Анри ТРУАЙЯ

СНЕГ В ТРАУРЕ

Глава 1

Со дна балки, из-за зарослей покрытого инеем кустарника донеслось протяжное блеяние. Овцы издалека почуяли человека. Исай Водань ни с того ни с сего рассмеялся и прибавил шагу, подставляя лицо холодному ветру. Ему не терпелось увидеть овец — хоть стадо его и небольшое, да вся скотина, как на подбор, гладкая, с густой шерстью. Весной он выводил ее на склоны гор и оставлял до холодов на вольных кормах. С апреля, раз в месяц, навещал стадо, добираясь до него за четыре часа быстрой ходьбы, осматривал овец, пересчитывал — напоминал о себе. Без него скотина не стояла на месте, овцы бродили по горам в поисках сочных трав и удобных пастбищ. Он всегда без труда отыскивал их: они сбивались в кучу вокруг старшей овцы, вместе с ними — новорожденные ягнята, которые вздрагивали при приближении человека.

Теперь, с наступлением ноября, их надо было отвести в деревню, где они простоят в хлеву до весны. Исай сунул в рот два пальца и заливисто свистнул, предупреждая о своем приходе. Сердце билось, как перед любовным свиданием. Раздвинув заиндевелые кусты, он встал на краю обрыва. Высокий, длинноногий, сухопарый, узкий в бедрах, широкий в плечах, он, казалось, вышел из земли вместе с грудой камней и туго сплетенными корнями.

Купленные в Бонневале штаны пузырились на коленях. Коричневая грубошерстная куртка болталась на плечах. У него было худощавое лицо с крупными чертами и обветренной, потрескавшейся кожей, голова его была высоко поднята. Круглые голубые глаза под выгоревшими на солнце бровями светились детской радостью. Когда он улыбался, то казался совсем молодым.

— Так вот вы где, проказницы, — проворчал Исай.

Ничего не скажешь, пастбище было прекрасно выбрано. Снег еще не лег в этой укрытой от ветров впадине. Овцы мирно паслись, рассыпавшись по ковру из гальки и мхов. Одна, изнемогая от обильной пищи, опустилась в молитвенной позе на передние лапы. Две другие, упершись друг в друга лбами, блаженно жевали жвачку. Ягненок с короткой курчавой шерсткой сорвался с места, подпрыгнул и уткнулся в материнский бок. Исай вслух, не спеша пересчитал свое богатство.

— Четырнадцать овец, принадлежащий общине баран и трое ягнят — один, наверное, родился на прошлой неделе.

Он наклонился и ловко, в три прыжка, добрался до дна оврага. Неповоротливые, покрытые густой пеной грязной шерсти, овцы глядели на пришедшего из долины хозяина.

Сердце Исая наполнилось гордостью. Он запустил руку в набитую солью полотняную сумку. Старшая, Мунетта, нежно заблеяла, приветствуя его.

— Ах, ты рада меня видеть, — пробормотал Исай. — Ты уже думала: куда это он запропастился…

Мунетта лизала ему пальцы теплым шершавым языком. За ней потянулись другие в надежде получить свою порцию соли. И вот уже он стоял в облаке шерсти, которое поднималось выше колен. Легкий снежок припорошил шкуры. Мошки, травинки, мерзлые колючки запутались в овчине. Исай весело вдыхал кислый, едкий запах стада. Сосал свою мать ягненок, а та даже не обращала на него внимания. Потом он выпустил сосок, и струйка молока потекла у него по губе. Самый младший, с перепуганной мордочкой и поникшими ушами, стоял в стороне на разъезжающихся тонких ножках.

— А тебя я возьму на руки, — сказал Исай. — Самому тебе не дойти.

Он протиснулся к ягненку.

— Иди, иди сюда!

Ягненок сделал три скачка в сторону, отбежал подальше, затряс головой. Исай встал на колено, протянул к нему широкую ладонь.

— Иди, дурашка! Я тебе ничего худого не сделаю.

Тот недоверчиво ждал. Тогда Исай отвернулся. Ягненок тут же подошел к нему и боязливо понюхал его ботинки. Исай проворным движением схватил маленькое тельце.

Упругий теплый комок бился в его руках, брыкаясь и извиваясь, блеял так, что сердце кровью обливалось. Исай смеялся и гладил его по шелковому животу, слабой, дрожащей грудке, из которой рвался испуганный голос.

Потом он снял с плеча сумку, открыл ее и положил туда ягненка. Запертый в сумке, он громко протестовал, бил копытцем. От стада отделилась одна овца.

— Так это твой? — спросил Исай. — Ну, не бойся. Вот он где…

И Исай для успокоения поднес к ней детеныша. Она жевала траву. Изо рта у нее чуть заметно шел пар. Далекое красное солнце светило в подернутом дымкой небе. После недавних снегопадов горы поменяли прежний облик. Белые покровы клочьями свисали с каменистых склонов. Обломки скал, оставшиеся после схода лавин, присыпало толстым слоем снежной муки. Легкий серебристый иней запушил кое-где лиственницы. Но это было ниже, в тех местах, где жили люди и где с приходом первого снега еще не видно было больших перемен. Исай повесил сумку на плечо и сказал:

— Ну, пошли!

Воздух был морозный и чистый. Горы, стоя полукругом, провожали уходящее стадо. Исай шел впереди. За ним, покачивая шерстяными спинами и горбоносыми мордами, не отставая ни на шаг, плотной стеной двигались овцы. Среди них был и баран. Он положил голову на спину одной из овец и плыл по течению, задумчивый и безучастный ко всему. По временам Исай оборачивался и оглядывал свою свиту. На фоне попадающихся снежных пятен овечьи шкуры вдруг принимали грязноватый оттенок. Овцы блеяли, срывая на бегу хрустящие стебли. После них на белом снегу оставалась грязная полоса с редкими кустиками дрожащей на ветру травы.

Исай перепрыгнул через бурливый горный ручей. Овцы прыгнули вслед за ним. Спиной он чувствовал теплое тело ягненка. Ягненок не двигался. Он успокоился. Исай снова пожалел о том, что с ним нет брата.

Сегодня — большой день, но Марселен этого не понимает. Ушел в город. Зачем? Кто его знает? Может быть, ищет подходящую работу? Не очень-то им легко найти место в этих краях. Не из-за Исая, конечно, он — парень крепкий, сговорчивый, работает за двоих. А все из-за Марселена, тот отлынивает от работы, скандалит, брюзжит, требует сверх положенного. Известное дело: у него плохой характер. На прошлой неделе хозяин лесопильни его рассчитал. Исай мог бы остаться.

Но без брата и работа, и деньги — все не в радость. Жизнь для него имела смысл, только если рядом был Марселен. Когда они приходили наниматься, то так и говорили:

«Мы вместе».

— Ничего, он малый не промах. Он найдет нам работу. На карьере или у торговца лесом. Верно, уже что-то придумал. Что ж я-то его не расспросил? Он бы все рассказал. Да нет, он мне никогда ничего не рассказывает.

Когда Исай оставался один со своим стадом, ему казалось, что он может здраво судить обо всем. Но стоило только Марселену заговорить с ним, громко и торопливо, как мысли разбегались, слова путались в голове.

Ничего не понимая, он твердил: «Да, да».

А ведь до несчастного случая все было иначе. Он знал, что кое-кто в деревне принимает его теперь за дурачка. Он нахмурился. В его сознании медленно проплывало:

«Овцы… дом… Марселен… Марселена уволили с лесопильни… Марселен беспокоится, скандалит, кричит…» Из-за большой разницы в возрасте — ему было уже пятьдесят два, а Марселену — только тридцать — Исай испытывал по отношению к брату робкое восхищение и сдержанную нежность, которые ничто не могло поколебать. Их отец, старик с пышными бакенбардами, по прозвищу Водань Здоровяк, был проводником и погиб в горах, разбившись на скалах вместе с клиентом незадолго до рождения Марселена. Когда у матери начались первые схватки, дорогу в деревню уже отрезал снегопад. Деревенскую повитуху вызвали в другой дом. Только что вернувшийся из армии Исай сам принял роды. Он вытянул брата из материнского чрева, обмыл, обтер, завернул в одеяло. Потом вымыл испачканное кровью, распухшее от крика тело матери. К приходу повитухи комната была прибрана, мать с ребенком лежала рядом, керосиновая лампа ровно горела. После рождения сына вдова старика Воданя не вылезала из болезней, а через два года, высохшая, истаявшая, умерла в бреду.

Исай стал проводником, как отец. Сам, без посторонней помощи, он вырастил брата.

Марселен ходил в школу, но не имел ни тяги к учебе, ни прилежания. Нравоучения, и угрозы не помогали, он учился, чему хотел, прогуливал Закон Божий, сбегал с воскресной службы и гонял по лесам вместе с озорными, вороватыми мальчишками, охочими до всяких проделок. Вот и вышел из него деревенский баламут из тех, что встречаются в горах: не сеют, не молятся, живут — небо коптят — так, ни то, ни се, ни рабочий, ни крестьянин, то лесоруб, то контрабандист, а чаще — браконьер. Чтобы приучить брата к честности и дисциплине, Исай стал брать его носильщиком на восхождения. Эти походы немного смирили необузданный нрав Марселена. Но после несчастного случая их жизнь перевернулась.

Ягненок заблеял. Его мать обогнала стадо и подошла проведать детеныша. Она вытягивала шею, виляла хвостом, в ее глазах сквозили покорность и ум. Исай остановился, открыл сумку и взял ягненка на руки.

— Ну вот, теперь он под твоим присмотром…

Овца наклонила голову в знак благодарности и затерялась в движущемся потоке шерсти.

Они вошли в лесную чащу, ноги утопали в мокрой, усеянной рыжими иголками земле.

Кое-где из белых бугорков торчали черные пни. Тропинка круто спускалась вниз среди строгих стволов лиственниц. На самых верхушках деревьев лежал снег. Небо постепенно заволокло тучами.

Ягненок у Исая на руках походил на озябшего ребенка.

— Вечером вернется Марселен. Он увидит стадо в хлеву и похвалит меня: «Ай, да Исай!

Ай, да молодец!»

Наморщив лоб, Исай пытался вообразить, что скажет брат. Но мысли снова затуманились. Он повторял полушепотом: «Ай, да Исай!.. Ай, да Исай!» — И широкая улыбка расплывалась на его губах.

Глава 2

Солнце уже садилось за горы, когда Исай добрался до первых деревенских полей, обнесенных невысокой оградой из белого камня. За полями начиналась деревня, она стояла на склоне горы; дома ушли глубоко в землю, как будто боялись сползти со склона вниз. Выложенные черепицей крыши козырьками прикрывали маленькие темные окошки. Из высоких островерхих труб медленно шел дым. Вечерело. Это было последнее место на пути в горы, где люди отважились поставить свои жилища и стали сеять хлеб. Но на непокорной, каменистой земле плохо росла даже рожь. Старики умирали, так ничего и не скопив за всю жизнь; молодежь уезжала из этого оскудевшего угла, который на шесть месяцев в году отрезало от всего мира снегопадами. Деревня, некогда богатая и многолюдная, теперь насчитывала не более восемнадцати дворов. Выше нее стояли только затерянные в горах приюты для приезжающих летом альпинистов.

Чем ближе подходил Исай к жилью, тем громче блеяли овцы, с радостью узнавая места зимовки. Поднятый ими шум веселил душу: Исаю хотелось, чтобы все вышли посмотреть на его скотину. Дорога сужалась, зажатая между двумя рядами домов. Старик Руби, ночной сторож с электростанции, стоял с топориком у себя на пороге и колол щепу. Завидев Исая, он тряхнул головой с мясистым серым лицом и торчащими из ушей пучками волос.

— Ну что, все на месте? — спросил он.

— Да, — ответил Исай, — и еще три ягненка в придачу…

Он кивнул на барашка, которого нес в руках. Руби взмахнул топором и стукнул по полену. Барашек вздрогнул и зажмурился.

— Вот Марселен обрадуется, — сказал Исай.

— Ясное дело — обрадуется, — откликнулся Руби. — А когда он возвращается?

— Сегодня вечером.

— Мог бы дождаться тебя со скотиной, а потом и ехать в город!

— Он по важному делу.

— Работу ищет?

— Конечно, работу.

Исай боялся признаться, что брат не посвящает его в свои дела. Стадо топталось на месте.

— Оставишь мне барана? — спросил Руби. — Он побудет немного у меня, а потом я отведу его к Белакки. Сейчас моя очередь…

— У тебя есть веревка, привязать его?

— Есть. Веди его сюда.

Руби вытащил из кармана моток веревки, завязал узлом и накинул петлю на шею барана. Исай пошел дальше. Баран заблеял и потянулся вслед убегающим овцам, а они, неблагодарные, даже не обернулись к нему и засеменили, переваливаясь с боку на бок.

— Быстрей, быстрей, милые вы мои! — подгонял Исай. — Да, забудьте вы о своем рогоносце. Ему теперь будет лучше у Руби.

Потом его окрикнула Мари Лавалу. Они с ней дружили с детства.

— А вот и Исай! Со всем своим семейством!..

Лицо ее было испещрено симпатичными морщинками, спина сгорблена, а руки с набухшими венами безжизненно висели вдоль тела.

Исай остановился рядом, чтобы дать ей полюбоваться стадом.

— Чем меньше за ними ходишь, тем они здоровее, — сказала она.

— Так оно и есть! — засмеялся Исай.

Ему казалось, что вся деревня завидует его овцам, таким тучным да смирным.

— Принесешь мне шерсть, я спряду ее, — предложила Мари Лавалу. — А пряжу поделим пополам. Как в прошлом году.

— Ладно. Как в прошлом году.

— И не забудь, ты обещал починить мне сеновал. Скоро выпадет снег, а в нем дыра на дыре. Придешь завтра?

— Честное слово, приду! Ну, бывай, Мари!

Детская улыбка, точно воспоминание о прошлом, скользнула по ее поблекшему лицу.

Исай тронул край своей круглой, как гриб, шапки. Овцы подталкивали его, тыкая сзади мордами. В нескольких шагах от дома Мари, у кафе Жозефа, дорогу ему перегородила группа людей: сам папаша Жозеф, мэр Белакки, жандарм Колоз и местный браконьер Бардю. Все взгляды были обращены в сторону гор. Услышав топот копыт, они повернулись к Исаю.

— Посмотрите, кто идет! — закричал Колоз.

— Что, привел свое стадо? Ни одной овцы не украли?

— Кто же станет у меня красть? Я же не ворую ни у кого.

— Ну, ты у нас особая статья!

Послышался смех. Исай смутился. Он не мог понять, хвалили они его или смеялись над ним. Так он и стоял, переминаясь с ноги на ногу, безвольно опустив руки, склонив голову. Потом пробормотал:

— Они у меня молодцы. Три часа шли без передышки и ни одна не хромает.

Но ему никто не ответил. На него больше не обращали внимания. Все снова повернулись в сторону гор.

— А куда вы смотрите? Что случилось?

— По радио, в кафе Жозефа, сказали, что прошлой ночью в горах упал самолет, — ответил Колоз. — Вот, смотрим, где он. Но что-то не видно. Наверное, он с другой стороны.

— Самолет? — переспросил Исай. — Откуда?

Колоз приосанился. Усы встали ежиком.

Взгляд сделался неподвижным, и он сказал с важным видом:

— Самолет следовал из Индии.

Исай сощурился и тоже посмотрел на горы.

— Ты только подумай! — воскликнул Жозеф. — Лететь из самой Индии и разбиться в наших горах! Вот ведь как бывает!

Овцы блеяли, Исай смотрел во все глаза на заснеженный, сверкающий склон.

— Совсем ничего не видно.

— Да, несчастье! — вздохнул Бардю. — Недаром я не люблю эти самолеты. То ли дело пара хороших ботинок! Тише едешь — да дальше будешь! А какая завтра погода, Исай?

Исаю было приятно, что Бардю справляется у него о погоде. Для стариков он еще кое-что значит. Они еще помнят его.

— Ветер переменится. Ночью будет небольшой снегопад.

— А где Марселен? Ты не взял его с собой?

— Нет. Он в городе. Он… он ищет работу.

— Вот небось умаялся, бедняга!

Снова раздался взрыв смеха. Исай смеялся вместе со всеми, сам не зная почему.

— Ладно, пойду! — сказал он наконец. — Овцы совсем истомились. Всем привет!

Он махнул рукой, щелкнул языком и пошел своей дорогой, а овцы потянулись следом. Его дом стоял на отшибе, в километре от деревни, на хуторе Старых Холостяков.

Хутор — четыре развалюхи — пустовал, кроме них с братом там никто не жил. Три других дома пришли в упадок без женских рук.

Так уж получилось. Не игрались свадьбы.

Не рождались дети. Мужчины разъехались кто куда или состарились бобылями и умерли, оставив после себя холодную конуру.

Сквозь провалившиеся крыши, раскрытые окна и двери ветер гнал набухший от дождя мусор. Пожухлая трава пробивалась из-под рассохшихся порогов. Рядом с этими старыми развалинами дом Исая Воданя выглядел вполне крепким и уютным. Первый этаж был сложен из неотесанных камней, скрепленных известковым раствором, сверху к нему пристроена кладовая из лиственничных бревен. Поверх широкой покатой ладной крыши лежал шифер, прикрывающий плохо подогнанные доски. В небо поднималась большая, обшитая дранкой, труба. Справа от двери, под навесом, крепостным валом из светлой пахучей древесины лежала аккуратная поленница. Амбар — квадратный сарай из потемневшего от времени бруса — во избежание пожаров был выстроен подальше от дома и поднят над землей на четырех сваях от набегов крыс и лесных мышей. Внутри амбара хранились запасы сушеного мяса, овса, ржи, старая одежда умерших, новая одежда живых и целая куча незаменимого старья.

Над домом, со стороны гор, возвышалась дамба из крупных валунов, закрывающая жилье от лавин. Беда всегда приходила с этой стороны. По привычке, прежде чем войти в дом, Исай взглянул на подпирающие небо гранитные пики. Красный слепящий солнечный луч скользнул по низине и отступил к вершинам гор. Над снежным куполом плыла большая огненная туча. А внизу, в расщелины между камнями, спустились сумерки. Блестящие нити водопадов обернулись седыми прядями. Серебристые лезвия ледника теряли отточенность и яркость и превращались в ровное тусклое месиво. Леса у его подножия наполнялись ночной тьмой, расплывались очертания альпийских лугов, заросшие травой валуны напоминали круглые понурые лбы. Исай покачал головой:

«Да, плохи дела в горах… погода портится…»

Он открыл дверь. Овцы, толкаясь, побежали в хлев. Он заранее приготовил им подстилку из еловых веток и сухих березовых листьев, до краев наполнил сеном ясли, поменял на заре перед уходом воду. Теплая душистая полутьма приняла дрожащих от усталости странниц. Две козы, стоявшие в глубине, срывающимися голосами заспорили с этой ордой, вторгшейся в их владения после шести месяцев отсутствия. Ягнята, родившиеся в горах и не знавшие обычаев оседлой жизни, натыкались на стены, блеяли от страха и жались к бокам матерей.

— Да, угомонитесь вы! — смеясь, прикрикнул на них Исай. — Всем места хватит!

Раньше всего надо было подоить коз. Вымя у них отяжелело. Он подставил деревянное ведро и потянул за сосцы. Из-под грубых пальцев потекло белое пенистое молоко.

Потом он толкнул дверцу с большими щелями, отделявшую хлев от кухни, и поставил полное ведро на стол. Свет проникал в большую комнату через маленькое квадратное окошко с деревянным переплетом и расширяющийся книзу дымоход, выходивший прямо на крышу и наполовину прикрытый заслонкой. Изнутри дымоход почернел от сажи. Внизу под ним располагался камин: он состоял из чугунной плиты, положенной на каменное полое основание. Над камином, на самодельной вешалке из корявого сука с растопыренными ветками, сушилось белье.

Между потолочными балками пробивались пучки соломы. Из погреба тянуло грибами и кислым молоком. Исай выпил стакан молока, развел огонь и поставил на плиту кастрюлю с недоеденным супом. Ветром дым относило обратно в комнату. Исай закашлялся и, ворча, потянул стержень, поворачивающий заслонку. Поднялась черная пыль и мелким дождем посыпалась на камин. Мало-помалу тяга становилась лучше, воздух очистился, стало легче дышать. Тогда Исай сел за стол и начал есть. Он глотал горячий суп и ни о чем не думал. Его взгляд скользил по остановившемуся маятнику в высоком резном корпусе, колченогому буфету, заставленному выщербленной посудой, настенному календарю почтового ведомства, висевшему между двумя ледорубами и по стоявшей у двери этажерке с семейными дневниками, старыми газетами, чернильницей и словарем Марселена. Тьма стирала контуры предметов, так успокаивающих его. Когда комната окончательно погрузилась в темноту, Исай встал и зажег керосиновую лампу. В деревне уже провели электричество, но муниципалитет не захотел протянуть линию до хутора, где было всего два жителя. Маленькое пламя коптило под стеклянным колпаком. Из-под двери несло холодом. Ветер со свистом разбивался об угол дома. В задумчивости Исай доел кусок сыра, поковырял кончиком ножа в зубах, подхватил за дужки ведро с молоком и спустил его в погреб. Завтра он перельет молоко в медный котел, потом сварит сыр. На ближайшие дни накопилось много работы; надо будет распилить дрова, нарезать дранки, заколоть и засолить овцу, сплести корзину… Когда он поднялся из погреба, лампа уже догорала, опавший фитиль впитывал последние капли керосина. «Что же делать теперь?» — подумал Исай. Лечь или все-таки дождаться брата? Марселен не сказал, когда придет. Он только кинул: «До вечера!» Наверное, друзья позвали его ужинать, и он доберется до дома поздно ночью.

Из города пешком — два часа. Да и путь нелегкий. Вдруг он вернется ни с чем? Тогда к нему не подходи! Лучше подождать, когда его гнев уляжется. И все-таки Исай не мог пропустить прихода брата. Ему не терпелось показать овец и расспросить о делах. Если он будет не в духе, то просто мне не ответит.

Ну а если у него хорошие новости — он обрадуется, что я не сплю и жду рассказа. Поел он там или нет, я налью ему тарелку супа. И стаканчик белого вина. В честь возвращения. А перед сном мы пойдем проведать скотину…

Предвкушая встречу с братом, Исай обдумывал, как провести вечер. Чтобы скрасить ожидание, он взял с этажерки дневник, перо и чернильницу. Из поколения в поколение в их семье сохранялся обычай заносить в дневник все самые примечательные события их жизни. Сидя за столом, Исай перелистывал тетрадку с трехцветными картинками на евангельские сюжеты. Потом остановившись на нужной дате, вывел крупными печатными буквами: «Вернулось стадо. Упал самолет». Подумав, он подчеркнул обе фразы черной чертой. Перо скрипнуло и царапнуло по бумаге. Исай, прищурившись, обозревал свою работу. Блестящие чернила медленно подсыхали. Он перевернул страницу. Он возвращался к началу года в поисках воспоминаний. Это занятие было очень приятно: оно давало ему ощущение того, что самые грустные, веселые или значительные минуты его жизни не потеряны навсегда. «29 октября. Спуск леса с гор», — читал он. И перед глазами проносились ровные, обтесанные, липкие от смолы стволы лиственниц: они с головокружительной быстротой скатывались вниз по горному коридору, подпрыгивали, трещали, натыкаясь на камни, и летели дальше в облаке красной пыли. Или еще: «17 марта. Сход лавины. Последняя волна остановилась на повороте. На все Божья воля». И сразу вспоминалась та весенняя ночь, шум камнепада, тяжелый запах серы, проникавший повсюду. Потом умерла коза: у нее воспалилось вымя, молоко стало желтым от гноя, а потом господин кюре повел паломников к новой часовне, а еще была история с тетеревом, его подстрелил из ружья Марселен.

Исай удивился такому количеству памятных дней в своей жизни. В животе разливалось приятное тепло. Он послюнявил палец и стал листать тетрадь дальше. События следовали друг за другом в обратном порядке.

«15 марта… 3 февраля…» Наконец он дошел до начала года: «1 января Марселен похвалил меня за тушеное мясо в горшочках».

Исай улыбнулся от удовольствия, встал и поставил дневник на полку. На мгновение ему захотелось просмотреть дневники прошлых лет. Его пальцы поглаживали запылившиеся страницы в потрепанных переплетах.

Но он знал, что не должен этого делать, чтобы не потерять на всю ночь покой. В них притаилось зло. Почему Марселен не едет?

Когда брат бывал дома, его посещали только привычные безобидные мысли. Но когда он оставался один, сознание помимо воли возвращалось во времена несчастья. Пронзительно выл ветер, скрипели балки на крыше.

В воздухе чувствовалось недоброе. Чужое присутствие, чья-то чужая воля. Исай протянул руку. Нет, не за дневником. Он не смел его взять. Только вытащил из-за книг пожелтевший, старый снимок. На снимке группа проводников и он среди них. Они сидят на длинной низкой скамье. У них улыбающиеся грубые лица. У ног — рюкзаки и веревки и надпись: 1938 год. Исай мог назвать всех по именам: Николя Сервоз, Поль Бландо, малыш Вернье… Потом остановился. Заныло сердце.

— Ну, вот… Не надо было ворошить старое.

К чему все это?

Он убрал фотографию на место. Но мысли все время возвращались к ней. Неужели он был когда-то тем человеком, чей счастливый и решительный взгляд подхватил на лету фотограф. Один из самых надежных проводников в округе. Шесть первых восхождений на счету. В книжке инструктора — одни благодарности от клиентов — людей достойных и уважаемых. Когда он шел по деревне, направляясь в город, в контору компании, все уважительно здоровались с ним. Молодежь прислушивалась к его советам. Старики добивались его расположения. Марселен служил при нем носильщиком, никогда не повышал голоса и не перечил ему. И вдруг все рассыпалось, как будто нити, привязывающие душу к телу внезапно, разом, порвались.

Ему не нужно было открывать дневник того злосчастного года, чтобы представить страницу, отмеченную черным крестом. В тот вечер он не написал ни слова. Ему едва хватило духу, чтобы вывести траурный знак: в этот день разбился его клиент, рухнула скала, на которой крепилась веревочная люлька. С губ сорвались слова, которые он повторял много раз: «Я не виноват. Все это говорят. Скала считалась надежной опорой».

А две недели спустя снежной лавиной накрыло его группу из трех человек, вместе с ними шел носильщиком Марселен. Исай, осыпанный ледяной пылью, кричал им, чтобы они прижались к стене. Но было поздно.

Сверху с ленивым вздохом падала в пустоту, закрывая небо, сверкающая громада. Снежный поток смел всю связку и потащил вниз по склону на ледник, где она остановилась, погребенная под снегом у первых трещин.

Марселен и Исай без труда выбрались из-под завала и бросились откапывать заключенных под снежной толщей людей. Один из них лежал почти на поверхности и был цел и невредим. Двоих раздавило четырехметровым слоем плотного снега. Исай вспомнил, какая ярость охватила его при виде этих безжизненных тел: они вливали ром в судорожно сведенные рты, делали искусственное дыхание, хлестали по холодным обмякшим щекам. Оставшийся в живых — молодой англичанин с кукольным личиком — нервно смеялся и неестественно двигал руками, словно марионетка, которую дергают за нити. Исаю и сейчас казалось, что он слышит за дверью этот смех, слившийся с завыванием ветра.

— Замолчите! — крикнул он, как тогда.

На лбу проступили капли пота. «Ну вот, опять началось. Скорей бы вернулся Марселен. Он больше не должен бросать меня одного!»

Исай посмотрел на часы. «Девять. Он еще в гостинице „Миди“ у Пьерет, у этой дылды, которая смеется во весь рот и смотрит тебе прямо в глаза. Она замужем, но ведет себя, как беспутная девка. А муж все ей спускает, лишь бы удержать клиента. Марселен совсем теряет с ней голову. Они пьют, потом он с ней спит. А когда он уходит, она пьет и спит с другими. И всякий это знает. Но Марселену наплевать. Ему на все наплевать.

Он не боится ни Бога ни черта. Чужая жена, чужое добро — все ему нипочем. Берет, что плохо лежит, не заботясь ни о муже, ни о полиции. Он — браконьер. Был им и будет.

В этом он весь. Марселен — неплохой человек. Просто в нем не проснулась совесть. Если бы я сумел сделать его счастливым, он вырос бы другим. Я его брат, но я не могу дать ему счастье…» Скрипнула створка двери, как будто кто-то надавил на нее. «Кто там?» — вздрогнув, пробормотал Исай и пошел открывать.

Яростный ветер ударил в лицо. Все смешалось. У самого порога разверзлась черная бездна. Шквал, слетевший с невидимых вершин, несся прямо на их хибарку. Ураганный вой, переходивший то в визг, то в рев, отзывался эхом в горах. Прижавшись спиной к стене, Исай прислушивался и напряженно вглядывался в темноту. С крыши соскользнула плитка и упала на землю в двух шагах от него. Раньше он не боялся бури. Он жил в полном согласии с тучами и скалами, со снегом и ледопадом. Между ним и горным краем существовали доверие и любовь. Но однажды горы лишили его своей защиты. Он надоел им — вечно шагающий по склонам с рюкзаком и ледорубом. Ветер замолчал, переводя дух. Наступило тягостное затишье.

Сумерки сгустились, ночь застыла в оцепенении. Потом снова послышалось заунывное пение бури, только теперь оно звучало приглушенно. Исай почувствовал в воздухе мягкость и свежесть, предвещавшие снег.

Столько смертей, одна за другой! Он лез на рожон, как зазнавшийся забияка, который не хочет признать свое поражение. И в третий раз судьба отвернулась от него. Он крикнул что было сил: «Марселен! Э-гей! Марселен!»

Никто не отозвался. Никого не было в темной ночи. Исай вернулся в дом. В третий раз. Столько лет с тех пор прошло, столько лет!.. Когда точно это было? Он не мог вспомнить. Еще один черный крест на странице дневника и имя рядом с ним. Как звали этого человека? «Годен?.. Годо?.. Надо посмотреть…» Чтобы не поддаться соблазну, он сел спиной к полке с книгами. «Сейчас придет Марселен, и я забуду обо всем». Кажется, у дороги послышался голос. Но нет, это ветер вздохнул в последний раз. В тот день в горах стояла тихая погода. Он вжимался боком в трещину в скале. По левую руку была пропасть, по правую — стена, нагретая ласковым желтым солнцем. Внизу, под ним, — тот человек, он тихо сидел в укромной нише.

Исай легко взбирался по скале, нащупывая углубления в камне. Пятью метрами выше был расположен выступ, где он мог передохнуть, проверить страховку и дождаться клиента, осторожно направляя его движения.

Солнце растопило снег на гребне горы и освободило прихваченные морозом льдинки.

Ухо уловило шелест шелковой материи.

Прозрачное, тонкое, как у ножа, лезвие просвистело у самого лица. Потом еще и еще.

Исай инстинктивно спрятал голову в черную влажную расщелину. Льдинка оцарапала ему висок. Боли не было. Потом ледяной дождь прекратился. «Что там за шум?» В хлеву заблеяла овца. Метель не давала ему покоя. Он хотел встать и сходить к скотине, но не смог двинуться с места. Он был далеко. Ботинки царапали камень. Он поднимался все выше. Колени дрожали, руки ослабли.

По щеке текла кровь. Глаза застилало пеленой. И все из-за ничтожной ранки. Вот ведь нелепость! Нет! Не может быть! Скала дрогнула, зашаталась и оттолкнула его от себя.

Ногти соскользнули, цепляясь о гранитную скалу. И вот уже он один, в воздухе, летел, как птица, как камень. Его спутник, открыв от удивления рот, потянулся к нему. В следующую минуту они оба кубарем неслись в пропасть, запутавшись в веревках. Исай выкинул вперед руки, но не смог ухватиться за скалу. Звенело в ушах. Сердце остановилось.

В просвете между ног появился наводящий ужас контур ледника, лежавшего, как сброшенная змеиная кожа, в четырехстах метрах под ним. Сейчас они разобьются насмерть.

Но нет. Гора выпятила живот, подставила белый фартук, и они заскользили по снежному коридору. Темно. Лампа погасла. Исай встал, ощупью подошел к буфету, взял с полки огарок свечи, вставил его в горлышко пустой бутылки. Потом чиркнул спичкой о каблук и поднес ее к фитилю. Пламя клонилось от сквозняка, по стене метались тени.

Исай возвратился к столу, поставил перед собой свечку, сел, опершись локтями о колени, обхватив голову руками. Его охватило тихое отчаяние. Отряд спасателей нашел их на следующее утро. Они упали на снег. Это смягчило удар. Его клиента доставили в больницу с переломом позвоночника, и он умер, не приходя в сознание. У Исая был перелом черепа и множество внутренних повреждений. Он перенес три операции. Шесть месяцев пролежал в больнице. К себе на хутор он вернулся уже совсем другим человеком, разбитым и ослабевшим. Потом началась война. Марселен попал в плен. Исай был освобожден от службы. «Воспользуйся случаем. Берись за дело. Сейчас как раз не хватает проводников», — говорил ему Жозеф.

Но Исай не послушал его. Он знал, что горы отвернулись от него и, покорившись злой судьбе, не поднимался выше человеческого жилья и пастбищ. По правде сказать, он не очень страдал от этой потери. Его больше не тянуло в горы. Марселен, вернувшись из плена, одобрил решение брата. «Да Марселен никогда и не любил гор. Со мной ходил носильщиком по принуждению и облегченно вздохнул, когда понял, что я больше ни на что не гожусь…» Буря притихла, призадумалась. Было слышно, как потрескивает ровное пламя свечи. Ему вдруг захотелось, чтобы Марселен сейчас же толкнул дверь, переступил через порог и сказал: «Ну, как тут дела?»

Раньше Исай один заправлял всем в доме.

Теперь же он больше нуждался в Марселене, чем сам был нужен ему. Что ж, так и должно быть. «Господи, сделай так, чтобы он вернулся. Пусть даже придет мрачнее тучи, поссорившись с Пьерет и не найдя работы». В амбаре скреблись крысы. Исай посмотрел на балку в середине потолка. На ней была вырезана надпись: «С Божьей помощью Як Водань построил этот дом в 1853 году».

— Слава тебе, Господи! — громко сказал Исай.

Сердце наполнилось нежностью. К глазам подступили слезы. Раньше, до несчастного случая, с ним такого никогда не бывало.

Эта слабость, как и многие другие, появилась у него после того, как он попал в руки к врачам. За темным стеклом окна закружили редкие крупные снежинки. Часы показывали пять минут одиннадцатого.

Исай сгорбился, голова склонилась на грудь. «Он придет, конечно, придет… Надо только запастись терпением…» Вся накопившаяся за день усталость собралась в затылке. Глаза слипались. Он задремал, поникнув головой. Проснулся он от внезапно подувшего холодного ветра. Дверь была открыта. На черном фоне, испещренный белыми хлопьями, стоял Марселен. Он топал ногами, сбивая налипший снег с огромных ботинок, весь покрытый инеем, с блестящим, застывшим от мороза лицом. Потом ногой захлопнул дверь, бросил в угол берет и вразвалку подошел к столу. Коренастый, с низким лбом и тонкими губами, он прерывисто дышал и потирал от холода руки.

Исай встал на одеревеневших ногах и тихо сказал:

— Ну, наконец-то! — И только после этого он осознал то, что произошло, и повторил уже громче:

— Наконец-то!

От радости перехватило дыхание, стало легко на душе. Он схватил Марселена за руку, потащил его к скамье, усадил силой и посмотрел ему прямо в глаза, как после долгой разлуки.

— Ты ел?

— Да, — сказал Марселен.

— Я все-таки согрею тебе супу.

Марселен не ответил. Все ли у него в порядке? Доволен ли? Поди узнай! На бровях у Марселена таяли замерзшие сосульки.

Пламя свечи играло в его черненьких, глядящих исподлобья глазках. Маленький рот двигался, перекатывая из стороны в сторону слюну. Вид у него был задумчивый и усталый. Исай развел под кастрюлей огонь. Ему не терпелось рассказать о скотине, но он все медлил. С каждым ударом сердца ему все труднее было сдерживать слова, готовые сорваться с языка. Он налил суп в тарелку и наконец сказал:

— Знаешь, я привел стадо. Все целы, и с ними три ягненка в придачу. Они в хлеву. Можешь посмотреть.

— Потом, — ответил Марселен.

Он взял тарелку из рук брата, ссутулился и стал есть, с шумом втягивая полные ложки супа. Исай не мог нарадоваться, глядя на такой аппетит.

— В деревне, — начал он, — старик Руби, Мари Лавалу, Белакки, Бардю, Колоз…

— Что? — переспросил Марселен.

Исай замолчал. Он забыл все, что хотел сказать. Но замешательство продолжалось недолго. Вскоре мысли пришли в порядок.

— Они все хотят иметь таких же овец, как у нас, — радостно воскликнул он, — они сами мне сказали. Потом мы говорили о самолете, который упал в горах.

— В городе тоже о нем говорят, — ответил Марселен. — В гостиницу журналистов полно понаехало, за новостями. Похоже, все там погибли.

— Ну, откуда им знать?

— Один пилот летал на разведку. Обломки самолета лежат у самой вершины. Нет никаких признаков жизни. Это был рейс из Калькутты. Можешь себе представить?

— Да, — проговорил Исай. — Путь неблизкий. Калькутта… Калькутта…

Он с уважением произносил непривычное слово, неловко шевеля губами, округлив глаза.

— Среди проводников не утихают споры.

Поговаривают об отправке группы спасателей.

— Это зачем? Ведь никого не осталось в живых.

— Чтобы забрать почту.

— Почту? Какую почту?

— Письма.

— А-а! Письма, — протянул Исай.

Он не совсем понял, в чем там дело с письмами, но не хотел этого показать.

— Опять в горах погибшие.

— Их было человек тридцать, — сказал Марселен. — Ну да ладно! Не будем об этом. Своя рубашка ближе к телу. — Он щелкнул языком.

У него были влажные губы. Лицо разгорелось от тепла. Длинной худой рукой он водил по столу. «Он мне как сын», — подумал Исай.

Сердце екнуло в груди.

— Хочешь еще супу? — спросил он.

— Нет.

— А молока?

— Давай.

Наливая молоко в чашку, Исай пытался вспомнить, какое поручение он дал брату утром.

— Ты попросил у Ривьера паяльную лампу? — спросил он наконец.

— Нет, не успел, — ответил Марселен.

— А с кем ты виделся?

— Да с разными людьми.

Исай ждал, когда Марселен расскажет ему о приятелях, о всех тех, кто снят на фотографии: о Николя Сервозе, Бландо, малыше Вернье. Конечно, он встречался с ними. Невозможно быть в городе и не увидеть их — в кафе, в конторе компании, на улице.

— Ты был в конторе?

— Нет.

— Ты видел друзей?

— Каких друзей? — проговорил Марселен сухим голосом.

Исай опустил голову. У него было такое чувство, будто он ступил на опасную тропу Надо скорей поворачивать назад. Но Марселен закурил сигарету, и Исай облегченно вздохнул. Это был хороший знак.

— Нет, — сказал Марселен с расстановкой. — Я не видел никого из компании.

Он сощурил правый глаз от поднимающегося вдоль щеки дыма.

— Да я и не собирался с ними встречаться.

Я не за тем туда ходил.

— А зачем ты туда ходил?

— Да было дело…

Увидев, что брат улыбается, что он спокоен, сыт, смотрит плутоватым взглядом, Исай совсем осмелел.

— Как у тебя прошел день? — наконец пробормотал он.

— Неплохо, — буркнул Марселен, стряхивая пепел в пустую чашку.

Тогда Исай набрал в грудь воздуха и спросил:

— Наверное, работу нашел?

— А я и не искал работу.

— Как не искал?

Марселен расхохотался.

— Ну что ты надулся, Зай? Разве я говорил тебе, что иду искать работу?

Он назвал его как в детстве — «Зай». Исай открыл рот, захлопал глазами. Сердце забилось от охватившей его нежности. Радость разлилась по всему телу до самых кончиков пальцев. Брат встал и зашагал по комнате.

Маленький, вертлявый, он сновал взад и вперед, так, что невозможно было уследить за ним.

— Лесоповал, лесопильня, что дальше? — говорил Марселен. — Ничего лучше нам и в городе не найти. Но я не собираюсь надрываться за гроши. Что я, быдло какое, чтоб гнить в нищете? Нет, это не для меня. У меня другие планы.

В сознании Исая вспыхнул проблеск надежды, мысли прояснились.

— Ты хочешь… Ты хочешь стать проводником?

Марселен остановился, его взгляд стал жестким и отчужденным.

— Чтобы в один прекрасный день разбиться, как ты? Ты что, рехнулся?

— Да это я так… Я подумал… — смешался Исай.

Он расстроился от того, что разозлил Марселена, и не знал, как загладить свою неловкость.

— Ты прав. Эта работа не для тебя. Будь ты помоложе, тогда бы еще ничего. А так… Экзамен сдавать, испытательный срок проходить. Да и вообще, проводников много, а клиентов не хватает.

— Ну и что же нам теперь делать? Без денег не проживешь. А денег у нас нет. — Марселен оглядел брата с ног до головы, будто смерил взглядом препятствие.

— Да, что же нам делать, ты можешь мне сказать? — жалобно пробормотал Исай.

— Не сегодня.

— Почему?

— Мне надо все как следует обдумать. А там уже видно будет.

— Когда ты мне скажешь?

— Ну, может, завтра, — ответил Марселен, и, чтобы положить конец беседе, он вдруг спросил:

— Ну, а как там у нас овцы? Ты не покажешь мне овец?

Исай мгновенно забыл обо всем. Все опасения рассеялись. Марселен сам захотел взглянуть на скотину.

— Пошли скорей, — сказал Исай.

Он взял оплывший огарок свечи. Огонек двинулся с места. Марселен толкнул дверь в хлев. Из глубины донесся теплый запах сена и шерсти. Бледная масса тихо колыхалась во тьме. Заблеял ягненок, мать спокойно ответила ему. Стоя на пороге перед этой умиротворяющей картиной, Исай завидовал мудрости животных, которые жевали сено и ни о чем не думали. Как бы он хотел быть таким, как эти существа без надежд и воспоминаний, довольствоваться пучком сена и подстилкой.

— Подойдем поближе? — спросил он.

— Нет. И так хорошо, — сказал Марселен. — Закрой дверь.

Они вернулись в комнату.

— Знатные овцы, — вздохнул Исай. — И обходятся почти даром.

— Вот только навара никакого.

— А как же сало, шерсть?

— О чем с тобой говорить. Иди спать.

Исай провел рукой по подбородку. Потер отросшую, шуршащую, как трава, щетину.

— Ну хоть нравятся они тебе? — спросил он с беспокойством.

— Конечно, нравятся.

Они прошли один за другим в холодную комнату, где стояли две высокие деревянные кровати с туго набитыми перинами. Пламя отражалось в овальном стекле. На стене в рамке висело изображение «Христова Сердца». От него расходились красные лучи. Рядом был приколот букет засохших цветов и две открытки, на одной из которых была изображена Святая Тереза, на другой — Эйфелева башня. У кровати Марселена лежала стопка старых газет. Иногда он читал их на ночь. Исай, глядя на склоненного над пачкой газет брата, только удивлялся его терпению. Но на этот раз газеты остались лежать в углу, а Марселен лег и сразу задул свечу.

От окна шел слабый лунный свет. В темноте, недалеко от себя Исай неясно различал уткнувшуюся в подушку голову брата.

Хриплое прерывистое дыхание разрывало тишину. Поскрипывали прогнувшиеся от снега доски. Лежа на спине с открытыми глазами, Исай искал и не мог найти причину той радости, которая не давала ему уснуть. Он уже не помнил о черных крестах на полях дневника, о прошлых неудачах и смертях. «Брат вернулся. Он здесь, рядом со мной. Завтра мы весь день будем вместе». И эта мысль, как добрая весть, не оставляла его до той поры, пока сознание не рассеялось и уставшее тело не провалилось в сон.

Глава 3

Марселен еще спал, а Исай, примостившись возле дома, резал дранку. В левой руке у него был нож, который он крепко прижимал к лиственничному чурбаку, в правой — киянка.

Короткий удар, и лезвие ножа ровно вошло в дерево. Вокруг расстилались серо-белые поля. Ночной снег смешался с землей. Припорошенные, поблекшие после снегопада горы уплывали куда-то вдаль. Раздавался звон колокольцев — это деревенский мальчишка-пастушок с приходом дня выгонял коз на склоны невысоких холмов. Эхо гулко вторило каждому удару молотка. Исай подобрал отскочившую от чурбака дощечку и придирчиво осмотрел ее. Пальцы скользили по дереву. Он думал о простых вещах и был счастлив. Голос Марселена вывел его из задумчивости.

— Исай, ты что, заснул?

Брат стоял у него за спиной, побритый, причесанный, в рубашке с расстегнутым воротником, из-под которого выглядывал зеленый шейный платок.

— Я и не слышал, как ты подошел, — виновато улыбаясь, сказал Исай.

— Ты хоть завтракал?

— Ну а как же. А ты что делаешь?

— Да так, кое-что по хозяйству. Вот, дранку режу, скотину напоил, корм задал, коз подоил, огонь развел, ботинки почистил.

— Молодец, — похвалил Марселен.

Исай удивился так, будто Марселен поцеловал его в щеку. От неожиданности он встал. Похвала брата взволновала его. «Хорошо все-таки нам вдвоем», — растроганно подумал он.

— Я тоже был занят делом.

— Ты работал?

— Нет, я размышлял.

— О чем?

— О своих планах. Вчера я тебе ничего не сказал, не ко времени было. А сегодня я все как следует обдумал. По-моему, тебе понравится.

Исай вертел в руках дощечку.

— Конечно, Марселен.

— Тогда положи дранку.

— Хорошо.

— Пойдем в дом. Там все и обсудим.

Исай вошел вслед за братом в большую комнату, сел на скамью у окна и подался вперед, всем своим видом показывая, что приготовился внимательно слушать.

— Сиди тихо, не отвлекайся. Постарайся понять. Это не сложно.

И он заговорил тихим, вкрадчивым голосом.

— Что ты думаешь о нашей жизни?

— Жизнь как жизнь.

— Одиночество и нищета. Что нас здесь держит? Еще когда ты был проводником, можно было сказать, что горы кормят нас. Но теперь они больше не существуют для тебя. Ну а я никогда их и не любил.

Исай наклонил голову набок, чтобы не пропустить ни слова. По тону, каким брат говорил с ним, он понял, что речь пойдет о серьезном. Нужно быть повнимательнее и не сказать что-нибудь невпопад, не огорчить Марселена.

— Продолжай, — велел он.

— Если будет непонятно — переспроси.

— Хорошо.

— Там, внизу, — говорил Марселен, — люди живут полной жизнью, веселятся, делают деньги. А мы торчим в этом медвежьем углу, увязнув по уши в грязи, с керосиновой лампой и овцами.

— Ты прав, на нашей земле хлеб нелегкий, — пробормотал Исай и тут же понял, что его ответ понравился Марселену.

— Нелегкий! Тебе ли этого не знать! Так вот, с меня достаточно. Не нужно мне больше этой земли с ее нелегким хлебом.

— Что ты хочешь сказать?

— Что я уезжаю.

Слово упало, как камень в колодец. Перед глазами поплыли круги.

— Как уезжаешь? — выдавил он.

Марселен стоял перед ним, заложив руки в карманы, и спокойно улыбался:

— Да так вот и уезжаю. Переберусь в город. Пойду в торговлю. Как младший Огаду. Помнишь сына Огаду? Парень — не умней других. Три года назад открыл привокзальный магазин. Вертится понемногу. Подрабатывает тренером по горным лыжам. Продает спортинвентарь.

— Ты тоже будешь продавать спортинвентарь?

— Да хоть бы и так. Огаду предложил мне войти в долю. Это было бы неплохо. Работа непыльная. Да и деньги верные. Только я должен выплатить свой пай.

— Кому?

— Огаду. Если я хочу рассчитывать на прибыль, я должен вложить в дело свои средства.

— Но у тебя же их нет.

— Нет, но я могу их раздобыть.

Исай не мог поверить, что все происходящее — не сон, что он у себя дома и слышит голос брата. Силы покидали его по мере того, как смысл сказанного доходил до его сознания. Он посмотрел на камин, чтобы хоть взглядом ухватиться за что-то, прочное и незыблемое.

— Ты слушаешь? — спросил Марселен. — Повтори то, что я сказал.

— Ты хочешь уехать, тебе нужны деньги.

— Да, так вот. Теперь я знаю, где их взять.

— Где же?

— А дом?

— Что дом?

— Он же стоит денег.

— Конечно.

— Вчера в городе я ходил к нотариусу, мэтру Петифону. Я ему все объяснил. У него есть покупатель.

— Какой покупатель?

— На дом… Серьезный человек. Денежный мешок. Промышленник с севера. Вот уже шесть лет он в отпуск приезжает в горы.

Ищет старый дом в местном стиле. Хочет построить себе шале. Мэтр Петифон уверен, что наш домишко ему подойдет. Мы продадим его на выгодных условиях, и причитающуюся мне долю я вложу в дело Огаду.

Он так частил, что Исай инстинктивно съежился, как под проливным дождем. Слова лились на него рекой: «Домишко… продадим… войти в долю…» Потом он почувствовал сильный удар в грудь.

— Мы не можем продать дом.

— Почему?

— Мы оба здесь родились, здесь родился отец, дед…

— Вот именно. Их пример как раз и доказывает, что в этой дыре хоть всю жизнь надрывайся, как каторжный, а так ничего и не наживешь. А дом? Ты посмотри, что в нем хорошего?

— Но это же дом, — удивился Исай.

По правде сказать, попроси у него Марселен отрезать себе руку или ногу, то и тогда он не был бы так поражен, как сейчас. Он накрепко прирос к этому дому. Он был ничто без этой развалюхи, но и она была ничем без него. Марселен сделал шаг вперед. Свет от окна лег ему на лицо. В глазах не было злобы.

— Я понимаю, — снова заговорил он. — Мне тоже нелегко оставлять этот дом. Но когда идешь вперед, нужно освободиться от лишнего груза.

— Дом — не балласт, — ответил Исай.

— Нет, балласт, если на нем нельзя заработать.

— Где же я буду жить, когда мы продадим дом?

— В другом доме.

— С тобой?

— Нет, не со мной. Я же сказал, что переберусь в город.

Исай тряхнул головой.

— Как же я без тебя?

Он невольно вспомнил ту ночь, когда Марселен появился на свет. Он представил, как держал в руках беспомощный кричащий комочек, а мать, обнаженная, стонала, лежа на перепачканных простынях.

— Если не хочешь жить один — женись, — сказал Марселен.

Тельце новорожденного еще стояло у него перед глазами, и этот новорожденный говорит с ним внушительным, властным тоном.

— Пятьдесят два — еще не старость. Да и есть тут одна, она не прочь выйти за тебя: Мари Лавалу…

Он сказал это так внезапно, что у Исая перехватило дыхание. Вся кровь прилила к лицу.

— Не трогай Мари Лавалу, — прервал его Исай, но Марселен не унимался.

— Она на пять лет старше тебя. Ну и что? Недурна собой да к тому же здоровая, чистоплотная, работящая. Дом подновить немного — будет лучший в деревне. В одиночку ей трудно вести хозяйство. Ей нужен в доме мужчина. Ты же бегал за ней тридцать лет назад. Сам ведь мне рассказывал…

Да, так оно и было. Когда-то Исай был влюблен в Мари Лавалу. Но он робел перед женщинами и не открылся ей. Она жила одна с родителями. Ждала. Бледнела. А он мешкал. Ее родители умерли почти одновременно. Она переехала в долину: пошла в работницы к кюре. Исай долго молча переживал разлуку. Потом забыл ее. Из-за гор, которые все больше забирали его. Через двадцать девять лет кюре умер. Мари Лавалу вернулась в деревню и поселилась в большом пустом доме.

— При встрече со мной она всегда говорит о тебе, — продолжал Марселен. — Тебе будет хорошо у нее. Она станет ухаживать за тобой. Ты ни в чем не будешь испытывать недостатка. В таком возрасте, да при твоем здоровье она просто находка. А я буду часто навещать тебя.

Исай не мог понять, как пухленькая, цветущая девчушка времен его молодости могла превратиться в угловатое существо с тусклым взглядом и обвисшим подбородком.

Всякий раз, когда он думал о ней, у него возникало чувство, что Господь Бог сыграл с ней злую шутку…

— Нет, Марселен. Поздно мне думать о женитьбе. Если ты уедешь, я останусь один. И умру один. Но ты не можешь хотеть мне смерти.

— Конечно, я не хочу твоей смерти, — раздраженно сказал Марселен.

— Вот и хорошо.

Марселен почесал затылок.

— Ну тогда, если ты ни в какую не хочешь жениться, мы сделаем по-другому… Ты видишь, я все предусмотрел…

— Да, Марселен.

— Когда мы продадим дом, я уеду, а ты перейдешь к Жозефу на то время, пока я не устрою свои дела с Огаду… Тогда ты приедешь ко мне… Поселишься в моем… доме. И мы снова заживем одной семьей… Дружно… Как братья… Ты согласен?

Он явно начал терять терпение. Он наклонился над братом, будто хотел покрыть его своей тенью, подчинить своим мыслям. Исай видел над собой блестящие глаза, диктующие свою волю. Чувствовал его горячее дыхание у себя на лице.

— Чего ты ждешь? Отвечай!

— А как же дом? Выслушай меня. Когда ты поймешь, ты согласишься со мной.

Взгляд Марселена стал жестким, отчужденным.

— Это ты должен понять, а не я. Я слишком добрый. Вожусь с тобой. А какой с тебя прок? Мозги-то все вышибло!

— Зачем ты об этом, — сказал Исай умоляющим тоном.

— А что, не нравится? Терпи. Теперь твой черед. Я тебя терпел многие годы.

— Но я не стеснял тебя. Я всегда во всем был с тобой согласен.

— Да, ты был покорным, как бревно покорно тому, кто спускает его с гор. С тех пор, как я вернулся из плена, я живу с бревном. Мы просыпаемся, едим, работаем, снова спим. Перебрасываемся парой слов за день. По-твоему, это жизнь? Но я все сносил. Из жалости. Именно из жалости. Я думал, ты отплатишь мне добром. Я ошибался. Болван, упрямый болван! Хватило небольшой просьбы, чтобы он уперся… Отвечай, ты дашь мне продать дом? Да или нет?

Дрожь прошла у Исая по затылку. Голова раскалывалась. Он медленно протянул руку, потрогал стену дома. Ему надо было убедиться, что дом на месте, цел, все еще принадлежит ему.

— Нет, — ответил он.

Марселен отступил назад. Губы передернуло нервной ухмылкой.

— Ну так вот! Имей в виду, — сказал он. — Я все узнал у нотариуса. Ты не можешь отказаться от раздела имущества. — При этих словах он вынул из кармана листок бумаги и сунул его Исаю.

— Мэтр Петифон мне записал. Читай:

«Статья восемьсот пятнадцатая Гражданского Кодекса: „Любой гражданин может потребовать раздела имущества, невзирая на запрет и возражения противной стороны“». По-моему, все яснее ясного.

— Не знаю, — сказал Исай.

— Дом принадлежит нам обоим, и закон дает мне право, когда я пожелаю, если пожелаю, продать его и получить свою долю.

— Когда пожелаешь, если пожелаешь?

— Да. А ты выбирай. Или мы договоримся по-доброму, найдем покупателя, назначим хорошую цену и поделим деньги. Или дом пойдет с молотка, по суду.

Он бросил бумагу на стол.

— Прочти. Здесь все написано…

Исай провел рукой по холодной, шероховатой стене. Он гладил дом, как живое существо.

— Никто не может заставить человека уйти из родного дома. Ни судьи, ни нотариусы, ни полиция.

Марселен расхохотался, раскосые глаза сузились, зубы обнажились по самые десны.

— Вот дурья башка! Да кто ты такой! Кто тебя слушать станет. А будешь упрямиться, тебя упрячут, куда подальше. И не в тюрьму. а в сумасшедший дом. Давно пора!

Перед глазами мелькнула огненная вспышка. В голове кружил водоворот мыслей. Все тело содрогнулось от наполнившей его небывалой силы. Исай встал во весь рост. Занес над головой тяжелые кулаки. Изо рта рвались жалкие нелепые звуки.

— Ти… ти… та…

Марселен метнулся к двери, и уже оттуда крикнул:

— Что ты?

В хлеву заблеяли овцы. Исай опустил руки. Воздух отдавал горечью.

— Ты меня разлюбил, Марселен, — сказал он.

Марселен пришел в себя и выпрямился, как после прохода лавины. Он был бледен. Часто моргал глазами. Подбородок у него заострился.

— Как можно тебя любить, — еле слышно проговорил он. — С тобой же невозможно спорить. Ты не способен рассуждать здраво. Подумай еще. Скажи, что ты согласен. И я забуду обо всем.

Наступило молчание. Дом ждал.

— Это правда, что я не могу помешать продаже?

— Если ты мне не веришь, давай пойдем вместе к нотариусу. Он тебе объяснит. Покажет в книге.

— А когда дом будет продан?

— Я еще не знаю. Мэтр Петифон должен позвонить сегодня вечером.

— Кому?

— Тому господину с севера. Он поговорит с ним о нашем доме.

— По телефону?

— Да. А завтра утром даст мне ответ.

— Значит, дом будет продан завтра утром?

— Да нет же, голова твоя садовая! — воскликнул Марселей. — Завтра утром я просто пойду к мэтру Петифону, и он скажет мне, подходит ли клиенту наш дом.

— А если подходит?

— Надо будет дождаться его приезда, договориться обо всем. Раньше Рождества он все равно не приедет.

— А если наш дом ему не подходит?

— Тогда поищем другого покупателя.

— Это займет много времени?

— Наверное.

Исай вздохнул с облегчением. Опасность была не так близка.

— Ну что, понял теперь? — спросил Марселен.

— Понял.

— Согласен?

— Нет.

Марселен бросил на него быстрый взгляд — как чернилами брызнул. Он хотел было продолжить спор. Потом провел по воздуху рукой, будто сметал невидимую паутину, и сказал:

— Я не хочу тебя торопить. Обещай мне подумать еще раз. Постепенно ты привыкнешь к этой мысли. А когда все будет позади, ты сам скажешь мне спасибо.

— Я обещаю тебе подумать, — сказал Исай. — Но это ни к чему.

Марселен снял с гвоздя куртку, накинул ее на плечи и вышел. Исай долго не двигался с места. Рот у него открывался и закрывался.

По щекам текли слезы. Потом он пошел, шаркая ногами, к двери. Марселен уже исчез за поворотом дороги.

— Ты куда, Марселен? — крикнул Исай.

Ответа не последовало. Падали редкие снежинки. Горы, наполовину скрытые туманом, незыблемо стояли, как и много веков назад, отрицая возможность перемены как в природе, так и в жизни человека. Их присутствие обнадеживало. Каждый камень, казалось, одобрял Исая. Он поднял с земли дощечку и нехотя стал обстругивать ее ножом: «Это нотариус сбил его с толку». Он вернулся в дом, взял со стола бумагу и медленно прочел:

«Любой гражданин может потребовать…» Он узнал руку мэтра Петифона. Потом свернул листок и положил его в карман.

— Во всем виноват я… Не сумел ему объяснить… Не нашел нужных слов… Мне надо было сказать: «Дом — неказистый, но мы не вправе его продавать: был бы жив отец, он бы этого не позволил…»

Этот довод казался таким неоспоримым, что захотелось сейчас же увидеть брата и все ему объяснить. Где он? Наверное, у Жозефа, заливает досаду вином. Такой уж он есть. От вина он еще злее, потом болеет. В порыве сострадания Исай отправился следом за братом. Он шел широким шагом, под ногами скрипел чистый снег. Руки болтались вдоль тела и били его по бедрам. Он глубоко дышал.

— Мальчишка! Совести у него нет…

Показались первые дома, они были как никогда черные и приземистые под белыми шапками снега. На краю деревни, притулившись у дороги, стоял дом Мари Лавалу. Открытое крыльцо вело прямо в дом, не защищенный от холода и зноя. Навстречу с лаем бросилась большая рыжая собака.

— Исай! Ты пришел починить сеновал?

Мари Лавалу, сгорбившись, вышла из дома с корзиной за спиной. Она весело улыбалась беззубым ртом. Щеки у нее порозовели.

Исай отвел взгляд. Волна стыда прошлась по всему телу. Он покраснел.

— Нет. Сегодня мне некогда. Давай завтра…

— Ты торопишься? Верно, идешь к Жозефу?

— Как ты догадалась?

— Все мужчины уже там.

Его охватил безотчетный страх.

— Что такое?

— Они собрались потолковать. И есть о чем! А я иду в лес за хворостом…

Исай обернулся ей вслед: по серой дороге ковыляла крепенькая черная фигурка. Большая рыжая собака бежала следом, обнюхивая землю, подняв хвост трубой.

В деревне было пусто. Только в кафе Жозефа царило оживление. Исай толкнул дверь и остановился на пороге, привыкая к полумраку и гулу голосов. Из трубок шел дым. Все были возбуждены. У чугунной печки грелись мокрые собаки. Марселен сидел за большим столом вместе с Белакки, Колозом, Руби и Бардю.

— Проходи, Исай! Ты как раз вовремя! — крикнул Жозеф. — Подвиньтесь! Пропустите его к Марселену. Пусть сидят рядом!

Исай улыбнулся всем по кругу, перешагнул через скамью и сел справа от брата. Марселен вертел в руках стакан с белым вином. Голова его отяжелела, взгляд был мутным.

— Ничего, что я пришел? — прошептал Исай. — Ты не против?

— Делай, что хочешь! — ответил Марселен.

— Я уже все обдумал…

— Ты слышал новость, Исай? — спросил мэр. — Сегодня в десять утра из города вышла группа спасателей. Две связки по три человека. Их повел Николя Сервоз. Это в такое-то время года? Думаешь, они пройдут?

Исай пришел поговорить с братом и теперь чувствовал себя так, будто сбился с пути. Он смотрел по сторонам и не мог понять, что хотят от него все эти люди. Наконец он разобрался в своих мыслях и сказал:

— Раз Николя Сервоз так решил, значит, все правильно. Он свое дело знает…

— Он знает свое дело. Но это большой риск, — заметил полицейский.

— Верно, риск большой, — согласился Исай.

— Да это безумие, — воскликнул мэр, — ставить на карту жизнь шести человек! Если бы еще речь шла о спасении людей. Так нет! По радио передали, что там только трупы и мешки с почтой. Они рискуют из-за мешков с почтой! Из-за никому не нужной бумаги!

Воспользовавшись шумом, поднявшимся после слов Белакки, Исай нагнулся к брату и зашептал:

— Давай уйдем отсюда, я тебе объясню, почему не хочу продавать дом. Я хорошо объясню — ты не будешь сердиться. После твоего ухода я нашел нужные слова.

Толчком в бок Марселен заставил его замолчать.

— В четыре они будут на леднике, — уточнил Жозеф.

— Считай в пять, — вздохнул Бардю. — Хорошая стоянка, ничего не скажешь! Но самое страшное начнется завтра.

— Надо было им выйти ночью и пройти ледник днем, — предложил мэр. — Было время, когда ты проходил его за день, Исай.

Исай вздрогнул. Он опять погрузился в свои заботы, и слова мэра застали его врасплох.

Нить его размышлений прервалась и повисла в воздухе.

— Исай! С тобой говорят! — крикнул Жозеф.

— Да. Когда-то я проходил его за день. Но это было лето. А сейчас начало ноября. Время — хуже не придумаешь! На высоте свыше трех тысяч метров горы покрыты снегом или коркой льда. И с каждой минутой становится все хуже. Они пойдут вслепую, по колено в мокром снегу. В холод, в туман.

— На его месте я бы пошел по южному склону, — сказал Бардю.

— Ты что, спятил? — удивился Жозеф. — Там же совершенно гладкая скала.

— Ну так что?

— Да в такое время это все равно что идти с завязанными глазами.

Исай робко потянул Марселена за рукав.

— Пойдем отсюда. Здесь нам свои дела не решить.

Вместо ответа Марселен допил вино, отер рукавом рот и попросил Жозефа:

— Включи радио!

— Еще рано. Новости — через пять минут, — ответил Жозеф.

Он положил руку на единственный в их деревне приемник. Все почтительно посмотрели на темный деревянный ящичек с эбонитовыми ручками. Он покоился на прибитой к стене полочке, у камина, притягивая к себе таинственным матовым блеском. С антенны лохмотьями свисала сажа.

— Все равно сейчас еще ничего не известно, — заметил мэр.

— Пойдем, Марселен, — позвал Исай. — Ну, зачем тебе этот самолет? Пойдем домой. Нам надо о многом поговорить.

— Плевал я на этот самолет, — процедил сквозь зубы Марселен, — тут хоть мне не приходится сидеть один на один с тобой. Я тут душу отвожу.

Исай опустил глаза. Сознание затуманилось, стало трудно дышать.

Вокруг него говорили о лавинах, скалах, снаряжении и долгих переходах; превозносили достоинства Сервоза, перечисляли трудности похода. Вдруг мэр сказал:

— Уже полдень.

— Ты уверен? — недоверчиво спросил Жозеф.

Он посмотрел на часы, вынул из кармана очки в металлической оправе, водрузил их на свой огромный нос и чинной походкой подошел к приемнику. Голоса смолкли. Кончиками пальцев Жозеф осторожно коснулся ручек приемника. Зажегся зеленый огонек.

— Он нагревается, потерпите немного.

Наконец послышался пробивающийся сквозь треск голос.

— Политические новости, — уточнил мэр.

Марселен взял со стола бутылку вина и наполнил стакан. Исай хотел его остановить.

— Тебе потом будет плохо.

— Мне плохо не от вина, а от твоего ослиного упрямства!

— Да помолчите вы там! — прикрикнул на них Жозеф.

Все ждали, затаив дыхание, не отводя глаз от приемника. Диктор говорил без остановок плавно, вежливо и монотонно.

— Вот! — сказал Колоз. — Начинается!

— Несмотря на гололед, туман и лавиноопасную обстановку группа спасателей из шести опытнейших проводников во главе со старшим инструктором Николя Сервозом сегодня, в десять часов утра, вышла в горы, намереваясь добраться до обломков самолета «Блу Флауэр», совершавшего рейс по маршруту Калькутта — Лондон. Хотя и нет никакой надежды на то, что кто-нибудь из пассажиров выжил в этой авиакатастрофе, в месте трагедии был сброшен запас продовольствия и медикаментов. Хорошо подготовленные и оснащенные новейшим снаряжением спасатели обеспечены всем необходимым: провиантом, санями для раненых, портативной радиостанцией и сигнальными ракетами. По последним сообщениям, они идут вперед двумя связками по три человека, их продвижение затруднено из-за глубокого снега, покрывшего горные склоны. Вчера, во время футбольного матча между сборными Франции и Англии…

Жозеф выключил радио, и голос умолк.

— Это все? — спросил Марселен.

— А что они еще могли передать? — бодро отозвался Жозеф. — Завтра сообщат более подробные сведения.

Мужчины поднимались один за другим, качали головой, расплачивались и направлялись к двери.

— Пока, Жозеф.

— Я еще загляну к тебе.

— Будут новости, скажи.

— Ну, теперь мы можем уйти? — спросил Исай.

Они вышли последними. Марселен шагал, заложив руки в карманы, уставившись в землю. От одного взгляда на него Исай впал в замешательство. Он забыл заготовленные в отсутствие брата слова. Как там? «Отец не позволил бы… Был бы жив отец…» Уже у самого дома он остановился и сказал:

— Ты только посмотри на него, Марселен. Ты чувствуешь? Он же наш.

— Мы станем только счастливее, когда он будет принадлежать другим.

— Может, стоит подождать? Посмотрим…

— Я и так уже слишком долго ждал.

— Завтра ты пойдешь к нотариусу?

— Да, с этим надо кончать.

— А если я не хочу с этим кончать?

Марселен стиснул зубы. На его скулах заиграли желваки. Они вошли в дом, и Исай, как обычно по вечерам, стал готовить ужин.

Глава 4

— Исай! Исай! Иди скорей сюда!

Это был голос браконьера Бардю. Исай, который уже два часа чинил сеновал Мари Лавалу, распрямился, отложил молоток и крикнул: «В чем дело?» Снежный вихрь, прорвавшийся сквозь щели в стене, заглушил ответ. Сгущались сумерки, в глубине сарая стоял полумрак. Работы оставалось немало: надо было законопатить все дыры.

На деревянных гвоздях висели две косы и трое грабель. Исай обошел копну сена, свесился с крутой лестницы и снова крикнул:

«В чем дело?» Потом стал спускаться вниз.

Колени у него дрожали. Сердце вдруг тревожно сжалось. После того разговора с братом он со страхом ждал дурных новостей.

Рано утром, не сказав ни слова, Марселен уехал в город. Может быть, он уже вернулся с нотариусом, с судьей, с полицией. И эти люди, сойдясь все вместе на хуторе, уже продают дом.

— Черт возьми! Неужели это правда?

Он скатился по ступеням и очутился рядом с Мари Лавалу и Бардю. Вид у них был озабоченный. Старый браконьер, морщинистый, обрюзгший человек с заросшим седой щетиной лицом, сокрушенно качал головой.

— Ну, что там у тебя? — спросил Исай.

— Сервоз… Сервоз погиб, — тихо проговорил Бардю.

Мысли Исая были так далеко, что он не сразу понял смысла сказанного.

— Погиб? — машинально повторил он.

— Да… Сегодня утром… При переходе через ледник… Край трещины подломился. Снежным потоком его смело в пропасть… Накрыло шестиметровой толщей снега… Когда его откопали, он был уже мертв.

— Матерь Божия! — пролепетала Мари Лавалу. — Какая смерть! И ради чего! Из-за чужого самолета!

Она взглянула на Исая, как бы спрашивая его мнения. Но Исай молчал и не двигался.

— У бедняги остались жена и дети! — снова запричитала Мари Лавалу. — Представляю, что сейчас творится в городе.

Ее покрытое морщинами лицо с круглыми выцветшими глазами дрожало от возмущения. В одной руке она держала нож, в другой — картофелину. Исай, не отрываясь, смотрел на нож, на картофелину и проникался сознанием реальности непоправимой беды. Вот и Сервоз, друг юности, свидетель его лучших лет, сошел с тропы. С уходом этого человека каждый в их краях почувствует себя немного осиротевшим и несчастным.

— Вот уж горе так горе! — пробормотал Бардю.

— Да, Николя Сервоз, — с усилием выговорил Исай, — Николя Сервоз был большой человек. Сколько дорог мы с ним исходили!.. И так нелепо погибнуть!.. Не надо было ему… Если бы я был рядом, я бы его остановил…

Слова застревали у него в горле.

— Группа возвращается назад, — сказал Бардю. — Они несут тело. Правительство приказало прекратить поиски. Слишком велик риск. Это мне рассказал парнишка Антуанетты. Он только недавно вернулся из города.

— Я бы его остановил, — не мог успокоиться Исай. — Он всегда ко мне прислушивался… Поругался бы немного, а потом сказал:

«Твоя правда, Исай». — Вдруг он закричал: Как же он упал? Почему они не удержали его? Они же были в связке.

— Если ты хочешь узнать подробности, иди к Жозефу, — сказал Бардю.

— Да. Перевелись нынче хорошие проводники. Нынешние-то — барышни кисейные. Голову потеряли… Упустили Сервоза…

— Иди к Жозефу, — сказала Мари Лавалу.

— А как же сеновал?

— Темно уже. В другой раз закончишь?

— Не удержали Сервоза… Нет больше Сервоза!

Мари взяла его за плечи и подтолкнула к двери. Снег таял, у дверей дома стояло грязное месиво. Мужчины со всей деревни собрались у Жозефа, чтобы обсудить новость.

Даже господин кюре пришел. Никто не пил.

Все сидели со скорбными лицами. Исай был как во сне, до него долетали только обрывки разговора.

Посол Индии приехал в город… Похороны Сервоза через два дня… Объявлен национальный траур… Он бы все равно не прошел… Он бы прошел… Не повезло… А я тебе говорю, с самого начала было ясно — дело дрянь!.. Да, дорого нам обходится эта груда железа… Вот скажите, господин кюре, посылать людей на верную гибель — это по-христиански?

Исай незаметно вышел. Ему вдруг захотелось побыть одному, проститься с Сервозом в дороге, на свежем ветру. Он медленно брел к хутору. Снег скрипел под ногами. Холодный ясный вечер спустился на землю. На небе зажигались звезды — Прощай, Николя!.. Ничего, Николя… — повторял Исай.

Изо рта у него шел пар, и порой ему казалось, что это чья-то неприкаянная душа маячит перед ним, кружится, приплясывая, и растворяется в воздухе. Он миновал кладбище, лежавшее на пригорке за деревней, поднялся к церкви, открыл дверь и вступил под сень холодного каменного храма. Пустые скамьи были вытерты до блеска. В глубине алтаря светилась золоченая резьба. Исай помолился, произнес имя Сервоза, перекрестился и пошел домой. Теперь он успокоился, как человек, уладивший важное семейное дело. Он уже вглядывался в густую тьму, искал глазами дом. Вдруг он заметил огонек.

Ну, конечно. Это в его доме, в их доме. «Неужели Марселен уже вернулся? Даже к Жозефу не заглянул? Ни с кем не повидался?»

Исай прибавил шагу, потом побежал, дыша открытым ртом, согнув руки в локтях. Дверь была приоткрыта. Исай толкнул ее.

— Привет, Зай, — сказал Марселен.

Он сидел за столом и ел козий сыр с ржаным хлебом. Рядом с ним, под керосиновой лампой, лежала развернутая газета. Толстый растрепанный словарь в забрызганной чернилами голубой обложке был под рукой.

— Ты уже вернулся? — удивился Исай. — А я думал, ты пойдешь сначала к Жозефу.

— Что там делать?

— Поговорить с людьми…

— Не люблю болтунов. Чего зря лясы точить? Сервоза все равно не вернешь. Что, разве не так?

Исай кивнул головой в знак согласия.

Марселен перелистнул страницу газеты. Читая, он не переставал жевать.

— Хочешь есть? — спросил Исай.

— Да.

— Еще рано.

— Хочу лечь пораньше.

— Ты устал?

— Да.

— Город тебя утомляет, — сказал Исай. — Ты не создан для такой жизни.

Он сел напротив, вынул нож, прочертил на буханке хлеба крест, отрезал кусок и поднес его ко рту.

— А я совсем не хочу есть, — заговорил Исай — У меня сердце разрывается от горя. Кусок в горло не идет.

Он жевал хлеб и украдкой смотрел на брата. Склоненное над газетой лицо Марселена выражало сильное недовольство. Чем он был расстроен: смертью Сервоза или ответом нотариуса? В сердце, как болезнь, поселилась тревога. Но он все никак не решался задать вопрос, который вертелся у него на языке.

Чтобы оттянуть время, он спросил:

— Газету купил?

— Да.

— Они пишут о смерти Сервоза?

— Нет. Это будет в завтрашнем номере. Посмотри-ка фотографию разбившегося самолета, ее снял летчик, летавший на разведку.

Снимок был нечетким, изображение — размыто: белый скалистый склон, вершина, затянутая густой пеленой тумана. То здесь, то там виднелись черные точки, напоминавшие раздавленных насекомых.

— Это обломки самолета, — сказал Марселен. — Или трупы.

— Пресвятая Дева! — воскликнул Исай.

Но думал он о мэтре Петифоне.

— Самолет пролетал десятью метрами выше, — пояснил Марселен. — Министр внутренних дел приказал прекратить поиски. Ничего не скажешь, вовремя!

— А откуда летел самолет?

— Я же говорил, из Калькутты. Это в Индии.

— А где, примерно, Индия?

— Посмотри в словаре. Для этого я его и достал.

— Покажи мне, — попросил Исай.

Он все медлил, оттягивая разговор с братом.

— Отстань, — огрызнулся Марселен. — Найди сам. Я там закладку положил.

Исай стал листать словарь. В глазах пестрило от колонок текста и серых иллюстраций. Он остановился на странице, заложенной клочком газетной бумаги: «Индия». Широкая розовая коса отходила от материка с изрезанными берегами. Поверхность земли была испещрена извилистыми линиями, пунктиром, черными кружками, как изъеденная болезнью кожа. Он прочел наугад несколько названий: Бомбей, Мадрас, Хайдарабад, Калькутта…

— Калькутта…

Он смотрел на эту точку на карте.

— Значит, они вылетели отсюда?

— Да.

— А это далеко от нас?

— Надо посмотреть карту мира. Целых десять тысяч километров по прямой. Край света!

— Да, край света!

Исай перевернул страницу. На обратной стороне друг под другом помещались картинки с видами страны: храмы в тесном кольце гримасничающих скульптур, колоннады под открытым небом, сторукие танцующие боги или боги, сидящие с задумчивой улыбкой на устах, священные слоны, дворцы в руинах, современные дворцы. Весь этот сказочный фейерверк брызнул искрами в глаза Исая. Он закрыл книгу. Искры потухли. За дверью тихо блеяли овцы. Марселен доел сыр.

— Да-а… — протянул Исай. — У них все совсем по-другому. Интересно, у них есть церкви, как у нас?

— Нет.

— Большая страна, — вздохнул он.

Потом встал, налил себе стакан молока и, не торопясь, выпил. Теперь можно было спросить о главном. Только как лучше начать? Он перебирал в уме слова, отделяя хорошие от плохих. «Если я еще буду медлить, Марселен ляжет спать, и я ничего не узнаю до завтрашнего утра». Это было выше его сил. Он хотел все знать и боялся правды. Он стоял на краю пропасти. Бездна притягивала его.

— Марселен, — заговорил он.

— Да.

— Хотел у тебя спросить… Ты был у нотариуса?

— Да, был.

— Ну и что?

— Ничего не вышло.

В наступившем молчании было слышно, как с крыши сорвался пласт снега.

— Почему не вышло? — Сердце учащенно билось.

— Мэтр Петифон позвонил клиенту.

— Господину с севера?

— Да. Тот передумал. Покупает дом в другом месте. Говорит, наш слишком далеко от города.

От радости у Исая подкосились ноги, и он оперся руками о стол. Марселен криво усмехнулся и сказал с горечью и раздражением:

— Ну, теперь ты доволен?

На его обмякшем лице появилось унылое выражение: он сдался. На щеках обозначились две морщины. У него был такой беспомощный, потерянный вид, что Исаю стало стыдно за свою радость. Волна жалости толкнула его к брату. Он нагнулся, положил руку ему на плечо.

— Не огорчайся, Марселен. Все устроится. Ты найдешь кого-нибудь еще.

Внезапно до него дошла вся его непоследовательность.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — буркнул Марселен. — Сначала ты был против продажи дома. А теперь, когда все провалилось, ты меня утешаешь.

— Я не хочу, чтобы ты так огорчался, — сказал Исай.

Все в нем переворачивалось при мысли, что Марселен подавлен своей неудачей. Он вдруг почувствовал, что готов отказаться от самого дорогого, только бы снова увидеть улыбку на лице брата.

— Завтра мы вместе пойдем к нотариусу, — не унимался он.

— Зачем? Я уже обо всем его предупредил. Как только у него появится покупатель, он даст мне знать. Но это займет не один месяц, — ответил Марселен.

Он закрыл лицо руками.

— Я был уверен, что все пройдет гладко. Я все так хорошо продумал. Огаду был согласен. Рад до смерти. И вот теперь все рухнуло. Чертов дом! Чтоб ему пусто было!

Исай перекрестился.

— Не бери грех на душу, Марселен. С Божьей помощью ты его продашь.

Марселен с силой тер кулаками выпуклый лоб, как будто хотел разгладить его.

— Одни слова! Пустые слова! Дни проходят. А я не нахожу себе места! Слышишь? Я схожу с ума! Идти снова на лесопильню или куда-нибудь еще? Ни за что? Я хочу немедленно уехать!

Он со всего размаха стукнул кулаками по столу. Лицо было освещено, на коже проступили белые прожилки. Уголки глаз покраснели. Он медленно произнес: «Это невыносимо…»

— Успокойся, — сказал Исай. — Сколько людей достойны сострадания более, чем мы. Пассажиры самолета… Сервоз… Жена Сервоза…

— Хотел бы я быть на его месте. Он больше не нуждается ни в чем.

Марселен встал и обвел комнату неприязненным взглядом: «Какая мерзость!» Потом схватил газету, скомкал ее, пнул ногой скамью.

— Пошли спать, — сказал Исай. — Завтра ты во всем разберешься.

— Нет, — ответил Марселен.

Исай взял керосиновую лампу. Он был на голову выше брата и оттого чувствовал себя сильным и ответственным за него. Свет лампы скользнул по потолку. Камин отступил во тьму. Один за другим они вошли в спальню. Вместе с ними в комнату проник свет.

Исай встал на колени между кроватями и помолился.

* * *

Исай лежал на спине с открытыми глазами и слышал, как вертится и вздыхает Марселен.

За окном белел снег. Было холодно и тихо.

А в дом все не приходил покой. После всего, что они сказали друг другу, Исай не знал, радоваться ли ему, что удалось сохранить дом, или печалиться оттого, что не вышло, как задумал Марселен. Разрываясь между противоположными чувствами, Исай исходил тоской и искал у ночи ответа. Тьма окружила его: глаза блуждали в темноте, он вдыхал, вбирал в себя ночную мглу.

— Ты спишь, Зай? — простонал Марселен.

— Пытаюсь, но сон не идет.

— Послушай, что я хочу у тебя спросить.

Голос Марселена звучал тревожно и юно, как у взбудораженного мальчишки, который не может заснуть. Словно ему не тридцать, а двадцать или даже пятнадцать лет. Это было так приятно.

— Ну, говори, — пробормотал Исай.

— Как ты думаешь, не лучше ли было Сервозу обойти ледник стороной и, подниматься по южному склону?

Исай приподнялся на локте:

— Да, я тоже так считаю. Не хотел говорить вчера у Жозефа, но я думаю именно так. Только они были слишком нагружены, чтобы взобраться по той стороне.

— И кто это придумал тащить сани, теплые одеяла, медикаменты? Ведь там никого не осталось в живых.

— Ну, не скажи. Тут ни за что нельзя поручиться, а вдруг бы потребовалась помощь раненым. Сервоз обо всем позаботился. Это был его долг.

— Да я ничего и не говорю. А мог он обернуться за один день, если бы пошел по южному склону?

— Да, мог. Для легкой связки это в два раза быстрее, чем через ледник.

Послышался вздох, и голос Марселена зазвучал приглушенно, издалека.

— А ты хорошо знаешь южный склон?

— Да, я по нему раз восемь проходил.

— Ну и как, трудно?

— Да.

— Но возможно?

— Пожалуй.

— Даже в это время года?

— Ветер разметал снег по расщелинам, скала местами обледенела, но, в общем, вполне проходима.

— Значит, пройти можно…

— Ну, как сказать. Сервозу с тяжелым снаряжением…

— Я не говорю о Сервозе.

— А о ком же?

— О нас с тобой.

— А почему ты говоришь о нас с тобой?

— Мы должны туда подняться вдвоем.

— Ты что, спятил?

— Исай, нам нужно туда подняться.

— Что нам там делать среди обломков самолета, трупов и мешков с почтой? Это все подождет… Весной к этому месту отправится группа.

— Кажется, в самолете везли золото.

— Золото?

— Да. Его везли в Англию.

Исай закашлялся и снова лег.

— Нечего верить всему, что болтают!

— Хорошо, пусть там нет золота, все равно стоит рискнуть. У пассажиров наверняка были с собой деньги. Бедные на самолетах не летают.

— А нам-то что до их денег?

— Мы сможем их взять.

— Обобрать мертвых?

— Лучше обирать мертвых, чем живых.

— Что ты говоришь, Марселен!

— Для чего мертвым деньги? Что они могут купить? За что им платить? Их золото это снег, который их укрывает. И мы дадим пропасть всему этому богатству? Иностранные деньги мы обменяем. А драгоценности…

— Не знаю, Марселен. Ты, наверное, прав, но, по-моему, это — нечестное дело!

— А если бы Сервоз положил деньги себе в карман, тогда, скажешь, было бы честно?

— Он не за тем туда пошел.

— Их все равно возьмут. Не мы, так кто-нибудь другой.

— Ну, это останется на его совести. У мертвого нет защиты. Его можно тронуть, только чтобы обмыть и предать земле. Я думаю так.

— Нет, ты не правильно думаешь. Эти деньги — ничьи, никто нас за них не упрекнет.

— Пусть они останутся там, где лежат.

— Не упрямься, Зай. Ты только послушай…

Если у нас будут деньги, нам не придется продавать дом. Понимаешь? Дом по-прежнему будет нашим.

— Нашим?

— Клянусь тебе. Мы не будем его продавать. Мне незачем тогда входить в дело Огаду. Я куплю свой магазин. Хороший магазин. Я буду спускаться туда каждое утро. И ты со мной. Или ты останешься со своими овцами. А вечера мы будем проводить вместе. Ты же знаешь, отец хотел построить большой хлев. Ему это так и не удалось. Мы расширим хлев, увеличим стадо.

— Как увеличим?

— На оставшиеся деньги мы купим овец.

— Я смогу купить еще овец?

— Сколько захочешь. Вместо полутора десятка у тебя будет полсотни, сотня…

— Сотня овец?

— И даже больше. Целая отара. Представляешь, ты с целой отарой овец.

Исай крякнул от удовольствия.

— И можно будет купить несколько баранов?

— Да.

— Вот хорошо!

— Просто здорово!.. Ты идешь по склону, а за тобой топот и блеяние сотни овец… Второго такого случая не будет. Так что решайся, пока не поздно.

Наступило молчание.

— Ну так как? — заговорил первым Марселен. — Согласен?

— Да, я бы хотел, но я не сумею… Руки уже не те, голова не та…

— Ты все выдумываешь! Я уверен, ты сумеешь… Тебе мешают воспоминания. Забудь их и ты снова станешь проворным, как обезьяна.

— Такое не забывается. Это не вычеркнешь из памяти.

— Другие тоже срывались в пропасть. Потом выздоравливали, продолжали работать.

— Что ты сравниваешь… У меня погибли клиенты… Мне оперировали голову.

— Если бы я не был в тебе уверен, я не позвал бы тебя с собой. Я знаю многих проводников, которые сразу бы согласились. Но я выбрал тебя, потому что ты лучший из всех.

— После Сервоза.

— Хорошо, после Сервоза. С тобой я в полной безопасности. У тебя есть хватка. Ты знаешь каждую трещину на камне. Когда ты взбираешься вверх по отвесной скале, твои пальцы словно приклеены к ней.

— Говори, Марселен. Слушать тебя — одно удовольствие.

— Ты же мой брат. Мы пойдем с тобой одной командой, как когда-то. Как в старые добрые времена. Помнишь, Зай?

— Да.

— Ты пойдешь впереди. Я буду делать все, что ты мне прикажешь. Ты станешь кричать на меня, а я скажу тебе спасибо. Мы дойдем, дойдем любой ценой.

— Зажги лампу, Марселен.

— Ты согласен?

— Не знаю. Мне что-то нехорошо.

— Что с тобой?

— Какая-то дрожь. Скажи мне, ты уверен, что эти деньги никому не принадлежат.

— Опять ты за свое! Я же тебе объяснил.

— Да, да… Но я что-то боюсь.

— Чего?

— Что у меня не получится. Зажги лампу. Я десять лет не поднимался в горы, постарел, потерял форму. Горы отвергли меня. И потом, завтра может быть плохая погода. Зажги лампу…

— Если ты откажешься, я пойду один.

— Ты соображаешь, что говоришь?

— Все будет так, как я сказал. Я пойду один.

— Упаси тебя Господи! Ты не можешь идти один. Ты не знаешь пути.

— Как-нибудь разберусь.

— В одиночку там не пройти. Ты сорвешься в самом начале. Разобьешься вдребезги.

— Мне все равно. Уж лучше подохнуть, чем жить в нищете. Или пан или пропал. Ты оставайся, а я пойду один. Завтра до рассвета.

— Я не пущу тебя.

— Тогда пойдем вместе. Вместе дойдем или вместе разобьемся. Вот так поступают братья.

— Да, Марселен. Зажги лампу.

— Ты пойдешь?

— Пойду…

— Выйдем ночью. Тихо. Так, чтобы никто не узнал.

— Хорошо. Зажги…

Марселен зажег лампу. Тьма рассеялась.

Они смотрели друг на друга взволнованно и удивленно, как будто виделись в первый раз.

Глава 5

Исай повернулся на бок и с трудом открыл глаза. Кто-то тряс его за плечо и говорил:

«Вставай! Уже три часа!»

Над ним, склонившись, стоял Марселен.

— Вставай!

Керосиновая лампа освещала теплую, окутанную сном комнату. Черная ночь жалась к оконному стеклу. Будильник стучал, как дятел, отбивая время. Исай провел руками по лицу, зевнул и сел на подушку. Голова еще не отошла ото сна.

— А что случилось? — спросил он.

— Пора выходить.

— Выходить?

Исай забыл вчерашний разговор. Его утомленная голова приготовилась к обычному, ничем не примечательному дню.

— Ты уже ничего не помнишь? — разозлился Марселен. — Ты эти шутки брось.

— Да, помню я, помню, — поспешно сказал Исай.

— Смотри мне, ты обещал!

— Да, обещал.

— Что ты обещал?

Исай озабоченно рылся в памяти. Он готов был заплакать от чувства вины и ощущения собственного бессилия.

— Ты не знаешь? Не знаешь, что обещал?

— Подожди, — прошептал Исай. — Сейчас…

Он морщил лоб, прерывисто дышал. Вдруг детская улыбка расплылась на его лице.

— Все. Вспомнил. Я обещал провести тебя по южному склону.

— Ну, слава Богу! Разобрался что к чему!

Вставай, вставай!

— Видишь, — гордо сказал Исай, — я вспомнил!

Они стояли рядом, не произнося ни слова, надевали на себя толстые носки, ботинки, суконные гетры, шерстяные жилеты, шарфы, перчатки, варежки, шерстяные шлемы, прикрывающие уши теплые шапки. Вчера они разложили одежду на двух стульях, проверили страхующие и вспомогательные веревки, ледорубы, крючья, кошки, трикони, снегоступы. Набили рюкзаки запасными свитерами и провизией: ржаным хлебом, салом и сыром.

Вдобавок к съестным припасам они взяли в дорогу флягу с вином и маленькую бутылочку виноградной водки. Ели они, не садясь за стол. Ночные сборы вернули Исая в прошлое, на несколько лет назад. Его не оставляло странное чувство, будто он проживает свою жизнь заново, и не было с ним того несчастного случая. Очнувшись от своих мыслей, он пошел в хлев задать овцам сена и подоить коз.

Животные удивились тому, что их потревожили в столь неурочный час. Вялые спросонья овцы блеяли тонкими голосами. Когда они умолкали, Исаю слышалось жужжанье пчелиного роя: это их челюсти пережевывали сухую траву. Тепло и запах покоя исходил от этих полусонных существ. Порой он видел, как колышатся в сумраке их обросшие шерстью бока, подобно лодкам у причала, которых качает на подернутой зыбью воде. Он сидел на корточках в окружении своего стада и жалел о том, что оставляет его на целый день.

— Я вернусь сегодня вечером, обязательно вернусь. Ты уж объясни им, Мунетта, все получше, чтобы они не беспокоились.

Марселен толкнул дверь в хлев.

— Поторопись! Нельзя терять ни минуты, если мы хотим на рассвете подойти к скалам.

Исай принес на кухню полное ведро молока, кончиком пальца выловил несколько волосков, которые плавали на поверхности, надел на плечи рюкзак и зажег свечку в складном фонаре со слюдяными окошками.

— Ну так что, ты решил не брать с собой лыжи? — спросил Марселен.

— Нет, — ответил Исай. — Снег еще не лег на нижних склонах, а лыжи за спиной будут только мешать нам на скалах.

— Можно оставить их внизу и забрать на обратном пути.

— Это ни к чему. Все равно снегоступы лучше.

— Дались тебе эти снегоступы. Никто уже с ними не ходит. Это вчерашний день.

— Не спорь, Марселен. Лыжи — изобретение молодых. А я, сколько себя помню, всегда ходил со снегоступами. Ты меня не переделаешь. Я так привык.

— Ладно. Пусть будут снегоступы. Погаси лампу, Зай.

Исай погасил лампу, открыл дверь и первым ступил в морозную ночь. Слабый ветерок поднимал на склонах сверкающую пыль и загонял ее на обратную сторону холмов.

Исай потянул носом воздух, вглядываясь вдаль.

— Да, неважное дело. Скоро снова подует северный ветер.

Деревня осталась у них позади, и они все дальше уходили от человеческого жилья.

Впереди медленным, размеренным шагом с фонарем в руке шел Исай. Он слышал, как ему в спину дышит Марселен, как поскрипывает снег у него под ногами. Пламя свечи, качаясь в такт шагам, выхватывало из темноты то застывшие снежные волны, то валун с надвинутым набок ночным колпаком, то куст с заиндевелыми ветвями. Дальше их путь перерезал горный ручей — черный поток с меловыми берегами. Они перешли через ручей по деревянным мосткам. Воздух был зыбок, свеж, пропитан запахом влажного камня.

Исай все дальше проникал в ночную мглу, и не было теперь для него ничего важней характера снега и повадок ветра. Однообразное движение согревало тело и гнало прочь все мысли. Спокойствие, царившее в его голове, было безмолвием после взрыва пушечного ядра. Плечи расправились, колени были подвижны. Он радовался тому, как легко тело вошло в привычный ритм дальних горных походов. Ему были знакомы каждый камень, каждая кочка на дороге. Ночные наваждения, преображенные льдом картины не могли сбить его с пути. Так он шел около двух часов, неторопливо и неутомимо. Потом земля стала тверже, склон пошел круче, встал, как щит, который подпирают сзади руками.

Под воздушной мглой ночного неба проступил густой мрак леса, точно осадок на дне таза. Они вошли под неподвижную колоннаду лиственниц. Чернота пятилась, отступая перед фонарем. И он прокладывал узкую просеку света: по обе стороны от тропинки вырастали из мрака прямые красные стволы, как бы срубленные на высоте человеческого тела. Мощные корни взрывали белую гладь дороги. Трещали ветки под лапами невидимого зверя. Широкие полосатые тени кружили вокруг деревьев, потом смыкались, как пластины черного шелкового веера. Иногда Исаю в лицо летела пригоршня блестящей снежной пыли, и он жадно вдыхал растворенную в воздухе свежесть. Вскоре пришлось поменять свечу. Марселен горячился:

— Что ты так возишься! Как будто спишь на ходу! Шевелись поскорее!

Они пошли дальше. Новая свеча была слабее предыдущей. Темный свод над ними опустился ниже, обрубая почти под корень стволы лиственниц. Исай сощурился, устав от бесконечной череды стоявших навытяжку призраков.

— Я не думал, что это так далеко, — сказал Марселен.

— Это только кажется, что близко.

— Ты уверен, что к восьми часам мы подойдем к скалам.

— Да.

— А, по-моему, ты ошибаешься.

— Нет, в этом я не могу ошибиться. У снеговой границы мы отдохнем и перекусим. Хочешь есть?

— Нет.

— Ну, немного поесть просто необходимо.

Поток ледяного ветра охватил плечи. Они уже были на краю леса. Бледная зыбь размывала контуры деревьев. Полоса света расплылась, поблекла и вывела их на заснеженный пригорок. За ним ночной мрак сливался с густым туманом. Его легкие кисейные занавески плавно колыхались в ночи, скрещивались, разлетались в стороны, беззвучно рвались.

— Ничего пока не видно, — сказал Марселен.

— Да, нет же, — отозвался Исай. — Смотри, вот там…

Он показал на серую неясную массу вдали: она казалась сгустком тумана, застывшим у горизонта.

— Скала, — сказал Исай.

Его глаза округлились. Как сомнамбула, внезапно выведенный из забытья, он с удивлением озирался по сторонам, не узнавая места своего пробуждения.

— Что с тобой?

— Все это очень странно.

— Не болтай. Иди вперед!

— Да, Марселей. Сейчас, — кивнул Исай, но не двинулся с места.

С каждой минутой он все отчетливей осознавал дерзость своей затеи. Он содрогался от одной мысли о том, на что решился. Им предстоял головокружительный подъем по отвесной скале, покрытой ледяной броней. И все для того, чтобы там наверху взять деньги у погибших… «Как я мог это допустить? Еще утром не поздно было отказаться». Но в голове была пустота, ноги шли сами собой. А там в деревне никто ничего не подозревает…

— Давай, давай! Пошевеливайся! Нечего слюни распускать!

Марселей толкнул его кулаком в спину.

— Послушай, а может быть, все-таки лучше вернуться, — выдавил Исай.

— Если хочешь, возвращайся. А я пойду один.

— Один! Да я не пущу тебя одного.

— Сдвинешься ты с места наконец!

Исай вздохнул и, согнувшись, пошел вперед. Он делал это не из любви к деньгам, его поступком двигала любовь к брату. Не мог он позволить, чтоб Марселен, потеряв надежду продать дом, упустил и этот случай.

Есть вещи, в которых нельзя отказать брату.

Он подбадривал себя, думая о том, что их ждет впереди, если поход удастся: «Мы починим хлев, у нас будет большое стадо…» Но что все это стоило в сравнении с его страхом и тоской.

Небо на востоке стало пепельно-сизым.

День еще не наступил, но ткань ночного неба кое-где уже посветлела. Резвый ветер шелковой лентой скользнул по губам Исая. За расплывающимися облаками угадывался волнистый контур плато, которое полого поднималось вверх, к первым скоплениям скал.

Подошва темной каменной громады была оторвана от земли, опоясана полосой курящегося дыма. А наверху тесный строй вершин, словно вырезанных из черного картона, четко прорисовывался на фоне неба. Исай остановился. Ноги по щиколотку уходили в снег.

— Надо надеть снегоступы, — сказал он.

Они закрепили на ногах снегоступы и медленно побрели дальше, широко расставляя ноги, ухватившись руками за ремни своих рюкзаков. Овальные рамки снегоступов, густо переплетенные веревками, поднимали при каждом шаге столп мелкой сахарной пудры. Два человека с трудом, рывками, пробирались в этом мире неопределенных линий, оставляя за собой глубокие следы.

Время остановило свой бег. Расстояния были ни с чем не соизмеримы. Ориентиры исчезали, едва возникнув.

— Мы правильно идем, Зай?

— Да, Марселен.

Исай завороженно глядел на эту снежную белизну и беспросветный туман и больше всего на свете боялся, что они исчезнут. Он был в полной безопасности, пока шел вот так, размеренным шагом, по снегу. Он был у себя в этом тихом покойном краю. Его власть кончалась наверху, у первых гранитных плит.

— Погаси фонарь, — сказал Марселен. — Он нам больше не нужен.

Исай остановился, машинально задул свечу, сложил фонарь и сунул его в карман рюкзака.

— Иди вперед! Что ты ждешь?

Ночь была уже на исходе. Горы становились все ближе. Сквозь туман пробивался порывистый ветер. Две синие тени ложились на снег. По грязному небу разлилось пятно кислоты. Исай опустил голову, чтобы не смотреть вперед. Шаг, другой, еще шаг.

— Подходим! — объявил Марселен.

Исай поднял глаза и, как порывом ветра, был остановлен открывшейся прямо перед глазами картиной. Над белой землей вырастала гигантская стена. Изрезанные косыми тенями, отшлифованные до блеска льдом, чеканные, остекленные, точеные вершины венчали это враждебное человеку сооружение. Плотный снег на уступах обрывистых скал поблескивал, как осколки фарфора. На островерхий пик было косо наброшено воздушное кружево резных готических зубцов.

Слева, над гладкой скалой, нависла шапка льда, о которую разбивались первые солнечные лучи. Туда им и предстояло подняться.

По небу проплывали розовые губки, походя они смахнули небольшое нефритовое озерцо, впитав в себя его свет. Множество других чудовищ из пара с порванными в клочья плавниками спешили заслонить последние проблески ясного неба. Воздушные потоки перемешивали вокруг горных вершин бесформенную массу, и ее нити цеплялись за мельчайшие неровности каменных стен.

Исай, не отрываясь, следил за этим молчаливым поединком, в котором небо и горы сошлись, чтобы помериться силами. Он понял, что существует какая-то таинственная связь между затраченными им усилиями и красотой картины, которую он наблюдал. Ничего подобного не могло происходить без него.

Солнце вставало для него одного, для него одного горы убрались красками зари. Он чувствовал и себя причастным к этому ослепительному и грозному творению.

— Куда теперь? — спросил Марселен.

— Туда, — ответил Исай, кивнув головой на беспорядочные нагромождения каменных плит, которые шли вверх к заснеженному куполу.

Потом он прочертил пальцем на ладони их маршрут. Широким почерневшим ногтем он водил по изрезанной линиями руке: «Подходы к скалам плохие… Надо будет что-нибудь придумать… Потом мы повернем налево… Пройдем десять метров вверх по камину. Я расставлю крючья, и мы преодолеем нависающий выступ…»

Марселен смотрел не на склон, а на руку брата. Гора умещалась у Исая на ладони со всеми трещинами, уступами, впадинами и буграми.

— Сколько нам понадобится времени?

— Если все пойдет хорошо, четыре-пять часов, — сказал Исай и сжал руку в кулак.

В сердце образовалась пустота. Силы оставляли его, утекали в пространство.

«Помоги мне, Господи! Боже милосердный, помоги нам!»

Они пошли рядом. Горы все сбрасывали с себя утренний полумрак.

Глава 6

Засыпанный снегом карниз наискось пересекал отвесную стену. Стоя боком на узкой площадке, опустив руки и вжавшись плечом в скалу, Исай переводил дух.

— Можно подниматься? — крикнул Марселен.

Исай ответил, не глядя в пропасть, из которой доносился голос брата.

— Подожди немного. Я приготовлюсь.

До сих пор все шло хорошо. Он легко преодолел трещину на границе снега и скал, взобрался по вертикальным выступам. Он находил удобные точки опоры на небольшом расстоянии друг от друга и шел по ним, как по ступеням. Так он добрался до карниза, который был ему известен до малейших подробностей. И вот теперь начиналась решительная схватка.

Исай поднял глаза и со страхом посмотрел на высокую вертикаль, все неровности которой были сглажены слоем синего льда. Мысленно он рисовал на стене маршрут от одной опоры до другой. Конечно, летом здесь мог пройти хороший альпинист. Но в это время года обледеневшая плита с широким выступом наверху не внушала особых надежд.

Исай инстинктивно взглянул вниз. У его ног узкая площадка круто обрывалась, в ста метрах под ним зияла образовавшаяся между снегом и скалой трещина. На мгновение он представил себе, как оступается и летит в пропасть, от мощного толчка ломает себе позвоночник. Другой удар рассекает ему череп.

Изуродованное тело подпрыгивает, как мяч, ударяясь о скалистые отроги, и, наконец, замирает на дне теснины. Находясь в состоянии странной раздвоенности, он видел себя одновременно стоящим на узком уступе и лежащим в луже крови у подножия горы.

— Ты готов? Мне подниматься?

Это был голос Марселена. Надо было действовать. Он пропустил веревку по спине через правое плечо, подхватил ее левой рукой, крикнул: «Поднимайся!» — и стал медленно тянуть веревку, помогая брату. Марселен подходил все ближе, уже слышалось его учащенное дыхание и скрежет ботинок о гранит. Пальцы вслепую нащупали край выступа. Показалось красное от напряжения лицо, потом отвернулось и опять исчезло — Марселен поменял точку опоры.

— У тебя все в порядке? — спросил Исай.

Голова брата снова вынырнула из провала, его плечи заслонили горизонт. Он подтянулся и влез на площадку, тяжело дыша открытым ртом, хлопая заиндевевшими ресницами.

— Ну, это еще куда ни шло.

— Да, — подтвердил Исай.

— А куда теперь?

Исай показал рукой на обледеневшую плиту. Марселен тоже оглядел скалу. В глазах у него мелькнуло беспокойство.

— Ты уверен, что это единственный путь? — спросил он.

— Другого нет, — ответил Исай.

— Здесь совершенно гладкая стена.

— Я знаю.

— И ты сможешь на ней удержаться?

Исай молча кивнул. Он сматывал веревку крупными кольцами, чтобы она не запуталась при подъеме. Затем проверил узлы, закрепил трос вокруг выступа скалы, заложил за пояс несколько крючьев и молоток. Все это он проделал с особой тщательностью, как бы оттягивая решительный момент.

— Если ты думаешь, что сможешь удержаться, не тяни, — сказал Марселен.

— Не торопи меня.

Чтобы достичь первой опоры, ему надо было пройти по карнизу до того места, где тот сливался со скалой. Пять шагов по краю бездны. Исай шел, повернувшись лицом к пропасти, обмирая от страха. За спиной, как подрубленная, качалась скала. Очертания склона дрожали, раздваивались, манили к себе. Невидимые нити тянули его вниз. Стужа, страх, безмолвие и камень — все только и ждали его поражения. Марселен, не отрываясь, смотрел на него. Через минуту он сказал:

— Разве тут можно пройти, Зай?

— Можно.

— Не рисковать же головой ради того, чтобы подняться на три метра вверх! Ты слышишь меня?

— Слышу.

— И что ты решил?

— Я попробую, — пробормотал Исай.

Марселен пожал плечами.

— Только не валяй дурака. Это все, о чем я тебя прошу.

— Ладно. Не буду.

— Если вдруг почувствуешь, что дело не клеится, спускайся…

— Хорошо, спущусь.

Исай повернулся лицом к скале и с опаской, через силу сделал первый шаг, потом второй. Он не смотрел по сторонам и запрещал себе думать о пропасти. И все-таки каждой клеточкой кожи он чувствовал, как влечет его эта головокружительная глубина.

— Ну как, пошло дело?

— Да, теперь уже лучше.

Тело не слушалось его. Механически, не раздумывая, он поднял правую ногу, нащупал углубление в камне. Нога сорвалась и, косо скользнув по поверхности, зацепилась за какой-то выступ. На ноге задрожал мускул. Он проглотил слюну. Теперь левая рука скользила по обледеневшей стене, ощупывала, поглаживала ее в ожидании ответа. Вот здесь, наверное, трещина. Подальше другая, для правой руки. Надо расчистить лед. Он устал. Бросил руки вдоль тела, размял, похлопывая по бедрам.

— Ну как? — спросил Марселен.

— Да, так себе… Есть хорошие участки, но придется сбивать лед.

Исай ударил молотком по корке льда. Надо было подправить форму щели, но в том положении, в каком он стоял, он не мог бить под углом. От его ударов на скале обнажились три тонкие складки. Он снова поднял руки, наложил пальцы на выступ, попробовал, выдержит ли. Попробовал второй. Потом осторожно оторвал левую ногу от карниза. На какую-то долю секунды он завис над пропастью. Наконец левая нога, царапая камень, встала в едва заметную трещину. Тело Исая было распластано по скале, горы распяли его. Лицом он прижимался к гранитной стене, отшлифованной за свой век ветром, солнцем и снегом. Перед глазами открывался другой, каменный мир, взятый под стекло ландшафт, рельефная карта, испещренная черными прожилками, в звездочках инея. Исай чувствовал морозное дыхание камня. Он так и застыл, прильнув всем телом к скале, удивляясь охватившей его радости: «Я не упал. Держусь. Все, как раньше». Еще неясная надежда придавала силы напряженным членам. Медленно, отталкиваясь ногами, опираясь на руки, он подтянулся вверх в поисках новой точки опоры. И о, чудо! Стена по первому требованию подставляла ему все неровности своей поверхности. Он бил ледорубом по шершавому сероватому льду. Вокруг него летела рыбья чешуя. Одна выемка, за ней другая. Веревка разворачивалась равномерно, без задержек. Дыхание выровнялось;

Сердце вошло в четкий правильный ритм.

Он то надевал перчатки, то снимал их, потом натягивал снова и опять сбрасывал на сложных участках. В перчатках рукам не хватало уверенности, голые руки быстро замерзали. Не обращая внимания на холод и усталость, он продолжал взбираться по скале, тихо и осторожно.

— Ну, как там наверху? — крикнул Марселен.

— Да, можно сказать, все хорошо.

Голос охрип. Душу переполняла благодарность. Он все ближе подбирался к широкому выступу над головой, который заслонял собой остаток пути. Внизу оставалось не больше трех метров веревки. Левой рукой он крепко обхватил большую каменную бородавку. Ноги стояли на двух близко расположенных опорах. «Ничего, справлюсь. Должен справиться…» Он отодвинулся от стены, прогнулся и откинулся, как будто собираясь нырнуть вниз-. Голова больше не кружилась.

Он был спокоен. Рывком выбросил правую руку вверх. Слишком высоко. Поспешно ухватился за прежнюю опору. Вытянувшись на носках, снова вскинул руку. На этот раз пальцы достали до края площадки, заскользили по застывшей корке, вцепились в лед. Левая рука, резко взметнувшись, легла рядом. Теперь он был вытянут в струну: ему трудно будет подтянуться из такого положения. Холод от камня проникал через ладони, спускался по рукам, сковывал плечи. Словно волна смерти и мрака растеклась по жилам. Он отдернул руку и поднес ее ко рту. Пальцы не двигались. Он кусал их, чтобы согреть. «Ну, еще немного. Теперь — на место. Так. Поставим повыше правую ногу. Хорошо. И левую».

Присев, он, как жаба, оттолкнулся всем телом, стукнулся коленями о гранитную плиту, плашмя упал на живот. Наконец быстро встал, вдохнул глоток воздуха и крикнул:

— Поднимайся! Я закрепился.

Когда Марселен ступил рядом с ним на площадку, вид у него был на удивление растерянный и усталый. Он стучал зубами.

Кровь отхлынула от лица. Веки подергивались.

— Что с тобой? — спросил Исай.

— Этот подъем… Он меня доконал, — задыхаясь, выговорил Марселен. — Даже со страховкой… Ты себе представить не можешь… Я думал, никогда не дойду… И что дальше?

Перед ними была стена, вся сплошь покрытая буграми; она напоминала кипящий водоворотами горный поток, так и застывший на студеном зимнем ветре. Вертикальная трещина, покрытая снегом и льдом, вела к невидимому алтарю, стоящему в ста метрах от них, прямо под облаками. Небо было ясное, но обращенный к западу склон, казалось, погрузился в полярную ночь. Мороз щипал лицо. Исай втянул носом воздух, провел рукой по носу, чтобы сломать сосульки, забившиеся ему в ноздри. Губы были покрыты тонкой скорлупой. Он вынул из кармана два куска сахара. Один протянул Марселену, другой сунул себе в пересохший рот. К языку пристали шерстяные ворсинки.

Он выплюнул их.

— Пойдем вон по тому камину.

— По камину? — воскликнул Марселен. — Ты что же, не видишь? Он же — как накатанная ледяная горка!

— У нас нет другого выхода.

— А тот большой двугранный выступ разве не лучше?

— Нет. Я знаю этот выступ. Пятьдесят метров без удобных опор. Зимой там не пройти. Поверь мне, единственное подходящее место — это камин. Я знаю там каждую ямку, каждый бугорок. Страхуя, ты будешь сильнее натягивать веревку и все.

— Мы там ни за что не пройдем! Сервоз знал, что делал, когда пошел на ледник.

— Я вытащу тебя, ты будешь только мне помогать.

— Это безумие!

— Я знаю, что можно и что нельзя. Положись на меня. Все будет в порядке. Мы не пропадем, обещаю тебе.

Марселен закрыл лицо руками.

— Я выдохся.

— Ты отдохнешь, пока я буду подниматься, — сказал Исай.

Его голос звучал спокойно и уверенно, и на мгновение ему показалось, что вместо него говорит кто-то другой. Он не узнавал самого себя в этом решительном и сильном человеке, который сматывал веревку, отдавал приказы, одним взглядом намечая маршрут восхождения. Как будто мощный порыв свежего ветра прогнал все страхи из его головы. Оцепенение сменилось легкостью и ясностью. В каждом пройденном сантиметре камня он видел друга. Широкая и глубокая расселина постепенно сужалась и, наконец, превратилась в узкую щель, забитую твердым льдом.

Исай вытащил из рюкзака ледоруб с короткой рукояткой, который был заправлен за ремешок. Точно рассчитанными ударами он делал зарубки во льду. Куски льда отскакивали и ударялись о стену со звоном бьющегося стекла. Снег, осыпаясь, забирался в рукава куртки, под шарф, таял на груди и на животе.

Белая пыль слепила его. Он стряхивал ее с головы, чертыхаясь и отплевываясь, и снова яростно, с удовольствием принимался за работу. Но даже и после этого выемки были очень неглубокими. Ботинки скользили по обледенелому камню. Исай надеялся только на свои руки, пядь за пядью продвигаясь к вершине. Он убрал ледоруб в рюкзак. Опираясь коленом и рукой о нишу в скале, он принял устойчивое положение и огляделся. У его ног бездна сливалась с беспорядочным миром острых углов, граней, лучей и тумана. Мороз продирал по коже. Идти вперед? Как? Куда?

«Марселен прав. Это невозможно». Он снял перчатки, сковывавшие его движения, и пополз, впиваясь ногтями в лед, загребая ногами, до новых точек опоры, которые исчезали под его телом. Сердце громко стучало, словно билось о камень. Его тошнило от усталости.

Добравшись до небольшого бугра, он вылез из трещины, отпустил правую руку и бросил вдоль тела. После этого нащупал крюк, висевший у него на поясе. Осторожно, чтобы не сорваться от неловкого движения, он вставил крюк в щель, вбил его несколькими ударами молотка, пропустил веревку через карабин и закрепил ее на крюке.

— Подтяни веревку! — крикнул он.

Пеньковый трос натянулся в руках Марселена.

Исай вздохнул с облегчением. Теперь, со страховкой, он был в безопасности. До площадки оставалось двенадцать метров. Пальцы помертвели от холода. Он подышал на озябшие руки, надел перчатки, снова снял их и тронул поверхность камня. Потом расчистил ледорубом ступеньку и еще ближе подобрался к верхнему выходу из камина. Оттуда, из отверстия, на него посыпалась тонкая струйка снега. Он стал вбивать еще один крюк. Эхо вторило ударам. Казалось, будто молот и молоток попеременно били по наковальне. Впереди оставалось семь метров. Не найдя подходящей опоры, он вбил третий крюк. Порода была рыхлая. Крюк шатался.

«Ничего, один раз выдержит».

— Ну, как ты там? — крикнул Марселен.

— Я иду дальше. Тяни веревку.

Тело помнило все, точно он никогда и не оставлял своего ремесла. Разве что задыхался он теперь быстрее. «Ничего, все наладится».

Плохо вбитый крюк качался под ногой. Он ухватился двумя руками за край площадки, с которого свисали языки льда. Мышцы были до боли напряжены. Жилы натянулись. Невероятным усилием он резко подтянулся вверх. Крюк подломился, стукнулся о камень и полетел со звоном в пропасть. Но Исай, опираясь ногой о неподвижную глыбу, уже лег грудью на выступ скалы и дополз по снегу до середины террасы. Почувствовав под собой прочную опору, он встал на ноги. Глаза ему залепило снегом. Он рассмеялся.

— Теперь ты, Марселен! — крикнул он.

Ответа не последовало. Бледное солнце пригревало вершины, с них срывались мелкие камни и со свистом, пулей летели вниз.

Лицо Исая оставалось в тени. Но когда он протягивал руку вперед, на прилипший к варежкам снег падал косой солнечный луч.

Камнепад прекратился.

— Что ты там застрял? — снова крикнул Исай.

— Да, сейчас, — неуверенно отозвался Марселен.

Упершись ногами в скалу, Исай держал веревку: она то ослабевала, то натягивалась у него в руках. Он ощущал присутствие брата по дрожанию троса, покрытого льдом. Этот конец плетеной пеньки и был Марселен.

Исай крикнул, наклонившись вперед:

— Не торопись!.. Согни руку в локте… Так…

Подними левую руку… Там хорошая опора…

— Я не вижу…

— Ну как же… Слева от твоей головы. Не та, другая. Так… Нашел? Поднимайся, не спеша…

— Ты крепко меня держишь?

— Да. Не бойся.

— Не тяни так веревку. У меня зацепился ремень рюкзака. Теперь тяни! Да, тяни же, наконец!

— Ты видишь крюк?

— Зай, у меня замерзли руки. Я не удержусь. Судорогой свело все тело.

— Ну, поднатужься. Уже близко.

Исаю казалось, что он тянет брата вверх и на веревке, и голосом; тянет его душу и тело.

Вдруг Марселен остановился.

— Что там у тебя? — спросил Исай.

— Веревка зацепилась, — простонал Марселен.

— Где?

— Между тобой и крюкам. Отпусти ее немного.

— Отпущу, когда ты закрепишься.

— Я закрепился. Давай.

Исай поболтал веревкой в воздухе, она подпрыгнула, вытянулась и со свистом отлетела от стены. И в ту же минуту раздался сдавленный крик. Исай отпрянул назад. Под тяжестью рюкзака Марселен потерял равновесие, сорвался и потащил за собой веревку.

С невероятной скоростью она скользила в судорожно сжатых руках Исая. Еще минута, и его снесет со скалы, и, унесенный в бездну, он будет разорван железным крюком.

Старые перчатки с треском лопнули. Резкая боль обожгла ладони. Исай сжимал пальцы вокруг этой огненной змеи. Он душил ее из последних сил. Надо было остановить веревку, усмирить ее. Она бежала все медленней и вдруг замерла. По всей ее длине висела красная бахрома.

— Черт! — выдохнул Исай.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Руки горели. Отдышавшись, он крикнул:

— Марселен! — Ответа не было. Живот сжало от ужаса. Он крикнул громче:

— Марселен! Марселен!

Снизу послышался слабый шум, и сдавленный голос Марселена:

— Я здесь, Зай.

— Ты не ушибся?

— Я как выжатый лимон.

— Я тебя спрашиваю, у тебя ничего не болит?

— Да вроде нет. Не знаю. Я выдохся.

— Ты хоть закрепился?

— Да.

— Сможешь подняться?

— Нет. У меня не хватит сил.

— Хорошо. Я вытащу тебя сам… Ты только немного мне помоги.

И Исай стал тянуть веревку. Окровавленные руки прилипали к пеньке. Острая боль пронзала тело, проникала в мышцы, доходила до костей. Сжав челюсти, закрыв глаза, он едва держался на ногах от муки и от счастья.

«Я удержал его. Я содрал в кровь руки, но я удержал его. Я, Зай! Только бы он немного помог себе сам!..»

— Тяни! Тяни, Зай! Почему ты остановился?

Эта пытка никогда не кончится. Высшие силы приговорили его навечно: он так и будет тянуть эту гигантскую рыбу — своего брата. Взмах руки, еще один. Сильная боль, снова боль. Веревка ослабла. Над краем площадки появилась тень. Исай открыл глаза и выпустил веревку из рук. Рядом стоял Марселен, бледный, с поцарапанными щеками, дрожащими губами.

— Когда ты освобождал веревку, она покачнулась, и от неожиданности я дернулся; рюкзак потянул меня назад, и я сорвался вниз.

Перед глазами Исая плясали сверкающие точки. Он боялся потерять сознание.

— Ты дашь мне свой рюкзак, — сказал он глухим голосом.

— Я и без рюкзака не смогу подняться! — закричал Марселен. — Я понял это. Я десять метров пролетел… Еще бы немного и от меня мокрое место осталось бы. Я хочу вернуться! Давай спустимся! Спусти меня, Зай!

Вдруг он всхлипнул. В глазах мелькнуло что-то жалкое. Судорогой перекосило потрескавшиеся до крови губы.

— Спусти меня немедленно.

— Это не так просто, — сказал Исай.

— Да, плевать я хотел! — визгливо выкрикнул Марселен. — Я не хочу тут загнуться. Веди меня обратно.

— Жаль.

— Почему?

— Потому что самое сложное уже позади. Через полтора часа мы выберемся из камина и к полудню будем на вершине. Вот, выпей немного, подкрепись.

Марселен взял из рук брата бутылку и отхлебнул глоток виноградной водки. Щеки разрумянились. Лицо было подвижно, будто его тянули во все стороны за ниточки. Он ничего не говорил. Он думал. Слышалось его свистящее дыхание.

— Конечно, в том нет никакой необходимости, — снова заговорил Исай. — Мы сделаем, как ты захочешь. Но раз уж мы здесь, жалко поворачивать назад.

Марселен отдал ему наполовину пустую бутылку. Исай убрал ее в рюкзак.

— Ты уверен, что дальше будет легче? — спросил Марселен.

— Не будь я уверен, я бы тебе этого не говорил, — сказал Исай, глядя на свои сбитые до крови ладони. Руки медленно отходили.

Он проводил языком по воспаленным губам.

Но стоял лютый мороз, и от холода забывалась даже самая сильная боль. — Бог не допустил… — проговорил он.

— Ты поранился?

— Немного.

— Значит, ты не сможешь держать веревку.

— Не беспокойся об этом.

— Ты не сможешь больше страховать меня?

— Смогу, Марселен. Если понадобится, я подниму тебя, как гирю.

— Ты говоришь так, ни о чем не думая. Как всегда.

— Я говорю то, в чем уверен. И потом нам осталось совсем немного. Посмотри. Скалы кончаются.

— Полтора часа, — пробормотал себе под нос Марселен.

Лицо его успокоилось. В глазах снова появился живой блеск.

— Ну, если так, стоит попробовать, — сказал он наконец.

— Так оно и есть.

— А не то повернем назад.

— Ладно.

— Я хочу немного передохнуть, снять рюкзак.

— Давай его мне. Я сам понесу.

Марселен скинул рюкзак с плеч и бросил его в снег. Низины заволокло туманом. Горы погрузились в молчание. Скалы были затянуты льдом. Исай вынул крюк из-за пояса, нашел подходящее место и вбил его. Потом отрезал кусок веревки и закрепил на крюке, получилась люлька.

— Пригодится на спуске.

— А как же в других местах?

— Я сделал, что мог… По возможности. Тебя устраивает?

— Да, да…

— Я рад, что ты со мной согласен, — сказал Исай. Он помолчал и тихо добавил:

— Знаешь! Должен тебе сказать, это отличное восхождение. Первый подъем зимой. Провалиться мне на этом месте, если я ошибаюсь, И мы совершаем его вдвоем — ты и я. В одной связке. Как братья. Это же память на всю жизнь.

Марселен сделал вид, что не расслышал.

Из носа у него свисали сталактиты. Исай окинул брата нежным взглядом. Здесь, посреди этого безлюдья, жизнь была прекрасна сама по себе, все ясно, надежно, и невозможно объяснить, отчего это так. Мороз крепчал.

Солнечный луч, двигался по земле. Ветер принес из долины в этот заброшенный угол знакомые тихие звуки. Раздался далекий колокольный звон и стук молотков в кузнице.

Этот шум стоял в ушах, как гудение осиного гнезда. Потом звук дрогнул, затих и вернулся к себе на равнину, на дорогу, к засыпанным снегом домам.

Исай робко тронул брата за плечо:

— Марселен! Марселен!

— Что?

Исай подмигнул:

— Сдается мне, что это не последнее наше с тобой восхождение!..

* * *

Еще три четверти часа они с трудом поднимались по обледенелой стене и наконец дошли до широкой, полукруглой террасы. Там, не теряя времени, они привязали к ботинкам кошки. В пяти метрах выше навис над пропастью выступ изо льда. Огромный ледяной столб, упирающийся в площадку, поддерживал этот навес. Между серой скалой и ледяной подпоркой был узкий лаз, который вел на крышу. Исай протиснулся туда. От любого резкого движения все ледяное сооружение могло обрушиться на него.

Исай старался не прислоняться к шаткой опоре. Прижавшись к стене, он делал зарубки на обледенелой поверхности камня. Узкое пространство не давало ходу руке. При каждом движении он натыкался локтем или плечом на гладкий, как зеркало, ледяной столб. Камин наверху сужался. Чтобы удержаться, ему пришлось вырубить одну ступеньку во льду. Стоя так, одной ногой на ступеньке из хрупкого стекла, другой — оперевшись краем ботинка на узкую складку в скале, он поднял голову. Белая крыша прикрывала проход. Какой она толщины? Твердая ли? Исай воткнул острие ледоруба в пласт льда и охнул:

— Твердый, как цемент!

Он стал долбить лед. Блестящая стружка летела под ударами ледоруба. Иногда тонкий, как стекло, осколок падал со свистом вниз. «Берегись!» — кричал Исай и снова брался за работу, покрякивая от натуги.

Вдруг ему на голову скатился ручеек серой пыли. Твердый снег, но это все-таки не лед!

Странно, до тошноты ломило глаза.

— Подстрахуй меня, Марселен, — сказал он.

— Ты не держишься?

— Да нет, на всякий случай.

И он опять принялся долбить потолок. Наконец, остервенело замахнувшись, он пробил его насквозь. Через отверстие проникал бледный свет.

— Я вижу небо! — закричал он.

Вскоре вся крыша над головой была в пробоинах. Потоки радужного снега сыпались как через решето. Боковым ударом Исай соединил маленькие отверстия, пропускающие через себя холод и свет. Его окатил с головы до ног мелкий снежок. Он отряхнулся и, задыхаясь, сказал:

— Подожди немного! Я расширю проход, и мы выйдем отсюда.

Когда отдушина была уже достаточно широка, он осторожно подтянулся, уцепившись за кромку льда, и вылез на крышу. Марселену уже ничего не стоило подняться вслед за братом, тот просто вытянул его наверх. Они не сказали друг другу ни слова. Пейзаж изменился. Не было скал, перед ними расстилался белый ровный склон, ведущий к обдуваемому ветрами гребню горы.

Глава 7

Они наспех поели, сидя на рюкзаках в защищенной от ветра, заснеженной впадине.

Ныли челюсти. Пересохло во рту. Сыр и хлеб были твердыми, как роговина. Сало застревало в горле. Вино отдавало железом.

Когда они снова тронулись в путь, вершина была отделена от земли полосой желтого тумана. Два человека находились на ледяном островке, окруженном островами пара, которые бежали барашками до самого горизонта.

Небо над головой затянуло молочной пеленой. Промежуток между этими непроницаемыми слоями был чист. По нему плыли словно обрывки ваты, уносимые восходящими потоками воздуха.

— Погода портится, — сказал Исай. — Если вершину затянет туманом, нам придется нелегко.

Марселен сильно задыхался и потому ничего не ответил. Он шел, пошатываясь, вслед за братом, по занесенному снегом склону. Впереди — рукой подать — была вершина, до того близкая и доступная, что казалась нереальной: два гладких ската, скрепленных между собой, белый треугольник, вершина мира над пропастью вселенной. Отсюда можно было дотянуться рукой до неба. Захваченный этой однообразной картиной, Исай шел мощным шагом, склонившись под тяжестью двух рюкзаков, с обожженным от мороза лицом. Он оставлял на чистом снегу свои следы, и радостное чувство победы наполняло его. Вокруг, насколько хватал глаз, все было нетронутым и первозданным. Он продвигался все дальше по пути к совершенному забвению.

Никто не знал о том, что они с братом здесь.

Будь они последними людьми на земле, и тогда их одиночество не было бы столь пугающим и упоительным. «Только бы все прошло побыстрее на спуске. Вернемся по тому же маршруту. Я хорошо расставил крючья. Это поможет нам на скалах. Через час — назад».

Он слышал, как споткнулся и, чертыхаясь, упал в снег Марселен.

— Вставай, Марселен! Подходим.

Исай помог ему подняться. Марселен тупо смотрел на него. Ветер прижимал шлем к его щекам. Рот облепили сосульки.

— Я больше не могу, — выдохнул он. — Я больше не могу.

Отдышавшись, он снова пошел следом за братом. Они дошли до вершины, и в тот же самый миг солнце выглянуло из-за туч. На снегу вспыхнул пожар. Но в следующую минуту свет уже растворился в сероватом мареве. Белизна снега померкла. Исай стоял на площадке и смотрел на резные очертания гор вдалеке, похожие на морские рифы, о которые бьется рассыпающаяся пеной волна. Он ликовал от радости. Ему хотелось говорить, но он не находил слов, способных выразить его чувство.

— Ну вот мы и дошли, — сказал он наконец.

Марселен, сидя на веревках, лишь хрипло огрызнулся в ответ. По всему было видно, что он думал только о том, как восстановить свои силы. Его не трогала окружающая красота, он весь был обращен внутрь самого себя. Немного спустя он встал, потянулся, присел. Его изнуренное, усталое лицо вдруг оживилось, как будто пламя зажглось у него в душе.

— Ну что, пришел в себя? — спросил Исай.

— Да, — ответил Марселен. — Мне уже лучше. Теперь мы должны спуститься по противоположному склону.

— Этого делать не нужно.

— А как же иначе? Если верить газетам, мы уже совсем близко. Вот только отсюда ничего не видно из-за выступа скалы.

— Ты о чем?

— О самолете, черт возьми!

Исай вздрогнул, как от удара. Все его силы ушли на восхождение, и он забыл о цели их похода. В его усталом мозгу стремление к победе вытеснило понемногу все остальное. Он думал о том, что отлично прошел маршрут, и Марселен, попросту говоря, отравлял ему всю радость.

— Самолет, ну да… конечно. А тебе обязательно туда идти?

— А иначе зачем я рисковал своей шкурой? А ну, встряхнись! Мы уходим!

— Не сердись, — сказал Исай. — Сейчас пойдем.

Стало мутно и скверно на душе. Он уже не испытывал гордости за то, что смог преодолеть свой страх, избежать опасности, безошибочно проложить путь к вершине, потому что наградой за эту длинную череду испытаний были деньги из карманов погибших. Все самые напряженные, самые опасные минуты их восхождения становились ничтожными и мелкими в свете этой очевидной истины. Сам горный пейзаж растерял свое величие и тайну, словно человеческие помыслы запятнали его. Ему не хватило смелости отговорить Марселена от этой затеи. Но раз уж он обещал помочь, он не мог отказаться от своего слова, не вызвав у брата вспышки гнева и отчаяния.

— Я пойду первым, — сказал Марселен.

Исай надел оба рюкзака и последовал за братом. Тот шел впереди, подгоняемый ветром, шатаясь из стороны в сторону. «А вдруг он ошибся? Он не найдет самолета, устанет искать. И мы пойдем домой, так ничего и не взяв. Господи, Всемогущий Боже, сделай так, чтобы мы его не нашли!» Пологий склон переходил в обледенелый косогор, на который им предстояло взобраться. Марселен вгонял ледоруб в твердую ледяную корку и, подтянувшись по нему, безостановочно поднимался вверх. Казалось, нетерпеливое стремление к цели придало ему сил и уменья. Он преодолел эту преграду и стал спускаться по другой стороне. Медленно, упрямо он двигался вперед, выделяясь единственной черной точкой в белой пустыне. Туча снежной пыли поднималась вокруг приземистой фигуры. Исай догнал его и закричал:

— Ты уверен, что мы идем правильно?

— Уверен! Ты же видел фотографию.

Порывы ветра вздымали колючий снег, хлестали по лицу. Глаза не различали ничего, кроме тучи серебристой мошкары. Вдруг Марселен остановился и протянул руку вперед.

— Смотри! Вот там — справа от нас!

Исай прищурился. В нескольких метрах под ними, на белом изгибе горы кое-где проступали расплывчатые темные пятна. Как грустно было смотреть на это: чистый белый снег — в трауре!

— Самолет! — закричал Марселен. — Самолет!

Он бросился бежать, но увяз по щиколотку, несмотря на снегоступы. Как рассерженный прохожий, утонувший в грязи, он высоко поднимал ноги, спотыкался, падал, вставал и снова шел вперед. Исай не мог сдвинуться с места, он вдруг почувствовал, что не владеет больше телом, что голова совершенно пуста. Гнетущий страх раздавил его. Ему было стыдно и за себя, и за брата.

Наконец он тяжелой походкой направился к обломкам самолета.

Никогда раньше Исай не подходил к самолету так близко. Он был огромных размеров.

Слишком велик для людей, слишком тяжел, чтоб взлететь в небо. Исковерканный, разбитый он лежал брюхом на снегу, словно смертельно раненный зверь. Нос его расплющился о выступ скалы. Одно крыло, наверное, отломилось и сползло вниз по склону. Другое, как культя, безжизненно торчало вверх.

Хвост отделился от корпуса, как у гниющей рыбы. В фюзеляже зияли две огромные пробоины, открывая взору развороченное чрево, а в нем — груду искореженного железа, разодранной кожи, искромсанной жести. Верх самолета припорошило снегом, отчего серые, поцарапанные, выпачканные маслом бока казались еще грязней. Снег впитал вытекший из пробитого бака бензин, точно пятна крови забрызгали землю вокруг железной туши.

Льдом затянуло черные лужи. Самолет, даже мертвый, был чужим в этой горной стране.

Он упал посреди совершенного, первозданного безлюдья и поражал воображение, как ошибка в расчетах столетий. Он должен был мчаться в пространстве, а сам отступил в глубь веков. Он был создан для полетов из Калькутты в Лондон, но, удалившись от современного мира, нашел свой конец в краю, живущем по законам тысячелетней давности.

Стоя в нескольких шагах от упавшего самолета, Исай пытался представить себе авиакатастрофу. Как все это произошло? Какие темные силы вели судьбы этих людей туда, где с давних пор им было предначертано умереть?

Почему Богу было угодно, чтобы эти мужчины и женщины, вылетев из Индии, погибли на самой высокой вершине в чужой им стране? Самолет, как лемех, наскочил на склон горы. Не переворачиваясь, он сползал на брюхе, ломая крылья, пропеллеры и фюзеляж, из раны в боку летели искалеченные, окровавленные тела пассажиров. А он в этот вечер думал о своем стаде, которое паслось высоко в горах. Папаша Жозеф разливал вино.

Мари Лавалу выходила из дома с корзиной за спиной. Над облупившимися крышами медленно поднимался дым. В медных котлах доходило молоко. Ни о чем не подозревая, брел к своему дому господин кюре. Все это не укладывалось в голове у Исая, он чувствовал, что вот-вот сойдет с ума. Обезумевший ветер разгонял пелену тумана. Очертания гор плясали перед глазами за белой сеткой снежинок. Кое-где в отдалении от самолета виднелись серые холмики в черной бахроме, это были тела, отброшенные при ударе. Марселен наклонился над бесформенной массой, с трудом пытаясь оторвать ее от земли. Показалась судорожно сжатая рука. Потом нога, искалеченная голова. Живой рылся в карманах у мертвых.

— Прекрати! — закричал Исай.

Марселен поднялся. В руке что-то блеснуло. Может быть, часы? Или кольцо? Он отошел подальше и, помедлив немного, наклонился над другим белым бугорком. На снегу лежало множество странных подарков: фотоаппаратов, пачек сигарет, биноклей, шарфов, кожаных сумок. Марселен брал то, что подходило, отбрасывал ненужное. Он пнул ногой целую россыпь консервных банок. Потом потянул на себя рваную, мятую полотняную сумку, из нее потек ручеек тонких конвертов с разноцветными марками. Ветер гнал письма по снегу. Одно письмо поднесло прямо к ногам Исая. Чернила на конверте расплылись.

Исай боялся притронуться к этому клочку бумаги, исписанному бледными буквами. Как сквозь мутную завесу кошмара, он видел тень своего брата, который рыскал в поисках добычи, разгребая ямы, поднимая разорванные тела, залезая в самые укромные углы, роясь среди лохмотьев, безжизненной плоти и запекшейся крови. Некоторые трупы были совершенно обезображены, иногда Марселен извлекал из небытия продолговатый обрубок — руку или ногу — и отбрасывал его далеко от себя, как бревно.

— Прости ему, Господи! — шептал Исай. — Прости нам, Господи!

Снег залепил ему рот. Он едва стоял на ногах.

— Уйди оттуда, Марселен! — закричал он. — Я не могу больше смотреть на то, что ты делаешь. Нам пора возвращаться.

Исай хотел подбежать к брату и не мог двинуться с места. Щемило сердце.

— Нам пора обратно, — твердил он.

— Нет! — сказал Марселен. — Я еще не закончил.

— Ты и так уже много взял!

— Это все мелочь. Лучшее, наверное, внутри.

— Не ходи туда!

— Если они, как говорят, перевозили золото, его нужно найти.

— Это чужое! Ты не имеешь права! Ты прогневаешь небеса!

— Заткнись, — взвизгнул Марселен.

Налетевший шквал отнес его слова в сторону. Сгибаясь под порывами ветра, он с трудом пробивался к самолету. Холщовая сумка оттопыривалась на боку — улов был немалый.

Два фотоаппарата и бинокль болтались на ремне. Он хватал полными пригоршнями какие-то предметы и распихивал их по карманам. За ним тянулось целое поле оставшихся без саванов мертвых тел. «Снег снова укроет их, — думал Исай. — Мы уйдем, и они опять погрузятся в сон. Может быть, я ошибаюсь, считая, что мы оскорбили их». Он говорил так, пытаясь превозмочь священный ужас, охвативший его. Все тело пробирала дрожь, которую он не мог никак унять. Марселен подошел к самолету. Он перешагнул через покореженную панель и нырнул в голову чудовища. Исай машинально принялся считать: «Раз, два, три, четыре, пять…» Вскоре Марселен появился вновь и крикнул:

— Тут ничего не возьмешь. Это кабина пилота. Все перевернуто. Настоящий кавардак!

— Я же тебе говорил! — простонал Исай. — Это все бесполезно. Золота там нет. Уверяю тебя, там нет никакого золота. Да и откуда бы оно взялось?

— Я все-таки пойду посмотрю в другом месте.

— Где?

— Войду через другую пробоину. Вон там, в центре!

— Даже если оно там есть, как ты его найдешь? Понадобится не один день, чтобы только расчистить проход. У нас нет для этого никаких приспособлений. И, главное, у нас нет времени. А голыми руками там ничего не сделать.

— Подожди, сейчас только взгляну, и мы пойдем.

Короткими шажками, на согнутых ногах, Марселен пробрался к большому пролому в центре фюзеляжа и исчез в глубине. Когда Исай остался один во второй раз, его охватил еще больший страх. Ураган поднимал снег на холмах, рвал белое полотнище. Земля, казалось, корчилась в уродливых судорогах. Дрогнувший лист жести разразился ударом грома.

Корпус машины заходил ходуном. Исаю вдруг подумалось, что моторы сейчас взревут, и тогда пассажиры выйдут из-под снега, встанут во весь рост и медленно двинутся к самолету-призраку. Одни — обезглавленные, другие — безрукие, прыгающие на одной ноге, как ворона со сломанной лапой. «Где мой кошелек? Где мои часы, мое кольцо?»

— Нет! Нет! — вырвался у Исая крик, и тут же фигура Марселена отделилась от самолета. Он сделал несколько шагов по снегу, покачнулся и резко остановился перед Исаем, точно наскочил на стену. В глазах стоял звериный ужас. Челюсть отвисла. Страхом перекосило рот.

— Зай… Зай! — выдавил он из себя.

— Что?

— Там в самолете… что-то шевелится…

Исай сложил руки в молитве и поднес их к губам.

— Это ветер, — пробормотал он. — Тебе показалось. Это ветер!

— Нет. Я видел. Я уверен. Там что-то пошевелилось.

— Что?

— Не знаю.

Исай слушал его с вялым удивлением.

Слова долетали сквозь свист метели, как с другого берега реки, из другого мира. Он развязал узлы на снегоступах. Слабый проблеск света мелькнул в голове.

— Оставайся здесь, — прошептал он.

— Что ты собираешься делать?

— Пойду посмотрю, не ошибся ли ты.

И Исай шагнул к самолету. Отверстие с неровными краями, словно вход в пещеру, открывалось перед ним. Он прошел внутрь и остановился, пораженный картиной неподвижного хаоса. Через широкие пробоины проникал неясный, тусклый свет. Сорванные с места кресла загораживали проход. С потолка свисали погнутые металлические брусья с обрывками ткани на концах. Стены были забрызганы темными пятнами. Большинство пассажиров выбросило от удара наружу. Но вдруг Исай заметил бледную чистую руку, которая лежала на уцелевшем столике. В глубине центрального отсека из-за груды ящиков выглядывали ноги в серых полосатых брюках. Труп стоял вверх ногами.

Повсюду были раскиданы шляпы, сумки, вскрытые чемоданы со всем своим содержимым, состоящим из флакончиков и нижнего белья. Все это покрывал тонкий, нежный, как пушок, иней. Исай шел по битому стеклу, пробираясь через завал из опрокинутых кресел, и тут услышал слабые стоны. Он отскочил назад, как будто нечаянно толкнул кого-то. Сердце учащенно билось. Легким не хватало воздуха. Человек опять застонал, жалобно, на одной ноте. Звук раздавался совсем рядом, как дым, стелился по земле, поднимался по ногам. Исай подался вперед и увидел сооруженный из двух кресел домик.

Внутри него была свалена груда одежды и меховых шуб. Она слабо шевелилась, из-под нее и неслись стоны. Наверное, единственный пассажир, выживший в этой катастрофе, приполз сюда и прятался здесь от холода. Четыре дня он безотчетно боролся со смертью, раненный, замерзший, голодный. Исай протянул руку, нащупал тело и вытащил его на свет.

Потом снял варежки, перчатки и развязал толстый серый шерстяной платок, закрывавший лицо незнакомца.

— Женщина! — тихо сказал он.

Она не походила ни на одну из тех женщин, которых ему приходилось видеть в своей жизни. Кожа у нее была матовая, цвета кофе с молоком. Длинные шелковые ресницы обрамляли прикрытые веки. В уголке носа виднелась маленькая золотая сережка:

Глубокая складка пролегла между бровями.

Она тяжело дышала. Губы разомкнулись, открылся ряд перламутровых зубов. Она была хороша собой. Родом из Индии. Ее жизнь висела на волоске. Исай не знал, как с ней заговорить. Он спросил: «Вы ранены?»

Глаза были по-прежнему закрыты. Наверное, она не услышала его. Он снял со спины рюкзак, открыл его, вынул бутылочку с виноградной водкой. Осторожно приподнял женщину, придерживая за спину. Поднес к ее мягким бледным губам металлическое горлышко. Жидкость потекла ручейком по подбородку. Она непроизвольно глотнула.

Веки дрогнули, приоткрылись. Глаза были, как у лошадки, черные, выпуклые и кроткие. Ясный взгляд скользнул по лицу Исая.

— Это я! Не бойтесь… Мы вас отсюда вытащим… — забормотал он.

Он смотрел на нее с тревогой и умолял не умирать. Но она закрыла глаза, уронила голову и снова застонала. Тогда он погладил ее по лицу грубыми, окоченевшими руками с обгрызенными ногтями. Складка между бровями не расправлялась. Она словно отпечаталась на коже. Он стал тереть женщине лоб и щеки, чтобы вывести ее из забытья. Он тряс ее за плечи, звал громким голосом:

— Вы меня слышите?

Но она не отвечала. Длинные черные волосы в беспорядке падали на плечи. На правом виске запеклась кровь, слиплась прядь волос. Рана была неглубокая. Нос блестел — хороший признак. Она не приходила в себя, и тогда Исай снял с нее кучу тряпья, в которое она куталась: три шубы, два пледа, плащ, шерстяные шали. Она, наверное, снесла эти вещи со всего самолета. Когда он развернул ее, она оказалась совсем маленькой и лежала, свернувшись клубком, как ребенок. Поверх белого сари, испачканного кровью и смазкой, было накинуто фиолетовое шелковое покрывало с золотой каймой. На запястьях и лодыжках он увидел тонкие серебряные браслеты. Он тронул ее упругую, обтянутую шелком грудь: она чуть приподнималась. Сердце едва билось.

Каким чудом удалось ей так долго продержаться, борясь с голодом и холодом!

— Подождите, — сказал Исай. — Еще немного и вам станет лучше.

Он присел рядом с ней на колени, набрал пригоршню снега и принялся растирать ее.

Вдруг она дернулась, дрожь прошла волной по всему телу.

— Ну, наконец! — воскликнул Исай.

Потом он снова закутал ее шерстяными платками и шубами, продолжая с силой массировать обмороженные руки и ноги.

— Что ты тут торчишь?

Исай резко обернулся. В проеме стоял Марселен.

— Пытаюсь привести ее в чувство, — сказал Исай.

— Это женщина!

— Как видишь.

— Это что же, подарок судьбы?

— Может, и так.

— Больше никого не осталось в живых?

— Нет.

Марселен заглянул брату через плечо, чтобы рассмотреть лежащую на полу женщину — Зря только время теряешь, — бросил он.

— Как знать. Если врач сделает ей укол…

— Какой врач?

— Да любой врач в городе.

— Ты что, собираешься нести ее в город? — закричал Марселен.

— Конечно.

— Ты этого не сделаешь!

— Почему?

— Если нас увидят с ней, то сразу все поймут.

— Что поймут?

— Что мы были здесь.

— Ну и что?

— Как что? Дурья твоя башка! По-твоему, подумают, что мы пошли сюда поразмяться? Да просто решат, что мы обчистили самолет. Полиция будет следить за нами. Нас будут допрашивать, обыскивать. Нас арестуют. Ты этого хочешь?

Исай встал и с грустью посмотрел на брата.

— Ты же мне сам говорил, что мы можем взять у мертвых, что хотим, что мы не делаем ничего дурного, не приносим никому вреда…

— Ты, как всегда, все вывернул наизнанку. Такие вещи надо делать без свидетелей, уверяю тебя. Если мы доставим ее в город, нам придется отказаться от всего.

— Ну что ж! Тогда откажемся от всего, — сказал Исай. — Так ведь намного проще.

Марселен сжал кулаки. Лицо его передернулось от ярости.

— Оставь ее! — отрезал он.

— Я не могу бросить ее здесь. Она же умрет.

— А ты думал, я тебя привел сюда в спасателей играть? Ты обещал мне помогать во всем, а теперь споришь, задерживаешь меня!..

— Значит, ты уже закончил?

— Я мог бы еще кое-что подсобрать, но уже поздно. Сам знаешь, надо уходить.

Исай посмотрел на молодую женщину.

Она дремала. Она больше не страдала, не думала ни о чем. От него одного зависело, выживет ли она или попадет в сети смерти. Он улыбнулся и сказал:

— Это индианка. Настоящая индианка.

— Ты идешь или нет? — закричал Марселен.

Исай надел на плечи рюкзак, натянул перчатки и варежки.

— Обратно мы пойдем через ледник.

— Почему? Это же дальше!

— Мы не сможем спуститься с ней по скалам. Я сделаю сани, сверху привяжу ее…

Марселен схватил его за руку и прервал на полуслове.

— Отпусти, — медленно проговорил Исай.

Но Марселен продолжал сжимать ему руку. Изо рта вырывался хрип. Глаза налились тупой ненавистью и злобой. Он был похож на собаку, которая защищает кость.

— Ну хватит! — прикрикнул он на Исая. — Иди вперед.

— А как же она?

— Забудь о ней!

— Бросить ее здесь — все равно что убить. Ты же не хочешь этого, Марселен.

— Хочу! Я ее не знаю. Мне-то что за дело, умрет она или нет. Да я собственными руками готов ее задушить, только бы ты ушел отсюда.

— Не говори так, Марселен. — вздохнул Исай.

Он вдруг почувствовал, как тело приподнимается от разыгравшейся в душе бури. Рука, сжимающая его, отлетела в сторону. Он услышал изменившийся голос Марселена.

— Не пытайся меня запугать, Зай! Последнее слово за мной.

— Но только не в этом.

— В этом, как и во всем остальном. Я не буду идти на поводу у деревенского дурачка! Чтоб все пошло насмарку из-за этой обезьяны!

Исай не слушал брата, он только смотрел на него с горестным вниманием. Внезапно он понял, что совсем не знает Марселена. Они чужие друг другу. Они никогда не жили вместе.

Они видятся в первый раз.

— Почему ты считаешь, что ты мой брат? — спросил он.

Он вспомнил, как радовался Марселен при виде обломков самолета, как подбегал к трупам, переворачивал, обшаривал их трясущимися от страха торопливыми руками.

— Разве мой брат был способен на это, — снова заговорил Исай. — Он не взял бы золота у мертвых. Не отказал бы в помощи умирающему в горах. Тебя зовут Марселен, но я не знаю тебя. Прочь с дороги!

— Ах, ты, сволочь! — заорал Марселен — В последний раз спрашиваю, ты идешь или нет?

— С тобой я не пойду. Все равно не будет по-твоему.

— Ах так!

Сильный удар рассек Исаю губу. Он почувствовал вкус крови на языке. В глазах потемнело.

— Ты ударил меня, — тихо сказал он, — потому, что ты знаешь, что я прав. Вор и убийца. Вот ты кто. У тебя черная душа. Ты недостоин жизни.

Марселен замахнулся снова, но Исай перехватил его руку и заломил за спину. Он бил по его перекошенному лицу, и оно резко наклонялось все ниже и ниже. Кулак, как цеп, ходил без устали. При каждом ударе Исай ощущал через перчатку сопротивление упругого тела и слышал клацанье зубов. Он не мог остановиться. Им двигал не гнев. Он был спокоен. Он бил так, будто делает тяжкое, но необходимое дело, которое нельзя отложить. Марселен слабо сопротивлялся и причитал у его ног: «Ты сошел с ума! Зай!.. Зай, перестань…» Из носа сочилась густая кровь. Во рту была сплошная пузырящаяся рана. Глаза закатились. Исай бил без передышки, бил и приговаривал: «Ты не Марселен!.. Ты не Марселен!..»

Наконец Марселен затих. Он лежал без сознания с окровавленным лицом. Из обезображенного рта вырывались хрипы и клокотанье. Исай улыбнулся, перевел дух, потер натруженные руки.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты успокоился?

Он обошел тело брата и наклонился к женщине.

— Пора уходить, — сказал он глухим голосом.

Исай поднял ее на руки. Она была такая легкая, что он рассмеялся.

— Господи, да она же ничего не весит!

Он вышел из самолета. Ветер с размаху хлестнул его по лицу. Ослепленный и оглушенный, он отправился на поиски санок. В тридцати метрах от самолета лежала оторванная дверца.

— Пожалуй, это подойдет.

С предельной осторожностью он положил женщину в железную люльку подсунув под голову свернутое одеяло, завернул в шубы. И уже привязав ее к самодельным саням, он услышал за спиной голос Марселена.

— Зай! Зай, подожди!..

Исай не ответил на зов. Он не оставлял здесь никого. Его совесть была чиста. Он продел веревку через отверстие в листе железа, закрепил ее: на спуске он будет придерживать сани. Потом нашел и надел снегоступы и пустил свою лодку вниз по заснеженному склону. Он шел мелким шагом, стараясь выбирать путь поровнее. Лежа на спине, женщина скользила впереди в облаке серебряной пыли.

Она была такая маленькая и невесомая, что оставляла едва заметный след на чистом белом снегу. Исай завороженно смотрел на перевернутое, прекрасное, как сон, лицо. Золотая сережка в уголке носа манила его, как звезда. Она то появлялась, то исчезала, то появлялась вновь, и тогда сердце Исая наполнялось радостью. Иногда в отдалении он слышал шум торопливых шагов и непонятные крики. Далеко позади кто-то шел по его следу.

— Подожди, Зай! Я, с тобой. Мне без тебя не пройти. Зай!.. Зай!.. Зай!..

Марселен размахивал руками и шатался, как пьяный, еще не придя в себя после обморока. Голос звучал все тише, все жалобней.

— Зай!.. Я не сержусь на тебя!.. Помоги!.. Я ничего больше не скажу!.. Я сделаю все, как ты хочешь! Помоги!.. Помоги мне, Зай!

Крики накатывали волнами, оглушали его, но он шел, не останавливаясь, ровным шагом. Когда сани подпрыгивали на кочках, он говорил: «Простите меня… Я не виноват. Вы не замерзли? Вам больше не больно?»

— Зай!.. Зай!..

Эхо повторяло до бесконечности этот жалобный плач. Скат шел то круче, то ровнее, сани то натягивали, то отпускали повод.

Исай сжимал веревку стертой в кровь ладонью. Губы растягивались в улыбку. Он, не отрываясь, смотрел на лицо занесенной издалека женщины, которая скользила вниз по заснеженному склону, увлекая его за собой.

Глава 8

Внизу клубились темные рыхлые тучи, заслонявшие очертания склона. Ледник начинался в конце широкого коридора, куда ветер врывался с густым шипением и свистом.

По земле, извиваясь, как дымок над жерлом вулкана, неслись волны белой пыли. Снег был ненадежный. Исай отвязал незнакомку, снова растер и взвалил на плечи, зацепив ноги за ремни и связав ее руки шарфом у себя на груди. Она не приходила в сознание, глаза были плотно закрыты, голова болталась из стороны в сторону. Она была очень легкая, и Исай почти не почувствовал тяжести. Он уже собирался снова тронуться в путь, когда его догнал Марселен.

— Зай! Не уходи без меня!

— Убирайся! — крикнул Исай.

— Я помогу тебе нести ее!

Исай замахнулся на него ледорубом.

— Не прикасайся к ней!

Тень метнулась в сторону, будто унесенная порывом ветра.

— Убирайся! — снова крикнул Исай. Потом, напрягшись, согнувшись в три погибели, он пошел вниз по склону. Снегоступы оттягивали ноги. Колючий ветер дул в лицо. Тысячи иголок впивались в щеки. Перед глазами расплывалась молочная мгла. В ушах раздавалось завывание бури. Делая шаг, он проверял впереди дорогу ледорубом.

Но, несмотря на эту предосторожность, снежный наст порой подламывался под тяжестью его тела, и он проваливался в снег, в глубокие, как от пробойника, дыры. Едва войдя в горный коридор, он заметил вдалеке скалу, очертаниями напоминавшую высокого постового. Это был единственный ориентир в ускользающем, рассыпающемся в белую пыль мире. Исай шел к каменному постовому, как к другу, простоявшему вечность в ожидании его прихода. Он не раз обманывался, думая, что уже близок к цели.

Он был уверен, что дошел, протягивал руку, но черная масса останавливалась в двадцати метрах от него в вихре мелких крупинок.

«Гора играет с нами. Ничего, нам не привыкать. Не будем злиться».

Наконец, расписанный льдом и снегом гранитный истукан вырос из-под земли, замер на месте и позволил прикоснуться к себе.

Исай прислонился плечом к неровному камню и перевел дух. Виски сдавило свинцовым кольцом. Мышцы дрожали от усталости. На шее, под шарфом, застыли сосульки. Все лицо покрылось тонкой коркой льда. Она трескалась, когда он открывал рот или поводил бровями.

— Зай! Зай-и-и!

Гора повторяла его имя.

— Вот видите, я здесь не чужой, — бормотал он. — Не надо бояться. У нас еще два светлых часа впереди. Этого хватит, чтобы пройти самый опасный участок пути.

Он говорил с ней, как с членом своей группы.

— Привал окончен!

Однообразный, ровный, нехоженый скат расстилался под ногами и растворялся вдали, в клубящейся, бушующей, морозной мгле. Исай определил на глаз их местонахождение и обдумал маршрут. В нем проснулся былой инстинкт проводника, никогда не подводивший его. «Сначала строго на юг, потом отклониться на восток и снова прямо на юг». Снежные вихри крутились вокруг, он был заперт, как в тюремной камере, отгорожен от мира непроницаемой оболочкой.

Тюрьма перемещалась вместе с ним. А сразу за перегородкой тумана, в спешке, ради него одного, вырастал горный пейзаж. Словно невидимые строители расстилали, пятясь назад, белый ковер. Казалось, если он их перегонит, то упадет в пропасть. Это его забавляло. Голова женщины лежала у него на плече.

По временам жалобный стон раздавался у самой его щеки. Ветер отвечал ей на свой лад. Вдруг Исай наткнулся на снежный бугорок, повалился на колени и так и застыл посреди пустыни, моля кого-то о помощи.

Мужество покинуло его. Снежный склон закачался перед глазами, расплылся от слез.

«Надо скорее спускаться вниз. Дотянуть до ледника. А там уже высота небольшая». Он собрал всю волю в кулак и встал на ноги.

— Ничего, ничего… Небольшая остановка… Мы снова отправляемся. Раз, два — взяли! Он сделал шаг. В лицо брызнула очередь мелких льдышек. Одна влетела в открытый рот. «Только бы не проглотить. Немедленно выплюнуть». Он попробовал выбросить льдышку. По языку потекла кровь. «Если бы я знал ее имя, все было бы намного проще».

В Индии, наверное, совсем другие имена.

Надо спросить у Марселена. И он крикнул:

«Марселен!» Потом вспомнил, что Марселена с ним нет. «Он же остался дома. Да нет, он умер. Уже много лет назад!» Тут он рассмеялся. Он шел вперед, как автомат. Ноги были точно чужие. Он шел на чужих ногах.

Уже давно. Несколько часов. Или несколько минут. Затерявшийся вдали голос повторял через ровные промежутки времени: «Зай! Зай-и-и!.. Подожди! Не спеши!..»

Но Исай знал, что они с женщиной одни в горах. Чтобы немного отвлечься, он вспомнил картинки из словаря, которые видел вчера дома. Храмы, дворцы, сидящие статуи, священные слоны, танцующие под звуки флейты змеи… То справа, то слева на ровной поверхности склона поднимались громады холмов. Словно стадо белых слонов проходило в тумане. Ветер не умолкал ни на минуту. В воздухе летел светящийся пепел.

Вдалеке таяли очертания строения со снежными колоннами, с резной крышей изо льда.

— Какая она, Индия? Вы расскажете мне о ней? В свое время, конечно! У нас еще много времени впереди! Дворцы… слоны-змеи… солнце.

Исай рывком поправил рюкзак за плечами.

— Еще немного, мадам, — сказал он.

И в ту же минуту налетел сильный шквал.

Он воткнул ледоруб в снег, чтобы не упасть.

Втянув голову в плечи, он стоял на негнущихся ногах под яростным натиском ветра.

Весь мир низвергся на него водопадом. Ураган обрушился с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвет его от земли и унесет в бездонную пропасть. Неожиданно на смену реву разбушевавшейся стихии пришла глубокая, космическая тишина. Потеряв опору, Исай летел в пустоте. Он открыл глаза и увидел, что лежит на снегу. Приятная истома разлилась по всему телу. Не хотелось двигаться. Нахлынувшая волна морозной белизны убаюкивала его. Снова завыл ветер.

Слева поплыло полотно тумана, как корабль с газовыми парусами. За ним другое. Исай поднялся на локте, взял ледоруб. Острие оставило в снегу голубой овальный след. Он поскоблил пальцем снежный наст: это был крепкий лед! А там вдалеке, на кромке видимого мира, та расселина, изумрудного цвета, ведь это трещина в леднике!

— Ледник! — закричал Исай.

Потом вскочил на ноги. Его тихая ноша качнулась за спиной.

— Мы спасены!

К нему приближалась тень.

— У тебя виноградная водка, Зай! Дай мне водки! Я больше не могу! Я выбился из сил!

— Не подходи! — закричал Исай.

— Только одну каплю!

Человек шатался из стороны в сторону, как будто пытался найти равновесие на качающейся доске. Он был белый с головы до ног. Лицо залепили сосульки. Взгляд был неподвижным, вместо рта — кровоточащий провал.

— Сжалься, Зай!

— Я не знаю тебя.

— Я — Марселен.

— Нет.

— Дай! Дай!

— Ничего не осталось. Она все выпила.

Человек повалился в снег, словно ворох тряпья. Он плакал. Он протягивал к нему руки.

— Уйдем отсюда, — сказал Исай, обращаясь к женщине, и зашагал по направлению к трещине. Острием ледоруба он ощупывал лед, с виду гладкий, а на деле изрезанный многочисленными щелями, чуть прикрытыми слабым слоем снега. Снег пружинил у него под ногами. Буря слепила глаза. Он шел наугад по безбрежному полю. «Где я? Никаких ориентиров. Все слилось. Может быть, это снежный мост? Только бы он выдержал! Ледоруб проваливается. Вот! Здесь потверже. Наст держит. Можно проходить. Теперь поворот на юг». Вокруг все было обманчиво и ненадежно: снежные барханы, узкие трещины с почти сомкнутыми краями, неясное сияние ледопадов. В хаосе мраморных обломков открывались лабиринты. Исай остановился, оглянулся назад, смерил взглядом пройденный путь. Черная точка билась в тумане, как муха, застрявшая в сахарном сиропе. Эта частичка жизни упрямо, неуклюжими рывками приближалась к нему. Вскоре у нее появились руки, ноги, голова. Человек шел по верхнему краю трещины. Он истошно кричал:

«Зай! Мне — сюда? Скажи! Скажи же наконец, где мне пройти?»

Вдруг раздался легкий треск порвавшегося шелка, вздох, дыхание ветерка. Край свежего снега медленно отломился, как кусок пирога.

Человечек, потеряв равновесие, испустил звериный крик, стал непохож сам на себя и полетел в пропасть. Все произошло так быстро, что Исай не поверил своим глазам.

Потом ему снова показалось, что он слышит знакомый жалобный стон:

— Зай!.. Зай-и-и! На помощь!

Но нет, это ветер твердил одно и то же, а ледяные глыбы, забавляясь, вторили его то злобному, то жалобному вою. Неподвижный, пустынный пейзаж был безупречен. Ничто не нарушало гармонии в этом ледяном мире.

Все было на своем месте. И Исай снова двинулся в путь.

Глава 9

Когда он миновал ледник, трудный участок пути остался позади. Обледенелая тропа отрывалась от морены и вилась среди обломков скал, уютно закутанных в толстый слой снега. Перед ним, в сумерках, насколько хватало глаз, расстилалось спящее царство; снежная простыня покрывала округлые формы земли. Внезапно сгустившаяся мгла стирала расстояния, скрывала преграды, гасила последние отблески дня. Ветер стих. Приближалась ночь. Исай шел, не помня себя от усталости. Он взял женщину на руки, чтобы согреть ее, прижал к груди невесомое тело, а она даже не пошевелилась, не проронила ни слова. Иногда он наклонялся к ней и тогда видел слегка откинутую голову в обрамлении сбившегося в клочья меха, непроницаемое спящее лицо. Она доверилась ему, как ягненок, слишком слабый, чтобы самому преодолеть весь путь. Ему представилось, что он отвел овец в овчарню. А один ягненок заблудился в горах. Он поднялся за ним, и теперь они возвращаются домой. Все так просто.

— Скоро мы будем дома. Там тепло. Я разведу огонь… Закрою дверь… Мунетта уже ждет нас…

Он ступал тяжело. Каждый шаг ударами молотка отдавался в ушах. Он не чувствовал холода. Руки и ноги онемели, содранное в кровь лицо саднило. Он шел прямо перед собой и думал о том, как бы не упасть. «Ягненок с шелковистым руном! Да нет же, это не ягненок, это — индианка. Индианка легкая, как ягненок».

— Я принял вас за ягненка, — сказал он.

Ему трудно было говорить. Во рту пересохло.

— Я принял вас за ягненка. Это ничего. Я покажу вам наши места. Вам понравится у нас. Конечно, здесь нет слонов, как в Индии… Здесь водятся сурки, галки, тетерева… Однажды Марселен подстрелил тетеря… Вы не знаете Марселена? Он был мне хорошим братом… Другом… Благодаря мне он появился на свет. Я принял его вот этими руками. Я вырастил его… Потом он умер… Теперь я живу один… На хуторе. А вы из Калькутты?

Калькутта! Калькутта! Дворцы, слоны, заклинатели змей…

Исай споткнулся и остановился. Слезы застилали глаза. Он не мог больше идти. Ноги не слушались его. Смешались земля и небо, слились призрачные виденья. Скрестились тени. Забыть все и заснуть. Он снова вглядывался в густую серую мглу, которую ветер трепал в тишине. И вдруг где-то вдали мелькнул огонек. Долина. Первые дома. Они еще далеко, но уже ясно различимы. Исай крепко сжал женщину в объятиях, чтобы разделить с ней пробудившуюся надежду. Он склонил голову так, что его дыхание коснулось этого маленького, бесценного существа, свернувшегося клубком в его теплых сильных руках. Ухо незнакомки смотрелось, как раковина, между прядей черных, припорошенных снегом волос.

— Мы уже совсем близко, — сказал он ей.

Ему показалось, что женщина улыбнулась.

Губы растянулись. Глаза были полуприкрыты. Она уже не дышала. Только улыбалась ему. Его охватила волна радости. Каждая клеточка пела. Душа ликовала. Он двинулся в путь, расправив плечи, подняв голову, неся на руках неподвижное тело женщины, имени которой он не знал.

Склон шел неровными уступами в край людей. Исай спускался, поднимался, полз из последних сил, спускался вновь, обходил бугры, вздувшиеся, как молочные пузыри, брел напрямик по лунному полю, пробирался среди побеленных валунов. Огоньки деревни исчезли. Ветер резал по лицу, как лезвие бритвы. Ноги подгибались при каждом шаге. Он уже не шел, а тяжело переваливался с ноги на ногу. Вокруг — только лед и камень. Ничего живого не встречалось еще на пути. Потом показались низкорослые кустики, раскиданные то тут, то там, как окаменевшие морские губки. В сумраке шумел водопад. Рощица седых от снега лиственниц робко выросла из мрака. Порой ветка, скинув свою белую ношу, пружинисто прыгала вверх и долго раскачивалась, расправляя иголки. Исай снял снегоступы. За лесом, в лощине, снова появилась россыпь неподвижных огоньков. Исай не пошел по дороге, а свернул на тропинку, которая уводила к церкви и оттуда направлялась прямо к хутору. Луна выглянула из-за туч. Он шел под гору, прямо на эту сахарную голову, падая с ног от усталости, спотыкаясь на ухабах. Голова женщины качалась на его плече.

— Ну, вот. Уже пришли! — сказал он задохнувшись. — Это церковь, а там и кладбище… Все мои близкие похоронены в этой земле. Тут и Марселен. Здесь есть место и для меня…

В конце спуска он остановился и отдышался. Деревенские дома под белыми пушистыми крышами, с желтыми, словно из вощеной бумаги, окнами сонно теснились друг к другу. В небо косо поднимался дым. Прозвонил колокол. Собака Мари Лавалу залилась громким хриплым лаем. Исай вздрогнул, точно застигнутый врасплох, повернулся спиной к этим спокойным, благополучным жилищам и, прихрамывая, побрел на хутор.

— Вот здесь я и живу… Сейчас вы сами все увидите…

Черные пустые развалюхи согнулись в три погибели под тяжелым слоем снега. Ветер пролезал внутрь сквозь уродливые щели. Тени от домов преграждали ему путь. Исай крепко сжимал незнакомку в объятиях, оберегая от невидимого похитителя. Возвратившись в родные места, он испытал беспокойство и тревогу, причину которых сам не смог бы объяснить. Вдруг он ощутил рядом с собой присутствие мужчин со всей округи.

Они с незнакомкой были уже не одни. Он хотел скрыть ее от чужих похотливых глаз.

— Идем скорее. Нас никто не должен видеть…

Порог дома засыпало снегом. Ногой он расчистил снежный занос и толкнул дверь.

Из темноты пахнуло дымом и кислым молоком. Он вошел в неосвещенную комнату.

Тикание будильника долетело до его слуха.

— Ну вот мы и дома.

Глава 10

Он положил ее на кровать, снял с нее меховые шубы. Потом зажег керосиновую лампу.

Пламя разгорелось под стеклянным колпаком. Она лежала на спине в своем разорванном, испачканном белом одеянии и, казалось, радовалась покою. Фиолетовое покрывало плотно облегало плечи. Серебряные браслеты отливали тысячей слепящих огоньков. Талия была перехвачена золотым поясом.

— Если бы я знал раньше, я бы прибрал получше комнату.

Исай падал от усталости и все никак не мог поверить, что он цел и невредим и у него снова крыша над головой. Он не знал, куда деть обмякшие без привычной ноши руки. На щеках таял иней и вместе со слезами радости тек по лицу. Он сбросил ломкие, хрустящие от мороза варежки, перчатки, капюшон. От одежды шел густой пар. Над кроватью светилась картинка в раме: «Непорочное Сердце Христа».

Исай перекрестился и сказал:

— Благодарю, Господи, что Ты не оставил меня.

Женщина не шевелилась, не стонала. На запрокинутом лице проступила чистая, восковая бледность. Ночные тени запутались в волосах. Золотая сережка сидела, как мушка, на тонком крыле носа. Уже не видно было раны, через которую улетела ее душа. Исай знал, что индианка умерла. Но какое это могло иметь значение? Для него она не была такой, как все. Она остановилась на полпути между мечтой и реальностью, ей не нужно было дышать, говорить, быть живой для того, чтобы хозяйкой войти в этот дом.

Все было хорошо и так. Он был доволен.

— А теперь я разведу огонь, приготовлю ужин. Вкусный суп. Сыр. Вы отведаете моего сыра. У него запах гор…

Из-за перегородки слышалось блеяние, раздавался стук копыт.

— Простите меня, — сказал он. — Пойду проведаю коз. Они у меня целый день недоенные. Вымя налилось молоком. Мучаются, бедняги.

Он прошел в хлев. Овцы уже ждали его. Он потрепал каждую по спине, сменил воду, подсыпал свежего сена в ясли. Потом сел доить коз.

— Знаете, — рассказывал он. — У нас — новость. В доме гостья… Она из Индии.

Овцы сгрудились вокруг и внимательно слушали, пощипывая сухую траву. Он ловил их рассеянный взгляд, вдыхал теплый запах, от которого как рукой снимало усталость.

— У нее черные волосы, серебряные браслеты… Золотая сережка в уголке носа… Она красива. В ее стране водятся слоны и танцующие змеи…

Мунетта потерлась острой гладкой мордочкой о его плечо.

— Я рассказал ей о тебе… И обо всех других… — сказал он.

В ответ раздалось тихое блеяние. Животные понимали его. Он рассмеялся.

— Вы только подумайте!.. А ну, подождите тут немного… Пойду посмотрю, что она делает… Не люблю оставлять ее одну…

Он вернулся в комнату, придвинул к кровати стул, сел, облокотившись о колени, подперев голову руками. Затаив дыхание, он долго смотрел на женщину, словно ждал ее пробуждения. Усталые глаза заволокло туманом. Голова налилась свинцовой тяжестью. Временами ему казалось, что легкая дрожь пробегает по ее телу, одежды вздымаются, лицо оживает. Исай тер глаза, присматривался и, убедившись в своей ошибке, улыбался.

— Отдыхайте… У нас еще много времени впереди.

Зимний ветер свистел за дверью. Скрипели балки. Снежная ночь приникла к заиндевелому оконному стеклу. А спустя некоторое время через открытую дверь хлева в дом забежали овцы. Они семенили по комнате, принюхивались, лизали покрытые селитрой стены, перекликаясь и подбадривая себя дрожащими голосами. Они шли на свет. И на запах хозяина. Они сбились вокруг кровати. Комната наполнилась сутолокой. Казалось, что женщина парит в облаке бледной густой шерсти, Исай гладил овцам спины и приговаривал:

— Тише, не шумите… Вы же видите, она спит.

Content

Анри ТРУАЙЯ
СНЕГ В ТРАУРЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10