рассказ вышел в 1949-м («Длань с небес» – The Hand from the Stars, в журнале Super Science Stories), с тех пор Невил продал еще пятьдесят с лишним. И некоторые – ну очень странные.

Уже одиннадцать лет Крис занимается исследованиями и производством эпоксидных смол. Вот что в ремесле называется «произведение, от которого буквально не оторваться». Простите за шутку.

В соавторстве с Генри Ли он выпустил об этом две книги, в издательстве McGraw-Hill, причем одна (32,50 доллара, если вам вдруг надо) – это огромный том, задуманный как исчерпывающий труд на тему. К тому же он вместе с доктором Ли и доктором Стоффи написал опус о новых термопластических высокополимерах, запланированный к выходу в этом году. Принимал участие в ряде симпозиумов и в составлении энциклопедий, держит «патент предприятия с семизначной прибылью». Его последняя должность – руководитель проектов по исследовательским и производственным контрактам, где один из самых интересных связан с заказом Национального института здравоохранения и касается применения пластмасс в стоматологии.

Крис – автор одного фантастического романа, «Неземляне» (The Unearth People), с начала 1966 года – писатель на полную ставку. Проживает в Лос-Анджелесе с женой и детьми.

Из государственной типографии

Крис Невил

В три года с половиной кажется логичным, что взрослые носят очки, чтобы держать глазные яблоки в тепле. Ведь «холодные глазные яблоки» – взрослая болезнь ничем не хуже многих других таких же загадочных взрослых болезней.

Взрослые всегда говорят слишком громко. Сверхзвуковой хлопок в сравнении с шепотом. Маленькие ушки могут слышать движение молекул воздуха в тихую ночь, когда прислушиваются к чему-то другому.

Взрослые живут слишком быстро. За мышление у них сходит привычка. Нажать на кнопку. Слушать. Нажать на кнопку. Слушать. Выдвинуть ящик. Сейчас один из больших гадов делает все это, не задумываясь, его даже не волнует, что там есть, только ищет что-то конкретное и задвигает ящик и на самом деле даже ничего в нем и не видит. А крошечные ручки, глазки заглядывают за край – и видят в выдвинутом ящике целый странный маленький мир. Да всего времени не хватит, чтобы познать его содержимое. Остановите станок. Вот что-то похожее на ключ. Вы гляньте, какой большой. Ого! И что только за дикий поверхностный жук к нему прилагается? Просто огромный! Никто не видел такого большого. Где же его держат?

А вот еще интересное: штука, которая явно ни для чего не нужна. У нее есть подвижные части, но она ничего не делает. Никуда не подключается. Наверняка ее сделали кролики. А курицы делают яйца.

– Так, вылезай из ящика! А ну положи!

Вот и она. Так и знал. Хорошего понемножку. И кому я мешал? Спросишь, в чем дело, они только отмахнутся. Нажать на кнопку. Слушать. Рассказывай свою чушь. Может, она просто уйдет. А это что за штучка? Выглядит интересно. Может, это…

– Убирайся оттуда!

Вот черт! Попробую с ней договориться. Может, хоть разговор заведу.

– Там конфета.

– Нет там никакой конфеты.

Вот откуда она знает? Ну прям, нет конфеты! Боже, да вы только гляньте, сколько там всего. Откуда она в принципе может знать, что конфеты нет? Она даже не посмотрела. Это даже не ее ящик. А папин.

– А это для чего?

– Это не конфета. Положи.

Не повезло. Но иногда до них можно достучаться, если говорить о конфетах. В основном, вот как сейчас, они вообще не думают. Возьму и заплачу. Начну тихо: в этом деле разгоняться можно долго. Сначала один пузырь соплей, другой, ва-ва-а. Чувство неприятное, но увлекаться не стоит, быстро выгоришь. Может, держаться придется долго, начинать не торопясь. Она выжидает, гадает, насколько я серьезен. Это просто, если не торопиться. А когда разгонишься, там уже подхватывает организм: закрываешь глаза и слушаешь. Прелестные звуки. Как пение. Хороший голос. И какое разнообразие, тут тебе и низкие ноты, и высокие. Я так могу хоть целый день.

В три с половиной ты здесь уже целую вечность – и не видел ничего хорошего, ни капли.

Все и всегда слишком большое. Тяжелое, неповоротливое. Как же устаешь! Все не того размера. А они большие и глупые, с ними не поговоришь ни о чем важном. Да кого там волнует, как делают детей? Но посмотреть все-таки хочется, а тебе не дают. Лежишь, не спишь, и ждешь, и ждешь, и ждешь, пока они шепчутся – громко, как сверхзвуковой удар: «Он спит?» Закрыть глаза и ждать еще. Может, они боятся, что я над ними посмеюсь: наверняка они глупо выглядят.

Но надо слушать, тогда поумнеешь. Просто стараешься не умнеть. У них есть особая книжка. Хотя иногда не книжка – а как выдвижной ящик, прямо сейчас. Они не злые, просто глупые, иногда.

Но что за гадости они вытворяют с этим своим книжным заговором. Как меня замучили, приучая к туалету; они собирались меня смыть. Я думал, точно смоют. Правда верю, что могли бы. Я прям писался от страха. Но, к счастью для меня, что-то у них не сложилось, меня не смыли. Наверно, надо быть им благодарными, я все-таки еще здесь. До сих пор не знаю, почему не смыли. Явно же собирались.

Бывает и что похуже. Что со мной вытворяют по ночам – вы не поверите. Однажды я всю ночью уснуть не мог, все выжидал. Пришлось досыпать днем. Теперь-то получше. Я высыпаюсь. Я спрашивал других во дворе; мы общаемся. У нас и пара слов значит очень много. Мы знаем больше слов, чем можем правильно применять, поэтому те, что знаем, работают вдвойне. У их родителей тоже есть особые книжки.

Я постоянно боюсь, что с моим пенисом что-нибудь сделают. Холодным потом покрываюсь от одной только мысли. Вот почему мне так страшно по ночам. Ну, одна из причин.

Раньше я пытался с ними подружиться, пока не постарел. Однажды залез к ним в постель. А у них была сигнализация – то ли им прислали с книжкой, то ли вместе с каким-то курсом, который им приносит почтальон. О, как же эта сигнализация заорала, со всякими огоньками и странными ощущениями. Я попался, один на полу, на полпути к их кровати, и просто описал им весь ковер.

– О господи! Два часа ночи! – Вот и все, что она сказала. Я там стою, перепуганный как не знаю кто, моргаю, а она такие глупости заявляет.

– Надо, чтобы он почувствовал себя виноватым, – сказала она. – Так сказано в книжке.

И он как заорет на меня:

– Ты мерзкий говнюк!

Ну, наверно, я и правда он и есть. Неспроста же мне так хотят отрезать пенис. Я однажды слышал, что настоящее образование длится, когда тебе еще нет четырех лет; а потом характер уже сформирован. Думаю, я дотяну. Еще так долго ждать, так долго, так долго. Но, может, и правда дотяну, хоть я уже нервная развалина.

В общем, так себе ощущения. Но могло быть хуже.

Есть такое место – Индия. По новостям показывают. Я боялся, меня сошлют туда. Не знаю, с чего это взял, но вот взял. От этого тоже не мог по ночам уснуть. Однажды весь день ходил голодным, вообще не ел – было просто интересно, выдержу или нет. Не выдержал. Там тоже не выдерживают. Умирают. Прямо сейчас голодают несколько миллионов. Не знаю, сколько это в точности. Больше десяти.

Но, похоже, меня не собирались ссылать в Индию.

Или в Китай.

Или в эту, как ее, Южную Америку.

И там, где я живу, не голодают. Разве что в трущобах, но это другое. Не знаю, что такое трущобы. Короче, хоть от чего-то я избавлен. Могло быть хуже.

По новостям показывают, как большие машины собирают большие кучи из людей, пись-писают на них и сжигают.

– А зачем людей сжигают, мам?

– Цыц! Какой ужас. Они плодятся, как мухи, а сами даже прокормиться не могут.

А как плодятся мухи? Это что значит? Но, как по мне, мне должны разрешить посмотреть: просто чтобы знать, что взрослые не плодятся, как мухи, – что бы это ни значило, – и что они могут прокормиться. Но я бы их накормил, если бы было надо. Я иногда задумываюсь об индийских детях. Никто о них не говорит. Может, их и не бывает.

Мухи тут явно неспроста, но этого я пока еще не понимаю. Прошлым летом от мух отбоя не было. Мама сказала, это потому, что людей не успевают сжигать, и настала мировая чума, и помню, как они боялись, что мы тоже заразимся. Все убивали мух! Это по всем новостям было.

И так долго длилось, что уж надоело. На самом деле через какое-то время почти все новости не очень неинтересные. Места меняются, но во всех большая машина собирает кучи из людей и сжигает. Мне больше нравится про нашу космическую программу. Мы построили колонию на Марсе.

Нам пришлось.

Почему-то.

Большинство людей, все папы, каждый день выходят и радуются за эту программу. Я сам никогда не видел, но это, наверно, как футбол. Это называется работа. Папе за это платят деньги, и мама выписывает с них чеки, чтобы оплачивать кредитные карты. В общем, они вроде знают, что делают.

Я постепенно начинаю разбираться во взрослых. Время от времени кажется, что уже все понял.

Я думаю, у них где-то есть машина, которая производит время, – а может, станок, который его печатает, как книгу. Они об этом никогда не говорят. Может, для начала мне надо узнать, как они делают электричество. Они говорят, я уже скоро начну учиться таким вещам.

А разобраться в этих больших гадах надо. Не спрашивайте почему. Просто надо. А то с ними ничего не поделаешь. Так тобой и помыкают. Называют это «формированием характера». Но надо стараться, надо надеяться. Изредка получается наладить с ними разговор. К сожалению, обычно о конфетах. Но постепенно приучаешься любить конфеты, а это, наверно, уже что-то. Иногда кажется, что это самое важное на свете.

Но вот если бы они хоть раз просто остановились и задумались. Просто притормозили бы и поговорили, было бы лучше. Но они не задумываются. Вечно спешат. Приведу пример. Включаю, значит, аппарат в подвале. У нас есть такой электронный очищатель грязи. Кладу в него свое постельное белье. Простыни, одеяло, подушку. И не подумайте, будто это просто! Тащить-то их два лестничных пролета. Ронять, подбирать, стараться не шуметь. Дома тихо. Очень рано. Все спят.

И поехали! Красота!

Но вот только не останавливается. Не как у мамы. Я слышу, как белье рвется. Треск, треск-треск. Наверно, надо бы им рассказать.

Иду к ним в комнату. Они еще спят. Крадусь на цыпочках к маме. Может, она не будет ругаться так сильно, как папа.

Бац! Влетаю в их новую дурацкую сетку от мух, про которую я совсем забыл. Я в шоке, начинаю плакать. Папа вскакивает и орет:

– Ах ты говнюк мелкий!

– Который час? – спрашивает мама.

Я не понимаю, почему ее так волнует время, но я ей рассказываю о белье.

– Боже мой!

Оба мчатся голышом вниз, наталкиваются друг на друга.

Я – за ними. А это непросто, малышу спускаться по большой лестнице, причем чтобы быстро. Надо быть поосторожнее, чтобы не скатиться.

Папа ее выключил.

– Успели. Чуть полдома не взорвалось.

– Ах ты говнюк мелкий! – кричит на меня мама.

– Замолчи, Хэзел, это серьезно. Пацан мог себя убить.

Я там же, не сходя с места, выслушиваю долгую лекцию о том, как опасны современные устройства. Я-то хотел, чтобы мне показали, как включать правильно, чтобы больше не напортачить. Но они слишком бестолковые. Нет, просто не трогай! Да как я научусь, если мне ничего не разрешают? Зачем, они думают, я вообще принес вниз постельное белье?

– Сначала мы воспитываем у тебя характер, – говорит мама, – чтобы ты вырос таким человеком, каким хочешь стать. Потом, уже после, ты начнешь учиться в школе, там все и узнаешь. Когда тебе будет четыре годика, ты будешь учиться в школе. А тебе всего три с половиной!

Да вы хоть знаете, сколько длятся три с половиной? Три с половиной длятся целую вечность. Времени вообще не существует. У них что-то со станком случилось, а они и не заметили.

– Каким я хочу стать?..

– Стране нужны ученые, – сказал папа. – Мы учимся по правительственному курсу под названием «Как создавать ученых». Как формировать пытливый характер, которому всегда интересно во всем разбираться, который не успокоится, пока во всем не разберется. Это – хороший характер. Больше не шали с электротехникой, а то умрешь.

Так вот кем я буду. Ученым. Не знаю, какие еще есть варианты, но, видимо, для меня все равно уже поздно. Могло быть и хуже – ну или мне хочется так думать. Например, попал бы в Индию.

Мы, дети во дворе, постоянно говорим о взрослых гадах. Ведь раньше они нас любили. А потом что-то случилось, и они забыли, как думать.

Наверно, и я забуду. Вырасту, как они, и ничего из этого не вспомню. Я уже многое забыл. Было время – так давно, что я практически не помню, – когда мама с папой меня любили. Еще в самом начале. Но, наверно, и это они делали по книжке. Тогда было лучше, но я столько всего забываю. Значит, и это все забуду. Ведь я еще на самом деле не я. Меня еще формируют.

Сейчас я много думаю про людей в Индии. Сам не знаю почему. По-моему, было бы правильно поставить им стол и накормить. По-моему, это было бы хорошо. Но, наверно, когда мне станет интересно во всем разбираться, я так думать уже не буду. И наверно, просто все забуду. Я все еще стою тут, плачу у выдвинутого ящика с целым странным миром всяких штук. И наконец-то до нее достучался.

– Да что ты хочешь-то?

Уже поздно узнавать, есть там конфета или нет. Всегда поздно. Она никогда не проводит со мной время и не смотрит вместе со мной, что там есть. Уже поздно узнавать, для чего эта штука, которая ни для чего. Я так долго плакал, что мне стало нехорошо, и я не могу остановиться.

– Да что ты хочешь-то?

Хочу уже начать забывать, например, что они со мной делают по ночам, иногда, чтобы сформировать характер. Не представляете, как ужасно хочется это забыть. А ведь еще так долго ждать, так долго-предолго ждать. Иногда даже не знаю, дотяну ли. Надо поторопиться и начать забывать.

– Я хочу, чтобы мне скорее стало четыре!

Послесловие

В рассказе «Из государственной типографии» я пытался спроецировать такое будущее, в котором в ходе образования в детей вселяют ужас, чтобы создавать более творческих личностей. Пожалуй, почти так мы всегда и делали, если вспомнить наши страшные сказки про ведьм, гоблинов, злых духов, угрозу ада. На мой взгляд, дети – это наш самый важный продукт, с ним надо обращаться аккуратно; но, в общем, чтобы услышать историю будущего, достаточно всего лишь прислушаться к речи детей.

«Край великих коней»

Предисловие

Посмотрите в окно. Что вы видите? Бандитские разборки на углу, где подростки пытаются пырнуть друг друга в лицо церковными ключами; точильщик ножниц с разноцветной тачкой и звенящими колокольчиками; стрижет газон толстая тетка в цветастом платье, слишком коротком для ее пухлых ног; пожар в доме с детьми, запертыми на пятом этаже; бешеный пес, вцепившийся в ногу разносчика брошюр адвентистов седьмого дня; назревающий расовый бунт вокруг грузовика с динамиками. Все сразу или по отдельности? Чтобы описать неклассифицируемое, особые наблюдательные способности не нужны. Но теперь посмотрите опять. Что вы видите? Что там видите обычно? Пустая улица. А вот теперь – опись:

Бордюр, без которого машины заезжали бы на газоны. Почтовые ящики, без которых наш мир был бы куда меньше. Телефонные столбы и провода, без которых прекратилась бы вся коммуникация. Канавы, стоки и канализационные люки, без которых нас бы затапливал каждый ливень. Асфальт, без которого ваша машина не протянула бы на щебенке и месяц. Ветер, без которого, ну, скучнее день. Что все это такое? Это очевидное. Настолько очевидное, что уже невидимое. Сколько пожарных гидрантов и почтовых ящиков вы сегодня прошли? Ноль? Вряд ли. Вы прошли мимо десятков, просто их не видели. Это невероятно ценные, абсолютно необходимые, совершенно забытые основы правильно организованного общества.

Спекулятивная литература – это тоже маленькое общество. В нем есть очевидные яркие обитатели. Найт, Шекли, Старджон, Брэдбери, Кларк, Воннегут. Мы их видим и замечаем, знаем, кто они такие. Но общество не жило бы даже наполовину так хорошо без тихих писателей – тех, кто выдает историю за историей, не халтуру, а превосходные вещи, раз за разом. Такие, о которых, дочитав, задумываешься и говоришь: «А хорошая вещь». И тут же забываешь, кто автор. Может, саму историю еще потом вспомнишь. «Ах да, была такая про… – И потом наморщишься и скажешь: – Как же звали автора? Он еще много что писал, ну знаете, неплохой писатель…»

Это проблема накопления. По отдельности каждое произведение – совершенство. Но почему-то они никогда не складываются в единое целое, в портрет писателя, в творческий путь. Такова печальная, но очевидная истина о месте Р. А. Лафферти в спекулятивной литературе.

Он значимый человек, его работы – высший пилотаж. Не просто умелая литература, а неподдельно образцовая. Он пишет… сколько уже лет? Больше шести, но меньше пятнадцати? Ну что-то в этом роде. И все-таки редко кто его вспомнит, когда фанаты собираются обсуждать Писателей. Хоть он много раз светился в антологиях, неоднократно попадал в «Лучшую НФ года» от Джудит Меррил, дважды – в антологию «Лучшее в мире» от Терри Карра и Доналда Уоллхейма, побывал почти во всех фантастических журналах. Человек-невидимка. Исправим эту ошибку здесь. Рафаэль Алоизиус Лафферти выйдет вперед, заговорит, объявит о себе – и вы прочитаете очередной его сверхблестящий рассказ. И, черт возьми, в этот раз не забывайте!

Передаю слово Лафферти: «Я – не обязательно в данном порядке – пятидесятиоднолетний мужчина, холостяк, электроинженер, толстяк.

Родился в Айове, переехал в Оклахому в четыре года, прожил здесь всю свою жизнь, не считая четырех лет в армии. Еще один год – на госдолжности в Вашингтоне. Единственный колледж, где я учился, – пара лет на вечернем отделении в Университете Талсы, в основном учил математику и немецкий. Я почти тридцать лет работаю с электриками, в основном как закупщик и специалист по ценам. Во время Второй мировой войны служил в Техасе, Северной Каролине, Флориде, Калифорнии. Австралии, Новой Гвинее, Моротаи (Голландская Ост-Индия, ныне – Индонезия) и на Филиппинах. Я был хорошим штаб-сержантом и когда-то довольно неплохо знал малайский pasar[159] и тагалог (Филиппины).

Что люди говорят о себе? Никогда – важное. Несколько лет я был алкоголиком, завязал шесть лет назад. После этого остался вакуум: когда отказываешься от компании интересных собутыльников, отказываешься от колоритного и фантастического. И я решил заменить их научной фантастикой. Однажды я прочитал один журнал для писателей, и мне с чего-то в голову взбрела несусветная мысль, будто фантастику писать легко. Мне – нет. Я на ней не вырос, как, кажется, большинство писателей в жанре.

Мое хобби – язык. Любой. Я потратил минимум тысячу долларов на самообразовательные курсы по грамматике, словари, курсы „Лингвафон“ и „Кортинафон“. Могу неплохо читать на всех языках латинской, германской и славянской групп, а также на ирландском и греческом; но вообще-то свободно, с приличной скоростью, читаю только на испанском, французском и немецком. Я католик старомодного, или консервативного, сорта. Что касается политики, я единственный член Американской центристской партии, чьи устои однажды опишу в какой-нибудь ироничной утопии. Я обожаю гулять; выпустите меня в незнакомом городе – и я за неделю пешком обследую каждый его закоулок. Я не считаю себя особенно интересным человеком».

Снова редактор, заключительный комментарий. Лафферти такой же неинтересный, как его рассказы. То есть ровно наоборот. В качестве улики в деле против утверждения Р. А., будто он уныл, позвольте привести следующий рассказ – один из моих любимых в этой книге.

Край великих коней

Р. А. Лафферти

«Они пришли и забрали нашу страну», – всегда говорили они. Но никто их не понимал.

Два англичанина, Ричард Рокуэлл и Серуно Смит, катили на багги по пустыне Тар. Это мрачный, красный край, больше камня, чем песка. С него словно содрали верхний слой и оставили основу оголенной.

Они услышали гром и удивились. Они переглянулись, светловолосый Рокуэлл и темноволосый Смит. Во всей стране от Нью-Дели до Бахавалпура не бывает грома. Чему греметь в этой иссушенной североиндийской пустыне?

– Проедем хребтами, – сказал Рокуэлл Смиту, и тот свернул на склон. – Здесь никогда не бывает дождей. Но я уже один раз попадал под ливень в низине, когда был в стране, где не бывает дождей. Чуть не утонул.

Снова загрохотало – звук тяжелый и раскатистый, словно в подтверждение тому, что они не ослышались.

– Эта низина называется Кути Тавдави – Малая река, – мрачно произнес Смит. – Хотел бы я знать почему.

И вдруг вздрогнул, будто сам себя испугал.

– Рокуэлл, почему я это сказал? Я же впервые вижу эту низину. Откуда мне в голову пришло название? Но если бы здесь когда-нибудь шли дожди, эта неглубокая низина точно была бы маленькой рекой. Только здесь не бывает ливней. Нет ни одной высоты, чтобы задержать влагу.

– Я сам удивляюсь каждый раз, как сюда приезжаю. – Рокуэлл поднял руку и показал на зыбкие горные высоты – Край Великих Коней, знаменитый мираж. – Если бы этот мираж был настоящий, влага бы проливалась. Здесь цвела бы пышная саванна.

Они были геологами-исследователями, приехали на разведку перспективных участков аэросъемки. Беда пустыни Тар в том, что здесь можно было найти все – свинец, цинк, сурьму, медь, олово, бокситы, – но в мизерных количествах. Тар нигде не оправдывала затраты, но везде их требовала.

И вот у вершин миража сверкнула молния – такого они еще никогда не видели. Опускались тучи. Раскатились волны грома – а у миражей звука не бывает.

– Либо там наверху очень большая и деловитая птичка, либо сейчас польет, – сказал Рокуэлл.

И тут пошел дождь, мягкий, но непрерывный. Самое оно, чтобы катить во второй половине дня. В пустыне дождь всегда на пользу.

Смит завел веселую песню на одном из наречий северо-запада Индии – с непристойным смыслом, хоть Рокуэлл и не понимал слова. В тексте было полно двойных рифм и набитых гласными слов, будто ее сочинил ребенок.

– Как у тебя так хорошо получается учить языки? – спросил Рокуэлл. – Мне они всегда давались с трудом, а у меня, между прочим, лингвистическое образование.

– Мне и не приходится учить, – ответил Смит, – я просто запоминаю. Все они собираются вокруг boro jib.

– Где-где они собираются? Сколько языков ты знаешь?

– Все. Они называются семь сестер: панджаби, кашмири, гуджарати, маратхи, синдхи, хинди.

– Что-то твоих Семь Сестер всего шесть, – подколол Рокуэлл.

– Говорят, седьмая сестра сбежала с торговцем лошадьми, – сказал Смит. – Но ее еще можно встретить кое-где по миру.

Часто они останавливались для пешего обследования. Знатокам минералов многое говорил уже сам цвет новоявленных ручейков – и они впервые видели в этом крае воду. Они продвигались медленно, урывками, покрывая грязные мили.

Один раз Рокуэлл вскрикнул и чуть не выпал из багги. Он заметил рядом с собой незнакомца и был потрясен до глубины души.

Потом он увидел, что это все еще Смит, и поразился такой иллюзии. А скоро и кое-чему еще.

– Что-то здесь неладно, – сказал Рокуэлл.

– Очень даже ладно, – ответил Смит и завел очередную песню на индийском наречии.

– Мы заблудились, – заволновался Рокуэлл. – Из-за дождя впереди ничего не видать, но здесь не должно быть склона. На карте его не указано.

– Конечно, должен быть, – напевал Смит. – Это Джало-Чар.

– Чего-чего? Откуда ты взял такое название? На карте здесь пусто.

– Значит, на карте ошибка. Эх, это самая славная долина в мире! Он выведет нас на высоту. Как карта могла это забыть? Как мы это могли не помнить так долго?

– Смит! Что случилось? Ты сам не свой.

– Все в порядке, я же говорю. Я просто только что переродился. Это возвращение домой.

– Смит! Мы едем по зеленой траве!

– Обожаю ее. Мог бы пастись на ней, как конь.

– Утес, Смит! Его не может быть так близко! Это тоже мираж…

– О чем вы, сэр, это Лоло-Трусул.

– Но он ненастоящий! Его нет ни на одной топографической карте!

– Карте, сэр? Я бедный kalo[160] и ничего не понимаю в таких вещах.

– Смит! Ты профессиональный картограф!

– Кажется, я и правда занимался таким ремеслом. Но утес настоящий. Я забирался на него в детстве – в другом детстве. А вон там, сэр, Драпенгоро-Рез – Травянистая гора. А высокое плато впереди, куда мы начинаем подниматься, – это Диз-Боро-Грай: Край Великих Коней.

Рокуэлл остановил багги и выскочил. Смит последовал за ним в счастливом трансе.

– Смит, да ты с ума сошел! – охнул Рокуэлл. – А я? Мы умудрились безнадежно заблудиться. Смит, сам взгляни на диаграмму и регистратор!

– Диаграмму, сэр? Я бедный kalo и не понимаю.…

– Черт тебя дери, Смит, да ты собирал эти приборы. Если они не ошибаются, мы на семьсот футов выше положенного и уже десять миль забираемся на плато, которое должно быть миражом. Этих утесов здесь быть не может. Нас здесь быть не может. Смит!

Но Серано Смит уже помчался прочь, как безумец.

– Смит, ты куда? Ты меня слышишь?

– Это вы зовете меня, сэр? – отозвался Смит. – Таким именем?

– Мы что, свихнулись так же, как эта страна? – простонал Рокуэлл. – Я же работал с тобой три года. Разве ты не Смит?

– Пожалуй, сэр, по-английски меня могли бы звать Смит-Кузнец. Но зовут меня Петталангро – и я возвращаюсь домой.

И человек, который был Смитом, пустился пешком в Край Великих Коней.

– Смит, все, я сажусь на багги и уезжаю! – окликнул Рокуэлл. – Я до смерти боюсь этих мест, которые меняются на глазах. Когда мираж оказывается явью, пора бежать. Давай со мной! Будем в Биканере к завтрашнему утру. Там есть врач, там есть бар с виски. Что-то из этого нам точно понадобится.

– Благодарю, сэр, но мне надо домой, – пропел Смит. – С вашей стороны любезно было меня привезти.

– Я тебя брошу, Смит. Один ненормальный лучше двух.

– Ashava, Sarishan, – крикнул на прощание Смит.

– Смит, объясни мне только одно, – окликнул Рокуэлл, стараясь уцепиться хоть за что-нибудь, чтобы не сойти с ума. – Как зовут седьмую сестру?

– Древний романи, – пропел Смит и скрылся на высоком плато, что всегда было миражом.

На втором этаже дома на Олив-стрит в Сент-Луисе, штат Миссури, смешанная пара говорила на смешанном языке.

– Rez уже riser, – сказал мужчина. – Я могу sung его, как brishindo. Нам пора jal!

– Хорошо, – ответила жена, – если ты awa.

– Черт, уверен, я могу riker немало bano за наш beda. Я вызову kakko, чтобы kinna его уже saro.

– Если ветер будет дуть в bachi, мы сможем jal уже к areat, – сказала жена.

– Nashiva, женщина, nashiva!

– Ладно, – сказала жена и стала собирать чемоданы.

В Камарго, в мексиканском штате Чиуауа, автомеханик продал свою примитивную мастерскую за сто песо и велел жене собираться – они уезжали.

– Уезжать сейчас, когда дела идут так хорошо? – спросила она.

– Мне дали починить только одну машину, и то я не могу справиться, – ответил он.

– Но если ты ее продержишь подольше, тебе заплатят, чтобы ты ее собрал обратно, даже если она сломана. В прошлый раз так и было. И тебе еще надо подковать лошадь.

– Боюсь я эту лошадь. Зато она вернулась. Поехали.

– Ты уверен, что мы ее найдем?

– Конечно, не уверен. Мы поедем в нашем фургоне, а наша больная лошадь его потащит.

– Зачем ехать в фургоне, если есть какая-никакая машина?

– Сам не знаю зачем. Но поедем мы на фургоне, и вдобавок прибьем к нему большую старую подкову.

Странствующий циркач в Небраске поднял голову и принюхался.

– Вернулась, – сказал он. – Я всегда знал, что мы сразу поймем. Есть здесь еще ромалэ?

– Во мне плещет чутка rart, – сказал один из его товарищей. – Все равно этот narvelengero dives – дешевка, а не цирк. Скажем начальнику засунуть его себе в chev и будем таковы.

В Талсе продавец поддержанных машин по кличке Рыжий Цыган объявил свою самую горячую распродажу:

– Все – за так! Я уезжаю. Забирайте документы и машины. Девять новеньких колымаг и тридцать хороших. Все бесплатно.

– Думаешь, мы с ума сошли? – спрашивали люди. – Тут где-то есть подвох.

Рыжий сложил все документы на машины на землю и придавил кирпичом. Сел в самую худшую и укатил навсегда.

– Все бесплатно, – пропел он напоследок. – Забирайте бумажки и машины.

И до сих пор они там. Думаете, люди с ума сошли, чтобы верить тому, в чем наверняка есть подвох?

* * *

В Галвестоне барменша Маргарет расспрашивала матросов с торгового судна, как лучше добраться до Карачи.

– Почему Карачи-то? – спросил один.

– Я думала, это ближайший крупный порт, – ответила она. – Просто, понимаешь, она вернулась.

– Я так и почувствовал этим утром, – сказал матрос. – Я и сам chal. Ничего, найдем что-нибудь в ту сторону.

В тысячах мест коробейники и гадалки-дуккерин, какки-баскро и хегедюши, клоуны и комиссионеры, графы Кондомские и герцоги Малого Египта parvel все свои пожитки и готовились выезжать.

Во всех странах люди и семьи внезапно принимали решение. В холмах над Салониками собрались афинганои, к ним влились братья из Сербии, из Албании, из болгарских Родопских гор. Цингари в Северной Италии собрались у Павии и отбыли к Генуе, чтобы сесть на корабль. Спустились в Порто и Лиссабон португальские боэми. Андалузские гитанос и вся Южная Испания съехались в Санлукар и Малагу. Стекались в порт Гамбурга цигойнер из Тюрингии и Ганновера. Гиобога и их дальние родичи шелта со смешанной кровью со всех ирландских cnoc и coill[161] садились на корабли в Дублине, Лимерике и Бантри.

Из глубин Европы пустились по суше на восток цыгане. Люди отбывали из двухсот портов всех континентов, по тысяче дорог – многие из которых давно уже забыты.

Балауро, кале, мануш, мелело, цыгане, моро, рома, фламенко, синто, чикара – многоименный народ снимался с места тысячами. Романи раи вышли в путь.

Два миллиона цыган всего мира возвращались до– мой.

* * *

В институте Григорий Смирнов беседовал с друзьями и коллегами.

– Помните диссертацию, которую я представил несколько лет назад? – спросил он. – Что больше тысячи лет назад на Землю прибыли Гости Извне и забрали с собой части планеты. Вам всем это показалось смешно, но я пришел к выводу после тщательного изостатического и эвстатического анализа. Нет никаких сомнений, что так и случилось.

– У нас отсутствует кусочек, – сказал Алоиз Шиплап. – Ты тогда предположил, что у нас забрали частичку площадью в десять тысяч квадратных миль и глубиной самое большое в милю. По твоему мнению, этот кусочек с Земли забрали как лабораторный образец. Ты узнал об кусочке что-то новое?

– Я объявляю исследование законченным, – ответил Григорий. – Его вернули.

Все на самом деле очень просто – jekvasteskero, по-цыгански просто. Это только гаджо – не-цыгане мира – дают сложные ответы на простые вопросы.

– Они прилетели и забрали у нас страну, – всегда говорили цыгане, и вот что случилось на самом деле.

Гости Извне подцепили страну, мягко раскачали, чтобы избавиться от нервной фауны, и забрали с собой для изучения. А чтобы пометить место, оставили нематериальный симулякр высокогорий – так же, как мы и сами порой обозначаем названиями или картинками место, куда надо что-то вернуть. Люди часто воспринимали этот симулякр в виде миража.

А еще Гости Извне разместили симулякры в разум самой развитой фауны, сбежавшей с улетевшей земли. Это – инстинкт возвращения, не дающий пустить корни до того времени, когда наступит пора вернуться; с этим инстинктом переплетались суеверия, предсказания, догадки.

Теперь Гости вернули ту землю – и прежняя фауна устремилась к ней.

– И что эти… э-э… – (снисходительная улыбка) – Гости Извне будут делать теперь? – спросил в институте Алоиз Шиплап.

– Как же, Алоиз, теперь, полагаю, они заберут другую частичку Земли, – ответил Григорий Смирнов.

Слабые землетрясения раскачивали Лос-Анджелес три дня подряд. Жителей эвакуировали изо всех окрестностей. Затем с небес раздался громкий гудок, словно намекая: «Провожающим – сойти на берег!»

А потом неглубокий земной слой и все, что на нем было, улетело. Пропало без следа. И быстро забылось.

Из «Энциклопедии двадцать первого века», т. 1, стр. 389:

АНДЖЕЛЕНОС. (См. также Автомобильные цыгане и собиратели чернослива.) Смешанная этническая группа неизвестного происхождения, кочующая на автомобилях. Считается, что они останутся последними пользователями этого транспортного средства; несколько старомодных хромированных моделей до сих пор выпускаются только для них. Это не попрошайки – многие отличаются высоким умом. Они часто занимаются частным предпринимательством, обычно становятся риелторами, азартными игроками, мошенниками, рекламщиками, торгуют дипломами по почте. Редко надолго задерживаются в одном месте.

Любопытен их досуг. Они целыми часами и днями катаются по старым и полузаброшенным развязкам-восьмеркам и шоссе. Говорят, что большинство анджеленос употребляют наркотики, но Гарольд Фрилап (проживший несколько месяцев с анджеленос) опроверг этот стереотип. На своих встречах (смог-токи) они вдыхают черный дым – производные продукты углерода и бензина с углекислым газом. Причины неясны.

Религия анджеленос – смесь древних культов с очень заметным эсхатологическим элементом. Мотив рая представлен в виде мистического образа «Сансет-бульвара» – «Закатного бульвара». Язык анджеленос – колоритное и непристойное арго. Их собственные версии о своем происхождении расплывчаты:

«Они пришли и забрали наш угар», – говорят они.

Послесловие

Все мы кузены. Я не верю в реинкарнацию, но единственная система реинкарнации, которая была бы справедливой, – все должно последовательно (а иногда одновременно) побывать всем. Это займет несколько миллиардов жизней; писатель с чувством Родства старается успеть за одну.

Все мы рома, как говорится в этой притче, и у нас есть врожденное стремление к идеальному, уютному месту, к реальности, что притворяется миражом. Воспоминание о нем. На том свете должно быть такое место или на этом, я не знаю, как не знаю, и в нашем ли мире оно оживет; но это ощущение порой пронизывает всех людей. Где-то есть – или должны быть – эти зыбкие высоты; и они – наши. Противоречие (или полярность) здесь – между нами как индивидуальностями и нами как членами одного многоцветного вида при встрече с чем-то эсхатологическим. Я бы выразился умнее, если бы умел.

Но рассказ я написал не ради этого, а чтобы упомянуть одно имя. Ведь и правда есть такая барменша Маргарет – не та, что в рассказе, конечно (ведь мы придерживаемся предупреждения «Все персонажи вымышлены, любое сходство с реальными живыми или мертвыми людьми случайно»), а ее тезка, – и она ромка.

– Вставь мое имя в рассказ, напиши просто «барменша Маргарет», – попросила она. – Как хочешь, хоть собаку так назови.

– Но ты же не узнаешь, – ответил я, – ты ничего не читаешь, и никто из твоих знакомых не читает.

– Все я узнаю, – ответила она, – узнаю, когда кто-нибудь прочитает, когда наткнется на имя «барменша Маргарет». У меня на такие вещи чуйка.

Не от меня, но от кого-нибудь, кто сейчас читает, Маргарет обязательно получит это ощущение – и о нем узнают оба. «Эй, а ведь удружил старикашка», – скажет тогда Маргарет. Хотя не знаю, что скажет или подумает читатель-отправитель.

Я рад числиться в августейшей, хоть и разношерстной труппе, выступающей в данной постановке. Чувствуется в ней величие – а значит, кое-что передастся и мне. Все мы до одного графы Кондомские и герцоги Малого Египта.

«Узнавание»

Предисловие

Есть у меня одна теория. На самом деле у меня целый вагон теорий, но эта конкретная – о людях, которые становятся лидерами движений. Меня нисколько не удивит, если обнаружится (когда, например, найдут какие-нибудь новые Свитки Мертвого моря), что Иисус ни с того ни с сего повернулся (фигурально выражаясь) на кресте, взглянул вниз и сказал: «Какого черта я в это влез?» Он правда думал, что станет главой офигенного Движения? А Ганди? А Гитлер? Ну, ладно, он-то, может, и да, но чего еще ожидать от мелкого страхолюдного штукатура? А Стокли Кармайкл?[162] А Дж. Г. Баллард? Ага, вот мы и подошли к сути!

Джим Баллард – который, как по мне, пишет характерно баллардовские вещи (их очень трудно свести к одному стилю, или теме, или подходу, кроме того, что они очень лично баллардовские), – признанный лидер «Британской школы научной фантастики». Уверен, если бы вы сказали это самому Балларду, он бы уставился на вас как на дурачка. Он явно пишет не как лидер движения, ведь в случае движений обычно есть легко вспоминающиеся цитаты, самовлюбленность, очевидности и большая доза предсказуемости. В творчестве Дж. Г. Балларда ничего такого нет и в помине.

Среди его высоко отмеченных книг – «Затонувший мир», «Ветер ниоткуда», «Последний берег», «Голоса времени», «Выжженный мир», «Биллениум» и «Хрустальный мир». Здесь нигде нет таких уж революционных или захватывающих идей, чтобы легли в основу целого «нового движения». И все же в целом они обогащают литературу, представляют собой мрачный, но какой-то очень ясный – может, даже скорее «резкий» – подход к материалу спекулятивной литературы. В баллардовском творчестве есть налет сюрреализма. Нет, опять не так. Оно в каком-то смысле безмятежное – как можно назвать безмятежной восточную философию. В нем есть смирение, но есть и энергия. В нем реальность словно наложена на чистую баллардовскую фантазию. Если честно, его творчество не поддается вообще никакой категоризации или скрупулезному разбору. Это как четырехцветная литография. Если рассматривать самый изощренный пейзаж Уайета все ближе и ближе, он начинает напоминать пуантилизм, а в конце концов – набор бессвязных цветных точек. Так и рассказы Балларда, если подвергнуть их бесчувственному и холодному анализу, распадаются на бессвязные элементы. А если читать их вместе, как они есть, они становятся чем-то большим, нежели сумма всех частей.

Один такой рассказ вы сейчас и прочитаете. Это первоклассный пример Балларда в самой таинственной, самой завораживающей его ипостаси. Этот рассказ говорит о Балларде-писателе все, что нужно знать. Что касается Балларда-человека, то он предоставил такую же простую биографию, как и его произведения: родился в 1930 году в Китае, у родителей-англичан в Шанхае; в ходе Второй мировой был интернирован в японский концентрационный лагерь, в 1946-м – репатриирован в Англию; позже изучал медицину в Кембриджском университете.

Где-то в этом сборнике я сказал о другом рассказе, что понятия не имею, что это: научная фантастика, фэнтези, аллегория или назидательная притча. Так и здесь наверняка я знаю только то, что это очень увлекательно, заставляет задуматься и идеально подходит к оправданию существования литературы, которое дал Сол Беллоу. В 1963-м он сказал: «…история должна быть интересной, чрезвычайно интересной, максимально интересной – необъяснимо затягивающей. Другого оправдания для произведения быть не может».

Узнавание

Дж. Г. Баллард

В канун летнего солнцестояния в Уэст-Кантри, где я проводил отпуск, прибыл маленький цирк. За три дня до того свое обычное место в центральном парке города уже заняла большая странствующая ярмарка, всегда заезжавшая в город летом, – с чертовым колесом, каруселями, десятками лотков и тиров, – и следующим гостям пришлось разбить лагерь на пустыре за складами, у реки.

В сумерках, когда я бродил по городу, над цветными огнями вращалось чертово колесо, люди катались на каруселях и гуляли рука об руку по мощеным дорогам, окружающим парк. А улицы к реке, вдали от шумихи, почти опустели, и я был рад пройтись наедине с собой в тенях, мимо закрытых витрин. Канун солнцестояния казался мне прекрасной порой не только для празднования, но и размышлений, внимательного наблюдения за непостоянством природы. Перейдя реку, чьи темные воды вились через город, словно позолоченная змея, и войдя в лес вдоль дороги, я вдруг безошибочно ощутил, что лес к чему-то готовится, что в его чащобе даже древесные корни скользят в почве и испытывают свои жилы.

На обратном пути, переходя мост, я и увидел, как в город прибывает маленький гастролирующий цирк. Процессия, подходившая к мосту по боковой дороге, состояла всего-то из полудюжины фургонов с высокими клетками, и каждый тащила пара замученных лошадей. Во главе ехала на сером жеребце молодая девушка с бледным лицом и оголенными руками. Задержавшись посередине моста, я оперся на перила и наблюдал, как процессия выезжает на набережную. Девушка помедлила, натянула тяжелые кожаные поводья, оглянулась через плечо на догонявшие фургоны. Они начали подниматься на мост. Уклон был пологий, но лошади с трудом перевалили за его вершину, пошатываясь на ослабших ногах, поэтому я успел во всех подробностях рассмотреть сей странный караван, что позже займет мои мысли. Молодая девушка, понукая усталого жеребца, проехала мимо – или же это мне показалось, что она молодая, но ее возраст скорее зависел от ее и моих настроений. Мне еще предстояло увидеть ее несколько раз: порой она смахивала на дитя не старше двенадцати, со слабым подбородком и пытливыми глазами над торчащими скулами. Позже она покажется почти среднего возраста, серые волосы и кожа подчеркнут угловатый череп.

Вначале, провожая ее взглядом на мосту, я дал ей где-то лет двадцать – предположительно, дочь хозяина этого потасканного цирка. Пока она шла трусцой, держа поводья одной рукой, огни далекой ярмарки мерцали на ее лице, высвечивая высокий нос и плотную линию губ. Хоть ее ни в коем случае было не назвать красавицей, проглядывала в ней та любопытная привлекательность, что я часто замечал у работниц ярмарок: неуловимая сексуальность вопреки поношенной одежде и окружению. Проезжая, она бросила на меня взгляд, уставившись на какую-то неощутимую точку внутри моего лица.

За ней последовали шесть фургонов, и лошади с трудом волочили тяжелые клетки по подъему моста. За прутьями я мельком разглядел мятую солому и маленькую конуру в углу, но ни следа животных. Тогда я решил, что от голода им хватает сил разве что спать. Когда меня миновал последний фургон, я увидел единственного члена труппы, не считая девушки: карлика в кожаной куртке, замыкающего обоз.

Я перешел мост следом, гадая, не от ярмарки ли они отбились. Но судя по тому, как они помедлили после моста – девушка взглянула налево и направо, а карлик сидел нахохлившись в тени клетки, вставшей перед ним, – стало ясно, что они не имеют никакого отношения к сияющему чертовому колесу и развлечениям в парке. Даже лошади, неуверенно опустив головы от разноцветных огней, словно бы понимали, что им там не рады.

После недолгой остановки они двинулись по узкой дороге вдоль берега, и фургоны покачивались из стороны в сторону, когда деревянные колеса скользили на траве. Неподалеку виднелся пустырь, отделявший склады при верфи от коттеджей, выстроенных в ряд у моста. Засыпанную шлаком землю тускло освещал один-единственный уличный фонарь на северной стороне. Над городом уже сгустились сумерки, словно отделяя этот чумазый пятачок, уже не оживлявшийся движением бегущей рядом реки.

К тому темному пространству и направлялась процессия. Девушка повернула коня с дороги и повела фургоны по мелкому шлаку к высокой стене первого склада. Там они и встали – фургоны по-прежнему стояли в ряд, лошади явно радовались укрывающим их теням. Карлик спрыгнул с облучка и поспешил к спешившейся хозяйке.

К тому времени я неторопливо шел вдоль берега за ними. Что-то заинтриговало меня в этой странной компании – если оглянуться назад, возможно, это спокойные глаза женщины, взглянувшей на меня на мосту, произвели впечатление сильнее, чем поначалу казалось. Во всяком случае, меня озадачила бессмысленность их приезда. Мало что найдешь заунывней нищего цирка, но этот выглядел до того пыльным и неприкаянным, что словно лишал их малейших шансов заработать. Кто эти странная светловолосая девушка и карлик? Неужели они воображали, что кто-то придет на этот жалкий клочок земли у складов смотреть на их скрытных зверей? А может, они просто доставляли постаревших животных на бойню, которая специализируется на цирковых зверях, и задержались здесь, когда их застигла ночь.

И все же, как я изначально и подозревал, девушка с карликом уже составляли фургоны в узнаваемой форме цирка. Девушка тянула за поводья, а карлик шастал у нее между ног, подхлестывая лошадей по ногам кожаной шляпой. Смирные могучие животные сдвинули фургоны, и уже через пять минут из них вышел кривоватый круг. Лошадей распрягли, и карлик с помощью девушки повел их к реке, где те стали тихо пастись на темной траве.

В клетках что-то зашебуршало, на солому выбрела пара бледных силуэтов. Карлик поспешил по ступенькам внутрь жилого фургона и запалил лампу над плитой, которую я видел в открытую дверь. Спустился с металлическим ведром и прошелся вдоль клеток. Он подливал воду в лохани и шваброй сдвигал те поближе к конурам.

Девушка следовала за ним, но, впрочем, с тем же равнодушием к животным в клетках, что и у него. Когда он унес ведро, она придержала для него стремянку, и он залез на крышу жилого фургона. Спустил оттуда охапку дощатых знаков, стянутых брезентовыми ремнями. Развязав, карлик отнес их к клеткам. Снова забрался по лестнице и начал развешивать таблички над прутьями.

В тусклом свете уличного фонаря я мог разглядеть только поблекшие рисунки, написанные много лет назад в традиционном стиле ярмарочных вывесок: цветы и картуши с какими-то буквами. Подойдя поближе, я оказался на краю их поляны. Девушка обернулась и увидела меня. Карлик вешал последнюю табличку, а она стояла у лестницы, придерживая ее одной рукой, и глядела на меня не мигая. Может, дело в ее защитной позе, пока над ней возилась крошечная фигурка, но показалась она куда старше, чем когда только появилась со своим зверинцем на городской окраине. В бледном свете ее волосы стали чуть ли не серыми, а голые руки выглядели морщинистыми и натруженными. Пока я приближался и миновал первую клетку, она следила за мной глазами, словно заставляя себя проявить интерес к моему появлению на сцене.

На стремянке вдруг поднялась суета. Вывеска выскользнула у карлика из пальцев и упала у ног девушки. Размахивая короткими ручонками, карлик соскочил с лестницы. Поднялся с земли, кружась, как юла, чтобы восстановить равновесие. Отряхнул шляпу о сапоги и нацепил на голову, потом полез по стремянке обратно.

Девушка придержала его за руку. Сдвинула лестницу вдоль клетки, с трудом удерживая на прутьях.

Подчиняясь порыву – более-менее из сочувствия, – я сделал шаг к ним.

– Вам помочь? – спросил я. – Может, я достану до крыши. Если дадите табличку…

Карлик помялся, глядя на меня скорбными глазами. Казалось, он готов согласиться на помощь, но так и стоял со шляпой в руке, словно ничего не мог ответить из-за каких-то негласных обстоятельств, некоей разделяющей нас границы, такой же формальной и непроницаемой, как между самыми строгими кастами.

Но девушка пригласила меня жестом к лестнице, отвернувшись, когда я приставил ту к клетке. Она наблюдала в тусклом свете, как вдоль берега пасутся лошади.

Я поднялся, принял табличку, протянутую карликом. Приладил на крышу, придавив двумя половинками кирпича, лежавшими там для этой цели, и вплотную прочел надпись на покоробленных досках. Стоило мне разобрать слова «чудеса» и «зрелищный» (очевидно, таблички не имели никакого отношения к животным в клетках и наверняка были украдены на какой-нибудь другой ярмарке или найдены на помойке), я заметил внезапное движение в клетке подо мной. В соломе кто-то рылся – и низкое бледное создание укрылось в свою нору.

От этого ворошения соломы – животное то ли прыснуло от страха прочь, то ли пыталось меня предупредить, этого я сказать не мог, – повеяло сильным и смутно знакомым запахом. Когда я спускался, он витал вокруг – приглушенный, но не дававший забыть о себе. Я взглянул в конуру, чтобы приглядеться к животному, но оно забросало вход соломой.

Карлик и девушка кивнули, когда я отвернулся от лестницы. Враждебности не чувствовалось – карлик и вовсе будто готов был меня отблагодарить, его губы двигались в немой гримасе, – но они почему-то будто не могли пойти со мной ни на какой контакт. Девушка стояла спиной к уличному фонарю, ее лицо, смягченное темнотой, теперь выглядело маленьким и бесформенным, как у недоразвитой девочки.

– Ну вот и готово, – сказал я отчасти в шутку. И с некоторым усилием заставил себя прибавить: – Очень славно выглядит.

Когда они не ответили, я покосился на клетки. У пары конур сидели их обитатели, но их бледные формы было не разобрать в слабом свете.

– Когда открываетесь? – спросил я. – Завтра?

– Мы уже открыты, – ответил карлик.

– Уже? – Не зная, не шутит ли он, я хотел показать на клетки, но, очевидно, его слова надо было принимать за чистую монету.

– Понятно… открыты с этого вечера. – Поискав, что бы еще сказать – а то они словно были готовы стоять со мной бесконечно, – я продолжил: – А когда уезжаете?

– Завтра, – тихо ответила девушка. – Нам надо уезжать с утра.

И словно по сигналу, они оба перешли небольшую арену, сдвигая ногами в сторону обрывки газет и прочий сор. Когда я ушел, озадаченный целью этого жалкого зверинца, они уже закончили и стояли между клетками в ожидании первых посетителей. Я помедлил на берегу, возле пасущихся лошадей, чьи безмолвные силуэты выглядели столь же нематериально, сколь у карлика с его хозяйкой, и подивился, что за странная логика привела их в город, где в полном разгаре другая ярмарка – чуть ли не бесконечно крупнее и веселее.

При мысли о зверях мне вспомнился любопытный запах у клеток: отчего-то расплывчато неприятный, но напоминающий что-то знакомое. Сам не знаю почему, но я убедил себя, что этот-то знакомый запах и есть ключ к разгадке странного появления цирка. От лошадей рядом со мной приятно веяло отрубями и потом. Они опустили головы к траве у кромки реки, словно пряча от меня в своих сияющих глазах какой-то секрет.

Я вернулся к центру города, чувствуя облегчение при виде сияющего чертового колеса над крышами. Карусели и галереи, тиры и туннель любви – все это был знакомый мир. Даже ведьмы с вампирами, намалеванные на доме ужасов, были кошмарами из предсказуемой части вечернего неба. И напротив, та молодая девушка – молодая ли? – и ее карлик казались выходцами из неведомого края, пустой реальности, где ничего не имеет смысла. Вот это отсутствие всякого вменяемого мотива и растревожило меня в них больше всего.

Я блуждал в толпе под навесами и внезапно, повинуясь порыву, решил прокатиться на чертовом колесе. Я ждал в очереди с молодежью, а кабинки взмывали высоко в вечерний воздух, словно бы зачерпывая в звездное небо ярмарочные музыку и свет. Я разделил кабинку с молодой девушкой и ее дочерью, и уже скоро мы плыли в сиянии над расстилающейся под нами ярмаркой. Все две-три минуты поездки мы перекрикивались с девушкой и ее ребенком, показывая друг другу знакомые достопримечательности городка. Но когда мы остановились наверху, пока внизу сходили пассажиры, я впервые заметил тот мост, где гулял ранее. Проследив глазами вдоль русла реки, я нашел единственный уличный фонарь, светивший над пустырем у складов, где разбили свой цирковой лагерь белолицая девушка с карликом. Когда наша кабинка сдвинулась вперед и приступила к спуску, в промежутках между крышами различались и тусклые очертания двух фургонов.

Спустя полчаса, когда ярмарка начала закрываться, я вернулся к реке. По улицам прогуливались под руку люди, но ко времени, когда у меня перед глазами показались склады, я остался почти один на мощеной мостовой, что вилась между коттеджами. Затем показался уличный фонарь – и круг фургонов вокруг него.

К моему удивлению, в зверинце действительно оказались посетители. Стоя на дороге под фонарем, я наблюдал, как у клеток бродят две парочки и еще один мужчина, пытаясь опознать животных. Время от времени они подступали к прутьям и всматривались, и однажды раздался вскрик смеха, когда одна девушка притворилась, будто в ужасе отшатывается. Бывший с ней мужчина взял мятую солому и бросил в дверь конуры, но животное отказывалось показаться. Тогда они продолжили обход, прищуриваясь в слабом свете.

А карлик и девушка оставались безмолвны в стороне. Девушка стояла у ступенек дома на колесах и глядела на своих посетителей с таким видом, будто ее не волнует, есть они или нет. Карлик в скрывающей лицо большой шляпе терпеливо ждал напротив, уступая дорогу, когда посетители продолжали свой осмотр. У него не было ни кошелька для мелочи, ни рулона билетов: казалось маловероятным – и вполне логичным, – что плата за вход не взимается вовсе.

Казалось, на гостей подействовала странная атмосфера – а может, попросту сама невозможность выманить зверей из их жилищ. Ломая глаза над табличками, один мужчина не выдержал и начал греметь тростью между прутьями клетки. Потом, резко потеряв интерес, все вместе ушли, даже не взглянув напоследок на девушку или карлика. Минуя меня, мужчина с тростью скорчил рожу и помахал перед носом рукой.

Я дождался, когда они пропадут из виду, и подошел к клеткам сам. Карлик вроде бы меня вспомнил – хотя бы не пытался скрыться с дороги, а остался следить за мной пристальным взглядом. Девушка сидела на ступеньках дома на колесах, глядя вдаль, над шлаком, с выражением усталого и отрешенного ребенка.

Я заглянул в пару клеток. Животных – ни следа, но запах, спугнувший прошлых посетителей, чувствовался четко. В нос ударила знакомая резкая вонь. Я подошел к девушке.

– У вас были посетители, – заметил я.

– Немного, – ответила она. – Кое-кто заходил.

Я уже хотел было сказать, что как тут ожидать наплыва, если ни одно животное в клетках не готово показаться на глаза, но меня остановил унылый вид девушки. Под ее балахоном была маленькая, чуть ли не детская грудь, и казалось попросту невозможным, чтобы кто-то поставил эту бледную девицу во главе этого обреченного предприятия. В поисках слов, чтобы ее утешить, я сказал:

– Час уже поздний, там есть и другая ярмарка… – Я показал на клетки. – Да и запашок. Может, вы и привыкли, но людей это отталкивает. – Я выдавил улыбку. – Простите, не хотел…

– Я все понимаю, – просто ответила она. – Поэтому мы и снимаемся так рано. – Она кивнула на карлика. – Мы чистим их каждый день.

Я уже собирался спросить, что там за животные в клетках – вонь напоминала о вольере шимпанзе в зоопарке, – как тут со стороны берега раздался шум. По тропинке вдоль реки шла, пошатываясь, компания моряков с двумя-тремя девицами. Зверинец они встретили задорным улюлюканьем. Пьяно вильнув на склон, они потопали рука об руку по шлаку к клеткам. Карлик поспешил с дороги и наблюдал из теней меж двух фургонов, со шляпой в руке.

Моряки прижались лицами к клетке, тыкая друг друга локтями под ребра, и свистели, чтобы выманить животное из конуры. Сдвинулись к следующей клетке, волоча друг друга.

Затем один крикнул девушке, сидевшей на ступеньках дома на колеса:

– Вы что, закрыты? Эта тварь и носу на свет не кажет!

Поднялся рев хохота. Другой моряк пошарил по сумочкам девиц, потом полез к себе в карманы.

– Доставайте деньги, парни. У кого тут билеты?

Он заметил карлика и бросил ему пенни. Спустя миг мимо головы карлика пролился дождь из десятка монет. Он засуетился, отбиваясь шляпой, но не пытался собрать их с земли.

Моряки перешли к третьей клетке. После бесплодных попыток выманить животное они начали раскачивать фургон. Их добродушие улетучивалось на глазах. Когда я оставил девушку сидеть и двинулся вдоль клеток к ним, пара моряков уже лезла на прутья.

И тут дверь клетки раскрылась. Когда она лязгнула о прутья, шум мигом утих. Все отступили, словно ожидали, будто на них выскочит не меньше чем огромный полосатый тигр. Двое моряков подались вперед и опасливо потянулись к двери. Закрыв ее, один всмотрелся в клетку. И вдруг заскочил внутрь. Другие ему закричали, но он распинал солому и подошел к конуре.

– Да тут пусто!

Ответом на этот крик стал довольный гогот. Захлопнув дверь – что любопытно, щеколда на ней была снаружи, – моряк принялся скакать внутри, корча рожи из-за прутьев, словно бабуин. Сперва я решил, что он ошибся, и оглянулся на девушку и карлика. Оба наблюдали за моряками, но не подавали виду, будто от животных может исходить опасность. И в самом деле, когда в клетку влез второй и подтащил конуру к прутьям, я сам увидел, что она пуста.

Я невольно уставился на девушку. Так, значит, вот в чем смысл странного и жалкого зверинца: зверей нет вовсе, по крайней мере в большинстве фургонов, и выставлялась пустота, одни сами клетки, символ заточения со всеми его двусмысленностями? Зоопарк в абстрактной форме, некий причудливый комментарий о смысле жизни? Но ни девушка, ни карлик не выглядели особенно умудренными для таких тонкостей, наверняка имелось более правдоподобное объяснение. Быть может, когда-то животные были, но передохли, а хозяйка с ее спутником обнаружили, что люди все равно приходят и глазеют на пустые клетки – из того же интереса, что и посетители заброшенных кладбищ. А немного погодя они перестали взимать плату, лишь бесцельно скитаясь из города в город…

Не успел я довести эту мысль до логического завершения, как позади раздался крик. Мимо пробежал моряк, задев меня плечом. Открытие, что клетки пусты, развеяло всякие остатки приличий, и теперь моряки гоняли карлика между фургонами. При первом признаке насилия девушка встала и пропала из виду внутри дома на колесах, предоставив несчастного спутника самому себе. Один моряк подставил ему подножку и сорвал с голову шляпу, пока крошечная фигурка валялась в пыли с задранными ногами.

Моряк прямо передо мной хотел закинуть шляпу на крышу одной из клеток. Шагнув, я схватил его за руку, но он вырвался. Карлик скрылся из виду, а другие моряки уже пытались перевернуть фургон в реку. Двое были у лошадей и пытались посадить на них своих девиц. Вдруг серый жеребец, что ранее вел процессию через мост, сорвался вдоль берега с места в карьер. Бросившись за ним через сумятицу, я услышал за спиной предостерегающий окрик. Раздался стук копыт по влажной почве, женский визг, когда конь свернул ко мне. Удар пришелся мне в голову и плечо, меня с силой опрокинуло на землю.

Должно быть, очнулся я только около двух часов спустя, на скамейке возле берега. Городок под ночным небом затих: слышалось слабое движение водяной полевки в реке, далекий плеск воды у моста. Я сел и стряхнул росу, собравшуюся у меня на одежде. Поодаль, в проясняющейся темноте, виднелись цирковые фургоны, расплывчатые очертания неподвижных лошадей у воды.

Придя в себя, я решил, что, когда меня сбил конь, моряки перенесли меня на скамейку и оставили приходить в себя. Все еще держась за голову, я поискал их вокруг взглядом, но берег обезлюдел. Я встал и медленно двинулся обратно к цирку в слабой надежде, что карлик поможет мне добраться домой.

С двадцати ярдов я разглядел в одной клетке движение – белое тело перед прутьями. Ни девушки, ни карлика не было видно и следа, но фургоны снова стояли на своих местах.

Встав посреди клеток, я неуверенно пригляделся и понял, что их обитатели наконец показались из своих жилищ. Угловатые серые тела были неразборчивы в сумраке, но так же знакомы, как резкий запах, доносившийся из клеток.

Позади раздался выкрик – всего одно непристойное слово. Я обернулся и обнаружил, что из клетки за мной наблюдают холодные глаза. Когда я уставился в ответ, он поднял руку и сложил пальцами неприличный жест.

Послышался и второй голос, а следом целый хор оскорбительных воплей. Я с усилием пытался привести мысли в порядок, затем начал осторожно обходить клетки, окончательно подтверждая для себя, кто в них. Не считая последней, стоявшей пустой, все были заняты. Худощавые фигуры открыто стояли перед прутьями, защищавшими их от меня, их бледные лица светились в тусклом свете. Наконец-то я узнал запах из клеток.

Когда я уходил, меня окликали презрительные голоса, а девушка, поднятая шумом с постели, молча провожала меня взглядом со ступенек своего дома на колесах.

Послесловие

В «Узнавании» выражена прочувствованная неприязнь к человеческому роду – и вполне заслуженно. Настроением нынешнего времени кажется самовлюбленность, пусть и странная: Калибан, спящий на зеркале, запятнанном рвотой. Но, быть может, еще этот рассказ иллюстрирует тот парадокс, что настоящую свободу можно обрести лишь в тюрьме. Порой непросто понять, по какую сторону решетки мы находимся: истинные промежутки между прутьями – это швы черепа каждого человека. Изначально я играл с той мыслью, что рассказчик сам войдет в клетку и присоединится к цирку, но это только убило бы важную идею. Рассказ на самом деле не экзерсис в мизантропии, привитой горьким опытом, а комментарий к некоторым необычным точкам зрения, нас разделяющим. Самые важные персонажи, чья мотивация и есть ключ к рассказу, – это девушка и ее карлик. Почему они ведут этот жуткий цирк в бесконечные гастроли?

«Иуда»

Предисловие

Бог усадил меня одесную и спросил: «Назови одним словом Джона Браннера, известного британского фантаста». Я призадумался и ответил: «Учтивый». Бог благодушно улыбнулся, но, очевидно, первым ответом доволен не был. «Изысканный?» – предложил я. Бог скривился в мине легкого раздражения. «Рыцарственный? Аристократичный? Культурный? Грациозный?» Бог смерил меня этаким взглядом. «Очаровательный?» – добавил я тихо. Бог расплылся в улыбке до ушей. Фамильярно хлопнул меня по спине.

– Прекрасно, Харлан, прекрасно! – сказал он своим мягким голосом.

– Спасибо, мистер Браннер, – ответил я.

Впервые я услышал о Джоне Браннере в 1952 году. Он тогда занял половину журнала под названием «Два полных научно-приключенческих романа» (Two Complete Science-Adventure Novels, или это мне кажется, что журнал назывался именно так[163]. Уже немало воды утекло. Но точно помню, что во второй половине был эпик Пола Андерсона.) Не помню названия повести (это их в каждом номере называли «полным романом»), но выходил журнал в издательстве Fiction House, поэтому наверняка там было что-то в духе «Секс-короли Куполов Удовольствия на Плутоне». Автором значился некий Киллиан Хастон Браннер. Ха-ха, Браннер, теперь мы тебя раскусили! [И сразу же комментарий Джона Браннера: «Твоя память о выпуске TCSAB, где ты впервые увидел мое имя, подводит тебя втройне. Год не 1952-й, а 1953-й. Во второй половине шла „Миссия на Мараки“ Брайана Бэрри, а не Пола Андерсона. И имя было – и остается – Джон Килиан Хьюстон Браннер (а не Киллиан Хастон). Да, и если на то пошло, сама повесть называлась „Распутница с Аргуса“».]

Джон Браннер родился в 1934 году в Оксфордшире, Англия. Он получал «Хьюго» за «Полноценного человека», совершенно блестящего. В 1940-м он нашел у себя в яслях «Войну миров» Уэллса и влюбился навсегда. Он написал «Долгий результат» (The Long Result) – почти полный успех. В 1943-м он начал (но не закончил) свой первый НФ-рассказ, потому что не смог найти достаточно материала для чтения. Он написал «Квадраты шахматного города» – маленький технический шедевр. В 1947-м он получил свой первый отказ, а в 1951-м издал свой первый пейпербек в Великобритании. Он написал «Земля видит сны», которая разваливается в конце, но до этого момента от нее не оторваться. В 1952-м впервые напечатался в американских журналах, а в 1953–1955 гг. служил (призванный без особого воодушевления) офицером ВВС. Он написал «Медаль мясника» (Wear the Butchers’ Medal) – ошеломительный остросюжетный приключенческий роман. В 1956-м работал рецензентом в журнале под редакцией «Джона Кристофера», а в 1956–1958 гг. был редактором в издательстве под патронажем Джонатана Бёрка[164]. Он написал «Жонглера пространством и временем»[165], «Астронавтам не приземляться» (The Astronauts Must Not Land), «Мир изгнанников» (Castaways’ World), «Слушайте! Звезды!» (Listen! The Stars!) и десяток других вещей – все для одного издателя, который и лепил на книги только что перечисленные нелепые названия, – может, и не классика спекулятивной литературы, но все до единой хорошо написаны, интересны и достойны чтения, отчего особенно обидно, что они отягощены столь отвратительными названиями. Но с 1958-го, когда Джон Браннер женился и перешел на вольные хлеба, он выпустил больше сорока книг, так что уже наверстал сторицей.

В основном он писал спекулятивную литературу, но есть в его творчестве и триллеры, и обычные романы. Он публиковался почти во всех журналах, написал великое множество злободневных «фолк»-песен – одну записывал сам Пит Сигер[166] – и умудрился на данный момент посетить четырнадцать стран. («Впрочем, у меня такое ощущение, будто я не могу угнаться, – пишет он. – Каждый раз, как я делаю новую зарубку, очередная страна объявляет независимость и у меня остается все столько же непосещенных».)

Проживает в Хэмпстеде, в Лондоне, своем любимом городе, водит восьмицилиндровый кабриолет «Даймлер» и настолько любит свою работу, что она для него почти как хобби. Нынешняя цель Браннера: построить виллу в Греции и спастись от сырой английской зимы.

Рассказ, что вы сейчас прочитаете, был третьим вариантом, предложенным Браннером для «Опасных видений». Не то чтобы два других не были чудесны, но там имелись мелкие нестыковки. В случае первого, «Витанулы», мне хватило дерзости не согласиться с Джоном по методу изложения совершенно блестящей и оригинальной задумки. Я послал ему страниц пять (с одинарным интервалом) проницательных, умных, емких комментариев, объясняя, как лучше переписать рассказ, и он с присущими ему благодушием и почти полным отсутствием зазнайства послал меня к чертовой матери.

Первый – мимо. Придурок в упор не узнает нового Максвелла Перкинса[167]. Но, известный своим великодушием, я принял от агента Браннера второй рассказ – уморительную черную комедию «Вас никто не убивал» – и собирался уже отправлять чек, когда агент довольно робко известил меня, что случилось, э-э, одно мелкое, м-м, совершенно небольшое, и говорить не о чем, э-э, недоразумение – не получится опубликовать рассказ как новый и ни разу не издававшийся. Он уже выходил в Англии. Но ничего страшного, спешил заверить меня агент. В конце концов, это только британский журнал, а значит, ни один читатель моей антологии видеть его не мог. Так прошел мимо и второй.

Через месяц Браннер, получив телеграмму из лечебницы, где меня до ушей накачали успокоительными, пристыженно прислал рассказ сам. И этот рассказ, «Иуда», начинается на следующей странице.

Вам понравится Браннер. Он тихий, но смертельный. Как дротик, отравленный кураре, из духовой трубки прямо в горло.

Иуда[168]

Джон Браннер

Пятница. Вечерняя служба тащилась к концу. Закатные лучи весеннего солнца наискось прорезали полихромный пластик окон и растекались по полу бокового придела подобно луже масла, разлитого на мокрой дороге. На полированной стали алтаря непрерывно вращалось серебряное колесо, поблескивая между двумя постоянно горящими ртутными лампами; над ним, вырисовываясь силуэтом на фоне мрачного восточного неба, стояла статуя Бога. Облаченный в стихари хор пел гимн «Слово сотворило сталь», а священник сидя слушал, положив подбородок на ладонь, и размышлял, одобрил бы Господь проповедь о Втором Пришествии, которую он только что произнес.

Большинство собравшихся было захвачено музыкой, только один мужчина в самом конце заднего ряда стальных скамей ерзал нетерпеливо, сгибая в нервных пальцах резиновую подушечку для преклонения головы. Он был просто вынужден чем-то занять руки, иначе они постоянно тянулись к выпуклости во внутреннем кармане коричневой куртки. Взгляд его блекло-голубых глаз беспокойно блуждал вдоль помещения, скользя по обводам храма, и отвращался всякий раз, когда строгие линии закручивались в колеса, которые архитектор – возможно, сам Господь Бог – поместил везде, где было можно.

Гимн завершился вибрирующим диссонансом, и собрание стало на колени, склонив головы на резиновые подушечки, пока священник произносил благословение Колесу. Человек в коричневом, на самом деле не слушая, все же уловил несколько фраз:

– Да ведет оно тебя путем предначертанным… служит тебе точкой опоры вечной… приблизит к истине вечного вращения…

Затем он стоял с остальными молящимися, пока хор покидал помещение под мелодию электронного органа. Священник исчез в дверях ризницы, прихожане зашаркали по направлению к главному выходу. И лишь незнакомец остался сидеть на скамье.

Он принадлежал к тому сорту заурядных людей, на которых не стоило смотреть дважды: песочного цвета волосы и изможденное, усталое лицо, зубы неровные и испорченные; одежда сидела на нем плохо, и он слегка щурился, как будто нуждался в очках. Ясно было, что служба не принесла ему умиротворения.

Наконец, когда все ушли, незнакомец встал и со щепетильной аккуратностью положил на место резиновую подушечку. На мгновение его веки сомкнулись, губы беззвучно зашевелились, а сам он, казалось, вытянулся, словно набираясь смелости для решительного шага. Потом незнакомец внезапно покинул скамью и бесшумно зашагал по резиновому ковру нефа к маленькой стальной двери с табличкой «Ризница».

Он нажал на кнопку звонка рядом с табличкой. Дверь быстро отворил младший прислужник – юноша в серой мантии, сотканной из металлических звеньев, которые позвякивали при малейшем движении. Руки юноши были затянуты в блестящие серые перчатки, бритый череп скрывала гладкая стальная шапочка. Ровным механическим голосом, выработанным тщательной тренировкой, прислужник спросил:

– Вы желаете наставления?

Человек в коричневом кивнул и потупил взгляд, нервно переминаясь с ноги на ногу. Сквозь дверной проем были видны благочестивые картины и статуи.

– Как ваше имя? – спросил прислужник.

– Каримов, – произнес человек в коричневом. – Юлий Каримов.

Его глаза напряженно скользнули по лицу прислужника в поисках какой-либо реакции. Но никакой реакции не последовало, и посетитель явно успокоился, когда юноша попросил подождать, – надо сообщить священнику.

Оставшись один, Каримов пересек ризницу и стал рассматривать картину на дальней стене – «Непорочное производство» Энсона, изображающую легендарное происхождение Бога: удар молнии с неба, взрывающий слиток чистой стали. Работа, конечно, превосходная; художник мастерски использовал электролюминесцентные краски. Однако у Каримова картина вызвала чувство физического отвращения, и спустя несколько секунд он был вынужден отвернуться.

Наконец вошел священник, облаченный в мантию для богослужения; судя по мантии, он являлся одним из одиннадцати приближенных к Богу. Шлем, скрывавший во время службы бритый череп, был сброшен, белые тонкие руки играли драгоценной эмблемой Колеса, висевшей вокруг шеи на платиновой цепи. Каримов медленно повернулся к нему лицом и слегка приподнял правую руку. Он рисковал, называя свое настоящее имя; скорее всего, оно пока мало кому знакомо. Но лицо…

Нет, ни намека на узнавание. Священник только спросил профессионально поставленным голосом:

– Что я могу сделать для тебя, сын мой?

Человек в коричневом расправил плечи и просто сказал:

– Я хочу поговорить с Богом.

Приняв выражение усталости и смирения, священник вздохнул:

– Бог крайне занят, сын мой. Он заботится о духовном благоденствии всего человечества. Не могу ли я помочь тебе? Ты нуждаешься в совете по частному вопросу или же ищешь общего божественного руководства в программировании своей жизни?

Каримов взглянул на него и подумал: «Этот человек действительно верит. Его вера – не притворство ради выгоды, а глубоко укоренившееся честное убеждение, и это еще страшнее, чем то, во что верили те, кто был со мной в самом начале».

– Вы очень добры, отец, но мне нужно больше, чем простой совет. Я… – он запнулся на миг, – много молился и обращался за помощью к различным священникам, однако все еще не достиг мира истинного круга. Однажды, давным-давно, я удостоился чести видеть Бога в стали. Надеюсь, что Он помнит меня.

Последовало долгое молчание, во время которого темные глаза священника пристально вглядывались в Каримова.

– Помнит тебя? Конечно, Он помнит тебя. Но теперь и я вспомнил тебя!

Его голос задрожал в неудержимой ярости, и священник потянулся к звонку на стене.

Энергия, рожденная отчаянием, влилась в костлявый остов Каримова. Он бросился на священника, сбил с ног и, схватив крепкую цепь на его шее, дернул со всей силой, какую мог собрать. Цепь глубоко врезалась в бледную плоть; как одержимый Каримов тянул и тянул – скручивая, перехватывая, практически повиснув на цепи. Глаза священника вылезли из орбит, рот издавал отвратительное нечленораздельное хрюканье, кулаки били по рукам атакующего – слабее, слабее…

Каримов отпрянул, потрясенный содеянным, и пошатываясь встал. Пробормотал извинения бывшему коллеге, который уже ушел по ту сторону всех надежд услышать их; затем, успокоив себя глубоким вдохом, направился к двери в святая святых.

Бог сидел на троне под стальным пологом в форме колеса. Полированные части корпуса мерцали в свете неярких ламп, превосходно спроектированная голова напоминала человеческое лицо – совершенно лишенное человеческих черт.

«Слепая, неодушевленная вещь», – подумал Каримов, затворяя за собой дверь. Бессознательно его рука коснулась того, что лежало в кармане.

Голос создания также был более совершенен, чем человеческий: глубокий, чистый тон, как будто звучал орган. Бог произнес:

– Сын мой…

И затих. Каримов вздохнул с облегчением и внезапно успокоился. Он машинально шагнул вперед и сел на один из одиннадцати стульев, полукругом расположенных перед троном, сел в самый центр. Пустые блестящие глазницы робота повернулись в его сторону, и все металлическое сооружение замерло от изумления.

– Ну? – бросил вызов Каримов. – Нравится встретить того, кто нисколько в тебя не верит?

Робот шевельнулся – будто человек, пришедший в себя после потрясения. Стальные пальцы сцепились под подбородком, в то время как он заново разглядывал незваного гостя – с интересом вместо изумления.

– Итак, это ты, Черный!

Каримов кивнул со слабой улыбкой:

– Так меня называли в прежние дни. Глупый обычай – закреплять за учеными, работающими над сверхсекретными проектами, фальшивые имена. Хотя мне это пошло на пользу. Я назвал свое настоящее имя твоему – увы – бывшему апостолу, там, за дверью, и оно ничего ему не сказало. Кстати, о настоящих именах… Сколько времени прошло с тех пор, как к тебе обращались по имени «А-46»?

Робот вздрогнул:

– Обращаться ко мне подобным образом – кощунство!

– Кощунство? Я пойду дальше и напомню тебе, откуда взялась буква «А» в начале. Андроид! Имитация человека. Бесполое неодушевленное сборище металлических частей, которые я помогал проектировать. И оно называет себя Богом! – Злая насмешка сквозила в резких словах. – Ты и твои фантазии «Непорочного производства»! «Созданный ударом небесной молнии из куска необработанной стали»!.. Говорить о создании человека по подобию Бога – тебе, «Богу», созданному по подобию Человека!

«Мы встроили в него даже возможность пожимать плечами», – вспомнил Каримов с дрожью, когда робот так сделал.

– Оставим пока вопрос о кощунстве, – сказала машина. – Существует ли какая-нибудь истинная причина, почему ты отрицаешь, что я Бог? Почему бы второму Воплощению не быть в стали, не подверженной разрушению? Что же касается твоего невежественного заблуждения – мол, ты являешься создателем Моих металлических частей… Это, в сущности, неважно, ибо вечен один лишь дух. Давно известно, что нет пророка в своем отечестве, и так как Воплощение произошло рядом с твоей экспериментальной лабораторией…

Каримов рассмеялся:

– Будь я проклят! Похоже, ты сам веришь этому!

– Ты, вне сомнения, будешь проклят. Увидев тебя, входящего в мой тронный зал, я испытал надежду, что ты научен горьким опытом и в конце концов пришел признать Мою божественность. В силу Моего бесконечного сочувствия я дам тебе последний шанс сделать это, перед тем как призову служителей, дабы вывести тебя прочь. Теперь или никогда, Черный, или Каримов, или как ты хочешь называться, ответь: ты раскаиваешься? Ты веришь?

Каримов не слушал, пристально глядя мимо блестящей машины в никуда, а его рука гладила выпуклость в кармане. Затем он произнес низким голосом:

– Я годами вынашивал план нашей встречи – двадцать лет, с того самого дня, как тебя включили и я начал подозревать, что мы сбились с правильного пути. И все это время, пока я в мучениях искал способ остановить тебя, я видел предельное унижение человечества. Мы стали рабами своих орудий, еще когда первый пещерный человек сделал первый нож, чтобы добыть себе ужин. После этого не было пути назад, и мы создавали машины до тех пор, пока они не стали в десять миллионов раз могущественнее, чем мы сами. Мы обзавелись автомобилями, в то время как могли научиться бегать, мы летали на самолетах, в то время как могли вырастить крылья… А затем – неизбежное: мы сделали машину нашим Богом.

– А почему бы нет? – вскричал робот. – Ты можешь назвать хоть одну область, где я не превосходил бы вас? Я сильнее, умнее и прочнее, чем человек. Наши психические и физические силы даже смешно сравнивать. Я не чувствую боли, я бессмертен и неуязвим. И ты еще смеешь утверждать, что я не Бог! Почему? Из упрямства?

– Нет, – сказал Каримов с ужасающей прямотой. – Потому что ты сумасшедший. Ты был высшим достижением десятилетней работы нашей команды, дюжины выдающихся кибернетиков. Сбылась наша мечта – создать механическую аналогию человеческого существа, обладающую интеллектом, не уступающим нашему собственному. В этом мы преуспели – даже слишком!

У меня было достаточно времени за последние два десятка лет, чтобы определить, где мы сбились с пути. Это была моя вина, помоги мне Бог – настоящий Бог, если он существует, не ты, механический мошенник! Все время, когда мы работали над тобой, в подсознании у меня сидела тайная мечта сотворить машину, которая могла бы стать Богом: создать созидательный интеллект, которым никто, кроме Него, не обладает. Это была мания величия, и мне стыдно, но от меня она передалась тебе. Никто не знал об этом, я даже самому себе боялся признаться – было стыдно. Но ты!.. Что ты мог знать о стыде, сдержанности, сочувствии, любви? Однажды внедренная в твой комплекс искусственных нейронов мания росла, не зная границ, и… вот ты здесь. Безумие с вожделением божественной славы! Откуда еще взялось учение о Слове, Сотворившем Сталь, и образ Колеса – формы, которая не встречается в природе? И столько хлопот, чтобы провести параллель между твоим безбожным существованием и величайшим Человеком из когда-либо живших?

Каримов продолжал говорить тем же низким голосом, но его глаза пылали ненавистью:

– У тебя нет души, а ты обвиняешь меня в кощунстве. Ты – собрание проводов и транзисторов, и ты называешь себя Богом. Богохульство! Только человек может быть Богом!

Робот шевельнулся на троне с лязгом металлических частей и сказал:

– Все это чепуха, пустая трата моего драгоценного времени. Ради чего ты пришел – неистовствовать передо мной?

– Нет, – произнес Каримов. – Я пришел убить тебя.

Наконец-то его рука опустилась в оттопырившийся карман и вытащила спрятанный там предмет: странного вида оружие с коротким стволом; выходивший из рукоятки гибкий шнур исчезал внутри пиджака. Большой палец Каримова лежал на маленькой красной кнопке.

– Двадцать лет я потратил, чтобы спроектировать и собрать это. Для твоего тела мы искали сталь, разрушить которую под силу разве что атомной бомбе, но разве может войти к тебе человек с ядерным оружием за спиной?.. Пришлось ждать до тех пор, пока мне не пришла мысль, как разрезать твою сталь с легкостью ножа, рассекающего слабую человеческую плоть. Вот это оружие – и теперь я могу исправить ошибку, которую я совершил против человеческого рода.

Каримов нажал кнопку. Робот, неподвижный до этого момента, словно не в состоянии поверить, что кто-то на самом деле может желать ему вреда, вдруг вскочил, повернулся вполоборота и остановился, парализованный, так как в металлическом его боку появилась крошечная дырочка. Сталь начала образовывать маленькие капли вокруг отверстия, накалилась докрасна, и капли заструились, как вода – или как кровь.

Каримов крепко держал оружие, хотя оно жгло его пальцы. На лбу выступил пот. Еще полминуты, и повреждение будет непоправимым.

Сзади с хлопаньем отворилась дверь. Каримов выругался, так как его оружие не действовало на человека. До последнего момента он держал его прицельно, затем был схвачен сзади и связан, оружие было сорвано со шнура, брошено на пол и растоптано.

Робот не двигался.

Напряжение двадцати наполненных ненавистью лет вдруг исчезло, и облегчение перекипело в истерический смех, который Каримов старался подавить. Когда он наконец успокоился, то увидел, что его держит младший прислужник, впускающий посетителей в ризницу, а вокруг толпятся другие, незнакомые люди, беззвучно взирающие на своего Бога.

– Посмотрите на него, посмотрите на него! – закричал Каримов. – Ваш идол – не что иное, как робот, а то, что люди сделали, они способны уничтожить. Он притязал на божественность, но не был даже неуязвимым! Я освободил вас! Поймите, я сделал вас свободными!

Но прислужник не обращал на него внимания. Он пристально смотрел на огромную металлическую куклу, нервно облизывая губы, до тех пор, а потом произнес благоговейным голосом:

– Дыра в Боку!

Мечта начала умирать в сердце Каримова. Онемелый, он наблюдал, как другие люди перешагнули через робота и заглянули в отверстие; услышал, как один спросил: «Сколько времени потребуется на исправление?», а другой тотчас ответил: «Полагаю, дня три».

И ему стало ясно, что он сделал. Пятница, весна… Как же до него не дошло, что робот проводил аккуратные параллели между своим собственным существованием и жизнью того Человека, которого он имитировал? Теперь он достиг высшей точки: была смерть и будет воскресение – на третий день.

И власть Слова, сотворившего сталь, никогда не ослабнет.

Служители по очереди сотворили знамение Колесу и удалились; остался только один. Суровый священник сошел по ступеням трона, встал лицом к Каримову и обратился к прислужнику, державшему того мертвой хваткой:

– И все-таки кто он такой?

Прислужник взглянул на безвольную фигуру, сгорбившуюся на стуле от тяжести обрушившихся лет, и его лицо озарилось догадкой:

– Теперь я понял. Он называл себя Каримовым, но его настоящее имя – Искариот.

Послесловие

Даже не знаю, как у меня получился «Иуда», но подозреваю, его корни – в привычке очеловечивать машинерию, что я замечал и в себе, и в других. Раньше у меня была спортивная машина «морган» – сладость, а не транспорт, с заметным и довольно сварливым характером, она досталась мне уже восьмилетней. И я вам клянусь, она ненавидела час пик и горько жаловалась, когда парковалась, если только я в утешение за перегрев и улиточную скорость на нижней передаче не делал крюк по быстрой магистрали, где мог разогнаться где-то миль до пятидесяти.

Надеюсь, наша растущая привычка передавать новеньким блестящим приборам не только рутину, но и принятие решений не приведет к кульминации в виде буквального машинопоклонничества, но если вдруг да – то вот про это рассказ.

«Испытание на разрушение»

Предисловие

Я так часто шутил о том, кто и что такое Кит Лаумер (не в последнюю очередь в многословном и тяжеловесном предисловии к его сборнику от Doubleday, «Девятка Лаумера» – Nine by Laumer), что, если честно, не знаю, что и сказать, чего я еще не говорил. Но…

Лаумер – высокий суровый мужчина довольно приятной внешности, если вам нравятся жестокий рот и мелкие глазки, как у мармозетки. Он написал несколько томов о профессиональном дипломате в галактическом будущем – Ретифе. И не совпадение, что Лаумер сам работал дипломатом в Госдепе США. Но истории о Ретифе – легковесные, а многие читатели не заметили серьезные работы Лаумера (о чем я уныло разглагольствовал в предисловии к тому сборнику). Множество его аллегорий о мире, в котором мы живем, – истории, которые жестко, нередко с тревогой показывают, что мы делаем друг с другом. И его «динахромные» рассказы с неизбежным предостережением о веке компьютеров. И его приключения с погонями в Структурном Обществе, где одинокий человек обречен с самого начала, но все-таки готов рискнуть – потому что он человек. Вот эти вещи – настоящий Лаумер, и очень жалко, что ему так легко продавать книги о Ретифе, ведь это позволяет лениться, рассказывать затянутые шутки, когда ему бы работать с темами посложнее, – как, например, в рассказе, что вы сейчас прочитаете.

Лаумер – человек уникальный. Клубок противоречий, одержимый талант, могучий столп, тот, кто ценит и понимает этику и нравственность чуть ли не на клеточном уровне. Это видно и в его творчестве. Этот писатель отказывается отворачиваться от реальности, даже когда пишет межзвездные фантазии. Есть во Вселенной основы, которые для Лаумера неизменны в любых обстоятельствах. И я не могу с ним не согласиться. Любовь, отвага и решительность – это хорошо; война, лень и лицемерие – плохо. Если бы меня просили назвать самого неподкупного человека из тех, что я встречал, это был бы Лаумер. (Впрочем, я не тороплюсь с этими суждениями. Слишком уж часто я возводил простых смертных на пьедестал, только чтобы потом узнать, что они не сильнее/слабее остальных простых смертных, включая меня. Впрочем, Лаумер вполне может оказаться исключением.)

Довольно интересна биография Кита. Привожу ее здесь в том же виде, в каком он ее прислал, потому что считаю, что она подтверждает истинность того, что я о нем говорю.

«Я родился в Нью-Йорке, жил там до двенадцати лет, потом – во Флориде. Таким образом, я вижу Гражданскую войну с обеих сторон. Возможно, это и лежит в основе моей неспособности поверить всей душой в любое популярное дело. (Я считаю, что человечество можно разделить только на две значимые категории: Достойные Люди и Сукины Дети; и обе равномерно распределены среди всех цветов, форм, размеров и национальностей.)

В 1943-м, в восемнадцать лет, я пошел в армию. Повидал Техас, Джорджию, Германию, Францию, Бельгию, Голландию, Люксембург и другие далекие края. И все они населены одинаковыми гадкими, жадными, достойными любви/ненависти людьми, что я встречал дома. В 1946-м я очутился в кампусе Университета Иллинойса, в котором изучал архитектуру. Через пять лет у меня были жена, два карапуза и два диплома. Между делом я пришел к окончательному выводу в своих теориях о людях, повидав на своем веку сволочей среди как черных, так и белых, как христиан, так и евреев. Кажется, ни у кого нет перевеса в добродетели или пороке.

В 1953-м я одурачил власти, поступив в ВВС старшим лейтенантом раньше, чем меня призвали на Третью мировую – на тот момент неизбежную. Но в итоге одурачили меня они, вдруг отказавшись от войны. Я провел одинокий год на рифе в Лабрадоре. В 56-м я ушел из ВВС во внешнеполитическую службу. Обнаружил там крошечный такой избыток Сукиных Детей. Два года пинал балду в Бирме и обнаружил (сюрприз!), что я писатель. Вернулся в 1960-м в ВВС, отслужил в Лондоне, ушел в 1965-м, чтобы стать писателем на полную ставку, и больше менять работу не собираюсь».

Он пренебрег упоминанием таких книг, как «Посольство» (Embassy), «Планета катастроф», «Посланник к новым мирам», «Миры Империума», «Война Ретифа» и «Земная кровь» (в соавторстве с Розел Браун). Также он пренебрег упоминанием о том, что он – один из очень редких крупных и новых талантов в спекулятивной литературе за последние пять лет. Но это мы можем списать на невероятную скромность Кита.

Ранее я говорил о серьезном характере лучших работ Лаумера. Нижеследующий рассказ, «Испытание на разрушение», показывает эту серьезность. Но Лаумер – не просто Эдгар Гест от фантастики, рупор банальностей (жизнь правдива, жизнь сурова)[169], поскольку он предлагает нам опасное видение примитивной натуры человека. И о его желании стать великим рассказчиком говорит то, что эта нравственная притча облачена в освященную временем форму – приключение с погонями.

Испытание на разрушение

Кит Лаумер

1

Октябрьский ветер хлестал Мэллори ледяным дождем по лицу над поднятым воротником, пока он стоял в тенях у входа в узкую подворотню.

– Как иронично, Джонни, – пробормотал невысокий угрюмый человек рядом с ним. – Ты – тот, кто сегодня должен стать премьер-министром мира, – таишься в подворотнях, а Косло и его головорезы хлещут шампанское в Главном дворце.

– Это ничего, Пол, – ответил Мэллори. – Может, он слишком увлекся празднованием победы, чтобы вспоминать обо мне.

– А может, и нет. Он не успокоится, пока не убедится, что тебя нет в живых и ты не можешь ему противостоять.

– Еще всего несколько часов, Пол. Уже к завтраку Косло узнает, что его сфальсифицированные выборы ни к чему не привели.

– Но если до того он доберется до тебя, Джонни, это конец. Без тебя весь переворот лопнет как мыльный пузырь.

– Я не покину город – и точка, – отрезал Мэллори. – Да, риск есть, но диктаторов без риска не свергают.

– Этот риск не обязателен – встречаться с Крэндаллом лично.

– Делу не повредит, если он увидит меня, будет знать, что я в деле до конца.

В наступившей тишине двое дожидались появления их товарища по заговору.

2

На борту межзвездного дредноута, в половине парсека от Земли, коллективный разум Ри изучал далекую Солнечную систему.

Волновое излучение разных длин от третьего небесного тела, – клетки Уловителей направили сигнал во все 6934 единицы, составлявшие фасетчатый мозг, который управлял кораблем. «Модуляции свыше 0,49 в 91-м спектре мышления».

Паттерн частично характерен для экзокосмического манипулирующего разума, – сделали вывод из полученных данных Анализаторы. – Другие показатели варьируются по сложности от первого до двадцать шестого уровня.

Ситуация аномальная, – размышляли Архивисты. – Суть Высшего Разума – уничтожать все слабые разумы-конкуренты, как я/мы систематически аннигилировали меня/нас, встречая в моем/нашем исследовании ветви галактики.

Прежде чем принять меры, необходимо подтвердить наличие явления, – отметили Интерпретаторы. – Для экстракции и дальнейшего анализа репрезентативной мыслительной единицы потребуется сближение на расстояние, не превышающее 1 излучение/сек.

В таком случае риск повысится до Высшей категории, – бесстрастно объявили Анализаторы.

ПРИОСТАНОВИТЬ ОПРЕДЕЛЕНИЕ УРОВНЕЙ РИСКА, – положил конец спорам могучий мыслесигнал Эгона. – НАШИ КОРАБЛИ ВХОДЯТ В НОВОЕ ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ РАСШИРЕНИЯ ВЛАДЕНИЙ ВЕЛИКОЙ РАСЫ. НЕИЗМЕННЫЙ ПРИКАЗ ТОГО-КТО-ПРЕВЫШЕ-ВСЕХ ТРЕБУЕТ, ЧТОБЫ МОИ/НАШИ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРОВОДИЛИСЬ НА ПРЕДЕЛАХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ РИ, ИСПЫТЫВАЯ МОЮ/НАШУ СПОСОБНОСТЬ К ВЫЖИВАНИЮ И ГОСПОДСТВУ. ЗДЕСЬ НЕТ МЕСТА РОБОСТИ, НЕТ МЕСТА ДЛЯ ОШИБОК. Я/МЫ ВЫХОДИМ НА БЛИЗКУЮ ОРБИТУ НАБЛЮДЕНИЯ!

В полной тишине, на скорости около доли километра быстрее скорости света, дредноут Ри устремился к Земле.

3

Мэллори напрягся всем телом, когда в квартале от них под ярким светом полилампы появилась темная фигура.

– А вот и Крэндалл, – прошипел невысокий человек. – Рад, что… – Он прервался, когда на пустой улице вдруг раздался рев могучего турбинного двигателя. Из боковой улочки вырвалась полицейская машина, свернув под визг перегруженных гироскопов. Человек под фонарем развернулся и бросился бежать – и тут из машины засверкала ярко-голубая вспышка огня из SURF-оружия. Пули нагнали бегущего, швырнули в кирпичную стену, сбили с ног, прокатили по земле – и только тогда грохот выстрелов достиг ушей Мэллори.

– Боже! Они убили Тони! – воскликнул невысокий человек. – Нам надо убираться!..

Мэллори прошел только полдесятка шагов в переулок и замер, когда в противоположном конце вспыхнул свет. Услышал, как по асфальту загремели сапоги, как хриплый голос рявкает приказы.

– Нас отрезали, – бросил он. В шести футах от него была деревянная дверь. Он налетел на нее всем весом. Выдержала. Он отступил, вышиб ее ногой, втолкнул напарника перед собой в темную комнату, провонявшую заплесневелой мешковиной и крысиным пометом. Спотыкаясь, Мэллори двинулся в полумраке на ощупь, повел его за собой по засоренному полу вдоль стены, наткнулся на дверь, висящую на одной петле. Прошел и оказался в коридоре с отклеивающимся линолеумом, видимом в слабом сиянии, что сочилось через окошко над тяжелой дощатой дверью. Он повернул в другую сторону, побежал к маленькой двери в конце коридора. И был уже в десяти футах от нее, когда ее середина взорвалась внутрь градом деревянных щепок, что царапали его и рвали за пальто, как когти. Коротышка сзади издал булькающий звук; Мэллори развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот скользит по стене с грудью и животом, разорванными тысячей пуль из полицейского SURF-оружия.

Через отверстие в пробитой двери сунулась рука, стала нащупывать щеколду. Мэллори шагнул, схватил запястье, вывернул что есть силы, почувствовал хруст локтевого сустава. Крик раненого полицейского заглушился вторым залпом скорострельного оружия – но Мэллори уже отскочил, схватился за перила лестницы, подтянулся наверх. Перепрыгивая через пять ступенек, он миновал лестничную площадку, засыпанную битым стеклом и пустыми бутылками, продолжал бежать, вылетел в коридор с провисшими дверями и паутиной. Внизу грохотали шаги, кричали яростные голоса. Мэллори вошел в ближайшую дверь, прижался спиной к стене. По лестнице протопали тяжелые шаги, остановились, направились в его сторону…

Мэллори приготовился и, когда полицейский прошел его дверь, вышел, рубанул ему ребром ладони в основание черепа, вкладывая всю силу. Тот рухнул ничком, Мэллори прыгнул вперед и поймал оружие раньше, чем оно упало на пол. Сделал три шага, опустошил полный магазин в лестничный колодец. Когда он развернулся бежать в другой конец коридора, снизу уже следовал ответный огонь.

И вдруг сбоку Мэллори словно врезала дубина в руках великана, вышибла дух из легких, отшвырнула к стене. Он оправился, бежал дальше; рука нашарила глубокую царапину и кровоточащую рану. Пуля его едва задела.

У двери пожарного выхода он резко отшатнулся, когда на него из темноты с визгом выскочило что-то грязное и серое – в мгновение перед тем, как вспыхнул и загремел в узком пространстве выстрел, осыпая пыль штукатурки со стены у Мэллори над головой. Коренастый здоровяк в темной униформе полиции безопасности, взбегавший вверх по лестнице, замер на миг, увидев оружие в руках Мэллори – и не успел оправиться, как Мэллори замахнулся своим разряженным пистолетом, отправил его ударом обратно на нижнюю площадку. Кот, что спас ему жизнь – здоровая и покрытая боевыми шрамами зверюга, – лежал на полу. Половину головы ему снесло выстрелом, который он принял на себя. Одинокий желтый глаз вперился в Мэллори; когти еще царапали пол, словно даже после смерти хотели напасть и рвать. Мэллори перескочил убитое животное, взлетел вверх по ступенькам.

Тремя пролетами выше лестница выходила на чердак, заставленный кипами газет и гниющими картонными коробками, откуда при его приближении прыскали мыши. Всего одно окно, непроглядное из-за пыли. Мэллори отбросил бесполезное оружие, поискал на потолке признаки люка, ничего не увидел. Раненый бок жутко ныл.

За дверью застучали неутомимые шаги. Мэллори подался спиной в угол – и вновь оглушающе завизжал SURF, хлипкая дверь поддалась, развеялась в щепки. На миг воцарилась полная тишина. Затем:

– Выходи с поднятыми руками, Мэллори! – гаркнул властный голос. В сумраке бледное пламя лизало сложенные газеты, загоревшиеся от пуль в стальной оболочке. Дым рос, густел.

– Выходи, пока не поджарился, – позвал голос.

– Надо убираться! – крикнул кто-то еще. – Этот клоповник вспыхнет как спичка!

– Последний шанс, Мэллори! – крикнул первый, и пламя, пожирая сухую бумагу, уже доросло до потолка, заревело. Мэллори двинулся вдоль стены к окну, сдернул рваную занавеску, подергал за раму. Ни в какую. Он выбил стекло, перебросил ногу через подоконник и выбрался на проржавевшую пожарную лестницу. Пятью этажами ниже на грязном асфальте разливался свет, виднелись белые точки поднятых лиц – и пять полицейских машин блокировали залитую дождем улицу. Мэллори оперся спиной на перила, посмотрел наверх. Лестница поднималась еще этажа на три-четыре. Он вскинул руку перед собой, закрываясь от рокочущего пламени, заставил свои уставшие ноги нести его через три железные ступеньки за раз.

Верхняя площадка оказалась в шести футах ниже нависающего над ней карниза. Мэллори поднялся на перила, уцепился обеими руками за каменную резьбу вдоль края, убрал ноги с перил. На миг повис в девяноста футах над улицей; потом подтянулся, закинул ногу на крышу и закатился.

Лежа, он оглядел темноту вокруг. Ровную поверхность крыши нарушал только выход вентиляции и пристройка над лестницей или лифтом.

Он осмотрелся, понял, что отель находится на углу улицы, с парковкой позади. Соседняя крыша со стороны подворотни оказалась на десять футов ниже и отделялась провалом шириной в шестнадцать футов. Когда Мэллори уставился на нее, тяжелый рокот сотряс крышу под его ногами – это рухнул один из этажей древнего здания, когда огонь сожрал его опоры.

Теперь вокруг поднимался дым. Со стороны парковки на тридцать футов выше него росло сумрачное пламя, просыпая перевернутый каскад искр в сырое ночное небо. Он подошел к пристройке с лифтом, обнаружил, что металлическая дверь заперта. На стене пристройки висела ржавая лестница. Он вырвал ее без большого труда, перенес к переулку. Потребовались все силы, чтобы раздвинуть приржавевшие отделения на полную длину. Двадцать футов, прикинул он. Должно хватить – наверное.

Он выдвинул один конец, с трудом довел до крыши ниже. Хлипкий мостик провисал под его весом. Он аккуратно двинулся по нему, не обращая внимания на болтанку. До соседней крыши оставалось шесть футов, когда он почувствовал, как проржавевший металл проседает под ним; он бросился вперед в исступленном прыжке. Спасло только то, что крыша находилась ниже. Царапая ее руками, он все-таки перебрался через металлический сток, слыша крики внизу после того, как лестница рухнула на брусчатку переулка.

«Не повезло, – подумал он. – Теперь они знают, где я…»

В этой крыше нашелся тяжелый люк. Мэллори открыл его, спустился по железной лесенке во тьму, нашел путь в коридор, дальше – на лестницу. Снизу доносился слабый шум. Он спустился.

Когда он был на четвертом этаже, внизу заметался свет, зазвучали голоса, затопали ноги. Он свернул на третьем, промчался по коридору, заскочил в пустующий кабинет. Прожекторы на улице бросали косые тени на пыльные стены.

Через внутреннюю дверь он перешел в комнату на стороне подворотни. Холодный сквозняк задувал в окно без стекол запах гари. Узкий переулок внизу уже опустел. Тело Пола пропало. Переломившаяся лестница лежала там, где упала. До брусчатки – двадцать футов, оценил он на глаз; даже если свеситься с карниза и упасть, переломы ног гарантированы.

Внизу что-то сдвинулось. Прямо под окном стоял полицейский, спиной к стене. На лице Мэллори растянулась волчья ухмылка. В едином движении он соскользнул за подоконник, завис на миг, глядя, как удивленное лицо внизу задирается к нему, рот раскрывается в крике….

Упал; ноги, прерывая падение, врезались в спину полицейского. Он перекатился, сел, слегка оглушенный. Полицейский растянулся ничком с хребтом, изогнутым под неестественным углом.

Мэллори поднялся – и чуть не упал от прострела боли в правой лодыжке. Растяжение или перелом. Сжав зубы, он двинулся вдоль стены. У ног пенилась ледяная дождевая вода, хлещущая из водостока впереди. Он поскользнулся, чуть не свалился на скользкую брусчатку. Вперед показалась уже не такая непроглядная тьма парковки. Если только добраться, пересечь – у него еще будет шанс. Он обязан выбраться – ради Моники, ради ребенка, ради будущего всего мира.

Шаг, еще один. В лодыжку словно вогнали стальной шип. Боль от пулевого ранения на боку разбегалась по всему телу с каждым вдохом. Промокшая от крови рубашка и штаны висели на нем, холодные. Еще десять футов – и можно перейти на бег…

На пути показались двое в черной униформе государственной полиции безопасности – с оружием, наведенным ему в грудь. Мэллори оттолкнулся от стены, приготовился к залпу, что оборвет его жизнь. Но вместо выстрелов туманную морось, заливавшуюся ему в глаза, пронзил луч света.

– Вы поедете с нами, мистер Мэллори.

4

Контакта по-прежнему нет, – доложили Уловители. – Местные разумы высшего уровня лишены связности; они мерцают и отдаляются, когда я/мы их касаемся.

Инициаторы выдвинули предложение:

С помощью соответствующей звуковой гармонии можно создать резонансное поле, чтобы усилить разумы, функционирующие в аналогичном ритме.

Я/мы выявили, что лучше всего подходят следующие паттерны…

Отобразились сложные символы.

ПОСТУПАЙТЕ ПО НЕОБХОДИМОСТИ, – приказал Эгон. – ВСЕ ПОСТОРОННИЕ ФУНКЦИИ ПРЕКРАЩЕНЫ ДО ДОСТИЖЕНИЯ ПОЛНОГО УСПЕХА.

Из тьмы, из немого корабля датчики Ри с полным единством цели нашаривали через весь космос восприимчивый человеческий разум.

5

Допросная – совершенно голый куб с белой облицовкой. В геометрическом центре, под ослепительно белой световой панелью, – тяжелый стул из шлифованной стали, отбрасывающий чернильно-черную тень.

Проползла минута тишины; потом в коридоре зацокали каблуки. В открытую дверь вошел высокий мужчина в простом военном мундире, остановился, разглядывая своего пленника. Его широкое дряблое лицо было серым и мрачным, как надгробие.

– Я тебя предупреждал, Мэллори, – пророкотал он глубоким голосом.

– Ты совершаешь ошибку, Косло, – сказал Мэллори.

– Потому что открыто арестовал народного героя, а? – Косло скривил широкие серые губы в гримасе, напоминающей улыбку черепа. – Не заблуждайся. Без вожака мятежники ни на что не осмелятся.

– А ты уверен, что готов уже сейчас испытать свой режим на прочность?

– Либо сейчас, либо выжидать, а твоя партия будет набирать силы. Нет уж, предпочитаю скорейший маршрут. Я никогда не умел ждать так, как ты, Мэллори.

– Что ж… к утру ты все узнаешь.

– Уже так скоро, а? – Тяжелые веки Косло словно прижали точки отраженного света. Он хмыкнул: – К утру я узнаю многое. Ты же понимаешь, что твое положение безнадежно? – Он перевел взгляд на стул.

– Другими словами, я должен переметнуться к тебе за… что? За очередные обещания?

– Альтернатива – стул, – просто ответил Косло.

– Слишком уж ты полагаешься на машины, Косло, – больше, чем на людей. Вот твоя главная слабость.

Косло пригладил угловатый металл стула.

– Наука подарила мне этот аппарат для исполнения конкретной задачи с наименьшими трудностями. Он создает такие условия, когда нейронная система субъекта близка к фотографической памяти, и в то же время усиливает мысленную речь, сопровождающую любую высшую деятельность мозга. Также субъект восприимчив к вербальным приказам. – Косло помолчал. – Если будешь сопротивляться, машина просто уничтожит твой разум – но не раньше, чем ты выложишь все: имена, явки, даты, иерархия, планы – все. Нам обоим было бы проще, если бы ты признал неизбежное и по своей воле сказал все, что мне нужно знать.

– А когда ты узнаешь?..

– Ты понимаешь, что мой режим не терпит оппозиции. Но чем полнее мои сведения, тем меньше крови прольется.

Мэллори покачал головой:

– Нет, – отрезал он.

– Не будь дураком, Мэллори! Это же не испытание твоего мужества!

– А может, оно и есть, Косло. Человек против машины.

Глаза Косло ощупывали его. Быстро махнул рукой:

– Пристегивайте.

Сидя на стуле, Мэллори чувствовал, как холодный металл вытягивает тепло из его тела. Железные скобы держали его руки, ноги, туловище. Голову к бывшему подголовнику прочно прижимало широкое кольцо из сплетенных проводов и пластика. С другого конца комнаты наблюдал Фей Косло.

– Готово, ваше превосходительство, – объявил техник.

– Приступайте.

Мэллори напрягся. В животе заворочалось нездоровое возбуждение. Он слышал о стуле, о том, что стул может начисто выжечь человеческий разум, оставив после себя только лепечущую шелуху.

«Только свободное общество, – подумал он, – способно производить технологии, благодаря которым возможна тирания…»

Он наблюдал, как техник в белом халате встал у контрольной панели. Оставась одна надежда: что он переборет машину, затянет допрос, задержит Косло до зари…

Виски Мэллори сжались тисками, усеянными иглами. И разум тут же переполнился горячечными образами. Он почувствовал, как в горле встал комом крик. В разум впились пальцы чистейшей энергии, взбаламучивая старые воспоминания, вскрывая заросшие раны времени. Откуда-то послышался голос, вопросы. Слова дрожали в его горле, рвались наружу в крике.

«Я должен сопротивляться!» Эта мысль мелькнула в разуме и пропала, унесенная приливной волной рыщущих импульсов, что прочесывали его мозг, словно вихрь. «Я должен продержаться… подольше… дать другим шанс…»

6

На борту судна Ри на панели, окружавшей командный центр, светились и мерцали тусклые огоньки.

Я/мы чувствуем новый разум – передатчик высокой мощности, – внезапно объявили Уловители. – Но его образы спутанны. Я/мы чувствуем борьбу, сопротивление…

ПЕРЕЙТИ К КОНТРОЛЮ, – приказал Эгон. – СУЗИТЬ ФОКУС И ИЗВЛЕЧЬ ЧАСТИЧКУ ЛИЧНОСТИ ЭТОГО ОБРАЗЦА!

Трудно; я/мы чувствуем мощные нейронные течения, противоположные базовым мозговым ритмам.

БОРИТЕСЬ!

И снова разум Ри потянулся, вошел без спроса в сложную поле-матрицу, что представлял собой разум Мэллори, и начал скрупулезно искать и укреплять врожденную симметрию, чтобы проступила естественная эго-мозаика, освободилась от мешающих контрсигналов.

7

Техник побелел как мел, когда тело Мэллори на стуле вдруг застыло, словно стараясь вырваться из оков.

– Глупец! – Голос Косло хлестнул, как кнут. – Если он умрет раньше, чем заговорит…

– Он… он слишком сильно сопротивляется, ваше превосходительство. – Глаза техника бегали по датчикам. – Ритмы с альфа по дельта нормальные, хотя преувеличенные, – бормотал он. – Индекс метаболизма – 0,99…

Мэллори содрогнулся всем телом. Его глаза распахнулись, закрылись. У него ходили желваки.

– Почему он не говорит? – рявкнул Косло.

– Может понадобиться несколько секунд, ваше превосходительство, чтобы настроить потоки на десятибалльный резонанс…

– Так делай! Я слишком многим рискнул, когда его арестовал, чтобы потерять его сейчас!

8

Раскаленные добела пальцы чистейшей силы впились в Мэллори от стула по нейронным связям в мозге – и вдруг встретили непробиваемое сопротивление Ри. В их столкновении потрепанное сознание Мэллори мотало, как лист на ветру.

«Борись!» Оставшаяся капля сознательного интеллекта собралась с силами…

…и ее подхватило, запечатало, унесло прочь. Он только понимал, что кувыркается в туманной круговерти белого света, пронизанной вспышками и полосами красного, синего, фиолетового цветов. Казалось, его сминают какие-то великие силы, швыряют туда-сюда, растягивают его разум в нить длиной во всю галактику. Это волокно расширилось, стало диафрагмой, разделившей вселенную пополам. Затем плоскость приобрела толщину, распухла, вбирая в себя все пространство/время. Слабо и отдаленно он чувствовал бурный поток энергий, что бушевал за непроницаемой силовой мембраной…

Тюремная сфера съежилась, надавила со всех сторон, сокращая его сознание в тонкий, как игла, фокус. Он знал – не понимая откуда, – что он заключен в герметичную и безвоздушную камеру, удушающую, клаустрофобную, отрезающую все звуки и ощущения. Он набрал воздуха, чтобы закричать…

А воздуха не было. Только слабый пульс ужаса, который быстро улетучивался, словно зажатый чьей-то рукой. Один в темноте, Мэллори ждал, навострив все чувства, следил за окружающей тьмой…

9

Я/мы поймали его! – послали сигнал Уловители и отстранились. Ловушка для разума в центре камеры пульсировала энергией, что удерживала и контролировала плененный мозговой паттерн.

НЕМЕДЛЕННО ПРИСТУПИТЬ К ИСПЫТАНИЮ. – Эгон устранил вопросительные сигналы от сегментов разума, озабоченных прогнозами. ПРИМЕНИТЬ ПЕРВЫЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ И ЗАПИСАТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ. ЖИВО!

10

…и тут заметил слабое мерцание света в другом конце помещения: очертание окна. Он моргнул, приподнялся на локте. Под ним скрипнули пружины матраса. Он принюхался. В удушающем воздухе висела едкая вонь гари. Кажется, он в номере дешевого отеля. И не помнил, как сюда попал. Он отбросил грубое одеяло и нащупал босыми ногами кривые деревянные половицы…

Они были горячими.

Он вскочил, бросился к двери, схватился за ручку – и отдернул руку. Металл обжег его ладонь.

Он побежал к окну, рванул в сторону застывший от пыли тюль, сдвинул щеколду, потянул за раму. Не поддавалась. Он отступил, пнул стекло. И в окно тут же потянулся завиток дыма. Обмотав руку тюлем, он выбил оставшиеся осколки, перебросил ногу через подоконник, вывалился на пожарную лестницу. Ржавый металл врезался в пятки. Он спустился на ощупь на полдесятка ступенек – и отшатнулся, когда снизу пахнуло красным пламенем.

Внизу он видел улицу, лужи света на грязном асфальте десятью этажами ниже, задранные белые лица, как белые точки. В сотне футов от Мэллори покачивалась раздвижная лестница, приближаясь к другому крылу пылающего здания, без мысли о нем. Он потерян, брошен. Его ничто не спасет. Ведь пожарная лестница в сорока футах ниже превратилась в геенну огненную.

«Будет проще быстрее прыгнуть за перила, избежать боли, умереть чисто», – промелькнуло в голове с жуткой ясностью.

Раздался треск стекла, выше выбило окно. Обжигающий янтарь пролился ему на спину. Пятки обжигало железо. Он сделал вдох, закрыл лицо рукой и нырнул в хлещущие языки пламени…

Он полз, катился по жестоким металлическим ступенькам. Боль в лице, спине, плече, руке обжигала, как раскаленное клеймо – прижатое, да так и забытое. Краем глаза он заметил свою руку – освежеванную, истекающую кровью, обугленную дочерна…

Его руки и ноги уже были не его. Он полз на коленках и локтях, перекатился через очередной край, соскользнул на очередную площадку. Теперь лица стали ближе; к нему тянулись руки. Он нашарил руками опору, встал на ноги, почувствовал, как под его весом поддается последний пролет. В глазах было только сплошное красное пятно. Он чувствовал, как с ног слезает обожженная кожа. Закричала женщина.

– …боже мой, горит заживо и все равно идет! – раздался тонкий голосок.

– …бедолага…

– …руки… без пальцев…

Что-то поднялось, врезалось в него – призрачный удар. И наступила тьма…

11

Реакция сущности аномальна, – отрапортовали Анализаторы. – Его жизнестойкость огромна! При столкновении с неминуемой физической гибелью она предпочла боль и увечья ради лишь выживания на краткий период.

Существует возможность, что подобная реакция – это лишь необычный инстинктивный механизм, – отметили Анализаторы.

В таком случае это может быть опасно. Требуется больше данных.

Я/МЫ ПОВТОРИМ СТИМУЛЯЦИЮ СУБЪЕКТА, – велел Эгон. – НУЖНО В ТОЧНОСТИ УСТАНОВИТЬ ПАРАМЕТРЫ ЕГО СТРЕМЛЕНИЯ ВЫЖИТЬ. ПРОДОЛЖИТЬ ТЕСТИРОВАНИЕ!

12

Мэллори корчился на стуле, потом обмяк.

– Он?..

– Он жив, ваше превосходительство! Но что-то неладно! Я не могу добраться до уровня мысленной речи! Он заперся в каком-то собственном фантазийном комплексе!

– Так выдерни его оттуда!

– Ваше превосходительство, я пытался. Я не могу дотянуться! Он словно укрепляет энергией стула собственный защитный механизм!

– Помешай ему!

– Я пытаюсь – но он фантастически силен!

– Тогда нужно больше энергии!

– Это… опасно, ваше превосходительство.

– Не опаснее, чем провал!

Техник с угрюмым лицом перенастроил панель, чтобы усилить поток энергии в мозг Мэллори.

13

Субъект сопротивляется! – выпалили Уловители. – В поле разума поступает огромный приток энергии! Моя/наша хватка слабнет!..

УДЕРЖАТЬ СУБЪЕКТ! НЕМЕДЛЕННО ПРОВЕСТИ ПОВТОРНУЮ СТИМУЛЯЦИЮ, С МАКСИМАЛЬНОЙ СИЛОЙ!

Пока пленник боролся со своими оковами, сегментированный разум пришельца сконцентрировал всю свою мощь и поместил в его кипящее поле разума новые раздражители.

14

…раскаленное солнце припекало спину. Легкий ветерок шуршал в высокой траве на склоне, где затаился раненый лев. Путь большой кошки обозначался красноречивыми каплями темно-лиловой крови. Она там, припала к земле в роще колючих деревьев, желтые глаза сощурены от боли из-за пули калибра 0,375 в груди, – выжидает, надеется, что мучители придут к ней…

Его сердце колотилось под рубашкой цвета хаки, промокшей от пота. Тяжелая винтовка – как игрушка в его руках: бесполезна против примитивной ярости зверя. Он сделал шаг; его губы скривились в ироничной гримасе. И что он этим докажет? Никто не узнает, если он решит повернуть, усесться под деревом и расслабленно потягивать из фляжки, понежиться часок-другой, пока кошка истечет кровью, а потом пойти и найти тело. Он сделал еще шаг. И вот уже твердо шел вперед. Ветер освежал лоб. Ноги шагали легко, уверенно. Он сделал глубокий вдох, почувствовал сладость, разлитую в весеннем воздухе. Никогда еще жизнь не казалась драгоценнее…

Раздался глубокий астматический кашель, и огромный зверь вырвался из теней – желтые клыки оголены, под светло-коричневой шкурой бугрятся мышцы, на боку черно поблескивает темная кровь…

Когда лев ринулся вниз по склону, он уперся ногами, вскинул ружье, приложил к плечу. «Все как учили, – подумал он иронично. – Прицелиться чуть выше груди, ждать, пока не будешь уверен…» На сотне футов он выстрелил – как раз когда зверь вильнул влево. Пуля царапнула по ребрам. Лев запнулся, выправился. Ружье ударило в плечо и снова грохнуло, оскал взорвался красным – и все-таки умирающий хищник надвигался. Он сморгнул пот с глаз, сосредоточился…

Спусковой крючок не двигался. Косой взгляд показал, что гильза застряла в патроннике. Он тщетно дергал ее, оставаясь на своем месте. В последний миг он отступил в сторону – и бросившееся чудовище проскользнуло мимо по песку, мертвое. А ему в голову пришла мысль, что если бы из машины у подножия холма наблюдала Моника, то в этот раз она бы над ним не смеялась.

15

И снова синдром реакции находится в дисгармонии со всеми концепциями рациональности в моем/нашем опыте, – заявили клетки Архивистов о парадоксе, что подкинул разуму РИ его узник. – Эта сущность цепляется за выживание своей личности с несравненной яростью – и все же без нужды идет на риск Высшей Категории, чтобы соблюсти абстрактный кодекс поведенческой симметрии.

Я/мы постулируем, что отобранный личностный сегмент не представляет собой истинный Эгон-аналог субъекта, – предположили Наблюдатели. – Он очевидно неполон, нежизнеспособен.

Позвольте мне/нам попытаться селективно устранить контроль над периферией поля разума, – предложили Инициаторы, – тем самым мы усилим концентрацию раздражителя для центральной матрицы.

Настроив энергию точно под плененный разум, мы сможем наблюдать его ритмы и вычислить ключ к его тотальному контролю, – быстро определили Вычислители.

Однако этот курс действий связан с риском повредить матрицу и уничтожить образец.

НУЖНО ИДТИ НА РИСК.

Разум Ри с бесконечной точностью сузил охват своих исследований, сосредоточившись на контурах осажденного мозга Мэллори и увеличивая мощность под стать могучему потоку энергии допросного стула.

Эквилибриум достигнут, – наконец доложили Уловители. – Но баланс хрупок.

Следующее испытание должно выявить новые аспекты синдрома выживания, – отметили Анализаторы.

Был предложен и одобрен очередной паттерн раздражителя. Вновь на борту корабля на подлунной орбите луч Ри коснулся чуткого мозга Мэллори…

…Тьма уступила туманному свету. Глубокий рокот сотряс скалы под ногами. За брызгами виднелся плот, цепляющаяся за него маленькая фигурка: ребенок, маленькая девочка лет девяти, на четвереньках, глядящая на него.

– Папа! – Высокий, тоненький крик, исполненный чистого ужаса. Плот швыряло в бешеном течении. Он сделал шаг, поскользнулся, чуть не упал на скользких камнях. У коленей бурлила ледяная вода. В сотне футов ниже по течению река изгибалась в серую металлическую стену, уходящую отвесно вниз, в туман, вызванный ее собственным оглушительным падением. Он повернулся, поспешил обратно, побежал вдоль берега. Там, впереди, над рекой торчал камень. Быть может…

Плот скакал на порогах, крутился в пятидесяти футах от него. Слишком далеко. Он видел бледное личико, умоляющий взгляд. Его охватил страх, липкий и тошнотворный. Перед глазами встали образы смерти, его собственного переломанного тела: вот оно болтается в воде под водопадом; лежит белое, как воск, на столе в морге; спящее, фальшивое в тальке, в ящике, обшитом внутри атласом; тлеющее в тесной темноте под безразличной землей…

Дрожа, он отступил.

На миг нахлынуло странное ощущение нереальности происходящего. Он помнил темноту, тотальную клаустрофобию – и белую комнату, наклонившееся лицо…

Он моргнул – и его взгляд встретился со взглядом обреченного ребенка за брызгами воды. Сострадание ударило, как дубинка. Он фыркнул, почувствовал чистое белое пламя гнева на самого себя, отвращения из-за своего страха. Закрыл глаза и прыгнул вперед, упал в воду и ушел под поверхность, вынырнул, хватая ртом воздух. Мощными гребками поплыл к плоту. Почувствовал тяжелый удар, когда течение бросило его на камень, наглотался воды, когда в лицо хлестнула волна. Пришла мысль, что сейчас не имеют значения ни переломанные ребра, ни воздух. Только бы добраться до плота раньше, чем тот перевалит за край; только бы маленькая перепуганная душа не сгинула одна в великой тьме…

Его руки вцепились за грубую древесину. Он подтянулся, прижал к себе маленькое тельце, когда мир рухнул и навстречу ему поднялся оглушительный грохот…

– Ваше превосходительство! Мне нужна помощь! – крикнул техник угрюмому диктатору. – Я прогоняю через его мозг энергию такой мощности, что хватило бы убить и двух людей – а он все равно сопротивляется! Только что, клянусь, он на секунду открыл глаза и посмотрел прямо сквозь меня! Я не могу принять на себя такую ответственность…

– Тогда отключай, жалкий идиот!

– Я не осмелюсь! отдача его убьет!

– Он… должен… заговорить! – проскрежетал Косло. – Удержи его! Сломай! Или гарантирую тебе медленную и страшную смерть!

Трепещущий техник поправил настройки. Мэллори сидел на стуле, напрягая все мускулы, но уже не сопротивляясь удерживающим его скобам. С виду он словно погрузился в раздумья. На лбу выступила испарина, пот сбегал по лицу.

16

В пленном вновь возникли новые течения энергии! – в тревоге объявили Уловители. – Ресурсы его разума потрясают!

ОТВЕТИТЬ ТЕМ ЖЕ! – велел Эгон.

Мои/наши силы уже исчерпаны! – возразили Вычислители.

ПЕРЕБРОСИТЬ ЭНЕРГИЮ СО ВСЕХ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ФУНКЦИЙ! ОТКЛЮЧИТЬ ВСЕ ЩИТЫ! МЕНЯ/НАС ЖДЕТ ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ!

Разум Ри мгновенно подчинился.

Пленник удержан, – объявили Вычислители. – Но я/мы должны заметить, что теперь этот контакт представляет собой уязвимость для возможной атаки.

НУЖНО ИДТИ НА РИСК.

Даже сейчас этот разум борется с моим/нашим контролем!

УДЕРЖАТЬ ЕГО!

Разум Ри угрюмо боролся за контроль над мозгом Мэллори.

17

Только что его не было. Потом он снова и внезапно существовал. «Мэллори, – подумал он. – Этот символ означает меня/нас…»

Чужеродная мысль угасла. Но он вцепился в нее, удержал символ. Мэллори. Он вспомнил вид своего тела, ощущение своего черепа, хранящего мозг, ощущения света, звука, тепла – но здесь не было звука, не было тепла. Только удушающая чернота – непроницаемая, вечная, неизменная.

Но где это «здесь»?

Он помнил белую комнату, грубый голос Косло, стальной стул…

И могучий рев воды…

И нацеленные когти огромной кошки…

И обжигающую агонию пламени, что лизало его тело…

Но сейчас не было ни боли, ни неприятных ощущений – вообще никаких ощущений. Так, значит, это смерть? Эту мысль он отверг с ходу.

Cogito ergo sum[170]. Я пленник – только где именно?

Его восприятие пробудилось, пробуя на прочность пустоту, бесчувственность. Он потянулся вперед – и услышал звуки голоса – умоляющего, требующего. Все громче, гулкие в пустоте:

– …говори, черт тебя дери! Кто твои главные соучастники? Что за поддержку тебе обещали вооруженные силы? Кто из генералов на твоей стороне? Вооружение?.. Организация?.. Первые цели для захвата?..

Ослепительные помехи пробежали рябью по миру, переполнили вселенную, угасли. На миг Мэллори почувствовал скобы на напряженных мышцах своих предплечий, боль от стальной полосы, сжимающей его голову, ноющие мышцы…

…осознал, что парит, невесомый, в море мерцающей, вспыхивающей энергии. Нарастало головокружение; он панически боролся за опору в мире хаоса. В круговерти тьмы он потянулся, нащупал матрицу чистого направления – неосязаемую, но дающую ориентир на фоне зыбких потоков энергии. Он ухватился за нее…

18

Срочное прерывание контакта! – Уловители прогремели приказ на все 6934 единицы разума РИ – и пошатнулись в шоке. – Плененный разум хватается за контакт! Мы не можем вырваться!

Пульсируя от огромного разряда после внезапной атаки пленника, пришелец замер на долю наносекунды, чтобы восстановить баланс своих сегментов.

Сила врага, хоть и необычайно велика, не может разрушить мое/наше сущностное поле, – напряженно отметили Анализаторы. – Но я/мы должны немедленно отступить!

НЕТ! У МЕНЯ/НАС НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ ПРЕКРАЩЕНИЕ ПЕРВОЙ ФАЗЫ, – возразил Эгон. – ЭТИМ РАЗУМОМ ДВИЖУТ ВЗАИМОПРОТИВОРЕЧАЩИЕ ПОЗЫВЫ ВЕЛИКОЙ МОЩНОСТИ. КАКОЙ ИЗ НИХ ПЕРЕСИЛИТ? В ЭТОМ И БУДЕТ КЛЮЧ К ЕГО ПОРАЖЕНИЮ.

Тянулись драгоценные микросекунды, пока коллективный разум спешно сканировал разум Мэллори в поисках символов, чтобы сконструировать следующую необходимую гештальтную форму.

Готово, – объявили Интеграторы. – Но следует отметить, что ни один разум не переживет долгое и прямое столкновение противоречащих императивов. Следует ли довести раздражитель до точки невозврата?

ОТВЕТ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ, – ответил Эгон непререкаемым тоном. – ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ИСПЫТАНИЕ НА РАЗРУШЕНИЕ.

19

«Иллюзии, – сказал себе Мэллори. – Меня мучают иллюзиями…» Он почувствовал приближение новой огромной волны, что рушилась на него, как тихоокеанский вал. Он мрачно держался своего приблизительного направления – но бешеный удар швырнул во тьму.

Издалека на него смотрел его инквизитор в маске.

– Боль тебя не поколебала, – произнес приглушенный голос. – Угроза смерти тебя не трогает. И все же есть способ… – Занавес сдвинулся, и там стояла Моника – высокая, стройная, такая живая, красивая, как лань. А рядом с ней – девочка.

– Нет! – крикнул он и ринулся вперед, но его держали цепи. Он беспомощно наблюдал, как жестокие руки схватили женщину, двигались по ее телу небрежно, безжалостно. Другие руки схватили ребенка. Он видел ужас на маленьком личике, страх в глазах…

Страх, что он уже видел раньше…

Ну конечно, он уже видел ее раньше. Это его дочь, его драгоценное дитя от этой прелестной женщины…

Моники, поправил он себя.

…видел ее глаза в туманной круговерти брызг, когда она зависла над бездной…

Нет. То был сон. Сон, в котором он погиб. И был еще один сон, о том, как на него бросился раненый лев…

– Тебе не причинят вреда. – Голос инквизитора словно доносился с большого расстояния. – Но ты вечно будешь хранить память об их расчленении заживо…

Его внимание с рывком вернулось к женщине и ребенку. Он видел, как стройное, светлое тело Моники раздевают. Она стояла перед ними голая, глядя с вызовом. Но что толку теперь от смелости? Оковы на ее руках ведут к крюку в сырой каменной стене. Сияющее клеймо подносят все ближе к ее белой коже. Он видел, как кожа темнеет и пузырится волдырями. Железо вонзилось. Она напряглась всем телом, закричала…

Закричала женщина.

– …боже мой, горит заживо и все еще идет!

Он опустил глаза на себя. Нет ни ран, ни шрамов. Его кожа невредима. Но все же пришло мимолетное воспоминание о трещащем пламени, что обжигало белой болью, когда он его вдыхал…

– Сон, – произнес он вслух. – Я сплю. Я должен проснуться!

Он закрыл глаза и тряхнул головой…

20

– Он трясет головой! – выдавил техник. – Ваше превосходительство, это невозможно – но, клянусь, он выходит из-под контроля машины!

Косло грубо оттолкнул помощника. Взялся за рычаг, сдвинул его вперед. Мэллори застыл на стуле. Задышал тяжело, отрывисто.

– Ваше превосходительство, он умрет…

– И пускай умрет! Никто не смеет бросать мне вызов безнаказанно!

21

Сузить фокус! – Уловители передали команду 6934 сегментам разума Ри, производящим энергию. – Это соревнование не может длиться долго! Мы уже почти потеряли пленника!..

Луч сузился, врезаясь в самое сердце мозга Мэллори, насаждая свои искусственные паттерны…

22

…девочка всхлипнула, когда к ее хрупкой груди приблизилось лезвие длиной с фут в грубом кулаке. Ее грудь, пронизанную голубыми жилками, чуть ли не любовно приласкали сталью. Из неглубокой раны полилась алая кровь.

– Если раскроешь секреты Братства, умрут твои товарищи по оружию, – монотонно гудел бестелесный голос Инквизитора. – Но если ты будешь упрямиться, твои женщина и ребенок перетерпят все, что только выдумает мое воспаленное воображение.

Он боролся с цепями.

– Я не могу ответить, – прохрипел он. – Как вы не понимаете, ничто не оправдывает этот ужас! Ничего…

И он ничего не мог поделать, чтобы спасти ее. Она застыла на том плоту, обреченная. Но он мог хотя бы присоединиться к ней…

Не в этот раз. В этот раз его удерживали стальные цепи. Он рвался из них, слезы слепили его глаза…

Глаза слепил дым. Он смотрел вниз, видел поднятые лица. Легкая смерть явно лучше, чем сгореть заживо. Но он все же закрыл лицо руками и пошел вниз…

Никогда не предавай доверия! – Женский голос отдался в узком подземелье, словно труба.

Папа! – закричала девочка.

Двум смертям не бывать! – напоминала женщина.

Плот рухнул навстречу бурлящему хаосу…

– Говори, чтоб тебя! – В голосе Инквизитора зазвучала новая нотка. – Мне нужны имена, места! Кто твои сообщники? Ваши планы? Когда начнется восстание? Какого сигнала они ждут? Где?.. Когда?..

Мэллори открыл глаза. Ослепительный белый свет, прямо перед ним пучило глаза перекошенное лицо.

– Ваше превосходительство! Он очнулся! Он пробился…

– Подать полную мощность! Заставь его! Заставь его говорить!

– Я… Мне страшно, Ваше превосходительство! Мы играем с самым могущественным инструментом во вселенной – человеческим мозгом! Кто знает, что мы можем наделать…

Косло отбросил техника в сторону, сдвинул рычаг до упора.

23

…тьма вспыхнула искрящимся светом, в котором проступили очертания помещения. Перед ним стоял прозрачный человек, в котором он узнал Косло. Он наблюдал, как диктатор повернулся к нему с гримасой на лице.

– А теперь говори, чтоб тебя!

Его голос звучал странно, призрачно, словно лишь на одном уровне реальности из многих.

– Да, – отчетливо ответил Мэллори. – Я буду говорить.

– И если солжешь… – Косло выхватил из кармана простого мундира уродливый автоматический пистолет. – Я лично вышибу тебе мозги!

– Мои главные сообщники по заговору, – начал Мэллори, – это…

Отвечая, он легко прервал контакт со сценой – такое слово вдруг пришло ему в голову. Отчасти он осознавал свой голос, произносящий все то, чего так жаждал слышать второй человек. Потянувшись, Мэллори направил энергию, что вливалась в него из стула… через далекие расстояния, сжатые теперь в безмерную плоскость. Аккуратно следовал вперед, вошел в странную, мерцающую сеть живых энергий. Надавил, нашел слабые места, влил больше энергии…

Перед глазами жутко предстала круглая комната. Вокруг мигали и сияли огоньки. В рядах тысяч клеток подняли тупые безглазые головы белые червеформы…

ОН ЗДЕСЬ! – завопил Эгон и метнул разряд чистейшей энергии разума по их контакту – но только встретил контр-разряд, который прошил его, обуглил и поджарил многосложные органические цепи его мозга, оставил дымящуюся дыру в ряде клеток. На миг Мэллори успокоился, чувствуя, как по сегментам Ри, оставшимся без предводителя, пронеслись шок и изумление. Он ощутил автоматическое стремление к смерти, охватившее их, когда они осознали, что руководящая власть Эгона пропала. На глазах одна из клеток провалилась внутрь и самоуничтожилась. Затем другая…

– Прекратить! – приказал Мэллори. – Я принимаю командование комплексом разума на себя! Пусть сегменты соединятся со мной!

Безвольные фрагменты разума Ри подчинились.

– Смена курса, – велел Мэллори. Он дал все необходимые указания, затем вернулся по каналу контакта.

24

– Итак… великий Мэллори сломался. – Косло покачивался на пятках перед пленным врагом. Расхохотался. – Как же сложно было тебя расколоть, зато потом ты запел, как канарейка. Я немедленно отдам распоряжения, и уже к рассвету от вашего никчемного восстания останется только горка обугленных трупов, сложенных на площади в назидание другим! – Он поднял пистолет.

– Я еще не закончил, – сказал Мэллори. – Заговор куда шире, чем ты думаешь, Косло.

Диктатор провел по своему серому лицу рукой. В его глазах читалось ужасное напряжение последних часов.

– Тогда говори, – прорычал он. – Живо!

…отвечая, Мэллори вновь переключил первичное сознание и вошел в резонанс с подчиненным интеллектом Ри. По датчикам он видел, как впереди увеличивается белая планета. Он замедлил корабль, вывел на долгий параболический курс к стратосфере. В семидесяти милях над Атлантическим океаном он вошел в высокий слой дымки, снова замедлился, почувствовав, как раскаляется корпус.

Оказавшись ниже облаков, он послал корабль мчаться через побережье. Снизился до верхушек деревьев, просканировал окружение чувствительными панелями корпуса…

Долгий миг изучал ландшафт внизу. А затем вдруг понял…

25

– Почему ты улыбаешься, Мэллори? – Голос Косло скрежетал; его пистолет целился в голову Мэллори. – Расскажи, над какими такими шутками смеется обреченный, сидя в стуле для предателей.

– Знаешь, всего через секунду… – Он прервался, когда откуда-то донесся грохот. Пол сотрясся, Косло покачнулся на месте. Раздался глухой «бум!». Дверь распахнулась.

– Выше превосходительство! На столицу напали! – Человек ввалился в дверь, и они увидели большую рану на его спине. Косло развернулся к Мэллори…

Стена с оглушительным треском выгнулась и рухнула. В дыру ворвалось что-то поблескивающее, торпедообразное: сложная полированная поверхность из металла легко парила на исходящих из нее лучах бело-голубого света. Пистолет в руке диктатора вскинулся, оглушительно громыхнул в замкнутом пространстве. На носу корабля мигнул розовый огонек. Косло развернулся и тяжело рухнул лицом вниз.

Двадцативосьмидюймовый дредноут Ри остановился рядом с Мэллори. Из него вырвался луч, прожигая контрольную панель стула. Оковы спали.

Я/мы ждем вашего/нашего следующего приказа, – беззвучно произнес разум Ри в оглушительной тишине.

26

Минуло три месяца с референдума, на котором подавляющее большинство избрало Джона Мэллори премьер-министром Первой планетарной республики. Он стоял в комнате своей просторной квартиры в Главном дворце и хмуро слушал стройную черноволосую женщину:

– Джон… я боюсь эту… эту адскую машину – как она вечно парит, ждет твоих приказов.

– Но почему, Моника? Только благодаря этой, как ты выражаешься, адской машине и прошли свободные выборы – и даже сейчас только она останавливает старую организацию Косло.

– Джон… – Она сжала его руку. – С этой… штукой… под твоим началом ты можешь управлять кем угодно, чем угодно на Земле! Перед тобой никто не устоит!

Она смотрела на него.

– Это неправильно, иметь такую власть, Джон. Даже тебе. Ни один человек не должен подвергаться подобному испытанию!

Он посуровел:

– Я что, злоупотребил властью?

– Еще нет. Потому-то я и…

– Значит, хочешь сказать, еще злоупотреблю?

– Ты человек, а люди несовершенны.

– Я предлагаю только то, что во благо жителям Земли, – резко возразил он. – Ты просишь, чтобы я добровольно отринул единственное оружие, которое защищает нашу с трудом отвоеванную свободу?

– Но, Джон… кто ты такой, чтобы единолично решать, что для жителей Земли – благо?

– Я глава Республики…

– И все равно ты человек. Остановись – пока еще им остаешься!

Он вгляделся в ее лицо.

– Ты просто недовольна моим успехом, да? Что ты от меня хочешь? Чтобы я ушел с поста?

– Я хочу, чтобы ты отослал машину прочь – туда, откуда она явилась.

Он коротко хохотнул,

– Совсем из ума выжила? Я еще и не приступал к изучению технологических секретов, которые можно найти на корабле Ри.

– Мы не готовы к этим секретам, Джон. Человечество не готово. Они уже изменили тебя. В конце концов они только уничтожат в тебе все человеческое.

– Вздор. Я полностью контролирую корабль. Он – продолжение моего разума…

– Джон… прошу. Если не ради меня или тебя самого, то ради Дайан.

– А при чем тут девочка?

– Она твоя дочь. А видит тебя дай бог раз в неделю.

– Это лишь цена за то, что она наследница величайшего человека… то есть… черт, Моника, просто обязанности не позволяют тешиться всякими мещанскими обычаями.

– Джон… – Ее голос был шепотом, мучительным в своей силе. – Отошли корабль прочь.

– Нет.

Она побледнела.

– Ну хорошо, Джон. Как тебе будет угодно.

– Да. Так мне будет угодно.

Когда она вышла, Мэллори долго стоял и смотрел из высокого окна на крохотное судно, зависшее в голубом воздухе в пятидесяти футах от него, – немое, всегда готовое к действию.

Затем:

Разум Ри, – послал он вызов. – Проверить квартиру женщины, Моники. У меня есть повод подозревать, что она готовит заговор против государства…

Послесловие

Часто процесс написания для меня такой же познавательный, каким будет, надеюсь, и сам рассказ для читателя.

Этот начался с идеи о том, чтобы подвергнуть человека сложнейшей проверке так же, как инженер нагружает балку, пока та не треснет, – это называется «испытание на разрушение». Самые тяжелые проверки мы встречаем в эмоционально заряженных ситуациях: страх, любовь, гнев требуют от нас всех сил. Поэтому рамка рассказа напрашивалась сама собой.

В ходе написания стало очевидно, что любая сила, которая решает подвергнуть испытанию человечество – как Косло и Ри, – ставит на весы и собственный удел.

В конце Мэллори раскрывает истинную силу человека и обращает преимущества врагов против них самих. Он завоевал не только свободу и жизнь, но и новую, огромную власть над людьми.

Только тогда и проявляется опасность тотальной победы. Высшее испытание человека – это испытание его способности покорить самого себя.

И до сих пор мы это испытание проваливали.

«Ангелы карциномы»

Предисловие

Это последнее предисловие по очереди написания, но не последнее в книге. Последнее – потому что я его раз за разом откладывал. И не потому, что о Нормане Спинраде так мало материала, а потому, что его так много. Один старший редактор издательства книг в твердых обложках заявляет, что Норман – самый яркий молодой талант, возникший в области спекулятивной литературы за многие годы. Другой редактор, журнальный, утверждает, будто Норман – отвратительный писатель (хотя все равно покупает его вещи… поди пойми). Лично мне кажется, что он пишет как ненормальный. Когда он плох, он нечитаем, что случается часто. Но уж когда хорош, берется за темы и стили, за которые взялся бы только сумасшедший (заранее зная, что это невозможно), и потом имеет дерзость зрелищно их воплотить.

Взять, например, этот его рассказ. Смешной рассказ о раке. А теперь попробуйте сказать, будто это не новая нива, не паханная Ликоком, Бенчли или Тербером[171].

Спинрад – дитя Бронкса. Уличный пацан с той классической жаждой достижений, статуса и всего мирского, что гонит неимущих на самый верх. Он правда считает, что способен на все, может написать все. Он пишет не конкретный роман, не конкретный рассказ – он пишет творческий путь, и тот бьет из него ключом, книга за книгой. В двадцать шесть лет Спинрад уверенно обещает стать первым со времен Брэдбери и Кларка писателем-фантастом, который прорвался в крупный мейнстрим. Свою мотивацию он носит, как костюм, и проявляется она очевидно. Упадет его банковский баланс ниже тысячи долларов – и он сразу дерганый, меняет характер, как Джекилл/Хайд, буквально становится невыносимым, одержимым. Придет ему идея чистейшего золота – и он мечется туда-сюда, вращает глазами, чешет в затылке, торчит посреди комнаты, заплетая ноги, будто какая большая рыжеголовая птица перед взлетом. Он – само воплощение чувств, в самом широком смысле слова. Любовь может вдруг погнать его через весь континент. Дружба скорее ввергнет в пучину эмоционального Мальстрёма, чем позволит кого-нибудь подвести. Ненависть доведет его до предела того, на что способен наш язык, и до убийственного желания сбрасывать другие машины с дороги. Любопытство пошлет туда, куда не ступали ни ангелы, ни глупцы. У него столь отточенный критический талант, что я видел, как он правильно описывает теорию социального поведения по совершенно невинному случаю. Он доверчив. Он циничен. Он знает все о наших реалиях – и не имеет ни малейшего понятия, когда его разыгрывают. Он поистине мудр – и полнейший шут. Люди его не принимают – и все же были времена, когда я видел, как Нормана разбирают на цитаты даже самые неумелые практики искусства. Его первый роман «Крепость Сол» так плох, что читать невозможно. Его третья книга – «Специалист по джунглям» настолько блестящая, что горит, как поверхность солнца.

Он родился в Нью-Йорке в 1940 году, закончил после стандартного числа лет Бронкскую старшую школу наук – «ужасно переоцененный мозговой центр, клепающий безумных ученых, невротичных гениев-подростков, бомбистов-анархистов и Стокли Кармайкла, который выпустился на год раньше меня». В 1961-м закончил Колледж Нью-Йорка, став единственным бакалавром по эзотерике в этом заведении. (В его специализацию входили такие курсы, как «японская цивилизация», «азиатская литература», «творчество в короткой форме» и «геология».)

В его последний семестр в Колледже Нью-Йорка профессор по литературному мастерству просил рассказы «без тормозов» – примерно как я для этой книги. Норман вручил наивному педанту настолько похабный рассказ, что его не издали до сих пор. И все-таки профессор остался под впечатлением и предложил Норману послать его в Playboy. В «Газете Любителей Кроликов» отказали (хотя с тех пор там исправили свою близорукость в спинрадовской области; см. «Прощание», выпуск Playboy за ноябрь 1965-го), но стоило Спинраду пообщаться с журналом раз, как у него вошло в привычку рассылать рассказы всем подряд. Все лучше, чем конопатить ими щели в стенах. (Тут простая логика. Если в журнале платят за рассказы, берешь деньги – и конопатишь стены ими.)

После выпуска он уехал в Мексику, где подхватил разные новые безымянные болезни и обострил свою старую. Это необъяснимым образом убедило его стать писателем. Он вернулся в Нью-Йорк, поселился в Гринвич-Виллидже и работал в больнице, где заразился чем-то под названием «токсический гепатит», пять дней подряд лежал с температурой под сорок, галлюцинировал и с уткой наперевес не подпускал к себе ординаторов, пока звонил в Пентагон (за их счет, естественно, не настолько он сошел с ума) и в два ночи разбудил генерала, откуда и получил идею для рассказа в этой антологии, а именно «взаимодействие внешней и внутренней мифически-субъективных вселенных». Что бы это ни значило.

Свой первый рассказ «Последний из цыган» (The Last of the Romany) он продал в 1962 году в Analog (тем самым породив слухи, будто он «кэмпбелловский писатель», что горячо опровергает везде где может, кроме как в присутствии Джона В. Кэмпбелла, редактора Analog, – в этих случаях он только подобострастно улыбается и говорит: «Да, Джон». И это не оскорбление. Не знаю ни одного кэмпбелловского писателя или даже просто писателя, который пишет для Кэмпбелла [а это, уверяю, две разные вещи], кто не был бы Да-Джоном. Сам я никогда не был Да-Джоном. (Еще я никогда не публиковался в Analog.) И, не считая работы Спинрада в литературном агентстве и месяца в качестве следователя по делам о социальном пособии (столько украл, что считал себя обязанным возместить ущерб, запугивая других бедных людей и их туберкулезных детей), с того года он – писатель на полную ставку. (Злые языки говорят, что Норман – писатель только на полставки и обалдуй – на полную!)

Кроме «Крепости», уже снисходительно отмечавшейся выше, у него вышел «Агент Хаоса» в мягкой обложке, а также «Специалист по джунглям», оба – в этом году. Последний – поистине оригинальный опыт: книга от Doubleday, которая выросла из предполагаемого рассказа для этого сборника и из глубокой озабоченности нравственностью и тактикой так называемых «национально-освободительных войн» во вьетнамском стиле.

На данный момент у него в планах новый роман, «Клоп Джек Баррон» (Bug Jack Barron), который сам Спинрад зовет «романом-синтезом, написанным для удовлетворения разных – хотя и не обязательно конфликтующих – требований серьезного мейнстримного прям-таки что ни на есть авангарда – и фантастики; своего рода читабельный „Нова Экспресс“». Слишком уж Спинрад теряет голову от своего таланта. Читал я отрывки из этого «Клопа Джека Баррона». Никакой это не роман-синтез для чего-то там, и не авангард, и не мейнстрим, или чего Спинрад еще лепит. Но зато «Клоп Джек Баррон» главным образом ужасно неприличный. Разлетится как горячие пирожки.

Ну а пока ваш разум не осквернен смрадом Спинрада как следует, предлагаю извратить себя лишь чуточку «Ангелами карциномы» – смешным рассказом про рак.

Ангелы карциномы

Норман Спинрад

В девять лет Гаррисон Винтергрин впервые узнал, что весь мир у его ног, когда взглянул на него со стороны. В этот год появились бейсбольные карточки. Тот, кто собрал больше всего, был всем. Гарри Винтергрин решил стать всем.

Гарри накопил доллар и накупил сотню случайных карточек. И ему повезло – среди них попалась очень редкая, с Йоги Беррой. В трех разных обменах он отдал остальные девяносто девять карточек за три единственных Йоги Берры в районе. Так Гарри сократил свое имущество до всего четырех карточек, зато стал монополистом на рынке Йоги Берры. Он задрал стоимость Берры до заоблачных восьмидесяти карточек. Накопив таким образом стартовый капитал, он успешно захватил рынки Микки Мэнтла, Уилли Мэйса и Пи Ви Риза, став натуральным Джей Пи Морганом[172] от бейсбольных карточек.

Гарри с легкостью окончил старшую школу благодаря простому решению освоить всего один предмет: искусство сдачи тестов. К выпускному году он уже мог не глядя (разве что в шпаргалку) перехитрить любого составителя тестов и со смехотворной легкостью заслужил семь стипендий.

В колледже Гарри открыл для себя девушек. Будучи парнем достаточно смазливым и достаточно языкастым, он бы наверняка и здесь собрал внушительную коллекцию. Но не так устроен разум Гарри Винтергрина.

Гарри тщательно выработал у себя заикание, чтобы включать и отключать его по желанию. Мало какая девушка устоит перед смазливым и устроенным парнем, который не лезет за словом в карман, но все же хранит какую-то мучительную тайну, от которой начал заикаться. Много какие девушки пытались разоблачить секрет Гарри, пока Гарри разоблачал их.

На втором курсе Гарри стало скучно учиться, и тогда он решил, что если в жизни что-то и стоит времени, то это стать Безумно Богатым. Целый месяц он старательно изучал романы о сексе, в следующие два написал три своих и немедленно продал за тысячу долларов штука.

Заработав таким образом три тысячи, он купил новенький блестящий кабриолет. Пересек на нем мексиканскую границу и въехал в приграничный городок дурной славы. Тут же нашел сомнительного мальчишку – чистильщика обуви и купил у него фунт марихуаны. Чистильщик, конечно же, стукнул пограничникам, и когда Гарри переходил мост в Штаты, его раздели догола. У него ничего не нашли – ну и Гарри спокойно пересек границу. Он ничего не вывез из Мексики – вообще выкинул марихуану сразу, как купил.

Зато он воспользовался мексиканским эмбарго на американские автомобили и незаконно толкнул в Мексике свой кабриолет за 15 тысяч.

С этими 15 тысячами Гарри поехал в Лас-Вегас и следующие шесть недель угощал людей выпивкой, давал проигравшимся игрокам взаймы, в целом исполнял роль Санта-Клауса с пушком на щеках, зарабатывая доверие правильных собутыльников и спустив на все про все 5 тысяч.

После этих шести недель у него были три горячие наводки для рынка, благодаря которым в следующие два месяца он превратил оставшиеся десять тысяч в сорок.

Гарри купил четыреста джипов из армейских излишков, еще упакованных в контейнеры, по десять тысяч лот, и тут же продал весьма сомнительному правительству в Центральной Америке за сто.

За эти сто он купил островок в Тихом океане – такой никчемный, что не понадобился ни одному государству. Там он учредил независимое государство без налогов и продал участки в двадцать один акр двадцати миллионерам, которые искали налоговое убежище, по сто тысяч за участок. От последнего он избавился за три недели до того, как Соединенные Штаты при поддержке ООН присвоили остров по особому распоряжению Налоговой службы.

Долю из своих двух миллионов Гарри инвестировал и арендовал на двенадцать часов суперкомпьютер. Компьютер предложил схему выигрышей на ставках, благодаря которой Гарри сделал из своих двух миллионов двадцать, ставя на британский футбол у букмекеров с фондами под восемнадцать миллионов.

За пять миллионов он купил у обедневшего арабского султаната чудовищно большой кусок бесполезной пустыни. Еще на два организовал гигантскую кампанию слухов, что-де этот клочок земли буквально утопает в нефти. Еще на три учредил корпорацию-ширму, которая представлялась большой нефтяной компанией и публично предложила за пустыню 75 миллионов. После разгоряченных торгов одной крупной американской нефтяной компании разрешили перебить ставку и выкупить тысячу квадратных миль песка за 100 миллионов.

В двадцать пять лет Гаррисон Винтергрин стал Безумно Богатым по своим меркам. И потерял интерес к деньгам.

Теперь он решил Творить Добро. И Творил-таки Добро. Сверг семь неприятных латиноамериканских правительств и заменил шестью Социальными Демократиями и одной Доброй Диктатурой. Обратил племя охотников за головами с Борнео в розенкрейцерство. Открыл двенадцать домов престарелых для проституток и организовал программу рождаемости, по которой стерилизовал двенадцать миллионов индианок. На вышеупомянутых начинаниях умудрился заработать еще сто миллионов.

В тридцать лет Гаррисону Винтергрину надоело Творить Добро. Решил он тогда Оставить След в Песках Времени. И Оставил След в Песках Времени. Написал международно прославленный роман о короле Фаруке. Изобрел Фильтр Винтергрина – мембрану, свободно пропускавшую воду, но задерживавшую соли. После запуска Опресняющая установка Винтергина могла опреснять неограниченные объемы воды по стоимости, стремящейся к нулю. Нарисовал картину и тут же налепил на нее ценник в двести тысяч. Пожертвовал ее Музею современного искусства, безвозмездно. Разработал вирус-мутант, который уничтожал бактерию сифилиса. Как и сифилис, вирус распространялся половым путем. А еще был слабым афродизиаком. Уже через полтора года от сифилиса не осталось и следа. Купил остров у берегов Калифорнии – пятисотфутовую скалу, торчащую из Тихого океана. Вырезал из нее пятисотфутовую статую Гаррисона Винтергрина.

В тридцать восемь Гаррисон Винтергрин Оставил След в Песках Времени. И стало ему скучно. Он жадно искал, какие новые миры можно покорить.

И вот этому человеку и сообщили в сорок лет, что у него распространенный и неизлечимый рак на поздней стадии и ему остался один год жизни.

Первый месяц своего последнего года Винтергрин провел в поисках существующих лекарств от рака. Объезжал лаборатории, медвузы, больницы, клиники, Великих Врачей, шарлатанов, чудесно исцелившихся от рака, хилеров и Маленьких Старушек в Кедах[173]. От рака не существовало лекарства, как проверенного, так и какого угодно. Он это подозревал, более-менее на это и надеялся. Придется все делать самому.

В следующий месяц он готовился к тому, чтобы сделать все самому. Возвел посреди аризонской пустыни виллу с кондиционером, окруженную забором. На вилле была полностью автоматическая кухня и запас еды на год. Биологическая и биохимическая лаборатория за пять миллионов. Библиотека с микрофильмами на три миллиона, где имелось все до единого слова на тему рака в истории. Аптека – всем аптекам аптека: свободный доступ буквально ко всем существующим препаратам – ядам, болеутоляющим, галлюциногенам, лекарствам от перхоти, антисептикам, антибиотикам, вирицидам, таблеткам от головной боли, героину, хинину, кураре, шарлатанским панацеям – ко всему. Стоило это дело двадцать миллионов долларов.

Еще на вилле находились: односторонний радиотелефон, большой запас основных химических веществ, в том числе радиоактивных, Коран, Библия, Тора, «Книга мертвых», «Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию»[174], «И цзин» и полное собрание сочинений Вильгельма Райха и Олдоса Хаксли. А еще очень большой и ультрадорогой компьютер. Когда виллу достроили, Винтергрин уже почти израсходовал свои фонды.

Когда оставалось десять месяцев на то, что мир медицины считал невозможным, Гаррисон Винтергрин ступил в свою цитадель.

В первые два месяца он жадно проглатывал библиотеку, спал три часа из двадцати четырех и регулярно ободрялся бензедрином. Библиотека не дала ничего, кроме данных. Он переварил данные и перешел в аптеку.

В следующий месяц он перепробовал ауреомицин, бацитрацин, фтористое олово, гексилрезорцин, кортизон, пенициллин, гексахлорофен, экстракт из акульей печени и 7312 других разнообразных чудес современной медицины – все тщетно. Он начал ощущать боль, которую тут же забивал морфином. Зависимость от опиатов на этом этапе была лишь мелким раздражением.

Он перепробовал химикаты, радиоактивные химикаты, вирициды, христианскую науку, йогу, молитвы, клизмы, запатентованные лекарства, травяные настои, колдовство и йогуртовые диеты. На это ушел еще месяц, пока Винтергрин по-прежнему чах, спал все меньше и меньше, принимал бензедрина и морфина все больше и больше. Ничего не помогало. Оставалось шесть месяцев.

Он находился на грани отчаяния. И тогда зашел с другой стороны. Сел в удобное кресло и смотрел в потолок сорок восемь часов подряд.

Медитации привели к тяжелому переутомлению глаз и двум важным словам: «спонтанная ремиссия».

За два месяца исследований Винтергрин натыкался на ряд случаев, когда рак на поздней стадии внезапно прекращался и пациент, уже оставивший все надежды, исцелялся. Никто не знал, как или почему. Это не могли предсказать, воспроизвести в искусственных условиях, но оно все равно случалось. За неимением объяснений это назвали спонтанной ремиссией. Где «ремиссия» означает излечение. А «спонтанная» – что никто не знает причину.

Хотя это еще не значило, что причины нет.

К Винтегрину вернулась энергия, даже забила ключом. Он знал, что некоторые пациенты с раком исцелялись. Следовательно, рак можно исцелить. Следовательно, проблема выходит с территории невозможного и теперь всего лишь находится в вотчине крайне маловероятного.

А воплощать маловероятное – специальность Винтергрина.

Когда ему оставалось полгода жизни, он с радостью засучил рукава и приступил к работе. Вычленил все известные случаи спонтанных ремиссий из своей раковой библиотеки. Вбил в компьютер все что мог: медицинские истории пациентов, курсы лечения, возраст, пол, религия, раса, убеждения, цвет кожи, национальное происхождение, характер, супружеское положение, рейтинги по Дану и Брэдстриту, неврозы, психозы и любимое пиво. Компьютер Гаррисона Винтергрина получил полный профиль каждого человека, когда-либо пережившего рак на поздней стадии.

Винтрегрин составил программу, чтобы проверить все корреляции между десятком тысяч разных факторов и спонтанной ремиссией. Если хоть один фактор – возраст, кредитная история, любимое блюдо, что угодно – коррелирует со спонтанной ремиссией, то не такая уж она и спонтанная.

Винтергрин выложил за компьютер сто миллионов. Это был лучший хренов компьютер в мире. Он выполнил задание за две минуты и 7,894 секунды. И дал Винтергрину ответ одним емким словом:

– Отрицательно.

Спонтанная ремиссия не коррелирует ни с одним внешним фактором. Она все еще оставалась спонтанной; причина – неизвестной.

Иной бы сдался. Кто-то с более традиционным мышлением встал бы в тупик. А Гаррисон Винтергрин был в восторге.

Он одним махом устранил всю внешнюю вселенную как фактор спонтанной ремиссии. Следовательно, человеческий организм и/или психика способны исцеляться сами собой каким-то мистическим образом.

Винтергрин приступил к исследованию и покорению внутренней вселенной. Вернулся в аптеку и приготовил сильнодействующую смесь. Закачал в самый большой шприц следующее: новокаин; морфин; кураре; влут – редкий центральноазиатский яд, вызывавший временную слепоту; олфакторкаин – совершенно секретный подавитель обоняния, которым пользуются заводчики скунсов; тимпанолин – препарат, временно усыпляющий слуховые нервы (в основном применяется многоглагольными политиками); большая доза бензедрина; ЛСД; псилоцибин; мескалин; семь других крайне экспериментальных и незаконных галлюциногенов; глаз тритона и лапа пса.

Винтергрин улегся на самом удобном диване. Промокнул спиртом вену с внутренней стороны левого локтя и вколол себе колдовское зелье.

Сердце заколотилось. Кровь побежала, разнося экзотичные препараты во все части тела. Новокаин подавил все чувствительные нервы в организме. Морфин устранил все ощущения боли. Влут ослепил зрение. Олфакторкаин отрезал все запахи. Тимпанолин сделал его глухим, как судья по дорожным нарушениям. Кураре – парализовал.

Винтергрин остался один в своем теле. До него не мог достучаться ни один внешний раздражитель. Он находился в состоянии полной сенсорной депривации. Желание провалиться в сон было неудержимым. И Винтергрин, хоть человек волевой, не мог бы оставаться в сознании долго. Но ему не давала уснуть большая доза бензедрина.

Он был начеку, в сознании, в одиночестве, во вселенной собственного организма, где не отвлекал ни один внешний раздражитель.

И вот первый, второй, а затем и в комбинациях, словно кулаки хорошего быстрого тяжеловеса, вдарили галлюциногены.

Органы чувств отключились, но мозговые центры, принимавшие сенсорные данные, все еще работали. На эти-то церебральные центры и подействовал могучий заряд разношерстных галлюциногенов. Он видел фантомные цвета, очертания, нечто без названия или формы. Слышал древние симфонии, призрачное эхо, безумное завывание. В мозгу клубился миллион невозможных запахов. Его разрывала тысяча ложных болей и давлений, словно ему ампутировали все тело. Сенсорные центры мозга стали мощным радиоприемником, настроенным на пустую частоту – забитую бессмысленными зрительными, слуховыми, обонятельными и осязательными помехами.

Наркотики отключили чувства. Бензедрин держал в сознании. А сорок лет жизни Гаррисоном Винтергрином сохраняли хладнокровие и рациональность.

Какое-то неопределенное время он принимал удары, на ощупь знакомился с этим странным новым не-окружением. Потом постепенно, поначалу робко, но набирая уверенность, взял ее под контроль. Разум выстраивал неверные, но полезные аналогии для действий, которые не были действиями, для состояний, которые не были состояниями, для сенсорных данных, которые не были похожи ни на одни сенсорные данные, что когда-либо получал человеческий мозг. Аналогии, выстроенные в просчитанном безумии подсознательного ради грубой задачи – сделать непостижимое осязаемым, – помогали существовать в этом не-окружении так, будто это правда окружение; переводили мысленные явления в аналоги действий.

Он потянулся мысленной рукой и настроил фигуральное радио внутрь себя, сменяя пустую волну внешней вселенной на еще не знакомую волну собственного тела – внутренней вселенной, где для его разума находился единственный выход из хаоса.

Он настраивал, возился, боролся, чувствовал, как его разум понемногу продавливает поверхность толщиной всего в атом. Он бился с ней – воображаемой прозрачной мембраной между разумом и внутренней вселенной, мембраной, что растягивалась, поддавалась, истончалась… и наконец прорвалась. Его мысленное тело, словно Алиса в Зазеркалье, ступило в прореху и встало на той стороне.

Гаррисон Винтергрин был в собственном теле.

И это был мир чудес и мерзости, величественного и смехотворного. Точка зрения Винтергрина, которую его разум приравнивал к телу внутри настоящего тела, оказалась среди целой огромной паутины пульсирующих артерий, словно в какой-то системе чудовищных шоссе. Аналогия выкристаллизовалась. Паутина стала шоссе, и Винтергрин по нему ехал. Раздутые мешки что-то сбрасывали в оживленный трафик: гормоны, отходы, питательные вещества. Мимо проносились белые кровяные тельца, как безумные такси. Эритроциты катили спокойно, как апатичные бюргеры. Движение становилось оживленней и медленней, будто на шоссе через город в час пик. Винтергин все ехал и искал, искал.

Повернул налево через три полосы и направился прямиком к лимфоузлу. И тут увидел – гора белых клеток, словно авария сразу двенадцати машин, а навстречу ему мчался ухмыляющийся мотоциклист.

Черный мотоцикл. Черная кожаная одежда. Черное – непроницаемо черное – лицо байкера, не считая двух горящих красных глаз. И сияющими алыми гвоздями впереди и сзади на черной косухе надпись: «Ангелы карциномы».

С бешеным криком Винтергрин понесся на мысленной машине по гипотетическому шоссе прямо навстречу воображаемому мотоциклисту – раковой клетке.

Хрясь! Бац! Хлоп! Машина размазала мотоцикл, и байкер взорвался облаком мелкой черной пыли.

Винтергрин носился взад-вперед по шоссе кровеносной системы, гонял по артериям, летел по венам, пробирался через узкие капилляры в поисках мотоциклистов в черном, Ангелов карциномы, измельчая их в пыль под колесами…

И очутился в темном сыром лесу своих легких, где скакал на мысленном белоснежном коне с воображаемым копьем чистого света в руках. Из кривых наростов больших альвеолярных деревьев повыползали зверские черные драконы с кроваво-красными очами и змеиными красными языками. Святой Винтергрин пришпорил коня, опустил копье и пронзал чудище за шипящим чудищем, пока наконец не освободил священную легочную чащу от драконов…

Он летел в какой-то сырой пещере, над ним – расплывчатые очертания огромных органов, внизу – бесконечное пространство блестящей и скользкой брюшинной равнины.

Из-за большого бьющегося сердца с ревом показалась эскадрилья черных истребителей с алой буквой «Р» на крыльях и фюзеляже.

Винтергрин поддал газу и помчался в битву, пролетел над врагами, поливая их огнем своих пулеметов, и сначала по одному, а потом целыми пачками они сыпались горящими обломками на брюшинную полость…

В тысяче обличий и форм на него нападали черные и красные твари. Черный – цвет забвения; красный – цвет крови. Драконы, байкеры, самолеты, гады морские, солдаты, танки и тигры в кровеносных сосудах, легких, печени, грудной полости и мочевом пузыре – все сплошь Ангелы карциномы.

И Винтергрин бился с ними в мысленных сражениях в равном числе инкарнаций: водитель, рыцарь, пилот, водолаз, солдат, махут – всегда с угрюмой и жестокой радостью усеивая поля боя своего тела черной пылью павших Ангелов карциномы.

Бился и бился, убивал и убивал, пока наконец…

Наконец он очутился по колено в море пищеварительной кислоты, что лизало стены затхлой промозглой пещеры его желудка. И к нему на хитиновых лапках семенил чудовищный черный краб с кроваво-красными глазами – коренастый, примитивный.

Щелкая клешнями, что-то вереща, краб спешил по желудку к нему. Винтергин остановился, по-волчьи оскалился и подскочил высоко в воздух, приземлившись обеими ногами точно на твердый черный панцирь.

Словно высушенная на солнце тыква – хрупкая, пустая, – краб проломился под весом и рассыпался в пыльные дребезги.

И Винтергин остался один – наконец один, наконец торжествующий, когда первый и последний Ангел карциномы наконец изгнан и побежден.

Гаррисон Винтергрин, один в собственном организме, торжествующий и вновь ищущий новые миры, которые можно покорить, ждал, когда закончится действие препарата, ждал, когда вернется в мир, что всегда был у его ног.

Все ждал, ждал и ждал…

Загляните в лучшую лечебницу в мире – и найдете там Гаррисона Винтергрина, который стал Безумно Богатым, Гаррисона Винтергрина, который Творил Добро, Гаррисона Винтергрина, который Оставил След в Песках Времени, Гаррисона Винтергрина – кататонического овоща.

Гаррисона Винтергрина, который вошел в собственное тело, чтобы бросить вызов Ангелам карциномы, – и победил.

И не может выйти обратно.

Послесловие

Рак. Рак стал словом, что произносят шепотом, словом мифическим, словом магическим, словом непристойным; рак, простите меня за выражение, – это чума XX века. Лишь видные общественные деятели избегают его ужасов, как вам скажет любой газетный некролог: «скончался после долгой тяжелой болезни» или «умер по естественным причинам». Это ракообразное лишилось пропуска даже в самые чуткие колонки по астрологии, а его кусок зодиакального пирога отдали «Детям Луны»: власть имущие решили, будто напоминание двенадцатой доле их читателей, что они родились под знаком клеточного безумия, – нехорошо для тиражей, не говоря уже о пищеварительном тракте.

Ну и что не так с этим вашим раком? (Вы прочитали слово «рак» уже шесть раз. Еще не нашли у себя подозрительные родинки?) Опрос «Гэллап» показывает, что семеро из десяти американцев предпочтут раку третью стадию сифилиса. Такая непопулярность явно должна быть заслужена, но чем? Только тем, что рак – это когда ваш собственный организм пожирает самого себя, как раненая гиена? Просто тем, что рак – это психоз на клеточном уровне? Лишь тем, что рак необъясним и неизлечим на уровне объективной реальности?

А, но не будем забывать о реальности мифической. Как можно бороться с мифом? Черную магию можно победить только белой. Не может ли рак быть психосоматическим (сложно придумать слово волшебней), физическим проявлением некого психического вампиризма? В конце концов, это наивысший каннибализм: твое тело ест само себя, клетка за клеткой.

Разве не хочется вовсе забыть об этой мрачной неприятной теме и думать о чем-нибудь поприятней – например, газовых духовках, или талидомиде, или ограниченной термоядерной войне на упреждение?

В конце концов, как говорит Генри Миллер в предисловии к «Подземным»: «Рак! Шмак! Лишь бы быть здоровым!»

«Аутодафе»

Предисловие

Приятно периодически испытывать себя и узнавать, из какого теста ты сделан. И завершается эта книга именно таким испытанием. Искушение начать антологию с А – «Азимов» и закончить на Z – «Желязны»[175] чуть не довело меня до судорог удовольствия. Но я все-таки приберег заключительное место для «Чипа» Дилэни – по причинам, которые объясняются в его предисловии, – и поставил Роджера Желязны предпоследним. Решающий фактор – слава. Дилэни нужно признание. Желязны уже стал богом и ни в чьей помощи не нуждается.

Роджер Желязны – это истощенный человек аскетичной внешности и польско-ирландско-пенсильванско-голландского происхождения со сдержанными и добрыми манерами, скрывающими такое чувство юмора, которому позавидовал бы и Торквемада. Он родился, как и редактор этой антологии, в Огайо. На самом деле практически по соседству: Роджер родом из Юклида. Это мерзкий городишко, где когда-то был магазин мороженого, в котором три шарика шли за девять центов, но и то давно. Комментарий самого Желязны о его пути до того, как он стал писателем, звучит так: «Быстро приобрел неизвестность в правительственных кругах на должности специалиста по политике претензий в Администрации социального обеспечения». Учился в Университете Вестерн Резерв и Колумбийском. Один бог знает, доучился ли, да это и неважно. Есть только один ныне живущий писатель, у кого подход к английскому языку еще уникальнее – Набоков. Сейчас Желязны проживает в Балтиморе с исключительно красивой женой по имени Джуди, которая для него слишком хороша.

У Желязны, автора таких номинированных на премии вещей, как «Мастер сновидений», «Роза для Экклезиаста», «Этот бессмертный», «Двери лица его, пламенники пасти его», есть дурная привычка – подминать все премии под себя. Его роман «Князь света» скоро выходит в Doubleday. В двадцать девять он уже получил «Хьюго» и две «Небьюлы», тем самым посрамив более мудрые и седые головы в жанре, проработавшие втрое дольше, впятеро усерднее и на одну двадцатую качественнее. Как-то даже неприлично для такого молодого человека.

Что вообще-то странно. В творчестве Желязны не чувствуется молодости. В его историях мы бредем по колено в зрелости и мудрости, смелом стиле, нарушающем такие правила, о существовании которых большинство писателей разве что подозревает. Его задумки свежие, атаки – дерзкие, решения – хлесткие. Все это неумолимо приводит нас к выводу, что Роджер Желязны – реинкарнация Джеффри Чосера.

Редко когда (особенно в бестолковой и капризной области фантастики) писателя на этапе становления признают и восхваляют так, как Желязны. То, что имя Роджера Желязны стоит на заметном месте в любом списке лучших современных авторов спекулятивной литературы, – признак его стойкости, таланта и мировоззрения. Можно только порадоваться, что мы еще много лет будем читать славные рассказы с пылу с жару его пишущей машинки, – и в качестве свежего примера вам предлагается следующий едкий комментарий, проницательная экстраполяция нашей «автомобильной культуры».

Аутодафе

Роджер Желязны

Мне не забыть жаркое солнце над песками Плаза-дель-Аутос, крики разносчиков напитков, ряды людей, набившихся напротив меня на солнечной стороне арены; темные очки – как дыры в их блестящих лицах.

Мне не забыть запахи и краски: красные, и голубые, и желтые, вечную вонь выхлопов, разлитую в воздухе.

Мне не забыть тот день, тот день с солнцем посреди неба и со знаком Овна, горящим в расцвет года. Я помню поступь красовавшихся заправщиков, их закинутые назад головы, машущие руки, белые вспышки зубов меж улыбающихся губ, торчащие из задних карманов комбинезонов тряпки, словно цветастые хвосты; и гудение – я помню рев тысяч гудков из динамиков, они то ревели, то нет, то ревели, то нет, опять и опять и снова, и затем одна последняя, долгая, переливающая нота, чтобы пронзить ухо и сердце своей бесконечной мощью, своим пафосом.

Потом – тишина.

Я вижу тот давний-предавний день так же, как сейчас…

Он вошел на арену, и поднявшиеся крики сотрясли голубой свод небес на колоннах из белого мрамора:

«¡Viva! ¡El mechador! ¡Viva! ¡El mechador!»[176]

Помню я его лицо, темное, печальное и мудрое.

Длинны были его подбородок и нос, и смех его был реву ветра подобен, и движения его были музыкой терменвокса и барабанов. Комбинезон его был голубым, шелковым, обтягивающим, расшитым золотой нитью и опоясанным черной лентой. Куртка его была в бусах, и сверкали чешуйки на груди, на плечах, на спине.

Губы его скривились в улыбке человека, кто познал слишком много славы и имел слишком много власти, что принесет ему еще больше.

Он сдвинулся, повернулся по кругу, не пряча глаз от солнца.

Был он выше солнца. Был он Маноло Стиллете Дос Муэртос, самый могучий мехадор, какого только видел мир: черные сапоги на ногах, поршни в ногах, пальцы точные, как микрометры, нимб темных локонов и ангел смерти на правом плече, – там, посреди заляпанного маслом круга истины.

Он поднял руку, и вновь поднялся общий крик:

– Маноло! Маноло! Дос Муэртос! Дос Муэртос![177]

После двух лет отсутствия на арене он выбрал для возвращения сей день – годовщину его смерти и ухода: ибо текли в его крови бензин и метил, а сердце его стало вороненым насосом страсти и смелости. Он дважды умирал на ринге, и дважды медики возрождали его. После второй смерти он ушел на покой, и кое-кто поговаривал, что он познал страх. Но того просто быть не могло.

Он махал рукой и купался в восхвалении его имени.

Вновь протрубили гудки: три долгие ноты.

Вновь настала тишина, и заправщик в красном и желтом вынес ему плащ, снял с него куртку.

Сверкнула на солнце подкладка из фольги, когда Дос Муэртос взмахнул плащом.

А затем раздалось последнее гудение.

Большие ворота поднялись, свернулись.

Он накинул плащ на руку и повернулся к воротам.

Сначала свет над ними был красным, и из темноты раздался рокот мотора.

Свет стал желтым, потом зеленым – и раздался звук осторожного переключения передач.

Машина медленно выкатилась на ринг, остановилась, прокралась вперед, остановилась вновь.

То был красный «понтиак»: капот сорван, двигатель – как гнездо змей, которые переплетались и спаривались за расплывшимся в кружении невидимым вентилятором. Крылья антенны вращались, вращались и вращались, пока наконец не остановились, глядя на Маноло и его плащ.

Своим первым противником Маноло выбрал неповоротливого тяжеловеса – для разминки.

Вращались цилиндры его мозга, что никогда не встречали человека.

Потом его пронизало сознание, присущее его роду, и «понтиак» сдвинулся вперед.

Когда он проревел, Маноло взметнул перед ним плащ и пнул в крыло.

Ворота большого гаража закрылись.

У противоположной стороны арены автомобиль остановился.

Из толпы слышались возгласы отвращения, насмешки, шипение.

Но припаркованный «понтиак» не сдвигался с места.

Из-за ограды показались двое заправщиков с ведрами и плеснули грязь ему на лобовое стекло.

Тогда-то он заревел и погнался за ближайшим, стукнувшись в ограду. Затем вдруг развернулся, заметил Дос Муэртоса и рванул вперед.

Взмах плащом «вероника» преобразил Маноло в статую с серебряной юбкой.

Автомобиль развернулся и ринулся вновь, и я подивился мастерству Маноло, потому что казалось, что его пуговицы оцарапали самую вишневую краску на боковой панели.

Тогда автомобиль остановился, раскрутил колеса, пробежал по кругу вдоль стены арены.

Толпа ревела, когда он носился мимо нее вновь и вновь.

И вот автомобиль снова остановился – где-то в пятидесяти футах.

Маноло отвернулся и помахал толпе.

И вновь – ликование, крики с его именем.

Он дал знак кому-то за оградой.

Вышел заправщик и поднес на бархатной подушечке его хромированный гаечный ключ.

Тогда Маноло вновь развернулся и направился к «понтиаку».

Тот стоял, дрожа, когда Маноло сбил ему крышку радиатора.

Брызнула в воздух струя кипятка – и толпа возликовала. Затем он ударил по радиатору, колотил по каждому крылу.

Вновь отвернулся от «понтиака» и остался стоять.

Услышав переключение передач, он повернулся – и автомобиль пронесся мимо, но не раньше, чем Маноло дважды наподдал ему гаечным ключом по багажнику.

«Понтиак» припарковался в противоположном конце арены.

Маноло подал знак заправщику за оградой.

Тот вернулся с подушечкой и поднес длинную отвертку и короткий плащ. Забрал гаечный ключ и короткий плащ.

Вновь повисла тишина над Плаза-дель-Аутос.

«Понтиак», словно все чувствуя, снова развернулся и дважды прогудел. А затем ринулся.

Там, где из радиатора подтекала вода, на песке оставались темные пятна. Выхлопные газы росли за «понтиаком», словно привидение. Он мчался со страшной скоростью.

Дос Муэртос вскинул перед собой плащ и положил конец отвертки на левое предплечье.

Когда казалось, что его вот-вот раздавят, он выкинул руку вперед – да так быстро, что глазу было не уследить, – и отступил в сторону, когда двигатель закашлялся.

И все-таки «понтиак» пролетел на мертвой инерции дальше, развернулся не тормозя, перевернулся, проскользил к ограде и загорелся. Двигатель поперхнулся и умер.

Плаза сотряслась от ликования. Дос Муэртосу вручили фары и выхлопную трубу «понтиака». Он поднял их над головой и медленно пошел по периметру арены. Оглушали автомобильные гудки. Женщина бросила ему пластиковый цветок, а он отправил к ней заправщика с выхлопной трубой в подарок и просьбой отужинать с ним. Толпа заревела еще громче, ведь Маноло славился любовью к женщинам – и в мою молодость это было обычным делом, не то что теперь.

Следующим выехал голубой «шевроле», и он играл с ним, как дитя играется с котенком, мучил, провоцировал сбить себя, а затем остановил навсегда. Ему вручили обе фары. Небо к тому времени затянуло тучами, где-то робко бормотал гром.

Третьим был «Ягуар XKE», который требует наивысших навыков, допускает только кратчайший момент истины. Когда Маноло расправился и с ним, на песке были и бензин, и кровь: боковое зеркало заднего вида выдвигалось дальше, чем можно подумать, и к завершению у Маноло осталась красная борозда на ребрах. Но он вырвал систему зажигания с таким изяществом и мастерством, что толпа перехлестнула на арену, и охране пришлось отбиваться от нее дубинками и загонять обратно на места электрохлыстами.

Разве можно после всего этого сказать, что Дос Муэртос когда-либо знал страх?

Поднялся холодный ветер, и я купил себе попить в ожидании последнего сражения.

Финальная машина вырвалась на арену, когда еще горел желтый. То был кабриолет «форд» горчичного цвета. Пронесшись мимо Маноло в первый раз, «форд» прогудел и включил дворники. Все возликовали, потому что видели его дух.

Потом он встал на месте, переключился на заднюю и покатил на Маноло где-то на сорока милях в час.

Тот отскочил, жертвуя грацией, и автомобиль резко ударил по тормозам, переключился на первую скорость и вновь помчался вперед.

Маноло взмахнул плащом – и тот вырвало из его рук. Не отскочи он назад, его бы сбили.

– Он разрегулирован! – воскликнул кто-то.

Но Маноло вскочил на ноги, вернул плащ и вновь вышел против «форда».

О тех пяти стычках рассказывают до сих пор. Никто еще не видел такого заигрывания с бампером и решеткой! Никогда еще на земле не было такой битвы машины и мехадора! Кабриолет ревел, как десять веков обтекаемой смерти, и сам дух Святого Детройта, ухмыляясь, сидел за его рулем, а Дос Муэртос встретил его с плащом из фольги, усмирил и затем послал за своим гаечным ключом. Автомобиль берег свой перегретый двигатель, поднимал и опускал окна – вверх-вниз, вверх-вниз, – прочищал глушитель с сортирным шумом и черным дымом.

Но тут хлынул дождь, такой мягкий, и гром прогремел над нами. Я отставил пустой стакан.

Никогда еще Дос Муэртос не касался гаечным ключом двигателя – только корпуса. Но в этот раз он все-таки метнул ключ. Одни знатоки говорят, он целился в распределитель, другие – что он хотел сломать бензонасос.

Толпа освистала его.

На песок из «форда» капало что-то вязкое. На животе Маноло наливалась красная полоса. Шел дождь.

Он не смотрел на толпу. Он не отрывал глаз от машины. Он поднял правую руку ладонью вверх и ждал.

Запыхавшийся заправщик положил в ладонь отвертку и побежал обратно к ограде.

Маноло сдвинулся в сторону и подождал.

«Форд» рванул на него – и он нанес удар.

Его снова освистали.

Он промахнулся.

Но никто не расходился. «Форд» развернулся на пятачке, дым теперь валил из его мотора. Маноло потер руку и поднял с земли оброненные отвертку и плащ. И вновь его освистали.

Когда автомобиль настиг его, из двигателя уже вырывалось пламя.

Одни говорят, Маноло ударил и снова промахнулся, потеряв равновесие. Другие – что он только размахнулся, но замер от страха. Третьи – что, возможно, на мгновение он познал роковую жалость к одушевленному противнику, и это остановило удар. Я же говорю: стоял слишком густой дым, чтобы кто угодно мог утверждать наверняка, что случилось.

Но автомобиль вильнул, и он пал, и его понесло на том двигателе, пылающем, словно божий катафалк, навстречу его третьей смерти, когда они вместе врезались в ограду и сгорели.

Много сломано копий в спорах о последней корриде, но точно известно одно: обломки выхлопной трубы и обе фары похоронили вместе с останками мехадора, в песке Плазы, и немало его знакомых женщин пролило слезы. Я же говорю, что он не мог бояться или испытывать жалость, ведь сила его была рекой ракет, бедра его – поршнями, а пальцы точны, как микрометры; волосы его были черным нимбом, и ангел смерти сидел у него на правом плече. Такой человек, человек, познавший истину, могущественнее любой машины. Такой человек выше всего, ему под стать лишь хранить власть и тяжесть славы.

Но теперь он мертв, в третий и последний раз. Так же мертв, как все мертвые, погибшие под бампером, под решеткой, под колесами. Известно, что ему уже не восстать, ибо я говорю: эта последняя машина была его апофеозом, и любой другой исход все только бы испортил. Раз я видел, как меж металлическими плитами мира, где они расшатались, пробивается травинка, и я раздавил ее, решив, что ей одиноко. Нередко я жалел об этом, ведь тем самым я отнял у нее славу того одиночества. Так же машина нашей жизни, думается мне, смотрит на человека: строго, а потом с сожалением, и небеса проливают по нему слезы из глаз, какие скорбь раскрывает в небесах.

Всю дорогу домой я раздумывал об этом, и копыта моего скакуна цокали по этому городу, когда той весной я уезжал под дождем навстречу вечеру.

Послесловие

Мне впервые представляется случай обратиться к читателям моего текста напрямую, а не через эту игру в мимесис, в которую мы все играем. Хоть я придерживаюсь той мысли, что писатель держит зеркало перед действительностью, я не считаю, что зеркалу обязательно должно быть тем же, в какое мы смотримся, когда бреемся или выщипываем брови – а то и, может, одновременно. Раз уж я решил таскать всюду зеркало и подносить к любой подвернувшейся под руку действительности, отчего бы не получать и удовольствие от своей ноши. И лично я его получаю, потому что ношу те самые зеркала, что висели в комнатах смеха во времена, когда еще существовали комнаты смеха. Разумеется, не все отраженное выглядит так же привлекательно или мрачно, каким кажется невооруженному глазу. Порой оно выглядит еще привлекательней или еще мрачней. Никак не узнаешь, пока не заглянешь в кривое зеркало. А его ну просто-таки ужасно сложно держать прямо. Только моргнешь, и – кто знает? – вот ты уже ростом два фута. Чихнешь – и помилуй тебя Господь. Я живу со смертным страхом уронить эту штуковину. Даже не знаю, что буду без нее делать. Наверное, чаще предаваться хмелю. Люблю я свое холодное и сияющее бремя, вот в чем штука. И я ничего не скажу о предшествующем рассказе, потому что, если он сам не сказал за себя все, что должен был, тогда он сам и виноват, и я не собираюсь удостаивать его новыми словами. Ведь все ошибки можно приписать зеркалу – либо тому, как я его держу, либо тому, как вы в него смотрите, – так что меня винить не надо. Я просто тут работаю. Но… Если в подобных видениях что-то и кажется неладным, вы лучше быстренько сделайте пару шагов от зеркала, не отрывая от него взгляда. Как знать? Может, вы сами превратитесь в дамскую комнату…

«Да, и Гоморра»

Предисловие

А это последний рассказ в книге. По особенной причине (а не просто потому, что его последним напечатали, умник). Это конец приключения и начало пути. Финиш антологии, последняя попытка доказать то, что эта книга должна доказать (в случае, если, упаси боже, все 239 тысяч слов до этого не справились); последний фейерверк, освещающий округу. Конец. Последний рассказ. Может, пинок под зад, чтоб лучше дошло; нокаут.

Начало пути: творческого пути нового писателя. Вам выпадает шанс увидеть, как отчаливает корабль: принести корзину фруктов, бросить конфетти, помахать на прощанье, сказать «мы будем за тобой следить». Большое странствие в большой мир. Но почему именно этот рассказ именно от этого писателя?

Тулуз-Лотрек как-то сказал: «Не стоит встречаться с человеком, чьим творчеством восхищаешься. Человек всегда намного хуже своего творчества». Как ни обидно, это почти всегда правда. Великий романист оказывается нытиком. Искатель недостатков ковыряется в носу на людях. Специалист по Южной Африке не заезжал дальше Левиттауна. Автор сумасбродных приключений – жалкий мелкий педик и живет со своей матерью-инвалидом. О, Безумный Анри, как же ты был прав. Но не так все с автором рассказа, которым я решил завершить это дерзновение.

Редко какой писатель впечатлял так, как Сэмюэль Р. Дилэни. Быть в одной комнате с «Чипом» Дилэни значит знать, что ты находишься в преддверии События. Дело не в его остроумии (а оно значительно), или его харизме (подобной зарнице), или его эрудиции (вызывающей удивленный присвист), или искренности (такой настоящей, что у нее есть форма и материя). Дело в неопознаваемом, но все же превалирующем впечатлении, что в этом молодом человеке ждут своего времени великие произведения. До сих пор он не писал почти ничего, кроме романов, и те – для издательства книг в мягкой обложке, которое известно тем, что дает шанс новичкам, но осуждается за дешевый вид книг. Среди работ Дилэни – «Драгоценности Эптора», «Пленники огня», «Башни Торона», «Город тысячи солнц», «Баллада о Бете-2», «Имперская звезда» и просто невероятная небольшая вещица «Вавилон-17», получившая премию «Небьюла» от Американской ассоциации писателей-фантастов. Вы не смотрите на названия. Это все громкий маркетинговый бред редакторов, у которых на стенах контор висят мотиваторы «Конкурируй!». Но прочитайте сами книги. Они демонстрируют живой, изящный, уникальный талант в интересном процессе роста. «Чип» Дилэни обречен стать поистине важным писателем в области спекулятивной литературы. Таким, что перейдет в другие области и обретет в мейнстриме дилэниевскую разновидность весомости таких имен, как Брэдбери, Воннегут или Старджон. Настолько большой талант.

Дилэни родился в День дураков где-то во время Второй мировой и вырос в нью-йоркском Гарлеме. Очень частное, очень прогрессивное образование в начальной школе, далее Бронкская старшая школа наук, спорадическое посещение Колледжа Нью-Йорка и один семестр в качестве редактора поэтической рубрики в Promethean. Свой первый фантастический роман написал уже в девятнадцать. В промежутках между романами успел поработать продавцом в книжном магазине, на креветочных судах в Мексиканском заливе, народным певцом в Греции, поездить между Нью-Йорком и Стамбулом. Он женат. В данный момент проживает в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке и работает над большим фантастическим романом, «Нова», который выйдет в следующем году в Doubleday. Это чертовски мало фактов о человеке, который пишет так мощно, как Дилэни. Но похоже, это все, что он хочет сказать.

Зато его проза красноречивей. Его романы со смелой и увлекательной изобретательностью берут затертые временем и частотой употребления клише спекулятивной литературы. Он привносит новизну в область, что нередко скатывается к пути наименьшего сопротивления. И эта новизна налицо в рассказе, что вы сейчас прочитаете, – по-своему лучшем среди наших тридцати трех чемпионов. Это точно «опасное» видение – и «Чип», и я думаем, что это было бы непросто продать в известные периодические издания. Может, раньше нижеследующей вещи вы уже увидите в печати другие его рассказы или повести, но все-таки знайте: это первый рассказ «Чипа» Дилэни. Перед тем как он согласился поучаствовать в этом сборнике, он не писал ничего, кроме романов. И как по мне, это один из самых достопамятных сольных полетов в истории жанра.

Да, и Гоморра[178]

Сэмюэль Дилэни

Ну и вот мы садимся в Париже:

Где гоним по Рю-де-Медичи, Бо, Лу и Мьюз – внутри ограды, я с Келли – снаружи, корчим друг другу рожи, шумим, поднимаем Люксембургские сады на уши в два часа ночи. Потом вылезаем – и давай на площадь перед Сен-Сюльпис, где Бо пытается толкнуть меня в фонтан.

И тут Келли замечает, что творится вокруг, хватает крышку с мусорного бака и влетает в писсуар, колотя по стенам. Выскакивают пятеро; здесь даже в ну очень большой писсуар влезают только четверо.

Очень светловолосый парень кладет мне ладонь на руку и улыбается:

– А ты не думаешь, спейсер, что вам… пора бы отсюда?

Я смотрю на его руку на моей голубой форме.

– Est-ce que tu es un frelk?[179]

Он поднимает брови, качает головой.

– Une frelk[180], – поправил он. – Нет. Я – нет. К сожалению для меня. А вот ты выглядишь так, будто когда-то был мужчиной. Но теперь… – он улыбнулся. – Теперь у тебя нет ничего, что мне бы понадобилось. Полиция. – Он кивает через улицу, где я впервые замечаю жандармерию. – Нас-то они не трогают. Но вы не местные…

Но Мьюз уже вопит:

– Эй, давайте! Погнали отсюда, а? – И уходит. Ну и вот мы снова взлетаем.

Ну и вот мы садимся в Хьюстоне.

– Твою-то мать! – заявляет Мьюз. – ЦПУ «Джемини» – тут, говорите, все и началось? Давайте валить отсюда, пожалуйста!

Ну и вот мы едем на автобусе через Пасадену, потом монорельсом в Галвестон, собираемся к Заливу, но тут Лу находит парочку с пикапом…

– Рады подбросить, спейсеры. Вы там на всяких планетах и прочих штуках делаете нужное дело для правительства.

…которая собиралась на юг, с ребенком, ну и вот мы проезжаем в кузове двести пятьдесят миль солнца и ветра.

– Как думаешь, фрелки? – спрашивает Лу, тыкает в меня локтем. – Спорим, что фрелки. Так и ждут, когда мы начнем кадриться.

– Кончай ты. Просто хорошие и глупые деревенские ребята.

– Это еще не значит, что не фрелки!

– Ну никому ты не доверяешь, да?

– Никому.

И наконец опять автобус, в котором мы дребезжим через Браунсвилл и через границу в Матаморос, где ссыпаемся по ступенькам в пыль и обугленный вечер с кучей мексиканцев, кур и креветочников Мексиканского залива – от кого воняет хуже всех, тогда как мы громче всех орем. Навстречу креветочникам выходят сорок три шлюхи – мы считали, – и ко времени, когда мы разбили в автовокзале два окна, они уже все хохочут. Креветочники говорят, что едой угощать не будут, но напоить напоят, если мы не против, поскольку таков обычай креветочников. Но мы вопим, разбиваем еще окно; потом, пока я валяюсь на спине на ступеньках телеграфа и пою, надо мной наклоняется женщина с темными губами и кладет руки мне на щеки.

– Это все очень славно. – Ее жесткие волосы падают на меня. – Но мужики – они стоят вокруг и пялятся на вас. Тратят время. К сожалению, их время – наши деньги. Спейсер, ты не думаешь, что вам… пора бы отсюда?

Я хватаю ее за руку.

– ¡Usted! – шепчу я. – ¿Usted es una frelka?[181]

– По-испански frelko. – Она улыбается и поглаживает солнечную вспышку, висящую у меня на пряжке ремня. – Прости. Но у тебя нет ничего… что мне бы понадобилось. А жаль, потому что, кажется, ты когда-то была женщиной, нет? А мне женщины тоже нравятся…

Я скатываюсь с крыльца.

– Ну скукота здесь или скукота? – кричит Мьюз. – Давайте! Погнали уже отсюда!

Каким-то чудом мы умудряемся вернуться в Хьюстон до рассвета. И взлетаем.

Ну и вот приземляемся мы в Стамбуле.

Этим утром в Стамбуле дождь.

Пьем в столовке чай из стаканчиков в форме груши, смотрим на Босфор. Принцевы острова похожи на мусорные кучи перед колючим городом.

– Кто разбирается в этом городишке? – спрашивает Келли.

– А мы что, не вместе гуляем? – возмущается Мьюз. – Мы вроде как везде вместе.

– Мою зарплату задержали у казначея, – объясняет Келли. – Я на мели. По-моему, у казначея на меня зуб, – и пожимает плечами. – И не хочется, но, видать, придется найти богатого фрелка и подружиться. – Возвращается к чаю; только тогда замечает тяжелую паузу. – Ой, да вы чего, завязывайте! Будете так на меня таращиться – переломаю все кости в вашей специально подготовленной с пубертатного возраста тушке. Эй, ты! – Это уже мне. – Не надо смотреть с таким праведным видом, будто в жизни не приходилось подкатывать к фрелку!

Начинается.

– Да не смотрю я, – отвечаю и тихо злюсь.

Томление, давнее томление.

Бо смеется, чтобы разрядить обстановку.

– Кстати, когда меня в прошлый раз заносило в Стамбул – это за год до того, как меня к вашему взводу прикомандировали, – помню, идем мы с площади Таксим по Истикляль. И после всех дешевых кинотеатров находим маленький пассаж с цветами. Перед нами – еще два спейсера. Там рыночек, чуть дальше торгуют рыбой, потом – двор с апельсинами, сладостями, морскими ежами и капустой. Но в начале – цветы. Короче, заметили мы кое-что странное в тех спейсерах. Не форма – форма-то идеальная. Прическа – как надо. И только потом мы их услышали… а это мужчина и женщина, одетые в спейсеров, чтобы цеплять фрелков! Вы только представьте – они сами искали фрелков!

– Ага, – говорит Лу. – Мне тоже попадались. В Рио таких полно.

– Мы этим двоим наваляли, – договаривает Бо. – Поймали их в подворотне и оттянулись!

Стаканчик Мьюз звякает о стойку.

– Значит, от Таксим по Истикляль до цветов? Что ж ты только сейчас говоришь, что фрелков надо искать там, а? – Улыбка на лице Келли сгладила бы настроение. Улыбки нет.

– Черт, – говорит Лу, – а меня никто не учил, где искать. Выхожу на улицу – и фрелки сами меня чуют. Я их вижу за половину Пикадилли. А здесь что, только чай наливают? Где тут можно выпить?

Бо ухмыляется:

– Мусульманская страна, помнишь? Но в конце Цветочного пассажа куча маленьких барчиков с зелеными дверями и мраморными стойками, где наливают литр пива где-то за пятнадцать центов в лирах. И там же стойки с жаренными в жире жуками и сэндвичами со свиными потрохами…

– А вы когда-нибудь замечали, как фрелки обожают это дело? Я имею в виду выпивку, не… свиные потроха.

И пошли успокаивающие байки. Заканчиваем мы на байке про фрелка, кому хотел навалять спейсер, а он объявил: «Я люблю две вещи. Одна – спейсеры; вторая – хорошая драка…»

Но они только сглаживают. Они ничего не лечат. Теперь даже Мьюз знает, что на этот день мы разделимся.

Дождь прекращается, и мы едем на пароме по Золотому Рогу. Келли сразу выясняет насчет площади Таксим и Истикляля, так мы узнаем про долмуш – как мы поняли, это такси, только едет по маршруту и набирает по дороге много народу. И дешево.

Лу двигает по мосту Ататюрка посмотреть виды Нового города. Бо решает узнать, что такое на самом деле Долмабахче; а когда Мьюз узнает, что здесь можно попасть в Азию за пятнадцать центов – лира и пятьдесят курушей, – ну, Мьюз решает двинуть в Азию.

Я сворачиваю через столпотворение машин в начале моста, мимо серых обтекающих стен Старого города, под трамвайными проводами. Бывают времена, когда крики и развлекуха не заполняют вакуум. Бывают времена, когда просто надо пройтись в одиночестве, потому что в одиночестве так больно.

Я иду по мелким улочкам с мокрыми ослами, мокрыми верблюдами, женщинами в паранджах и по большим улицам с автобусами, мусорными корзинами, мужчинами в деловых пиджаках.

Одни таращатся на спейсеров, другие – нет. Кое-кто таращится или не таращится по-особому, и спейсер это распознает уже через неделю после выпуска из учебки в шестнадцать лет. Я иду по парку, когда ловлю ее взгляд. Она видит, что я вижу, и отворачивается.

Я шлепаю по мокрому асфальту. Она стоит под аркой маленькой и пустой скорлупы мечети. Когда я прохожу мимо, она выходит во дворик среди пушек.

– Прошу прощения.

Останавливаюсь.

– Вы не знаете, это церковь Святой Ирины? – У ее английского очаровательный акцент. – Я забыла путеводитель дома.

– Простите. Тоже не из местных.

– А. – Она улыбается. – Я из Греции. Решила, вы из Турции, с такой смуглой кожей.

– Из американских индейцев, – я киваю. Ее очередь.

– Ясно. Я только что поступила в университет в Стамбуле. Ваша форма, она означает, что вы… – И через паузу все гадания кончаются: – Спейсер.

Мне неловко.

– Ага. – Сую руки в карманы, ерзаю ступнями в ботинках, облизываю третий с конца левый зуб – в общем, все, что полагается делать, когда тебе неловко. «Ты так возбуждаешь, когда так выглядишь», – говорил мне один фрелк. – Ага, спейсер, – говорю слишком резко, слишком громко, и она тут же подскакивает.

Ну и теперь она знает, что я знаю, что она знает, что я знаю, и я гадаю, как мы разыграем нашу прустовскую сцену.

– Я турчанка, – говорит она. – Не гречанка. Я не только что поступила. Я уже аспирантка по истории искусства. Что мы только ни придумываем для незнакомцев, чтобы защитить свое эго… Зачем? Иногда мне кажется, что у меня очень маленькое эго.

Это одна стратегия.

– Далеко живешь? – спрашиваю я. – И какая сейчас ставка в турецких лирах?

А это другая.

– Я не могу заплатить. – Она запахивает дождевик. Очень красивая. – Я бы не против. – Пожимает плечами и улыбается. – Но я… из бедных студенток. Не из богатых. Если хотите развернуться и уйти, не обижусь. Но немножко расстроюсь.

Я остаюсь. Думаю, она все-таки назовет цену немного погодя. Не называет.

И это третья.

Я спрашиваю себя: «А на черта тебе вообще деньги-то?» – как тут ветер стряхивает воду с большого кипариса.

– Все это, по-моему, очень грустно. – Она утирает капли с лица. Ее голос надламывается, и на миг я приглядываюсь к полоскам воды на ее лице. – По-моему, очень грустно, что вас приходится менять, чтобы сделать спейсерами. Если бы не пришлось, тогда бы мы… Если бы спейсеров никогда не было, мы бы не смогли… быть такими, какими есть. Вы изначально были мужчиной или женщиной?

Очередной душ с дерева. Я смотрю в землю, так что капли стекают мне за воротник.

– Мужчиной, – отвечаю я. – Это неважно.

– Сколько вам? Двадцать три, двадцать четыре?

– Двадцать три, – вру я. Рефлекс. Двадцать пять, но чем моложе тебя считают, тем больше платят. Но мне же и не сдались ее чертовы деньги…

– Значит, угадала. – Кивает. – Большинство из нас эксперты по спейсерам. Вы уже заметили? Наверное, нам некуда деваться. – Она смотрит на меня широкими черными глазами. В конце концов быстро моргает. – Из вас получился бы красивый мужчина. Но теперь вы спейсер, строите цистерны для хранения питьевой воды на Марсе, программируете горнодобывающие компьютеры на Ганимеде, обслуживаете ретрансляторные вышки на Луне. Изменение… – (Фрелки – единственные, от кого я слышу слово «изменение» с таким интересом и сожалением.) – Кажется, можно было бы найти и какое-то другое решение. Другой способ, чтобы не кастрировать вас, не превращать даже не то что в андрогинов, а в существ, которые…

Я кладу ей руку на плечо, и она замолкает так, будто я ее ударил. Оглядывается, нет ли кого рядом. И тогда медленно, так медленно поднимает свою руку к моей.

Я свою убираю.

– Которые что?

– Они могли бы найти другой способ. – Теперь обе ее руки в карманах.

– Могли бы. Да. Там, за ионосферой, детка, столько радиоактивного излучения для наших драгоценных гонад, что хочешь не хочешь, а надо что-то делать, чтобы жить круглосуточно – на Луне, на Марсе, на спутниках Юпитера…

– Могли бы придумать защитные костюмы. Могли бы дальше исследовать биологическую инженерию…

– Демографический взрыв, – напоминаю я. – Не, им и так нужен был только повод, чтобы поуменьшить число детей – особенно больных.

– Ах да. – Она кивает. – Мы все еще боремся с неопуританской реакцией на сексуальную свободу двадцатого века.

– Нормальное было решение. – Я ухмыляюсь и хватаю себя за пах. – Меня устраивает. – Сам не знаю, почему это выглядит настолько неприличней, когда так делает спейсер.

– Прекратите, – отрезает она, отодвигаясь.

– А что такое?

– Прекратите, – повторяет она. – Не надо так делать! Вы же ребенок.

– Но нас отбирают из детей, чья сексуальная реакция безнадежно заторможена на стадии пубертата.

– И эти ваши детские, жестокие замены любви? Пожалуй, среди прочего это в вас и привлекает. Да, я знаю, что вы ребенок.

– Ну прям? А как же фрелки?

Она ненадолго задумывается.

– Наверное, это те люди с заторможенным половым развитием, кого упускают при отборе. Может, это и правда правильное решение. Вы в самом деле не жалеете, что не можете заниматься сексом?

– А у нас есть вы, – говорю я.

– Да. – Она опускает взгляд. Я приглядываюсь, какое выражение она прячет. Улыбка. – У вас есть ваша великая жизнь в эмпиреях – и мы. – Она поднимает лицо. Она сияет. – Вы кружитесь в небе, мир кружится под вами, вы ступаете с планеты на планету, пока мы… – Она смотрит налево, направо, ее черные волосы свиваются и распрямляются на плече ее куртки. – А мы ведем скучную ограниченную жизнь, скованную гравитацией, в поклонении вам!

И снова смотрит на меня.

– Извращенцы, да? Влюблены в кучку трупов в невесомости! – Она вдруг задирает плечи. – Мне не нравится комплекс сексуального смещения на невесомость.

– Всегда казалось, что это слишком длинное название.

Она отворачивается.

– Мне не нравится быть фрелкой[182]. Так лучше?

– Мне и это не нравится. Будьте кем-нибудь еще.

– Извращения не выбирают. У вас вот их вообще нет. Вы от всего этого свободны. И за это я люблю вас, спейсер. Моя любовь начинается со страха любви. Разве не поэтично? Извращенец заменяет что-либо недоступное для «нормальной» любви: гомосексуалист – зеркалом, фетишист – обувью, или часами, или корсетом. А люди с комплексом сексуального…

– Фрелки.

– Фрелки заменяют… – Она снова резко смотрит на меня. – Бесчувственным болтающимся мясом.

– Мне не обидно.

– Жаль.

– Почему?

– У вас нет желаний. Вам не понять.

– А вы скажите.

– Я хочу тебя, потому что ты не можешь хотеть меня. Вот в чем мое удовольствие. Если у кого-то правда есть настоящая сексуальная реакция на… нас, нам страшно. Интересно, сколько таких людей было раньше, до вас, ожидало вашего создания. Мы некрофилы. Наверняка со времен вашего появления упал уровень разграбления могил. Но вы не понимаете… – Она помолчала. – А если б понимали, я бы не шаркала сейчас в листве и не думала бы, у кого занять шестьдесят лир. – Она переступила через узлистый корень, проломивший мостовую. – И это, кстати, текущая стамбульская ставка.

Я пересчитываю.

– Чем дальше на восток, тем дешевле.

– Знаешь, – и она оставляет дождевик свободно висеть, – ты отличаешься от остальных. Тебе хотя бы интересно…

– Если бы я плевал на тебя каждый раз, когда ты говорила это спейсеру, – отвечаю я, – ты бы утонула.

– Возвращайся на свою Луну, кусок мяса. – Она закрывает глаза. – Уматывай на Марс. Вокруг Юпитера хватает спутников, где от тебя будет польза. Улетай и садись в каком-нибудь другом городе.

– Где живешь?

– Хочешь пойти со мной?

– Дай мне хоть что-нибудь, – говорю я. – Что-нибудь – необязательно на шестьдесят лир. Дай что-нибудь, что тебе нравится, что для тебя что-то значит.

– Нет!

– Почему?

– Потому что я…

– …не хочешь расставаться с частичкой своего эго. И никто из вас, фрелков, не хочет!

– Нет, ты правда не понимаешь, почему я просто не хочу тебя покупать?

– Да тебе и не на что.

– Ты дитя, – говорит она. – Я тебя люблю.

Мы доходим до ворот парка. Она останавливается, и мы стоим так долго, что ветер успевает подняться и умереть в траве.

– Я… – начинает она робко, показывает, не вынимая руки из кармана пальто. – Я вон там живу.

– Ну ладно, – говорю я. – Пошли.

Когда-то вдоль этой улицы взорвался газопровод, объясняет она: дорога, изрыгающая пламя до самых доков, сверх-раскаленная и сверх-живая. Потушили в считаные минуты, ни одно здание не пострадало, но обугленные грани поблескивают.

– Это как бы квартал художников и студентов. – Мы переходим брусчатку. – Юри Паша, дом номер четырнадцать. Если вдруг снова занесет в Стамбул.

Вся ее дверь – в черных чешуйках, канава забита мусором.

– Многие художники и квалифицированные специалисты – фрелки, – говорю я, пытаясь вести бессмысленный разговор.

– И не только они. – Она заходит и придерживает дверь. – Мы это просто не скрываем.

На лестничной площадке – портрет Ататюрка. Ее комната – на втором этаже.

– Погоди, пока достану ключи…

Виды Марса! Виды Луны! На ее мольберте – шестифутовый холст с рассветом, пылающим на краю кратера! К стене приколоты копии первых лунных фотографий «Обсервера», фотографии всех гладколицых генералов из Международного корпуса спейсеров.

На углу стола – стопка фотожурналов о спейсерах, как можно найти почти во всех киосках мира: кое-кто всерьез утверждает, будто их печатают для школьников, которые любят приключения. Это они датских не видели. У нее были и такие. Еще полка книг об искусстве, об истории искусства. Выше – шестифутовые плакаты космических опер: «Грех на космической станции № 12», «Ракетный лихач», «Дикая орбита».

– Арак? – спрашивает она. – Узо или «Перно»? Есть выбор. Но все наливается из одной бутылки.

Она выставляет на стол стаканы, открывает шкафчик высотой по пояс, который оказывается холодильником. Распрямляется с подносом прелестей: фруктовые пудинги, рахат-лукум, разное тушеное мясо.

– А это что?

– Долма. Рис и кедровые орешки, завернутые в виноградные листья.

– Еще разок?

– Долма. От того же турецкого слова, что и «долмуш». Значит «заполнять». – Она ставит поднос рядом со стаканами. – Присаживайся.

Я сажусь на диван, раскладывающийся в кровать. Чувствую под парчой глубокое, жидкое сопротивление гликогелевого матраса. Им кажется, будто это близко к ощущению невесомости.

– Удобно? Я отскочу на минутку? У меня тут друзья дальше по коридору. Хочу забежать ненадолго. – Она подмигивает. – Им нравятся спейсеры.

– Плату за меня собираешь? – спрашиваю. – Или хочешь, чтобы перед дверью выстроилась очередь?

Она втянула воздух через зубы.

– Вообще-то хотела предложить и то и другое. – Вдруг она качает головой: – Ох, ну чего ты хочешь?!

– А что дашь? Что-то мне да нужно, – отвечаю я. – Поэтому и пришел. Мне одиноко. Может, мне интересно узнать, как далеко это зайдет. Я еще не знаю.

– Так далеко, как сам скажешь. Я? Я учусь, читаю, рисую, общаюсь с друзьями… – Она подходит к кровати, садится на пол. – Хожу в театр, смотрю на спейсеров, которые проходят по улице мимо, пока один не оглянется; мне тоже одиноко. – Она кладет голову мне на колени. – Я чего-то хочу. Но… – И спустя минуту, когда никто из нас не двигается: – Ты мне этого не дашь.

– А ты мне за это не заплатишь, – парирую я. – Ведь не заплатишь, да?

Она качает головой, лежащей у меня на коленях. Через некоторое время говорит – сплошь дыхание и никакого голоса:

– Ты не думаешь, что… тебе пора бы отсюда?

– Ладно, – говорю я и встаю.

Она садится на край своей куртки. Так ее и не сняла. Иду к двери.

– Кстати. – Складывает руки на коленях. – В Новом городе есть место, где ты можешь найти, что ищешь, называется Цветочный пассаж…

Я в ярости разворачиваюсь к ней:

– Где тусят фрелки? Слушай, да не нужны мне деньги! Я же сказал, можно что угодно! Не нужны мне…

Она уже качает головой, тихо посмеиваясь. Теперь ложится щекой на мятое место, еще теплое после меня.

– Все еще не понимаешь? Там тусят спейсеры. Когда уйдешь, я пойду к друзьям рассказывать о… ну да, об упущенной возможности. И решила, может, тебе захочется встретиться… ну, со своими.

И на гневе все заканчивается.

– А, – говорю я. – А, там тусят спейсеры. Да. Ну, спасибо.

И ухожу. И нахожу Цветочный пассаж, и Келли, и Лу, и Бо, и Мьюз. Келли идет за пивом, чтобы нажраться, и мы едим жареную рыбу, и жареных моллюсков, и жареную колбасу, и Келли размахивает деньгами, говорит: «Вы бы его видели! Что этот фрелк со мной чувствовал – вы бы его видели! Местная ставка – восемьдесят лир, а он дал сто пятьдесят!» – и пьет еще пиво. Ну и вот мы взлетаем.

Послесловие

Из чего сделан фантастический рассказ – этот фантастический рассказ?

Один давний месяц в Париже, лето за ловлей креветок в Мексиканском заливе, еще месяц в Стамбуле на мели. В очередном городе я услышал, как две женщины на коктейльной вечеринке обсуждают нового астронавта:

– …такой стерильный, такой бесчеловечный, почти асексуальный!

– О нет! Он совершенно идеальный!

И зачем вставлять все это в фантастический рассказ? Я искренне считаю, что это лучший жанр, чтобы интегрировать очевидно безучастное и техническое с отчаянным и человеческим.

Меня спросили об этом рассказе: «Но что они могут делать друг с другом?»

Рискуя испортить весь эффект, давайте скажу, что это, по сути, ужастик. Они не могут ничего. Только двигаться вверх-вниз.

Благодарности

Редактор желает выразить благодарность за содействие следующим людям, без чьих времени, денег, предложений и эмпатии эта книга, может, все равно была бы возможна, но точно отправила бы редактора в дом Уставших Престарелых Мужчин:

Мистер Кингсли Эмис

Мистер и миссис Терри Карр

Мистер Джозеф Элдер

Мистер Роберт П. Миллс

Мистер Роберт Силверберг

Мистер Норман Спинрад

Мисс Герри Таунсенд

Мистер и миссис Тед Уайт

Если редактор пропустил кого-то заслужившего упоминания, заранее просим прощения, оправдываясь временным переутомлением; особые благодарности – господам Ларри Нивену и Лоренсу П. Эшмиду, а также мистеру и миссис Лео Диллон: без их крепких спин эта книга буквально никогда не воплотилась бы в жизнь. Благослови всех Боже.

Харлан Эллисон

Голливуд

14 февраля 1967 года

Примечания

1

Пэттон Освальт (1969) – американский стендап-комик, специализирующийся на гиковских темах, а также актер, сценарист и продюсер.

2

Джин Роденберри (1921–1991) – среди прочего создатель и сценарист культового сериала «Звездный путь».

3

Пауль Вундерлих (1927–2010) – немецкий художник-неосюрреалист, график.

4

Паоло Солери (1919–2013) – итальянский архитектор, урбанист-экспериментатор.

5

Дж. Майкл Стражински (1954) – автор комиксов, писатель и сценарист. Создатель телесериала «Вавилон-5». Душеприказчик Харлана Эллисона.

6

Джозеф Маккарти (1908–1957) – сенатор-республиканец крайне правых взглядов, активно развивавший гонения против политиков, культурных деятелей и граждан с левыми убеждениями, в том числе с нарушением гражданских прав. В связи с этим период с конца 1940-х по 1957-й получил название «маккартизм» и «охота на ведьм».

7

Имеется в виду критика романа «451 градус по Фаренгейту» от сенатора Шипли, также обвинявшего книгу в коммунизме.

8

Майкл Муркок (1939) – культовый британский фантаст и редактор, который в журнале New Worlds сформировал «новую волну» фантастики.

9

Деймон Найт (1922–2002) – американский писатель-фантаст, редактор, влиятельный литературный критик. Основатель Американской ассоциации писателей-фантастов и премии «Небьюла».

10

Джудит Меррил (1923–1997) – американская, затем канадская писательница-фантаст, редактор. Жена писателя-фантаста Фредерика Пола. Продвигала в США британскую «новую волну»,

11

Speculative fiction (сокр. SpecFi) – термин англоязычных критиков и литературоведов: обобщающее название жанров произведений, где действие происходит в нереалистичных вымышленных мирах. В русскоязычной литературе устоявшегося перевода данного выражения нет.

12

Стокли Кармайкл (1941–1998) – американец тринидадского происхождения, участник движения за гражданские права в США.

13

Кейт Миллет (1934–2017) – американская писательница, феминистка, общественная деятельница.

14

«Матт и Джефф» (1907–1983) – американский газетный комикс, первый в своем роде, о двух комедийных персонажах, низком и высоком.

15

Джеймс Гулд Коззенс (1903–1978) – американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии.

16

Джесси Френсис Маккомас (1911–1978) и Рэймонд Хэйли (1907–1997) – американские редакторы и составители антологий. Ими составлена одна из первых антологий НФ-рассказов Adventures in Time and Space (1946), признанная критиками лучшей антологией Золотого века.

17

Грофф Конклин (1904–1968) – американский критик, редактор и составитель антологий фантастики.

18

Дэвид Лофтус – американский актер, журналист и писатель. Вычитывал две рукописи Эллисона перед публикацией.

19

Беспардонное примечание редактора. Я отлично знаю, что молодому человеку не подобает на людях спорить со старшими, но мое безграничное уважение и неувядающая дружба с Добрым Доктором Азимовым вынуждает добавить сноску к его второму предисловию – строго в интересах исторической точности, чему он сам был решительно предан как минимум два раза в моей жизни. В вышеописанном замечании, коим я якобы встретил доктора Азимова, есть оскорбительный оттенок. Однако этого презрения в то время не было ни капли – как и до, и после. Любой, кто заговорит с Азимовым или об Азимове с презрением, сам заслуживает презрения. Впрочем, мои воспоминания о произошедшем, пожалуй, чуточку свежее. (Хотя лишь негодяй тут оттоптался бы на слабой памяти и колоритной ностальгии наших стареющих Корифеев Жанра.) Я не сказал: «Вы… ничто!» Я только сказал: «Вы ничего особенного». Признаю, разница тонкая; и был я тогда самодовольным подростком; но, начитавшись космических романов о героях героических пропорций, я ожидал увидеть ходячий компьютер о могучих мускулах, что-то вроде Конана со смекалкой Элайджи Бейли. А вместо него передо мной стоял совершенно замечательный, пышущий энергией еврей формы космолета «Жаворонок», с комедийной подачей Мела Брукса и галстуком-бабочкой Уолли Кокса. Меня ни разу не разочаровали азимовские рассказы и ни разу не разочаровал Азимов как человек. Но в той первой оказии мои фантазии оказались несколько больше реальности, и мое замечание рождено скорее рефлексом, чем неприязнью. Между прочим, рост Наполеона – метр пятьдесят семь*. Я – метр шестьдесят пять. Думаю, это первая фактологическая ошибка доктора Азимова. Надеюсь, он сможет с этим жить; я же как-то живу со своим ростом.

Харлан Эллисон.

* На самом деле метр шестьдесят восемь. – Прим. пер.

20

Новая волна (фр.), по названию движения в кино 1960-х.

21

Гораций Голд (1914–1996) – американский писатель-фантаст и редактор, один из столпов журнальной фантастики Золотого века. Издавал журнал Galaxy, в котором уделял большое внимание психологической фантастике.

22

Энтони Баучер (1911–1968) – американский писатель, критик, переводчик, видный редактор и издатель. Основатель и редактор журнала Fantasy & Science Fiction. Первый переводчик Борхеса на английский и наставник Филипа К. Дика. В русскоязычных источниках чаще фигурирует как Энтони Бучер.

23

Многолетнее творчество (фр.).

24

Дитя мое (нем.).

25

Три цента за слово платили в Galaxy, в других же НФ-журналах обычно платили один цент за слово.

26

Скандал с «Типот Доум» (1921–1923) – коррупционный скандал администрации президента Гардинга, когда министр внутренних дел без тендера передал частным нефтяным компаниям государственное месторождение «Типот Доум» и другие участки.

27

Джек Пар (1918–2004) – популярный американский киноактер и телеведущий. В его шоу принимали участие в разное время Джон Ф. Кеннеди, Битлз, Вуди Аллен, Лайза Миннелли.

28

Непобедимый (лат.).

29

Фьорелло Ла Гуардия – один из самых популярных мэров Нью-Йорка (1934–1945).

30

Перевод Владимира Баканова.

31

Перевод Б. Пастернака.

32

Перевод Владимира Баканова.

33

Капитан сэр Ричард Фрэнсис Бертон (1821–1890) – британский путешественник, военный, писатель, поэт, лингвист. Перевел на английский «Книгу тысячи и одной ночи» и «Камасутру». Открыл озеро Танганьика. Также является главным героем цикла «Мир Реки» Филипа Хосе Фармера.

34

Эрл Берги (1901–1952) – американский художник, автор обложек к детективным палп-журналам, НФ-журналам периода Золотого века и иллюстраций в стиле пинап.

35

Персонаж серии фантастических романов Э. Э. Смита «Линзмен».

36

Дэвид Генри Келлер (1880–1966) – американский военный врач, психиатр, психолог, психоаналитик. Автор научно-фантастических произведений. Печатался в Amazing и Weird Tales. Повлиял на становление жанра, добавив психологизм и пессимистический взгляд на будущее.

37

Саймон-простофиля – персонаж детского английского стишка 1764 года «Саймон-простофиля» (пер. М. Бородицкой), который отправляется порыбачить.

38

Отсылка к Евангелию от Иоанна 11:25: «Я есмь воскресение и жизнь».

39

1 фут ≈ 0,3 м.

40

Среди каламбуров здесь присутствуют отсылки к таким произведениям, как «Фландрийский пес» (роман Марии Луизы де ла Раме, 1872), «Поэма прямого угла» (книга архитектора Ле Корбюзье).

41

Ог, Сын Огня – персонаж детской серии книг о доисторическом мальчике Ирвинга Крампа.

42

Среди слепых правит зрячий (лат.).

43

Отсылка к первой строчке «Илиады»: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

44

Ветхий денми – образ из Книги пророка Даниила.

45

День (нем.). День гнева (лат.). Сумерки богов (нем.).

46

Генри Уодсворт Лонгфелло, «Песнь о Гайавате». Пер. И. Бунина.

47

Отсылка к «Сказанию о старом мореходе» (1797) английского поэта Сэмюэла Кольриджа.

48

Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь». Пер. О. Мандельштама.

49

Мир из романа Эдгара Райса Берроуза «Пеллюсидар».

50

Гапакс легоменон – слово, употребленное в некотором корпусе текстов (например, конкретном языке) только один раз.

51

Звездное дерьмо-дерьмо-дерьмо (нем.).

52

Отсылка к Книге пророка Даниила, 4:30.

53

Из одноименного стихотворения 1910 года Эдвина Арлингтона Робинсона.

54

Букв. «мост ослов» (лат.) – название теоремы Евклида о равнобедренном треугольнике, полученное либо потому, что в рисунках Евклида треугольник напоминал мост, либо потому, что это простейшая теорема Евклида, отсеивающая «ослов» перед более трудными.

55

Атака легкой бригады – провальная атака британцев на русские позиции во время Крымской войны в 1854 году. Вошла в культуру благодаря стихотворению Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады» (1854).

56

Оборот, не только схожий с «сямисен», но и применяющийся как пристойная замена англоязычного оборота «сукин сын».

57

От poison (фр., читается «пуазон») – отрава.

58

Отсылка к ковбойской песне Home on the Range («Дом на просторе»).

59

1 ярд ≈ 0,9 м.

60

Бедлам – искаженное Вифлеем. Официальное название – Бетлемская королевская больница для душевнобольных, первоначальное название – госпиталь Святой Марии Вифлеемской.

61

Болгани – имя гориллы из произведений о Тарзане.

62

Отсылка к стихотворению Льюиса Кэрролла «Июльский полдень золотой». Пер. Д. Орловской.

63

Ты пес! Сын пса! (араб.)

64

Что теперь? Кому выгодно? (лат.)

65

«Шибболет» – слово «поток» на иврите. В Библии упомянуто в рассказе о лингвистической дискриминации ради опознания тех, для кого язык или диалект не является родным и кто принадлежит к иной этнической или культурной группе.

66

Отсылка к «Песне о себе» Уолта Уитмена. Пер. К. Чуковского. В оригинале так: «Женщины, пригодные к зачатию, отныне станут рожать от меня более крупных и смышленых детей // (То, что я вливаю в них сегодня, станет самой горделивой республикой)».

67

Джордж Томас Пинкард (1928–2006) и Терри Пинкард (1930–2005) – любители фантастики, в середине 60-х – начале 70-х устраивали встречи калифорнийских читателей с писателями-фантастами.

68

Сообщество в Аризоне для людей от 55 лет, название стало нарицательным.

69

Артур Шопенгауэр, «Афоризмы житейской мудрости». Пер. Ю. Айхенвальда.

70

«Солнечная бомба» (нем.).

71

«Основано на идее Харлана Эллисона» (нем.).

72

1 миля ≈ 1,6 км.

73

Имеется в виду серийный убийца-психопат Эд Гейн (1906–1984).

74

Перевод В. Бука.

75

«Едгин, или По ту сторону гор» (1872, название – перевернутое слово «Нигде», Erewhon) – сатирическая утопия Сэмюэла Батлера.

76

Каспар Хаузер (1812–1833) – одна из загадок и сенсаций XIX века. Найденный в 1828 году неизвестно откуда взявшийся юноша, который не умел ходить и говорить. Таинственным образом убит пять лет спустя.

77

Грудино-ключично-сосцевидная мышца (лат.).

78

Парная слюнная железа (лат.).

79

Щитовидная железа (лат.).

80

Грудина (лат.).

81

Пупочная складка медиальная (лат.).

82

Брыжейка дорсальная общая (лат.).

83

Мочевой пузырь (лат.).

84

Вагина (лат.).

85

Короткая бесклапанная вена. Аорта. Легочная артерия. Главный бронх (все – лат.).

86

Как таковое (фр.).

87

Убийство Кэтрин Дженовезе произошло в 1964 году и стало образцовым примером «эффекта свидетеля» (синдрома Дженовезе), когда свидетели ДТП наблюдают, а не стараются помочь жертвам.

88

Джек Руби (1947–1967) – убийца Ли Харви Освальда, в свою очередь, убийцы президента Кеннеди в 1963 году. Скончался в тюрьме от рака легких.

Генерал Эдвин Уокер (1909–1993) – военный деятель времен Второй мировой и Корейской войн, затем – консервативный и антикоммунистический политик, выступавший за сохранение сегрегации. Среди прочего на него тоже совершал покушение (но неудачное) Ли Харви Освальд.

Ричард Спек (1941–1991) – массовый убийца, в 1966 году напавший на общежитие медсестер, где изнасиловал и убил восемь женщин (в отличие от Потрошителя, совершил преступление в состоянии аффекта, под воздействием клинической депрессии и алкоголя).

89

Азарт (фр.).

90

Покойся с миром (лат.).

91

По факту (лат.).

92

Следовательно (лат.).

93

Перевод Дмитрия Старкова.

94

Торговый доллар (trade dollar) – серебряная монета достоинством в 1 доллар, выпускавшаяся рядом стран для торговли с Китаем и прочими азиатскими территориями в конце XIX в.

95

Очевидно, здесь имеется в виду Кеннет Кистер, американский ученый, библиотековед, незадолго до написания Филипом К. Диком этого рассказа разработавший и читавший курс лекций об интеллектуальной свободе и цензуре.

96

Перевод Э. Шустера.

97

Эдвард Л. Доэни (1852–1935) – нефттяной магнат, связанный с крупнейшим коррупционным скандалом в истории США и ставший прототипом главного героя в фильме «Нефть» Пола Томаса Андерсона.

98

Семья (лат.).

99

На самом деле группу AB открыли ученики Ландштейнера в 1902 году.

100

Имеется в виду роман «Дар с Земли» (1968).

101

Также снялся вместе с отцом в двух кинофильмах – «Великий Гаррик» (1937) и «Горбун из Нотр-Дама» (1939).

102

Название десятки в игре в кости; здесь и далее в рассказе – игровые термины.

103

Никель – пятицентовик.

104

Фурлонг (также фарлонг, англ. Furlong) – английская мера длины = 201,1644 м.

105

Дайм – десятицентовик.

106

Майк Финк (1780–1823) – полулегендарный американский скаут-разведчик и стрелок.

107

Пекос Пит – персонаж комиксов (1946), созданных как продолжение серии комиксов о приключениях Пекоса Билла, героя Дикого Запада (первая история опубликована в 1917-м, первый комикс в 1929-м). Принято считать, что Пекос Билл был придуман собирателем фольклора Эдвардом О’Райли.

108

Тони Бивер – вымышленный кузен Пола Баньяна, дровосек из Западной Виргинии.

109

Джон Генри (1842–1870) – полумифологический народный герой США, темнокожий рабочий-путеец, победивший в соревновании с паровым молотом, но погибший от истощения.

110

Пол Баньян – гигантский дровосек, персонаж фольклора северных штатов США.

111

Стюарт Саймингтон (1901–1988) – политик из штата Миссури, первый министр ВВС США.

112

По всей видимости, вышел под названием Legislative Body («Законодательный орган»).

113

Детские журналы.

114

Назовите свое имя! (дат.)

115

Хирд (от др. – сканд.) – боевая дружина в эпоху викингов.

116

Золото.

117

Злодей.

118

Вергельд – денежная компенсация за убийство свободного человека у германских народов.

119

Рон Лоран Смит (1936–1987) – любитель фантастики, писатель, редактор, издатель.

120

Schmuck (идиш) – глупый нехороший человек.

121

Эд Эрл Рипп (1901–1979) – американский журналист, сценарист и писатель-фантаст, который начиная с 1929 года активно печатался в палп-журналах, но более известен как автор вестернов.

122

Селе Голдсмит-Лалли (1933–2002) – американский редактор, работала в журналах Amazing и Fantastic (1958–1965). Начала публиковать таких авторов-дебютантов, как Урсула Ле Гуин, Роджер Желязны, Томас М. Диш, и открыла для американского читателя Дж. Г. Балларда.

123

Литературный псевдоним Хью Джонса Пэрри (1916–1997) – американского социолога, бывшего сотрудника военной разведки и автора триллеров.

124

Осторожно, собака (лат.).

125

Пусть покупатель будет бдителен (лат.).

126

Он был (лат.).

127

Гимн «Хвалите Бога», музыка – Луи Буржуа, слова – Томас Кен.

128

Псалтирь 22.

129

Уильям Блейк, «Пословицы ада». Пер. С. Степанова.

130

Псалтирь 29.

131

Откровение 16:1.

132

Иисус Навин, 24:27.

133

Общество Джона Бирча (1958) – существующая до сих пор ультраправая конформистская политическая группа, основанная на борьбе с коммунизмом.

134

Закон о браке сестры умершей жены 1907 года – закон Великобритании, разрешивший жениться на сестре умершей жены (до того сестра считалась слишком близким родственником).

135

Джозеф Форс Крейтер (1889–1930) – судья округа Нью-Йорк, пропавший без вести (дело не раскрыто, возможно, убит мафией). Случай произвел большую шумиху и вошел в популярную культуру.

136

Дело Кляро (фр.).

137

Курица (фр.).

138

Букв. «отец-мать» (фр.), отсылка к британским сигаретам «Пэлл-Мэлл».

139

Букв. «Святая честь» (фр.).

140

Увы (фр.).

141

День (фр.).

142

Больница «Три шара» (фр.).

143

Ринг Ларднер (1885–1933) – американский писатель, фельетонист. Своим творчеством повлиял на Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Эрнеста Хемингуэя и Джерома Д. Сэлинджера.

144

Хаскелл Баркин (1933–2013) – американский сценарист и редактор. Работал над сериалами «Сумеречная зона», Tales from the Darkside, «Черный Плащ».

145

Чарльз Нордхоф (1887–1947) и  Джеймс Норман Холл (1887–1951) – американские писатели. Соавторы трилогии «Бунт на „Баунти“».

146

Леон Бисмарк «Бикс» Байдербек (1903–1931) – американский трубач, пианист и композитор. Первый белокожий выдающийся солист джаза.

147

«Четыре квартета», «Бёрнт Нортон». Пер. С. Степанова.

148

Джереми Тейлор (1613–1667) – английский священник, церковный деятель, англиканский епископ, писатель-проповедник. За поэтический стиль и экспрессию назван современниками «Шекспиром Божественного».

149

«Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» – эротический роман 1748 года. В 1960-х послужил в США причиной судебных разбирательств из-за непристойной литературы. В 1966 году роман «Фанни Хилл» был разрешен к публикации.

150

Ничего (исп.).

151

Имеется в виду Т. С. Элиот, «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

152

После этого – следовательно, из-за этого? (лат.)

153

Александр Поуп, «Опыт о человеке». Пер. М. Бычкова.

154

Иеремия 1:17 (искаж.).

155

Псалтирь 148:4–5.

156

Бытие 1:14–15 (искаж.).

157

Иов 38:2 (искаж.).

158

«Киванис» – международная благотворительная организация.

159

Pasar – «рыночный» пиджин для торговли.

160

Цыган (цыг.).

161

Холмы и леса (ирл.).

162

Стокли Кармайкл (1941–1998), он же Кваме Туре – американский лидер в борьбе за права человека и один из организаторов Панафриканского движения.

163

Журнал назывался Two Complete Science-Adventure Books, и было издано всего 11 номеров (1950–1954 гг.). Среди авторов – Айзек Азимов, Роберт Э. Хайнлайн, Джеймс Блиш, Артур Ч. Кларк.

164

Джон Бёрк (1922–2011) – британский редактор и писатель, составитель антологий, автор хоррора.

165

Или «Распутница с Аргуса».

166

Пит Сигер (1919–2014) – американский фолк-певец, общественный активист. Ключевая фигура в возрождении народной музыки в США и появлении музыки протеста, начатых Вуди Гатри. Повлиял на Боба Дилана и Джоан Баэз.

167

Максвелл Перкинс (1884–1947) – редактор, работавший с такими классиками, как Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Томас Вулф.

168

Перевод М. Светловой.

169

Генри Уодсворт Лонгфелло, «Псалом жизни», 1892. Пер. О. Чюминой. Эдгар Гест (1881–1959) – популярный британо-американский поэт, который часто цитировался в различных произведениях или на телевидении и писал о радостях повседневной жизни.

170

Я мыслю, следовательно, я существую (лат.).

171

Известные американские газетные юмористы.

172

Джон Пирпонт Морган (1837–1913) – крупный американский банкир и финансист, владелец банка JP Morgan.

173

Так в шестидесятых уничижительно называли, как считалось, главную долю членов Общества Джона Бирча и сторонников кандидата в президенты Барри Голдуотера – консервативных правых женщин, активно агитировавших за республиканцев и против коммунизма. Затем так стали называть всех правых.

174

«Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию» (1875) – священный текст религиозной организации «Христианская наука» (1879), написанный ее основательницей Мэри Бейкер Эдди. Движение было на пике популярности в США в середине XX века. Одна из главных его черт – мнение, что духовная жизнь равна материальной и, достигнув «разума Христа», возможно, например, исцелиться от болезней.

175

Фамилия Роджера Желязны пишется как Zelazny.

176

Слава, Мехадор! Слава, Мехадор! (исп.).

177

Мертвый! Мертвый! (исп.).

178

Название отсылает к отрывку из самого Дилэни, который он ставил эпиграфом в своих сборниках Aye, and Gomorrah и Driftglass. Полностью фраза звучит:

Боже мой, Боже мой! И огонь. И смерть, и звуки смерти, и огонь. Был ли уничтожен Содом? Да, и Гоморра на шесть миль вокруг. И реки под ней вскипели на улицу; и гора изрыгала камни на сады. И никто не может там теперь жить. О мой город! Что за город мне теперь искать? Куда мне теперь податься, чтобы найти дом?

179

Вы фрелк? (фр.)

180

Фрелка.

181

Ты! Ты фрелка? (исп.)

182

Фрелки – сокращение от free fall – «свободное падение», «невесомость».

Content

Харлан Эллисон
Опасные видения

Вместо предисловия Крекеры «Ритц» в кухне на краю вечности Пэттон Освальт

Предисловие Трилогия от Blackstone Publishing Дж. Майкл Стражински

Предисловие Издание 2002 года Майкл Муркок

Введение Издание 2002 года Харлан Эллисон

Предисловие I Вторая революция Айзек Азимов

Предисловие II Харлан и я Айзек Азимов

Введение 1967 года Тридцать два предсказателя Харлан Эллисон

Опасные видения

«Вечерняя молитва»

Предисловие

Вечерняя молитва Лестер дель Рей

Послесловие

«Мухи»

Предисловие

Мухи Роберт Силверберг

Послесловие

«День марсиан»

Предисловие

День марсиан Фредерик Пол

Послесловие

«Наездники пурпурных пособий, или Великий гаваж»

Предисловие

Наездники пурпурных пособий, или Великий гаваж Филип Хосе Фармер

Послесловие

«Система Мэлли»

Предисловие

Система Мэлли Мириам Аллен Дефорд

Послесловие

«Игрушка для Джульетты»

Предисловие

Игрушка для Джульетты Роберт Блох

Послесловие

«Охотник в городе на краю мира»

Предисловие

Охотник в городе на краю мира Харлан Эллисон

Послесловие

«Ночь, когда прорвало время»

Предисловие

Ночь, когда прорвало время Брайан Олдисс

Послесловие

«Человек, который побывал на Луне – дважды»

Предисловие

Человек, который побывал на Луне – дважды Говард Родмен

Послесловие

«Вера наших отцов»

Предисловие

Вера наших отцов Филип К. Дик

Послесловие

Послесловие 1976 года

«Человек-Мозаика»

Предисловие

Человек-мозаика Ларри Нивен

Послесловие

«Побросаю-ка я кости»

Предисловие

Побросаю-ка я кости Фриц Лейбер

Послесловие

«Владыка Рэнди, мой сын»

Предисловие

Владыка Рэнди, сын мой Джо Л. Хенсли

Послесловие

«Утопия»

Предисловие

Утопия Пол Андерсон

Послесловие

«Пачка Банча»

Предисловие

Случай в Модеране Дэвид Р. Банч

Побег Дэвид Р. Банч

Послесловие

«Кукольный дом»

Предисловие

Кукольный дом Джеймс Кросс

Послесловие

«Секс и/или мистер Моррисон»

Предисловие

Секс и/или мистер Моррисон Кэрол Эмшвиллер

Послесловие

«Будет ли прах славить Тебя?»

Предисловие

Будет ли прах славить Тебя? Деймон Найт

Послесловие

«Если бы все мужчины были братьями, ты бы выдал за кого-нибудь из них свою сестру?»

Предисловие

Если бы все мужчины были братьями, ты бы выдал за кого-нибудь из них свою сестру? Теодор Старджон

Послесловие

«Что случилось с Огюстом Кляро?»

Предисловие

Что случилось с Огюстом Кляро? Ларри Эйзенберг

Послесловие

«Эрзац»

Предисловие

Эрзац Генри Слизар

Послесловие

«Спеши, спеши, – говорила птица»

Предисловие

Спеши, спеши, – говорила птица Соня Дорман

Послесловие

«Как вывести счастливых людей»

Предисловие

Как вывести счастливых людей Джон Слейдек

Послесловие

«Встреча с деревенщиной»

Предисловие

Встреча с деревенщиной Джонатан Бранд

Послесловие

«Из государственной типографии»

Предисловие

Из государственной типографии Крис Невил

Послесловие

«Край великих коней»

Предисловие

Край великих коней Р. А. Лафферти

Послесловие

«Узнавание»

Предисловие

Узнавание Дж. Г. Баллард

Послесловие

«Иуда»

Предисловие

Иуда Джон Браннер

Послесловие

«Испытание на разрушение»

Предисловие

Испытание на разрушение Кит Лаумер

Послесловие

«Ангелы карциномы»

Предисловие

Ангелы карциномы Норман Спинрад

Послесловие

«Аутодафе»

Предисловие

Аутодафе Роджер Желязны

Послесловие

«Да, и Гоморра»

Предисловие

Да, и Гоморра Сэмюэль Дилэни

Послесловие

Благодарности

Примечания