Шон Кингсли, Рекс Коуэн

Король пиратов. Удивительная история Генри Эвери и зарождение Золотого века пиратства

Посвящается ТК

Если вы сумеете найти ключ для этого замка, вы сможете прочитать любой текст.

Письмо Ричарда Лоуренса дешифровщику Джону Валлису, 1657

Sean Kingsley and Rex Cowan

The PIRATE KING

The Strange Adventures of Henry Avery and the Birth of the Golden Age of Piracy

В оформлении обложки использована картина: Чарльз Эдвард Диксон. Корабль Его Величества «Принц Джордж» в 1704 году в битве при Малаге, крупнейшей морской битве Войны за испанское наследство.

В оформлении авантитула использована гравюра: Генри Эвери, сопровождаемый рабом. Из «Всеобщей истории пиратства» Чарльза Джонсона. 1724

© Sean Kingsley and Rex Cowan, 2024

© Поникаров Е. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

Хронология

1660[1]: Около Байдефорда и Плимута (графство Девон) родился Генри Эвери – моряк, торговец и король пиратов.

1660: В приходе Сент-Джайлс, Крипплгейт, Лондон, родился Даниель Фо – торговец и писатель.

Декабрь 1684 года: Томас Тенисон, будущий архиепископ Кентерберийский, открывает первую в Лондоне публичную библиотеку (и фабрику шпионов) в Сент-Мартин-ин-зе-Филдс (церкви Святого Мартина в полях).

6 июля 1685 года: Поражение Джеймса Скотта, герцога Монмута, в Седжмурском сражении (графство Сомерсет) во время его восстания против короля Якова II. Даниель Фо, один из сторонников Монмута, бежал.

11 апреля 1689 года: Королем и королевой Англии становятся правитель Нидерландов Вильгельм Оранский и Мария (старшая дочь короля Якова II).

1692: Даниель Фо и Джозеф Уильямс, изобретатель водолазного снаряжения, ищут затонувшие сокровища у мыса Лизард (Корнуолл).

1692: Даниель Фо начинает работать в разведке на английского короля Вильгельма III.

Лето 1693 года: Генри Эвери записывается в экспедицию по поиску затонувших испанских кораблей в Америке и отправляется в Ла-Корунью (Северная Испания) в качестве старшего помощника на судне Dove.

7 мая 1694 года: Генри Эвери устраивает мятеж, захватывает в Ла-Корунье английский фрегат Charles II, переименовывает его в Fancy («Причуда») и начинает пиратствовать.

Август 1694 года: Николас Тротт назначен губернатором острова Нью-Провиденс в составе Багамских островов.

1694: Опубликована баллада «Стихи, сочиненные капитаном Генри Эвери, недавно вышедшим в море в поисках фортуны», предположительно написанная королем пиратов.

1695: Даниель Фо меняет свою фамилию на более благозвучную Дефо.

Лето 1695 года: Fancy пополняет запасы на Мадагаскаре; корпус корабля очищают от морских желудей.

Сентябрь 1695 года: Генри Эвери захватывает в Индийском океане судно «Фатех Мухаммед», принадлежащее богатейшему индийскому купцу Абдулу Гафуру из Сурата.

8 сентября 1695 года: Генри Эвери захватывает в Индийском океане корабль падишаха империи Великих Моголов «Ганг-и-Савай» (по-английски название судна обычно передается Gunsway). Самая крупная добыча за всю историю пиратства.

Сентябрь 1695 года: Сэмюэл Эннесли, глава совета Ост-Индской компании в Сурате (Индия), и его работники заблокированы в здании в отместку за то, что англичане ограбили Gunsway.

Февраль 1696 года: Английские агенты раскрывают заговор с целью убить короля Вильгельма III на окраине Лондона, когда тот будет возвращаться с охоты.

1 апреля 1696 года: Пиратский корабль Fancy объявляется у острова Нью-Провиденс в Багамском архипелаге; Генри Эвери пользуется именем Генри Бриджмен.

Июнь 1696 года: Два шлюпа с частью экипажа Fancy высаживаются на берег в Данфанахи (Северная Ирландия) и в Уэстпорте (Западная Ирландия).

17 июля 1696 года: Король Вильгельм III издает «Указ об аресте пирата Эвери».

22 июля 1696 года: Ост-Индская компания публикует «Декларацию компании об аресте Эвери и его судна».

Сентябрь 1696 года: Уильям Кидд прибывает в Америку на судне Adventure Galley для охоты на пиратов, но сам становится пиратом.

Октябрь 1696 года: Суд над шестью членами экипажа Генри Эвери в Олд-Бейли в Лондоне.

25 ноября 1696 года: Пять человек из команды Fancy повешены на Причале казней в Уоппинге.

1696: Публикация баллады «Вознагражденное злодейство, или Последнее прощание пиратов с миром».

Февраль 1697 года: Джон Тайзак получает разрешение от лордов-уполномоченных казначейства на поиски в Корнуолле сокровищ, зарытых Генри Эвери и его пиратами.

Февраль 1697 года: Лорды Адмиралтейства отправляют военные корабли в Ост-Индию и на Мадагаскар в поисках короля пиратов.

Декабрь 1698 года: Для всех пиратов Карибского моря, кроме Генри Эвери, объявлено королевское помилование.

1700: Роберт Дэвис, муж сестры Дефо, изобретает новое подводное снаряжение. У скалы Бамбл-Рок (Корнуолл) они поднимают серебряные слитки с затонувшего судна.

27 декабря 1700 года: «Пират Эвери», используя шифр, пишет письмо из Фалмута (Корнуолл) преподобному мистеру Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон.

21 февраля 1702 года: Король Вильгельм III падает с лошади в Хэмптон-Корте и через несколько дней умирает.

1702: Корнелиус Фурсен ищет в Корнуолле пиратские сокровища Fancy.

8 марта 1702 года: Правительницей Англии становится королева Анна.

Декабрь 1702 года: Даниель Дефо публикует памфлет «Простейший способ разделаться с диссентерами» и обвиняется в подстрекательстве к мятежу. Приговор суда в Олд-Бейли – штраф и три дня стояния в колодках у позорного столба.

Конец 1703 года: Даниель Дефо начинает шпионить для государственного секретаря Роберта Харли и королевы Анны.

Сентябрь 1706 года: Дефо и его агенты отправляются в Эдинбург, чтобы препятствовать разрыву Шотландии и Англии.

1 мая 1707 года: Акт об унии становится законом. Шотландия и Англия «объединяются в одно королевство под названием Великобритания».

1708: Опубликована книга «Некоторые воспоминания о знаменитом пирате капитане Эвери».

1709: Адриан ван Брук публикует книгу «Жизнь и приключения капитана Джона[2] Эвери».

Ноябрь 1712 года: На сцене Королевского театра на Друри-лейн в Лондоне поставлена пьеса Чарльза Джонсона «Удачливый пират», рассказывающая о Генри Эвери.

Июль 1713 года: Заканчивается Война королевы Анны, длившаяся одиннадцать лет. В Америке начинают пиратствовать тысячи безработных моряков и каперов. Нью-Провиденс (Багамские острова) превращается в печально известную пиратскую республику.

Январь 1717 – ноябрь 1718: В Дюнкерке (Северная Франция) шпионажем занимается некий «мистер Айвери» (Эвери?).

Июль 1718 года: Вудс Роджерс прибывает в Нью-Провиденс (Багамские острова) с целью уничтожить здесь пиратов.

1719: Выходит предположительно автобиографическая книга Джона Эвери «Король пиратов: Сообщение о знаменитых предприятиях капитана Эвери, якобы короля Мадагаскара» (Лондон).

1720: Даниель Дефо публикует книгу «Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона», основанную на жизни Генри Эвери.

1724: Выходит «Всеобщая история пиратства» капитана Чарльза Джонсона – первый бестселлер о пиратах.

26 апреля 1731 года: Даниель Дефо умирает в Лондоне, скрываясь от сборщиков долгов.

1779: Джон Нилл, мэр Сент-Айвса в Корнуолле, охотится за потерянным пиратским сокровищем Генри Эвери.

1978: Зелиде Коуэн обнаруживает письмо «пирата Эвери» в Национальном архиве Шотландии в Эдинбурге.

2021: Поисковики с помощью металлодетектора находят на Род-Айленде серебряные монеты из Йемена; они утверждают, что это часть добычи, захваченной Генри Эвери на Gunsway.

Предисловие

Разгул, бродяги, бесшабашный юмор. Все любят пиратов – этих негодяев, которые подарили нам капитана Крюка из «Питера Пэна», долговязого Джона Сильвера из «Острова сокровищ», Ужасного Пирата Робертса из «Принцессы-невесты» и ярчайшую звезду – капитана Джека Воробья. Франшиза «Пираты Карибского моря» стоимостью 4,5 миллиарда долларов – это самостоятельная индустрия развлечений, от любимых фильмов до аттракционов и шоу в Диснейленде.

Спросите почти любого, и вам скажут, что все начиналось с Эдварда Тича (Черной Бороды), Джека Рэкхема (Калико Джека), Сэмюэля Беллами (Черного Сэма) и их коллег в Карибском море. Многие даже знакомы с их грешным логовом – пиратской республикой на острове Нью-Провиденс на Багамах. Как гласит самая распространенная версия, Золотой век пиратства начался в августе 1715 года, когда корабли, набитые головорезами – в основном озлобленными английскими моряками, потерявшими работу после окончания Войны королевы Анны (1702–1713)[3], – занялись грабежом испанских судов, перевозивших сокровища, и их 14 миллионов песо[4] были утоплены ураганами Восточной Флориды. Так родились пираты Карибского моря – окрыленные успехом и вкусом легкой наживы[5].

Колоритные персонажи этой ужасающей истории – от Черной Бороды до Мэри Рид – действительно устраивали бойни в открытом море. Однако на самом деле все началось не в 1715 году и не с этих людей. Другой человек двадцатью годами ранее поджег фитиль и бросил бомбу, которая открыла Золотой век пиратства[6]. Парня по имени Генри Эвери слишком часто злили[7]. В мае 1694 года он захватил английский фрегат в порту Ла-Корунья на севере Испании, переименовал его в Fancy («Причуда») и направился на восток.

Не в Америку. Как бы ни сияли тамошние сокровища, самая богатая добыча в мире находилась не на испанских галеонах, а в трюмах индийских кораблей, плававших между портом Сурат в Западной Индии и городами на Красном море – Джиддой в Аравии и Мохой в Йемене. Эвери знал, что делает: Аурангзеб, падишах империи Великих Моголов, был самым богатым человеком в мире, а его страна – самой богатой на земле.

Осенью 1695 года у южной оконечности Красного моря Эвери поджидал, когда в его лапы попадутся индийские суда. В сентябре он напал на корабль «Ганг-и-Савай» (что означает «огромное сокровище»; по-английски название зачастую передают как Gunsway) и захватил добычу, которая оценивается от 325 000 до 600 000 фунтов стерлингов – то есть примерно 149 миллионов долларов в современных ценах[8]. Наиболее точно указанная в одном из документов величина «пятьдесят два лакха[9] рупий серебром и золотом» – это примерно 108 миллионов долларов[10]. В одночасье Эвери обрел славу архипирата и короля пиратов. Разделив добычу между подчиненными и покинув Нью-Провиденс, Эвери растворился, чтобы наслаждаться неправедно обретенными богатствами.

История Генри Эвери – мать всех пиратских тайн. Что произошло с ним на самом деле? Об Эвери написано больше баллад и книг, чем о любом другом пирате Золотого века. Одни клянутся, что он сгинул на острове Мадагаскар у берегов Восточной Африки, где основал демократическую колонию для изгоев под названием Либерталия – первую землю свободных людей, – которая послужила политическим образцом для эпохи Просвещения в Европе[11]. Другие считают, что он преспокойно устроился пить вино среди холмов Южной Франции. А может, он сбежал в Дублин, Плимут или Лондон (в поисках своей жены) или в Шотландию (с женой своего квартирмейстера)? Или у него обманом выманили богатства в Бристоле?

С уверенностью можно сказать только одно. Летом 1696 года король пиратов стал призраком. «Об Эвери больше никогда не слышали», – пишет Колин Вудард[12]. «Генри Эвери, архипират, растворился за дымовой завесой ложных следов, которыми кормил своих доверчивых людей. Его больше никогда не видели, о нем больше никогда не слышали», – соглашается Фрэнк Шерри[13]. Стивен Джонсон заключает: «Туман вокруг рождения этого девонширского моряка почти так же плотен, как и вокруг его смерти… он стал призраком»[14]. Дело об исчезновении короля пиратов Генри Эвери оставалось самым загадочным «глухарем» в истории пиратства на протяжении 327 лет. До нашего времени.

Холодным днем 1978 года историк Зелиде Коуэн рылась в одном из архивов Шотландии, разыскивая сведения о сокровищах, перевозившихся на каком-то затонувшем шведском корабле. Эту информацию найти не удалось, но она наткнулась на старое письмо. Оно находилось не там, где положено. Как только Зелиде увидела, что его написал «Эвери, пират» в декабре 1700 года, она поняла, что обнаружила историческое сокровище, которое встречается раз в жизни. Эти четыре страницы появились через четыре года после того, как Генри Эвери якобы исчез. В потрясающем документе король пиратов восстал из мертвых.

В течение следующего десятилетия Зелиде и ее муж Рекс Коуэн, занимающийся поисками затонувших кораблей, пытались разобраться в письме. Они посещали архивы и отправляли запросы специалистам. Авторство письма, место написания и место назначения были ясны как день. А вот содержание таило серьезные загадки. Почему некоторые строки включают цифровой код? Что он означает?

Вскоре в их жизни случилась очередная важная находка, связанная с кораблекрушением, и Эвери остался томиться в пыльной папке. Так продолжалось до декабря 2020 года, когда в Лондон к Рексу приехал Шон Кингсли. Шон работал над специальным выпуском журнала Wreckwatch, посвященным пиратам, и невинно поинтересовался: не знает ли Рекс что-нибудь об этих привлекательных морских разбойниках? Рекс, ходячая энциклопедия, знал, и он вспомнил, как взволновало его таинственное письмо, обнаруженное много лет назад. Одна случайная встреча вернула все: Коуэн и Кингсли решили раз и навсегда разгадать загадку письма «Эвери, пирата».

Удивительная история, которую мы теперь раскрываем в книге «Король пиратов», во многом не поддается осмыслению. Паутина совпадений просто невероятна. Письмо, датированное 1700 годом, связывает три фигуры той эпохи в Англии – Генри Эвери, Даниеля Дефо, автора «Робинзона Крузо», и Томаса Тенисона, архиепископа Кентерберийского. На этих страницах рассказывается о долгой дружбе человека, написавшего знаменитый роман, величайшего из пиратов и высшего церковного иерарха страны и об их отнюдь не святом союзе, заключенном ради защиты своей страны от заговоров и вторжений.

Такое невозможно выдумать. Иногда правда бывает вычурнее вымысла. Возьмите Дефо. Для большинства людей он – великий писатель, безупречный и простой. Но литературой он всего лишь зарабатывал, в то время как дело его жизни гораздо серьезнее и мрачнее. То, что вы знаете о Дефо, – тщательно продуманная дымовая завеса. Даниель опубликовал «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо» как «правдивую историю», как автобиографию. Но это не так – писатель создал литературную мистификацию. Однако на ее захватывающих страницах таится не одно зерно истины. Прототип персонажа – шотландский моряк Александр Селькирк, в составе каперской эскадры нападавший на испанские корабли у берегов Южной Америки, а после мятежа оказавшийся на необитаемом острове в восточной части Тихого океана[15].

Четыре с половиной года спустя Селькирка спас корабль капитана Вудса Роджерса, штурманом на котором служил Уильям Дампир[16]. Удивительная паутина совпадений и судеб: как и Эвери, превратившийся в пирата в Испании в 1694 году, Дампир тоже входил в экспедицию по поиску затонувших испанских кораблей[17]; Дефо всю жизнь дружил с Эвери, морским Робин Гудом, ставшим королем пиратов; а Роджерс в итоге занялся преследованием флибустьеров и положил конец Золотому веку пиратства, став губернатором Нью-Провиденса на Багамах.

Сегодня роман «Робинзон Крузо» ценят за реальную историю, лежащую в его основе. Как мы установили, из-за связей с королем пиратов Генри Эвери у Дефо имелась очень веская причина – даже необходимость – заметать следы и скрывать свои действия. «Ложь похожа на правду», – заметил однажды этот блестящий писатель. Для книги «Король пиратов» вполне можно позаимствовать подзаголовок из «Робинзона Крузо» – «Необыкновенные и удивительные приключения Генри Эвери». Оба героя занимались искусством лжи и дестабилизации. При необходимости Генри Эвери называл себя то капитаном Джоном, то Генри Бриджменом, то Длинным Беном, то Джонсоном. Дефо, который на самом деле при рождении носил фамилию Фо, использовал еще больше псевдонимов, чаще всего Клод Гийо и Александр Голдсмит[18].

Книга «Король пиратов» не только раскрывает, чем занимался Эвери после величайшего морского ограбления, но и исследует его душу – равно как и душу Дефо. Короля пиратов веками понимали неправильно. Это не безмозглый головорез, «великовозрастный вор» и «бунтарь против короны»[19], который захватил корабль Charles II, чтобы стать пиратом из-за безумной жадности. Он не просто человек с «огненным темпераментом»[20] и «смертельной ненавистью»[21] ко всему народу, склонный устраивать «мятеж в аду»[22]. Тот король пиратов, который появляется в этой книге, – очень сложный человек, «добрый дух» которого был «выше его зла»[23]. Причины его ухода в пираты кроются в серьезной неприятности юности.

«Какое игралище судьбы человеческая жизнь!»[24] – писал Даниель Дефо в «Робинзоне Крузо»[25]. Книга «Король пиратов» смешивает историческую реальность с наиболее подходящими литературными реконструкциями, используя слова, которые, как утверждается, произнесли или написали ее главные герои – показывая три необычные судьбы того очаровательно переменчивого времени, когда мир открывался и становился современным.

Шон Кингсли, Вирджиния-Уотер и Рекс Коуэн, Лондон

Часть первая

Глава 1

Пыльное сокровище

В доме царил хаос. У всех стен и во всех уголках громоздились ящики и коробки. Рекс Коуэн избавлялся от документов. Зелиде и Рекс прожили в зеленом пригороде Хэмпстед на севере Лондона более пятидесяти лет. Они вырастили троих детей и объездили весь мир в поисках потерянных кораблей и их драгоценных грузов. Этот дом был не просто физическим объектом, а вместилищем воспоминаний всей их жизни.

В начале карьеры Рекс, юрист по образованию, продал свой «мерседес», приобрел ненадежное исследовательское суденышко и стал охотником за кораблями, потерпевшими кораблекрушение. Зелиде занималась историческими исследованиями, Рекс – поисками в море. Получилась превосходная команда, преуспевшая в розыске некоторых весьма известных затонувших кораблей Голландской Ост-Индской компании. За заслуги в области подводных исследований Нидерланды возвели Рекса в рыцари. Теперь все подходило к концу. С книгами, папками и статьями, которые Рекс религиозно хранил и собирал в доинтернетную эпоху, предстояло расстаться.

Шон Кингсли стоял на скрипучих половицах второго этажа дома Рекса. Они познакомились давно. Оба охотились за судами, потерпевшими кораблекрушение, оба до бесконечности могли говорить о гнилом дереве, монетах и керамике. Кингсли было пятьдесят с небольшим, а Коуэн подошел к солидному возрасту 94 года. Во многих отношениях они были слеплены из одного теста – оба лондонцы, оба потомки евреев, которым пришлось побороться, чтобы их семьи получили возможность начать новую жизнь в Англии после того, как Европу захватил Гитлер.

Шон почесал щетину и вздохнул. Стоял декабрь 2020 года, и он обещал забрать и сохранить некоторые прекрасные исследования Зелиде. Где-то в одной из сотен картонных коробок лежал ее шедевр – законченная рукопись, посвященная истории первых погружений. Рекс уже сузил круг поиска до четырнадцати коробок. Шон собирался прошерстить их, найти главный труд Зелиде и опубликовать под ее именем.

После того как Шон разобрал у себя дома те бумажные сокровища Рекса, которыми набил свой джип, он вернулся с плохими новостями. В ящиках хватало увлекательных сведений о кораблях и грузах, потерянных у мыса Кап-Вер, островов Флорида-Кис и в других местах, а также писем, написанных пионерам глубоководных исследований, и полученных от них ответов. Вдохновляющий материал. Но нужной рукописи не обнаружилось.

– Ну и где же она, черт возьми? – раздумывал Рекс.

Пока Рекс недовольно бурчал, мысли Шона унеслись далеко в Карибское море. Будучи главным редактором журнала Wreckwatch, он занимался сейчас подготовкой специального выпуска о пиратах – капитан Кидд, Черная Борода, их жизнь и времена. Рекс был ходячей энциклопедией. Стоило попробовать. Шон направил беседу в новое русло.

– Скажи-ка, Рекс, не думаю, чтобы ты ничего не знал о пиратах, не так ли? – невинно спросил он.

Мрачное лицо Рекса озарилось. Глаза сверкнули, а губы расплылись в озорной ухмылке.

– Пираты? Еще бы! Жди здесь. Ни с места, – скомандовал он.

И исчез, отматывая назад годы, пока торопился вверх по лестнице. Несколько минут грохота и стука, и Рекс вернулся – сияющий, в пыли, зажимая под мышкой три толстые выцветшие коричневые папки.

– Вот, держи, – сказал он.

За томатным супом Рекс отломил кусок хлеба и начал излагать удивительную историю. Историю об открытиях, опасностях и странных сюрпризах, о которых никому не рассказывал долгих тридцать два года.

В ветреный летний день 1978 года в Национальном архиве Шотландии в Эдинбурге Зелиде Коуэн наткнулась на самый любопытный документ, который она когда-либо видела. А она повидала немало. Не так много языков могло поставить в тупик ее тренированный взгляд. Но строкам, которые лежали перед ней, это удалось.

Проблема заключалась не в почерке, который был таким же четким, как и в день сочинения письма. Заголовок письма говорил сам за себя: «Копия. Письмо от Эвери, пирата, от 27 декабря 1700 года»[26]. Специалистка по истории мореплавания, Зелиде знала, что Генри Эвери, величайший пират Золотого века, исчез в 1696 году и больше его никто не видел. Самая старая загадка в истории пиратства. Эвери – человек, который зажег фитиль и бросил бомбу, положившую начало Золотому веку пиратства. Он стал врагом всего человечества, захватив самую богатую добычу во всех морях и сбежав с сокровищами правителя Великих Моголов. А затем растворился в воздухе.

Но одно-единственное письмо, лежавшее перед Зелиде, меняло все. Если его содержание соответствовало действительности, значит, пират был не просто жив и здоров спустя четыре года после исчезновения: он сменил один тайный образ жизни на другой.

Проблема, с которой столкнулась Зелиде при чтении письма, заключалась в том, что в нем использовался шифр. Эвери отвечал на письмо, полученное им 10 декабря 1700 года, и подтверждал, что отправляется на задание. Он ждет указаний и вскоре отчитается. Эвери подписался псевдонимом «Уайлест». В двух строках, написанных вдоль левой стороны первой страницы, указывалось, куда следует направлять ответ: «Сообщения для меня оставляйте на почте в Фалмуте» (прибрежный городок на полуострове Корнуолл). Самое диковинное из исторических писем было адресовано «преподобному мистеру Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон».

Человек, который сделал эту копию, добавил к завораживающим строкам письма Эвери список, некогда приложенный к оригиналу: перечень сверкающих сокровищ, которые король пиратов притащил домой в качестве своей доли богатств, захваченных на корабле падишаха Великих Моголов «Ганг-и-Савай» (или Gunsway). «Ганг-и-Савай» означает «огромное сокровище», и добыча превосходила всякое воображение – сундук, полный рубинов, сапфиров, изумрудов, алмазов, а также ящик со 120 золотыми слитками.

Все смешалось в голове Зелиде, когда она в тот день выходила из архива. Для успокоения нервов ей потребовалось порядочное количество джина с тоником. Она ехала в Эдинбург в поисках исторических сведений о затонувшем шведском корабле Svecia, которое они с Рексом отыскали у берегов Шотландии. Летом 1740 года это вооруженное торговое судно налетело на скалы между Оркнейскими островами и островом Фэр-Айл, следуя из Бенгалии с грузом дерева, селитры, шелка и, как предполагалось, сокровищами на сумму 250 000 фунтов стерлингов. Зелиде возвращалась домой в Лондон, не найдя информации о Svecia, зато обнаружив совершенно другие пыльные сокровища.

В течение следующего десятилетия Рекс и Зелиде в свободное от исследования затонувших чудес время гонялись за призраками. Они копались в архивах от Корнуолла до Лондона. Старые карты подтвердили, что первая в столице публичная библиотека открылась на Ориндж-стрит в 1684 году – куда и адресовал письмо Эвери. Другие документы доказывали, что некий мистер Джеймс Ричардсон действительно являлся ее библиотекарем, а также директором созданной при ней грамматической школы архиепископа Тенисона.

Рекс провел немало вечеров в попытках собрать воедино ускользающие кусочки головоломки. Он знал только одно: Генри Эвери, король пиратов, находился в полном здравии в декабре 1700 года. Похоже, он скрывался и использовал шифр. Библиотека на Ориндж-стрит в Лондоне, созданная доктором Томасом Тенисоном, будущим архиепископом Кентерберийским, существовала реально. Содержимое письма получило подтверждение.

В 2020 году Рекс горел желанием отыскать правду, стоящую за письмом, так же сильно, как и в 1978 году. Ради себя. Ради памяти скончавшейся Зелиде. Ради истории. Рекс сохранил результаты своих исследований. Бесценные для него. Он хранил документы о короле пиратов более сорока лет. Пришло время передать это пыльное сокровище дальше.

Теперь решение загадки легло на плечи Шона.

В декабре 2020 года мир охватил локдаун. На планету обрушился ковид. В Англии запретили путешествия. Отменили Рождество. Не важно. Шон Кингсли получил особенный подарок. Вместо семейной вечеринки, калорийной индейки и дурацких шуточек в хлопушках[27] он удалился в свой кабинет неподалеку от Большого Виндзорского парка и начал изучать папки об Эвери, доверенные ему Рексом Коуэном.

Самое главное – является ли это удивительное письмо настоящим пиратским кладом или фальсификацией? Мошенники прошлого шли на все, чтобы подделать и продать документы, особенно когда дело касалось быстрого заработка на придумывании карт с кладами и их продажи витающим в облаках романтикам. Пыльные папки свидетельствовали, что период с 1978 по 1987 год Рекс и Зелиде провели в недрах архивов. В итоге они убедились в подлинности письма.

Шону казалось, что он балансирует между двумя чашами весов. Основное письмо имело все признаки подлинности. Обычный человек не умел пользоваться кодом – в подобные темные тайны посвящались лишь избранные. Однако перечень сокровищ, прикрепленный ко второму листу, выглядел чем-то вроде имитации Диснея – слишком хорошо, чтобы быть правдой.

По мере того как Шон продирался сквозь десять лет исследований, изложенных ручкой и карандашом более сорока лет назад, скептицизм сменялся возбуждением. В Британской библиотеке Рекс и Зелиде откопали рукопись, подтверждающую, что Тенисон действительно давал деньги на школу на Ориндж-стрит, к которой прилагалась прекрасная библиотека. Об этой библиотеке знали столь немногие, что ни один мошенник не додумался бы направить туда фальшивое письмо.

Следующим вставал вопрос, как письмо оказалось в шотландском архиве, и загадка, кто и зачем сделал копию. В ходе переговоров Шона с Национальным архивом Шотландии выяснилось, что письмо входило в архив, охватывавший период с 1497 по 1897 год, который подарила шотландская семья Гамильтон-Брюс из Грейндж-Хилла и Фолкленда. Шон работал с фотокопией письма Эвери, которую Зелиде сделала в 1978 году. При взгляде на оригинал на полях обнаружился водяной знак с надписью «C. Ansell 1806». Итак, загадка, когда появилась копия письма, получила решение. Но кто ее сделал?

Очевидным кандидатом, имевшим все причины скопировать письмо Эвери, был один из членов семьи Гамильтон-Брюс. Джон Брюс, родившийся в 1745 году, занимал пост профессора логики в Эдинбурге с 1778 года и являлся одним из основателей Эдинбургского королевского общества[28]. Коллеги шутили, что он испытывал радость только тогда, когда «закапывался в старые бумаги»[29]. Брюс добился своего: его назначили хранителем государственных документов Уайтхолльского дворца, а с 1793 по 1817 год он занимал должность официального историка Ост-Индской компании[30]. Даты копирования письма и работы мечты Брюса идеально совпадают.

Брюс никогда не позволил бы себе обмануться – скопировать и бережно сохранить фальшивый документ. Обладая доступом к скрытым архивным материалам, бо́льшую часть которых он держал в тайне, ученый вполне мог наткнуться на письмо Эвери. К тому же профессор имел личную заинтересованность в вопросе о короле пиратов, поскольку являлся твердым сторонником оправдания монополии Англии и Ост-Индской компании в торговле с Индией. Он знал все о Генри Эвери и об ущербе, который тот нанес торговле между Востоком и Западом. В своих трехтомных «Анналах Ост-Индской компании» Брюс сожалел, что, «несмотря на самые усердные поиски, капитан Эвери до сих пор не обнаружен»[31]. Ученый лез из кожи вон, чтобы отыскать пирата, но потерпел неудачу.

Все эти данные убедили Шона (как ранее Рекса с Зелиде), что письмо Эвери подлинное. Однако проблемы все равно оставались. Что делал Эвери в Корнуолле в декабре 1700 года? С кем он встречался? Почему он писал шифром? И что связывало архиепископа Тенисона и лондонского библиотекаря Джеймса Ричардсона, оказавшихся в центре тайной переписки? Чтобы разгадать эти загадки, Шону и Рексу пришлось отмотать время назад – во вторую половину XVII века, а затем по кирпичику выстроить экспертную картину, как рождалась легенда о короле пиратов, заворожившая мир.

Глава 2

Лишенный наследства

Море было в крови молодого Генри Эвери. Он вырос на причалах и палубах деревянных кораблей в портах Байдефорда и Плимута в Девоне[32]. Его отец несколько лет гнул спину на службе у короны, затем стал самостоятельным торговцем и заработал репутацию весьма умелого моряка.

Когда появились деньги, семья Эвери переехала в элегантное поместье в Кэттедауне в Плимуте, «на возвышенности с видом на морской залив»[33]. На короткое время молодой Генри попал в отличные условия. У него имелись все основания полагать, что таково его естественное положение в обществе. Генри, внимательно наблюдавший за тем, как отец общается с людьми, обладал вспыльчивым характером и не терпел дураков. Даже в школе «он демонстрировал признаки такого дерзкого и властного гения, что некоторые из его соучеников сильно беспокоились и подавали на него множество жалоб за его тираническое обращение»[34]. Мало кто мог предположить, что за этими золотыми годами последует падение.

Мальчик проводил свободное время, слоняясь по мощеным улочкам Плимута и исследуя пристани, глубоко вдыхая запах смолы, пота, а также хмеля, масла и фруктов из упавших ящиков. Многие семьи зарабатывали ткачеством, кожевенными работами, варкой пива для вечно жаждущих моряков; неизменным спросом пользовалась рыба. Генри наблюдал, как деловитые купцы и тяжело загруженные торговые суда приходят и уходят – Вест-Индия, американские колонии и Средиземноморье. Он болтал со старыми моряками, чинившими паруса, и грузчиками, закатывавшими деревянные бочки на склады.

Больше всего юный Генри любил слушать рассказы о старом Плимуте в те радостные моменты, когда его отец оказывался дома между плаваниями. Пусть городок был невелик, но он слыл главным портом Англии. Пока Генри, пытаясь поспеть за широким шагом отца, бежал вприпрыжку вдоль крутого скалистого склона, на котором сотни лет назад высекли изображения сражающихся Коринея и Гогмагога[35],[36], Эвери-старший показывал достопримечательности города. Местные пещеры полнились древними человеческими костями, возраст которых, как утверждалось, исчислялся десятками тысяч лет[37].

Юный Генри мечтательно рассматривал скользкую, покрытую бурыми водорослями набережную, откуда Томас Стакли отправился во Флориду, а сэр Уолтер Рэли – в Гвиану. На площадке рядом легендарный сэр Фрэнсис Дрейк, уже совершивший к тому времени кругосветное плавание, в 1588 году спокойно закончил партию в кегли и только потом отправился на встречу с Непобедимой армадой – самым большим флотом, когда-либо вторгавшимся в Англию: 73 корабля, 2431 орудие[38].

Отец рассказывал сыну, как в 1606 году король Яков I предоставил Плимутской компании королевскую хартию на создание поселения на североамериканском побережье, известного как Виргиния[39]. Генри подслушивал тихие обсуждения купцов, каким образом лучше всего присвоить груз с призовых судов, захваченных у врага и отбуксированных в порт. Он узнал, что преступление – законное пиратство – может принести хороший куш. Плимут был городом искателей приключений, и юный Генри отчаянно стремился вступить в их ряды, чтобы оставить свой след в мире.

Вот только судьба не уготовила Эвери легкого пути. Шли годы, и ситуация ухудшалась. Мать умерла, когда мальчику было шесть лет, отец – когда ему было всего лишь одиннадцать[40]. Утратить семью, любовь и поддержку – плохое начало жизни, которая позже станет еще тяжелее. Генри узнал о человеческой подлости еще до того, как его голос начал ломаться.

После смерти отца заботы о мальчике легли на плечи тети Норрис и купца Бартоломью Ноулза, друга семьи. Спустя четыре года тетя умерла, и Эвери, оставшийся один как перст, унаследовал «приличное поместье» стоимостью 500 фунтов, а вместе с ним «статус и состояние»[41]. Шестнадцатилетний юноша обладал богатством, но не считался благородным. Выросший у воды, Генри отправился в море юнгой, но быстро поднимался по карьерной лестнице, проявив «необычайную готовность к морской практике»[42]. Ноулз, теперь уже его управляющий, видел, как хорошо парень адаптировался на море, и предложил ему устроиться на военный корабль Resolution, который направлялся в Алжир в Северной Африке, чтобы уничтожить логово тамошних пиратов[43].

Генри Эвери предстояло многому научиться. Далее он нанялся на военный корабль Nonsuch, отправлявшийся в Вест-Индию для защиты английских плантаций от нападений испанцев. Эти опасные приключения «переполнили его надеждой на успех в будущих столкновениях и добавили храбрости»[44].

Пока Генри Эвери геройствовал, сражаясь с врагами в чужих землях, Бартоломью Ноулз учуял выгоду и привел в исполнение «давно задуманные коварные планы»[45]. Вороватый юрист подделал документы на поместье Эвери в Кэттедауне, когда хозяин ушел в море. Наследство юноши оказалось в руках интригана. Когда Генри с большими надеждами вернулся в Плимут, то обнаружил, что Ноулз умер, а принадлежащая Эвери по праву рождения собственность находится у чужих людей. Эвери потратил на судебные тяжбы с семьей Ноулза жалованье, полученное в плаваниях, но проиграл[46]. Он в гневе обвинял «и судью, и жюри, и приписывал им предвзятость и взяточничество»[47]. Молодой Генри не мог даже утешиться в объятиях девушки, с которой обручился. Пока он воевал в Алжире за короля и страну, дочь фермера, в которую он влюбился, сбежала с хозяином постоялого двора[48].

И тогда в нем что-то оборвалось. Генри Эвери, с которым обошлись «скандальным и несправедливым образом»[49], превратился в бурлящий котел ярости с «огненным нравом»[50]. Он собрал все свои пожитки и, с юности «обученный морскому делу»[51],[52], отправился в Лондон. И все же этот человек всегда любил своего короля и страну. Что касается коррумпированных людей, злоупотребляющих властью и высокими постами, то «он питал смертельную ненависть ко всему народу из-за вреда, причиненного несколькими личностями»[53]. Единственным убежищем, единственным местом, где он чувствовал себя по-настоящему вольно, оставалось открытое море. Генри Эвери должен был что-то сделать со своей злополучной жизнью. Сирота и несостоявшийся владелец поместья поклялся, что, как только представится возможность, он «отомстит врагам своей страны»[54].

Несколько лет об Эвери не было слышно. Безрассудный, беспечный, полный «необычайной энергичности и пылкости»[55], он командовал брандером во время англо-голландской войны, проявляя лихость и, казалось, ища смерти[56]. Один из моряков вспоминал, как видел его в бою: «Весь в огне, он сцепился с высоким Голландцем [голландским кораблем]… густые ливни смертельного града пронзали горящую парусину – они стояли борт о борт, он был первым и последним в опасности – мы видели, как они оба взорвались, страшный удар в бурном водовороте закружил волны»[57].

Все это время Эвери с тяжелым сердцем ждал благоприятного момента. Он «объявил войну человечеству, отрекся от прав, для которых был рожден как член общества»[58]. Когда он сделал шаг к «мятежу в аду»[59], месть оказалась сладкой.

Глава 3

Аутсайдер

Старая Англия без особой терпимости относилась к «иным» – тем, кто отличался в культурном или религиозном отношении, будь то цвет кожи или выбранный бог. Прежде чем написать «Робинзона Крузо», стать великим романистом и приложить руку к блокбастеру XVIII века «Всеобщая история пиратства»[60], Даниель Дефо – или Фо, как его назвали при рождении, – значительную часть жизни прожил в тени комком нервов. Семья Фо происходила из ветви пуритан, известных как диссентеры[61]. Эти протестанты не соглашались с официальными идеями англиканской церкви. Пренебрежение взглядами большинства рисовало мишень на спине Даниеля – разгуливал ли он по улицам, стремился ли получить образование или искал работу, и обида на людей сделала его еще большим аутсайдером, нежели Генри Эвери.

Даниель Фо родился в оживленном лондонском приходе Сент-Джайлс в районе Крипплгейт за северными стенами города. Всю жизнь он ощущал себя изгоем. Его детство и юность пришлись на сумбурное нестабильное время. В 1660 году, когда родился Фо[62], на престол вернулась династия Стюартов. Начались гонения на пуританскую веру семьи Даниеля. В эти дни ужасов, немыслимых даже для взрослого человека, не говоря уже о маленьком мальчике, казалось, что близится конец света. В 1665 году в город пришла бубонная чума, убившая более 70 000 лондонцев. Из 20 000 жителей Крипплгейта умерло почти 8000. Не успел город перевести дух, как в сентябре 1666 года Великий пожар уничтожил две трети Лондона, стерев с лица земли средневековый город деревянных домов, лавок и складов[63].

Затем в июне 1667 года, во время Второй англо-голландской войны, город охватила паника, а нация подверглась унижению. Голландские суда поднялись по реке Медуэй, потопили и захватили несколько английских военных кораблей и без помех ушли[64]. Пальба голландских судов доносилась до Лондона. Существовал риск, что враги пронзят сердце Англии. Мальчику исполнилось семь, и он чувствовал, как Лондон окутывают холод и страх.

Примерно в десять лет Даниель лишился единственной надежной опоры – семьи[65]. После смерти матери Элис мальчик остался неприкаянным в нестабильном мире. Отец Джеймс чаще отсутствовал по делам, нежели находился дома, и Даниель оказался предоставлен самому себе – тони или выплывай.

Приверженность вере открывала дорогу неприятностям. Семья Фо поддержала своего пастора Сэмюэля Эн-несли, когда тот отказался подчиниться Акту о единоверии 1662 года[66] и использовать новую Книгу общих молитв во время церковных служб. Два года спустя группам более чем из пяти человек запретили совершать богослужение, если они не соглашались использовать официальный молитвенник. В 1672 году винтики террора затянулись, и преследования инакомыслящих протестантов усилились. Более трех тысяч священнослужителей оставили свои посты, не приняв Акт о единоверии[67]. Еще 8000 заключенных протестантов-диссентеров за время правления короля Карла II умерли в тюрьмах[68].

Молодой Даниель с опаской смотрел на папизм и угрозу захвата власти католиками. Диссентеров приводил в ужас король-католик – Яков II, герцог Йоркский, брат короля Карла II, вступивший на престол после смерти Карла. Меньшинство, к которому принадлежал Даниель Фо, составляли отчаявшиеся люди; их преследовали суровые законы, их запугивали, на них доносили. Когда лондонские колокола призывали верующих к субботней молитве, этот звон не предназначался для юноши.

Вера не позволяла семейству Фо поступать на государственную службу. Неограниченные возможности сулила торговля: на фоне нового дивного[69] Лондона, который возник на обломках, оставшихся после Великого пожара и «черной смерти», у Британии пробудились мировые амбиции. Даниель Фо родился и вырос в семье состоятельного изготовителя свечей, который воспользовался этими возможностями, занявшись заморской торговлей, и стал успешным игроком в столичном бизнес-сообществе.

В юности Даниель провел много счастливых часов со своим дядей Генри в Олдгейте, в восточной части города. Успешный шорник, Генри владел большим домом с шестью очагами[70], который окружали склады[71]. В мастерской, наполненной запахами свежей кожи, Фо с замиранием сердца слушал рассказы о делах дяди, торговавшего с развивающимися британскими колониями в Америке. Разговоры о больших прибылях за океаном будоражили воображение Даниеля. Как у Робинзона Крузо, у него возникла «страсть к скитаниям», которая поспособствует его будущей карьере. Неслучайно Дефо писал об одиноких и маргинальных личностях, обретавших новую идентичность, самосознание и статус. Тексты овеществляли его собственные мечты.

Джеймс Фо, серьезный пуританин, не одобрявший скандальные события при дворе, бессмысленные пьесы, игорные столы, общественные танцевальные и концертные залы, процветавшие в светском Лондоне, работал день и ночь, чтобы подготовить сына к жизни. К 1671 году «торговец сальными свечами» выбился в «джентльмены»[72]. Сыну требовалось образование, подобающее такому статусу.

С шестнадцати лет Даниель посещал академию Чарльза Мортона в Ньюингтон-Грин на севере Лондона – оптимальный вариант для сыновей преуспевающих диссентеров, которым запрещалось учиться в Оксфорде и Кембридже[73]. Хотя учителя-священники вроде Мортона проявляли крайнюю осторожность в страхе перед «полицией мысли», Фо получил первоклассное образование. Мортон – выдающийся ученый, до наступления плохих времен работавший в Оксфорде – позже уехал в Америку, где возможностей было больше, и стал первым вице-президентом Гарвардского колледжа[74].

За годы учебы в академии Мортона в 1676–1680 годах Даниель Фо проникся устойчивой ненавистью к правящей элите. Подросток стал ершистым. Чего бы он ни достиг, ему не светило попадание в сильные мира сего. Когда Фо начал заявлять о себе в литературе, критики отпускали обидные шуточки по поводу его плохой латинской грамматики. Писатель-сатирик и автор политических эссе Джонатан Свифт назвал Даниеля «неграмотным». Фо ответил, что предпочитает быть человеком, умудренным опытом, а не «ученым дураком». Ситуация сильно давила на Даниеля. Он мечтал стать героем, святым или правой рукой какого-нибудь великого деятеля.

Благодаря юношеским пробам пера и библиотеке академии Мортона (хотя она оставляла желать лучшего по сравнению с собраниями Оксфорда и Кембриджа) Фо стал любителем библиотек, запойным читателем книг, а позднее – жадным их приобретателем. Даниель чурался религиозной литературы пуритан. Оливер Кромвель и поэт Джон Мильтон его не впечатляли. Героями Фо были путешественник сэр Фрэнсис Дрейк и король Швеции Густав II Адольф, превративший свою страну в европейскую сверхдержаву[75]. Юноша погрузился в рассказы о путешествиях и утверждал, что изучил все истории, изданные на английском языке. Библиотеки сыграют важную роль в будущей тайной жизни писателя.

Если бы его отец настоял на своем, то после обучения на священника юный Даниель вступил бы в ряды клира. Но религиозный кризис разрушил эти надежды. Переломный исторический момент вдохновил Фо на смену цели. Во время каникул Даниеля в обществе кипели яростные споры по поводу «Папистского заговора» – якобы существовавшего в 1678 году плана иезуитов убить короля Карла II и сделать правителем его брата-католика Якова[76]. В 1681 году Карл II распустил парламент, пытаясь не допустить Якова к трону. Бурная общественная жизнь перевесила для Даниеля Фо унылую карьеру священнослужителя.

Фо озаботился приобретением навыков выживания. Он учился драться, чтобы защищать себя. Литератор, который намеревался торговать вином и бренди, начал зависать в тавернах, развивая тонкий вкус, и смотреть пьесы в театре. «Легионы сильных похотей внутри» (как выразился сам Фо) усилили ощущение, что церковь – не его призвание. Позже он описывал, как во сне «дьявол соблазнял [его] женщинами, прекрасными дамами в постели с ним, а также дамами его знакомых, которые предлагали ему свои услуги», и «для него, человека добродетельного и нравственного, это стало самым большим сюрпризом, который только можно вообразить». Даниель никогда не забывал об этих страстях, «роковых и презренных желаниях, которые рвались из снов наружу слишком сомнительным огнем»[77].

За несколько недель до своего девятнадцатилетия, все еще учась в академии Мортона, Даниель Фо, похоже, поддался жажде странствий. Не получив одобрения отца и, возможно, заручившись поддержкой одного богатого соученика, юноша отправился в путешествие по Европе. Как он позже напишет, «джентльмену всегда следует повидать мир, прежде чем ограничить себя какой-либо его частью»[78].

К зиме 1679/80 года трехлетнее обучение в академии подошло к концу. Даниелю Фо – чересчур умному диссентеру и аутсайдеру, который хотел доказать, что мир ошибается, – теперь требовалось зарабатывать на жизнь. Как бы он ни изображал из себя мудреца – отрешенного, критичного и радостного созерцателя общества, – он хорошо понимал, что семья Фо не относится к благородным джентльменам. В силу рождения Даниель ненавидел «идолопоклонников, поклоняющихся гербам и атрибутам успеха и оценивающих людей по геральдическим украшениям их домов»[79], тем более что втайне ощущал, что эта предвзятость скажется на его собственной судьбе.

Затяжная обида на правящую элиту, осложненная мечтаниями о славе, привела юношу к блестящей и неожиданной карьере. Однако все началось с тяжелой работы. Мечтателю Даниелю Фо предстояло стать настоящим торговцем – подобно отцу и дяде. Приключения и опасности откладывались.

Глава 4

Выбор пиратского поприща

Сделав море своим домом, Генри Эвери отправился на поиски приключений – проявляя при этом такую любовь к опасностям, что друзья подозревали, что он сознательно ищет смерти. Его поведение было разгульным, дерзким и нечестивым. По воспоминаниям самого Эвери, в те годы

я совершенно не годился, чтобы мне вверяли свободу, ибо был настолько готов к любым злодеяниям, насколько может быть готов молодой парень, у которого в голове не найдется ни одной вложенной твердой мысли. Как вы слышали, образования я не получил; и все жизненные перипетии, через которые я прошел, полнились опасностями и отчаянными обстоятельствами; но я был так молод или так глуп, что избежал связанных с ними горестей и тревог – поскольку не понимал их направленности и последствий[80].

Послужив на 64-пушечном военном корабле Rupert и 90-пушечном Albemarle, а также, возможно, на кораблях Королевского военно-морского флота Resolution и Edgar, Эвери отправился в Вест-Индию на корабле HMS[81] Nonsuch, чтобы охранять английские плантации от нападений испанцев[82]. Самый порочный город мира – логово пиратов Порт-Ройал на Ямайке – вскружил голову буйному молодому человеку. Неуемный Эвери пересел на буканьерское судно в своем «стремлении к грабежу»[83]. Он вернулся в порт с испанскими золотыми и серебряными слитками, которые убедили его поставить свою жизнь на кон и стать пиратом.

К этим годам относится одно из редких описаний Генри Эвери. Утверждалось, что он «толст, имеет беспечный жизнерадостный характер», чрезвычайно одарен в математике и искусстве навигации. В повседневной жизни он придерживался «многих принципов морали». Эвери проявлял «сильную природную рассудительность» и обладал «искусством завоевывать расположение моряков». Что касается темперамента, то Генри обычно был «отважен и благодушен, если его не провоцировали, но при этом дерзок, неспокоен и злопамятен до последней степени, если его обманывали»[84]. Не тот человек, с которым хотелось бы пересечься.

Так началась «жизнь странника». В заливе Кампече у берегов Мексики Эвери начал строить планы, как заполучить хороший корабль и распорядиться своим состоянием. До сих пор он атаковал исключительно испанские суда и никогда не нападал на англичан или голландских союзников. Все изменилось, когда Эвери перебрался на английский корабль, оказавшийся «на службе у дьявола», и вынужденно присоединился к «войне со всем человечеством»[85].

Его домом стал 16-пушечный пиратский корабль, которым командовал капитан Красная Рука, прозванный так за кровь, которую он охотно пускал кулаками; на нем плавали «сто шестьдесят крепких парней, таких смелых и ожесточенных, каких я никогда не встречал ни при каких обстоятельствах»[86]. От Кубы до Подветренных островов, от Санто-Доминго до Флориды и Бразилии авантюристы не брезговали в еде ничем, что попадалось им на пути, будь то пингвины, тюлени или козы, и делили между собой добычу – ром, индиго, сахар, говядину, пиво и деньги. На этом поприще Эвери упражнялся четыре года, с энтузиазмом участвуя в рейдах, и «через малое время новизна преступления исчезла, и мы ожесточились, как и все остальные»[87]. Красная Рука любил Эвери, доверял ему, назначил старшим и интересовался его мнением в сложные моменты.

Недалеко от Санто-Доминго пираты захватили испанский корабль, на котором нашли «65 000 песо серебром, немного золота и два ящика жемчуга большой стоимости». У островов Хуан-Фернандес около Чили они захватили торговое судно «с грузом 160 000 песо золотом… не хуже любого другого в мире: это было яркое зрелище, достаточное, чтобы ослепить глаза тех, кто смотрел на него». В конце концов «дикий пес» Красная Рука распрощался с жизнью, погнавшись за двумя кораблями, перевозившими серебро из Чили в Лиму (Перу). В завязавшейся перестрелке бортовой залп испанской артиллерии снес Красной Руке голову. Эвери, которого команда выбрала капитаном, получил свою долю добычи, состоявшей из «116 сундуков песо в виде монет, 72 брусков серебра, 15 мешков кованой посуды», предназначенной для пожертвования Пресвятой Деве в церковь, и «примерно 60 000 унций золота, частично в виде маленьких слитков, частично в виде песка»[88].

В конце лета 1693 года в бухте Ла-Коруньи бросили якорь четыре корабля. Они добрались до побережья Северной Испании, пройдя тысячу миль от Ла-Манша. Моряки, с любопытством разглядывавшие портовый город, раскинувшийся перед ними, как на картинке, испытывали смешанные чувства. Они добровольно согласились на это приключение, если не считать небольшой группы больных и раненых моряков, которых забрали из тюрьмы[89]. В течение многих войн эта бухта являлась пристанищем для флота Испании – смертельного врага Англии. Теперь две державы оказались партнерами в совместной экспедиции. Англичане знали, что недоверие взаимно: город тоже недоволен их прибытием. Чем быстрее флот разберется с документами и отправится в Америку, тем лучше.

Экспедицию окружали скандалы, все шло не так. Мероприятие, готовившееся с 1688 года, обернулось политическим кошмаром для самых великих умов. План принадлежал Артуро О’Бруину, ирландцу-католику и наемнику, вынужденному уехать в Испанию из-за разъяренных протестантов своего острова. О’Бруин не собирался жить тихо и к 1688 году добрался до поста фельдмаршал-лейтенанта Атлантического флота Испании[90].

На великосветском пиру правящая верхушка Мадрида выразила сожаление по поводу того, сколь много испанских кораблей потерпели крушение у берегов Испании и Америки. Если бы удалось поднять этот груз, королевская казна бы переполнилась. Испания конца XVII века сильно отличалась от Испании начала того же столетия. Золотой век закончился. Сейчас Британию и Испанию объединяла безнадежная задача – «уничтожить эти постоянные разбойничьи логова» в Вест-Индии, очистив моря от буканьеров[91]. Экспедиция по добыче сокровищ решила бы обе проблемы.

Большинство этих разбойников – английские пираты, которые беспрепятственно наведывались на Британские острова, не заботясь о том, что их могут упечь за решетку. В конце своего правления король Карл II признался испанскому послу в Англии дону Педро Ронкильо Брисеньо, что укрывательство пиратов на Ямайке – «трудноизлечимая зараза»[92]. После смерти брата новый король Яков II приказал губернаторам колоний заняться пиратами, однако пустое сотрясание воздуха результатов не дало. Чтобы избавить Америку от подобной угрозы, требовались хорошо вооруженные войска. Но кто их снарядит?

Затем пришло озарение. В 1687 году внимание Ронкильо привлекло триумфальное возвращение в Лондон Уильяма Фипса, отыскавшего сокровища испанского галеона Concepción у острова Эспаньола в Карибском море. Страну охватила золотая лихорадка, и прожектеры, стремившиеся быстро разбогатеть, ринулись заключать сделки в надежде добыть богатства с морского дна. Лондонские спекулянты «ликовали, подсчитывая деньги», писал Ронкильо[93].

Если бы Мадрид пообещал отдать О’Бруину часть сокровищ, поднятых с затонувших испанских кораблей, то его инвесторы вполне могли бы снарядить эскадру для борьбы с пиратами и контрабандистами. Испании же не пришлось бы платить ни единого песо. Время им благоприятствовало. Новый король Англии Вильгельм III заключил союз с Испанией против Людовика XIV, и теперь они бок о бок сражались в Девятилетней войне (1688–1697), объединенные «галопирующей» франкофобией. План предусматривал «дойти до Америк, спуститься к затонувшим кораблям, вооружить эскадру из пяти судов в качестве каперов, чтобы очистить те моря от врагов, пиратов и незаконной торговли, а также выбить врагов с любой из территорий Вашего Величества, которые они занимают»[94].

30 октября 1690 года О’Бруин, получивший звание адмирала, заключил договор на восемь лет. Условия выглядели достаточно разумно: королю Испании отходила треть всех добытых сокровищ, а также все пушки с обнаруженных под водой испанских военных кораблей и треть пушек с невоенных. Жалованье всем участникам, включая О’Бруина, предполагалось выплачивать из прибыли экспедиции. Испания ждала для себя золотой дождь[95].

В конечном счете план сорвался (а Генри Эвери решился на свой отчаянный шаг) из-за «мелкого шрифта». В мае 1691 года адмирал О’Бруин подписал соглашение, что две трети из тысячи нанимаемых им людей должны быть испанцами, а остальные – католиками римского обряда[96]. Эту немаловажную деталь О’Бруин держал в секрете и просто проигнорировал. В итоге это вышло ему боком.

Сделка предусматривала, что О’Бруин снарядит за свой счет флот из пяти фрегатов, самый большой из которых должен иметь водоизмещение не менее 600 тонн, нести не менее 50 пушек, 250 матросов и 100 солдат. Чтобы подсластить эту пилюлю, долю испанского короля впоследствии урезали с одной трети до одной пятой от всех полученных доходов. Однако ужесточились требования к источнику средств, которые может привлечь адмирал: инвесторы должны быть «испанцами или вассалами Его Величества или женатыми ирландцами, проживающими в Кастилии»[97]. Абсолютно невыполнимые условия.

Тем не менее О’Бруин, отчаянно желавший заключить сделку, поставил свою подпись и быстренько проигнорировал это условие. Чтобы повысить шансы на успех, в 1692 году он нанял Джона Стронга – того самого специалиста по погружениям, который обеспечил грандиозный успех Фипсу. Затем он привлек влиятельного купца и одного из учредителей Банка Англии сэра Джеймса Хублона. Получив 40 000 фунтов от сэра Джеймса и других крупных предпринимателей лондонского Сити[98], адмирал смог нанять экипажи для 50-пушечного корабля Charles II, 44-пушечного Santiago (James), 24-пушечного Espiritu Santo (Dove) и небольшого корабля-разведчика Seventh Son. Его флагманским кораблем стал Nuestra Señora de la Concepcion, вооруженный 54 орудиями. В конце лета 1693 года после успешного испытания водолазного снаряжения Стронга в Темзе флот О’Бруина приготовился отплыть из Англии[99].

Генри Эвери почуял возможность разбогатеть и нанялся на должность старшего помощника на судно Dove. В Ла-Корунье экипажу сообщили о короткой остановке для получения пропусков и инструкций для Америки, после чего плавание предполагалось продолжить. Однако документы не приходили. Шли недели. Моряков дурно кормили, они опасались сходить на берег, чтобы не сталкиваться с толпой надоедливых нищих и босоногих девушек, потешавшихся над иностранцами. Команде приходилось проводить много времени в тесных и смрадных непроветриваемых помещениях под палубой корабля.

Ла-Корунья имела плохую репутацию у английских мореплавателей – именно отсюда в 1588 году на Британские острова выдвинулась Непобедимая армада – 131 корабль[100] и более 25 000 матросов, солдат и офицеров[101]. Генри Эвери – который провел детство в Плимуте, где сэр Фрэнсис Дрейк готовился вступить в бой с армадой, – не питал любви к Ла-Корунье и ее жителям.

Проведя восемь месяцев в море и в порту и не получая жалованье уже полгода, экипаж начал выражать недовольство. Когда несколько человек потребовали выплатить причитающиеся им деньги, их бросили в тюрьму. Зачинщикам объявили, что король Испании Карл II, может быть, «заплатит им или повесит, если ему будет угодно». Испанцы обращались с командами английских кораблей как с «контрабандистами» и «пиратами»[102].

Эвери почувствовал неладное. Он был не одинок. Между ирландскими католиками и английскими протестантами образовалась трещина. Один из католиков в команде открыто заявлял, что английский король Вильгельм III – преступник. «Будь проклят король, провалиться ему в ад», – изрыгал он заплетающимся языком, употребив слишком много пива. Протестанты со своей стороны палубы жаловались на «вероломных испанцев»[103].

После того как Эвери присмотрелся к происходящему и собрал кое-какие сведения, пелена с его глаз спала. Слишком поздно он сообразил, что вся экспедиция представляла собой колоссальную аферу. Шли судебные разбирательства: капитан из Андалусии Антонио Верде, заключивший местный договор на спасение грузов из-под воды, чинил препятствия О’Бруину в работе с кораблями, затонувшими у Кадиса. Мечте о сокровищах Вест-Индии пришел конец. Выяснилось, что флот везет не только оборудование для подводных погружений. Хублон подстраховался и заполнил трюмы секретным грузом. Чтобы получить прибыль, банкиру требовалось лишь продать товар в Кадисе[104]. Ну а остальное, если бы дело выгорело, стало бы просто бонусом.

Затем до Генри Эвери дошла тревожная новость, которая навсегда изменила его жизнь. Флот готовился к отплытию из Ла-Коруньи в Кадис, чтобы продать привезенные тайком товары и ограничить убытки. Но перед этим предполагалось уволить всех протестантов. Испания обнаружила вероломство О’Бруина: в экипаже не хватало обещанных католиков. Местные власти принялись поспешно набирать моряков на замену англичанам-протестантам. Испанские офицеры военно-морского флота были готовы подняться на суда и «наказать всех преступников на борту». Мадрид отозвал у адмирала лицензию на спасение грузов и каперство в испанской Вест-Индии[105]. Конец игры. Неверие и шок переросли в ярость.

Пускай придется забыть о сокровищах Америки, но никому не позволительно бросать Генри Эвери на враждебном берегу, не заплатив то, что принадлежало ему по праву. Он всю жизнь ждал такого шанса, годами прикидывая, «как избавиться от нудной работы и стать рано или поздно капитаном хорошего корабля, что являлось пределом моих амбиций того времени; решив между тем, что, если случится что-нибудь подобное, я испытаю свою судьбу в крейсерском ремесле»[106]. Этот момент настал. Рассуждения потеряли смысл. Настало время силы.

Charles II был крепким 44-пушечным фрегатом с отличными мореходными качествами. В воскресенье 6 мая 1694 года Генри Эвери занялся подготовкой к мятежу, тайком переговариваясь с моряками, которым доверял. Он «переходил с корабля на корабль и уговаривал людей присоединиться к нему». Если они помогут ему, «он направит их туда, где они добудут достаточно денег». К тому моменту негодующие британские и голландские моряки были уже «вполне пригодны для осуществления его плана»[107]. 7 мая в 10 часов вечера Эвери начал действовать[108]. Все прошло гладко благодаря пристрастию капитана к выпивке. Капитан Чарльз Джонсон в «Общей истории пиратства» писал:

Должно сказать, что капитан корабля был страстным любителем пунша и потому проводил бо́льшую часть времени на берегу, в кабачках. Однако в тот день он не сошел на берег как обычно, что тем не менее не помешало его пристрастию. Он принял свою обычную дозу спиртного на борту и улегся спать еще до того часа, на который было назначено предприятие. Те моряки, которые не были вовлечены в заговор, тоже разбрелись по гамакам, так что на палубе не оставалось никого, кроме заговорщиков, которые фактически составляли большинство команды. В условленное время появился голландский баркас, который Эвери приветствовал, как было положено. В ответ матросы с баркаса спросили: «На борту ли ваш пьянчуга-боцман?» Это был пароль, заранее между ними оговоренный, и Эвери отвечал на то утвердительно. Баркас встал борт о борт с кораблем, и шестнадцать крепких парней присоединились к заговорщикам[109].

Сообщники Эвери закрыли люки, ведущие в подпалубные помещения фрегата, перерезали тросы, подняли паруса, спокойно выбрали якорь «и таким образом вышли в море безо всякого волнения и суматохи»[110]. Выстрел из испанского форта не достиг цели.

Когда корабль вышел в море, проснулся капитан Чарльз Гибсон, мучимый похмельем после злоупотребления спиртным. «Полусонный и немного испуганный» капитан спросил вошедшего Эвери, что происходит. Эвери велел капитану Гибсону накинуть одежду и открыл секрет: «Знайте же, что теперь я капитан корабля, а это моя каюта, так что вам лучше покинуть ее. Я направляюсь к Мадагаскару, где хочу попытать счастья, и все эти молодцы присоединились ко мне». Эвери добавил, что «ему нечего бояться и что если он захочет присоединиться к ним, то они с радостью его примут»[111]. Гибсон и еще шестнадцать человек отказались; им дали шлюпку, снабдив ведром, чтобы они могли вычерпывать воду, проникавшую через дырявое днище[112].

Два года спустя, когда правосудие настигло некоторых мятежников, их обвинили в пиратстве, поскольку они

преступным и пиратским образом украли, забрали и увели у указанного Чарльза Гибсона указанное судно, именуемое The Charles the Second, его снасти, рангоут, такелаж и судовые принадлежности стоимостью тысячу фунтов, сорок орудий стоимостью пятьсот фунтов; сто мушкетов стоимостью сто фунтов; пятнадцать бочек зерна стоимостью сто пятьдесят фунтов и двести пар шерстяных чулок стоимостью десять фунтов, находившихся во владении указанного Чарльза Гибсона; судно, товары и имущество подданных нашего указанного Государя короля и покойной королевы[113].

Команда короля пиратов Генри Эвери так и не дождалась справедливого разбирательства. Сэр Джеймс Хублон был одним из самых влиятельных людей в Англии. Власти замяли тот факт, что Хублон и О’Бруин из жадности собирались оставить Эвери и бо́льшую часть людей из экспедиции без жалованья и работы на причалах враждебного иностранного порта.

Эвери и его сотоварищи-протестанты пока еще не превратились в пиратов. Восемьдесят мятежников из Ла-Коруньи угнали корабль не потому, что были безжалостными буканьерами и убийцами, а в целях самосохранения, пытаясь обеспечить свою безопасность и получить заработанные деньги. Эвери захватил Charles II в отместку за неподобающее отношение к себе. Корабль принадлежит им взамен положенного жалованья – и чтобы наказать сэра Джеймса, адмирала О’Бруина и Испанию за несправедливое обращение.

Только далеко в море – когда фрегат миновал построенный римлянами на полуострове старейший в мире маяк, получивший название башни Геркулеса, и позади остались кукурузные поля и виноградники, – Эвери поделился мечтами со своими людьми. Вскоре их увековечили в балладах, которые распевали в тавернах по всей Англии:

Эй, парни удалые, мне с вами по пути,

Рискнете ли со мною за золотом пойти?

Спешите в Ла-Корунью, корабль найдете там,

Зовется он «Причуда», на радость морякам[114],[115].

Charles II получил новое имя – Fancy («Причуда»). Так родилась легенда о короле пиратов.

Глава 5

Настоящие купцы

У Даниеля Фо могло быть все. Стабильная жизнь привилегированного человека. Если бы только молодой Даниель не переоценил свои силы и не дал волю инстинктам безрассудного игрока. Подобно Робинзону Крузо, который сбежал в море, Даниель Фо пренебрег пожеланиями отца, видевшего сына священником в академии Мортона[116], и обратился к жизни торговца, к которой готовился. Для диссентера, перед которым были закрыты многие двери, – оптимальный вариант. Вынужденный поступок. Как и в случае юного Генри Эвери, Фо хотел продемонстрировать всему миру, что нацелен на большой бизнес.

В те трудные времена Англия превращалась из страны фермеров в государство лавочников и торговцев. Острова охватила финансовая революция. Фо говорил себе, что купцы – герои новой эпохи, а торговля – наиболее «благородный образ жизни», дорога к образованию и житейской искушенности[117]. «Настоящий купец, – писал он позже, – знает языки без книг, географию без карт; его дневники и торговые рейсы очерчивают мир; его сделки, протесты и доверенности говорят на всех языках; он сидит в своей конторе и общается со всеми народами, поддерживая всеобщую переписку с самой утонченной и обширной частью человеческого общества»[118].

В то время как Джеймс Фо управлял семейной мини-империей из Лондона, его сын Даниель находился в разъездах. Торговля подразумевала бесконечные путешествия. Фо нравилось узнавать свою страну изнутри и ездить за границу; эти приключения вдохновили его на последующие занятия литературой.

У Даниеля хватало денег и связей, чтобы построить процветающий бизнес. После смерти отца Даниель унаследовал 1000 фунтов стерлингов и запасы товара на складах[119]. 1 января 1684 года он женился на девятнадцалетней Мэри Таффли; это не только принесло ему огромное приданое в 3700 фунтов (более 420 000 фунтов по современным меркам[120]), но и проложило путь на ту коммерческую орбиту, где работала семья Таффли.

Позднее враги Даниеля высмеивали его как непритязательного чулочника – это было несправедливо и не имело ничего общего с действительностью, однако задевало за живое. Вскоре Фо занялся оптовыми продажами, торгуя всем, что приносило прибыль при импорте и экспорте. Он был в курсе веяний моды того времени – знал, что черный креп, привезенный в Англию французскими эмигрантами, стал использоваться для дамских платьев, затем для слуг и, наконец, для мужской одежды. Этот истинный торговец испытывал чувство благодарности к шерстяным чулкам за то, что они заставили его шевелиться и разожгли его воображение. Он совершал оптовые закупки у своих торговых партнеров, Сэмюэла и Джеймса Стэнклиффов из Галифакса в Западном райдинге Йоркшира[121], таких же диссентеров, как и он, и у семейства Крузо из Норвича, иммигрантов из города Онскот во Фландрии, добрые воспоминания о которых он увековечил в своем знаменитом романе «Робинзон Крузо»[122].

Даниель Фо стремился заработать на всем. В 1689 году он плавал в Ирландию, продавая портвейн, пиво, чулки и испанский нюхательный табак. В Британии все чаще употребляли крепкие напитки, а не только пиво и эль, поэтому импорт вина и бренди приносил большие доходы. Фо начал возить «40 000 бочек в год» вина из Порто. Будущий литератор гордился своим прекрасным вкусом, которым хвастался, дегустируя французский кларет – разумеется, исключительно по работе[123].

Благодаря своим путешествиям Фо познакомился с «прекрасными оливками Лукки», которые везли из Марселя в Нарбон и Бордо во Франции; там на реке 400 кораблей загружались вином для Англии. Он покупал вино в Лиссабоне и на плодородных горных склонах Малаги и выучил испанский язык, живя рядом с таможней в Севилье и Кадисе – портах, куда приходили суда из Испанской Америки. Даниель наблюдал, как «испанцы ходят, держа руки на мечах», и презирал их за леность в морской торговле, позволившую голландцам и англичанам контролировать испанскую внешнюю торговлю, «используя наши корабли в сообщении между их портами». Именно по этой причине Генри Эвери оказался втянут в экспедицию Мадрида по поиску затонувших судов. Открытие американских колоний сулило заокеанские богатства. С 1688 года Фо отправлял табак в Лондон на судне Batchelor через Мэриленд и работал с агентами в Нью-Йорке и Бостоне[124].

К тому времени Даниель Фо, как и все настоящие джентльмены, мог похвастаться жильем и в городе, и за городом. Лондонским домом купца и одновременно средоточием его бизнеса являлся Фрименс-Ярд – небольшое здание на северной стороне Корнхилла. Первый этаж занимал склад, под которым в подвале хранились драгоценные вина Фо, а на верхних этажах находились жилые помещения и контора. Фрименс-Ярд удачно располагался в нескольких минутах ходьбы от Королевской биржи – как позднее описывал Даниель, среди «двух или трех самых известных изготовителей париков, пяти или шести просторных кофеен, трех или четырех знаменитых кондитерских, одной или двух лавок, продающих бренди, и так далее; и это не в маленьких лавках или на задворках зданий, а в прекрасных домах, с высокой арендной платой и большими фасадами, в самом лучшем месте улицы»[125].

Из дверей кофеен вился пар. В этих заведениях, прозванных «пенсовые университеты»[126] (чашка кофе обошлась бы вам в один пенс), посетители читали газеты, обсуждали политику, узнавали свежие сплетни и заключали торговые сделки. К 1692 году в семье Фо было двое детей – Мария и Ханна. Фо жили безбедно, держали пятерых слуг, под настроение уезжали в свой загородный дом в Тутинге (графство Суррей) в красно-золотой карете, на дверях которой красовался герб – три грифона и девиз Jure Divino (Божественный закон)[127].

И вот, когда Даниель достиг уже всего, непомерные амбиции привели его к краху. Позже он будет сожалеть о своей «глупой склонности странствовать за границей»[128] и невозможности поделиться мудростью с молодым собой.

Итак, дело мое разрасталось; но по мере того, как я богател, голова моя наполнялась планами и проектами, совершенно несбыточными при тех средствах, какими я располагал: короче, это были того рода проекты, которые нередко разоряют самых лучших дельцов… Я отказался от надежды достигнуть благосостояния, быть может, богатства… все оттого, что меня обуревало желание обогатиться скорее, чем допускали обстоятельства. Таким образом, я вверг себя в глубочайшую пучину бедствий, в какую, вероятно, не попадал еще ни один человек и из которой едва ли можно выйти живым и здоровым[129].[130]

Сожаления Даниеля Фо относились к необдуманным сделкам с заемными средствами. Он потерял значительные деньги на страховании кораблей и грузов, захваченных французскими каперами. Одно из его торговых судов выбросило на берег недалеко от города Дил в графстве Кент. После окончания шторма корабль можно было спасти, однако у местных жителей, «этих горных воров», имелись свои представления на этот счет, и они «не только украли груз, но и разломали на куски сам корабль, прежде чем удалось получить помощь… И за меньшее время, нежели можно было бы предположить, весь корабль был разграблен и выпотрошен, а товары перевезены в другое место и безвозвратно утрачены»[131]. Деньги Фо достались английским грабителям судов.

Соблазны океана все чаще играли судьбой его бизнес-империи. Он решил поправить финансовые дела с помощью отчаянной меры: пуститься на поиски сокровищ. Подобно Генри Эвери, сэру Джеймсу Хублону и адмиралу Артуро О’Бруину, Даниель Фо купился на байки сэра Уильяма Фипса, который в июле 1687 года вернулся в Англию с более 200 000 фунтов золота и серебра, добытых с испанского судна у берегов острова Эспаньола в Карибском море, обеспечив своим инвесторам прибыль в 10 000 процентов. Этот проект зацепил Даниеля, который не мог поверить, что богатства просто ждут, пока их поднимут из воды.

Посмотрите на путешествие сэра Уильяма Фипса к затонувшему кораблю; это был всего лишь проект, лотерея с шансами сто тысяч к одному; риск, причастности к которому устыдился бы каждый в случае неудачи; путешествие, которое было столь же смехотворным, как и сражения Дон Кихота с ветряной мельницей. Упаси Боже, чтобы люди шли за три тысячи миль в глухой угол открытого моря за песо! Они бы слагали об этом баллады, а купцы говорили бы о каждой сомнительной авантюре: «Это похоже на Фипса и его затонувший корабль»[132].

В 1692 году Даниель Фо прознал о Джозефе Уильямсе из Корнуолла, который изобрел новый вид снаряжения для подводных работ. Фо купил у Уильямса десять акций и получил должность секретаря и казначея предприятия. Ему дали указание потратить 54 фунта инвестиций на судно, которое предполагалось сделать базой для водолазных работ. Фо занялся жонглированием финансами. Эти 54 фунта он пустил на частичное погашение своей задолженности перед Томасом Уильямсом, ювелиром с Ломбард-стрит, а водолазному консорциуму продал собственное судно Desire[133].

Ситуация развивалась неблагоприятно. В середине августа дельцы приехали в Фалмут в надежде проникнуть на генуэзское судно с грузом серебра, затонувшее в 1667 году у скалы Бамбл-Рок около мыса Лизард. В нескольких сотнях ярдов[134] западнее в бухте Полпеор лежало потерянное в 1619 году испанское торговое судно с серебряными слитками стоимостью 100 000 фунтов стерлингов[135]. Пределом мечтаний Фо были 2500 фунтов стерлингов.

Эта мечта быстро обернулась кошмаром. На берегу Лизарда Фо и Уильямс обнаружили, что в точности та же самая идея пришла на ум и другим людям. Их опередили – «некоторые с одним видом водолазного снаряжения, некоторые – с другим; некоторые заявляли претензии на такие-то обломки, некоторые – на такие-то и такие-то»[136]. К тому же в Ла-Манше бушевали осенние шторма. «С какой яростью море иногда бьется здесь о берег, – писал Фо. – Как высоко вздымаются волны, двигаясь одна за одной»[137]. План быстрого обогащения провалился.

Даниель Фо попал в беду. Джозеф Уильямс, изобретатель водолазного снаряжения, подал в суд и на него, и на Томаса Уильямса – ювелира[138]. Фо, никогда не упускавший подвернувшегося шанса, нагрузил свой корабль товарами из Корнуолла в эстуарии реки Фал и отправился домой в Лондон, покинув злосчастный Лизард[139]. Купец оказался на краю пропасти. Пришло время исчезнуть.

В течение 1693 и 1694 годов Фо, пытавшийся скрыться от кредиторов, жил на Оркнейских и Шетландских островах около берегов Шотландии, где поначалу занимался бизнесом по ловле, вялению и продаже рыбы – главным образом трески, а затем сельди. Океан по-прежнему пленял его – как и в Корнуолле. «Если ты отвергаешь щедроты моря, то не жалуйся на бедность», – писал он[140]. На побережье Оркнейских островов Фо ненадолго обрел утешение. «В мире нет ничего приятнее, чем стоять на берегу и смотреть на море в спокойную, хорошую погоду», – вспоминал он[141].

Однако бизнес Фо снова провалился. Он неверно оценил расходы на управление, устройство складов и жилья для работников, строительство рыболовецких судов и аренду места для их стоянки. Ловля трески на крючок и леску не обеспечивала достаточного количества рыбы, чтобы свести баланс. Его предприятие не могло конкурировать с компаниями, добывавшими рыбу у Ньюфаундленда: пусть до этого о́строва было значительно дальше, зато корабли загружались впятеро быстрее и гораздо дешевле.[142]

Неудачи в бизнесе «отвратили меня от торговых дел», признавался Фо. На протяжении 1680-х годов предприниматель позволял себе отвлекаться на литературу. Ему требовалось кормить семью, а он писал «Размышления, исторические сборники, или Фрагменты, собранные от нескольких авторов», а также памфлет с нападками на турок-османов. Заинтересованная публика начала присматриваться к нему, когда Фо пригласили присоединиться к небольшому обществу «Благородный замысел», в которое входили влиятельные люди – маркиз Галифакс, лорд Мейтленд, граф Дорсет, лорд Кавендиш, полковник Финч и сэр Чарльз Скарборо. К Даниелю относились как к молодому таланту. Внезапно он осознал, что серьезные люди, имеющие доступ к королевской семье, посвящают его в истории о короле Карле II и его дворе[143].

Фо оценил иронию ситуации, когда ненавистный многим диссентер взобрался так высоко. «Умный верткий торговец! Что за несочетаемая часть природы собрана воедино, – описывал он себя, – состоящая из прямых противоположностей? Никакие путы не удержат его; напрасно запирать его в темнице, он исчезнет в одно мгновение; вместо журнала и конторской книги он бежит к своему Вергилию и Горацию; в его журнале пиндарические оды, а в конторской книге – героические поэмы; он поистине драматичен от одного края до другого, на всей сцене своей торговли; и как первая часть всегда является комедией, так последние акты всегда включают трагедию»[144].

Когда Даниель Фо колесил по южному побережью, ведя торговлю в крупных портах – Бристоле, Фалмуте и Плимуте, его пути пересеклись с путями не менее амбициозного Генри Эвери. Они работали в одной области и имели сходные связи. Череда личных совпадений сближала их и превращала в братьев, объединенных трагедией, жизненными испытаниями, политикой и мечтами.

Оба родились в 1660 году[145]. Мать Фо умерла, когда мальчику исполнилось десять лет, а мать Эвери – когда тому было всего шесть[146]. Аутсайдеру Даниелю Фо пришлось отчаянно бороться за успех. Пусть Эвери и родился в солидном поместье, принадлежавшем благонадежному морскому капитану, который заработал достаточно, чтобы отойти от дел молодым, но отец скончался, когда сыну было одиннадцать. У обоих в душе кипела ярость. Оба жаждали оставить свой след в мире.

Генри Эвери и Даниеля Фо объединяли не только разговоры о мировой торговле, о том, что значит быть британцем, и о внешних угрозах: оба были одержимы затонувшими сокровищами. Эвери впервые обратился к этому делу в 1687 году, отправившись на поиски испанского галеона Nuestra Señora de la Concepción. Фо увлекся Джозефом Уильямсом и его новомодным водолазным снаряжением и занялся поисками испанского и итальянского серебра поближе к дому – у мыса Лизард в Корнуолле. Эвери и Фо любили приключения и риск. Они испытывали судьбу.

Пусть Даниель Фо и выбрал своей профессией торговлю, «наиболее благородный образ жизни», он рисковал закончить путь предпринимателя не в роскоши, а в лохмотьях. Попытка забраться повыше привела к катастрофе, а впереди маячило еще худшее. Чтобы избежать трагедии, настоящему купцу пришлось искать другой способ заработать на жизнь – на этот раз с помощью пера, а не паруса.

Часть вторая

Глава 6

Богатства Красного моря

«Причуде» потребовалось три месяца, чтобы совершить последний переход[147] и добраться до края самого богатого морского маршрута в мире. Остров Мадагаскар у восточного побережья Африки превратился в стартовую площадку для пиратских походов. Здесь моряки кренговали[148] свои корабли, счищая с корпусов прикрепившихся балянусов[149] и заменяя дырявые доски. При необходимости капитаны повышали безопасность, прибивая еще один внешний слой досок, чтобы уберечь судно от корабельных червей – молчаливых убийц южных морей[150]. Мадагаскар оказался идеальным местом, где можно пополнять запасы воды и продовольствия, чистить пушки и писать завещания[151].

Когда 64-пушечный корабль Генри Эвери Fancy заглянул на закрытую стоянку острова Сент-Мари, расположенного у восточного побережья Мадагаскара, экипажи стоявших там двух пиратских шлюпов в страхе выбросили свои суда на берег и побежали в лес. Ведь пред ними предстал хорошо вооруженный британский фрегат. Fancy также являлся самым быстрым кораблем в восточных морях. В балладе 1694 года его конструкция описывается так:

Как воск, кораблик гладок, летит, как ветер, он,

Прекрасно подготовлен, прекрасно оснащен.

И все на нем удобно для планов Эвери[152],[153].

Капитан рассчитывал наводить ужас на экипажи вражеских кораблей. Новоиспеченный пират усмехался, глядя на удирающих людей. Генри не уповал на удачу – у него имелся хорошо продуманный план. Зрелище, представшее его взору, когда он приблизился к берегу, убедило его в том, что Сент-Мари – самое подходящее место для того, чтобы собрать последние фрагменты головоломки. Разбитые корабли, раскиданные по берегу, – все, что осталось после успешных набегов в Красном море и Индийском океане. Мадагаскар демонстрировал явные признаки пиратской фортуны. Неподалеку от затонувших корпусов виднелись разные грузы – «китайский фарфор, снадобья и всевозможные специи, сваленные на берегу в большие кучи»[154]. Пиратов мало волновали подобные трофеи с захваченных кораблей. Они хотели прибрать к рукам золото и серебро. Остальную часть ценной добычи оставляли гнить под солнцем, ветром и дождем на берегу острова Сент-Мари.

Экипаж Эвери уже успел почувствовать вкус славной пиратской жизни. Сначала команда взяла соль в Бонивисе, а на острове Мей подняла на борт двадцать бычков[155]. Говядину засолили впрок. Эвери забрал воду, хлеб и рис с трех кораблей, оказавшихся не в том месте и не в то время, и уговорил поступить к нему на службу еще девять человек: на Fancy все равно не хватало людей для предстоящих сражений. Эвери взвешенно подходил к выбору целей, поскольку считал себя верным подданным британской короны. Его нравственный кодекс не допускал нападения на английские суда: «Святой Георгий чтим мной, его цвета ношу»[156],[157]. Квартирмейстер капитана аккуратно выдавал расписки за взятое продовольствие.

Далее «Причуда» направилась в Гвинею на западном побережье Африки. Эвери приказал поднять английский флаг, и местные купцы прониклись ложным чувством безопасности, ошибочно приняв фрегат за какое-то старое торговое судно. Уловка сработала идеально, так что «когда они поднялись на борт, они [экипаж Эвери] удивили их, забрали у них золото, связали их цепями и посадили в трюм»[158]. Пират Эвери добавил к своему резюме еще и работорговлю.

В 350 милях от побережья Габона, около острова Принсипи (название означает Принцев остров), где располагался португальский торговый пост, Fancy после часового боя захватил два датских торговых судна, где насчитывалось 120 человек экипажа[159]. Одно несло 26 пушек, второе – 24. Более мощный 46-пушечный Fancy водоизмещением 300 тонн потерял в этой стычке всего лишь одного человека из восьмидесяти. Датские суда с грузом припасов и денег – 50 тонн бренди и около 640 унций золотого песка – направлялись к своим фортам в Западной Африке. Тридцать человек из числа датчан и шведов решили присоединиться к пиратам. Эвери купил ром, сахар и свежую провизию. Один из кораблей сожгли в Вандепо, другой потопили пушечным выстрелом у мыса Лопес на побережье Габона около экватора. Charles II, превратившийся в Fancy, находился в море уже шесть месяцев после бегства из Ла-Коруньи.

Месяц спустя Fancy остановился у португальского острова Аннобон в Гвинейском заливе, чтобы купить воду, апельсины и 50 свиней; за них заплатили деньгами и ручным огнестрельным оружием. Спустя еще двенадцать недель Генри Эвери шагнул на тропические пляжи Мадагаскара и глубоко вдохнул запах соблазнов Востока. Он прибыл к стартовым воротам приключения всей своей жизни. К этому времени в его экипаже насчитывалось 52 француза, 14 датчан, остальные были англичанами, шотландцами и ирландцами. После ухода «Причуды» из Испании прошло десять месяцев.

Рассматривая с палубы бухту острова Сент-Мари, Эвери увидел восьмиугольный форт, оборудованный сорока пушками, снятыми с какого-то португальского корабля. Он защищал раскиданные хижины и десятки складов[160]. Мадагаскар представлял собой рай для пиратов, идеальное место, чтобы укрываться от врагов в бесчисленных бухтах и прекрасных естественных гаванях; здесь можно было найти все необходимое для команды, отправляющейся в рейд. В теплый голубой Индийский океан спускались длинные белые песчаные пляжи; их небольшой уклон идеально подходил для снятия пушек с Fancy и кренгования корпуса – моряки сдирали морские желуди и водоросли и заменяли прогнившие доски.

Мадагаскар был щедр на природные блага: «Он обладает всем потребным для жизни и не уступает никому ни в благотворности воздуха, ни в плодородии почвы. Моря вокруг него изобилуют рыбой, леса – птицей, а недра – полезными ископаемыми»[161]. Земля рождала райские плоды – ананасы, апельсины, лимоны, бананы, кокосы, ямс и рис. Рацион пиратов включал мед, курицу, черепаху, рыбу и говядину[162].

Сент-Мари – единственное место, где пираты могли найти комфортное убежище, отстоявшее от Аравии и Индии на расстояние возможной атаки. В качестве базы снабжения Мадагаскар начали использовать карибские буканьеры, появившиеся в Индийском океане в 1680-х годах[163]. Генри Эвери видел, что в 1695 году на острове по-прежнему отсутствовали закон и власть. Над стенами форта не развевался флаг ни одной европейской державы. Эта вольница оставалась идеальным местом для подготовки нападения на восточное побережье Африки, плаваний через Индийский океан до Суматры (современная Индонезия), грабежей в Красном море или рейда к Малабарскому берегу и Оманскому заливу. Слюнки текли от такого спектра возможностей.

Бизнес в пиратском городке Сент-Мари подразумевал общение с Адамом Болдриджем – сыном плантатора и главным воротилой Восточной Африки. Американец английского происхождения, Болдридж, сбежав после убийства человека на Ямайке, построил в январе 1691 года первый деревянный форт на острове[164]. Болдридж устроил торговый пост на Сент-Мари и заручился поддержкой местных жителей, пообещав западные товары и военную силу. Конструкция его форта – сначала деревянного, а затем каменного – копировала европейские форпосты работорговцев и золототорговцев, усеявшие побережье Западной Африки. Разница в том, что форты Голландии, Португалии, Англии и Франции финансировались и управлялись сверху – посредством акционерных компаний, пайщиков и королевских лицензий. Небольшой торговый узел на Сент-Мари построили «снизу» – изгои общества объединились, чтобы обслуживать пиратов и морских бродяг.

Дела Адама Болдриджа шли хорошо. На Мадагаскаре отсутствовали таверны и бордели. Западные бытовые товары продавал или обменивал исключительно Болдридж. Его склады пополнял Фредерик Филипс – голландский купец, эмигрировавший в 1650-х годах в Новый Амстердам – колонию, которая в 1664 году стала Нью-Йорком. Там Филипс женился на богатой вдове, владевшей несколькими кораблями и участками под застройку на Манхэттене[165].

Болдридж дешево скупал у пиратов захваченные индийские ткани, китайский шелк, ситец, наркотики, специи, алмазы, золото и валюту. В свою очередь, он продавал джентльменам удачи абсолютно все – от одежды, рома и пороха до садовых инструментов и Библий[166]. Болдридж мог назначать цены по своему желанию – его магазин был единственным в городе. Вино на Сент-Мари охотно покупали по ценам, в пятнадцать раз превышающим нью-йоркские. Ром, купленный по два шиллинга за галлон, продавался по три фунта за галлон[167]. Сверхприбыль.

Имея деньги, о которых большинство моряков могли только мечтать, пираты Мадагаскара «вели самую беспутную и нечестивую жизнь, похищая и растлевая жен и дочерей туземцев, и жили вследствие этого в состоянии непрерывной войны»[168]. Пираты «брали в жены самых красивых негритянок, причем не одну и не двух, а столько, сколько им хотелось, – писал Чарльз Джонсон во “Всеобщей истории пиратства”, – так что каждый из них обладал таким же большим сералем, как и владыка Константинополя»[169].

Для большинства пиратов Мадагаскар был страной свободы – Либерталией, – где нет королей и королев, а важно мнение людей[170]. Генри Эвери смотрел глубже. Все атрибуты грабежа и торговли между Востоком и Западом были лишь вишенкой на торте главного бизнеса острова. Корабли Филипса проходили более 8500 миль не ради золота и серебра, а за гораздо более востребованным в Америке товаром: африканскими рабами.

В конце 1650-х годов Голландская Ост-Индская компания начала забирать на Мадагаскаре «сильных, крепких и грубо сложенных» африканцев, чтобы продавать их на плантации Маврикия, Батавии и Кейптауна. Французам рабы требовались для новой колонии на острове Бурбон (современный Реюньон), расположенном в четырехстах милях к юго-востоку от острова Сент-Мари, а англичанам – для острова Святой Елены и Суматры в далекой Индонезии[171].

При первом появлении европейцев местные жители демонстрировали осторожность и недоверчивость. Но позже малагасийцы сами стали разжигать костры, чтобы привлечь корабль к берегу. Европейские торговцы обменивали на рабов бусы, безделушки, медь, латунную проволоку, испанские песо. К концу XVII века, когда пираты набрали силу, самой ходовой валютой стали мушкеты. Мужчина стоил «один буканьерский мушкет[172] и один торговый мушкет[173], две мерки пороха (фунты), 30 кремней и 30 круглых пуль. Женщина – два торговых мушкета, кварту пороха, 30 кремней и 30 круглых пуль. Мальчик – буканьерский мушкет, пинту пороха, 30 круглых пуль и 30 кремней»[174].

Скрывшийся с Ямайки Болдридж любил изображать из себя спасителя местных жителей от междоусобиц. Он писал, что после его появления в Восточной Африке «множество негров переехали ко мне с острова Мадагаскар и поселились на острове Сент-Мари, где я мирно уживался с ними, помогая им выкупить их жен и детей, которых до моего появления на Сент-Мари захватили другие негры к северу от нас примерно в 60 лигах»[175]. Эвери узнал, что, как и в целом в Африке, у малагасийцев имелись многочисленные князьки, которые постоянно воевали между собой. Пленников либо убивали, либо продавали в рабство. Работорговец Роберт Друри назвал частые распри малагасийцев «повальным злом этого острова»[176]. Но если бы не жадность европейцев и американцев, не было бы и спроса на работорговлю.

Заключение союза с вожаком пиратов с его несоизмеримой огневой мощью гарантировало победу. Взамен люди типа Болдриджа получали столько африканских рабов, сколько им требовалось. Некоторые рабы работали здесь же, выращивая рис, охотясь и ловя рыбу, но большинство людей увозили с острова. Пираты «пользовались своей властью как тираны»[177].

Если на побережье Западной Африки, где располагались базы крупных европейских государств и действовали их монополии, торговцев, не имевших королевской лицензии, считали преступниками, то Восточная Африка давала им широкое поле деятельности. С 1670-х годов малагасийских рабов переправляли в британские колонии в Вест-Индии, Массачусетсе и Нью-Йорке, что нарушило доминирование Королевской африканской компании в сфере трансатлантической работорговли[178].

К тому моменту, когда Генри Эвери стал пристально следить за делами на северо-востоке Мадагаскара, на пике своего могущества были купцы Фредерик Филипс и Стивен Деланси: они везли из Нью-Йорка товары, людей и почту, а возвращались из Африки с грузом пиратской добычи и пользующегося спросом «балласта» – рабов. Жизнь человека ценилась на Мадагаскаре дешево: один раб стоил около десяти шиллингов; в то время как в Западной Африке его цена составляла три или четыре фунта[179]. В письме, которое нью-йоркский торговец Филипс написал Болдриджу, он подтверждает колоссальную наценку в Нью-Йорке, где «за негров в наше время можно выручить тридцать фунтов за голову и больше… Именно в неграх я нахожу свою главную прибыль. Все прочие виды торговли я считаю побочными»[180]. Другие купцы утверждали, что могут купить «крепкого парня… за старую одежду»[181].

Пусть его экипаж думает что угодно и «позволяет себе вольности» с местными женщинами, но Генри Эвери точно знал, что на Мадагаскаре его ожидает большой куш. В тавернах всего Нового Света остров считали свободным революционным государством – если, конечно, у вас белая кожа и хорошее оружие. Но для Эвери это был просто центр работорговли. В его голове начал складываться план, как сбежать с сокровищами, добытыми в морях Аравии и Индии, или как расплатиться, если огромный риск не оправдается. Мадагаскару предстояло сыграть в его планах решающую роль.

Пока его команда выпускала пар, английский мятежник извлекал информацию из болтливого Болдриджа, планировал рейд и закупал припасы. Несколько человек из команды Эвери перекатили с берега на Fancy бочки с пресной водой, сложили в трюм провизию и засолили сто туш говядины, обменяв животных на порох и ручное стрелковое оружие. Чтобы подготовить корабль, экипаж и план, потребовался месяц.

Эвери точно знал, что хочет добыть во время пиратского рейда. Никаких фантазий. Многие из полутора тысяч разбойников, бороздивших восточные моря, действовали наудачу, отправляясь вслепую к порту Сурат на северо-западе Индии, к мысу Коморин на южной оконечности Индостана или к Малаккскому проливу в Индонезии – перекрестку торговых путей между Индией и Китаем[182].

Эвери не интересовали ни испанские галеоны, ни китайские джонки, заваленные сине-белой фаянсовой посудой и специями. Дерзкий бунтарь собирал информацию о самом богатом человеке на планете – Аурангзебе. Падишах Аурангзеб, правивший 158 миллионами человек[183], впервые в истории объединил весь индийский субконтинент под властью империи Великих Моголов[184]. Его изысканные дворцы сияли драгоценными камнями, жемчугом и золотом. Павлиний трон (который один французский ювелир оценил в шесть миллионов фунтов стерлингов) был усыпан драгоценными камнями, включая самый большой алмаз, который когда-либо видели[185]. Возведенная по его приказу мечеть Бадшахи стала самой большой мечетью в мире: она могла вместить 60 000 верующих. Именно в Индии располагались самые большие города того времени[186]. Генри Эвери строил планы в лачуге на восточноафриканском побережье, а Индия обогнала Китай династии Цин и стала крупнейшей экономикой в мире.

Англичанина окружали признаки индийских богатств. Многие пираты и местные князьки разгуливали по Мадагаскару в пестрых одеждах из хлопка и шелка. На пляжах валялись груды испорченного перца. Фактической валютой острова являлась селитра, необходимая для изготовления пороха. Все эти товары имели индийское происхождение и появились здесь после нападений на индийские торговые суда[187].

Именно желание присосаться к доходам, которые обеспечивали эти товары, вдохновило Запад отправиться на Восток и «открыть» Вест-Индию. Голландские, английские и французские торговые компании, получившие королевское благословение, из кожи вон лезли, чтобы заинтересовать падишаха Моголов. Однако Аурангзеб не нуждался в Европе. Индия производила все, что ему требовалось. «Европа истекает кровью, чтобы обогатить Азию», – сетовал дипломат сэр Томас Ро, первый официальный посол Англии в Индии, защищавший там интересы Ост-Индской компании[188].

Будучи истинным англичанином, Даниель Дефо тоже выражал недовольство заморскими товарами, обрушившись на индийский набивной ситец, в котором щеголяли модные английские «ситцевые мадам». Он негодовал, что эта ткань – «иностранка по происхождению; сделана бог знает где группой язычников, которые поклоняются дьяволу и работают за полпенни в день». «Ситцевых мадам» нужно осудить как «врагов своей страны… Это болезнь торговли; это зараза, которая, если ее не остановить в самом начале, подобно чуме в столице, распространится по всей стране», – предупреждал Дефо[189].

Правда заключалась в том, что если Европа собиралась вести дела с Индией, то у нее не было другого выхода, кроме как торговать на условиях Аурангзеба. Бери или проваливай. Индия площадью полтора миллиона квадратных миль[190] давала Европе все, что та хотела, и даже больше. К 1690-м годам Голландская Ост-Индская компания и Английская Ост-Индская компания уже почти столетие вели высокодоходную торговлю. Основными статьями экспорта Индии были хлопчатобумажные ткани, шелк-сырец из Бенгалии, перец из Кералы, селитра, рис и сахар из Бенгалии, а также более дешевые наполнители трюмов – индиго, воск, кокосовые орехи, имбирь и куркума. В совокупности английские и голландские компании экспортировали 13,5 миллиона фунтов индийского перца для оживления пресной западной кухни. Всего за один год в 1680-х годах Англия импортировала 1 760 315 отрезов хлопчатобумажной ткани[191].

Империя Великих Моголов везла к себе фарфор из Китая, кофе из Аравии, эфиопскую слоновую кость, арабских лошадей, раковины с Мальдивских островов, жемчуг из Бахрейна, американский табак и небольшие количества первосортной одежды из шерсти, шелка и бархата, вин и крепких спиртных напитков, стеклянных изделий и модных галантерейных товаров. По сути, это были блестящие безделицы. Чтобы купить индийские товары, английские и голландские компании слали на Восток огромные количества драгоценных металлов. Большая часть мирового золота и серебра перетекала в Индостан. Ежегодно трюмы кораблей голландской и английской компаний перевозили в Индию свыше 34 тонн серебра и почти полтонны золота. Серебряные испанские реалы, отчеканенные в Перу, транзитом через Амстердам или Лондон попадали на монетные дворы Великих Моголов в Сурате[192]. Масштабы этой логистики ошеломляли.

Между Красным морем и Индией перемещались огромные богатства, а Генри Эвери знал, что Fancy может обогнать любой корабль в восточных морях. Команда жаждала успеха, и он рассчитывал, что его люди устроят грандиозную битву. Пирату требовалась серьезная победа. Команда, оставшаяся без жалованья в Ла-Корунье, уже почти год сидела без денег. Эвери активно обещал своим парням богатство, достаточное для ухода на покой. Что они предпочтут? Скудные двенадцать фунтов, которые большинство англо-американских моряков зарабатывали за рейды в Африку, или обещанные пиратами триста, а может, и три тысячи фунтов стерлингов[193]. Жадность портила нравы. Губернатор Нью-Йорка лорд Белломонт предупреждал Лондон: «Огромные богатства Красного моря и Мадагаскара так манят моряков, что их почти невозможно удержать от гнусной практики превращения в пиратов»[194]. Чтобы успокоить своих парней, Эвери требовался результат. Если бы он не подкрепил слова делом, пираты без колебаний лишили бы его власти и оставили на каком-нибудь необитаемом острове.

Детали своего плана Эвери держал в секрете. Он знал, что каждый год падишах империи Великих Моголов отправлял в Красное море флотилию богатых кораблей, которые везли в Мекку 15 000 паломников, совершающих хадж[195]. Индийская элита везла драгоценности, чтобы пожертвовать их святыням пророка Мухаммеда и Аллаха. «Известно, что жители Востока путешествуют с необычайной помпезностью, – писал капитан Чарльз Джонсон во “Всеобщей истории пиратства”, – берут с собой всех своих рабов и прислужников, роскошные одежды и драгоценности, нагружают свои корабли золотом и серебром, а сверх того везут огромные суммы денег, дабы оплачивать расходы в путешествии по суше»[196]. Возвращались они с грузом золота и серебра, вырученных за товары империи Великих Моголов, проданные в крупном порту Моха, а также с богатствами Аравии – алоэ, ладаном, золотом, слоновой костью, миррой и шафраном. Кроме того, паломники везли подарки. Такие плавания Моголов не имели аналогов в христианстве. Генри Эвери был готов отправиться к южным берегам Красного моря и перехватить караван на пути к Мохе. Все, что ему требовалось, – один грандиозный удар.

В течение многих лет внимание пиратов привлекала одна особенность экономики Моголов. Они не придавали большого значения морской торговле: объем подобных перевозок был относительно невелик. Эвери облизнулся, когда прочитал письмо итальянского путешественника Пьетро делла Валле, рассказывавшего: «Могол – очень великий и богатый король, доходы которого поступают из его собственных земель, а не от моря; для него то немногое, что нужно получать от моря… это ничто»[197]. Импортные пошлины Могольской империи приносили менее трех миллионов рупий в год, не дотягивая и до одного процента доходов государства[198]. Бал правили земля и сельское хозяйство.

Один армянский купец, которого Эвери угостил хорошим обедом в Сан-Томе, пролил от смеха отличное вино, когда рассказывал пирату, что львиной долей морской торговли заправляли женщины при дворе. Трезвый Генри Эвери запомнил эту ценную информацию. Он знал, на кого можно ставить в морском сражении – на свою вымуштрованную команду. Погоня продолжалась. Следующая остановка – Красное море, самый заветный лотерейный билет пиратов на планете.

Глава 7

Великое ограбление

Генри Эвери посулил богатство своей недовольной команде. Теперь ему требовался результат. Это моряки военно-морского флота могли роптать и брюзжать о плохих условиях и задержке жалованья, но пиратский экипаж при скудной добыче мог проголосовать за снятие капитана с должности или обозлиться до такой степени, чтобы убить.

После месячной стоянки на Мадагаскаре Fancy отправился в Красное море. За пиратами тянулся шлейф слухов. От Мадагаскара Эвери взял курс на остров Иоанна[199] в группе Коморских островов, расположенных в Мозамбикском проливе[200] – в трехстах лигах к северо-западу и в 14 днях плавания. Здесь Fancy пополнил запасы пресной воды, солонины и фруктов. Эти острова были популярным местом остановки для торговых судов Английской Ост-Индской компании. Эвери воспользовался возможностью покружить по проливу в поисках трофеев.

Кроме пополнения запасов и закупки свиней, Эвери написал предупреждение своим соотечественникам-англичанам. В письме – единственном сохранившемся документе с его подписью – сообщалось, что в феврале 1695 года на корабле с 46 пушками и 150 людьми он «направляется искать счастья». Это письмо, прибитое к двери какой-то таверны, абсолютно четко демонстрировало проходящим кораблям, что пират не собирается нападать на соотечественников. Оно представляло собой образец необычайной предусмотрительности, карточку освобождения от тюрьмы[201], к которой можно прибегнуть, если на него нацепят кандалы и обвинят в нападении на британские торговые суда. Эвери писал:

Никогда прежде я не чинил зла ни англичанам, ни голландцам и впредь не намерен этого делать, покуда остаюсь капитаном. Посему, как обычно, объявляю я всем кораблям, я желаю, чтобы всякий, кто появится и прочтет сие послание, принял к сведенью этот сигнал: ежели вы или иной, кому вы о сем сообщите, пожелаете удержать нас на расстоянии, свяжите свой обычный опознавательный флаг в узел и поднимите его на рее бизань-мачты, убрав парус. Я отвечу тем же знаком и не нападу на вас. Ибо мои люди алчны, сильны и решительны, и коль их рвенье превзойдет мои желания, я ничего не смогу поделать[202].

В конце письма Эвери предупреждал, что 160 вооруженных французов на Мохилле (еще один остров в составе Коморских островов), готовятся нападать на проходящие корабли. «Берегите себя», – трогательно заканчивал Эвери.

Эвери озаботился тем, чтобы избежать встреч с хорошо вооруженными судами Ост-Индской компании, капитанам которых было приказано уничтожать вероятных пиратов. Три корабля компании отогнали Fancy у Коморских островов. Один из капитанов отправил письмо, чтобы предупредить англичан в Сурате, что «он слишком проворен для них, поскольку бо́льшая часть надстроек убрана, и это в дополнение к прежним хорошим ходовым качествам позволяет теперь судну идти так быстро, что оно не боится преследователей. Этот корабль, несомненно, [направляется] в Красное море, что вызовет нескончаемый шум в Сурате»[203]. Эвери внес изменения в конструкцию: как станут поступать на кораблях времен Гражданской войны в США, предназначенных для прорыва блокады, пираты убрали всю ненужную отделку и каюты, чтобы лишенная всякой причудливости «Причуда» шла ходко и ровно.

У берегов острова Иоанна Эвери захватил джонку со скромным грузом риса[204]. Далеко не то, что ему хотелось бы. Пираты забрали груз и утопили корабль. Далее они пересекли экватор, проходящий через южную часть Сомали. Жители городка Махет в Аденском заливе, который примыкает к Красному морю, отказались с ними торговать. Расстроенный экипаж Fancy вынужденно вернулся на остров Иоанна за пресной водой и припасами. Захват, ограбление и потопление небольшого французского судна не принесли особого удовлетворения. Настроение на борту Fancy портилось все больше. Вернувшись в Махет, пираты в отместку спалили город[205].

В Аденском заливе фрегату повстречались два английских каперских судна водоизмещением 80 и 90 тонн с командой примерно 60 человек на каждом – Old Bark из Данфанахи и капитан Ричард Уант на испанском судне; они попросились присоединиться к Эвери[206]. Пират согласился. Три парусника пробились сквозь шторм, который снес стеньгу[207] на одном из кораблей. До следующей остановки – местечка, которое англичане прозвали Бобс-Ки, – оставалось три недели пути[208]. Баб-эль-Мандебский пролив не зря назвали Воротами Слез. Он представлял собой опасное узкое горлышко на пути между Востоком и Западом. Капитан торгового судна Александр Гамильтон хорошо знал, что «навигация по Эфиопскому морю очень опасна, а его карты весьма несовершенны». Значительную часть океана еще не нанесли на карту. Один голландский шкипер, плававший между Батавией и Мохой в Красном море, «подтвердил мне, что видел несколько больших островов и множество скал и песков в тех морях, которые не были нанесены на его карты». Еще одна опасность, которую следует учитывать, – течения, направленные на юг и закручивающиеся между берегами и скалами[209].

Однако в Бобс-Ки экипаж чувствовал себя как дома. Здесь проходил один из самых богатых морских путей в мире, и «пираты, ищущие значительные трофеи… задумали стать хозяевами ключа от этой двери». После того как они простояли сутки на якоре («Причуде» требовалось менять стеньгу), к ним присоединились еще три американских корабля, надеявшиеся разбогатеть на пиратском поприще, – барк, бригантина и шлюп. Они тоже подписали «договор о разделе и равной доле»[210]. Так Генри Эвери оказался адмиралом флотилии, насчитывавшей 440 человек и шесть судов, – Amity Томаса Тью, Portsmouth Adventure Джозефа Фаррелла[211], Dolphin Ричарда Уанта, Pearl Уильяма Мэя и Susanna Томаса Уэйка[212]; эти корабли около пяти недель провели у южного выхода из Красного моря, ожидая, что флот из Мохи отправится к берегам Индии и попадет в пиратскую паутину.

Каждый год из Индии в Аравию уходил флот из 25 кораблей[213]. Главная цель – религиозное паломничество. Путешествие в Мекку – хадж – один из пяти столпов ислама и одно из лучших деяний для мусульманина; хотя бы раз в жизни его должны совершить все верующие – как мужчины, так и женщины. Кроме того, Мекка и порт Джидда, куда прибывали паломники, – место проведения одной из крупнейших в мире ярмарок. В августе и сентябре к паломникам присоединялись купцы из Османской империи: они привозили баснословные суммы денег, чтобы купить горы кофе и текстиля. Корабли из Сурата, переправлявшие верующих, также везли индийские ткани на четыре миллиона рупий, что приносило торговцам 50-процентную прибыль.

Пират, мятеж которого пока дал ничтожный результат, очень надеялся захватить огромную добычу. Экипаж жаждал больших денег. Эвери отправил в Моху разведывательное судно, чтобы узнать, какие корабли стоят в порту[214]. Йеменский город Моха славился торговлей кофе[215]. Не из-за щедрости природы, а благодаря своему расположению. Пусть здесь свирепствовала малярия, пусть не было удобного места для стоянки (судам приходилось бросать якорь в миле от берега и перевозить товары на лодках[216]), но город очень удачно находился между Джиддой, портом Мекки, и входом в Красное море. Своими конторами и складами здесь обзавелись голландцы и англичане[217]. Выгода манила предпринимателей, и портовый город все больше богател на экспорте алоэ, мирры, ладана и золота. Голландские и английские корабли привозили на рынок специи, ткани и фарфор. Список можно продолжать: в Мохе продавалось все – от мускатного ореха, корицы, кардамона и перца до тюрбанов, шелка, железа, опиума, кокосовых орехов, черепаховых панцирей, кораллов, лошадей и рабов[218].

Хорошие новости из Мохи воодушевили Эвери. К возвращению в Египет и Индию готовились около сорока кораблей, и «шесть парусов из них были кораблями из Джидды, причем очень богатыми»[219]. Все, что требовалось, – затаиться у южного побережья Красного моря и выжидать, пока вместе с наступлением сезона муссонов мимо не поплывет суратский флот – золото, серебро, алоэ, ладан, слоновая кость, мирра, шафран и богатые паломники, увешанные драгоценностями. И все это окажется в его руках.

Поначалу фортуна проявила неблагосклонность. Через четырнадцать дней, в одну из безлунных субботних ночей сентября 1695 года, добыча проскользнула через Баб-эль-Мандебский пролив шириной двадцать миль. Пираты вошли в Ворота Слез, разминувшись с флотом Моголов на несколько часов[220]. На кону стояла репутация Эвери и его капитанство.

Джентльмены удачи узнали печальную новость только в воскресенье, когда захватили небольшую джонку. Эвери устроил совещание, чтобы решить, что делать флотилии – продолжать угрожать судоходству в Красном море или отправляться на охоту за ушедшим флотом Мохи. После единогласного решения погоня началась. Испанское судно утопили, а его экипаж перешел на Fancy, который взял на буксир американскую бригантину. Капитан Фаррелл и его Portsmouth Adventure присоединились к флагману. Два оставшихся пиратских корабля должны были по возможности догонять эту тройку[221].

Каким бы прекрасным капитаном и штурманом ни был Генри Эвери, только огромная доля удачи могла помочь ему выследить флот империи Великих Моголов. Он мог находиться где угодно в пространстве две тысячи миль Аравийского моря между Баб-эль-Мандебским проливом и Суратом на западном побережье Индии. А может быть, он отсиживается в одной из десятков гаваней, усеивающих морские маршруты между Красным морем и Индией? Эвери сохранял спокойствие, прекрасно понимая, что «за такой добычей стоило следить, хотя прошло уже несколько месяцев… и [мы] начали отчаиваться в успехе; но знание о предполагаемой добыче подстегивало нас, и мы ждали с большим терпением, поскольку понимали, что трофей будет чрезвычайно богатым»[222].

Четырнадцать долгих дней спустя – когда надежда уже угасала, а в помещениях корабля усиливался ропот, – на горизонте показались паруса. В десяти лигах от побережья Индии Fancy обогнал одно судно и обстрелял его бортовой артиллерией[223]. Небольшое судно водоизмещением 250 тонн, вооруженное всего шестью пушками, почти сразу же сдалось. Люди Эвери «забрали с него серебро и золото стоимостью 30 000 или 40 000 фунтов вместе с другими товарами»[224]. Добыча составила внушительную сумму 50 000 – 60 000 фунтов стерлингов (около 8,6 млн долларов по сегодняшним ценам)[225].

Первый крупный приз пиратов – Fateh Muhammed – принадлежал Абдулу Гафуру, самому богатому и влиятельному купцу Индии, который контролировал четверть судоходства в Сурате. Этот магнат владел 34 кораблями и собственной частной пристанью. Приезжие торговцы слагали стихи о великолепии его грандиозного дома и знаменитых садов[226]. Александр Гамильтон, английский предприниматель, говоривший на нескольких азиатских языках и проведший 35 лет в Ост-Индии, знал Гафура как человека, который «вел торговлю, равную Английской Ост-Индской компании, ибо мне известно, что он снаряжал за год более двадцати кораблей от 300 до 800 тонн, и ни один из них не имел товаров меньше чем на 10 000 фунтов, а некоторые из них – на 25 000»[227].

Захват Fateh Muhammed стал большой удачей и должен был наделать много шума во всем Индийском океане. Пираты посягнули на одного из самых могущественных торговцев страны. Лишь один человек в Индии обладал еще большим могуществом – падишах Аурангзеб. Эвери вытряс из капитана Fateh Muhammed превосходные новости: «Все корабли Джидды ушли другим путем, позади остался только флагман из Мекки, очень богатый корабль»[228].

Fancy отбуксировал судно Абдула Гафура к берегу и через день уже покачивался на якоре у Сент-Джонса, в сорока лигах или в восьми-девяти днях плавания от Сурата. Это происходило 28 сентября 1695 года. Пираты подсчитывали добычу, когда дозорный на мачте заметил паруса: на полной скорости шло огромное судно[229] водоизмещением 1600 тонн – «Ганг-и-Савай» (или Gunsway), самый большой корабль во всем Сурате, крупнейшее из судов правителя империи. В трюме хранилась выручка за товары Индостана, проданные на рынках Мохи и Джидды. Одна популярная баллада так вспоминает тот день:

Корабль возвращался из Мекки, где плыл Великий Могол,

И сто миллионов добычи законной лежало в трюме его.

И Эвери с товарищами с «Портсмута» и «Жемчужины»

На быстрых кораблях, облегченных судах

Гнались за добычей по миру,

И был он пройдоха, грабитель, подлец, негодяй,

Длинный Бен Эвери[230],[231].

«Ганг-и-Савай» поднял флаги Моголов и приготовился защищаться, обратившись орудиями правого борта в сторону гораздо меньшей «Причуды». Спустя шестнадцать месяцев после превращения военного судна в пиратское фрегат вступил в жестокую, хотя и скоротечную схватку. Сначала Эвери стрелял из своих пушек с безопасного расстояния. Некоторые члены его команды, отчаянно желавшие оказаться в центре схватки, переживали, что «их капитан отнюдь не такой герой, каким поначалу казался»[232], что он проявит нерешительность и не рискнет связываться с хорошо вооруженным противником. Они ошибались. Эвери уже «решил атаковать корабль, даже если бы он был полон дьяволов, как был полон людей»[233].

Не выглядевший честным бой Давида против Голиафа[234] превратился в «безнадежное сражение», как впоследствии докладывал падишаху капитан Gunsway[235]. Индийский корабль – 80 пушек, четыре сотни солдат и четыре сотни мушкетов[236] – представлял собой настолько мощную плавучую крепость, что не нуждался в конвое для защиты. Это было то самое свидание с судьбой, о котором Генри Эвери мечтал с подросткового возраста, – тот момент, когда он разбогатеет и прославится. «Причуда» приблизилась к судну империи. Экипаж «Ганг-и-Савай» был плохо обучен, а пушки не готовы к бою. Первое восемнадцатифунтовое ядро царапнуло бизань-мачту пиратского флагмана, не причинив особого вреда. Следующий бортовой залп имперского судна вообще не дал результатов. Противники «палили из пушек так беспорядочно, что мы сразу увидели, что они не разбираются в своем деле», поняли пираты[237].

Затем случилась беда. Одна из пушек «Ганг-и-Савай» разорвалась. Осколки металла разлетелись по палубе, убив трех или четырех человек и ранив бесчисленное множество других. Палуба Gunsway превратилась в арену крови, криков и хаоса. В то же время Эвери сопутствовала удача. Залп одиннадцати бортовых орудий превратил грот-мачту индийского корабля в спичку[238]. Гордость и слава падишаха стала легкой добычей.

Не теряя времени, пираты бросились на абордаж. Наибольшее сопротивление они встретили на высадке, когда люди правителя моголов «очень пылко стреляли по нам и метали ядра, чтобы поджечь наши паруса и все остальное»[239]. Лишь один человек из экипажа «Причуды» получил рану. Но этот подъем адреналина оказался напрасным. Капитан Мухаммад Ибрагим окинул взглядом остервенелых английских, голландских, датских и французских пиратов и удрал в подпалубные помещения. Остальные члены команды побросали свои сабли и трусливо последовали за ним, «скрывшись под люками и вопя как оглашенные»[240].

Пытаясь в отчаянии отсрочить неизбежное и спасти свою шкуру, Ибрагим нацепил тюрбаны на турецких наложниц, которых купил себе в Мохе, сунул им в руки клинки и приказал сражаться[241]. Эвери захватил «Ганг-и-Савай» за два часа, потеряв всего одного человека. Погиб 21 подданный падишаха Великих Моголов, включая Нур Мухаммада с телохранителем Сейидом Юсуфом и наложницами, а также Мухаммада Юсуфа Тураби. Еще 20 человек получили раны, в том числе духовный учитель Мухаммад Благословенный[242]. Это был великий день.

Целую неделю пираты обшаривали огромный корабль с сокровищами падишаха, упиваясь «бездонным морем богатств», пока новоиспеченный король пиратов не удостоверился, что все доски оторваны и все тайники осмотрены. Только после этого «Ганг-и-Савай» отпустили, и он доковылял до порта Сурат, при этом купцы и путешественники на нем были «совершенно разорены»[243].

Если не считать трусости, индийский флот не продемонстрировал ничего; суда шли хаотично, отрываясь от конвоя, когда заблагорассудится. «Флот Индостана» имел слабое представление о плавании в строю. Командиры вели себя как маленькие боги, стремясь первыми добраться до рынка, а затем первыми вернуться домой, чтобы продать товар нетерпеливым покупателям. Корабли Абдула Гафура придерживались иных правил. Его торговцы в Мохе пользовались особыми льготами при уплате таможенных пошлин и поэтому могли позволить себе задерживаться на рынке и скупать запоздавшие грузы по минимальным ценам. Поскольку его суда были самыми быстроходными на маршруте Сурат – Красное море, они обычно обгоняли тех, кто отправлялся в Индию раньше них[244]. Беспроигрышная экономическая политика. Однако в сентябре 1695 года она сработала в обратную сторону.

Королевские грузовые суда вроде «Ганг-и-Савай» тоже жили по собственным правилам. Они походили не на чумазых торговцев, а на королевский двор в море, перевозя родственников падишаха и аристократов, которые слушали музыкантов, наслаждаясь кофе и персидскими фруктами. Восемьсот паломников на борту также замедляли движение плавучего дворца. Во время последующего похода в Красное море в апреле 1701 года «Ганг-и-Савай» отстал от остального флота на четыре мили. Его голландский эскорт был лишен возможности защитить корабль с сокровищами падишаха – не в последнюю очередь потому, что другие торговые суда, которые тоже требовали защиты, уплыли вперед. Голландцы жаловались на эту «проклятую манеру плавания» и «очень плохую привычку»[245]. Обеспечение безопасности всех кораблей флота в течение целого месяца, который требовался для пересечения Аравийского моря, превращалось в невыполнимую задачу. И когда в 1695 году «Ганг-и-Савай» получил известие, что английские пираты вышли на охоту, он сначала отступил к Мохе и дал конвою уйти[246].

Генри Эвери прекрасно знал, насколько плохо обучены индийские экипажи. Он также располагал сведениями, что большая часть морской торговли находится в руках женщин двора. Более влиятельные придворные дамы владели джонками водоизмещением 1200 тонн. Доктор Пант из индийского университета Лакхнау даже утверждал, что в глубине души индийцы страдают аквафобией – боязнью плавать[247]. В то время как китайские императоры на протяжении почти всей истории страны запрещали гражданам заниматься морской торговлей, чтобы защитить свои границы, индийцы не выходили в море, потому что общение с нецивилизованными варварами в чужих землях считалось недостойным занятием[248].

В результате Генри Эвери досталась богатая добыча. Пираты и раньше совершали крупные нападения; в частности, двумя годами ранее в Баб-эль-Мандебском проливе удача улыбнулась Томасу Тью из Род-Айленда. Однако ни одному пирату еще не удавалось захватить столь крупный трофей[249]. «Корабль принес огромные ценности – женщин и золотых мальчиков, множество тех и других… сияние драгоценностей, красоты, золота»[250]. «Ганг-и-Савай» вез домой «пятьдесят два лакха рупий серебром и золотом»[251], что эквивалентно, по некоторым оценкам, ста тысячам песо и ста тысячам цехинов[252]. Добыча «превышала миллион серебряными монетами и дорогими вещами»[253]. Двор Аурангзеба оценил ущерб в 600 000 фунтов стерлингов (149 миллионов долларов по современным ценам).[254] Ост-Индская компания оценивала потери в 325 000 фунтов[255] – несомненно, отчаянно занижая величину, поскольку прекрасно понимала, что ответственность за возмещение убытков падишах, скорее всего, возложит на нее. В любом случае это был самый крупный трофей в истории пиратства.

Новоявленные пираты, которые отчаянно нуждались в деньгах с тех самых пор, как сэр Джеймс Хублон их одурачил, не стали задерживаться. Эвери бросил Тью на его медленном шлюпе на произвол судьбы. Четыре корабля направились к Раджипуру. Там, на виду у фабрики Английской Ост-Индской компании, пираты пополнили запасы воды и поделили трофеи. Одни члены команды, насчитывавшей 160 человек, получили по 1000 фунтов стерлингов, другие – по 800, 500 или 300 фунтов[256].

Тью больше никогда не видели. Он первым из капитанов напал на направлявшийся домой индийский флот. Атака принесла ему смерть: «Выстрел оторвал край живота Тью, который удерживал свои вывалившиеся кишки руками; когда он упал, это вызвало такой ужас у его людей, что они сдались, не оказывая сопротивления»[257]. Как и почти все великие пираты, Томас Тью не смог насладиться своими неправедными деньгами[258].

Теперь ум Эвери переключился на борьбу за выживание. Слухи о его рейде, подобно канонаде, разнеслись из порта в порт по Индийскому океану, Красному морю и Атлантике. Не так много мест могли предложить надежную гавань. Fancy и бригантина направились к самому безопасному убежищу к востоку от мыса Доброй Надежды – логову пиратов на Мадагаскаре. Там их встретил Томас Уэйк: он хотел купить на острове Сент-Мари понравившееся ему 22-пушечное судно и снова выйти в море[259]. Капитан опьянел от сладкого вкуса успеха.

По дороге люди Эвери решили обменять свою долю награбленного серебра на золото команды бригантины. Предполагалось, что скрываться с небольшим количеством золота проще, чем с более объемным серебром. Но после завершения обмена Эвери обнаружил, что люди с бригантины обманули его экипаж. Они подрезали края золотых монет и прикарманили обрезки. Король пиратов не был дураком и заставил обманщиков заплатить за свою жадность. Под дулом пистолета он не только отнял украденное, но и забрал свое серебро. У жалких мошенников осталось 2000 фунтов на всех; после дележки им дали шлюпку и велели убираться – преподав тем самым болезненный урок[260].

В более поздних (и менее правдоподобных) вариантах этой истории, которые, несомненно, распространяла попавшая в неловкое положение команда, Генри Эвери убедил всех капитанов кораблей положить свою долю добычи в трюмы Fancy – самого надежного плавучего сейфа во всей флотилии. Сокровища погрузили на борт флагмана, после чего моряки фрегата «решили провести своих недавних напарников – команды шлюпов. Не думаю, что кто-нибудь из них испытывал столь сильные угрызения совести, чтобы попытаться удержать остальных от такого предательства. Словом, они воспользовались темнотой, изменили курс и к утру пропали из виду»[261]. Fancy сбежал со всей добычей[262].

Генри Эвери и его люди так и не причалили к Мадагаскару. Они набрали воды в Дегорисе, а губернатор французского острова Даскаран в 50 лигах к северу от Мадагаскара оказался настолько гостеприимен, что команда решила здесь отдохнуть. Квартирмейстер пополнил запасы фрегата, купил 80 голов крупного рогатого скота, а Эвери уединился, планируя побег, словно решая шахматную задачу. Французы из его команды хотели сойти на берег на Мартинике. Однако Генри эта идея не понравилась, и поэтому 25 французских моряков остались на Даскаране. К ним присоединились 14 датчан и несколько англичан, опасавшихся, что если какой-нибудь английский корабль поймает их западнее мыса Доброй Надежды, то они закончат жизнь в петле[263].

Моряки заглянули на остров Вознесения, расположенный в 1000 милях от Западной Африки и в 1400 милях от Южной Америки, и приобрели 50 черепах[264], а затем приняли решение направиться в Америку, где никто не знал их имен и лиц. Там они собирались сменить личности, купить землю и зажить безбедной жизнью.

Сейчас пираты с Fancy обладали «богатством, достаточным не только для того, чтобы сделать богатыми нас, но и для того, чтобы сделать почти богатым целый народ». «Фатех Мухаммед» и «Ганг-и-Савай» везли также дорогие товары, «цены которым мы не знали, и если не считать золота, серебра и драгоценностей, мы и не подозревали, насколько мы богаты; кроме того, у нас было огромное количество тюков с тканями, как ситца, так и выделанного шелка»[265].

Генри Эвери выполнил свое обещание осыпать верную команду золотом. Никому из них больше никогда не придется работать. Ни их детям, ни внукам. Как только Эвери скрылся, его великий рейд прогремел по всему Западу. В тавернах и трактирах от Эдинбурга до Бостона звучали песни и баллады о его деяниях. Баллада «Вознагражденное злодейство, или Последнее прощание пиратов с миром» гласила:

Мы встретили корабль чужой,

Он звался «Гансуэй».

Мы бросились отважно в бой

На абордаж скорей.

Он столько золота таил,

Что каждый там, возможно,

Шесть сотен фунтов получил.

Пираты, осторожней!

Вот так мы плавали тогда,

Хозяева морей,

Купцов мы грабили всегда

С жестокостью зверей.

И отправляли мы потом

На дно корабль порожний

С людьми, что плавали на нем.

Пираты, осторожней![266],[267]

Глава 8

Насилие на Gunsway

С ильные мира сего не усматривали в действиях Эвери ничего романтичного – будь то кража государственного фрегата Charles II в Ла-Корунье или рейд в Индийском океане. Все просто и прозрачно – ограбление и массовое убийство. В то же время в народном воображении легенды распространялись как лесной пожар. Для одних он был королем пиратов. Для других – Робин Гудом океанов. Людям нравились драма, приключения и успех героя из простого народа.

В глазах падишаха Великих Моголов кража богатств со «священного корабля», который вез паломников, совершавших угодный Аллаху хадж, была святотатством[268]. Аурангзеб разгневался не только из-за золота и серебра, но и из-за сообщений о «чудовищной неслыханной истории»[269], повествующих, как в перерывах между подсчетом добычи команда Fancy устраивала буйные оргии группового изнасилования. В Сурате и Бомбее пиратского короля очернили, назвав бесхребетным насильником, которого необходимо сурово наказать.

Насилие на плавучем сундуке с сокровищами падишаха превзошло все границы. После того как пираты обчистили «Ганг-и-Савай» от носа до кормы, перенеся на «Причуду» золото и серебро, вырученные за товары в Мекке и Мохе, команда занялась личными вещами торговцев и пассажиров, зверея при отказах жертв говорить. Во время одного из предыдущих рейдов в Красном море раздражение пиратов переросло в злобу, когда капитан Джон Соубридж, плывший в Сурат с грузом арабских лошадей, пожаловался на плохое обращение. Разбойники решили, что простейший способ остановить его нытье и заставить держать язык за зубами – сшить ему губы, используя иглу для парусов и бечевку. Вскоре капитан умер[270]. Пассажиры и команда Gunsway понимали, что их ждет. Пираты добьются своего самыми грязными средствами.

У Генри Эвери не было выбора, кроме как позволить пиратам проявить свою натуру. Его люди были опьянены успехом, богатством и насилием. Глупо было надеяться, что он сумеет вразумить команду, и та откажется от буйства. Капитан заперся в своей каюте на корме Fancy и строил планы мести семьям, которые обидели его в юности. Пират лишь, понурив голову, слушал стоны, разносящиеся над волнами: жестокое изнасилование невинных девиц не входило в кодекс чести Эвери. Однако капитан понимал, что если он попытается помешать мужчинам быть мужчинами, пиратам быть пиратами, то может лишиться своего поста, а то и жизни.

Размышления прервал стук в дверь: лейтенант попросил его перейти на Gunsway. В одной из больших кают индийского судна пираты обнаружили какую-то знатную даму со свитой. Лейтенант «опасался, что парни так разгорячились, что убьют их всех или сделают что-нибудь похуже». Требовалось срочное вмешательство. Дама оказалась внучкой падишаха Аурангзеба, и она пряталась «со своей челядью, своими евнухами и всем необходимым для ее гардероба»[271]. Позднее, когда история об индийской принцессе разлетелась по всем морям, родилась легенда, что она плыла, чтобы выйти замуж за правителя Персии, и везла огромное приданое.

В каюте Эвери увидел «такое зрелище славы и несчастья, какого никогда не видывал буканьер». Внучка падишаха, разодетая в золотые и серебряные ткани, сидела на диване и плакала от страха[272]. При появлении короля пиратов она затрепетала, опасаясь за свою жизнь. Некоторые люди обвиняли Эвери в неумении управлять своей похотью.

В самом раннем рассказе о принцессе, изложенном одним торговцем из Пенсильвании в сентябре 1697 года, спустя два года после рейда, говорится, что ее собирались выдать замуж и что экипаж Fancy «убил большую часть людей и выбросил ее за борт. Они публично хвастаются этим за выпивкой»[273]. В другой версии истории Эвери влюбился и потерял голову. «Не видел я создания прекрасней, в ее глазах чарующая мягкость, – якобы таял он. – Мне в душу погружается она… Сюда тебя послали небеса, благая императорская дева, чтоб королевский род здесь основать, стать матерью могучего народа»[274],[275].

Однако куда правдоподобнее приземленный вариант: практичный гиперреалист Эвери был достаточно умен, чтобы понимать, что дурное обращение с человеком, занимающим столь высокое положение при дворе падишаха Великих Моголов, крайне помешает его планам исчезновения. Насилие над женщиной – не его стиль, и на текущем этапе карьеры король пиратов жаждал только одного: богатства. Эвери сразу заметил признаки статуса принцессы: каюта была «усыпана алмазами, и я, как истинный пират, вскоре дал ей понять, что больше думаю о драгоценностях, нежели о леди»[276].

Увидев юную и красивую «леди в слезах», Эвери проникся глубоким сочувствием и «оказал уважение, положенное согласно ее высокому рождению»[277]. Генри приказал своему лейтенанту выставить охрану перед дверью каюты. Он был вполне готов к цивилизованному общению, но здесь началась комедия ошибок. Принцесса решила, что король пиратов блокировал дверь, чтобы совершить насилие, а затем убить ее. Чтобы оттянуть момент, она сняла «свои драгоценности так быстро, как только могла, и отдала их мне; а я без дальнейших любезностей взял их так же быстро, как она мне их отдала, и сунул в карман»[278].

Две женщины из свиты повалились в слезах на колени перед Эвери, воздевая руки и умоляя спасти их госпожу. Король пиратов продолжал проявлять интерес не к принцессе, а к ее богатствам. Спокойными ободряющими жестами он дал понять, что ей ничего не грозит, если она отдаст все свои драгоценности и деньги. Настроение улучшилось. Пирата Генри Эвери приветствовали как героя, который спас жизнь внучке падишаха, за что будет щедро вознагражден:

Она встала, улыбаясь, подошла к красивому индийскому шкафу и открыла потайной ящик, откуда достала еще одну маленькую вещь с маленькими квадратными ящичками и отверстиями; принесла мне в собственной руке и вознамерилась встать на колени, чтобы отдать ее мне… и она отдала мне этот маленький ящик или ларец, не знаю, как его назвать, но он был полон дорогих драгоценностей[279].

Эвери обрадовался, что его карманы набиты сокровищами, которыми вовсе не обязательно делиться с командой, и принялся осматривать палубы и изучать состояние захваченного корабля. Все проходы загромождали разбитые ящики и выломанные доски палубы. Чуть позже рабыня принцессы попросила Эвери вернуться в большую каюту. Его приветствовали с необычайным уважением – как внезапного защитника. Впервые за несколько месяцев Эвери набивал живот едой, достойной правителей, и пил из изящной сине-белой китайской фарфоровой посуды.

Неожиданное уважение, оказанное грабителю на «Ганг-и-Савай», выразилось еще в одном подарке. После трапезы принцесса подошла к деревянному шкафу тонкой работы и выдвинула потайной ящик. Король пиратов увидел около трех тысяч монет Пегу – портового города в Мьянме. Затем она открыла еще несколько ящиков, полных богатств, «а потом дала мне ключ от всего»[280]. Впервые за многие годы ошарашенный Эвери стоял с отвисшей челюстью.

К этому времени экипаж «Причуды» уже полтора дня рыскал по «Ганг-и-Савай». Конечно, Эвери мог еще какое-то время наслаждаться гостеприимством принцессы, но пора было двигаться. Лейтенант отозвал капитана в сторону и в приватной обстановке предупредил его, что если не поднять якорь, то «все люди пропадут, лежа с женщинами на другом корабле, где даются и отнимаются всевозможные виды свободы»[281]. Принцессу и всех пленников отпустили в Сурат с пустыми руками.

Что бы ни говорил Эвери друзьям и властям в последующие годы, никто так и не поверил в его сдержанность при встрече с внучкой падишаха Аурангзеба. Все намекали, что пираты делали что им заблагорассудится. Честность Эвери не помогала, особенно когда он признался:

Что касается корабля, где находились женщины низкого статуса, которых насчитывалось почти двести, то я не могу отвечать за то, что могло случиться при первом возбуждении; но после того как первое возбуждение наших людей прошло, то, что делалось, делалось тихо, я слышал, как некоторые мужчины говорили, что среди них не было женщин, с которыми не совокуплялись бы четыре или пять раз, то есть разные мужчины; поскольку женщины не высказывали никаких возражений, то и мужчины просто брали тех, кто был рядом с ними, без церемоний, когда и где предоставлялась возможность[282].

Вскоре после того, как Gunsway вернулся в порт Сурат, об ужасах нападения узнал индо-персидский историк Мухамад Хашим (более известный как Хафи-хан). Позже он подтверждал в своем труде «Избранное мудрых и чистых», что команда Fancy раздевала мужчин и насиловала женщин, как старых, так и молодых. Несколько почтенных женщин из семьи Идриси Сайидов предпочли броситься «в море, чтобы сохранить свое целомудрие, а некоторые убили себя ножами и кинжалами»[283].

Хотя Эвери реально не мог остановить безумное насилие, он клялся и божился, что не тронул принцессу. Впрочем, он признался, что нашел даму, которая была «более покладистой… и с которой впоследствии я держался свободнее, но даже с ней я не действовал ни силой, ни путем принуждения»[284]. Король пиратов чувствовал себя опороченным.

Генри Эвери не совершал насилия над принцессой. Сама мысль об этом противоречила его личному кодексу, напоминая о мучительных ощущениях, когда в юности его предала любимая девушка. В пользу короля пиратов, целиком контролирующего свои эмоции и поступки, говорили слова непосредственного свидетеля – члена экипажа Уильяма Филипса, бывшего кавалериста девонширского полка, который выступил свидетелем обвинения[285]. В октябре 1696 года в Лондоне состоялся суд, где некоторых членов команды Fancy обвинили в пиратстве, и Филипс поклялся под присягой, что «на борту не было ни одной женщины любого положения, подвергшейся насилию, как об этом говорят»[286]. Но присяжных разве удивишь тем, что пират лжесвидетельствует на суде?

И Генри Эвери так и сойдет в могилу, обвиняемый в том, что «заполучил… нечто более приятное, нежели драгоценности»[287], – внучку падишаха, которую признал «ярчайшей драгоценностью Востока»[288].

На самом деле у короля пиратов хватало более серьезных забот, нежели женщины. Время для развлечений еще появится. Пока же требовалось полностью сосредоточиться на проблеме – тонуть или выплывать.

Глава 9

Сильные парни из Нассау

Генри Эвери заполучил богатство. Но сложнее было сохранить голову на плечах. Как правило, пираты попадали в руки правосудия и плохо кончали. Пока же перед Эвери простирались все моря мира. Но слишком большой выбор может таить опасность.

Пират незамеченным миновал остров Хог-Айленд. Багамы принадлежали англичанам, и команда получила строгий приказ именовать его Генри Бриджменом. Золото, серебро и алмазы «Причуды» прятались под фальшивыми досками пола капитанской каюты.

Пальмы кланялись потрепанному кораблю и новоиспеченному королю пиратов. На утреннем бризе переливался морской овес[289]. Голубое небо и легкий ветерок. День обещал быть прекрасным. Зайти в тихую гавань Нассау непросто: чтобы протиснуться через узкий пролив на последнем этапе, требовалась умелая опытная рука. По обеим сторонам – подвижные песчаные отмели, готовые проглотить и выплюнуть заблудшие суда – под любым флагом. Один неверный шаг – и все месяцы риска пропали бы даром.

Было 1 апреля 1696 года. День, когда дурачат самых умных людей. К счастью, Генри Бриджмен прекрасно знал Нью-Провиденс. Он понимал, что именно проберет самые темные души, и умел склонить любого человека в нужную ему сторону.

Нью-Провиденс являлся идеальным местом для схода на берег. Остров лежал на старых морских путях, пролегавших между Каролиной и Ямайкой, британскими колониями на восточном побережье Америки и тропическим Карибским морем на юге. В полной доступности – всего в трех днях пути – находилась Гавана на Кубе. Из Нассау можно было наблюдать всю панораму торговли Нового Света. «Поймайте меня, если сможете», – прошептал Бриджмен своенравному пассату.

Багамы были раем, где имелось все. Королевский таможенный инспектор Джон Грейвс так расхваливал щедрость этого региона:

Это самые здоровые острова из всех наших поселений; и хотя почва очень каменистая, она родит все, что в нее кладут, – лучший хлопок во всей Вест-Индии. Красильное дерево, тростник, индиго и огромные количества соли, добываемой из моря с помощью солнца. Черепаховые панцири, жир китов, тюленей, акул и так далее. Иногда китовый спермацет. В бухтах часто выбрасывает серую амбру[290].

Остров Нью-Провиденс, сердце архипелага, был достаточно велик, чтобы укрыться, – 28 миль в длину и 11 миль в ширину. Корабли водоизмещением менее 500 тонн могли пробраться через мелкие песчаные банки в гавань Нассау, если знали, где находится созданное природой подводное ущелье глубиной 24 фута. Говорили, что в этом порту может поместиться целая эскадра военно-морского флота Британии[291].

Над городскими прудами и углублениями в скалах с пресной водой нависали густые деревья, сохраняющие прохладу. В изобилии водилась рыба. На суше вы могли поймать кроликов, коров, овец, свиней или коз. Созревали апельсины, кедровые орехи, виноград, гранаты, бананы и плантаны[292],[293].

Самое главное, что за Нью-Провиденсом закрепилась репутация места, где негодяи могут найти помощь. Известная пиратская мантра – «Не задавай вопросов, и мне не придется лгать» – вполне подходила для этого сомнительного уголка. Генри Эвери, теперь уже под личиной Генри Бриджмена, знал, что люди Нью-Провиденса прогнили, как бочка яблок после кораблекрушения. По сути, он на это и рассчитывал. Разношерстные толпы местных жителей мастерски разбирались с затонувшими судами у побережья Флориды и торопились поднять испанские, британские, голландские и французские ценности, потерянные во время ураганов и штормов. Подобная работа куда проще и выгоднее, нежели возделывание ненавистной почвы, где приходится гнуть спину.

Сложные навигационные условия и опасные течения Старого Багамского пролива[294] перемололи многие торговые суда. Особое место здесь занимала настоящая жемчужина – испанский галеон Nuestra Señora de las Maravillas, затонувший в январе 1656 года[295]. Севильские капитаны и купцы грузили на корабли столько незаконной контрабанды, что никто не знал, сколько сокровищ затонуло на «Маравильяс». Ходили слухи, что Малую Багамскую банку до сих пор усеивают миллионы песо. Подобная добыча вполне позволила бы спокойно встретить старость. Губернаторы Багам выдавали разрешения на подъем сокровищ, хотя не имели официального права на это – за вознаграждение и за долю добычи. Порочный ум привел Эвери в это бандитское логово.

Нью-Провиденсу 1696 года еще только предстояло стать злодейской пиратской республикой. В его трущобах жили Бенджамин Хорниголд, Черная Борода, Калико Джек (Джек Рэкхем), Чарльз Вейн, Мэри Рид и Энн Бонни. К осени 1717 года на Нью-Провиденсе собирались около восьми сотен пиратов – они делили добро, перетаскивали награбленные грузы и пропивали добычу. Временами здесь находилось до тысячи головорезов, которыми командовали постоянно меняющиеся отчаянные вожаки[296]. Здесь уважали и мускулы, и мозги, однако верх всегда брала сила. Все пиратские капитаны понимали, что на этих берегах «побеждает сильнейший»[297].

«Бриджмен» читал места и людей, как другие читают книги. Бывшему моряку Королевского военного флота, ставшему капитаном самого злодейского пиратского корабля всех морей, приходилось в мгновение ока определять, кому можно доверять, а какие слухи, распространяемые в кишащем комарами кабаке где-нибудь в Восточной Африке, являются полной чушью. Чутье редко подводило его.

Вглядываясь в подзорную трубу, Длинный Бен – так своего капитана называла команда на борту – видел несколько десятков хижин посреди деревьев, окаймляющих побережье. Недавно на Нью-Провиденс перебрались недовольные лесорубы – в надежде избавиться от притеснений испанских и британских властей на Эспаньоле. Из лесорубов получились первоклассные строители. В Нассау они раскалывали кедровые и сосновые бревна, копали ямы и ставили в них пальмовые столбы, устраивая прямоугольные хижины. Бревенчатые стены покрывали плетеными мангровыми прутьями, обмазывая известняковой глиной. Крыши сооружали из положенных внахлест пальмовых листьев, чтобы дождевая вода стекала просто на улицу. Ничего вычурнее тут и не требовалось.

Перед «Бриджменом» раскинулось растущее поселение из лачуг. Местные жители заготавливали соль, необходимую для того, чтобы мясо на кораблях не гнило слишком быстро, и предлагали ее проходящим торговцам треской с Ньюфаундленда и из Новой Англии. До Нью-Провиденса 1700 года с сотней домов и церковью оставалось еще несколько лет. Выше по склону рубили сваи для каменной кладки и рыли котлованы под фундамент крайне необходимого городу форта. Строительство форта с 28 пушками оплачивалось из доходов портовой таможни, но его ворота откроются только в феврале 1697 года[298].

Человек, поставивший мировую экономику на грань войны, глубоко затягивался трубкой, набитой лучшим виргинским табаком. Серый дым поднимался к почерневшим доскам потолка и уходил через трубу очага. На свободу. Генри Эвери тоже думал о свободе. Но не мечтал. Тяжелые испытания в детстве и предательство Королевского флота давным-давно разрушили все его мечты. Теперь он хладнокровный гиперреалист.

Эвери только что стал первым пиратским командиром, который захватил корабль с сокровищами падишаха империи Великих Моголов. В одночасье он и его команда оказались миллионерами и знаменитостями – пусть и с дурной славой. Пират наслаждался моментом, прежде чем наметить свой дальнейший путь. Умные парни из его команды предпочли остаться в Америке среди нуворишей Нового Света – готовые снова выйти в море, если проиграют или растратят свои богатства. Французы сошли с корабля в Даскаране в Восточной Африке, растворившись в диких краях, где денег хватило бы на вечность, а женщины не возражали против плохой гигиены и сквернословия пиратов. Британские члены экипажа вместе с Эвери пришли в Нассау, стремясь к более цивилизованному образу жизни.

Осесть в Америке? Этот вариант сулил массу плюсов: беззаботный образ жизни, тропическую атмосферу, солнце, греющее спину, когда стоишь у румпеля. Никаких сомнений. Но люди здесь – сброд. И культура. Какая тут культура? Эвери вынашивал свои убийственные планы, опираясь на все хитрости и стратегические знания, которые почерпнул на флоте. Он еще не достиг всего, чего хотел. После того как Эвери захватил у Сурата «Ганг-и-Савай», он начал подумывать о мести. Семье своего бывшего управляющего, которая обманом лишила его состояния. Стране, которая предала своих людей в Ла-Корунье.

Эвери размышлял, какую власть может обрести человек с подобным состоянием. А власть подразумевала возвращение домой, в Англию. В Англию – землю его отцов, в Байдефорд в Девоне, полный горько-сладких воспоминаний. Генри Эвери снова докажет, что мир неправ.

Сладкий нектар пиратского табака давал желанную передышку посреди анархии Нью-Провиденса. В городке не было ни властей, ни порядка. Переулки загажены фекалиями и мусором. Над поселением витал запашок гнили. Эвери не собирался обустраиваться посреди вонючей свалки.

Нью-Провиденс пока еще не стал оживленным рынком, где все было возможно, первой американской мечтой, где пираты отмывали свои преступно нажитые состояния, сбывая краденый фарфор из Китая, пряности из Ост-Индии, хлопок и ситец из Индии. Но все шло к тому. В окрестностях любого кабака не занятые на вахте моряки с деньгами могли найти всевозможные развлечения, чтобы потешить свои изнывающие от скуки души. Азартные игры, выпивка, разврат – Нассау предлагал все.

Женщин в Нассау было гораздо меньше, чем мужчин. Те, кому не нравилось чинить одежду, стирать белье, работать в лавках или готовить, могли заработать большие деньги. Проститутки устанавливали цены по собственному желанию. Озабоченный пират мог заплатить 500 песо (около 3000 современных долларов) только за то, чтобы посмотреть на обнаженную женщину[299]. Ходили слухи, что прежде чем заняться морским разбоем, Энн Бонни зарабатывала в Нассау, лежа на спине.

Помимо развлечений, моряки заходили в Нассау, чтобы починить и переоснастить свои потрепанные суда. Из окна таверны Эвери обозревал берега, усеянные следами ремонта, брошенными корпусами и сгоревшими призами[300]. Широкие открытые пляжи острова идеально подходили для кренгования обросших судов: матросы вытаскивали их на мель, наклоняли и соскребали балянусов и корабельных червей, которыми кишат тропические воды Карибского моря. Через несколько лет Нью-Провиденс превратится в столицу бродяг американских колоний и место скупки награбленного по бросовым ценам. Все будут руководствоваться одним правилом: «Побеждает сильнейший»[301].

Генри Эвери потягивал вино из своего стакана – пиратскому королю не подобает католическая трезвость. Пусть его считали врагом всего человечества, но он все равно до самой смерти оставался защитником Короны – британской протестантской Короны. Верные роялисты любили кутить, и нет ничего веселее, чем выпить аристократического кларета за монархию. К тому же кларет – самая дорогая выпивка высшего сорта, а Генри Эвери не собирался обмывать свою удачу пивом из сточных вод или адским ямайским ромом. Он планировал расправиться с парой бутылок шато о-брион, надравшись вдрызг. Если напиток достаточно хорош для винного погреба короля Карла II, то он достаточно хорош и для короля пиратов.

У Эвери хватало причин вернуться домой. Он всегда соблюдал определенный нравственный кодекс. Хотя мир считал его темнейшей душой океана, бессердечным головорезом, готовым на все ради нескольких песо, Эвери старался удержать свой экипаж на стороне закона.

Когда Генри решил попытать удачу в охоте за чужими кораблями, он поклялся, что никогда не будет нападать на британские суда. Он помнил о письме[302], которое написал и прибил к дверям таверны на острове Иоанна на полпути между Танзанией и Мадагаскаром[303].

Король пиратов беззаветно любил Англию. Конечно, множество мерзавцев изо всех сил пытались развалить его родину, но в какой стране дела обстоят иначе? Истинной причиной возвращения домой – король пиратов никогда не признался бы в этом своей грубой команде – было желание снова увидеть миссис Эвери. Если бы он хотя бы заикнулся об этом, его люди решили бы, что капитан повредился в рассудке. С тех пор как Генри покинул Ла-Корунью и занялся пиратством, он не написал домой ни строчки. Отказ от связей – единственный надежный способ замести следы и защитить близких.

Каждую ночь Генри терзала мысль, что его жена сидит дома на Рэтклифф-хайвей в Восточном Лондоне, в поте лица изготавливая при свечах парики для высшего света, и гадает, что же случилось с ее мужем. Он должен увидеться с ней. И тогда миссис Эвери перестанет гробить свои пальцы тяжелой работой. Благодаря золоту моголов она бросит наперсток, облачится в шелка и переедет из кишащих крысами лачуг матросского квартала в шикарный район Сент-Джеймс. Может же Генри хоть немного помечтать? Все шло слишком хорошо.

День прошел именно так, как планировал Эвери. Формально губернатор Нью-Провиденса Николас Тротт выглядел надежной опорой общества. Но Эвери знал, как на самом деле обстоят дела, добыв сведения об истинной сущности местного воротилы. Тротт любил расхаживать по гавани, засунув под мышку свой учетный журнал в обложке из хрустящей кожи. Вне всяких сомнений, губернатор – подлый человек, не имеющий никакого опыта службы королю и стране. Он поднялся благодаря пронырливости и семейным связям, получив губернаторство на Багамах в качестве откупа: его груз табака испортился после того, как один суровый английский таможенник конфисковал его на Бермудах, и Тротты пригрозили судом. Он получил должность за отказ от претензий к королевским властям.

Тротт занял свой пост в августе 1694 года. Он мечтал о собственной империи, а для этого требовались люди и мускулы. Тротт хитро пообещал по 25 акров[304] бесплатно каждому поселенцу, приехавшему до марта 1695 года, а также дополнительную землю для жены и детей[305]. Чарльстаун перестроили и переименовали в Нассау в честь одного из титулов короля Вильгельма III[306]. Строящийся форт фиксировал след Тротта в истории, заодно обеспечивая страховку на случай, если кто-то явится за его головой. В местном маленьком пруду Тротт был крупной рыбой[307]. Сильнейший парень в городе побеждал. Пока что. Король пиратов собирался играть по правилам, пытаясь действовать дипломатично. Если же это не поможет, он без колебаний примется душить Тротта, пока у того не вылезут глаза.

Слухи, ходившие по Карибам, не оставляли сомнений, что Николас Тротт – самый большой негодяй на Багамах, готовый загрести под себя все. Едва он стал губернатором Нью-Провиденса, на берег выбросило голландское торговое судно Juffrow Geertruÿd («Мисс Гертруда») – богатый груз и 74 000 испанских песо. Шестьдесят пять человек экипажа, без пресной воды, гребли 17 изнурительных дней. Предполагалось, что на Нью-Провиденсе они найдут пристанище[308].

И как же милейший губернатор встретил выживших героев? Увидел возможность быстро заработать, Тротт конфисковал их оружие и выслал шлюп, чтобы забрать серебро. Когда голландцы возмутились, что с ними обращаются как с пиратами, Тротт пожал плечами и ответил, что на острове Провидения всем заправляет он и может делать все, что ему заблагорассудится. Безусловно, он отпустит голландцев. Как только они раскошелятся по 40 песо с человека, большое спасибо.

Генри Эвери также знал, что Тротт отнимал участки, если купцы и землевладельцы отказывались выплачивать надуманные сборы. Коварный губернатор вскоре заполучит остров Хог-Айленд по бросовой цене 50 фунтов[309]. Остров длиной три мили, похожий на стрелу, защищал вход в гавань Нассау от ветра и волн. Тот, кто владел Хог-Айлендом, контролировал возможность попасть на Нью-Провиденс и покинуть его, а следовательно, и всю торговлю.

Вонь от самоуправств Тротта уже беспокоила англо-американские власти. Ричард Кут, могущественный 1-й граф Белломонт и губернатор провинции Массачусетс-Бэй, хорошо знал, как заработать в подобных местечках. Этот гнилой политик вскоре станет спонсором капитана Уильяма Кидда, отправит его с каперским патентом гоняться за пиратами и вражескими судами в Красное море, а позже бросит на растерзание, организовав арест и казнь за пиратство, чтобы спасти собственную потную шею с тремя подбородками. В гневном письме Кут предупреждал Лондон о том, что в колониях царит беспорядок и что «Тротт – самый крупный скупщик у пиратов, который когда-либо жил в Америке»[310].

Общаясь с Николасом Троттом в Нассау, Генри Эвери не слишком рисковал. Никакого авантюризма – губернатор с унизительным жалованьем 30 фунтов в год жаждал денег и вполне годился для покупки. Деньги означали власть. Власть означала статус. Вопрос заключался лишь в цене.

Чтобы убедиться в правильности своих расчетов, Эвери пришвартовал Fancy в шести лигах и отправил Томаса Холлингсворта, Роберта Клинтона и Генри Адамса на корабельной шлюпке в Нью-Провиденс, вручив им личное письмо для губернатора[311]. Эвери в обличье Бриджмена выдал свой корабль за работорговца, который, нарушая правила, привез африканских рабов и 126 слоновьих бивней весом около двух тонн – в обход Королевской африканской компании, владевшей королевской монополией на торговлю[312].

В письме с Fancy утверждалось, что экипажу требуется разрешение закупить провизию, прежде чем продолжить путь. Кроме того, Эвери послал кошелек, набитый песо, чтобы губернатор смекнул, о чем речь. За любезное позволение сойти на берег губернатор мог рассчитывать на вознаграждение 20 песо серебром и две золотые монеты от каждого члена экипажа. «Бриджмен» – как капитан – заплатит вдвое больше.

В ответ Тротт расшаркался, прекрасно отыгрывая невинность. Он с намеком приветствовал команду Эвери как «солдат удачи», которые «не причинили никакого вреда ни одному христианскому народу и являлись агентами короля». Тротт отправил Холлингсворта, Клинтона и Адамса обратно на Fancy с бочонком вина, бочкой пива и бочонком сахара, а также с разрешением для «капитана Бриджмена» высадиться на берег в удобное для него время[313].

Король пиратов усмехнулся, вспомнив, как губернатор Тротт ожидал на пристани, когда Fancy вошел в Нассау, демонстрируя силу стрельбой из всех орудий. Посыл был ясен: уважайте мои условия, или я выбью вас из города. Тротт вышагивал по берегу во всем великолепии аристократа – надушенный серый парик, белый хлопковый галстук, синий жилет и камзол с латунными пуговицами.

Эвери понимал, что Тротт догадывается о затевающейся игре. До того, как он научился гордо выпячивать грудь при власти, губернатор был скромным торговцем на Бермудах. Достаточно бросить взгляд на английских и ирландских моряков «Причуды», разодетых в буйную радугу индийских шелков и африканских головных платков, которые защищали от палящего солнца, чтобы сообразить, что корабль занимался не работорговлей, а добычей сокровищ в Ост-Индии. А это могло означать только одно: пиратство. Даже если бы Тротт закрыл на это глаза, на деятельность экипажа явно указывали следы шрапнели, изрешетившей борта Fancy во время боя с мощным Gunsway.

Два самых сильных человека в городе уединились в гостинице «Колесо Фортуны». Словесных баталий не понадобилось. Тротту было на все наплевать. Особенно после того, как Эвери подсластил сделку, предложив губернатору «Причуду». Фрегат хорошо послужил пиратам, но теперь представлял собой лишь жалкую развалину на последнем издыхании. Эвери хотел избавиться от него[314].

Гостеприимство губернатора открыло город для Эвери и его людей, которые старались вести себя сдержанно. Приказ капитана. Но когда платишь за вино и женщин экзотическими золотыми и серебряными монетами из Йемена и Индии, это привлекает внимание и дает повод почесать языком. Эвери наблюдал, как его люди веселятся после двух лет в море. Моряки старались быть галантными, но капитан знал, что их настроение может измениться в один момент. Это все же пираты, вырубленные из прочнейшего тика[315]. Один неверный взгляд или слово – и в ход пойдут тесаки и сабли. Лучше всего побыстрее убрать команду из города, пока легенда о короле пиратов Генри Эвери, разлетевшаяся по семи морям подобно карибскому урагану, не добралась до Багамских островов.

Тот день 1 апреля 1696 года оказался удачным для Нью-Провиденса. Эвери слышал, что губернаторам в колониях нужно зарабатывать 400 фунтов в год, чтобы оставаться на стороне закона[316]. По сравнению с ним Тротт – нищий. На лице губернатора отразился комический шок, когда Эвери открыл потертый деревянный сундучок и высыпал на стол таверны, едва не треснувший под такой тяжестью, 1860 песо – по 20 монет за каждого из 93 членов экипажа.

Эвери верно угадал, что Тротт заглотит наживку с грузом слоновой кости – камуфляжным прикрытием, якобы после рабовладельческого рейса. В списке товаров из Западной Африки бивни занимали второе место после золота. Какой-нибудь проезжий торговец мог дать губернатору за это белое золото хорошие деньги. Далее этот материал с гладкой атласной поверхностью отправится в мастерские Амстердама, Парижа или Лондона и превратится там в модные произведения искусства, медальоны аристократии и дворян, зубные протезы или вычурные дилдо.

Эвери прекрасно понимал, что главным фактором для губернатора Тротта является вооружение «Причуды» – 46 пушек и сотня бочек пороха. Французские войска недавно захватили островок Эксума, расположенный в 140 милях. Ходили слухи, что они направляются в Нассау – три корабля и 320 солдат[317]. В воздухе разливался страх. В Нассау отсутствовали военные корабли, а каменный форт Тротта пока еще представлял собой строительную площадку. Но если на берегу окажется несколько десятков орудий, то французы дважды подумают, прежде чем попытаются прибегнуть к насилию и грабежам.

В тот вечер Тротт выходил из «Колеса Фортуны» крайне довольный: серебро приятно отягощало спину. К тому моменту, когда губернатор посадил Fancy на мель у Хог-Айленда и начал обдирать корабль догола, у него уже имелось небольшое состояние. Сильный человек разбогател, едва пошевелив пальцем.

Шли недели, и становилось ясно, что победитель будет только один. Команда Генри Эвери рассеялась. Одни пираты открыто разгуливали по улицам Филадельфии среди судей и шерифов, приобретая влияние и власть с помощью денег «Ганг-и-Савай». Другие предпочитали тратить награбленное в Нью-Йорке, Коннектикуте и Нью-Джерси. Несколько человек никуда не поехали. Даниель Смит и Бенджамин Гриффин осели на Бермудских островах. Семь человек из экипажа Эвери женились на острове Нью-Провиденс, подкупив Николаса Тротта, чтобы тот подписал для них королевское помилование. Пираты исправились.

Однако мельница слухов работала, рождая тревогу. Опасное прошлое Эвери шло за ним по пятам. Агенты Ост-Индской компании вели поиски короля пиратов в Бомбее и Калькутте. Королевский военно-морской флот подумывал об отправке кораблей для охоты на Fancy в водах между Западной Африкой, Мадагаскаром и Аравией. Охотники за головами рыскали по миру от Индийского океана до Ла-Манша. Генри Эвери превратился в самую разыскиваемую личность в мире. Шел первый в истории всемирный розыск одного человека.

По мере того как росло число наемников, разыскивающих пирата, а по всем портам летали официальные объявления, легенда о Генри Эвери, короле пиратов, разносилась по тавернам, прокуренным кофейням и модным дамским салонам. Эвери показал всему миру, как вскрыть самый большой на земле сундук с сокровищами и добраться до богатств, которые только и ждут, чтобы их отобрали у язычников.

Каждый пират хотел сравниться с Эвери. Начался Золотой век пиратства. Джентльмены удачи заполонили Красное море и Индийский океан. Капитан Уильям Кидд, отправленный в сентябре 1696 года с заданием выслеживать и уничтожать пиратов, промышлявших между восточным побережьем Америки и Красным морем, присоединился к всеобщей вольнице, захватив судно Quedagh Merchant[318]. Четыре года спустя охотника за пиратами повесили на лондонском Причале казней[319]. Он послужил козлом отпущения за тот злодейский погром, который учинила пиратская шайка Эвери[320].

Генри Эвери хотел сохранить свою драгоценную голову. Пока что его план работал как часы. Николас Тротт ел из его ладони. Эвери стал самым сильным человеком в Нассау.

Оставалось срочно решить один вопрос – как проскользнуть сквозь расставленные сети. Скрываться на Карибах или отправиться в Англию и отомстить? Жить в роскоши в Вест-Индии – на Диком Западе – или рискнуть всем и вернуться для возмездия на гораздо более опасную британскую территорию?

Глава 10

Край света

«Край света» в забытых богом топях приглянулся человеку, живущему в тени. Ни один добропорядочный лондонец не посещал трясины Эссекса с промозглым и нездоровым воздухом, где дороги были ничейной территорией между жизнью и смертью. Слишком много открытого пространства. Повсюду вода. В реке, в сыром воздухе, в почве. Подобное неприглядное место не годилось для джентльменов.

Всего год назад, в 1695-м, этот человек с темно-каштановыми волосами, крючковатым носом, острым подбородком и все подмечавшими серыми глазами шел в гору. Метался между рынками и кофейнями, жадно выслушивая новости и сплетни. Неосторожные слова, произнесенные болтливыми губами, – это знание. А знание – это сила. Даниель Фо заработал состояние и потерял его; теперь он вернулся, разыскивая коммерческие ноу-хау, купленные или подслушанные.

Прежняя жизнь Фо закончилась. Исчезли элегантный галстук, струящаяся мантия и парик. Исчезли загородный дом, карета и лошади. Но несмотря на неудачи, он не впал в отчаяние. В свои тридцать шесть лет Фо снова осмеливался мечтать.

Требовалось следить за внешним видом, чтобы толпа гонителей видела, что его еще рано списывать со счетов. Фо дернул задвижку дубовой двери черепичной фабрики и отряхнул от пыли длинный коричневый камзол с блестящими латунными пуговицами. Коричневато-красная полосатая жилетка с острыми лацканами и закругленным низом и темно-зеленые бриджи до колен остались с тех пор, когда он занимался семейным бизнесом и торговал чулками.

Еще один день позади. И с каждым днем его израненная душа понемножку исцелялась, восходя из ада. Фо покажет врагам, как из тлеющего пепла разбитой бизнес-империи возрождается феникс. Нахлобучив на голову темно-серую треуголку, торговец позволил себе небольшую радость – затолкал щепотку виргинского табака в белую глиняную трубку и втянул адский дым.

Раздумья всегда вызывали тени прошлого. Фо не мог простить собственных ошибок. Он вложил в провальные проекты 3700 фунтов стерлингов (520 000 долларов в современных ценах) приданого милой Мэри. Доброе отношение ее отца Джона Таффли, который продвигал интересы Фо в торговле и ввел его в одну из лондонских ливрейных компаний[321], сменилось презрением[322]. Теща Джоан подала на него в суд за долги[323]. Когда-то у него было все. И все утекло сквозь пальцы, подобно водам Темзы, бегущим мимо него от Тилбери к Ла-Маншу.

Даниель Фо гениально видел перспективы. Но когда дело доходило до обыденного обращения с деньгами, вылезала опрометчивая безответственность. Некоторые из грандиозных планов сорвались исключительно из-за невезения. Сделки с ювелиром с Ломбард-стрит и торговцем с Лав-лейн, производящим селитру для пороха, сулили легкие деньги. Почему же эти волки в овечьих шкурах не дали ему время, чтобы вложения окупились? Зачем им было подавать иск в Суд королевской скамьи?

Другие же планы, как теперь начал осознавать Фо, являлись чистой глупостью: просто по молодости у него взыграла кровь. Он жаждал приключений и никогда бы не простил себе, если бы отказал Джозефу Уильямсу с его подводным снаряжением и не попробовал поднять груз генуэзского серебра с судна, затонувшего у скал Бамбл-Рок в 1667 году, и с испанского корабля, который перевозил слитки серебра на 100 000 фунтов и потерпел крушение в бухте Полпеор в 1619 году[324].

Даниель Фо хорошо разбирался в международной морской торговле, контрактах и контактах, но ему просто не везло. Так он уверял себя. Планы подводных работ у мыса Лизард диктовались логикой жадности. Но циветты? Торча в болотах Тилбери, Фо каждый день корил себя за то, что вложил деньги в семь десятков этих абиссинских животных. Разве это не беспроигрышный вариант? Элегантная лондонская публика сходила с ума по духам, изготовленным на основе цибета – маслянистых выделений из анальных желез циветт. Пусть это не делало чести Фо, но он действительно видел здесь самый простой способ разбогатеть. Он алчно ухватился за сделку с Якобом Делафонтейном Яном Зуном, который занимался привозом хищных зверьков. Специалисты сообщили ему, что этот резкий аромат излечивает болезни головы и мозга, припадки и ипохондрию, плохой слух, бесплодие и упадок духа[325]. Шарлатанство или нет, но подобные обещания не повредили бы его продажам. Фо оказался на крючке.

Не успел питомник в Сток-Ньюингтоне просуществовать и нескольких месяцев, как Фо опять столкнулся с проблемами. Вместо того чтобы вложить вырученные деньги в парфюмерное предприятие, он принялся жонглировать средствами, дробя капитал, чтобы разобраться с навязчивыми кредиторами. Когда Фо задумался о приобретении питомника, он уже задолжал тысячи фунтов.

Чтобы расплатиться за землю в Тилбери, своей империи у реки, Фо попросил тещу Джоан Таффли выкупить питомник[326]. Однако вскоре выяснилось, что муженек ее любимой дочери Мэри – махинатор и формально не является владельцем животных. Что ей оставалось делать, кроме как подавать в суд? Семья Даниеля все еще верила в его таланты, а не в его несчастливую звезду. Но в кофейнях стали поговаривать, что с Даниелем Фо нужно быть осторожным, ибо этот парень – мошенник и рисковый тип.

Мало кто в Лондоне замечал, что в купце все сильнее разгорается огонь. Многие ли из веселящихся кутил столицы, страны, мира знали, каково это – жить, вечно оглядываясь? Гадать, откуда последует следующий удар кнута и какая следующая дверь захлопнется перед твоим носом?

Происхождение из семьи диссентеров накладывало отпечаток на все мысли, поступки и слова Фо. У него хватало причин бояться собственной тени. Папистские заговоры и угроза захвата трона со стороны Джеймса, герцога Йоркского, временами оказывались выдумкой, а временами – правдой. В 1678 году, когда Фо было всего восемнадцать, священник Титус Оутс сообщил о плане застрелить короля Карла II. Король игнорировал угрозу, пока в Примроуз-Хилл не обнаружили труп одного из его протестантских сторонников, сэра Эдмунда Берри Годфри. Его задушили, а затем воткнули в сердце меч с рукоятью в форме католического креста. После этого задержали и казнили 22 католика[327],[328].

Когда Фо подталкивали к краю пропасти, он умел не только говорить, но и действовать. Он присоединился к внебрачному сыну покойного Карла II Джеймсу Скотту, герцогу Монмуту, который поднял мятеж, чтобы свергнуть короля-католика Якова II. Фо считал герцога истинным наследником. Когда Монмут высадился в Лайм-Риджисе, чтобы двинуться на Лондон и отнять трон у Якова, Фо поспешил оставить в Лондоне свою жену и взяться за оружие.

Плохо обученные войска Монмута потерпели поражение. Армию герцога вдребезги разбили в катастрофическом Седжмурском сражении близ Бристоля 6 июля 1685 года. Через несколько недель Монмута казнили[329]. Чтобы спасти свою шкуру, Фо бежал в Нидерланды, но он успел увидеть, как его старые школьные друзья из академии Мортона – поддержавшие мятеж Баттерсби, Дженкинс и Хьюлин – висят на деревьях вдоль дороги из Бриджуотера в Гластонбери. Двадцатипятилетний Даниель Фо отправился в изгнание[330].

Спустя десять лет его принципы остались прежними: ненависть к католическому королю Якову сочилась гноем, как открытая рана. «Со своей стороны я благодарю Бога, что, когда он был королем, – писал Дефо позднее, – я никогда не принадлежал ему, никогда не клялся ему, никогда не молился за него, никогда не выказывал ему почтения, никогда не пил за его здоровье, а считал его человеком, который, будучи папистом [католиком], не имел права властвовать»[331].

Тяжелые жизненные испытания сделали Даниеля Фо изгоем-аутсайдером. Ему приходилось зарабатывать на жизнь в роли скромного торговца, хотя подобное занятие было ему не по сердцу. Фо чувствовал себя Юлием Цезарем, постоянно ожидающим удара кинжалом в спину, поэтому он занимался литературой. Страх доводил до отчаяния и придавал бдительность, заставляя полагаться на обрывки информации ради собственной безопасности.

«Забудь прошлое», – сказал себе Фо, направляясь к своему дому на берегу реки у форта Тилбери[332]. Пора начинать все заново. Будущее сулило возможности. Фо получил помилование за участие в мятеже Монмута. Большинство кредиторов оказались далеко. И даже если они попытаются отыскать его в болотах Эссекса, он замаскирует большую родинку возле рта белой пудрой и начнет именоваться Дефо, что звучит более аристократично.

Снова завелись деньги. После того как за него замолвил словечко один из придворных короля Вильгельма III – Чарльз Монтегю, граф Галифакс и канцлер Казначейства, Дефо получил хлебную должность чиновника, занимающегося налогами на стекла. Торговец-диссентер придумал несколько способов помочь короне покрыть растущие расходы на войну с Францией. Работа в налоговой службе не только приносила Дефо 100 фунтов в год, но и позволила ему ступить на политическую лестницу[333]. Кто знал, как высоко может взобраться этот делец?

В голове Дефо никогда не переставали роиться мысли. Он вынашивал тысячи планов, и сотни идей, изложенных им на бумаге, уже начали доходить до влиятельных ушей. Из надежного источника он знал, что король внимательно следит за его восходящей звездой. Но не слишком ли много проблем он доставляет? Дефо рискнул, опубликовав в 1696 году книгу «Рассуждение о воспитании людей», в которой поддержал обращение короля Вильгельма к английским приходам, чтобы они отправляли больше людей на войну с Францией. Как только предприниматель начал писать, шлюзы открылись. Идеи приходили к Дефо во сне. Хотя сон его не особо интересовал.

Болотистые равнины Эссекса, изрезанные глубокими оврагами, стали для Дефо идеальным местом, где можно было скрываться и не привлекать к себе внимания. Куда бы он ни шел, на его поясе висела подзорная труба, которая была для него ценнее меча. Диссентер всю жизнь держался в тени. Наука помогала ему издалека замечать неприятности – шакалов, приезжавших за долгами.

Большую часть дня Дефо проводил на своем черепичном заводике, расположенном в двух милях от Темзы рядом с деревнями Уэст-Тилбери и Чедуэлл-Сент-Мэри. Фабрика, которой он владел благодаря жонглированию инвестициями, успешно работала: на двадцати акрах земли сотня бедных рабочих производила красный кирпич и элегантную черепицу для крыш S-образной формы, принося ему 600 фунтов стерлингов в год[334]. Дефо очередной раз рискнул поставить все на новую моду: до появления предпринимателя-диссентера подобную волнистую черепицу приходилось импортировать из Нидерландов. Теперь она обрела огромную популярность у состоятельных людей.

Товары Дефо пользовались большим спросом. Его черепицу приобрели для Гринвичского морского госпиталя. Лондон все еще отстраивался после Великого пожара, уничтожившего город тремя десятилетиями ранее в 1666 году, и кирпичи промышленника шли на застройку новых улиц. Хорошие связи Дефо в сфере коммерческого судоходства, в частности дружба с торговцем Далби Томасом, будущим губернатором одного из фортов Западной Африки, способствовали тому, что именно его материалы использовались при строительстве часовен и тюрем для рабов в английских фортах вдоль Золотого Берега[335].[336]

Втайне Дефо считал, что его болотистая земля – это первоклассная недвижимость. Начало войны с Францией, несомненно, приведет в движение финансовые потоки. Делец рассчитывал получить солидную прибыль, когда армия будет вынуждена скупить территорию вокруг форта Тилбери. Это ворота в Лондон, в Англию; здесь в 1588 году королева Елизавета I сражалась с могущественной испанской Армадой. Любое вторжение произойдет на этих берегах. Битва за Англию будет выиграна или проиграна именно здесь. Войска Его Величества просто обязаны вложить деньги в огромный артиллерийский арсенал в Тилбери. Это – идеальное место. И тогда колоссальная сумма, которую он запросит за свой участок, навсегда покончит с его проблемами.

Увы, армия выбрала для своей артиллерийской базы и королевского меднолитейного пушечного завода не Тилбери, а Вулидж. Дефо снова обидели. Тем временем он не мог расслабиться из-за кредиторов. Люди вроде Мареско, Стэмпера и Гислина, ссудившие ему средства на покупку фабрики в Тилбери, стремились вернуть свои деньги обратно[337]. Диссентер был далек от решения своих финансовых проблем.

Солнце уже садилось, когда показалась таверна Дефо. На первом этаже он греб деньги с солдат, расквартированных в форте Тилбери, и с рабочих своей фабрики, которые, казалось, с дьявольским упорством спускали жалованье на пиво. Основной костяк начинал пить в субботу вечером и «валялся там до понедельника, растрачивая все до последнего пенни, залезая в долги и не отдавая ни фартинга своим семьям, хотя у всех у них были жены и дети»[338].

Таверна была гениальным ходом, хотя Дефо этого не утверждал. Он мог скрываться на виду у всех среди толпы безликих приезжих и наблюдать за происходящим, всегда оставаясь в тени.

Таверна «Край света» располагалась в двух шагах от ворот лондонской таможни[339]. Дефо выглядел как любой другой торговец. Половину дня он работал на пристани, грузил свой кирпич на корабли и отправлял его в разные уголки земли. При этом он не спускал глаз с потока людей, приезжавших и уезжавших на Грейвзендском пароме[340] во время очередного прилива.

Из комнат Дефо, находившихся над таверной, открывался величественный вид на судоходство по широкой артерии Темзы. Шестидесятитонные хои[341] везли в столицу кентскую вишню. Поднимались рыболовные шмаки[342], груженные макрелью из Фолкстона. Одно из самых красивых зрелищ представляли флотилии угольщиков, двигавшихся вверх по реке с грузом ньюкаслского угля для Лондона – до семисот парусов одновременно. Каботажные суда доставляли пшеницу и чеширский сыр из Солента и Уоша. Шли крупные корабли, груженные вином из Опорто, табаком из Виргинии, чаем из Ост-Индии и тем самым ярким индийским ситцем, который уничтожал рынок местных английских тканей и заставлял кипеть кровь и чернила пера Дефо[343].

Все капитаны и моряки останавливались в таверне «Край света», чтобы промочить пересохшие глотки. День за днем Дефо выслушивал рассказы о зашанхаенных моряках[344], рабстве и каннибализме на Мадагаскаре. Чаще всего в трактире возбужденно обсуждали дерзкие действия английских пиратов.

Эпохальный 1695 год положил начало Золотому веку пиратства. После захвата Gunsway неподалеку от Сурата империя Великих Моголов бесилась от неспособности Англии обуздать своих разбойников. Быстрая «Причуда» капитана Эвери захватила торговую махину падишаха Аурангзеба – колосса, возвращавшегося домой с экзотическими товарами из порта Моха в Красном море и придворными после хаджа (паломничества в Мекку).

Дефо много раз слышал, как пушечное ядро срезало грот-мачту Gunsway, превратив гордость Индии в легкую мишень. Лондонская мельница сплетен перемалывала один слух за другим. А вы знаете, что Эвери удалось смыться с 600 000 фунтов золотом, серебром и драгоценностями? Потрясающе. А правда, что экипаж изнасиловал придворных женщин, а капитан закрутил роман с внучкой императора? А потом они сбежали на Мадагаскар и живут там как лорды. Нет, они удрали в Нью-Провиденс и Бостон. Дядя моего брата слышал, что пираты вернулись в Бристоль, где шайка разделилась: одни залегли на дно в Ирландии, другие – в Корнуолле, а третьи бежали через северную границу в Шотландию.

Все сходились в одном: капитан Генри Эвери сорвал крупный куш. Он захватил огромную добычу и исчез с этими невероятными деньгами. А в начале лета 1696 года король пиратов Генри Эвери стал призраком.

У Даниеля Дефо замирало сердце. Памфлеты могли сделать его игроком на политической арене, обеспечить авторитет за столами самого высокого уровня. Но это никак не могло удовлетворить того романтического искателя приключений, что жил в нем. У Дефо имелась еще одна причина интересоваться тем, что, как он понимал, не просто россказни. Он действительно знал Генри Эвери. Дефо хотелось думать, что они даже были друзьями – хотя и совсем в иное, более невинное время.

Дефо часто сталкивался с Эвери во время своих путешествий по Корнуоллу, когда был еще начинающим торговцем, мечтавшим о больших делах. Диссентер видел родственную душу, отчаянно стремящуюся вырваться из ловушки, устроенной ему жизнью, и посмотреть мир.

По вечерам они болтали обо всем на свете – семья, торговля, империя, море, путешествия, приключения и будущее. Злосчастную судьбу Эвери определил мошенник сосед, а судьбу Дефо – рождение в семье непримиримых протестантов. И в годы наибольшей уязвимости Эвери и Дефо стали братьями по крови и при каждой встрече топили неприятности в вине. Кто бы мог представить, насколько скандальным способом они оба поднимутся?

Даже скрываясь в болотах Тилбери в 1696 году, Даниель Дефо узнал о дерзком рейде Генри Эвери. Он снова и снова перечитывал строки баллады «Вознагражденное злодейство», о приключениях своего старого друга:

Был каждый славный парень рад

Примкнуть без страха к нам.

Угнали в Гройне[345] мы фрегат,

Чтоб рыскать по волнам.

И нам сопутствовал успех:

Мы грабили безбожно,

Беря добро с торговцев всех.

Пираты, осторожней.

Чтоб двинуться в такой набег,

Корабль готов был наш:

Сто восемьдесят человек —

Рисковый экипаж.

Любые флаги поднимать

Торговцам безнадежно,

И вот должны мы умирать.

Пираты, осторожней[346].

С точки зрения Даниеля Дефо, у пиратской ватаги Генри Эвери было все – приключения, богатство, бегство от несправедливых законов. Пусть крупные воротилы, с которыми Дефо работал в Лондоне, именовали Эвери врагом всего человечества, его жизнь вдохновляла диссентера. В голове Дефо зародилась идея. В том же году он начал заполнять свои дневники историями, лившимися из болтливых ртов старых морских волков в таверне «Край света». Некоторые из них – полная чушь, навеянная лишним стаканчиком. Другие, возможно, имели какую-то основу. Книга о пиратах? Подобное будет продаваться как горячие пирожки.

В таверне Дефо узнал о пиратской республике на берегах острова Сент-Мари у восточного побережья Мадагаскара – тайном логове капитанов вроде Эвери, которые целились на самые богатые морские маршруты в мире, проходившие между Мохой в Красном море и Суратом в Индии. Дефо были знакомы их имена, с некоторыми он даже встречался. Он не удержался и, переодевшись, пробрался в зал суда в Олд-Бейли[347], где в октябре 1696 года шел процесс над частью команды Генри Эвери. Там Дефо сделал массу заметок.

Истории Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса казались кучей небылиц. Всех их обвиняли в захвате судна Gunsway и его роскошного груза, подобного которому никогда не бывало в океане[348]. Когда преступников вешали на Причале казней, Дефо присоединился к любопытствующей толпе, наблюдая за происходящим, пока прилив в Уоппинге омывал тела, привязанные к столбам с отметками высоты воды. Дефо чуть заметно кивнул стоявшему в стороне высокому, крепко сложенному мужчине лет сорока, сероглазому и смуглому, пришедшему попрощаться с повешенными. Светлый парик скрывал большую часть его лица и уплощенный нос.

Даниель Дефо никогда не забывал лиц. Три дня назад, когда он оглядывал посетителей «Края света» перед тем как направиться к своему столу, он заметил сидящего в углу этого самого человека. Человек, с которым он дружил десятки лет назад в Фалмуте. Генри Эвери восстал из мертвых.

Пират выглядел вполне здоровым, расслабленным и спокойным для самого разыскиваемого человека в мире, за голову которого назначена награда 1000 фунтов. Найдется ли на Земле человек, который осмелится пересечь ему дорогу? Король пиратов вернулся в Британию, скрываясь на виду у всех в тени петли виселицы.

Дефо счел разумным пригласить Эвери в свои личные покои, за закрытые двери. Они достали выпивку и провели вечер за воспоминаниями. Восхищенный Дефо хотел знать все. Почему Эвери стал пиратом, бросив Королевский военный флот? Каково это – командовать пиратской шайкой? Он не стал задавать вопросы, как Эвери планирует сохранить голову на плечах. Разбой в океане – это одно. Насилие над придворными падишаха Индии непростительно. Неужели нельзя было как-то избежать этой возмутительной оргии?

Здесь впервые за вечер плечи Генри Эвери опустились, лицо побледнело, а голова поникла. От жестокой правды не уйдешь, а Эвери никогда не лгал. Даниель Дефо слушал и запоминал все детали. Когда пираты перебросили крюки через борт «Ганг-и-Савай», Генри охватило дурное предчувствие. Этот момент должен был стать венцом его славы. Однако он подавленный ушел в свою каюту, заперев засов. Пусть все идет своим чередом, решил он. Вариантов не было. Команда Fancy ему уже не подчинялась. Они были богаты. Трофеи достаются победителям.

На корабле моголов плыло много высокородных девиц, возвращавшихся из Мекки, где они поклонялись Аллаху и пророку Мухаммеду. Эвери не хотел видеть жестоких изнасилований. Ему неприятно было слышать крики, разносившиеся над водой. Экипаж погрузился в пучину разврата. Все правда, пожал плечами Эвери. Избежали насилия только те женщины, которые закололи себя или выпрыгнули за борт, утонув в глубинах Индийского океана. Восток и Запад никогда не забудут и не простят насильников.

И хотя Генри Эвери держался в стороне от кровавой бойни, нарушавшей его личный кодекс, и не тронул принцессу, он понимал, что расплата неизбежна. Он навсегда останется виновным. Слухи об ужасах нападения разлетелись далеко. Поговаривали даже, что он возглавлял нападавших, «захватил дочь Великого Могола, изнасиловал и убил ее и всех дам ее свиты»[349].

Возможно, Эвери и не тронул пальцем, не говоря уж об изнасиловании, ни одной аристократки с Gunsway, но именно он являлся тем мозгом, который стоял за нападением. И Восток, и Запад испытывали двойное отвращение – к пиратству и изнасилованиям. Из-за огромной добычи, захваченной на Gunsway, и законного гнева индийских властей, вызванного действиями его команды, Эвери придется провести остаток жизни в бегах, постоянно оглядываясь в толпе. Возбуждение в пылу схватки после стольких месяцев досадных неудач – это пиратская природа, твердил себе Эвери. Случившееся на Gunsway ранило его до глубины души. Но он не допустит, чтобы преступления моряков разрушили его планы. Генри сосредоточился на главном. Он заполучил богатство. Теперь настало время расплаты с врагами в Англии. Капитан Эвери скрылся с места преступления и всегда знал, что незаконченное дело потянет его на родину.

Дефо внимательно слушал. Он не осуждал. Он фактически сочувствовал старому другу. Королевский флот – притон бездельников, которыми командовали твердолобые мямли[350]. Эта организация остро нуждалась в реформах. Честно говоря, Дефо восхищался пиратом – его смелостью при выборе опасного поприща, его славой. Он даже завидовал. А что такого, черт побери, в своей жизни сделал Дефо, если не считать поддержки герцога Монмута в Седжмурском сражении?

Дефо, желая произвести впечатление на короля пиратов, тоже решил действовать. Через графа Галифакса из налогового управления он начал посылать депеши правительству всякий раз, когда замечал на болотах что-нибудь подозрительное. Но это едва ли назовешь выдающимися поступками. Генри Эвери был известен всем. Даниель Дефо – пока еще никому.

Будучи уже слегка навеселе, Дефо вспомнил слова, которые нацарапал в своем дневнике в начале недели. Он высокопарно рассуждал о важности для короля и страны людей, подобных ему. «Разведка – еще одно важное дело, – произнес он, наклонившись к Эвери, – и здесь вряд ли можно переплатить». Он умолк, делая вид, что подыскивает нужные слова, хотя прекрасно помнил каждую строчку. «Ибо она – душа государства, – продолжил он, – и направляет все его действия должным образом, а без нее вы принимаете решения впотьмах и действуете с завязанными глазами. Вы не знаете, что делать, чего бояться, где нападать, а где защищаться»[351].

Эвери с любопытством расспрашивал друга о его идеях и планах. Без сомнения, Дефо был упертым человеком, порой одержимым. Тони или выплывай. Но король пиратов также знал, что Дефо обычно тонул в девяти случаях из десяти.

Пока Даниель Дефо безответственно заверял, что королю и стране пригодится такой человек, как Эвери, пират улыбался, не придавая значения этим словам. Из трясины ему придется выбираться в одиночку. Огорошив своим появлением миссис Эвери в Рэтклиффе, он решил податься на юг, навестить старых знакомых в Бристоле и уговорить их отмыть несколько индийских алмазов.

Дефо продолжал говорить, что Эвери следует отдать часть награбленного в обмен на королевское помилование. И он, Даниель Дефо, лично организует и устроит это. Бесплатно.

Эвери почти не слушал. Вечер прошел просто замечательно: как приятно поговорить с надежной родственной душой после долгих месяцев тревог. Эвери не питал иллюзий. Дефо – мечтатель, а Эвери – человек дела. Все, что требовалось от короля пиратов, – держаться на несколько шагов впереди ищеек, охотящихся за его головой.

Взять живым или мертвым.

Глава 11

Индия в цепях

Хотя Генри Эвери и высказал другу свои тревоги в таверне «Край света», он не подозревал о размахе мировой шумихи вокруг его имени. В кабаках за него поднимали тосты как за морского Робин Гуда, человека из низов, который в кровь расквасил нос богатеям. Уличные певцы распевали про него баллады за несколько пенни, брошенные в шляпу. В кофейнях ученые мужи жадно поглощали последние новости о политических бурях, поднятых «Причудой». Элегантные дамы обсуждали в салонах за чаем, кем являются пираты – лихими героями, подлецами или просто насильниками. Все это изрядно будоражило умы людей.

Чем сильнее неистовствовали улицы, тем сильнее распалялись власти. Лондон, Сурат и колонии обменивались резкими письмами, где изо всех сил пытались защитить репутацию Англии. Индия возмущалась. Нельзя доверять стране, где родился капитан и его пираты. Единственным противоядием выглядела голова Эвери. Лондон должен был продемонстрировать, что серьезно относится к нападению на Gunsway. Враг всего человечества должен предстать перед судом. Будущее торговли с Индией и строительства Британской империи висело на волоске.

Сэмюэл Эннесли, президент Совета Ост-Индской компании в Сурате[352], предвидел неприятности. Возмутительное нападение Генри Эвери на «Ганг-и-Савай» не могло обойтись без последствий. Сурат и Бомбей требовали справедливости. А лучше – крови. Требование отомстить касалось не только похищенных денег, но и святотатства, посягательства на веру, нападения на мусульман, совершавших священное паломничество в Мекку, и обесчещения женщин.

В прошлом Эннесли уже доводилось переживать нападения пиратов и угрозы, однако до сих пор он оставался цел и невредим. Официальные власти Лондона считали рейд Эвери единичным случаем, однако к 1695 году – времени рокового плавания Fancy – Индия падишаха Аурангзеба уже не раз терпела унижения. На суда империи Великих Моголов нападали в 1684 и 1689 годах. И во всех случаях виноваты были англичане. Как бы ни отписывались перья Ост-Индской компании, что обвинения являются клеветой, в реальности Эннесли не мог даже выйти на улицу без охраны[353]. Он встревоженно предупреждал офис компании в Лондоне:

Если бы не пиратство, мы жили бы здесь в таком же или даже большем почете, доверии и уважении, чем когда-либо, все наши усилия, направленные на это, сдерживаются нашими врагами, которые всеми силами стараются, как при дворе, так и здесь, в правительстве, приравнять нас и этих злодеев под общим именем английской нации… Если Богу будет угодно явить милость, чтобы кто-нибудь из этих негодяев попал в наши руки, мы, конечно, сделаем из них публичный пример для всего мира, чтобы оправдать честь нашей нации и вашу честь[354].

Не успели ограбленные «Фатех Мухаммед» и «Ганг-и-Савай» вернуться домой в Сурат в сентябре 1695 года, как Эннесли, уже получивший немало болезненных уроков, прикрыл лавочку. Массы зашевелились, в воздухе запахло бунтом. Эннесли крикнул, чтобы ворота фабрики заперли. Как раз в тот момент, когда с городских базаров хлынули фанатичные толпы барыг, обычно охотно торгующих английскими товарами из-за хорошей прибыли, к форту подскакал Ушур-Бег, военачальник Сурата, и его солдаты. Харкура (третье лицо в городе), муфтий (знаток исламского права) и несколько видных моголов надергали из Корана несколько строк с оправданием убийства англичан в отместку за смерть и мучения множества людей – включая казнь Эннесли.

Правитель Сурата Итимад-Хан, разрываясь между исполнением приказов падишаха и собственными интересами, решил заковать в цепи Эннесли и еще 62 работника Ост-Индской компании и запереть их на территории фабрики на следующие одиннадцать месяцев. Окна заколотили. Британцы в Индии погрузились во тьму. Позже Эн-несли с ужасом вспоминал о тех мрачных днях. «Излишне писать об унижениях, рабских методах и тиранических оскорблениях, которые мы ежечасно претерпевали днем и ночью», – жаловался он[355]. Фабрику окружили две сотни солдат. Английская миссия – и без того крошечный островок в Индии – оказалась отрезанной от внешнего мира. Правитель фактически не дал толпе растерзать Эннесли и его людей.

Всем европейцам запретили носить оружие и перемещаться в паланкинах. Один англичанин попался на улице толпе и умер от ран. На кораблях не разрешалось поднимать национальные флаги. Торговля замерла, безопасность флотилий, направлявшихся на родину, находилась в божьих руках. Под угрозой оказалось само существование Ост-Индской компании в Индии и английской торговли в целом. «Как часто нас ложно обвиняли, – сокрушался сэр Джон Гейер, генерал-губернатор Ост-Индской компании. – Нет, как часто мы доказывали лживость обвинений, и все же при каждой новой тревожной вести о пиратстве на побережье все валится на англичан, а главу и совет компании, а также достойных джентльменов заковывают в кандалы как самых подлых и низких преступников и соединяют цепями, как свору собак, чтобы толпа не отняла у них жизнь»[356].

При первой возможности Эннесли заявил правителю Сурата об абсурдности обвинений Ост-Индской компании в пиратстве:

Уже девять лет на нас возводят одни и те же ложные обвинения, и все это время мы ведем себя как торговцы, а не как пираты. Будь мы пиратами, разве стали бы мы жить среди них [местного населения] и привозить в город товары на 100 000 рупий? Он мог бы подумать, насколько неразумно и смехотворно ожидать чего-либо подобного от людей, снискавших такую репутацию. Будь мы пиратами, стали бы мы грабить под собственными цветами и рассказывать всем, кто мы такие? Нет, если бы мы ограбили корабль, нам следовало бы его утопить, чтобы и через сто лет никто не узнал, что с ним сталось… Отвечает ли их король [Аурангзеб] за всех своих подданных-беглецов, которые могут натворить дел за границей? Не в большей степени, нежели наш государь или мы за тех его подданных, которые отказались подчиняться законам и пиратствуют повсюду[357].

Эти доводы сработали. Эннесли разрешили написать в Бомбей и обратиться за помощью в Лондон. Пока он ждал ответа, прошло много месяцев. У пожизненного слуги Ост-Индской компании было достаточно времени, чтобы поразмышлять о гибельном развитии событий.

После многолетних конфликтов с высокомерными англичанами падишах Аурангзеб разгневался сильнее, чем когда-либо за 38 лет пребывания на троне. Пороховая бочка взорвалась, когда вернувшиеся члены команды «Ганг-и-Савай» поклялись, что некоторые моряки из экипажа Эвери – это бывшие люди Ост-Индской компании, работавшие в Бомбее. Двор Великих Моголов давно подозревал, что служащие Ост-Индской компании сообщают английским пиратам о передвижении флота, направляющегося в Моху[358], и поэтому «часть денег, необходимых для английского сеттлмента, добывается путем грабежа судов, идущих к Божьему Храму [в Мекке]»[359].

Злодеяние Генри Эвери, похоже, доказало, что они были правы. Даже компания вынужденно признала, что «пираты, которые, как утверждают эти люди, были сплошь англичанами, поступили очень варварски с людьми с Gunsway… Все это поднимет черную тучу в суде, а мы хотели бы, чтобы он не породил серьезной бури»[360]. Хотя Эннесли открыто ничего не признавал, он прекрасно знал, что некоторые скромные чиновники английских фабрик проявляли чрезмерный интерес к деятельности пиратов. Они торговали награбленными грузами, а один агент, работавший на Малабарском береге, даже купил корабль, захваченный пиратами в море.

Падишах предпочел бы отказаться от денег, которые европейцы платили за право торговать на его земле, но не подвергать опасности паломников, отправлявшихся в Мекку на священный хадж. Он требовал решить проблему. Или англичане останутся гнить за решеткой.

Великий Могол считал, что все морское пиратство, как планы, так и их реализация, указывают в одном направлении – Англия. Британский бульдог десятилетиями отмахивался от жалоб «туземцев», и Эннесли знал об этом из документов компании. В 1630 году король Карл I предложил капитану Ричарду Куэйлу нападать на своем судне Seahorse на корабли испанцев в Красном море, хотя понимал, что испанцы плавают в Атлантике и не отваживаются заходить в Красное море или Индийский океан. Получалось хорошее прикрытие для официального пиратства. Когда Куэйл захватил приз у Малабарского берега, работники Ост-Индской компании в Сурате были вынуждены выплатить компенсацию[361]. Так появился новый метод предпринимательства.

Пять лет спустя Эндимион Портер, камердинер короля Англии, спонсировал пиратскую экспедицию, одобренную государством. В апреле 1635 года в Красное море отправились тайно снаряженные корабли – не особо добрый Samaritan[362] и Roebuck. На входе в Красное море Roebuck захватил два индийских торговых судна, лишив их денег и товаров. И снова к ответственности привлекли Ост-Индскую компанию – как представителя Его Величества в Индии. Ее суратских служащих удерживали в тюрьме, пока они не возместили ущерб. Компания направила жалобу. Одного из торговцев, работавших в Англии с Портером, бросили в тюрьму, хотя быстро освободили под залог по приказу короля. Карл I пообещал на досуге лично рассмотреть это дело. Но так и не удосужился[363].

Перед Эндимионом Портером замаячили большие деньги, и он заключил новое партнерство с сэром Уильямом Куртеном с целью наладить частную «торговлю» с Ост-Индией. Король Карл поддержал идею, хотя она нарушала устав Ост-Индской компании, и даже внес часть первоначального капитала в размере 10 000 фунтов. Куртен ограбил два корабля из Сурата и Диу и замучил их экипажи. Работники компании в Сурате не удивились, когда ответственность за ущерб свалили на них. Их снова бросили за решетку на два месяца. Чтобы вернуть свободу, им пришлось выплатить 170 000 рупий и дать торжественную клятву оберегать индийское судоходство[364].

Ничего не изменилось. Пиратские нападения участились. В 1684 году Абдул Гафур потерял из-за пиратов свой первый из многих кораблей. Еще два торговца под английскими флагами, установив 44 и 20 пушек, захватили в Красном море груз стоимостью 600 000 рупий. Голландские и французские торговцы, конкурировавшие с лондонской Ост-Индской компанией в Сурате, воспользовались возможностью «выплеснуть свой яд» в попытке добиться изгнания англичан из Индии навсегда[365]. Опасное время для амбиций компании. В тот момент англичане прибегли к силовым методам: потребовали особых торговых привилегий и попытались склонить падишаха к своей точке зрения. Когда Аурангзеб отказался, компания блокировала западные порты Индии и доступ к Красному морю. Из Англии к индийским берегам отправились двенадцать военных кораблей – двести пушек и шесть сотен солдат[366]. Падишах назвал компанию пиратами и, в свою очередь, блокировал британский порт в Бомбее; в итоге в 1690 году англичане выплатили штраф в размере 150 000 рупий[367].

В то же время реальные пираты роились вокруг Индии, как осы. В 1689 году снаряженные в Карибском бассейне пираты «докучали» торговле в Ост-Индии. Морские разбойники нападали на корабли у Малабарского берега, в Персидском заливе, у входа в Красное море, в Мозамбикском проливе – вплоть до Ачина на Суматре (современная Индонезия)[368]. Убытки потрясали. Одна успешная флотилия из трех пиратских кораблей (двух английских и одного голландского), объявившаяся на острове Святой Елены в 1689 году, везла такое количество добычи, что едва могла плыть. Случившийся рядом работорговец сообщал:

Они проматывали свои неправедные доходы и утоляли жажду европейской выпивкой по тем тарифам, какие только устанавливал этот капитан [работорговец]; и они так открыто спускали свои товары и поглощали благородное вино, словно утомились владеть награбленным и желали заглушить все наскучившие мысли о нем[369].

1690-е годы начались так же скверно. В августе 1691 года в устье реки Тапти джентльмены удачи захватили корабль богатого купца Абдула Гафура, заполучив добычу стоимостью девять лакхов. И снова служащих форта Ост-Индской компании арестовали, а английскую торговлю запретили – и совершенно не важно, что пират на самом деле являлся датчанином[370]. Англию называли лучшим другом пиратов. Сколько бы компания ни заявляла о своей невиновности, сколько бы ни писала на родину негодующие письма с требованиями остановить морских разбойников, пиратство вышло из-под контроля.

В 1692 году король издал указ о предоставлении руководству Ост-Индской компании новых полномочий по захвату пиратов. Однако указ не возымел никакого эффекта. Пираты – хорошо обученные моряки – могли обогнать, перехитрить и одолеть в бою большинство кораблей. Потенциальные призы были столь велики, а риски столь ничтожны, что к разбойникам присоединялись даже служащие компании[371]. В том же 1692 году пираты ограбили еще два корабля Гафура – Karimi и Ahmadi, разжившись испанскими реалами на сумму 500 000 рупий[372].

Когда Генри Эвери добрался до Красного моря в 1695 году, где к Fancy в Бобс-Ки присоединился капитан Томас Тью, Тью уже сорвал джекпот[373]. На шлюпе водоизмещением 60 тонн с командой из 70 человек он дважды выходил из Нью-Йорка на разбой в Красном море, а его собственная доля составила 12 000 фунтов[374]. Теперь он вернулся, чтобы добыть еще больше[375]. Томас Уэйк примкнул к флотилии Эвери в Красном море, несмотря на то что в конце 1680-х годов получил от короля помилование за пиратство и якобы исправился[376].

Сейчас, когда с рук Эннесли сняли кандалы и у него появились письменные принадлежности и бумага, торговец-дипломат начал строчить письма в Лондон, призывая руководство компании принять серьезные меры. Премьер-министр Асад-хан – союзник англичан при дворе, лихо бравший взятки, – прилагал все усилия, чтобы охладить гнев падишаха. «Царь царей, англичане – великие купцы и ведут обширную торговлю в твоей стране, – советовал он своему правителю. – В этих морях много разбойников в шапках (европейцев), но англичане этим не занимались и никогда не будут заниматься»[377]. Эти мудрые и дорогостоящие слова отменили смертный приговор Эннесли и его людям. Теперь возник вопрос, как поступить с неправильными англичанами.

В конце октября Эннесли предупредил Лондон, что «нет ничего более прискорбного, нежели публичное бесчестие нашего короля и страны со стороны варваров-неверных, которые попрали общественное доверие, обеспеченное нам гостеприимством и защитой правителя, положенными чужеземцам». После злодеяния Генри Эвери подарков на 30 000 рупий и нескольких персидских лошадей в день наступления нового года было уже недостаточно. Эннесли предложил новый подход: предоставлять корабли Ост-Индской компании для охраны судов, идущих из Индии в Моху и Джидду и обратно. За такое удовольствие падишах империи Великих Моголов должен был платить 400 000 рупий в год. Эннесли улещивал своего начальника, генерал-губернатора Ост-Индской компании сэра Джона Гейера, уверяя его, что благодаря такому плану он станет первым руководителем, «который защитит судоходство подданных Императора от пиратства». Эннесли ждал, затаив дыхание. Ничего не произошло. Фабрику в Сурате по-прежнему окружали солдаты, а торговля в Ост-Индии оставалась парализованной[378].

Только через пять месяцев руководители Индийского дома в Лондоне осознали, что торговля погублена. Они обратились к правительству с просьбой принять жесткие меры, послать военные корабли и разгромить логово пиратов на острове Сент-Мари – в надежде, что там окажется и Эвери. Идея осталась без внимания, поскольку война с Францией опустошила казну, и правительство с трудом покрывало текущие расходы.

Пока лорды раздумывали, как справиться с пиратской угрозой, репутация Ост-Индской компании как надежного торгового партнера все сильнее портилась. В конце 1695 года суд империи разрешил возобновить торговлю. Взамен Англия, Франция и Нидерланды должны были либо послать корабли для поиска и захвата пиратов, либо оплатить ущерб от захвата Gunsway.

Выход из этого затруднительного положения, казалось бы, нашелся благодаря удачному стечению обстоятельств. В 1695 году капитан Уильям Кидд из Нью-Йорка добывал в Лондоне каперский патент. Кидд имел влиятельных знакомых, включая Ричарда Кута, первого графа Белломонта, которого только что назначили губернатором провинции Массачусетс-Бэй вместо охотника за затонувшими кораблями сэра Уильяма Фипса – с целью навести порядок в Нью-Йорке. Здесь процветала контрабанда, составлявшая конкуренцию морской торговле Пенсильвании. Если для зарабатывания денег требовалась помощь пиратам, то почему бы нет? Полковник Бенджамин Флетчер, губернатор города с 1692 по 1697 год, организовал схему крышевания, когда любой морской разбойник мог приобрести разрешение для безопасной высадки на берег в порту за 100 долларов или двенадцать арабских золотых монет[379]. Женщины и мужчины, спасавшиеся от судебных процессов над ведьмами и колдунами в Салеме, тоже находили в Нью-Йорке желанное убежище[380].

Лорд Белломонт быстро понял, что Нью-Йорк не гнушается скупать добычу пиратов и выставлять ее на продажу. Некоторые авантюристы, такие как капитан Fortune Томас Мостон, заметали следы, прикрываясь каперским разрешением, подписанным губернатором Флетчером. Нью-йоркские купцы сотрудничали с пиратами, снаряжавшими свои корабли в городе. Печально известные Джон Хоар и Ричард Гловер плавали на Мадагаскар тоже с патентом от Флетчера. Никто из сборщиков налогов не проверял грузовые трюмы судов из Восточной Африки, а губернатор, получив взятку, не вписывал названия кораблей в официальный реестр[381].

Продолжая все глубже зарываться в эту грязь, лорд Белломонт обнаружил, что в Нью-Йорке снаряжались и пиратские корабли. Капитан Томас Тью, позже объединившийся с Генри Эвери, имел каперский патент от губернатора Флетчера. Граф Белломонт с ужасом узнал, что после возвращения в Нью-Йорк из Ост-Индии, куда Тью дважды успешно плавал, прежде чем присоединиться к королю пиратов, «он был принят и обласкан губернатором Флетчером, часто обедал и ужинал с ним, а также публично разъезжал вместе с ним в его карете. Они также обменивались друг с другом подарками, например золотыми часами»[382].

Еще один пиратский капитан Уильям Мейсон, взявший три приза в Красном море, когда команда получила по 1800 долларов на человека, отдал полковнику Флетчеру свой корабль Jacob – в соответствии со сценарием Нью-Провиденса[383]. Славный губернатор продал неожиданную добычу за весьма приятные 800 фунтов стерлингов. Экипаж Мейсона купил себе защиту за 100 долларов с человека. Когда Джосайя Райнер из команды Эвери высадился на берег, имея 1500 фунтов, его схватил шериф. Однако Флетчер за солидную взятку освободил пирата. Райнер купил землю в провинции и осел здесь[384].

Взбешенный граф Белломонт отправил в Лондон письмо, в котором жаловался, что

эти негодяи… везут неправедно добытое в Нью-Йорк, где им разрешен бесконтрольный въезд и выезд, и тратят там в обычной для таких людей расточительной манере столько денег, чтобы правительство могло убедиться, что богатство не пошло им на пользу, и они постоянно бахвалятся также, что с помощью пешкушей[385] губернатору путешествуют без притеснений[386].

Лорд Белломонт знал ситуацию с Генри Эвери и ухудшением благосостояния Ост-Индской компании в Сурате. Капитан Кидд стал бы решением проблемы и одновременно источником денег. Граф Белломонт предложил поучаствовать в этом предприятии Чарльзу Толботу, герцогу Шрусбери; лорду Джону Сомерсу; Эдварду Расселу, 1-му графу Орфорду; Генри Сидни, графу Ромни. Эти аристократы оплатили четыре пятых расходов, а Белломонт, нью-йоркский политик и предприниматель Роберт Ливингстон и Кидд взяли на себя оставшиеся двадцать процентов[387]. План не мог провалиться: вместе эти могущественные лорды фактически заправляли делами государства. Шрусбери – государственный секретарь, исполняющий обязанности регента, когда король Вильгельм находился за границей. Сомерс – лорд-судья, Орфорд – 1-й лорд Адмиралтейства. Сидни в свое время входил в Бессмертную семерку (группу высокопоставленных лиц, предложившую Вильгельму стать монархом), а сейчас занимал должность генерал-фельдцейхмейстера, то есть отвечал за вооружение и фортификацию Англии[388].

Получив столь весомую поддержку благородного плана, король Вильгельм III 26 января 1695 года подписал документ, уполномочивающий капитана Кидда отправиться на специально построенном для охоты на пиратов судне Adventure Galley на поиски

нечестивых и злых лиц, что вопреки закону народов совершают многочисленные и великие пиратства, грабежи и бесчинства на морях в разных частях Америки и других местах, к великой помехе и препятствованию торговле и навигации… и настоящим предоставляем и даем указанному Роберту Кидду… полную власть и полномочия задерживать, захватывать и заключать под стражу… всех таких пиратов и морских разбойников… со всеми их кораблями и судами, а также со всеми такими товарами, деньгами и вещами[389].

Кидд отправился в Америку в марте 1696 года – как раз тогда, когда Генри Эвери приближался к Багамским островам. Потенциально идеальное решение проблем Сурата в реальности обернулось еще большими проблемами. Кидд и его команда приняли 350-тонное судно Quedagh Merchant за французский вражеский корабль и забрали груз шелка, муслина, ситца, сахара, опиума, железа и селитры на сумму 100 000 фунтов стерлингов, а также золото, серебро и драгоценности у плывших на судне. К несчастью, богатый армянский торговец из Сурата Ходжа Минас, владевший «Кедахским купцом», активно сотрудничал с Английской Ост-Индской компанией, которая часто нанимала именно это судно для торговых рейсов[390]. Капитан Кидд поставил влиятельных людей в неловкое положение, поэтому в 1701 году он оказался на той же виселице, что и пять членов экипажа Генри Эвери[391].

Тем временем в Сурате Сэмюэл Эннесли ждал хоть каких-то новостей. 27 июня 1696 года солдаты империи покинули фабрику. Порт снова открылся для бизнеса. Спустя десять долгих месяцев после того, как Генри Эвери захватил «Ганг-и-Савай», Лондон наконец-то обмакнул перо в чернила. 17 июля 1696 года появился королевский указ об аресте короля пиратов и его команды, в котором говорилось:

Настоящим мы поручаем и приказываем всем адмиралам, капитанам и другим офицерам Его Величества в море, а также всем губернаторам и комендантам любых фортов, крепостей или других мест на плантациях или на иных территориях Его Величества захватить и взять указанного Генри Эвери и тех, кто находится с ним на указанном корабле, и подвергнуть их наказанию как пиратов в море, а в случае сопротивления потопить и уничтожить указанный корабль[392].

Члены экипажа, которые сообщат, где скрывается Эвери, или о местонахождении Fancy, «получат милостивое прощение Его Величества за свои деяния». Затем следовал пряник: награда за труды 500 фунтов стерлингов от лордов-уполномоченных Казначейства Его Величества. Находившейся под строгим надзором Ост-Индской компании требовалось продемонстрировать падишаху Великих Моголов убедительный знак серьезности своих намерений. Поэтому 22 июля она выпустила собственное объявление «для защиты чести английской нации и демонстрации нашего отвращения и омерзения к подобным пиратским и подлым действиям». К 500 королевским фунтам компания добавляла еще 4000 рупий «тому лицу или лицам, которые найдут указанного Генри Эвери и доставят его и указанный корабль в любую из английских факторий»[393]. Совокупная награда за голову короля пиратов составила лакомую сумму 1000 фунтов (около 150 000 долларов в современных ценах).

После того как в Англию поступили новые сведения о преступлениях и передвижениях Генри Эвери и его команды, 10 августа 1696 года лорды-судьи обновили свой указ. Документ предлагал все тот же пряник – королевское помилование и вознаграждение, но теперь власти добавили, что Эвери сменил имя на Генри Бриджмен, и перечислили некоторых моряков из экипажа «Причуды»: Джеймс Крэй, Томас Саммертон, Эдвард Китвуд, Уильям Даун, Джон Родди, Джон Стрейнджер, Натаниэль Пайк, Питер Соунес, Генри Адамс, Фрэнсис Френьер, Томас Джонсон, Джозеф Доусон, Сэмюэл Доусон, Джеймс Льюис, Джон Спаркс, Джозеф Госс, Чарльз Фальконер, Джеймс Марри, Роберт Рич, Джон Миллер, Джон Кинг, Эдвард Сэвилл, Уильям Филипс, Томас Хоуп и Томас Белиша. Власти считали, что каждому из них досталось около 1000 фунтов стерлингов. Помимо общего вознаграждения, информаторам предлагалось дополнительно по 50 фунтов за поимку каждого из этих пиратов[394].

Когда почта наконец с запозданием доставила указ об аресте пиратов, униженная Ост-Индская компания, несмотря на свои мольбы о помощи, даже не обнародовала королевскую прокламацию против Эвери и не сообщила о ней губернатору или суду в Сурате, потому что

если мы признаем, что корабли этой страны были недавно ограблены англичанами, а награбленное отправлено в Англию, они могут потребовать от нас компенсацию, и эта прокламация, где указано число людей, которых 130, и доля каждого из них в добыче 1000 фунтов укажут им, что требовать[395].

В итоге сэр Джон Гейер согласился с тем, что отправка конвоев Ост-Индской компании для сопровождения имперского флота в Моху – весьма удачная идея. Бизнес превыше всего. Предполагалось, что падишах заплатит английскому и голландскому конвою по 20 тысяч рупий за плавание в обе стороны для большого корабля и пять тысяч или меньше – для малых судов. Половина этой суммы должна поступать из имперской казны, а остальное – от купцов, везущих товары[396].

К августу 1696 года языки уже развязались. Пойманные пираты, которые присоединились к Генри Эвери в Ла-Корунье во время похищения фрегата Charles II, начали говорить, чтобы не попасть в суд и на виселицу. Когда новости об арестах дошли до Ост-Индской компании, она обратилась к лордам-судьям Англии с просьбой, чтобы все найденные золото, серебро и драгоценности «не изымались, а передавались во владение указанного губернатора и компании, чтобы сохранить их для владельцев в Индии»[397].

Прокламация и награда за Эвери, «Причуду» и ее экипаж не напугали британских пиратов, а лишь подстегнули, вдохновив их на новые грабежи. Сэмюэля Эннесли бросило в холодный пот, когда он услышал о том, что 23 ноября 1696 года пираты подошли к Каликуту в штате Керала на юго-восточном побережье Индии и под датскими флагами напали на судно Outermost: «обстреляли его бортовым залпом мелкой дробью, а затем навалились на его борт и захватили». Пираты добавили к своим призам еще три корабля, один из которых использовался по договору с падишахом. Пираты удерживали корабли ради выкупа, заявив встревоженным английским и индийским властям, что не признают никаких соотечественников и не имеют отношения к своей стране. Их желания были понятны:

Захватив эти 4 корабля, они требуют за них выкуп 10 000 под угрозой сожжения, не получив денег немедленно, они поднимают кровавые флаги и сжигают один из них, а вскоре после этого на берегу предают огню еще два[398].

В следующем месяце, в декабре 1696 года, в Бомбей пришло известие, что когда фрегат Mocha, принадлежащий Ост-Индской компании, направлялся из Бомбея в Китай с богатым грузом, команда убила капитана Леонарда Эджкомба, ранила плотника и посадила под замок суперкарго (наблюдающего за грузом) и прочих должностных лиц корабля[399]. В конце концов Mocha оказался в руках печально известного английского пирата Роберта Каллифорда. Примерно в то же время экипаж другого судна компании – кеча[400] Josiah, шедшего из Бомбея, «сбежал с ним по странному стечению обстоятельств», пока командный состав болел на берегу[401].

Ост-Индская компания была потрясена. Поспешное письмо их превосходительствам лордам-судьям Англии содержало резкое предупреждение:

Если не озаботиться тем, чтобы подавить пиратов в Индии и предоставить служащим компании право наказывать их в соответствии с их прегрешениями, не опасаясь, что по возвращении в Англию их [служащих] обвинят в содеянном, они [служащие] полагают, что, вероятно, через некоторое время злодеи и все местные жители перережут им глотку в отместку за частые убытки, а торговля в Индии полностью исчезнет[402].

Тревожные вести из Ост-Индии в конце концов настолько обеспокоили компанию, что в феврале 1697 года она обратилась с отчаянным письмом к лорду-адмиралу Англии, предупреждая, что «если не положить конец этим злодейским действиям, податели сего имеют слишком много оснований считать, что продолжение таких действий настолько озлобит индийцев, что они полностью разрушат фабрики и усилия подателей и полностью удалят всех иностранцев, посредничающих между ними и англичанами». Компания хотела получить полномочия «арестовывать и брать под стражу всех пиратов, кишащих в этих морях, в рамках Устава компании. И равным образом уполномочить их создать в тех краях Адмиралтейский суд[403], чтобы разбирать дела и судить новоявленных пиратов… для подавления и предотвращения подобных злодеяний в будущие времена»[404].

В итоге больше всего от беспорядков в Сурате пострадал Сэмюэл Эннесли. Его обвинили в мошенничестве и уволили, несмотря на его «официальное заявление… что у меня никогда не было ни одной рупии ваших денег под чужим именем»[405]. Эннесли, поседевший на службе Ост-Индской компании, ощущал не только горечь, но и облегчение. Будущее компании представлялось туманным, и как раз в Сурате перспективы выглядели мрачнее всего.

Эннесли сколотил небольшое состояние частной торговлей. В 1724 году он попросил своего шурина Сэмюэла Уэсли (племянника основателя методизма Джона Уэсли) купить ему между Лондоном и Оксфордом какое-нибудь поместье, дающее 200 или 300 фунтов в год. После сорока лет жизни в Индии Эннесли отправился на родину на одном из судов Ост-Индской компании, облачившись в свободный белый костюм. Но домой он так и не вернулся. В его каюте обнаружили аккуратно упакованные ящики, часы, висевшие на деревянной потолочной балке, и горсть золота и серебра на койке, словно он только что вывернул карманы[406]. Человека, который стал такой же жертвой великого ограбления корабля Gunsway, как и жители Сурата, больше никогда не видели. Подобно Генри Эвери, он растворился в воздухе[407].

Глава 12

Охота на человека

Только одно чудо могло спасти разрушенную репутацию Ост-Индской компании – голова Генри Эвери, короля пиратов, самого разыскиваемого человека в мире. Начался первый всемирный розыск. Охотники всякого звания искали капитана Fancy, его корабль и его команду.

К этому времени пираты рассеялись в разных направлениях. Боцман Принс, Роберт Клинтон и еще несколько разбойников направились в Каролину[408]. Уильям Мэй поехал в Пенсильванию. Еще двое пытались осесть на Ямайке, но вернулись на Нью-Провиденс, где Джозеф Морисс сошел с ума, «проиграв в споре все свои драгоценности». Эдварда Шорта съела акула[409]. Томас Джонс вернулся на свое прежнее судно, а капитан Ричард Уант из Род-Айленда снова попытал счастья в Персидском заливе, а затем, вероятно, добрался до Род-Айленда или Каролины, где и спустил свои деньги[410]. Один человек даже стал маршалом[411] – это за небольшое вознаграждение устроил на Нью-Провиденсе Рид Элдинг, работавший помощником губернатора с 1699 по 1700 год[412].

Тем временем губернатор Нью-Провиденса Николас Тротт испытывал серьезные жизненные трудности. В Лондон отправились сообщения, что Тротт заработал около 7000 фунтов, позволив экипажу «Причуды» высадиться в Нассау. Эвери и его люди даже угощались отличным вином в доме губернатора. Когда один из неотесанных «работорговцев» разбил бокал, Тротт заставил его заплатить. Генеральный прокурор Барбадоса жаловался, что в общей сложности губернатор содрал с пиратов 50 000 фунтов. Его деньги прятались на офшорном счете на Барбадосе, а также в Нью-Йорке и Бостоне. Ост-Индская компания отправилась на охоту за приятелем пиратов. Она потребовала, чтобы «все имущество и вещи этого Тротта были конфискованы, а сам он задержан… чтобы наказать столь мерзкое преступление и дать возможность указанным владельцам возместить ущерб за счет указанного губернатора Тротта»[413].

Тротт сделал вид, что ему нечего скрывать, что его обманул ловкий мошенник, который прибыл на Нью-Провиденс под видом торговца с гвинейского побережья в Западной Африке. Разве слоновьи бивни, рабы и бусы на борту Fancy могли означать не Золотой Берег, а что-либо иное? Губернатор сделал вид, что попал в затруднительное положение. Нет никаких доказательств пиратства. Что касается денег, которые он взял у капитана Бриджмена и его торговцев, то это всего лишь долговое обязательство, призванное обеспечить корректное поведение англичан на его славном острове:

Так что без обвинений, информации и доказательств, которых здесь не было, я не мог сделать больше, чем сделал по подозрению; я взял с них залог с наилучшим обеспечением, которое они могли получить в этом месте, совместно и порознь, для каждого их появления в течение двенадцати месяцев и одного дня, если против них здесь будут высказаны какие-либо жалобы[414].

Деньги взяты для того, чтобы гарантировать, что люди с Fancy будут вести себя добропорядочно и не нарушат закон. Исключительно для этого. Свою версию событий «почтенный» губернатор подкреплял двумя документами. Тротт сообщал лондонской Ост-Индской компании, что, получив письменную просьбу Эвери о высадке в Нассау, он 30 марта 1696 года собрал совет с участием Бартоломью Мерсье, Томаса Уильямса, подполковника Томаса Камбера, Томаса Пека и капитана Эдварда Холмса. Совет прочитал послание капитана Бриджмена, что у него на корабле 46 пушек и 200 человек экипажа и он «хочет получить разрешение высадиться, утверждая, что не совершил ничего преступного»[415].

Капитан обещал ответить на любые возможные обвинения и «предоставить обеспечение или что-либо иное, установленное судом»[416]. Совет утверждал, что ужасно обеспокоился тем, что если «Причуде» придется высаживаться в другом месте, и такой мощный корабль захватят французские враги, это окажется скверной новостью для Нью-Провиденса и Багамских островов. Тротт снова и снова подчеркивал, что члены экипажа являлись английскими подданными и к ним следовало относиться как к сородичам.

В конце концов совет согласился дать разрешение на причаливание корабля в Нассау, но прикрыл это решение крайне наивным заявлением, призванным заставить новоприбывших вести себя прилично. Власти Нью-Провиденса

требуют и строго приказывают всем лицам, будь то чужестранцы или жители, тщательно поддерживать и соблюдать мир, вести себя вежливо и проявлять христианское поведение по отношению друг к другу, и чтобы ни одно лицо не осмеливалось бросать вызов другому посредством ружья, пистолета, клинка или иного наступательного оружия… А также их уведомляют, что всякий человек, который совершит убийство, калечение, нападение, поношение, ограбление, изнасилование, оскорбление властей и так далее, будь то житель этого острова или иноземец, подлежит преследованию в соответствии с законами[417].

Для кучки негодяев вроде экипажа «Причуды» слова губернатора Тротта звучали отличной шуткой. Они не стоили бумаги, на которой были написаны.

В суде Николас Тротт поклялся, что Генри Эвери, назвавшись капитаном Бриджменом, просил принять его на Провиденсе, «поскольку нуждался в провизии и ремонте», и что его люди являлись «подданными короля»[418]. В аффидавите[419] некоего мистера Баркера, подтверждающего версию Тротта, говорилось, что если бы такому крупному кораблю, как Fancy, не разрешили высадку, то «на ваш остров Провиденс определенно бы напали и захватили его, и поэтому определенно лучше пригласить известного пирата, чтобы защитить место, чем, отказав ему, позволить врагу стать хозяином такого острова и укрепиться на нем»[420]. Сторонники Тротта утверждали, что он просто герой, который спас остров для Англии.

Спустя семь месяцев после появления на Нью-Провиденсе капитана Бриджмена Тротт услышал от губернатора Ямайки сообщение о корабле, угнанном из Ла-Коруньи неким Генри Эвери, который затем занялся пиратством в Ост-Индии. Тротт все понял – или как минимум не мог и дальше закрывать глаза. Поэтому губернатор выдал шерифу ордер на допрос экипажа Fancy мировым судьей острова. Но даже после свидетельских показаний чиновник «заявил, что они ничего не могут сообщить». В итоге приближенные Тротта истово клялись, что история о 1000 фунтов стерлингов, подаренных губернатору, – «злопыхательские измышления»[421]. Деньги, которые он взял, пошли исключительно на провизию и спиртное для соотечественников-англичан. Кому вы предпочтете верить? – вопрошали Тротт и его свидетели. – Губернатору или шайке пиратов, которые готовы на любую ложь, чтобы спасти свои головы?

Замять скандал не удалось. Действия пиратов нанесли слишком много вреда – от Сурата до Лондона. Тротта сняли с должности, а на место губернатора назначили достопочтенного Николаса Уэбба, которому поручили разобраться во всей этой путанице и восстановить порядок на Нью-Провиденсе. Как только Уэбб приехал в город, он дал понять, что никогда не примет «никакой незаконной взятки», и наложил 21-дневный запрет на перемещения любых судов. Порт закрылся.

Но искать индийские сокровища или пьяных пиратов по тавернам было уже поздно. Время было упущено. Грабежи и пираты остались в прошлом. Все, что удалось добыть Уэббу, – «несколько старых блоков, большую цепь и некоторые другие вещи малой стоимости»[422], 126 слоновьих бивней массой две с четвертью тонны и несколько бочонков пороха. Единственным подобием реальных фактов остались заявления совета и жителей Нассау, которые, что неудивительно, свидетельствовали в пользу своего бывшего губернатора – одинаково страстно желая как скрыть свою вину, так и не возвращать прикарманенные взятки.

Все это время гниющий на берегу Fancy служил постоянным напоминанием о роли Нью-Провиденса в национальном позоре Англии. Теперь сэр Джеймс Хублон и сторонники экспедиции за сокровищами 1693 года хотели бы вернуть свою собственность. Но они так и не увидят ни одной доски. Сэр Алекс Ригби и Уинн Хублон обратились к лордам Адмиралтейства с просьбой направить какой-нибудь английский военный корабль на Нью-Провиденс «и там вступить во владение кораблем Charles и отвести его на Ямайку в интересах указанных владельцев, со всем, что можно вернуть… и взыскать с указанного губернатора то, что будет признано расхищенным»[423].

Истинная судьба Fancy и того груза, который фрегат доставил в Нассау, скрывалась под слоем лжи. Член экипажа Джозеф Госс рассказал лорду-судье, что когда корабль достиг острова Провиденс, «он затонул в течение 24 часов после того, как встал на якорь»[424]. Такова же была и первоначальная версия Тротта. Губернатор утверждал под присягой, что при всем старании оказался бессилен спасти фрегат сэра Джеймса:

Их судно было сильно изъедено червями и держалось на воде только с помощью помп. Паруса и такелаж совсем износились, они отказались от судна и оставили его у меня. До того как подойти с сильным ветром, они потеряли свой лучший канат и якорь среди наших островов, судно сорвало с якоря и посадило на риф в нашей гавани на небольшом расстоянии от места, где оно стояло, не более кабельтова[425]. Я предложил людям сто фунтов, чтобы корабль сняли, но не получилось. Несколько дней после этого ветер дул так сильно, что корабль повредил подводную часть, поэтому он не годился для плавания, не выдержал бы собственного веса и пушек. Я намеревался сохранить судно для тех, кто докажет свое право на него… А если другие владельцы не появятся, то я намереваюсь взять пушки, которые очень хороши и велики, для форта и цитадели; они в достаточной степени подойдут для них[426].

Спустя пятнадцать месяцев после того как пиратский корабль объявился в Нассау, «Причуда» все еще виднелась над волнами. 2 августа 1697 года губернатор Уэбб в сопровождении Уильяма Хамбла, командира королевского судна, мистера Гилмора, начальника военной полиции Багамских островов, купца Уильяма Лойетта и Роберта Лисона, плотника королевского судна, провел детальный осмотр сидящего на мели корабля. Присягнув на Библии, Уэбб подтвердил, что Fancy действительно находится в плохом состоянии:

Одна из досок днища полностью выбита, и хотя свидетели обнаружили, что три мачты судна еще стоят, они сильно повреждены, и почти бесполезный бушприт сломан, и на указанном корабле нет ни такелажа, ни парусов, ни тросов, ни линей, ни якорей, ни руля, а днище так покрыто балянусами, что трудно разглядеть доски, но в трюме указанного корабля лежали семь больших пушек, и еще две большие пушки лежали между палубами на своих лафетах, сильно поврежденных… при самом строгом поиске мы не нашли ни посуды, ни товаров, ни драгоценностей, ни каких-либо других ценных вещей. Кроме того, по нашему мнению, корабль совершенно не подлежит ремонту и не может быть переоборудован для какого-либо плавания без затрат, которые превосходят выгоду[427].

В итоге «Причуду» оставили гнить на острове. Тротт снял часть корабельных пушек; их установили на укреплениях Нассау для защиты острова от нападения французских кораблей. Кто говорил правду, мы никогда не узнаем. Николас Тротт не первый раз проворачивал аферы. Еще до встречи с королем пиратов против него затеяли неприглядную судебную тяжбу из-за обмана голландских моряков, потерпевших крушение в 20 лигах от его острова. А еще раньше злобное нападение на бывшего губернатора Бермуд вынудило его отправиться в Лондон, чтобы ответить на обвинения. Возможно, Тротт даже угодил во Флитскую тюрьму для должников – ту мрачную дыру, в которую за мошенничество бросали Даниеля Дефо.

Тротт был пройдохой, который чересчур много о себе возомнил, и его поставили на место. Граф Белломонт и губернатор Нью-Йорка назвал его «самым крупным скупщиком у пиратов, который когда-либо жил в Америке»[428], однако его преемник Николас Уэбб оказался не лучше. Новый глава Нассау почти наверняка согласовал свою версию с Троттом, прежде чем написать заявление под присягой и манипулировать с его содержанием. Уэбб пробыл на Нью-Провиденсе достаточно долго, чтобы хорошенько заработать на взятках. В 1699 году новый губернатор ушел со своего поста и уплыл за горизонт.

Когда он причалил в Нью-Касле (Пенсильвания), его команда «сбежала с кораблем и всем его имуществом – 7000 фунтов в золоте и 1000 фунтов в товарах. Если бы его заставили отчитаться, каким образом он за два года заработал 8000 фунтов, то, полагаю, он сказал бы, что всего лишь следовал примеру своего предшественника Тротта», негодовал лорд Белломонт[429].

Кучка кровожадных пиратов – вроде бы последние люди, которым стоит доверять в вопросах пребывания Генри Эвери на Нью-Провиденсе и поведения губернатора. Но в суде они выступали под угрозой виселицы и в целом пели в унисон, так что, вероятно, их показания, как Тротт приятельствовал с джентльменами удачи, жал им руки и пил с ними, ближе к истине.

Пока Николас Тротт клялся короне в своей невиновности, пираты с «Причуды», оставшиеся в Америке, находили других губернаторов – столь же гостеприимных, как на Багамах и в Нью-Йорке. Провести границу между молвой и правдой сложно, а от слухов американские чиновники с небольшим жалованьем легко отмахивались. Уклад колоний весьма отличался от жизни на Британских островах. Указы о короле пиратов, выпущенные в Англии, шли до Нового Света очень долго. Совет Массачусетса прочитал свой экземпляр только 6 мая 1697 года, в Мэриленде это произошло 7 июня, а губернатор Виргинии опубликовал свой экземпляр 1 июля[430].

Одним из первых колониальных чиновников, получивших в свои руки копию ордера, стал капитан Роберт Снид, мировой судья Пенсильвании; это произошло в конце апреля 1697 года – через девять с лишним месяцев после того, как на документе появилась подпись и печать. Снид прекрасно знал, что некоторые члены экипажа Эвери жили в Филадельфии – например, Роберт Клинтон, Эдмонд Лазелл, Питер Клей и Джеймс Браун[431].

Когда судья обратился к губернатору Уильяму Маркхэму по поводу ареста пиратов, тот пожал плечами и ответил, что он этого указа не видел и что документ «адресован не ему, так что он не обязан обращать на него внимание». Если владельцев Charles II так сильно беспокоят события в Америке, то им следовало бы написать ему лично. Губернатор добавил, что в любом случае обвиняемые «лица были с ним вежливы и приносили деньги, что было выгодно стране»[432]. Жена и дочь губернатора (вышедшая замуж за одного из пиратов) обвинили судью в том, что он не лучше доносчика. Возмущенный Снид пригрозил, что уйдет в отставку со своего поста, если Маркхэм откажется выполнять указ.

Равным образом закрывал глаза и шериф города Джон Клейпул; он отказался выдать ордер на арест пиратов, что не принесло бы никакой пользы, кроме «сплошного доносительства, пугающего людей»[433]. Констеблям приказали не выполнять никаких распоряжений. Более того, капитану Сниду пригрозили тюрьмой и отобрали шпагу и пистолеты. Вскоре после этого до губернатора Маркхэма дошла прокламация лорда-судьи о задержании людей Эвери и немедленном наказании. Через два часа шериф покинул губернаторский дом, отправился в тюрьму и вышел оттуда с освобожденными пиратами. В ту же ночь люди Эвери таинственным образом исчезли из Филадельфии. Пиратов, все еще содержавшихся в тюрьме, отпустили на свободу без залога, и жители видели, как они разгуливают по городу. Короче говоря, указ короля проигнорировали.

Шли месяцы, след начал остывать, но злодеяния пиратов не прекращались. В апреле 1697 года Ост-Индская компания получила известие, что фрегат Mocha с экипажем из 125 англичан, голландцев и французов потопил у берегов Конго судно Shabandar, а у Зорлона – пятисоттонный корабль Satisfaction с товарами из Бенгалии. Затем он захватил еще одно судно, принадлежавшее многострадальному Абдулу Гафуру из Сурата. И снова добычу доставили в безопасный Нью-Йорк[434].

Совет форта Сент-Джордж в Мадрасе вскоре узнал, что у Золотого Берега взбунтовалась команда четырехсоттонного 30-пушечного корабля Hanniball, который принадлежал Королевской Африканской компании и торговал по королевской лицензии. Экипаж сбежал с судном, «и предполагается, что оно отправилось в пиратский рейс в Ост-Индию, как это сделали Эвери и его сообщники на корабле Charles II, он же Fancy». Деяния Эвери манили закоренелых преступников обещанием острых ощущений и богатств, меняющих жизнь[435].

Указы, смещение коррумпированных губернаторов, замена их строгими управляющими и расклеивание по всей Америке плакатов с объявлениями о розыске Генри Эвери и его экипажа мало что сделали для восстановления репутации Англии и Ост-Индской компании. Последний ущерб, нанесенный индийским торговцам, компания оценила в пять миллионов рупий (10,5 миллиона долларов). Будущее торговли между Востоком и Западом и самой Британской империи стремительно рушилось. В феврале 1697 года совет торговцев Сурата вновь устало предупреждал:

Собственность, торговля и свобода служащих, а также их жизни здесь находятся в постоянной опасности, и вскоре это может случиться по всей Индии; в данный момент мы пленники на свободе, и только одному Богу известно, как скоро, возможно, нас посадит в тюрьму правительство или прикончит толпа[436].

Пираты плевали на закон и не собирались исчезать, теперь они «совершали грабежи и нападения на все народы без различия»[437]. Как выразился экипаж одного судна, крейсировавшего у мыса Коморин, мы «не друзья ни с кем, кроме Всемогущего Бога!»[438]. Разбойные действия Генри Эвери затронули не какой-то языческий край света: разрушительный рейс «Причуды» поставил на грань краха всю индо-британскую торговлю.

И с каждым годом проблема усугублялась. За Генри Эвери и его шайку пили в тавернах по всей Британии и Америке. Эвери стал героем для моряков, вкалывавших до седьмого пота: их насильно вербовали в военно-морской флот и пороли на палубах кораблей за малейшие проступки. Тем временем сам главарь исчез с лица земли.

Глава 13

На защите короны

Пока Генри Эвери с помощью тесаков и пушек грабил падишаха Индии, в Лондоне Даниель Дефо начинал оттачивать перо, которое окажется могущественнее меча. Как перевернулась жизнь Эвери, так и Дефо превратился из торговца в тайного агента, борющегося с проблемами из укрытия.

Всю жизнь Дефо мечтал стать героем и был готов умереть за великие дела. Он жил в постоянном страхе перед французским вторжением, поддержанным Испанией, а вместе с ним и гибелью английского рынка тканей – основы экономики и могущества страны. Чтобы остановить Францию и католическую угрозу, требовалось приложить все силы и не позволить якобитам возвести на трон династию Стюартов. Защита короны, а не написание романов – вот что придавало жизни аутсайдера смысл.

Когда в 1689 году Вильгельм Оранский высадился на южном побережье Англии, диссентеры, подобные Дефо, наконец-то смогли вздохнуть свободно на собственной земле. Дефо был в восторге. В память навсегда врезалось чудесное зрелище высадки протестантского голландского флота у мыса Бичи-Хед, особенно «когда наступила ночь, и все корабли зажгли свои огни, что создало великолепное зрелище на море… Издали они казались множеством звезд, двигающихся по воде»[439]. В мире воцарился порядок. Король Яков II бежал во Францию в результате бескровной революции, а Даниель Фо прискакал в Хенли, чтобы воочию увидеть приход спасения. Освободившийся трон предложили Вильгельму и Марии. «Наше избавление было для нас словно сон», – писал Дефо[440].

Лондон официально приветствовал Вильгельма Оранского 29 октября 1689 года, и Фо приложил все силы, чтобы оказаться среди «королевского конного полка добровольцев, состоящего из видных горожан; их, элегантно восседавших и богато одетых, возглавлял граф Монмут, ныне граф Петерборо; они сопровождали Их Величеств из Уайтхолла»[441]. Когда Даниеля – умного человека и прекрасного оратора, знакомого с Нидерландами по многим торговым поездкам – пригласили посетить сады Кенсингтонского дворца для сопровождения королевы Марии II, он не мог поверить в свою удачу. Аутсайдер Даниель Фо практически добрался до придворных кругов. И он не переставал говорить и писать, пока высшая власть в стране прислушивалась к нему.

После Славной революции Англию охватило ощущение свободы и надежды. Все, что требовалось стране, – это защитить свою свободу от внутренних и внешних угроз. В конце XVII века блеск королевской власти потускнел. Страну сотрясали волнения и бунты из-за проблем с продовольствием и политической коррупции. Катастрофические последствия имело решение правительства изъять все серебряные монеты, края которых мошенники обрезали целыми десятилетиями, в результате чего в 1680-х годах стоимость монеты упала на 50 процентов, и выпустить новые деньги в 1696 году[442].

Королевский монетный двор выкачивал горы серебра, чтобы расплатиться с долгами, а новые деньги выдавал медленно. Экономика Англии переживала спад, безработица росла, в воздухе витало предчувствие мятежа[443]. «Ваше Величество оскорбляют, – писал сэр Ричард Ньюман в „Жалобе английских подданных“, – люди совершенно ужасно пострадали и угнетены, их торговля в значительной степени расстроена, а имущество и умы сильно испорчены»[444].

Фо, защитник простых людей, без колебаний возлагал вину на дворянство и парламент, а не на короля. Вильгельм служит воле народа. Парламент заботится только о себе[445]. Печально, что все это отвлекало от проблемы, которую Фо считал главной, – обеспечить достаточный размер армии, чтобы дать отпор заклятому врагу – королю Франции Людовику XIV.

Фо не только участвовал в парадах в честь короля. Он заручился доверием короля Вильгельма и постепенно стал браться за задания, «написанные за дверями», как он таинственно выражался – за дворцовыми дверями. Фо продемонстрировал свою верность и владение пером, защищая корону в опубликованном в 1691 году памфлете под названием: «Сообщение о последнем ужасном заговоре с целью свергнуть Их нынешних Величеств, короля Вильгельма и королеву Марию, привести французов и последнего короля Якова и разорить город Лондон». Текст появился анонимно, от имени «джентльмена, присутствовавшего на суде». Этот слабо написанный памфлет – не официальный документ, а личный крестовый поход Фо, призванный развернуть волны народного возмущения. Торговец надел первую из своих многочисленных масок.

«Сообщение» достигло ушей короля Вильгельма, обеспечив его благосклонность. Через год появилось дополнение – «Размышления о последнем ужасном заговоре, составленном некоторыми представителями французского двора с целью умерщвления Его Величества во Фландрии». Памфлеты разнились, как небо и земля – первоклассная бумага, отличное качество печати, текст «Размышлений» не имел тех изъянов, которых хватало в «Сообщении», к тому же автор теперь еще получил в свое распоряжение неопубликованные секретные документы, подсунутые ему правительственными агентами. Даниелю поручили возбудить в стране гнев против короля Людовика и его планов по убийству Вильгельма и передаче изгнанному Якову тройной короны Англии, Шотландии и Ирландии. Фо изобразил Людовика безжалостным дьяволом цивилизованного мира. И только король Вильгельм, «один из самых прославленных людей на земле»[446], мог предотвратить наступление тьмы.

В коридорах власти к словам Фо начали прислушиваться с осени 1695 года. Предыдущей весной Даниель уже собирался все бросить и начать новую жизнь за границей. В своем «Воззвании к чести и справедливости» он признался, что планировал переехать в Кадис, как вдруг

Провидение, у которого для меня имелась иная работа, вызвало в моем разуме тайное отвращение к отъезду из Англии по какой бы то ни было причине и заставило меня отказаться от лучших предложений такого рода, чтобы вместе с некоторыми выдающимися людьми на родине предлагать правительству пути и средства для сбора денег для покрытия потребностей недавно начавшейся войны[447].

Фо, мечтавший заработать на подводном снаряжении и парфюме, добываемом из выделений циветт, направил свой ум на придумывание хитрых схем сбора денег для Девятилетней войны. Его идеи нашли отклик у Томаса Нила и Далби Томаса. Нил, королевский придворный распорядитель, отвечал за азартные игры в королевском дворце и входил в состав правительственных комитетов[448]. Далби Томас – близкий приятель Фо – вел весьма успешную торговлю в Африке и Вест-Индии. Фо обзавелся влиятельными союзниками.

Это были времена, когда изобретательные и находчивые люди создавали проекты и становились предпринимателями. Для Фо таким удачным стартом оказался налог на стеклянную посуду и бутылки, введенный в сентябре 1695 года. Фо с радостью взялся за ведение документооборота этой налоговой схемы за ежегодное жалованье 100 фунтов. Повращавшись в высоких кругах, он решил, что ему требуется имя поблагозвучнее. С октября 1695 года он пользовался более красивой и запоминающейся фамилией – Де Фо, которая затем превратилась в Дефо[449].

Любой человек, который задался бы целью внимательно отследить перемещения Дефо, счел бы их подозрительными. Хотя ранее он объездил всю страну вдоль и поперек, заключая сделки, нынешние его наблюдения обрели более глубокий смысл. В Сассексе он посещал поместья дворян, чтобы изучить запасы дубовых лесов, необходимых Адмиралтейству или торговцам, поставляющим древесину военно-морскому флоту для строительства кораблей для войны с Францией. Южнее, около Гастингса, он размышлял над скорбными «остатками одного из голландских военных кораблей, который был сожжен французами и выброшен на берег»[450] в битве при Бичи-Хед в 1690 году. Недалеко от Саутгемптона Дефо инспектировал реку на западной стороне города, которая протекала «по краю большого леса, называемого Новым лесом; здесь мы увидели невероятное количество древесины необыкновенно большого размера, бревна усеивали берега реки на протяжении более двух миль; как нам сказали, их привезли из леса и оставили, чтобы за древесиной прибыли строители из Портсмутского дока»[451]. С запасами леса для военных кораблей все было хорошо.

Те времена таили опасности для короля Вильгельма и его сторонников. Пока полным ходом шла охота на короля пиратов, Людовик снабжал кораблями и солдатами бывшего короля Англии Якова, чтобы тот сражался за свой «законный» трон. Яков являлся знаменем французского вторжения, тайно спланированного якобитами. Если вывести Вильгельма из игры, путь к власти оказался бы более простым и менее кровавым. Несколько заговоров уже провалились. Очередной случился в 1696 году.

В воздухе повеяло государственной изменой. Герцог Бервик, граф Эйлсбери, капитан Джордж Портер, сэр Томас Ро из Ислингтона, сэр Уильям Паркинс, сэр Джон Френд, капитан Роберт Чарнок, лейтенант Эдвард Кинг, сэр Джордж Барклай и другие планировали раз и навсегда избавиться от Вильгельма. Заговорщики никогда не собирались в одном и том же месте, но регулярно «сталкивались» друг с другом в трактире «Nags Head» в Ковент-Гардене, таверне «Sun» на Стрэнде и в таверне «Globe» в Хаттон-Гардене. Заговорщики использовали кодовые слова. Вильгельм именовался «Щеголем», а план убийства – «Ударом в голову»[452].

Враги-католики планировали напасть на Вильгельма в феврале 1696 года, когда он будет возвращаться с охоты. Король был человеком привычки и при возвращении во дворец беспечно пересекал Темзу на переправе в лесистом местечке Кью. Офицер шотландской армии генерал-майор сэр Джордж Барклай собирался устроить засаду на охотников в узком месте между Брентфордом и Тернем-Грин на окраине Лондона. Затем заговорщики атакуют Лондонский мост, биржу, Савойский дворец, Уайтхолл и Тауэр. При этом будет уничтожена королевская конная гвардия.

По меньшей мере сорок человек возглавят нападающих, вооружившись мушкетонами, мушкетами и пистолетами. Якобиты собирались атаковать верхом и пешком, двигаясь из нескольких трактиров, разбросанных по Брентфорду и Тернем-Грин:

Сразу же по прибытии кареты на улочку они должны запереть ворота, и заговорщики должны разделиться на три части. Некоторые из них, прежде имевшие опыт сельской жизни, должны набросать колья… в самом узком проходе, чтобы предотвратить всякую возможность побега. Затем мистер Чарнок со своим отрядом должен атаковать охрану с тыла, а Руквуд и Портер с другим отрядом напасть с двух сторон на оба фланга охраны. Цель еще одного отряда – карета Его Величества, этот отряд состоял из восьми человек и находился под особым руководством сэра Джорджа

Барклая[453].

Из мушкетонов в королевскую карету выпустят семь или восемь пуль. Затем все закончится, для Якова откроются море и дороги, он двинется на Лондон и вернет свое по праву рождения. На этот раз слава достанется им. Вторжение из Франции в Англию зависело от успеха этой миссии. Если бы Вильгельм пережил нападение, то его ждал корабль – переправить через Ла-Манш в какую-нибудь мрачную темницу на вечное забвение.

Однако в последний момент об этом плане стало известно королю. Не успел Вильгельм отправиться на охоту, как «все охранники вернулись в большой спешке, их кони были в пене». Подвергнув себя огромной опасности, в ряды якобитских заговорщиков проник шпион Мэтью Смит; в своей книге «Мемуары секретной службы», вышедшей в 1699 году, он хвастался: «Я уверен, что от меня ничего не укроется, и рискну поручиться за это жизнью». Благодаря его разведывательным службам под стеной сада в доме сэра Уильяма Паркинса обнаружилось большое количество оружия. Девять убийц казнили[454]. На этот раз английским агентам повезло. Однако было ясно: враг нанесет новый удар. Чтобы расстроить французские планы, требовались великие умы и сильные люди.

Лондон был приперт к стенке. Британия кишела преступниками, тайно планировавшими убийства и мятежи. Даниель Дефо доподлинно знал, что французский король «тратит на разведку больше денег, чем все остальные европейские государи»[455], о чем и говорил Генри Эвери на дружеской пирушке при встрече[456].

Король Вильгельм и узкий круг его советников нуждались не только в зорких глазах, но и в острых умах, и в ловких руках. Самой насущной проблемой по-прежнему оставалось то, как заставить парламент выделить деньги на содержание большой армии, необходимой для борьбы с Людовиком. Требовалась постоянная армия из 40 000 человек. В ноябре 1697 года широкий общественный резонанс вызвал анонимный памфлет «Рассуждение, доказывающее, что постоянная армия несовместима со свободным правлением», в котором говорилось, что уставшее общество настроено против Вильгельма. Сторонникам изгнанного Якова II отчаянно хотелось, чтобы силы Вильгельма сократились до минимума, в то время как сквайры-тори, чьи налоги шли на покрытие военных расходов, голосовали своим кошельком. Англии приходилось избегать сражений за рубежом.

Репутация Вильгельма как спасителя Англии получила сильный удар. Свою уродливую голову подняла старая добрая ксенофобия. Новый король был не просто иностранцем, которому не доверяли; ходили слухи, что он завел отношения с двумя мужчинами[457]. Вильгельм сторонился своих английских и шотландских подданных. Он много времени проводил не в Англии, а на континенте, занимаясь военными учениями или развлечениями. Между королем и обществом разверзлась глубокая коммуникационная пропасть. Принца Оранского, которого когда-то приветствовали как национального героя, стали с негодованием воспринимать как иностранца, которому требуются голландские войска – для охраны и поддержки в непопулярной войне с Францией.

Дефо принадлежал к немногочисленным упрямцам, посвятившим себя служению делу Вильгельма. От Дефо, как государственного пропагандиста и секретного агента, требовалось писать быстрые ответы политическим врагам или тем, кого он называл «ворчунами»[458],[459]. В 1697 году Даниель продемонстрировал всю мощь своего пера, верноподданно выпалив чернилами, а не порохом в сочинении «Некоторые размышления по поводу недавно опубликованного памфлета». Он утверждал, что аргументы в пользу устранения армии на Британских островах иллюзорны. В итоге армию сохранили, но сократили, оставив менее десяти тысяч человек – существенно ниже той минимальной численности 15 000, которую хотелось Вильгельму. Десять тысяч солдат были практически бесполезны. И тем не менее Дефо доказал свою преданность делу.

Теперь он уже не просто говорил и писал, но и действовал тайно. В апреле 1698 года его отправили на север в поисках информации для Чарльза Монтегю, 1-го графа Галифакса, канцлера Казначейства и регента в отсутствие короля. До Лондона дошли слухи, что Шотландская компания по торговле в Африке и Индиях пытается нарушить монополию Ост-Индской компании, которая в это время сильно – возможно, смертельно – ослабела вследствие пиратского нападения Генри Эвери. В конце 1697 года в заливе Ферт-оф-Форт начали готовить корабли St. Andrew, Caledonia, Unicorn, Enterprise и Dolphin: 1200 поселенцев собирались основать шотландскую колонию в регионе Дарьен на Панамском перешейке – стратегическом плацдарме между Колумбией, Мексикой и Флоридой. В начале июня 1698 года на стенах кофеен в Эдинбурге и Глазго появились объявления, в которых поселенцам предлагалось попрощаться и приготовиться к плаванию[460]. Среди этих мечтателей были и участники разбоев Эвери на Fancy[461].

Худшего для Англии момента выбрать было нельзя. Монтегю проталкивал стоивший два миллиона фунтов план по созданию новой, более могущественной Ост-Индской компании. Дефо придумал коммерческий предлог для посещения Шотландии и рыскал по кофейням Эдинбурга и набережной Лита[462] в поисках сплетен и сведений, полезных для канцлера Казначейства. Однако рай для шотландцев обернулся земным адом. Болотистый Дарьен оказался страной проливных дождей, желтой лихорадки и смерти. Ежедневно умирало по десять человек. Английские и испанские купцы отказывались торговать с шотландцами. Когда испанцы задумали напасть на терпящую бедствие колонию, пришельцы бежали. Домой в Шотландию вернулось менее трехсот человек[463]. Затея закончилась катастрофой. Дефо получил метку правительственного агента. У короля появился новый защитник.

Зловещие ветры перемен, пронесшиеся по политическому ландшафту, пока Дефо находился в Шотландии, принесли шпиону очередное разочарование. Монтегю внезапно выпал из фавора. Вскоре отменили налог на стекло, и Дефо лишился жалованья в 100 фунтов. Томаса Нила и Далби Томаса поймали на растрате средств для Миллионной лотереи[464]. В начале 1699 года Нила исключили из Палаты общин за подкуп на предыдущих выборах; в декабре того же года он умер. В феврале 1699 года парламентский пристав взял под стражу Далби Томаса[465].

Покровители и связи Дефо рухнули, словно карточный домик. Лишившись политической поддержки, бывший коммерсант потерял почву под ногами, но его заставляли действовать. Отныне он будет все сильнее втягиваться в мутный мир разведки и создания пропагандистских текстов. Во имя короля и страны.

Глава 14

Исчезновение

«Да, да, да. Всем, кому есть что сообщить суду, следует присутствовать», – выкрикнул судебный глашатай. Сэр Чарльз Хеджес стукнул своим молотком. Дело против членов экипажа Генри Эвери – Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, которых ввели в Олд-Бейли «дважды закованными» в железные цепи[466], – выходило из-под контроля. Толпа, напиравшая на окна и двери, не испытывала никакого уважения к закону. Вообще никакого. Негромкие разговоры с мест для публики, занятых политиками и газетными борзописцами, – не та атмосфера, в которой любил рассматривать дела судья Адмиралтейского суда. Все уважение улетучилось. Стояло 31 октября 1696 года[467].

Процесс не был обычным. Тайный совет жаждал крови и плахи – после катастрофы первого разбирательства, когда обвиняемых дерзко признали невиновными. Слушания по делам о пиратстве обычно не велись в Олд-Бейли, дворце правосудия страны[468]. Но не в этом случае. Предполагалось, что показательный суд ясно даст понять падишаху Великих Моголов и всему миру: Британия не несет ответственности за шайку изгоев, пиратствующих в индийских морях. И вот мир приготовился наблюдать. Сэр Чарльз, восседающий под гирляндами флагов и королевским девизом Dieu et mon droit («Бог и мое право»), очень тщательно подбирал слова вступительной речи. Ведь иностранцы будут смотреть на результат как на зеркало действий целой нации:

Наши враги с радостью найдут повод сказать, что таким негодяям, которые находятся вне защиты любых законов и гражданского правительства, потворствуют те, кто борется за суверенитет на морях. Варварские нации будут упрекать нас, что мы – гавань, прибежище и гнездо пиратов; а наши друзья удивятся, услышав, что враги торговцев и всего человечества находят укрытие в этом древнем месте торговли[469].

Сэр Чарльз с трудом улавливал ход своих мыслей. Он яростно стукнул молотком и отправил всех на ранний обед. В своих покоях судья толкнул задвижку на двери и рухнул в кресло, предварительно заказав ростбиф и полбутылки кларета. Трапеза поднимет настроение или хотя бы обеспечит ему тишину и покой для перечитывания своих путаных записей.

Во «Всеобщей истории пиратства» про Эвери сказано: «Вокруг него поднято было много шума… и его почитали весьма важною персоною. В Европе говорили, что он возвел себя в королевское достоинство и стал основателем новой монархии»[470]. Но теперь источник шума исчез. Где он, черт возьми? Предполагалось, что в его отсутствие сэр Чарльз на этом судебном фарсе признает виновными шестерых арестованных членов его экипажа.

Судья пришел к выводу: вскоре после своего краткого пребывания на Нью-Провиденс Генри Эвери понял, что петля затягивается. Пассаты быстро разносили новости от одной колонии к другой. За ними, несомненно, вскоре последуют ищейки. Вопрос в том, когда закончится песок в часах, и будет ли безопасно хоть где-нибудь – в Индии, Африке, Америке и Европе?

Гостеприимство губернатора Николаса Тротта обеспечивалось только постоянными взятками. Индия – пороховая бочка, готовая взорваться. Англия обязана ответить огнем. Эвери требовалось собрать манатки и исчезнуть. Где спрятаться? Остров Нью-Провиденс – английская колония с ожидающимися здесь блюстителями закона – отпадал. Соблазнительный вариант с исчезновением в джунглях Мадагаскара. Нью-Йорк, Род-Айленд, Бостон и Ямайка – британские территории. Приговор и виселица. Сэр Чарльз Хеджес прочел в своих записях, что король пиратов сделал то, чего никто не ожидал, – направился прямиком в логово льва: в Англию.

Записи судьи следовали в хронологическом порядке. Джон Данн из Рочестера, дезертировавший из Королевского флота, отправившийся в 1693 году в Ла-Корунью на поиски испанских сокровищ[471], а затем ставший членом экипажа Fancy, поклялся под присягой подробно рассказать о рейде Эвери в обмен на свою жизнь и 1000 фунтов стерлингов, предложенные государством и Ост-Индской компанией. «Ну, это мы еще посмотрим», – пробормотал под нос сэр Чарльз. Вопреки собственному желанию, он не мог не поразиться дерзости опытного пройдохи Эвери.

В мае 1696 года Генри Эвери заплатил 600 фунтов за небольшой, но прочный шлюп Seaflower водоизмещением 50 тонн под командованием Джозефа Фаррелла, бывшего капитана корабля Portsmouth Adventure, который вместе с Fancy атаковал «Ганг-и-Савай». Экипаж из пятнадцати человек и четыре пушки – достаточно, чтобы защитить пассажиров и драгоценный груз Seaflower, не вызывая при этом подозрений. Ценности прикрыли популярными американскими товарами – табаком и мехами[472]. Подгоняемый попутным ветром пират миновал Новую Англию и Виргинию[473] и менее чем через месяц плавания высадился в рыбацкой гавани Данфанахи – самом отдаленном уголке на севере Ирландии, который смог найти. Скучающий таможенный чиновник графства Донегол обрадовался, получив по 10 фунтов за каждого из шестнадцати пассажиров, а три джентльмена и женщина заплатили по 20 фунтов. Все, что требовалось от чиновника, – отвернуться, а потом рассказывать всем интересующимся про очередной сонный месяц[474]. Помимо Эвери, Seaflower доставил домой Филипа Миддлтона, Джона Данна, Джона Строгера, Натаниэля Пайка, Питера Соунеса, Генри Адамса, Фрэнсиса Френьера, Томаса Джонсона, Джозефа Доусона, Сэмюэла Доусона, Джеймса Льюиса, юнгу Джеймса Хэмонда, Джона Спаркса, Джозефа Госса, Чарльза Хокинса, Томаса Сомертона и Джеймса Марри[475].

Сэр Чарльз внимательно перечитывал свидетельские показания пиратов. Джон Данн утверждал, что потерял следы капитана, когда Эвери объявил в шести милях от Данфанахи, что он уходит и двинется собственной дорогой. После многих месяцев совместной жизни и сражений на «Причуде» король пиратов обошелся без эмоций. Не было даже рукопожатий. Унесенный ветром, Эвери подарил Seaflower Фарреллу; предполагалось, что капитан отправится в Лондондерри, а затем вернется в Америку. Данн вместе с нечистым на руку портовым чиновником Морисом Каттлом и еще семью членами экипажа добрался до Дублина. Те направлялись в Леттеркенни, но были арестованы[476].

Сам Данн продолжил путь. Он высадился в Холихеде на севере Уэльса, отправился в Лондон вместе с Томасом Джонсоном и в начале августа 1696 года оказался в Рочестере. После всех передряг он проявил досадную небрежность. Утомившись, заснул в местной гостинице, бросив свою одежду на стул. Когда служанка попыталась сложить куртку храпевшего Данна, она обнаружила в ней деньги – 1045 золотых цехинов и десять золотых гиней. Мэр Рочестера посадил пирата в тюрьму, а затем отправил его в Лондон[477].

Сэр Чарльз уже наслаждался ростбифом и осушил два бокала отличного кларета, как вдруг закашлялся. Следует отдать должное Генри Эвери – этот парень оказался хорошим вожаком. Судья прочитал, что во время ареста Данн, нагло запросивший вознаграждение 500 фунтов после того, как король помиловал его за откровенный рассказ, заявил, что его зовут Длинный Бен. Похоже, что настоящий Длинный Бен – Генри Эвери – устроил дымовую завесу, заплатив некоторым членам команды, чтобы они выдавали себя за него.

Когда кашель утих и судья вытер несколько капель подливки со своей мантии и бумаг, он прочитал, что 7 июня 1696 года в город Уэстпорт на западной оконечности Ирландии вошел второй шлюп из Нью-Провиденса – Isaac[478]. Судном водоизмещением 40 тонн командовал Томас Холлингсворт – тот самый пират, который в апреле того же года в Нассау передал письмо Генри Бриджмена губернатору Николасу Тротту. «Очевидно, это состоятельный человек», – размышлял сэр Чарльз. На борту находились шестнадцать человек из старой команды корабля Charles II, ставшего «Причудой», в том числе Роберт Ричи, Джон Миллер, Джордж Кинг, Эдвард Сэвилл, Уильям Филлипс и Томас Джойе – преимущественно шотландцы[479].

Неделю спустя Томас Белл, шериф графства Мейо, узнал о странной высадке и помчался в Уэстпорт. Ему повезло: он застал там Холлингсворта и еще двух членов экипажа. У Белла глаза вылезли на лоб, когда он увидел, что «у них нет никакого груза, кроме золота и серебра, которые они увозили с собой». Капитан уже продал свой шлюп купцам из Голуэя Томасу Йидену и Лоренсу Дину. Шериф отправился побеседовать с Йиденом и Дином и обнаружил у них «два мешка с сорока фунтами монетой, не имеющей хождения в этом королевстве… и взял с них залог сто фунтов, чтобы иметь их в наличии для удовлетворения желания правительства»[480].

Усилия Белла окупились: он нашел еще двух членов экипажа шлюпа, Джеймса Трамбла и Эдварда Форсайта, «в руках которых он обнаружил около двухсот фунтов и конфискованное и товары». Добыча составляла 2700 серебряных испанских пиастров. Белл узнал, что в Уэстпорте выгрузили 20 000 фунтов стерлингов золотыми монетами и слитками[481].

К этому времени шлюп удрал, однако предупреждения о странных событиях быстро распространились по западному побережью Ирландии. К охоте в Уэстпорте присоединился Фармер Гловер, главный инспектор налогового управления в Голуэе. Он направлялся в Уэстпорт, когда в результате комедии ошибок шлюп причалил в Голуэе. Гловер приложил все усилия, чтобы разобраться с тем, что именно ввезено, и ему сообщили, что это, в частности, «три с половиной тонны древесины бразилетто [дерево рода цезальпиния, произрастающее на Багамах] и большое количество монет и слитков»[482].

У таможенника в Уэстпорте возникли подозрения, когда «он выгрузил за один раз 32 мешка и один бочонок с деньгами, каждый из которых весил столько, сколько было под силу поднять с земли человеку». И что должен был делать этот напуганный чиновник? Никто не имел опыта действий в подобных обстоятельствах. Никто не знал, кто эти новоприбывшие: «одни утверждали, что это судно каперское, другие – что буканьерское или что высадились убийцы», замышляющие убийство короля Вильгельма[483]. Многие жители запада Ирландии исповедовали католицизм и с радостью посмотрели бы, как протестантскому узурпатору перерезают горло.

Как только пассажиры сошли на берег, они предложили огромные деньги за лошадей: 10 фунтов за тех, что не стоили и сорока шиллингов, и 30 шиллингов серебром за лошадь, «привычную к перевозке грузов». Таможенник решил, что происходит нечто странное, и арестовал шлюп до тех пор, пока капитан не внесет залог за его освобождение.

Мистер Ли, таможенный инспектор в Голуэе, также потребовал залог, чтобы получить гарантии, что шлюп не уйдет без разрешения. Команда, уже забравшая свою долю золота и серебра, разбежалась. Ли не требовал уплаты таможенных пошлин, потому что «с этих денег не платили пошлины и в страхе перед капером; не имея места, где можно составить донесение, он не мог помешать людям унести свое добро, но под присягой отрицает, что ему известно о каких-либо других товарах»[484].

Сэра Чарльза впечатлили усердные попытки ирландцев разобраться в загадочной истории двух шлюпов Генри Эвери. Еще один чиновник, присоединившийся к розыску – мистер Вандерлур, сборщик налогов в городке Баллинроб, расположенном на реке Роуб в графстве Мейо, – узнал, что до высадки в Уэстпорте дюжина пассажиров сошла на берег в Ахилл-Хеде, располагая большим количеством золотых и серебряных монет и золотых слитков. Экипаж, не теряя времени, отмывал незаконную добычу. Вандерлур обнаружил небольшой мешок с «пятью фунтами ломаного серебра» в руках чиновников Хамфри Каррина и Сэмюэля Булла и еще девять фунтов расплавленного серебра у Джона Суэйла в Фоксфорде. Этот груз весил четырнадцать и три четверти фунта[485].

Сэр Чарльз осушил уже третий бокал кларета, и путаные показания плыли у него перед глазами. Пусть команда и сбежала с места преступления, но она оставила после себя любопытный след. Забравшись в мешок одного из пассажиров, Вандерлур узнал о «пяти с половиной ярдах полосатого муслина, двух с половиной ярдах хлопчатобумажной ткани, двух ярдах стеганого льна, десяти маленьких галстуках и четырех шелковых носовых платках». Хамфри Каррин конфисковал их в Уэстпорте, поскольку они подлежали уплате пошлины, и запер в здании таможни в Голуэе. Каррин и его друг Булл также купили у экипажа «пять фунтов ломаного серебра и девять фунтов расплавленного сырого серебра»[486]. Вне всякого сомнения, это был на редкость экзотичный груз.

Тем временем шлюпы и команда Fancy быстро двигались вперед. В Бристоле инспектор таможни Его Величества Джон Даттон вскочил при известии, что только что причалило какое-то судно из Вест-Индии. Он недавно прочел указ от 22 июля 1696 года, где Эвери обвиняли в насилии и грабеже в индийских морях. Было ли это чистым совпадением? На набережной Даттон столкнулся с капитаном Фарреллом, который поклялся, что на борту судна Seaflower нет ничего более интересного, нежели четыре тонны древесины бразилетто. Даттон проявил подозрительность:

При досмотре судна мы обнаружили в нем бочки для воды, какие обычно бывают на военных кораблях, и после переворачивания одной из них выпало песо, а еще 5 или 6 нашлись в балласте. Капитан при дальнейшем осмотре сказал, что у тех людей, которых он высадил на берег, имелись песо, и они взяли на берег только один сундук… Сразу же после высадки они разошлись, притворившись, что опасаются вербовки [со стороны Королевского флота]. Я, не удовлетворившись его признанием, понял, что на борту находился юнга, прибывший с Нью-Провиденса, отправил за ним в частном порядке и допросил[487].

Из допроса юнги с Seaflower Даттон узнал, что, когда корабль покидал Нью-Провиденс, там на якоре стоял большой корабль, возможно, с 36 пушками. Собеседник инспектора считал, что корабль принадлежал губернатору Тротту. Даттон засомневался в этом и написал сэру Уильяму Трамбуллу, тайному советнику, который сообщил королю: «Я полагаю, что это корабль, которым командует Эвери… тот военный корабль на острове Нью-Провиденс – это Fancy. Я подозреваю, что Эвери распустил своих людей и расстался со своим кораблем»[488]. Те бочки для воды составляли часть исходного снаряжения фрегата Charles II.

Сэр Чарльз практически не сомневался, что шесть человек в тюрьме – члены экипажа корабля Fancy, напавшего на Gunsway и ограбившего его. За их преступления полагалась виселица. В судебном разбирательстве против Доусона, Форсайта, Мэя, Бишопа, Льюиса и Спаркса глава королевской коллегии адвокатов сэр Роберт Ньютон выступил со своей обычной театральной серьезностью. Общественное мнение позволило обвиняемым сорваться с крючка: жюри признало их невиновными в том, что

преступно и пиратски захватили и увели у неизвестных лиц некое судно под названием Gunsway с рангоутом, такелажем и снаряжением на сумму 1000 фунтов и товарами на сумму 110 фунтов, а также 100 000 песо и 100 000 цехинов в открытом море, в десяти лигах от мыса Сент-Джонс, около Сурата, Ост-Индия[489].

Двенадцать дней спустя в том же суде корона изменила курс и на повторном судебном процессе обвинила пиратов в краже корабля Charles II у сэра Джеймса Хублона[490]. Джозеф Доусон понял, в какую сторону дует ветер, и признал свою вину. К черту этот жалкий мир. Он закончит жизнь на виселице. Остальные не признали себя виновными. Ньютон изложил сэру Чарльзу, лорду главному судье Англии Джону Холту, главному судье суда общей юрисдикции Джорджу Треби, главному судье Казначейства Эдварду Уорду, судье Рокби, судье Тёртону и судье Эйру, как обвиняемые сначала совершили преступления против своих соотечественников, прежде чем нападать на чужеземцев. Затем Fancy «в течение нескольких лет совершил многочисленные и значительные акты пиратства… в большинстве мест известного мира, против всех без различия наций и лиц всех религий», утверждал Ньютон[491].

Последний случай оказался «самым пагубным по своим последствиям, особенно для торговли, учитывая могущество Великого Могола и природную склонность индийцев к мести». Ньютон сделал паузу и в течение двадцати секунд театрально обводил взглядом суд, прежде чем продолжить свою мысль. «Если попустительствовать пиратам, мировая торговля прекратится, – подчеркнул он, – в которой наша нация так заслуженно имеет такую большую долю и получает такие огромные выгоды»[492].

Обвиняемые ждали перенесенных на 10 ноября слушаний, понимая, что второй раз им не удастся избежать наказания. На этот раз жюри признало вину команды. Получив слово, Эдвард Форсайт попросил отправить его в Индию, где он встретит свою судьбу. Уильям Мэй также попросил отправить его на работу в Ост-Индскую компанию, где он «служил моему королю и стране тридцать лет». Может быть, они рассчитывали пересесть на другой корабль по дороге или выскользнуть через заднюю дверь на фабрике в Сурате? Шансы ничтожны, но проблеск надежды все же оставался. Уильям Бишоп объяснил, что ему было всего восемнадцать лет, когда Генри Эвери организовал мятеж на корабле Charles II. Что он мог знать о пути зла? Джеймс Льюис и Джон Спаркс просто заявили о своем невежестве и положились на милость короля.

Сэру Чарльзу предстояло принять трудное решение. Никакой жалости к преступникам. Благородный лорд поднялся, чтобы решить судьбу этих людей:

За гнусность вашего преступления закон назначил суровое наказание в виде позорной смерти; и приговор, который выносит этот закон, таков: всех и каждого из вас отведут отсюда в то место, откуда вы появились, а оттуда – на место казни, и там всех и каждого из вас повесят за шею, пока все вы и каждый из вас не умрете; и да помилует вас Господь[493].

И вот в среду 25 ноября 1696 года осужденных повели на Причал казней в Уоппинге. Процессия двигалась по Лондону медленно, чтобы гомонящая толпа могла поглазеть на участь пойманных пиратов. Во главе ехал маршал с серебряным веслом – знаком власти Адмиралтейства над эстуариями, реками и британскими подданными в открытом море.

Зрители запрудили улицы, а лодки – Темзу. Все жаждали приобщиться к истории – казни людей из самой знаменитой пиратской команды, осужденных на смерть в Лондоне. Рядом с осужденными двигался капеллан, готовый выслушать признание в грехах. Приговоренных завели в трактир «Turks Head», где они выпили последнюю кварту эля. Одним это помогло смягчить последние минуты. Другие в последний момент раскаивались в содеянном.

Казни на эшафоте и виселице – отвратительных орудиях смерти на востоке Лондона – производились в прилив, когда начиналась юрисдикция Адмиралтейства. Уоппинг-в-Грязи, как выразился хронист и антикварий XVI века Джон Стоу в своем «Описании Лондона», являлся «мерзким местом с улочками, застроенными небольшими домами или хибарами, где обитали трактирщики и поставщики моряков» и «обычным местом повешения пиратов и морских разбойников»[494].

Тысячи людей наблюдали за тем, как нескольких членов экипажа «Причуды» вели на казнь. Палач проследил за тем, чтобы веревка была достаточно короткой. В этом случае процедура была более мучительной: при падении тела с небольшой высоты веревка не ломала шею, и жертва долго умирала от удушения. Тело дергалось в так называемом танце маршала.

Вот так людей с «Причуды» повесили за злодеяния, совершенные против падишаха Аурангзеба и корабля «Ганг-и-Савай». Затем их тела привязали к деревянным кольям, вбитым между отметками высокой и низкой воды[495]. По традиции хирурги Адмиралтейства объявляли казненных мертвыми только после того, как три прилива забивали их легкие водой и илом. Затем трупы можно было забрать для вскрытия и обучения врачей. Когда виселица дрогнула, Даниель Дефо и Генри Эвери, прятавшиеся на виду у всех, едва заметно кивнули друг другу.

Сэр Чарльз сомневался, что казнь пятерых[496] членов команды короля пиратов многое изменит. Падишах империи Великих Моголов по-прежнему не будет доверять Англии – родине пиратов. Пиратство тоже не исчезнет – по крайней мере до тех пор, пока не разразится новая война и те же самые изгои не выйдут из тени на свет, получив каперские патенты, и не начнут совершенно легально преследовать вражеские корабли и захватывать богатую добычу.

Весь судебный процесс являлся показухой. Большинство членов экипажа в тот роковой день не оказались на виселице. За показания против Генри Эвери и команды король помиловал Джона Данна в январе 1697 года, а Джозефа Доусона – месяцем позже[497]. Эдварда Сэвилла вызвали с острова Англси в Уэльсе для дачи показаний по делу шести пиратов с Fancy в суде королевской скамьи в Дублине. Все они были освобождены[498]. Роберта Сили выпустили из Ньюгейтской тюрьмы в соответствии с общим помилованием для бедных осужденных в мае 1699 года[499]. Падишах Аурангзеб, не увидевший повешения Генри Эвери, расценивал этот приговор как пустой политический жест.

В декабре 1696 года Ост-Индская компания написала письмо, в котором рекомендовала своему совету в форту Сент-Джордж обязательно распространить информацию, что английский закон исполнил свой долг:

Рекомендация по поводу этого образца правосудия, чтобы мавры могли увидеть, что мы до такой степени презираем этих хищных негодяев, что не жалеем никаких средств, чтобы задержать виновников, ведь их задержание и осуждение обошлось нам во многие сотни фунтов, поскольку за ловлю преступников мы обещали по 50 фунтов за каждого, чтобы поощрить их поимку[500].

Олд-Бейли заочно вынес приговор Генри Эвери. Однако о вожаке пиратов не было ни слуху ни духу. Всемирная охота активизировалась. Томас Холлингсворт, по слухам, скрывался в Голуэе, Генри Адамс и Джеймс Марри тоже жили в Ирландии. Считалось, что там находился и Томас Джонсон, бывший повар фрегата Charles II, но он предположительно собирался искать свою жену в Ист-Смитфилде в Лондоне. Роберт Рич, Роберт Огилби, Патрик Лоусон, Томас Джонсон и Джеймс Стивенсон удрали на север в Шотландию. Эдварда Форсайта схватили, но отпустили по дороге в Ньюкасл-апон-Тайн. Томас Каслтон отправился домой в Йорк, Уильям Бишоп – в Плимут или Байдефорд. Деннис Меррик уехал в Бристоль, а Джон Кинг, чтобы найти свою жену, – в Виндзор через Оксфорд. Джозеф Доусон проживал в Ярмуте в Саффолке.

Джейкоб Гейм, Ричард Чоуп, Эдвард Сэвилл, Джон Миллер, Грешем, Джеймс Краггетт, Джеймс Льюис и Джон Донн рассеялись по Лондону – от порта Дептфорд до пиратского логова в Рэтклиффе к востоку от города. Предполагалось, что Натаниэль Пайк, как и Соммертон, отправился из Лондона на Чатемскую верфь, а Роберт Сили выскользнул из столицы на рынок Сент-Джеймс, где его отец работал трубочистом[501].

После того как в августе 1696 года в Лондоне и Ирландии поймали несколько пиратов, «были наняты посланцы за границу в поисках других, кого можно найти», «жаждущие всеми надлежащими способами… привести этих мерзких преступников к примерному наказанию для удовлетворения властей Сурата»[502]. Среди тринадцати человек, подписавших призыв направить новых ищеек, был и Исаак Хублон – один из тех, кто тремя годами ранее финансировал экспедицию по поиску испанских судов. В том же месяце указ об аресте Генри Эвери и его отморозков разошелся по всем Британским островам, включая Шотландию и Ирландию. К апрелю 1697 года в Ирландии отыскали еще двадцать человек из команды Fancy, и они готовились предстать перед судом[503].

В сеть попадались все новые люди. Еще несколько человек экипажа Эвери обнаружились 14 ноября 1696 года на корабле, который следовал из Виргинии и был вынужден зайти во французский порт Брест. У них нашли индийское и арабское золото и серебро на сумму 33 333 фунта и сундучки с редкостями; ценности были спрятаны в деревянных бочонках с маслом[504]. В Дублине лорды-судьи Ирландии в том же месяце задержали еще несколько членов команды «Причуды», передав их на суд специальной комиссии[505]. В июле 1698 года под стражу взяли Томаса Лейна, жившего под именем Ковиаро: его заподозрили в принадлежности к экипажу Генри Эвери. В октябре того же года Джеймс Краггетт утверждал, что ничего не знает об Эвери, хотя из имевшегося у него письма от жены следовало, что он купил помилование[506]. В одном сообщении от Королевской Африканской компании утверждалось, что короля пиратов вместе с командой якобы видели у берегов Африки в марте 1699 года[507].

2 июля 1700 года контр-адмирал Джон Бенбоу – главнокомандующий Королевским флотом в Вест-Индии и охотник за головами, который однажды отрубил и засолил головы тринадцати африканских мавров, чтобы получить награду в Кадисе, – вернулся на родину из Вест-Индии с тремя кораблями и девятью закованными членами команды Эвери в подпалубных помещениях[508]. Еще двоих арестовали в 1701 году в Малакке на юго-западе Малайзии[509]. В мае 1704 года какой-то информатор обратился к властям с просьбой обратить внимание на некоего Генри Эвери, продавца в «Золотом шаре и кинжале» на Друри-лейн в Лондоне – «солидного человека и домохозяина», имевшего, казалось, больше денег, чем полагается человеку его положения[510]. В 1707 году капитан Джон Брехольт даже представил в Лондоне некую женщину, которая, по его словам, была женой Генри Эвери, брошенной на Мадагаскаре[511].

В ноябре 1697 года сэр Чарльз Хеджес опубликовал судебное решение, согласно которому адмиралтейские суды в колониях не имели права судить и наказывать пиратов[512]. Всех пойманных разбойников полагалось отправлять для суда на родину. Единственное исключение составляла Ямайка, где люди, ведущие себя «враждебным образом по отношению к любому иностранному правителю, государству или монарху», могли быть «надлежащим образом осуждены в Верховном суде Его Величества в пределах этого острова, которому настоящим предоставляются полномочия рассматривать эти дела и выносить решения, как и в других случаях преступлений, и должны подвергаться смертной казни без церковного отпущения»[513].

Охотники и информаторы начали требовать вознаграждения за обнаружение Генри Эвери, его людей и Fancy. Джон Данн потребовал 500 фунтов стерлингов за сообщение герцогу Шрусбери, что корабль Эвери находится у острова Провиденс[514]. Один ходатай вместе с матерью просил 100 фунтов за то, что они обнаружили товары и деньги, принадлежавшие пиратам экипажа Эвери, и передали их судьям Певону и Болдуину[515]. Уильям Филипс и Эдвард Сэвилл хотели получить по 50 фунтов за донос на своих товарищей-матросов[516]. В декабре 1700 года Филип Миддлтон получил награду 40 фунтов из денег Секретной службы[517]. Томас Дэвис потребовал оплатить его расходы и выдать награду за поимку Уильяма Мэя и Уильяма Бишопа, застуканных с иностранным золотом.

С сентября 1696 по май 1701 года Ост-Индская компания произвела множество выплат: 56 фунтов И. Дэвису за задержание пиратов, 66 фунтов капитану Сауту за то же самое, 319 фунтов И. Бромвеллу и компании и 341 фунт П. Дренкуру[518]. Однако добиться приговора было непростым делом. В июле 1697 года обвинения предъявили еще двум членам команды Эвери, но Генри Адамс сбежал из тюрьмы до начала слушаний, а Дэвида Адамса признали невиновным после того, как один свидетель показал, что Эвери принудил обвиняемого к преступной жизни[519].

Когда в декабре 1698 года лорды-судьи Англии предложили всем пиратам «заверение в нашем наиболее милостивом прощении», если они откажутся от своей деятельности (это предложение будет отозвано 30 июня 1699 года), Генри Эвери из королевского прощения исключался[520]. Короля пиратов по-прежнему искали – живым или мертвым.

Часть третья

Глава 15

На секретной службе Его Величества

Из окна таверны в Фалмуте Генри Эвери наблюдал, как волны Ла-Манша разбиваются о берег. Он знал эти воды, поскольку плавал по ним с детства. Знал их норов, куда они ведут, какой вред может нанести их мощь. До Рождества 1700 года оставалось всего две недели. Никто не забыл короля пиратов – ни правительство, ни свора ищеек, идущих по его следу.

Однако с наступлением нового века мир смотрел вперед, а не назад. Четыре долгих года никто не видел Эвери, и власти за дверями дворцов начали смиряться с мыслью, что он, скорее всего, ведет жизнь правителя пиратов на краю света. Лучшие умы Адмиралтейства и Королевского флота не смогли выследить его и предать суду. Король пиратов растворился.

Эвери отложил перо и привел мысли в порядок. Фалмут – прекрасный город для отдыха. Здесь есть всего понемногу. Может, он и тихий, но точно не сонный. Эвери окончательно стряхнул дремоту, сосредоточившись на больших государственных делах, которые могли повлиять на то, выплывет Британия или утонет. Эвери заказал еще одну пинту эля в пабе «Пенни, скорей сюда» и с удовольствием потягивал напиток. Паб получил свое название от старой дамы, которая с 1600 года управляла отсюда паромной переправой[521]. Эвери не являлся большим поклонником пива, но ему требовалось стать своим, изобразить моряка, занятого торговлей. Прежде всего ему требовалась безликость.

Через гавань Фалмута (когда-то именовавшегося Фаламуа) проходило множество кораблей. Сам город был непримечательным, однако природа создала здесь «гавань, весьма известную и знаменитую, и в некотором роде самую главную во всей Британии»[522]. Даниель Дефо считал ее «достойнейшим и самым лучшим путем для судоходства, какой только есть на всем острове Британия»[523].

Жизнь здесь пошла в гору во второй половине XVII века, когда сэр Питер Киллигрю, 2-й барон Арвенак, построил причал и убедил власти перенести таможню из Пенрина в Фалмут. Киллигрю добился, чтобы правительство выдало ему разрешение на организацию еженедельного рынка и двух ярмарок в Фалмуте, а также на управление паромной переправой до Флашинга, отделенного от центра города проливом Каррик-Роудс. Так появился городок Фалмут, который постепенно рос: в 1664 году здесь насчитывалось 10 домов, а к приезду Генри Эвери – 350[524].

Возможно, Фалмут 1700 года и ощущал отдаленность от проторенных путей – 66 миль от Плимута и 295 миль от Лондона – но он уже прочно занял место на карте мира. Эвери вел перепись товаров, которые выгружались на его причалах, – лес, пенька, жир, зерно и железо из Северной Англии; вино, фрукты и крепкие напитки из Испании, Португалии и Нидерландов; и, конечно, ром и сахар из Вест-Индии. Фалмут отправлял в мир корнуолльское олово, медь, сукно, сардины, масло и горы хлопчатобумажных товаров. Всю эту торговлю защищали нависающие стены замка Пенденнис – устрашающего оборонительного форта, сооруженного по воле короля Генриха VIII[525],[526]. Эвери старался держаться подальше от замка, чтобы не натолкнуться на людей из своей прежней жизни.

Фалмут казался Эвери уютным и знакомым местом – уменьшенным вариантом родного Плимута, но с гораздо большей гаванью. Два города соперничали издавна, трубя о своих преимуществах. «Как Плимут похваляется более богатыми и достойными поселениями и большим изобилием рыбы по сравнению с Фалмутом, так и Фалмут кичится тем, что в нем может бросить якорь сотня парусников, и ни один из них не увидит мачты соседей, что не под силу Плимуту», – отмечал антикварий Ричард Кэрью в 1603 году[527]. Прогуливаясь вдоль бухты, Эвери вспоминал свое детство в Плимуте – те дни, по которым очень скучал, но не мог вернуть.

Пусть Фалмут и был гораздо меньше Плимута, но тем не менее здесь требовалось всегда быть начеку. В городе хватало любителей совать нос в чужие дела. Даже когда Эвери тихо сидел в углу пивной «Пенни, скорей сюда» с выражением лица, которое явно предлагало держаться от него подальше, находились люди, стремящиеся найти слушателя и излить свои истории. Прямо сейчас один старый корнуоллец рассказывал, как врач только что ампутировал ему пальцы на ноге. Он перепачкался землей, поскольку только что закопал их во дворе местной церкви, готовясь к дню воскресения. «Я же не могу предстать перед Господом без пальцев ног», – объяснял он всем, кто его слушал[528].

А еще ходили благотворители, смиренно собиравшие пожертвования на всевозможные добрые дела. У Эвери просили деньги на выкуп людей, попавших в рабство в Алжире и Турции, на ремонт церквей, на помощь протестантам, бежавшим из Франции. Не иссякали жертвы кораблекрушений, которым требовалась помощь[529]. Эвери не питал интереса к разговорам. Но как он мог отказаться от благого дела, когда ему так повезло? До сих пор он проявлял осторожность, расставаясь с местными монетами и не забираясь в кошель с арабским серебром и испанскими песо, с которым всегда путешествовал. Если бы кто-нибудь поинтересовался его именем, то не обнаружил бы никакого Генри Эвери. Теперь его звали Уайлест, мистер Уайлест.

В погоне за легкой добычей многие местные жители были готовы на все. Корнуолл – это вотчина грабителей кораблей, потерпевших кораблекрушение, их репутация не уступала коллегам на Багамах, но действия бывали не столь эффективны из-за спешки. Когда неподалеку от Фалмута сел на мель голландский корабль, груженный бренди и шафраном, мародеры бросились к нему, забыв об осторожности: «Некоторые из этих грабителей напились бренди; обыскивая трюм со свечой, они подожгли бренди, в результате чего корабль и груз оказались уничтожены, а двое из этих мерзавцев погибли в пламени»[530].

Как бы ни нравился Фалмут королю пиратов, он приехал сюда не для развлечений. Часы тикали. Эвери обосновался в портовом городе по единственной причине: последние двенадцать лет этот порт служил домом для новой почтовой службы Англии. Именно отсюда корабли Allyance, Expedition и Prince уходили в португальский город Лиссабон[531]. Недавно почтовые корабли стали совершать рейсы в Вест-Индию и туда, где начались приключения Эвери, – в Гройн, или Ла-Корунью, на севере Испании[532]. Эвери ухмыльнулся, подумав об извилистом жизненном пути, который привел его в это время и в это место – тогда он помогал самым неожиданным политическим фигурам. В промежутке между прибытием и отправлением почты в Фалмуте назревали весьма странные события.

Генри Эвери был измотан. Последнее морское путешествие отняло у него много сил. Но нужно продолжать работу. Стерев чернила с пальцев, он снова обмакнул перо и подписал письмо: «Прошу сообщить о моей преданней-шей службе. Ваш покорный слуга Уайлест»[533]. Он поднес бумагу к глазам и быстро перечитал. Он отвечал на письмо, полученное им 10 декабря. Эвери объяснял, что вечером он встречается со знакомым. Вместе они «посоветуются, что следует предпринять». Он подтвердил, что работает в условиях строжайшей секретности и что «ничто не вызывает ни малейшего подозрения». Бывший пират пообещал, что его источник «может ожидать от меня известий по всем важным темам». Эвери поблагодарил адресата за оплату последнего счета и объяснил причину своих проблем. «После того как я сошел на берег, я еще не оправился, – признавался он. – Я еще измучен морем[534]. Настал тот этап жизни, когда приходилось не столько веселиться, сколько постоянно оглядываться.

Письмо было конкретным, неформальным, четким и в то же время непонятным. Если Эвери хотел, чтобы никто посторонний гарантированно не понял смысла текста, он заменял буквы цифрами. В кожаном футляре он хранил маленький документ – четыре страницы, испещренные цифрами, именами и названиями мест, которые требовалось кодировать. Доступ к этой шифровальной книге имели очень немногие люди. Без нее письма выглядели полной тарабарщиной. Эвери, например, замел следы, написав: «Я нисколько не обеспокоен, что резервуар 29 f B26 не входит в T9211597». Работа сделана. Код оказался настолько хорош, что его до сих пор не расшифровали[535]. В завершение Генри Эвери по памяти адресовал свое письмо «преподобному мистеру Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон».

До появления Клода Гийо мистер Уайлест мог затаиться и расслабиться. Теперь им предстояло проломить несколько черепов. Внушать всем страх Божий – специализация Эвери.

По кажущемуся совпадению той же зимой в Корнуолле находился один старый друг Генри Эвери. Большую часть 1700 года Даниель Дефо провел под чужим именем. Человек, который любил поразглагольствовать и произвести впечатление, с лета 1699 года держал рот на замке. Пускай поддержка со стороны Томаса Нила и Далби Томаса уже еле теплилась, но специалист по пропаганде и знакомствам с сильными мира сего страстно желал обрести влияние. Дефо рискнул действовать в одиночку и попытаться достучаться до короля Вильгельма.

Он отнюдь не сидел сложа руки. Идеи буквально лились из-под его пера. В нужное время он явит свои мысли о лучшей Британии, всё как есть, без прикрас. Написанное в мае 1699 года едкое стихотворение «Славословие парламенту» продолжало яростную борьбу за большую армию для короля Вильгельма III. Дефо иронизировал:

Ради свободы нужно вскоре

Друзей всех расформировать,

И возвратить их вновь за море,

Кто некогда явился в горе

Отчизне нашей помогать[536],[537].

Вильгельм по заслугам оценил это усердие. Сорокалетнего Дефо взяли на королевскую службу, о чем полемист и торговец только и мечтал. Расслабиться было нельзя ни на минуту. Католическая угроза не ослабевала, и острые языки снова нападали на короля, высмеивая его самым ксенофобским и злобным образом. Не кто иной, как радикальный журналист Джон Татчин в 1700 году издевался в памфлете «Иностранцы»[538]:

Обычным путем он величья достиг своего:

Разврат, сутенерство, а то и похуже чего.

Рожден за границей, к тому же отменно безроден,

И все же, как Бентир[539], на подвиг могучий способен.

Он грабит казну, улучшая свое состоянье,

Удачу его ожидают евреи-дворяне.

Почетные он на себя ордена надевает

И титулы хартий старинных себе вырывает[540],[541].

Татчина арестовали за подстрекательство к мятежу, но выдвинуть обвинение не удалось[542], и он избежал наказания. Разъяренный Дефо возненавидел памфлет и принялся разбивать его аргументы. Забудьте о «Робинзоне Крузо». Литературным триумфом стала опубликованная в 1701 году сатирическая поэма «Чистокровный англичанин». При жизни автора вышло двадцать изданий этой злой сатиры. В предисловии Дефо писал:

Когда я увидел, что весь город полон пасквилей и поношений против голландцев, только потому, что они иностранцы, а дерзкие педанты и поэты, сочиняющие баллады, упрекают и оскорбляют короля за то, что он берет на службу иностранцев и сам является иностранцем, признаюсь, что это побудило меня напомнить нашему народу о его собственном происхождении, чтобы дать им увидеть, какая насмешка здесь таится; поскольку, хотя мы говорим об англичанах ab Origine[543], на деле все мы сами иностранцы[544].

Дефо остроумно напоминал лордам и леди города, что если заглянуть достаточно далеко в прошлое, то в жилах каждого британца обнаружится кровь чужаков:

Герои, что гнушаются голландцев,

Ругают всех прибывших иностранцев,

Забыв, что сами же произошли

От подлых негодяев всей земли.

Воров и трутней страшная орда

Крушила и сжигала города.

Грабеж и голод направляли пиктов,

Коварных скоттов, выкрашенных бриттов.

Норвежское и датское господство

Оставило здесь рыжее потомство.

Добавились нормандцы в этом стане,

И вышел чистокровный англичанин[545].[546]

Появившуюся в январе 1701 года сатиру «Чистокровный англичанин» встретили с колоссальным восторгом. Об авторе узнали все. Дефо, потративший на сочинение бо́льшую часть 1700 года, отважился на величайшую авантюру в своей жизни: он решил перед публикацией лично показать свой труд королю Вильгельму III, надеясь снискать его расположение[547]. Это означало, что литератору пришлось пересечь неспокойные волны Северного моря осенью 1700 года – Вильгельм находился тогда в Нидерландах. Чтобы попасть на аудиенцию, Дефо обратился к Уильяму Карстэрсу, капеллану короля, его сподвижнику и доверенному советнику. Они познакомились в Нидерландах, когда оба уехали туда при Якове II после поражения в Седжмурском сражении в июле 1685 года[548]. Риск оправдался. Талант Дефо, воздающий почести героям, впечатлил короля. Они беседовали до глубокой ночи, выявив определенное сходство в личных и идеологических взглядах. Через несколько недель король начал обсуждать с Дефо вопросы, в которые не посвящал даже своих министров.

Когда Даниелю пришло время возвращаться в Англию, хозяин спросил своего беззаветно преданного гостя, что тот желает получить за свою верность. Дефо низко поклонился и ответил, что дело всей его жизни – просто служить Его Величеству. Даниель Дефо – аутсайдер, диссентер и растратчик чужих денег – теперь состоял на секретной службе Его Величества. Король обзавелся новым защитником – с острым умом, большим влиянием на национальную прессу и ядовитым пером наготове.

1700 год стал пороховой бочкой. В начале ноября Вильгельм узнал, что умер испанский король Карл II. Он завещал престол шестнадцатилетнему Филиппу, герцогу Анжуйскому, младшему сыну Людовика Великого Дофина – наследника короля Франции Людовика XIV. Англия страшилась, что король Филипп V попадет под испанское влияние. Того же опасался и Дефо:

Если французы получат испанскую корону, нас выбьют с арены торговли, и мы окажемся в осаде на собственном острове, и нам не стоит обольщаться по поводу нашей безопасности, в большой степени заключающейся в нашем флоте… Если французы получат Испанию, они сосредоточат в руках величайшую торговлю в мире; у кого больше всего торговля, у того больше всего денег, у того больше всего кораблей, лучший флот и лучшая армия; и если однажды французы превзойдут нас на море, где мы тогда окажемся?[549]

Этот страшный кошмар воплотился в жизнь. Герцог Анжуйский стал королем Испании Филиппом V. Испания и Франция – злейший враг Вильгельма и Дефо – заключили враждебный и нечестивый католический союз. Теперь Англии придется опасаться нападения через Ла-Манш со стороны двух государств. Вильгельм скорбел, что Европа разрушена.

Дефо оказался в нужном месте в нужное время. После ноября 1700 года из-под его пера хлынула новая волна ярких памфлетов (большей частью анонимных), направленных на защиту интересов короля. В ноябре Дефо выпустил пространное сочинение «Два важных вопроса. I. Как поступит французский король по отношению к испанской монархии. II. Какие меры следует принять англичанам». Одновременно Дефо советовал королю держать своих друзей близко, а врагов из парламента – еще ближе. «Ваше Величество должны развернуться, заставить своих друзей довольствоваться тем, что их отставят в сторону, и поставить своих врагов на те посты, на которых они могут быть заняты, и таким образом сгладить остроту и раздробить их партию»[550]. Это был расцвет деятельности агента Дефо.

Литератор не сидел за столом – он писал в поездках. В феврале 1701 года планировалось привести к присяге новое правительство, и Вильгельм хотел уловить пульс нации. О чем думают люди в тавернах? Как переломить враждебное отношение народа к иностранцам? Дефо стал глазами и ушами короля. Торговец активно путешествовал по стране и за рубежом. Он разбирался в метаморфозах истории и – что было особенно важно для находившегося за границей короля – знал настроения людей, пьющих в кофейнях.

В 1700 году жизнь Даниеля Дефо превзошла в неожиданности и загадочности все сюжетные линии его знаменитых романов. Он постоянно приезжал и уезжал в самое странное время, так что «его собственный извозчик не знал, где он остановился»[551]. Дефо преуспел в деле выуживания секретов у информаторов. Диссентеры умели внимательно слушать и хранить тайны. В тавернах и кофейнях болтали много лишнего – до такой степени, что в 1675 году король Карл II даже пытался закрыть их, опасаясь, что они «порождают весьма дурные и опасные настроения»[552]. Но уже через одиннадцать дней запрет отменили: лишенные кофеина лондонцы пригрозили бунтом.

В эти годы Дефо развивал свои связи и шпионские навыки. Он путешествовал по стране под чужим именем, используя сотни псевдонимов – в частности, Александр Голдсмит[553]. При необходимости переодевался в женскую одежду. Писал сообщения левой рукой, чтобы скрыть свой почерк, и изобрел код из 247 чисел для писем – на случай, если враг сумеет их перехватить. Французский король обозначался 131, вторжение – 157, а секретная служба – 249[554].

Благодаря десяткам лет активной коммерческой деятельности Дефо знал Англию вдоль и поперек и мог использовать полезные связи, изображая торговца. Обычно он по пять-семь часов в день ездил верхом, а вторую половину дня проводил в городе, беседуя о политике в кофейнях и посещая торговцев и священников[555]. Крупные лондонские осведомители обменивались с ним информацией и новостями.

Дефо относился к своей работе и как к миссии, и как к удовольствию. «Разведка – душа всей государственной деятельности», – писал он[556]. Военная и политическая ситуации складывались так, что Англии всерьез угрожало иностранное вторжение. Дефо даже хотел, чтобы его шпионы фиксировали сведения о лояльности людей в своеобразной «базе данных Большого брата»[557].

Все это время Даниель следил за угрозой вторжения через Ла-Манш. И дома, и за границей он по-прежнему жил в страхе и рифмовал: «Гордость, служанка богатства, рождает испорченность крови, И семена пререканий смешались с потоком багровым. Вечные междоусобицы вносят разлад, И повсеместные распри страну тяготят»[558],[559]. Даниель Дефо прилагал все усилия, чтобы не подпустить католиков к трону и удержать Францию за Ла-Маншем.

Зимой 1700 года Дефо отправился на юго-запад Англии, чтобы выяснить настроения народа. У него имелось идеальное прикрытие. Он снова мечтал о хорошей жизни. Получал отличное жалованье на секретной службе: по его собственным словам, был «не по заслугам щедро вознагражден»[560]. Завод на болотах Тилбери, выпускавший кирпич и черепицу, приносил стабильную прибыль.

«Я начал жить, снял хороший дом, купил карету и лошадей во второй раз, – писал он позже. – Крупные долги я выплатил постепенно, мелкие – целиком и пригласил многих кредиторов, которых я обнаружил в бедности и упадке, и выплатил остаток»[561]. Катастрофически большая задолженность снизилась с 17 000 фунтов до 5000 с небольшим[562]. Перед Дефо забрезжил свет в конце тоннеля – тот день, когда он сможет без оглядки ходить по улицам свободным человеком.

Дефо не отказался от своей мечты о затонувших сокровищах, и пока он ехал верхом в Корнуолл, на судне везли новейшее оборудование, предназначенное для погружений на дно. Роберт Дэвис – зять[563] и надежный друг Дефо – долгое время проработал корабельным мастером на верфях Чатема и Портсмута. Секретный агент предложил ему изобрести водолазное снаряжение, и Дэвис справился с этим вызовом[564]. Для отвода глаз путешественники были авантюристами, которые направлялись к Лизарду, чтобы попытать счастья в подъеме серебра.

Дефо и Дэвис проехали через Дорсет и Девон, миновали Крайстчерч и Уимборн и добрались по песчаной, дикой и бесплодной местности до Пула. В Уэймуте они двинулись вдоль берега, понаблюдав за ловом макрели в Бридпорте; ее было так много, что местные жители по дешевке скупали ее для удобрения полей. Наконец, они добрались до Лизарда. Дэвис погрузился под воду в бухте Полпеор – в том самом месте, где Дефо потерпел неудачу в 1692 году. Он доказал достоинства своего снаряжения, распевая гимн «Старый сотый»[565],[566]. Этими строками вполне можно проиллюстрировать отношения Даниеля Дефо и короля Вильгельма:

Вы, слуги верные Его,

воспойте Господу хвалу,

всей силой Господу служа,

упорно бодрствуя всю ночь.

Водолазное снаряжение работало. Затем друзья отправились к скале Бамбл-Рок. Дефо не повторил своей ошибки 1692 года. Холодная осенняя погода отпугнула здравомыслящих потенциальных охотников за сокровищами. У затонувшего корабля никого не было, и на этот раз друзья вытащили «несколько слитков или чушек серебра»[567]. Даниель Дефо вполне мог добавить в свое резюме слова «авантюрист, пошедший по стопам сэра Уильяма Фипса».

И все это время Дефо занимался планированием. Погружение под воду за сокровищами представляло собой лишь прикрытие. Зима 1700 года стала решающим периодом для укрепления монархической власти в только что собравшемся парламенте. Королевский кошелек открылся. Из него потекли деньги на взятки, клевретов и разведку.

Мистер Уайлест, Генри Эвери, король пиратов, коротал время в пивной «Пенни, скорей сюда», медленно потягивая эль и не привлекая к себе внимание. Его заслоняли поднимающиеся из трубки клубы дыма от виргинского табака и свежий экземпляр Post Boy. В то утро он заскочил на почту, забрал пачку писем и сунул их в кожаную сумку, намереваясь просмотреть вместе с Клодом Гийо.

Солнце уже село, и Эвери раздумывал, где бы поужинать. Далекие огни торговых судов, идущих в порт из Ост-Индии, вернули короля пиратов в прошлое, которое уже казалось ему другой эпохой, временем, давно похороненным, если и не мертвым. Генри Эвери – вопреки всем препятствиям, вопреки всему, что он мог себе представить, бороздя воды океана, – получил на блюдечке новую жизнь.

Дверь трактира со скрипом распахнулась: петли явно нуждались в смазке. Вошел утомленный поездкой Даниель Дефо.

«А, мистер Гийо, я ждал вас», – сказал мистер Уайлест, поднимаясь, чтобы крепко обнять старого друга и спасителя.

Для остальных Дефо и Эвери имели вид расслабляющихся странствующих торговцев. Никто не знал, как выглядит бывший пират, и на дверях трактира не висел плакат «Разыскивается». В то же время кредиторы Дефо никогда не отловили бы его настолько далеко от Лондона.

Тайным агентам было что обсудить. 19 декабря король распустил парламент и призвал сформировать 16 февраля новое правительство «в связи с некоторыми вопросами, имеющими огромное значение для нашего королевства»[568], как прочитали Дефо и Эвери в свежей корреспонденции. У шпионов оставалось не так много времени, чтобы помочь с формированием следующего кабинета. Королю Вильгельму хотелось знать, кому можно доверять, а кто хитрит. Требовалось надавить на врагов, расшатывающих трон, и убедить отступить, если они поймут, что это им выгодно.

Тем временем католики-якобиты продолжали строить планы по убийству короля. 3 декабря в Эксетере нашлись «изменнические бумаги» Хью Спика, адресованные некоему мистеру Маки. В них говорилось о каком-то возмутителе спокойствия по имени Максвелл, прибывшем из Франции через Фландрию «с дурными намерениями». Ожидалось, что король прикажет отправить эту находку «генеральному прокурору с целью судебного преследования»[569]. В Дублине, как прочитали Дефо и Эвери, за попытку покушения на короля арестовали семь «весьма достойных доверия лиц». Один из коллег-агентов, проникший в их кружок, получил из Лондона предупреждение: «Ради собственной жизни не посещайте их часто; и позвольте им рассеяться, чтобы никто из якобитов не нашел их»[570].

От взгляда проницательного капитана Эвери немногое ускользало, но ему пришлось проявлять особую осторожность до приведения к присяге нового парламента. Это были опасные времена. В воздухе витала смута, заговорщики планировали государственную измену. Именно поэтому король пиратов находился в Фалмуте: чтобы искоренять оппозицию Вильгельму, держать ухо востро и быть в курсе всех слухов о потенциальных убийцах, пересекающих Ла-Манш, или, что еще хуже, о французском вторжении.

Фалмут – единственное место в Британии, где можно выполнять его тайную миссию. Именно отсюда уходили и сюда прибывали почтовые отправления из Европы и со всего мира. Именно сюда пришло известие о нападении Эвери на корабль Gunsway с сокровищами падишаха Великих Моголов. Из этого же места расходились королевские указы, призывающие поймать Эвери.

В 1688 году английская почта открыла в Фалмуте службу прямого сообщения с Испанией[571]. По иронии судьбы суда ходили в Ла-Корунью – тот самый порт, где Генри Эвери похитил фрегат Charles II, переименовал его в Fancy и отправился на пиратский промысел. Фарватер, ведущий в Фалмут, был удобен для парусных судов – безопасный, широкий, глубокий и спокойный, а сам порт мог похвастаться гаванью, хорошо защищенной от штормов. Находясь на крайнем юго-западе Британии, Фалмут первым встречал корабли, возвращавшиеся домой.

Фалмутская почтовая служба – ничем не примечательное название, и сторонники короля Вильгельма хотели, чтобы вся страна так ее и воспринимала. Однако она играла ключевую роль в защите королевства, входя в секретную службу Главного почтового управления. От Генри Эвери требовалось наблюдать за морскими перевозками, прибывающими и убывающими людьми, собирать стратегическую информацию, перехватывать подозрительную почту для негласной проверки. Контрразведывательная деятельность Эвери защищала правительственные депеши от попадания в руки врага до и во время морских путешествий. Вильгельм требовал «отчеты обо всем, что происходит в этих краях»[572]. Эвери следил за каждым пассажиром и при необходимости отправлял на допрос.

Письма, подобные тому, которое Эвери только что написал в таверне «Пенни, скорей сюда», отправлялись на судах из Фалмута в Лондон и предназначались для глаз государственного секретаря Джеймса Вернона, а затем и самого короля. Недавно бывший пират передал донесение капитана Джона Крэнби с корабля HMS Poole, который узнал от рыбаков лодки близ Бреста, что семь французских военных кораблей отправились на соединение с испанскими силами, чтобы завоевывать богатства Вест-Индии; на борту одного из кораблей находился новый вице-король. Кроме того, к выходу из Бреста готовились еще семь больших кораблей. «Полагаю, что я мог бы получать более достоверную информацию о приготовлениях военно-морского флота Франции с меньшими подозрениями, чем любой корабль под королевским флагом», – писал Эвери своему начальству[573]. Другой источник сообщал, что какой-то французский военный 40-пушечный корабль без предупреждения атаковал почтовый пакетбот под английским флагом и преследовал его три четверти часа[574].

Клод Гийо, хотя и измотанный поездками, не считал нужным тратить время на сон. Вместе с мистером Уайлестом они не спали почти всю ночь, обсуждая государственные дела и обеспечивая безопасность короля. Дефо, разочарованный отсутствием явных сплетен о французском вторжении, что могло бы напугать врагов короля, решил усилить опасения, чтобы склонить Вестминстер[575] на сторону Вильгельма. А если Лондон получит сообщение, что французский флот планирует выйти в море и высадиться на этом самом берегу? Все, что для этого требуется, – слегка передернуть факты.

Пока лился эль, Дефо и Эвери напрягли свой ум и сочинили несколько нужных строк. «Нет сомнений, что этот [французский] флот некоторое время (а то и все лето) будет хозяином моря, – писали они, – потому что голландцы не отваживаются шевелиться, пока англичане не будут готовы, и им предстоят еще долгие дебаты, прежде чем они окажутся в состоянии действовать, если у них будет желание; и еще вопрос, будет ли оно у них вообще»[576]. В послании объяснялось, что если парламент не проголосует за увеличение численности войск Вильгельма, Францию не остановить. Это было хорошо, но недостаточно. Дефо, озорно ухмыльнувшись, немедленно обмакнул перо в чернила и начал новый документ «Явная опасность вторжения, кратко изложенная в письме государственному министру». Он едва ли мог поставить на таком документе свое имя, так что подписал его «Джентльмен из Кента».

Он бешено строчил, проговаривая срывающиеся с пера слова вслух, чтобы Эвери мог разделить с ним удовольствие:

Городская милиция, полагаю – это лучшее, что у нас есть; но какая дисциплина может быть у людей, которые берутся за оружие только раз в году, маршируют на площадку для артиллерийской стрельбы и с толком проводят там день за едой, питьем и курением, штурмуя десятки говяжьих филе и пирогов с олениной, демонстрируют своим начальникам залп или два, и, подобно многим мальчишкам-бездельникам, играющим в снежки, возвращаются домой, растратив немного пороха, такими же невежественными, как и уходили, и настолько же пригодны для сражения с французами в Блэкхите, как одна из наших маленьких яхт для стычки с Brittania[577],[578].

Это была бомба. Поразился даже Генри Эвери, видевший все своими глазами. В те дни на него производили впечатление возможности Дефо. Ведь Дефо, во хмелю пообещавший в 1696 году помочь старому другу во время их случайной встречи в таверне «Край света», сдержал слово. Эвери был потрясен, когда получил устное прощение от самого короля – в обмен на деньги и – что важнее – клятву служить Вильгельму до конца дней. Монарху требовался сильный человек, но никто не превосходил в силе короля пиратов, мастера стратегии, который умудрялся скрываться от закона более пяти лет, а ранее мог убеждать толпу неуправляемых головорезов, обращаясь в противном случае к пистолету и абордажной сабле. Теперь Даниель Дефо был не просто хорошим другом, он стал его куратором в шпионской сети. Генри Эвери восстал из мертвых. Король пиратов пришел с холода[579].

Обоим по-прежнему приходилось действовать крайне осторожно. Никому не положено знать об их работе на секретную службу Его Величества. Официально бывший пират оставался во всемирном розыске. Вряд ли прощение Эвери принесло бы королю Вильгельму какие-либо политические дивиденды – дома или за рубежом. Власти все еще неистово охотились по всем морям за королем пиратов. В тот самый день Вернон писал в Адмиралтейство: только что причалил пришедший с Ямайки корабль HMS Dolphin с неким Болтоном, подельником капитана Кидда, спрятавшим «много товаров Кидда на большую сумму»[580]. Находившийся ближе к месту преступления губернатор Ямайки сэр Уильям Бистон послал в погоню за пиратами судно Germoon[581]. Ордер на арест Эвери действовал. Генри Эвери, он же Бриджмен, по-прежнему не попадал под всеобщее помилование для пиратов, желающих стать честными людьми, и это продолжалось и в 1701 году, и далее[582].

Тем временем новоиспеченный агент занимался важной работой, которая не прекращалась вплоть до приведения парламента к присяге в феврале следующего года. Каждый день король пиратов – правда, никто этого не знал – отправлялся в контору почтмейстера Фалмута, чтобы получить от государственного секретаря Вернона информацию, почту и инструкции. Эта корреспонденция имела отметку специальной службы короля и доставлялась пакетботами – самыми быстрыми морскими судами[583].

На следующий день Генри Эвери отправил одно ценное письмо скоростным пакетботом, возвращающимся из Фалмута в Лондон. Только оно предназначалось не для глаз короля. Письмо, написанное шифром, адресовалось преподобному мистеру Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях. «Храни Боже», – прошептал Эвери, добавляя его к специальной почте Фалмута.

Глава 16

Фабрика шпионов

Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant (я люблю, ты любишь, он любит, мы любим, вы любите, они любят). Почтальон остановился, прислушиваясь к словам, доносящимся из окон школы, и тихонько постучал в парадную дверь. Для него они звучали тарабарщиной.

Преподобный Джеймс Ричардсон увлеченно преподавал классические языки очередной группе учеников. Сегодня зубрили латынь. Пока все шло хорошо. Ричардсон не любил, когда его прерывали, особенно в середине занятия. Однако человек в алом камзоле с синими отворотами и золотым поясом, носивший черную шляпу с золотой лентой, был королевским курьером, приносившим почту с пакетботов из Фалмута. Преподобного предупреждали о его появлении. Ричардсон почтительно кивнул, взял одно письмо, не сказав в ответ ни слова благодарности, и отправился наверх, в самый темный уголок библиотеки и школы архиепископа Тенисона в Лондоне.

Мистер Ричардсон пользовался авторитетом среди своих учеников. Однако они не знали, что их учитель был всего лишь пешкой, которой хорошо платили за поддержание работы лондонской школы и библиотеки; еще 20 фунтов в год он получал за чтение вечерних молитв в шесть часов в церкви Святого Мартина в полях[584], расположенной за углом от королевских конюшен. Там содержались королевские кони, а также королевские ястребы. Ричардсон прекрасно знал, кто является его господином и начальником.

На втором этаже библиотеки на Ориндж-стрит в приходе церкви Святого Мартина в полях архиепископ Томас Тенисон склонился над странным приспособлением. Вокруг лежали письма; от чаши с водой поднимался пар. Ричардсон знал, что лучше не задавать вопросов. Ему платили за то, что он был воплощением благоразумия. Архиепископ, погруженный в работу, не обратил внимания на вошедшего. Учитель резко кашлянул. Тенисон протянул руку, забрал новую почту и жестом предложил преподобному удалиться. Свободен. Пора возвращаться к латинским спряжениям. Никто ничего не передавал.

Человек, которого Джонатан Свифт – мастер слова, создавший «Путешествия Гулливера», – назвал «самым скучным никчемушником, которого я когда-либо знал»[585], явно замышлял что-то недоброе и совершенно не скучное. Тенисон поджал узкие губы, растянувшиеся над безвольным двойным подбородком, и пригладил волнистые седые волосы. «Какое зло сгущается над страной?» – думал он, прочитав письмо из фалмутской почты, подписанное «Уайлест 2» – то есть Генри Эвери, который доблестно защищал интересы короны.

У архиепископа имелись серьезные сомнения по поводу приглашения на работу короля пиратов. Пираты – это безумцы, способные на все. Однако Даниель Дефо поручился за этого человека и обещал присматривать за ним. Делу требовались все светлые умы. Даже какой-нибудь зловещий подручный, как ни печально, время от времени оказывался полезен. Что ж, если на то воля Божья, то так тому и быть.

В 1683 году Томас Тенисон – в то время викарий в церкви Святого Мартина в полях – предложил создать в приходе библиотеку. Она должна просвещать паству, служить общему благу и обеспечивать место для постоянно растущего собрания книг Тенисона. Его хороший друг, садовод и мемуарист Джон Ивлин, передает слова архиепископа:

Он сказал мне, что в его приходе в орденах было 30 или 40 молодых людей, наставников для юных джентльменов или духовников для дворян; как-то он упрекнул их за частое посещение таверн или кофеен, и они ответили ему, что учились бы и лучше проводили свое время, если бы у них были книги. Это навело благочестивого доктора на такую идею, которую я не мог не одобрить, и, действительно, большой позор, что в таком огромном городе, как Лондон, отсутствовала публичная библиотека[586].

Библиотека открылась в декабре 1684 года. Проект разработал еще один друг Тенисона – сэр Кристофер Рен, гениальный архитектор, который возродил Лондон после Великого пожара 1666 года, уничтожившего средневековый город. Рен спроектировал 51 новую церковь, в том числе свой шедевр – новый собор Святого Павла. Теперь он согласился поучаствовать в планах Тенисона. Когда в 1697 году работа была закончена, они, улыбаясь, обменялись рукопожатиями в новой школе и библиотеке[587]. Рен еще не знал, какое применение вскоре найдет эта тихая книжная обитель.

Школу архиепископа Тенисона посещали 40 мальчиков. Одни учились бесплатно за счет пожертвований, другие, кому не так повезло, платили 12 шиллингов 6 пенсов каждую четверть года. Библиотека представляла собой «благородное сооружение, идеально хорошо продуманное для размещения книг и светильников, где имелись лучшие современные книги по большинству специальностей: лучшая в своем роде в Англии»[588]. Длинное узкое окно во всю высоту помещения на втором этаже проливало на полки столь необходимый свет[589].

Первая публичная библиотека Лондона, имеющая 68 футов в длину и украшенная колоннадой, производила впечатление: она насчитывала 4000 тщательно подобранных книг. Правда, ее подборка изящных средневековых и более поздних рукописей и произведений Джеффри Чосера была слишком изысканной, чтобы привлечь публику[590]. Мало кто листал книги библиотеки. Находившееся рядом с работным домом здание выглядело изолированным от внешнего мира – как и хотел Тенисон. К счастью, общественность и даже заблудшие прихожане архиепископа не удосуживались воспользоваться ее услугами.

У священнослужителя на столь высоком посту хватало темных секретов, но свое неприятие католической церкви он не скрывал. Тенисон яростно критиковал бесчеловечность французов по отношению к протестантам. Диссентерам вроде Дефо он протягивал руку мира, признавая их право отправлять свои обряды. Он принес безопасность в мир писателя-агента – до тех пор, пока они будут объединенными усилиями бороться с папистской угрозой. Дефо и Тенисон мыслили одинаково.

Как и Дефо, Тенисону повсюду мерещились угрозы. «Сторонники римской церкви – могущественная сила, – считал он. – Во многих местах им благоволят элиты… У них есть нервы мирской власти, то есть банковские капиталы и большие доходы»[591]. Слежение за католиками и тем, что они затевают, – обязательное и притом благочестивое дело.

Тенисон поддерживал право диссентеров на их вероисповедание. Церковь Святого Мартина в полях стала местом, где собирались и метали громы и молнии протестантские сторонники национальной идеи и беспощадные враги католицизма. Дошло до того, что обнаружился один католический священник, который собирался «принять по отношению к нему [Тенисону] некоторые меры… если встретятся с ним ночью или смогут вызвать его под предлогом посещения какого-нибудь больного». Архиепископа было несложно напугать. Когда в августе 1697 года до него дошли слухи, что 50 человек собрались захватить Дуврский замок и на следующий день вывесить «флаг, который послужит знаком для высадки французов», он возглавил расследование предполагаемого вторжения, однако все оказалось выдумкой, сеющей панику[592].

Тенисон поддерживал принятый Палатой общин важный Акт о дальнейшем предотвращении роста папизма, объявлявший вне закона всех католических священников и предлагавший вознаграждение 100 фунтов стерлингов за информацию о нелегальном богослужении. Кроме того, католикам запретили покупать поместья, наследовать или владеть ими. Архиепископ призывал католиков переходить в англиканство[593]. Он составил форму для совершения перехода из римской церкви, которая использовалась до 1827 года[594]. Не довольствуясь пресечением богослужения на родине, Тенисон распространил свою «полицию мысли» за границу, когда в 1701 году стал основателем и первым президентом Общества распространения Евангелия, занимавшегося миссионерской работой. В целом архиепископ проповедовал:

Папство – это мать многочисленных порождений высшего Зла. Но я не намерен впадать в отчаяние при его проявлениях… Я был бы очень небрежным сторожем, если бы не предупредил вас об опасности и не предостерег вас не прислушиваться к указаниям слепых и лукавых советчиков, которые заведут вас в яму погибели. Возможно, вы скажете, что это было своевременным предостережением, когда у нас правили два короля-паписта, а теперь, когда у нас протестантский глава над протестантским телом, это может показаться ложной тревогой; но я придерживаюсь обратного[595].

Жесткость Тенисона в подавлении папизма поддерживала небольшая группа влиятельных лиц, объединившихся в стремлении сделать все возможное для защиты королевства. В то время как король Вильгельм отслеживал католическую угрозу, архиепископ принимал суровые собственные меры с целью нейтрализовать приверженцев римской церкви. Агенты Тенисона проникли в Главное почтовое управление, где тайно перехватывали письма католиков, отправленные адресатам внутри страны и за границей, чтобы архиепископ мог их прочитать. Томас Тенисон, подобно Даниелю Дефо и Генри Эвери, был готов пачкать руки ради блага страны[596].

Когда преподобный Джеймс Ричардсон потревожил свое начальство в библиотеке, архиепископ занимался чтением писем, которые Генри Эвери «одолжил» у почтовой службы в Фалмуте. В библиотеке Тенисон хранил приспособления, позволявшие вскрывать и запечатывать письма так, чтобы никто об этом не догадался, и писать поддельным почерком, скрывая истинного автора. Однажды граф Шрусбери, заглянув в библиотеку без предупреждения, застал архиепископа за работой над двумя перехваченными письмами, рядом находился «набор удобных инструментов для этого дела; но и у него, и у меня недостаточно ловкие пальцы, он обещал привлечь человека, за чью верность может ручаться и кто уже искусен, он будет помогать ему в его занятиях». Шрусбери добавил:

Архиепископ знает, как устроить механизм для имитации руки, но считает это столь опасным искусством, что, если только Его Величество не прикажет ему, я полагаю, что он желал бы никому его не открывать, чтобы оно умерло вместе с ним, поскольку он уверен, что является сейчас единственным живым человеком, в совершенстве владеющим этим секретом[597].

Дефо как раз и задумал создание тайной конторы, чтобы «эффективно наладить переписку со всеми частями Англии и всего мира, и при этом сами служащие не знали бы, что они делают». План должен был заложить «основу такой разведки, какой никогда не было в Англии»[598].

Свое письмо граф Шрусбери адресовал Уильяму Бентинку, графу Портленду – другу и стороннику архиепископа. Их многое объединяло. Когда в декабре 1694 года королева Мария II заболела оспой и умерла, Тенисон и лорд Портленд вместе выносили из комнаты потерявшего сознание короля Вильгельма. Сейчас граф Портленд находился в центре разведывательной сети. Его агенты собирали информацию для разведки короля в Париже, Берлине, Амстердаме, Вене и Мадриде[599]. Граф начал разворачивать разведывательную сеть для Вильгельма в 1687 году. Монарху из Оранского дома постоянно требовалась информация об угрозах в Англии и событиях за рубежом, и для писем частично использовались невидимые чернила и шифры[600]. Архиепископ Кентерберийский, Даниель Дефо и Генри Эвери образовали самую удивительную несвятую троицу. Когда в 1700 году Эвери и Дефо оказались в корнуолльской глубинке, оба они состояли на службе у графа Портленда.

Сплетничающие лондонцы разносили по салонам и кофейням слухи еще об одной причине тесной дружбы между королем, графом Портлендом и Дефо. Особенно близки были Вильгельм и Бентинк. Когда 8 марта 1702 года король находился на смертном одре, перед кончиной он позвал графа. Больной Вильгельм, у которого уже не хватало сил говорить, «схватил его руку и приложил ее к своему сердцу с изъявлением самой нежной привязанности». Также в тот день в помещении, где умирающий монарх получал духовные наставления, находился архиепископ Томас Тенисон[601].

Вызов графа Портленда неудивителен. Бентинк, голландский аристократ всего на год старше Вильгельма, поступил к нему на службу в шестнадцать лет и на протяжении трех десятилетий являлся ближайшим другом, советником и самым надежным политическим союзником принца Оранского. Было ли в этих отношениях что-то большее? Даже друг и защитник короля епископ Гилберт Бёрнет признавал, что «у него не было пороков, кроме одного, в котором он был очень осторожен и скрытен». Другой автор выразился менее тонко: «Если одного коварного голландского невежу за изнасилование девушки повесили в соответствии с законом, то чего же заслуживает тот, кто мужеложствует с графом»[602].

Будучи союзником этих людей, Даниель Дефо ничего не мог с этим поделать и, как обычно, бескомпромиссно защищал графа Портленда в памфлете «Чистокровный англичанин»:

Британии служил он десять лет

И заслужил монарха уважение,

Но в Англии не в моде награждение[603].

Не слишком ли яростно протестовал Дефо? Некоторые современники считали писателя-пропагандиста, имевшего тайный доступ к королю, бисексуалом[604]. Король Вильгельм III, граф Портленд и Даниель Дефо, безусловно, входили в необычайно тесную группу тайных агентов. Как показывает пример шпионской группы «Кембриджская пятерка», передававшей информацию Советскому Союзу во время Второй мировой войны и во время холодной войны, истории известны шпионы-гомосексуалы[605]. Возможно, правду мы уже никогда не узнаем.

Письмо Генри Эвери «преподобному мистеру Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон» удивляло не только фактом, что король пиратов жив и здоров спустя четыре года после исчезновения; оно раскрывало истинную природу этих сонных книжных полок. Расположение выбирали тщательно: Ориндж-стрит находилась на месте бывших конюшен герцога Монмута[606], который, как надеялись Дефо и его друзья, свергнет короля-католика Якова с престола Англии. Дефо даже отправился в изгнание после участия на стороне Монмута в обреченном на провал Седжмурском сражении в 1685 году. Именно Седжмур и повешение его старых школьных друзей и соратников убедили Дефо в том, что для успеха в борьбе с врагом необходима надежная разведка.

На Ориндж-стрит симпатизировали делу борьбы с папистами. История улицы привлекла агентов короля Вильгельма. Когда Тенисон, Портленд, Эвери или Дефо посещали библиотеку, из окон не подглядывали глаза недоброжелателей.

Ориндж-стрит являлась не просто «тайным местом», а настоящей фабрикой шпионов. Пока школьники внизу занимались латинскими глаголами, в тихой верхней комнате вскрывали перехваченные письма, оценивали сведения и писали сообщения поддельным почерком. Одним из таких агентов был новичок Генри Эвери – мускулы и мозги компании, хотя никто и не называл его так в лицо.

Глава 17

Уния

Преступник в модном камзоле, сощурив глаза, ждал неизбежного – если повезет, ему в лицо полетят гнилая репа и помидоры, если же толпа будет в плохом настроении – камни и мусор. Нападки на людей, приговоренных стоять у позорного столба, – традиционная излюбленная игра лондонской толпы, неотъемлемая часть публичного унижения. Насмешки, крики, оскорбления и физические воздействия – обычное дело. Даниель Дефо, человек с множеством лиц, вновь попал в беду.

Как раз в тот момент, когда королевский агент думал, что взобрался на вершину и достиг цели, его тщательно выстроенный дом рухнул. Неудивительно, что причиной этого хаоса оказался он сам. 1701 год стал катастрофой, а 1702-й и начало 1703-го выглядели еще хуже. Возможно, это уже конец.

Выборы в феврале 1701 года, на которые пытались повлиять Дефо и Эвери, находясь в декабре в корнуолльской глубинке, закончились неудачно – победой оппозиционеров-тори. Однако имелся и положительный момент: борьба короля Вильгельма за появление у Англии большой армии обрела неожиданного сторонника.

Король получил общественную поддержку, когда в мае этого года землевладельцы Кента направили в Палату общин петицию, в которой обещали предоставить Вильгельму войска, необходимые ему для борьбы с Францией и Испанией. Не успела петиция оказаться в правительстве, как Палата общин, где заправляли тори, посадила в тюрьму пятерых человек, ее представивших. Разгневанный Дефо в ответ на это написал памфлет «Мемориал Легиона», в котором напомнил парламенту об их поведении. «Англичане не должны быть рабами парламентов в большей степени, нежели рабами короля», – заявлял он. Создав эту чернильную бомбу, спрятанную «в руке, которая поддерживала неправое дело»[607], Дефо лично вручил памфлет спикеру Палаты общин Роберту Харли – как утверждают некоторые, переодевшись в женскую одежду. Харли получил библейское послание. Документ был назван по отрывку из Евангелия от Марка, где говорилось: «Легион имя мне, потому что нас много»[608]. Людей из Кента освободили. Акции Дефо шли вверх, но недолго.

21 февраля 1702 года мир Даниеля Дефо рухнул вместе с падением Вильгельма III около Хэмптон-Корта, когда его лошадь Соррел споткнулась о кротовину. Король сломал ключицу и умер от осложнений 9 марта. Даниель Дефо и Генри Эвери остались без защиты и прикрытия. Взошедшая на трон королева Анна поспешила выгнать вигов из Тайного совета. Теперь ключи от государства находились в руках врагов-тори. Могущественных союзников Дефо отстранили от власти; вместе с ними исчезла и финансовая безопасность.

Все опасения Дефо воплотились в жизнь в 1702 году. 4 мая Англия объявила войну Франции. В том же месяце к Дефо постучались кредиторы, пришедшие в себя после смерти его покровителя. На Даниеле все еще висело 5000 фунтов долга. Заявив о своей несостоятельности, он очутился во Флитской тюрьме – знакомом для себя месте[609]. Затем едкий полемист принял худшее решение в своей жизни. В начале правления королевы Анны началась борьба с «иными», в том числе с диссентерами, к которым принадлежала семья Дефо и которым благоволил король Вильгельм. Теперь же англиканская церковь пыталась покончить с религиозной терпимостью в стране и не допустить диссентеров к власти. По жестокой иронии судьбы Даниеля Дефо собирались низвести до уровня католиков-аутсайдеров.

В ответ писатель разразился анонимной мистификацией в напыщенном стиле Высокой церкви[610]. В декабре 1702 года вышел памфлет «Простейший способ разделаться с диссентерами», подражающий языку фанатичных церковников. «Но пробил час – пора распять разбойников [диссентеров]. Пусть на костях врагов воздвигнется ее [Церкви] строение! Заблудшие, что захотят вернуться в ее лоно, всегда найдут открытыми врата ее любви и милосердия, но твердолобых пусть сожмет железная рука!»[611] – насмехался Дефо[612].

Но никто не уловил сарказма. Общественность попалась на удочку, а правительство решило, что памфлет является пасквилем, подстрекающим к мятежу. Государственный секретарь Дэниэл Финч, граф Ноттингем, прозванный «Угрюмым», приказал найти и арестовать автора. Печатника Дефо арестовали, а экземпляры «Простейшего способа» приказали сжечь «обычному палачу». В объявлениях предлагалось вознаграждение 50 фунтов за информацию, способствующую аресту Дефо[613]. London Gazette так описывала преступника:

Это среднего роста худощавый мужчина около 40 лет, смуглое лицо и темно-каштановые волосы, носит парик. Нос крючком, острый подбородок, серые глаза и большая родинка около рта, родился в Лондоне, много лет был торговцем чулками во Фрименс-Ярде в Корнхилле, а ныне владелец фабрики по выпуску кирпича и черепицы вблизи форта Тилбери в Эссексе[614].

Дефо прибег к испытанному приему и скрылся – на этот раз севернее границы, в Шотландии, вне досягаемости английских законов, под одним из своих многочисленных псевдонимов. Он не мог смириться с мыслью, что снова окажется в тюрьме. Он предпочел бы умереть в бою или за благородное дело. «Милорд, тело, неспособное вынести тяготы тюрьмы, и ум, не терпящий заточения, – обратился Дефо к властям, – вот единственные причины моего бегства; и, милорд, крики многочисленной разоренной семьи, перспектива длительного изгнания из родной страны и надежды на милость Ее Величества побуждают меня броситься к ногам Ее Величества и умолять Вашу Светлость о заступничестве»[615]. Шпион, оставшийся без хозяина, был в отчаянии.

В конце концов в мае 1703 года какой-то осведомитель, жаждавший заполучить вознаграждение, выдал беглеца. Даниеля Дефо арестовали в доме французского ткача в лондонском районе Спиталфилдс[616]. Но даже на допросе Дефо продемонстрировал мужество и отказался выдать людей, которые помогли ему опубликовать и напечатать «Простейший способ». Дэниэл Угрюмый засунул его в зловонную дыру Ньюгейтской тюрьмы. Очередная низшая точка в жизни писателя.

Дефо выпустили под чрезвычайно высокий залог 1500 фунтов, а спустя месяц – 5 июня – он предстал перед судом в зале в Олд-Бейли, где семью годами ранее разбирали дело команды Генри Эвери. Его признали виновным в подстрекательстве к мятежу и приговорили к трехдневному стоянию у позорного столба – у здания биржи в Корнхилле, возле канала в Чипсайде и в Темпл-бар[617] на Флит-стрит, штрафу 135 фунтов стерлингов и тюремному заключению в Ньюгейте до тех пор, пока он не сможет «найти надежных поручителей своего добронравного поведения в течение семи лет, начиная с этого момента»[618]. Теперь Дефо не мог даже контролировать работу своей черепичной фабрики в Тилбери. Отказавшись предстать перед законом, Дефо стал преступником, а преступникам не разрешалось владеть собственностью. Фабрика и судьба писателя оказались в руинах. Недальновидные решения стоили агенту убытков на 3000 фунтов стерлингов в 1702 и 1703 годах.

Ньюгейтская тюрьма была настоящим кошмаром. В одной из книг он описывал это место так:

Кровь стынет в жилах при одном этом слове… И описать невозможно, как жутко мне стало, когда меня впервые ввели сюда, когда моему взору предстали все ужасы этой мрачной обители. Я чувствовала себя конченым человеком и уже ничего не ждала, кроме смерти, и какой позорной смерти! Шум, рев, вопли, проклятия, вонь и грязь – все мерзости, какие есть на земле, казалось, соединились тут, чтобы сделать тюрьму воплощением ада, как бы преддверием его[619],[620].

Несчастья копились, и Дефо пытался найти выход, взывая к милосердию каждого, кто мог спасти его от участи, которая – как он обреченно думал – была хуже смерти. Дефо пришлось оказать немало услуг, чтобы добраться до подножия трона. В итоге вмешался аристократ и политик Фрэнсис Годольфин, 2-й граф Годольфин, который отправил сообщение королеве Анне[621]. Двор знал о двойной жизни Дефо, о его уникальных способностях, а также о его преданности тому, кто платит достойные деньги и держит на расстоянии злобных кредиторов.

Разобраться в ситуации с Дефо королева поручила спикеру Палаты общин Роберту Харли – самому страшному человеку в нижней палате парламента. Когда Харли спросил преступника, чего тот хочет, Дефо ответил в типичной библейской манере: «Чтобы я мог прозреть»[622]. Помимо лести Дефо сыпал смелыми обещаниями. Он предлагал ни много ни мало «план конторы тайной разведки дома и за границей», чтобы быть «наиболее полезным для королевы»[623]. Харли, «главный творец этого чуда», выплатил штраф, наложенный на Дефо, и освободил его. Дефо поменял одного защитника монархии на другого. Так началась следующая глава необычного жизненного пути, которая вознесла Дефо к новым высотам в качестве королевского агента.

В Ньюгейтской тюрьме Дефо провел четыре месяца. Теперь он принадлежал королевскому двору. С конца 1703 года и до отстранения Харли от власти в 1714 году перепутья Дефо переплетались с дорогами этого хитрого политика. Харли и Дефо часто работали вместе. Они были практически ровесниками, оба происходили из пуританских семей, любили доброе вино, а коллекция книг и рукописей Харли включала и произведения Дефо. Оба получали удовольствие от тайн и загадок.

К освобождению из Ньюгейтской тюрьмы Дефо был совершенно сломлен: финансы безнадежно расстроены, бизнес по производству кирпича и черепицы развалился, долги росли. Воспользовавшись безвыходной ситуацией, корона вынудила его кормиться с ее руки. Как только дотлели угольки лета 1704 года, Роберт Харли привлек своего нового агента к работе, отправив Дефо собирать политическую информацию в Уэст-Кантри, регион на западе Англии: приближались очередные выборы.

Ближе к концу августа 1705 года Дефо с «одним другом и слугой друга, находясь в поездке по западным графствам Англии», передавал для своей шпионской сети «вещи, написанные темно и невразумительно»[624]. Они склоняли в нужную сторону влиятельных людей, убеждая, что в их интересах держать Дефо и Эвери в курсе местных событий, информировать о реакции населения на национальные новости и распространять шпионскую пропаганду. Эти люди должны были «гладить глупцов»[625]. Когда речь заходила о влиятельных людях, «для такого человека нет слишком большой цены», убеждал Дефо Харли[626].

Агентам приходилось проявлять осторожность, особенно когда они въехали в Барнстейбл в Девоне, где до местного судьи дошли слухи, что «здесь появилось несколько подстрекателей, распространяющих клевету и баламутящих народ, и он рекомендует судьям задержать их»[627].

Дефо продвигался все дальше по Уэст-Кантри – земле, где родился Генри Эвери и начинали свой путь многие моряки Золотого века пиратства. Маршрут заканчивался в Лизарде, где Эвери руководил береговой разведкой – внутренней и заграничной. Возможно, король пиратов затаился в Байдефорде в Девоне, откуда происходила его семья. Когда Дефо посетил этот город, он был вынужден предъявить секретный пропуск Харли, чтобы избежать ареста[628]. Мало того что существовал ордер на его арест за крамолу, так еще и кредиторы после недавнего банкротства в Лондоне подали против него новые иски. Дефо редко удавалось провести спокойно хотя бы неделю. Стены снова зашатались.

И все же шпион хвастался Харли, что все находится под контролем, поскольку он путешествует в полной тайне, как герой одного из его романов. «Я безопасно посетил все города, поселившись среди друзей, и теперь нахожусь под носом у судей, занимающихся ордером на арест, но все же вне опасности», – ликовал он[629]. Дефо замышлял недоброе ради блага королевы и страны.

Сбор разведданных – мелочь по сравнению со следующим заданием, которое стало самым важным в карьере Даниеля Дефо и Генри Эвери на секретной службе Ее Величества. В сентябре 1706 года шпионы оказались на севере Британских островов – в Шотландии. Дефо обладал идеальным прикрытием: бегство от политических бандитов и кредиторов, которые, как знали все, стремились заполучить его голову. Эвери выступал в роли его торгового партнера. Все начиналось с чистого листа.

Эта смелая и опасная миссия имела огромное значение для будущего Англии. Пусть Англия и Шотландия и делили единый остров Великобритания, но у яростно жаждавших независимости шотландцев имелась собственная конституция, законы и национальная церковь. Тайным агентам поставили задачу содействовать укреплению союза между обеими странами и препятствовать отделению враждебной Шотландии от Англии и ее превращению в очаг поддержки французов и якобитов.

Харли приказывал им действовать в условиях постоянной секретности. «Вы должны проявлять крайнюю осторожность, чтобы никто не заподозрил, что вы наняты кем-то в Англии, – объяснял он, – пусть думают, что вы прибыли туда по собственному делу и из любви к этой стране»[630]. Дефо и Эвери быстро осели в знакомом им Эдинбурге. Агенты выступали в тех ролях, которые требовались в каждый конкретный момент. Они для всех сделались всем[631]. Дефо писал Харли в ноябре 1706 года:

Я достаточно счастливо совершил свой первый и главный шаг, в том смысле, что меня совершенно не подозревают в переписке с кем-либо в Англии. Я, надеюсь, с равной осмотрительностью общаюсь с пресвитерианином, епископальным диссентером, папистом и неприсягателем[632]. Я льщу себе, что у вас не будет жалоб на мое поведение. У меня есть верные эмиссары в каждой компании. И я разговариваю с каждым по-особому. Для купцов я собираюсь заняться здесь торговлей, кораблестроительством и так далее. Для юристов я хочу приобрести дом и землю, чтобы перевезти мою семью и жить там (бог знает, откуда возьмутся деньги на это). Сегодня я вступаю в партнерство с каким-нибудь членом парламента на стекольной фабрике, завтра с другим – на солеварне. Для бунтарей Глазго я буду торговцем рыбой, для людей в Абердине – торговцем шерстью, а для людей Перта и запада – производителем полотна, и все же в конце всех рассуждений главное – это союз, и я стараюсь для каждого, чтобы получить какую-то пользу[633].

Подобное прикрытие не являлось чистой липой. Вечно выискивая возможность заработать, Дефо пользовался случаем, чтобы поторговать вином и поговорить о проектах, связанных со льном, латунью, солью и шерстью. Дефо и Эвери продали лошадей гарнизону Эдинбургского замка и графу Хиндфорду, командующему войсками королевы в Шотландии[634].

Хотя Дефо никогда не отказывался от небольшого гешефта, главная задача его пятнадцатимесячной поездки состояла в том, чтобы с помощью пропаганды убеждать общественность, парламент и шотландскую церковь, что союз между двумя королевствами выгоден, и «немного приоткрывать глаза народа»[635]. Дефо и Эвери действовали, словно сила стихии. Они быстро втерлись в доверие влиятельной шотландской церкви, участвуя в ее дискуссиях и посещая ее обеды в Эдинбурге. Вращаясь в торговых кругах, они заводили дружбу с купцами, владельцами фабрик и юристами Общества реформации нравов. Притворившись, что пишет историю Шотландии, Дефо получил доступ к шотландским архивным документам и парламентским протоколам. Теперь он мог раскрывать Лондону сложные семейные и финансовые союзы шотландцев, добавляя свои собственные идеи по поводу того, как их контролировать. Для взяток новым партнерам через границу перекачивались деньги. Сообщения Дефо шли Харли, затем придворному Фрэнсису Годольфину и, наконец, самой королеве Анне[636].

Разговоры, встречи и знакомства составляли лишь половину стратегии Дефо и Эвери. Шла смена эпох: раньше энергия направлялась на обхаживание небольшой прослойки населения, принимающей решения, сейчас же требовалось управлять поддержкой общественности. Распространение кофеен и газет привело к «появлению политики среди простого народа». Мужчины из низших слоев общества и служанки делились сплетнями и обсуждали злободневные вопросы на улицах. Никто в Британии не умел манипулировать общественным мнением лучше Даниеля Дефо. «Говоря в целом, простой народ всегда был прав», – осознал он раньше многих[637].

Чтобы контролировать и направлять общественное мнение Шотландии, этой «бурлящей и неукротимой страны»[638], Дефо и Эвери использовали весь арсенал своего обаяния, подкрепляя его туго набитым кошельком. Дефо показал себя ценителем культуры к северу от границы и одновременно ослабил противодействие союзу, опубликовав «Эссе об устранении национальных предрассудков против унии с Шотландией» и «Поэму в честь Шотландии и шотландской нации». Агенты завязали дружеские отношения с предпринимательницей Агнес Кэмпбелл Андерсон, которая почти монопольно печатала газеты в Эдинбурге[639]. Дефо и Эвери читали только что поступившие рукописи, частично копировали и отправляли на юг для Харли.

В некоторых случаях Дефо задерживал или изменял вредные публикации. Затем шпионы начали вытеснять оппозицию из шотландской прессы, купив Scots Postman и получив контроль над Edinburgh Courant[640]. Чтобы лучше управлять шотландскими умами, Даниель запустил собственное издание Review, которое продвигало интересующую его повестку. Спустя несколько месяцев после появления в Эдинбурге Дефо и Эвери контролировали большую часть прессы.

Стратегия Дефо – манипуляция новостями и подавление сопротивления – походила на работу современного политтехнолога, и она сработала на ура. Агент ликующе писал Харли:

В своей деятельности здесь я идеальный эмиссар. Я играю роль кардинала Ришелье из прошлого. У меня везде есть шпионы и платные осведомители, и, признаюсь, нанять здесь людей, чтобы они предавали своих друзей, – простейшее дело. У меня есть шпионы в комиссии, в парламенте и в собрании, и под предлогом сочинения истории они мне рассказывают все. Я ежедневно общаюсь с министрами[641].

В кои-то веки Дефо не преувеличивал и не драматизировал, когда описывал опасности своей работы. 24 октября 1706 года он порадовался, что рядом есть мускулы короля пиратов, когда «обнаружил, что весь город в самом ужасном волнении, а на главной улице полно отребья»[642]. В другой раз, находясь у себя дома, Дефо

услышал сильный шум и, выглянув, увидел, что по центральной улице идет ужасная толпа с барабаном впереди, с возгласами, руганью и выкриками, что вся Шотландия будет вместе, нет союзу, нет союзу, английские собаки и тому подобное… Эта толпа набросилась на какого-то джентльмена, который проявил достаточно мало благоразумия и сказал что-то рассердившее их прямо под моим окном[643].

Несколько раз Дефо чудом ускользал от эдинбургской толпы. Когда агитаторы обнаружили в городе английского подпевалу, они устроили слежку, чтобы выяснить, где он остановился, и разбили не те окна в покоях, где он жил. Ему удалось спастись лишь «благодаря осмотрительности его друзей, краткости пребывания и Божьему провидению»[644]. Эвери был силовой поддержкой и дополнительными глазами Дефо, позволяя ему не озираться в поисках опасности, а сосредоточиться на делах королевы.

Как раз в тот момент, когда Лондон обрел уверенность, что Дефо и Эвери смогут склонить Шотландию к союзу, их прекрасную работу едва не сорвала попытка католиков-якобитов установить контроль над Эдинбургом. В конце 1706 года город наводнили люди с «тайными замыслами», и Дефо с ужасом наблюдал:

В эти несколько недель в город съехалось необычное скопление чужеземцев и хайлендеров[645]. На переправах в Лейте и Куинсферри замечено необычное количество вооруженных людей и лошадей, а также обнаружено несколько писем, разосланных частным образом. Это крайне беспокоит честных людей, и я должен признать, что не лишен справедливых опасений[646].

Но было уже слишком поздно. Дефо и Эвери выдержали этот натиск. Мастера-манипуляторы пожинали плоды. 1 мая 1707 года вступил в силу Акт об унии. Шотландия и Англия объединялись «в одно королевство под названием Великобритания». Даниель Дефо и Генри Эвери, действуя тайно, преуспели в своей работе. Англия могла спать спокойнее, не оглядываясь на северную границу и не думая о том, что шотландские паписты помогают Франции вторгнуться и посадить на трон короля-католика.

Стоя у позорного столба, Даниель Дефо сморщился в ожидании яиц, гнилых фруктов и овощей, которые вот-вот полетят ему в лицо. Традиция требовала публичного унижения:

Стоит там над глазеющей толпою

Преступник с наклоненной головою,

Увертываясь; густо, словно град,

Сырые яйца с репою летят.

Тебе какой-нибудь бросок случайный

Щеку желтком измажет чрезвычайно[647],[648].

В четверг 29 июля 1703 года Дефо вывели из Ньюгейтской тюрьмы и заковали в колодки в Корнхилле, рядом с Фрименс-Ярдом, где он когда-то держал чулочную фабрику. Полный позор[649]. Литератор опустился на самое дно. Казалось, что будущее уничтожено. Шпион былого и грядущего[650] вряд ли подозревал, что успех не за горами и что он еще долгие годы будет получать от Секретной службы 300–400 фунтов[651]. Пришло время встретить наказание в лицо в буквальном смысле.

Первый снаряд попал в цель. Но он принес запах не гнили, а удивительной свежести. Даниель рискнул бросить взгляд на толпу. Безумные грубияны рассеялись. Их сменили мужчины и женщины, бросавшие цветы своему герою. А затем над улицами зазвучали строки сатиры, написанной им в отчаянии в Ньюгейте, – «Гимн позорному столбу»:

А ты украл у них идею

(Как Англии достойный сын):

Изобретать всегда сложнее.

Доказывать привычней им.

На этом принципе ты создан,

Пугающий британцев монстр[652],[653].

У Дефо по-прежнему оставались друзья и в высоких, и в низких кругах. Припугнутые враги с горечью жаловались, «что грязь сама защищает его от нечистот»[654].

Этими «цветочниками» руководил один из самых выдающихся головорезов мира – восставший из мертвых, по-прежнему верный король пиратов со шпагой в руке и двумя пистолетами за поясом.

Глава 18

Дымовые завесы

Смеющаяся публика уже давно разошлась по домам, скрывшись в вечернем лондонском тумане, когда из Королевского театра на Друри-лейн один за другим вышли трое мужчин и остановились поболтать на нижних ступенях перед входом. Какой-нибудь любопытствующий наблюдатель мог счесть эту встречу случайной. Так уж совпало, что Томас Тенисон, Даниель Дефо и обветренный человек с круглым лицом и орлиным взором – Генри Эвери – в один и тот же день, 7 ноября 1712 года, отправились в театр, чтобы посмотреть комедию Чарльза Джонсона «Удачливый пират». Аншлага не было, но тем не менее пьеса была хороша. Такая же веселая, как и все, что ставили в Королевском театре после открытия в 1663 году.

Во времена королевы Анны, а затем короля Георга I пираты были в моде. Некоторые критики возмущались, что Джонсон «зашел слишком далеко», превратив врагов рода человеческого в романтических героев[655]. Неважно. Публика жадно упивалась их приключениями. Никому не было дела до того, где правда, а где вымысел. Пока идут деньги, все хорошо. Бесшабашное веселье.

Троица негромко обсуждала актеров и сюжет. Герой пьесы – объявленный вне закона пират Арвирагус – живет в тропическом раю, став королем Сент-Лоренса (или Лауренсии) на острове Мадагаскар. Он захватывает в плен индийскую принцессу Зайду, внучку падишаха Великих Моголов – «ярчайшую драгоценность Востока», – на которую положил глаз во время атаки на Gunsway. Лондонское общество прекрасно понимало, что Арвирагус – это Генри Эвери, король пиратов.

В изображении драматурга Эвери выглядит как «достойный ум». Судьба научила бывшего пирата «использовать всесилье милосердно; здесь нет рабов, что в варварском триумфе сопровождают шаг победоносца… И если зеркало на свете есть, достойное вместить глаза людей, то это Лауренсия»[656]. Однако жизнь на этом райском острове далеко не безоблачна: помощник Арвирагуса де Сейл задумал отнять у короля власть и его жену Зайду[657]. Жадность и порочность, извечные враги настоящего Генри Эвери, поднимают свои уродливые головы.

День за днем Эвери мечтает о возвращении на родину, которая «земного шара держит равновесье»[658]. И вот Арвирагус, «утомившись править… решил уйти от власти королевской и умереть обычным человеком, каким родился – мощные желанья влекут меня в Британию обратно, чтоб сладкий воздух родины вкусить». Изгой хотел бы купить прощение, «чтоб это золото (владыка мира) загладило былые преступленья, и я от наказанья откупился». Но этого так и не происходит, потому что «моей вины трепещущее чувство не позволяет к трону приближаться»[659],[660]. Король пиратов, у которого есть все и ничего, вынужден доживать свои дни в созданном им загнивающем раю.

Томас Тенисон, Даниель Дефо и Генри Эвери были уверены, что, несмотря на комизм пьесы, не только Лондон, но и весь мир действительно поверил в то, что король пиратов и его команда отправились на таинственный африканский остров, где целыми днями бьют барабаны. Люди не подозревали, что Генри Эвери жив, ходит по улицам Лондона и молча раскланивался тем вечером в Королевском театре. Не знали, что эта хитроумная троица стояла за «Удачливым пиратом» и создавала одну дымовую завесу за другой, чтобы скрыть Эвери от потенциальных ищеек и убийц, вдохновленных щедрой наградой за его голову. И эта пьеса – лишь одно из множества сочинений о жизни Эвери.

Приключения Генри Эвери, короля пиратов

1694: «Стихи, сочиненные капитаном Генри Эвери, недавно вышедшим в море в поисках фортуны» (Лондон).

1696: «Вознагражденное злодейство, или Последнее прощание пиратов с миром: Те, кто из экипажа Эвери был предан смерти на Причале казней в среду 25 ноября 1696 года. С их добровольным признанием в самых ужасных преступлениях» (Лондон: Чарльз Барнет).

1708: «Некоторые воспоминания о знаменитом пирате капитане Эвери (Мемуары для любознательных)».

1709: Адриан ван Брук. «Жизнь и приключения капитана Джона Эвери, знаменитого английского пирата (поднявшегося от юнги до короля), который владеет сейчас Мадагаскаром» (Лондон).

1712: Чарльз Джонсон. «Удачливый пират» (Королевский театр на Друри-лейн).

1719: Джон Эвери. «Король пиратов: Сообщение о знаменитых предприятиях капитана Эвери, якобы короля Мадагаскара» (Лондон).

1720: Даниель Дефо. «Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона» (Лондон).

1724: Капитан Чарльз Джонсон. «Всеобщая история пиратства» (Лондон: Томас Уорнер).

Даже поздно вечером в Ковент-Гардене было полно остряков, пьяниц и осведомителей. Тенисон вежливо предложил Дефо и Эвери выпить по чашечке горячего шоколада. Хорошая идея, но библиотека архиепископа, расположенная всего в нескольких минутах ходьбы, показалась чересчур скучным и пыльным местом, чтобы завершить такой яркий вечер. Агенты направились в район Сент-Джеймс к югу от Друри-лейн. Люди, желавшие уединиться, могли воспользоваться одной из пяти сотен кофеен, усеивавших Лондон. Но для столика в Ковент-Гардене – улье политиков и газетчиков – конспираторы были слишком известны.

Опасность представляли заведения вроде кофейни Баттона, открытой в том же 1712 году и популярной у знаменитостей литературного Лондона. Вход украшала мраморная голова льва с открытой пастью, острыми зубами и усами. Она служила почтовым ящиком: люди, мечтавшие о славе и богатстве, клали в пасть письма, лимерики и рассказы. Материалы добирались до владельца заведения, драматурга Джозефа Аддисона, и лучшие работы публиковались в газете Guardian, которая, так уж получилось, редактировалась прямо в кофейне[661].

Тенисону, Дефо и Эвери требовался рассадник порока, больше похожий на таверны, где любил веселиться и буянить экипаж Fancy. Король пиратов предложил проспиртованные стены кондитерской «Уайтс» – храма Венеры, где разговор велся на языке денег и никого не интересовало ваше имя и профессия. Выпив здесь шоколада, грабители отправлялись по Пикадилли в Бэгшот в поисках жертв. Здесь спускали в игре целые поместья и делали ставки на то, сколько осталось жить клиентам, – мрачное развлечение, которое позже превратилось в лондонскую индустрию страхования жизни[662]. Никто и бровью не повел, когда трое мужчин в плащах уселись в самом темном углу кофейни и один из них заказал порцию рома, чтобы добавить в шоколад – средство для поднятия настроения, к которому он пристрастился на Карибах.

Тенисон и Дефо уже два года занимались организацией прикрытия для короля пиратов. Эвери начал морочить голову властям, расставляя повсюду ловушки. Он заплатил нескольким членам команды «Причуды», чтобы те выдавали себя за Длинного Бена (так экипаж называл своего капитана), и намеренно путал следы. Кроме случая с Джоном Данном, арестованным в Рочестере с 500 фунтами в карманах, сообщения об Эвери поступали из Честера, Дублина, Эксетера и Плимута. Другие пойманные члены экипажа были уверены, что он направился в объятия своей жены, которая изготавливала парики на Рэтклифф-хайвей и теперь живет в Лондоне. Согласно еще одной версии, он подложил свинью квартирмейстеру Fancy, сбежав с его женой.

Честно говоря, не существовало даже единого мнения о том, как выглядел Генри Эвери. Кто он – очень высокий мужчина со свежим цветом лица, в возрасте около сорока пяти лет с телом «заурядных пропорций»?[663] Или разбойник, которого описывали как толстяка с «веселым лицом»?[664] Если никто понятия не имел, как выглядит король пиратов, как можно надеяться поймать его?

После того как Эвери примкнул к Дефо и Тенисону, они начали творчески работать с общественностью. Романтическая легенда, что король пиратов скрылся на отдаленном острове, распространилась в 1708 году – еще до первой постановки «Удачливого пирата»[665]. Книга «Некоторые воспоминания о знаменитом пирате капитане Эвери», вышедшая анонимно, утверждала, что он решил отправиться в безопасное место, чтобы наслаждаться добычей – 100 000 фунтов серебром. Эвери полагал, что с таким богатством ему всегда придется опасаться, что кто-нибудь поступит, как Брут, и ударит ему в спину в любой части света.

В прославившейся книге «Некоторые воспоминания о знаменитом пирате капитане Эвери» говорится, что он отправился в бухту на востоке Мадагаскара, защищающую от самых сильных штормов. Там добычу «Причуды» поделили «в соответствии с законом пиратов», которые «соблюдают самые суровые законы справедливости»[666]. Для Эвери Мадагаскар представлял идеальное убежище: превосходная природная гавань, цивилизованные жители, а близлежащие острова богаты древесиной, рыбой, быками, овцами, буйволами, дикой птицей, оленями, пряностями, плодами. Важнее всего, что этот огромный остров – в два с половиной раза больше Великобритании – находился вдали от злопамятной Европы. Капитан создал здесь колонию, свободную от всех проблем, которые могло обрушить на его голову мироздание.

Король пиратов и его команда построили форт, пушки которого охраняли колонию. Джентльмены удачи приняли новые законы и обычаи, а Эвери избрали главой нового государства, «обладающим такой же властью, как герцоги Венеции и дожи Генуи». Для гармонии завезли женщин. У команды Fancy было все, чего им хотелось. Со временем в колонию вливались все новые пираты из разных стран. Заходившим судам продавали напитки, провизию и снаряжение по сумасшедшим ценам, что делало Эвери еще более «чудовищно богатым за счет риска для других». Автор мемуаров о короле пиратов слышал, что Эвери предлагал огромные суммы денег в обмен на помилование (хотя и не прощение), но безуспешно. Так он и провел все свои дни в «маленьком королевстве, которое солнце золотит своими вечными лучами и где вода идеально хороша»[667].

Так же, как никакой Чарльз Джонсон не сочинял «Удачливого пирата» в Лондоне, выдумкой являлся и Адриан ван Брук, автор книги «Жизнь и приключения капитана Джона Эвери», опубликованной в столице в 1709 году. Ван Брук утверждал, что его 64-страничный труд, продававшийся за шесть пенсов, основан на реальном дневнике, который он вел, попав в плен к Эвери. Однако в письменных источниках не содержится ни одного упоминания о моряке с таким именем, побывавшим на палубе Fancy. Тенисон и Дефо принадлежали к горстке посвященных, знавших правду.

Какой бы изощренный ум ни стоял за «Жизнью и приключениями капитана Джона Эвери», он беззастенчиво позаимствовал информацию из «Некоторых воспоминаний о знаменитом пирате капитане Эвери», вышедших годом ранее. Как и в предыдущих сочинениях, король пиратов осел на Мадагаскаре, выразив почтение местному правителю. После чего эти двое, принадлежавшие к совершенно разным слоям общества, заключили «вечный союз… и принялись развлекаться необычайным образом»[668]. Форт Эвери был вооружен 48 пушками, захваченными на одном из кораблей Ост-Индской компании. Так появилась «Пиратская республика», а у Эвери родился сын от внучки правителя Великих Моголов. Жизнь на острове выявила истинный характер короля пиратов, «добрый гений» которого «превосходил его зло»[669].

Мадагаскар Генри Эвери превосходил все описанное ранее. «Построены города, созданы гарнизоны, возведены укрепления и выкопаны траншеи, что сделало его владения неприступными и недоступными с моря и суши», – уверял ван Брук[670]. Колонию защищает форт с сотней пушек, пятнадцатитысячная армия и свыше 40 военных кораблей, на которых имеется от 36 до 70 орудий. Вокруг города вырыт сухой ров глубиной 6–7 футов. Богатство Эвери еще больше выросло после того, как он забрал у Ост-Индской компании порт острова Сент-Мари у восточного побережья Мадагаскара «с посудой, драгоценностями и другими дорогими товарами стоимостью до двух миллионов»[671]. На острове была самая лучшая, самая чистая вода в мире, фрукты, ореховое масло, мед, белый перец и сахарный тростник. Наряду с отличным табаком местные жители любили жевать коноплю, которая «заставляет их засыпать, а потом делает необычайно бодрыми, но тех, кто к ней не привык, она сводит с ума на три или четыре дня»[672].

Шли годы, Эвери все чаще вспоминал о родине, и в конце концов он написал губернатору форта Сент-Джордж в Индии, предложив сделку:

Каким бы ни было мое поведение по отношению к другим народам, вы всегда можете быть уверены в моем особом почтении к собственной стране. Для моей души нет ничего тяжелее, нежели понимание, что я дал ранее повод подданным Ее Величества жаловаться на меня, но поскольку в моей власти возместить ущерб, я готов сделать это впоследствии так, как представится удобным, при условии, что мне позволят в безопасности вернуться домой в свою страну… По всей вероятности, военные потребности могут сделать предложение нескольких миллионов не совсем неприемлемым[673].

Эвери добавил, что ему не нравятся «несправедливые вещи», и загадочно поделился «побуждением послужить своей стране»[674]. По какой-то причине ответа на письмо не было, и он остался на Мадагаскаре[675]. Владелец паба Нед Уорд, автор «Лондонского шпиона»[676], напишет о Генри Эвери в другом месте:

Вы верите, что трон доверен мне,

Хоть пленник я в неведомой стране.

Средь пышности и блеска бытия

Я раб, хотя на вид владыка я.

Лишен друзей и родины сурово,

Пожизненно я к острову прикован.

Без угрызений совести как жить?

Лишь власть веселье может подарить[677],[678].

Мистифицирование мира по поводу местонахождения Генри Эвери – масштабный заговор с целью заставить всех строить догадки. В 1719 году были напечатаны два письма с улицы Патерностер-роу, расположенной рядом с собором Святого Павла в Лондоне, – от имени Эвери, якобы расстроенного «прежними нелепыми и экстравагантными сообщениями»[679]. На самом деле их написал Даниель Дефо[680]. В книге «Король пиратов: Сообщение о знаменитых предприятиях капитана Эвери, якобы короля Мадагаскара» Эвери решил исправить ту «скандальную и несправедливую манеру, в которой другие уже писали обо мне»[681]. Здесь пираты снова использовали Мадагаскар в качестве базы для набегов, и в течение восьми месяцев

Мы построили небольшой город и укрепили его по указаниям одного из наших канониров, который был очень хорошим инженером, хитроумным и правильным способом, разместив мощный двойной палисад вокруг наших сооружений, очень большой ров без нашего палисада, и третий палисад за этим рвом, как контрэскарп или прикрытие; кроме того, мы устроили большую батарею рядом с морем, выставив линию из 24 пушек, и таким образом сочли, что в состоянии защитить себя от любой силы, которая могла напасть на нас в этой части мира[682].

Имея богатство, которое некуда было тратить, Эвери в конце концов решил вернуться домой. В Новой Англии он превратил деньги в золото, купил груз мелассы[683] и прикинулся хозяином кеча. Король пиратов сел на корабль, принадлежащий купцу из лондонского района Хакни. Перемигнувшись между собой и одобрительно кивнув, настоящие авторы сочинения назвали владельца корабля мистером Джонсоном.

В «Короле пиратов» неприкаянный Генри Эвери вернулся на Мадагаскар через три года – не в последнюю очередь для того, чтобы забрать остатки добычи. Идея возвращения в Англию не привлекла ни короля пиратов, ни его команду, потому что Эвери «сделался слишком известным, чтобы и дальше думать об Англии, отказался от всех видов на этот путь и начал искать новые приключения». Пираты были готовы к новым злодеяниям. Сам Эвери «ненавидел сидеть на месте и хоронить себя заживо, как я это называл, среди дикарей и варваров»[684].

Захват корабля падишаха Аурангзеба, перевозившего его внучку со всей свитой, драгоценностями и богатствами, в «Короле пиратов» перенесен из Индии на Суматру (Индонезия). Команда пьянствовала в течение двух недель, но после шести или семи смертей разбойники отправились обратно на Мадагаскар. Когда похмелье прошло, на трезвую голову Эвери снова почувствовал тягу к родине, к Англии. Моряки считали, что вследствие Войны королевы Анны 1702–1713 годов Британия отчаянно нуждается в деньгах, а у короля пиратов их хватало. Его люди «не пожалели бы отдать правительству пять или шесть миллионов дукатов, чтобы получить разрешение вернуться с миром в Англию и спокойно жить дальше»[685].

Эвери решил ускользнуть от своих компаньонов, имевших облик «исчадий ада и бродяг», купить европейские товары, облачиться в жилет и длинный плащ и с одним другом, выдавая себя за армянских купцов, отправиться на верблюде через Багдад и Персию к Каспийскому морю, через Алеппо в Сирии в Константинополь, столицу Османской империи, и, наконец, в христианский мир. Конечной точкой маршрута являлся Марсель, «откуда я намерен отправиться жить в какой-нибудь город в глубине страны, где люди, вероятно, не имеют понятия о море и поэтому не станут проявлять любопытство». Письма Эвери заканчивались тем, что он странствовал по окраинам Средиземноморья[686].

Скандал, который разразился бы, если бы истинная судьба Генри Эвери когда-нибудь стала известна, – пират пришел с холода, чтобы служить секретным агентом королей и королев, – заставлял Томаса Тенисона и Даниеля Дефо почти пятнадцать лет поддерживать эту дымовую завесу. Для Тенисона это было крайне серьезное дело, Дефо же одновременно и развлекался. Вышедшая в 1724 году «Всеобщая история пиратства» навсегда увековечила морских разбойников. Этот всемирный бестселлер прославил величайших капитанов – Эдварда Тича (он же Черная Борода), Эдварда Инглэнда, Чарльза Вейна, Джона Рэкхема (он же Калико Джек), Бартоломью Робертса, Джорджа Лаутера и Эдварда Неда Лоу, а также женщин-пираток Мэри Рид и Энн Бонни.

История жизни Генри Эвери удостоилась чести открывать эту книгу. Впрочем, в ней жизнь народного героя, вокруг которого «поднято было много шума» и который «возвел себя в королевское достоинство и стал основателем новой монархии», складывается не так блестяще. Истина, утверждал автор, заключалась в том, что «в то самое время, когда говорили, что он домогается королевской короны, он просил милостыню, а когда распускали слухи, что он владеет огромным богатством на Мадагаскаре, он умирал с голоду в Англии»[687].

Так что эта версия, также призванная одурачить публику, гласила: тоска по родине в конце концов стала слишком сильной. Генри Эвери отправился в Англию с бриллиантами, скрытыми от своей команды. Восемнадцать членов экипажа Fancy добились королевского помилования, но Эвери залег на дно. Действуя под псевдонимом Бриджмен, король пиратов договорился с бристольскими купцами о продаже им бриллиантов и золота, но «они быстро заткнули ему рот, пригрозив разоблачением. Воистину купцы сии были такими же пиратами на суше, каким он сам был на море!» Легенда о короле пиратов заканчивалась тем, что Генри Эвери был вынужден просить милостыню. Его жизнь завершилась там же, где и началась, – дома в Байдефорде (Девон), где он заболел и умер, а «денег, что при нем оказались, не хватило даже на гроб»[688]. Капитан Генри Эвери был ликвидирован – раз и навсегда.

Дефо и Тенисон допивали шоколад в кондитерской «Уайтс» в полной уверенности, что ни одна ищейка, стремящаяся найти короля пиратов, не обнаружит реальной зацепки среди мемуаров, баллад и книг, издаваемых в Лондоне с 1694 года. Судьба Генри Эвери, капитана корабля Fancy, выглядела совершенно туманной. Живет ли он на Мадагаскаре, потягивает ли вино на холмах над Марселем или умер и похоронен в безымянной могиле в Девоне? С уверенностью можно было сказать одно: остались только легенды.

Поскольку никто не видел вожака пиратов в Англии, возможно, все-таки подтверждалась версия Мадагаскара. В феврале 1697 года лорды Адмиралтейства отправили в Ост-Индию и на Мадагаскар два корабля четвертого ранга и один корабль шестого ранга – чтобы найти Генри Эвери, разобраться с пиратами, уничтожить их поселение или убедить их отдаться на милость короля[689]. Командир HMS Windsor капитан Томас Уоррен в конце ноября 1697 года доложил Ост-Индской компании:

У северо-восточного берега Мадагаскара есть маленький остров под названием Сент-Мари с очень удобной гаванью, где пираты отдыхают и чистят свои суда. Здесь они возвели постоянное укрепление, поставив сорок или пятьдесят орудий. У них около 1500 человек, 17 судов, шлюпов и кораблей, некоторые из которых несут 40 пушек. Снаряжение они получают из Нью-Йорка, Новой Англии и Вест-Индии. Мне сообщили, что если они смогут получить помилование, то оставят этот злодейский образ жизни[690].

На Мадагаскаре капитан Уоррен обнаружил на якоре шесть или семь пиратских судов, которые имели от 24 до 42 пушек. Ни «Причуды», ни Эвери на острове не оказалось. Разочарованное британское правительство решило модернизировать старинный закон о борьбе с пиратством, принятый более 140 лет назад королем Генрихом VIII: появился новый акт о более эффективном пресечении пиратства. Теперь арестовывать, судить и выносить приговоры злодеям вроде Эвери стало проще.

В 1731 году, находясь на смертном одре, Даниель Дефо подводил итог своих многочисленных успехов и неудач. Больше всего он гордился тем, что уберег Англию от французского католицизма. Это подразумевало, что он служил своему монарху в качестве агента. Каким бы гением писательского мастерства, разведки и стратегии ни был Дефо, он не действовал в одиночку. Генри Эвери, король пиратов и давний друг, являлся важнейшей частью его окружения, «силовиком» короны. И мастерское сокрытие тайны Эвери в течение столь долгого времени наполняло Дефо гордостью.

Идея королевского помилования, которого так и не случилось, прослеживается во многих рассказах о судьбе короля пиратов. Если бы кто-нибудь узнал правду – что король Вильгельм действительно согласился на солидный вклад в военный бюджет в обмен на пожизненную верность и свободу бывшего пирата, – восстановить репутацию короны никогда не удалось бы.

На смертном одре Даниель Дефо усмехнется, вспомнив о пропаганде, которую он публиковал в собственном журнале Review – еще один слой густого тумана поверх дымовой завесы. В 1707 году Дефо с пеной у рта доказывал, что пиратов Мадагаскара – этой республики морских разбойников, основанной Генри Эвери, – невозможно победить. Европа никогда не сумеет захватить их силой. Наряду с этим он высказал скандальную мысль, что «если вы отступитесь и помилуете их, то сможете заполучить и их, и их богатство»[691]. Дефо добавил:

Нам сказали (не знаю, верно это или нет), что некоторые из самых богатых пиратов, являющихся англичанами, предложили, что если они получат помилование, то вернутся в свою страну, будут спокойно жить дома и, прекратив прежние рейды по морям, станут честными землевладельцами, как поступали до них другие наши пираты Вест-Индии, я бы сказал, купцы. Надеюсь, эти джентльмены не обидятся, что по оплошности я назвал некоторых из них настоящими именами; я не собираюсь ни указывать на них, ни изображать их; на Лондонской бирже разверзнется прискорбная бездна, если из числа тамошних купцов убрать всех пиратов – независимо от того, говорим ли мы о буквальных или аллегорических пиратах.

Дефо также обмолвился про три или четыре миллиона фунтов, застрявшие на Мадагаскаре: «Кто бы не стал вором за такую цену, которая позволяет жить некоторое время в роскоши и богатстве, а затем, имея достаточно денег, чтобы купить себе помилование, снова стать честным человеком». Этот чистокровный англичанин принадлежал к ярым поклонникам пиратов и закончил свой «самый скандальный пример низости и проституирования правосудия денежной взяткой», одобрив обмен незаконно нажитых доходов на королевское помилование:

Пусть они предложат свои незаконно нажитые деньги, и я убежден, что для нас это будут законно нажитые деньги; я бы хотел, чтобы их получил парламент, и тогда их бюджетные изыскания были бы сильно сокращены во время этой сессии, которая в противном случае, полагаю, будет достаточно сложной[692].

Дымовую завесу, скрывающую истинную судьбу Генри Эвери, создавал Даниель Дефо, лично написавший и организовавший большую часть литературных мистификаций, которые читали, смотрели и распевали от Лондона до Нью-Йорка. Этот виртуоз пера был настолько одержим своим другом, что даже вывел его в своем романе «Капитан Сингльтон» в 1720 году, сделав прообразом капитана Боба[693]. Неизменно считая себя умнее других, Дефо рисковал быть разоблаченным. Он не мог не посмеяться над охочей до сенсаций публикой. Неужели кто-то мог поверить в Джонсонов, которые якобы написали «Удачливого пирата» в 1712 году и «Всеобщую историю пиратства»? У них одинаковая фамилия: сын Джона. Что может быть более очевидной фальшивкой?

Все, что Дефо и его окружение – с одобрения архиепископа Томаса Тенисона – писали об Эвери, тоже представляло собой выдумку. Пока публика упивалась балладами и рассказами о короле пиратов, призрак молча ходил среди них по улицам Лондона и разъезжал по дорогам Англии – жив и здоров.

Глава 19

Охота за сокровищами

Легенда о Генри Эвери не давала покоя британскому правительству, падишаху Великих Моголов, его двору и воображению британской общественности. Однако даже после прекращения охоты Эвери продолжал заниматься своими делами, находясь в тени на секретной службе Его Величества.

Поскольку о его новой деятельности знала лишь горстка посвященных, большинство людей в правительстве и в обществе полагали, что необходимо разыскать и вернуть падишаху Аурангзебу украденные сокровища. Упрямых охотников за неправедной добычей короля пиратов не останавливало, что сокровища поделили на сотню с лишним частей: экипаж «Причуды» рассеялся между Африкой, Америкой и Британией. Награбленное изымали в Ирландии, Рочестере, Бристоле и Лондоне. Какие-то вещи быстро отмывали: в августе 1696 года арестовали трех известных фальшивомонетчиков – Чарнока, Притчарда и Джонса – за превращение индийского и аравийского серебра в английскую валюту[694].

Расследования, проведенные в связи с появлением двух шлюпов Эвери в Ирландии, дают представление о части сокровищ, попавших в Англию. Там имелись индийские и арабские золотые слитки; разрезанные серебряные слитки; испанские серебряные песо; золотые цехины; золотые гинеи; тонкие индийские, а возможно, и китайские ткани – лен и шелк.

По словам шести человек с Fancy, приговоренных к повешению в Лондоне в октябре 1696 года, члены экипажа получили от 300 до 1000 фунтов – в зависимости от должности на корабле и роли в атаке на «Ганг-и-Савай». Генри Эвери получил двойную долю как капитан, но это, возможно, даже не половина правды. Действительно ли король пиратов умолчал о драгоценностях, отданных ему внучкой падишаха Великих Моголов, и забрал их себе?

Записка в конце письма, написанного Генри Эвери в Фалмуте в декабре 1700 года, демонстрирует, что капитан оказался самым разыскиваемым человеком в мире не из-за какой-то мелочи. Получив официальную долю, Эвери кое-что утаил. Это была компенсация за то, как подло обошлась с ним Англия: украла родовое поместье, лишила наследства, обманула с жалованьем и проектом поиска в испанской Ла-Корунье.

Состояние короля пиратов включало деревянные сундучки размером два на один фут, набитые крупными рубинами, сапфирами, изумрудами и алмазами. Эвери спрятал под половицами своей каюты на борту «Причуды», а затем перевез в Лондон 120 золотых слитков и 3000 песо[695]. Такого богатства с лихвой хватало, чтобы исчезнуть, избавившись от своей личности. Генри Эвери, его детям и детям его детей больше никогда не придется работать.

В совокупности все факты – наличие шифра в письме 1700 года, общий сюжет большинства исторических сообщений и неожиданная идея Даниеля Дефо в Review о пополнении казны за счет пиратов – указывают в одном направлении: Генри Эвери отдал часть своих сокровищ за королевское помилование.

Кто теперь может сказать, сколько денег оставалось у него в тайнике? Власти, несомненно, полагали, что, прежде чем разойтись, Эвери или некоторые члены его экипажа подстраховались, закопав часть награбленного на черный день. Считалось, что сокровища падишаха Великих Моголов спрятаны в Корнуолле – награбленное пиратами оказалось в Уэст-Кантри, где родились многие члены экипажа Fancy и проживали поколения их семей.

Добыча Генри Эвери (согласно письму от 27 декабря 1700 года)

1. Сундучок из древесины кедра два фута в длину и один поперек, в нем драгоценный камень в пряжке и браслете, и большие рубины, сапфиры, изумруды, топазы и алмазы, и ювелирные изделия, все с драгоценными камнями и нескольких видов и цветов, их стоимость неизвестна.

2. Второй сундучок примерно такого же размера и типа, как и первый, с несколькими отрезами настоящей индийской парчи.

120 слитков золота

40 толстых плоских плиток золота размером с круглую табакерку. Различные пробирные знаки на некоторых из них

25 брусков золота длиной 4 и 5 дюймов.

3. В третьем находятся 3000 песо, а также невзвешенный слиток, вместе с отрезами парчи.

Государственный секретарь Джеймс Вернон относился к таким историям серьезно. В 1693 году Джон Тайзак получил королевское разрешение сроком на семь лет на поиск затонувших кораблей и подъем грузов с них в пределах 30 миль от расположенного у побережья Новой Шотландии острова Сейбл, прозванного «кладбищем Атлантики». Пятая часть всех сокровищ отходила короне. Теперь Тайзак, обладавший хорошими связями, направил свой взор в сторону Англии и «молил Его Величество о даровании трети, если он обнаружит скрытые от короны деньги и вещи, которые принадлежали пиратам, казненным за пиратство Эвери»[696]. Лорды – уполномоченные Казначейства дали кладоискателю зеленый свет – при условии, что он возьмет на себя расходы в этом предприятии.

Тайзак не нашел ничего, кроме песка. В 1701 году не теряющий надежды Вернон приказал судьям Корнуолла продолжать поиски. Слухи о происходящем достигли ушей Джорджа Сент-Ло, уполномоченного Королевского флота в Плимуте, где Генри Эвери провел детство. После того как Сент-Ло написал королю, Вернон сообщил, что

король ознакомился с вашим письмом от 4-го числа, касающегося указанных сокровищ, которые спрятали в Корнуолле некоторые пираты из команды Эвери. Вам предписывается разыскивать сокровища в соответствии с предоставленной информацией, а лиц, способствовавших их обнаружению, следует вознаградить[697].

Сент-Ло быстро отреагировал, пообещав «навести справки об упомянутых вами лицах, и если мне удастся узнать что-либо полезное для вас в деле обнаружения сокровищ, предположительно спрятанных на побережье Корнуолла, я передам это вам»[698].

Поиски пропавших миллионов Эвери вскоре привели к одной корнуолльской пещере восточнее Лизарда, где лежат «некие сундуки с сокровищами, содержащие драгоценности, золотые украшения, алмазы, слитки и монеты из золота неисчислимой стоимости». Каталог добычи, якобы составленный самим капитаном Эвери, предположительно купил Корнелиус Фурсен, который «в году 1702 получил от Георга Датского дозволение на поиск сокровищ в любой точке между гаванью Хелфорд и озером Ло»[699]. Георгу – супругу королевы Анны и лорду-адмиралу – принадлежали права на затонувшие корабли и их груз.

На протяжении десятилетий череда охотников за сокровищами покупала эту карту у Фурсена. Несколько экспедиций пытали счастья на Лизарде. В 1779 году поисками занялся Джон Нилл, бывший таможенный инспектор Сент-Айвса, а затем мэр этого города. В октябре 1781 года один из потомков короля пиратов сообщил собранию в Сент-Айвсе, что Эвери умер нищим в Барнстапле. Семья заявила, что никаких сокровищ никогда не существовало[700].

Была ли это очередная дымовая завеса? Дурачили ли мир Генри Эвери и его сокровище? Местная легенда и сегодня рассказывает, что где-то под продуваемыми всеми ветрами песчаными дюнами Корнуолла скрываются богатства падишаха Великих Моголов, которые только и ждут, чтобы их откопали.

В наши дни зарытые пиратские клады считаются старомодным мифом. Пираты быстро спускали награбленное, а не думали о долгосрочных инвестициях. Однако иногда морские разбойники действительно закапывали добычу в землю. В 1932 году один бедный рыбак, с трудом кормивший семью, наткнулся на пять золотых слитков на южном побережье острова Нью-Провиденс в группе Багамских островов, где в апреле 1696 года высадился Генри Эвери, а в 1710-х годах обитали Черная Борода и вся Летучая Банда[701]. Сначала рыбак не соглашался сообщить британским колониальным органам (которые работают здесь с 1670-х годов), где зарыто золото, и его посадили в тюрьму. В итоге он образумился, отказался от борьбы и получил треть того, что сочли пиратским сокровищем. Остальное досталось британскому правительству.

Находку отличает одна странная деталь: пиратское золото находилось под дикой сливой и под камнями, покрытыми масонскими символами[702]. Какое отношение имели пираты к богобоязненным и благочестивым масонам? Масоны верили в божественное право королей, и многие из них были католиками-якобитами, бежавшими из Англии в 1715 году. У пиратов тоже хватало законных претензий к британским властям[703]. Так что идею связи пиратов, зарытых сокровищ и масонов нельзя назвать совершенно невероятной. Когда речь заходит о странном или удивительном, пираты часто являются исключением из правил. Генри Эвери – прежде всего.

Эпилог

В то время Генри Эвери и Даниель Дефо полагали, что продавливание союза между Англией и Шотландией в мае 1707 года – венец их деятельности в качестве агентов. Однако спокойной жизни на пенсию от короны не получилось. Уния не принесла единства. Более того, католическая угроза только нарастала.

Не успел Дефо вернуться к своим делам, от торговли лошадьми до партнерства с одним шотландским ткачом для изготовления памятных скатертей по случаю Акта об унии, как Старый Претендент – Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт, сын короля Якова II – собрался захватить престол в 1708 году. Дефо предупреждал своих кураторов о грозящем нападении французов, которое «не только угрожало унии, но и сулило опрокинуть все основы нынешнего устройства церкви и государства, разрушить саму основу нашего уклада, я имею в виду Революцию, и восстановить не только тиранию и произвол правительства, но даже само папство»[704].

Захватчики добрались до побережья Шотландии в марте 1708 года. Благодаря сведениям Дефо и Эвери английский флот был готов к вторжению и преградил путь кораблям претендента в заливе Ферт-оф-Форт. Праздник возвращения Джеймса на родину не удался. Шотландия долгие годы оставалась пороховой бочкой. В 1713 году шпионы все еще курсировали между Эдинбургом и Лондоном, пресекая вражескую пропаганду: например, Flying Post обещала своим шотландским читателям: «Паписты вооружаются и готовятся к всеобщей резне»[705].

Несмотря на негативные последствия Акта об унии, Даниель Дефо чувствовал себя национальным героем, которым всегда мечтал стать. Однако прошлое шло за ним по пятам. В апреле 1713 года он снова оказался в тюрьме. На этот раз ему хотели заткнуть рот политические противники[706]. В то время как Дефо лишился возможности перемещаться, Генри Эвери в своем новом обличье мог свободно ездить и плавать, и его роль в этом партнерстве увеличилась. Он внедрился в группы католиков, сочувствовавших шотландскому делу и строивших планы очередного вторжения.

Следующим оказался Роберт Харли. В 1714 году в политических коридорах Англии подули ветры перемен[707], и куратор шпионской сети отправился в изгнание в свое поместье, где вел затворническую жизнь деревенского джентльмена[708]. Дефо и Эвери удержались на плаву, продолжив работать на новые власти. Дефо, которого обвиняли в том, что он «самым гнусным образом продавал свое перо всем партиям и всем людям»[709], предпринимал все возможное, чтобы выжить – как, впрочем, и всегда.

Вероятно, Эвери отправили в Северную Францию, где он копировал свою разведывательную деятельность в Фалмуте; может быть, он действовал как двойной агент. В январе 1717 года в Дюнкерке объявился некий мистер Айвери, доставивший Джеймсу Маги, шпиону якобитов, письмо от какого-то преподобного отца и шкатулку. Письмо обещало, что некий источник «проинформирует вас о множестве дел… Он откроет вам глаза. Вы не должны допустить, чтобы его имя стало кому-либо известно»[710].

В июне следующего года какой-то агент отправил письмо Джону Черчиллю, 1-му герцогу Мальборо, специалисту по «ведению секретной переписки и получению сведений о действиях и замыслах врагов»[711], в котором объяснялось, что «мистер Эвери получил еще одно письмо от своих корреспондентов, которые очень хотят знать, как их проект был принят королем [Георгом I], и, похоже, готовы доказать свою искренность, отправив ему деньги»[712]. Черчилль и его жена Сара, компаньонка королевы Анны, обладали колоссальным влиянием в придворных кругах Великобритании.

В эти годы Эвери жил в Кале, нередко курсируя через Ла-Манш. В другом письме, направленном герцогу Мальборо в июле 1718 года, объяснялось, что мистер Эври, как его еще называли, «был [ранее] на иждивении Королевы. Он принадлежит к англиканской церкви и весьма уважаем в среде священников-неприсягателей, и я постоянно слышу, что у него репутация честного человека»[713].

К тому времени Генри Эвери служил и вашим, и нашим. Никто, кроме королевских кураторов, не мог быть уверен, кому принадлежит его верность. Король пиратов использовал тактику дымовой завесы, которой несколько лет назад его обучали Даниель Дефо и архиепископ Томас Тенисон. Позже лорда Мальборо загадочно предупредили, что «хотя у короля повсюду есть агенты, вы знаете, что некоторые люди не доверяют ни одному посланному к ним человеку, а доверяют тем, кого знают, так что это вполне может быть случай Эвери, и, в конце концов, может быть обман… Я уверен, что вы ясно увидите – поведение Эвери совершенно достойно»[714].

Наконец, в ноябре 1718 года Мальборо узнал, что «несколько человек по ту сторону пролива считались верными друзьями дела [короля], но на поверку оказались отъявленнейшими негодяями. Он особо упомянул мистера Эвери… один большой человек, посвященный в вопросы величайшей важности, без которого не обходится ни одно дело, вызывающее глубокую озабоченность… Вы удивитесь, когда услышите его имя… когда вы придете к моему другу, он расскажет о таких странных вещах, что вы придете к выводу, что они имеют важнейшие последствия»[715]. Никто бы не поверил, какую жизнь, полную приключений, побегов и перевоплощений, прожил Генри Эвери.

Если читать между строк, был ли Даниель Дефо тем самым «большим человеком», который дергал за ниточки за ширмой? Или этот пузырь лопнул? Была ли раскрыта истинная личность Генри Эвери? Вскоре после этого Эвери снова исчез, сбежав в Италию. На этот раз окончательно. О короле пиратов, избежавшем виселицы, больше не слышали.

Пусть Генри Эвери исчез навсегда, но его наследие простерлось на десятилетия и века. Дерзкий налет, совершенный им в море, навсегда изменил облик пиратства. Когда в апреле 1696 года Эвери под именем Генри Бриджмена появился на Fancy у острова Нью-Провиденс, это место было сонным захолустьем для неудачников, но пират доказал его превосходный криминальный потенциал. Во времена расцвета деятельности Летучей Банды остров давал пристанище пяти тысячам морских разбойников[716].

Величайшие вожди пиратов, каких только видел мир, – Бенджамин Хорниголд, Эдвард Черная Борода Тич, Генри Дженнингс, Джон Калико Джек Рэкхем, Чарльз Вейн, Мэри Рид, Энн Бонни, Черный Сэм Беллами, Стид Боннет, Оливье Канюк Левассёр, Полсгрейв Уильямс и Эдвард Инглэнд – сделали Нассау своим домом. Все они мечтали «сыграть в Генри» – провернуть крупное дельце, удрать и потратить награбленное, не потеряв головы. Практически никто в этом не преуспел.

Большинство знаменитых морских разбойников закончили свою жизнь плачевно. Сэм Беллами утонул на судне Whydah у мыса Кейп-Код в 1717 году[717]. Черной Бороде отрубили голову в бою с Королевским флотом у острова Окракок (Северная Каролина) в ноябре 1718 года[718]. Месяцем позже в Чарльстоне (Южная Каролина) повесили Стида Боннета[719]. Джека Рэкхема вздернули на виселице в Порт-Ройале в 1720 году, Чарльза Вейна – там же в 1721 году, в этом же году в тюрьме от лихорадки умерла Мэри Рид[720],[721]. В 1721 году самый суровый охотник на пиратов в Америке – губернатор Нью-Провиденса Вудс Роджерс – смог написать в Лондон письмо с сообщением: «Expulsis Piratis, Restituta Commercia» («Пираты изгнаны, торговля восстановлена»[722])[723]. Золотой век пиратства закончился.

Деяния короля пиратов вдохновляли моряков. Летом 1722 года Fancy вновь терроризировал океан. Командовал кораблем Эдвард Нед Лоу – осевший в Бостоне уроженец Лондона, один из самых жестоких пиратов в истории. Однажды у острова Гренада в Вест-Индии он захватил португальский корабль. Капитан корабля выбросил в океан тысячу мойдоров[724], чтобы они не достались нападавшим. Узнав об этом, взбешенный Лоу «отрезал губы бедняги своей абордажной саблей, поджарил их на камбузе, а затем заставил португальца съесть их горячими с огня»[725]. После чего капитана и команду убили. Не было в океанах большего чудовища, нежели Нед Лоу во время второго пришествия Fancy. Возможно, Лоу и назвал свое судно в честь флагмана короля пиратов, но ему не удалось «сыграть в Генри». Закончил он печально: французы повесили его на Мартинике в 1724 году[726].

Генри Эвери не был таким подонком. Будучи сложной, неверно понимаемой личностью, он верил в честную игру и порядочность. Его моральный компас сломался, когда в юности умерли родители, а управляющий украл наследство и остался безнаказанным. В сердце Эвери что-то треснуло. Он решил отомстить всему миру. Когда в 1694 году в Ла-Корунье высокопоставленные богачи решили обмануть британских протестантов из экспедиции, организованной сэром Джеймсом Хублоном, Эвери сжал кулак и ответил ударом.

История изображает короля пиратов безжалостным авантюристом, не уважающим ни власть, ни закон. На самом же деле король Вильгельм III приказал Адмиралтейству защитить сто человек, служивших на кораблях Charles II, James и Dove злополучной экспедиции[727] (чего они не сделали), да и отказался прогибаться не один Генри Эвери. Команды других судов тоже возмутились. После того как Эвери бежал из Ла-Коруньи на корабле Charles II, адмирал Артуро О’Бруин «вероломно арестовал» капитана и двух офицеров, «под предлогом, что мы собираемся удрать с кораблями»[728]. Вернувшись в Лондон в июле 1694 года, сэр Джеймс начал беспокоиться о своих инвестициях и обратился к государственному секретарю Джону Тренчарду за помощью

в подавлении бунтов на кораблях James (капитан Стрит), Dove (капитан Хамфри) и Seventh Son (капитан Томас), которые не подчиняются командам генерала Артуро О’Бруина… Есть опасения, что они последуют примеру судна Charles, команда которого в мае прошлого года захватила указанный корабль, назначила капитаном некоего Генри Эвери и ночью отплыла из Коруньи, оставив письменное уведомление о своем намерении стать пиратами и нападать как на англичан, так и на другие нации[729].

Итак, Генри Эвери оказался далеко не единственным возмутителем спокойствия. Схватиться за оружие были готовы все британские подданные, которых привлек испанский план охоты за затонувшими сокровищами. Только Эвери проявил твердость, решив, что больше никто его не одурачит, и быстро отреагировал.

Целеустремленность Генри Эвери сделала его необычным королем пиратов. Безусловно, он обладал несгибаемой волей и был готов творить бесчинства и сжечь какой-нибудь город, если ему противились, но он отличался нетипичными для капитана Золотого века пиратства принципами и умел контролировать себя. Эвери не был адским психопатом, как Чарльз Вейн, или самовлюбленным щеголем, как Калико Джек[730]. Он был психологически устойчив и не стал бы общаться с эксцентричным богачом Стидом Боннетом, который, будучи «джентльменом с хорошей репутацией» и «обладателем большого состояния» (поскольку владел плантациями на Барбадосе), страдал от «расстройства ума»[731]. Эвери не потерпел бы театральные выходки Черной Бороды, который уверял, что у него четырнадцать жен, и нападал на врагов в облике дьявола, помещая под шляпу зажженные фитили, чтобы дым вокруг его лица пугал противника перед абордажем[732]. В его генах отсутствовала жадность.

Генри Эвери не был ни чудовищем, ни бесхребетным насильником. Удивительно справедливые правила, которые позаимствовали впоследствии другие пираты, – честное голосование, запрет воровства, драк с другими членами экипажа и посягательств на женщин без их согласия[733] – таков моральный кодекс Генри Эвери, запечатленный на бумаге.

Эвери не опускался так низко, чтобы бессердечно сшивать губы жертвам. Он не был злобным по своей сути. Не пытался построить новый мир свободы для обездоленных или вести классовую войну. Его деятельность подчинялась одной навязчивой цели: возмездию. И каждому, кто вставал на его пути, приходилось платить. В конечном счете Эвери сделал все, чтобы вернуть состояние, украденное его управляющим в Кэттедауне в Плимуте. Если для этого требовалось поработить африканцев с Мадагаскара, чтобы скрыть пиратскую сущность «Причуды», или поступить жестко, когда пираты, помогавшие ему ограбить «Ганг-и-Савай», попытались обмануть его, обрезая золотые монеты, – так тому и быть.

Эвери предпочитал честную игру, изо всех сил стараясь не нападать на английские корабли. Он мастерски разрабатывал стратегические планы, будучи гиперреалистом. Изнасилование женщин на Gunsway причинило ему личную боль, но он скрыл свое отвращение ради игры вдолгую. А игра вдолгую означала прежде всего выживание. Практически все остальные пиратские лидеры Золотого века не могли обуздать свой нрав и пускались за все более грязными деньгами, авантюрами и бойнями. Даже весьма талантливый друг Эвери Даниель Дефо не умел вовремя останавливаться: в своих безумных планах быстрого обогащения он подлетел слишком близко к солнцу и так и не обрел ни покоя, ни счастья.

Как только Генри Эвери захватил корабль с сокровищами падишаха Аурангзеба и сорвал джекпот, он начал планировать выход из игры. Второго пришествия короля пиратов не состоялось – в отличие от его коллеги Томаса Тью, повторная дерзость которого разорвала ему кишки осенью 1695 года, за несколько дней до нападения на Gunsway. Можно не сомневаться, что Эвери в конце концов вернулся в Плимут и отомстил семейству своего давно умершего управляющего Бартоломью Ноулза. Месть – это блюдо, которое лучше всего подавать чертовски холодным.

Эвери пошел на крайние меры в борьбе за свои убеждения и оказался самым разыскиваемым человеком на планете. Осенью 1696 года Генри Эвери и Даниель Дефо объединили свои усилия; так обстоятельства и случай породили одну из первых великих шпионских сетей. Эта идея звучит невероятно, словно фрагмент романа «Робинзон Крузо», однако письмо, обнаруженное Зелиде Коуэн в 1978 году, меняет все наши представления о судьбе короля пиратов. До сих пор мир знал только то, что Генри Эвери превратился в призрак летом 1696 года. Причина, почему о нем больше не слышали, почему его не выследили и не схватили, заключалась в королевской защите, которую он купил, и в службе, которую он обещал короне. Генри Эвери, завербованный Даниелем Дефо, стал пиратом, пришедшим с холода, чтобы послужить череде монархов: королю Вильгельму III, королеве Анне и королю Георгу I.

Мысль, что Даниель Дефо, человек, написавший один из первых в мире романов «Робинзон Крузо», а затем «Молль Флендерс», «Историю полковника Джека» и «Роксану», был прежде всего шпионом, тоже кажется совершенно невероятной. Но именно таким оказалось его истинное призвание. История редко сохраняет много письменных источников, если вообще сохраняет. До нас не дошла корреспонденция, которая описывала бы ранние годы жизни Дефо: переписка короля Вильгельма III не выдержала испытания временем. Дефо сжег массу своих документов, когда его бросили в тюрьму за разгневавший власти «Простейший способ разделаться с диссентерами» в 1702 году. О тайной жизни писателя как агента короля и страны можно судить почти исключительно по случайно сохранившимся письмам Роберта Харли, 1-го графа Оксфорда, и его агента.

Дефо расширил границы борьбы с антиправительственными силами, изобрел методы, которые применяются до сих пор, и пользовался уважением как мастер шпионажа. Он в одиночку создал полноценную секретную службу. И все это было бы невозможно без Генри Эвери – умного крутого парня, не чуравшегося риска и умевшего применять силу. У обоих имелись личные причины не допустить в Британии французского владычества и католицизма, и оба были готовы сделать все возможное ради свободы. Мир шпионажа обретал современные черты. Агенты и осведомители оказывались повсюду – от военных лагерей до кофеен. Секретные письма писались кодом, шифром и невидимыми чернилами на основе мочи. Дефо осознавал:

Это эпоха заговоров и обмана, противоречий и парадоксов, и нация с трудом отличает друзей от врагов: люди присягают правительству и желают его свержения, отрекаются от претендента и в то же время усердно способствуют его появлению, едят хлеб королевы и проклинают дающую руку, обладают установленным порядком престолонаследия и желают послать этих наследников к дьяволу, заключают брак, союз, но стремятся к разводу, преклоняются перед терпимостью и в то же время бранят свободу; под всеми этими масками очень трудно разглядеть истинное лицо любого человека… кажется, что весь город говорит одно, а думает другое[734].

Как бы ни были активны пираты Карибского моря и каким бы ярким ни рисовался сегодня в нашем воображении Золотой век пиратства, апогей их бесчинств продлился недолго. Генри Эвери бороздил океаны в 1695 году, а к 1721 году все было кончено. Или нет? Эвери, Черная Борода и Летучая Банда обрели вечную славу благодаря ярким, зачастую приукрашенным историям из бестселлера «Всеобщая история пиратства». В 1724 году публика с восторгом проглотила их приключения и не перестает делать это до сих пор.

Даже после того как Вудс Роджерс обрушил всю мощь Англии на Черную Бороду и Нью-Провиденс и навел на острове порядок, пираты продолжали терроризировать океан. Например, в промежутке между январем 1819 и январем 1820 года они ограбили одну шхуну с Бермудских островов, отняв сорок золотых монет. Разбойники с американского корабля Louisa забрали множество грузов с судов под разными флагами, деля добычу на островах Зеленого Мыса у берегов Западной Африки. Когда один из пиратов застрелил человека на каком-то американском судне, он заявил, что его команда «воюет со всеми народами»[735].

В том же году у островов Флорида-Кис пираты ограбили немецкий корабль из Гамбурга, поживившись вещами на сумму 50 000 долларов. Когда суперкарго, отвечавшему за груз, пригрозили повешением, он спрыгнул в море. У Флоридского рифа пиратский шлюп напал на бриг Rising Sun и отобрал у пассажиров одежду, золотые часы и прочие ценности. У острова Тортуга пираты из Филадельфии ограбили ливерпульский корабль Neptune, забрав 30 000 долларов в монетах.

В тех же водах, где плавали Генри Эвери, Черная Борода и Летучая Банда, бриг Mercury из Бостона, шедший в Эксуму (Багамские острова), потерял 1200 долларов. Капитан пиратов пригрозил повесить экипаж, если моряки откажутся отдать спрятанные деньги, и для убедительности поднял одного бедолагу над палубой с веревкой на шее.

Спустя 101 год после того, как 12 декабря 1718 года Вудс Роджерс перед фортом Нассау публично повесил девять пиратов, включая участника платных боев Уильяма Льюиса и Уильяма Каннингема, канонира Черной Бороды[736], на том же самом берегу Нью-Провиденса повесили Жана Луи Дюпуа, приговоренного к смерти за пиратство и убийство в море. В феврале того года Дюпуа захватил судно Saucy Jack под британским флагом. Судно следовало из кубинского города Маяри в Сент-Томас с грузом табака. Испанского лоцмана Эухенио Нуаэса сопровождала жена, красивая женщина примерно семнадцати лет. Команда Дюпуа «совершила самые бесчеловечные зверства» над женщиной на глазах мужа[737], а «после самых жестоких и дьявольских издевательств над этим несчастным созданием они выбросили мужа за борт и, застрелив его, пустили тело по воле волн»[738].

Пиратство в Карибском бассейне и Америке прекрасно существовало и спустя столетие после того, как Вудс Роджерс объявил Expulsis Piratis, Restituta Commercia: что он изгнал пиратов, восстановил торговлю и верховенство закона. Дюпуа выглядит еще более подлым негодяем, нежели Черная Борода и Летучая Банда. В отличие от Эвери и его экипажа Дюпуа не имел строгого кодекса поведения, которого придерживались пираты[739]. И о нем никто никогда не слышал. Не нашлось талантливого литератора, который бы запечатлел его ужасные деяния в каком-нибудь аналоге «Всеобщей истории пиратства» капитана Чарльза Джонсона, созданном в XIX веке.

Пестрое сборище, попавшее на страницы этого блокбастера, обрело бо́льшую посмертную славу, нежели заслуживали их авантюры и злодеяния. За исключением одного человека. Того самого морского волка, который удостоился чести открывать книгу капитана Джонсона: Генри Эвери. Двойная жизнь этого короля пиратов – похитителя сокровищ и агента секретной службы Его Величества – столь же странна и удивительна, как и все, что могло придумать воображение Даниеля Дефо.

Чтобы стать самым разыскиваемым в мире пиратом и сохранить жизнь, требуется большое везение или незаурядный ум. А исследователям нужна огромная удача, чтобы обнаружить редкое сокровище – по ошибке попавшее в отдаленный архив письмо, которое приподнимает завесу тайны над жизнью величайшего морского разбойника Золотого века. На четырех страницах, написанных шифром, открывается дальнейшая жизнь Генри Эвери – ошеломляющее откровение. Человек, вокруг которого «поднято было много шума», прервал молчание.

Дополнительная литература

Allen, Carl, Michael Pateman, James Sinclair, Dan Porter, and Sean Kingsley. Ocean Marvels of the Bahamas. Grand Bahama: Allen Exploration, 2023.

Backscheider, Paula R. “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence.” Journal of Intelligence and National Security 11, no. 1 (1996): 1–21.

Bastian, F. Defoe’s Early Life. London: Macmillan, 1981.

Carpenter, Edward. Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury; His Life and Times. London: Society for Promoting Christian Knowledge, 1948.

Craton, Michael, and Gail Saunders. Islanders in the Stream: A History of the Bahamian People. Vol. 1. Athens: University of Georgia Press, 1999.

Dolin, Eric Jay. Black Flags, Blue Waters: The Epic History of America’s Most Notorious Pirates. New York: Liveright, 2018.

Fox, E. T. King of the Pirates. The Swashbuckling Life of Henry Every. Stroud, UK: History Press, 2008.

Frohock, Richard. “The Early Literary Evolution of the Notorious Pirate Henry Avery.” Humanities 9, no. 6 (2020), 1–13.

Hanna, Mark G. Pirate Nests and the Rise of the British Empire, 1570–1740. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015.

Kynn, Tyler Joseph. “Pirates and Pilgrims: The Plunder of the Ganj-i Sawai, the Hajj, and a Mughal Captain’s Perspective.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 64 (2021): 93–122.

Moore, John Robert. “Daniel Defoe: King William’s Pamphleteer and Intelligence Agent.” Huntington Library Quarterly 34, no. 3 (1971): 251–60.

Novak, Maximillian E. Daniel Defoe: Master of Fictions. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Rediker, Marcus. “Libertalia: The Pirate’s Utopia.” In Pirates: Terror on the High Seas—From the Caribbean to the South China Sea, edited by David Cordingly, 124–39. Atlanta: Turner Publishing Inc., 1996.

Richetti, John. The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography. Oxford: Blackwell, 2005.

Rogozinski, Jan. Honor among Thieves: Captain Kidd, Henry Every, and the Pirate Democracy in the Indian Ocean. Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2000.

Woodard, Colin. The Republic of Pirates: Being the True and Surprising Story of the Caribbean Pirates and the Man Who Brought Them Down. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2007.

Zacks, Richard. The Pirate Hunter: The Story of Captain Kidd. London: Headline Book Publishing, 2002.

Примечания

1

Источники расходятся в годе рождения Эвери. Обычно называют 1653 или 1659 год. (Примеч. пер.)

2

Это не ошибка в имени, допущенная редакцией, а, видимо, сознательная мистификация и запутывание следов находящимся в розыске пиратом. (Примеч. ред.)

3

Война королевы Анны (1702–1713) – боевые действия между Англией и Францией в Северной Америке. (Примеч. пер.)

4

В Европе эту монету испанских колоний называли также пиастром. (Примеч. пер.)

5

О 1715 годе как начале Золотого века пиратства смотрите, например, в книге: Colin Woodard, The Republic of Pirates: Being the True and Surprising Story of the Caribbean Pirates and the Man Who Brought Them Down (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2007), 11: «Золотой век пиратства длился всего десять лет, с 1715 по 1725 год». Более широкое понимание начала Золотого века пиратства в 1690-х годах смотрите в работах: Eric Jay Dolin, Black Flags, Blue Waters: The Epic History of America’s Most Notorious Pirates (New York: Liveright Publishing, 2018), 23; и Mark G. Hanna, Pirate Nests and the Rise of the British Empire, 1570–1740 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 12n20.

6

Иногда Золотой век пиратства начинают отсчитывать задолго до Эвери – примерно с середины XVII века. В самом деле, еще до Эвери расцвела и закончила свои дни пиратская столица Тортуга (окончательно флибустьеров изгнали оттуда в 1694-м), действовал знаменитый пират и губернатор Ямайки Генри Морган (ум. 1688), погибла в землетрясении знаменитая база пиратов Порт-Ройал (1692). (Примеч. пер.)

7

Фамилия короля пиратов в документах XVII века пишется по-разному – чаще всего Avery, Every, а в 1695 и 1696 – обычно Avory.

8

E. T. Fox, King of the Pirates. The Swashbuckling Life of Henry Every (Stroud, UK: History Press, 2008), 101.

9

Лакх – сто тысяч. (Примеч. пер.)

10

Индо-персидский историк Мухамад Хашим (более известный как Хафи-хан) в своем труде «Мунтахаб-ал-лубаб» («Избранное мудрых и чистых», около 1732), пишет, что Gunsway перевозил «пятьдесят два лакха рупий серебром и золотом»; смотрите H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by Its Own Historians: The Muhammadan Period, Vol. VII (London: Trübner & Co., 1877), 350. Шайлендра Бхандаре, куратор отдела монет и бумажных денег Южной Азии и Дальнего Востока в Музее Эшмола в Оксфорде, сообщил, что в 1695 году британский шиллинг из серебра 925-й пробы (то есть серебро составляло в нем 92,5 %), весил 6,00 грамма. В то же время могольская рупия из серебра 990-й пробы весила около 11,33 грамма. Поэтому стоимость рупии можно оценить примерно в два шиллинга (возможно, чуть больше), и 52 лакха рупий соответствуют примерно полумиллиону фунтов стерлингов. Инфляционный калькулятор Банка Англии утверждает, что 1 фунт стерлингов в 1695 году эквивалентен современным 167,33 фунта. Таким образом, указанная сумма примерно полмиллиона фунтов стерлингов в 1695 году сегодня бы составила около 87 миллионов фунтов стерлингов (личное сообщение Шайлендры Бхандаре от 5 июня 2023 года). По нынешнему курсу – чуть меньше 108 миллионов долларов.

11

David Graeber, Pirate Enlightenment, or the Real Libertalia (London: Allen Lane, 2023).

12

Woodard, Republic of Pirates, 68.

13

Frank Sherry, Raiders & Rebels: The Golden Age of Piracy (New York: HarperCollins, 2008), 83.

14

Steven Johnson, Enemy of All Mankind: A True Story of Piracy, Power and History’s First Global Manhunt (New York: Riverhead Books, 2020), 18.

15

John Howell, The Life and Adventures of Alexander Selkirk, the Real Robinson Crusoe: A Narrative Founded on Facts (New York: M. Day & Co., 1841).

16

Интересно, что вышеуказанной каперской флотилией командовал тот же Дампир. Правда, Селькирка высадили на остров с корабля Cinque Ports, а Дампир плыл на судне St. George. (Примеч. пер.)

17

Douglas R. Burgess Jr., “Piracy in the Public Sphere: The Henry Every Trials and the Battle for Meaning in Seventeenth-Century Print Culture,” Journal of British Studies 48, no. 4 (2009): 895–896.

18

О выплатах 50–100 фунтов Клоду Гийо между 1710 и 1714 годами смотрите работу: J. A. Downie, “Secret Service Payments to Daniel Defoe, 1710–1714,” Review of English Studies 30, no. 120 (1979): 437.

19

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 3.

20

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 6.

21

Some Memoirs Concerning the Famous Pyrate Capt. Avery, with Remarks on St Lawrence, Otherwise Called Madagascar, and the Neighbouring Islands on Which He Now Resides (Memoirs for the Curious, November 1708), 348.

22

Johnson, Successful Pyrate, 4.

23

Van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 12.

24

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо. Перевод М. А. Шишмаревой. (Примеч. пер.)

25

Daniel Defoe, Robinson Crusoe (New York: Bantam Books, 1991): 140.

26

Национальный архив Шотландии, Эдинбург, GD152/160: Копия меморандума по «пирату Эвери» и копия его письма (от 27 декабря 1700 года) шифром, адресованная «Преподобному Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон», с приложенной запиской о сундуках, наполненных сокровищами; архив семейства Гамильтон-Брюс из Грандж-Хилл и Фолкленда, стр. 1806.

27

В Британии на Рождество принято готовить хлопушки в виде больших конфет, в которые вложены написанные на бумаге шутки. (Примеч. пер.)

28

W. Foster, “John Brice, Historiographer, 1745–1826,” Scottish Historical Review 9, no. 36 (1912): 366–375.

29

“Bruce, John (?1745–1826), of Grangehill, Fife,” in History of Parliament: The House of Commons 1790–1820, ed. R. G. Thorne (London: Boydell and Brewster, 1986).

30

Olivera Jokic, “Commanding Correspondence: Letters and the ‘Evidence of Experience’ in the Letterbook of John Bruce, the East India Company Historiographer,” Eighteenth Century 52, no. 2 (2011): 111.

31

John Bruce, Annals of the Honorable East-India Company, From Their Establishment by the Charter of Queen Elizabeth, 1600, to the Union of the London and English East-India Companies, 1707–8, Volume III (London: Black Parry & Kingsbury, 1810), 204.

32

Some Memoirs Concerning the Famous Pyrate Capt. Avery, with Remarks on St Lawrence, Otherwise Called Madagascar, and the Neighbouring Islands on Which He Now Resides (Memoirs for the Curious, November 1708), 344.

33

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 3.

34

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 3.

35

Кориней – герой валлийской легенды, громадный воин троянского происхождения, давший свое имя графству Корнуолл. Гогмагог – один из великанов, населявших в древности Британию. Хронист XII века Гальфрид Монмутский в своей книге «История королей Британии» описывает, как Кориней убил Гогмагога, сбросив со скалы в море. (Примеч. пер.)

36

R. N. Worth, History of Plymouth: From the Earliest Period to the Present Time (Plymouth: William Brendon & Son, 1890), 3.

37

Worth, History of Plymouth, 10–38.

38

Worth, History of Plymouth, 39; Michael Lewis, The Spanish Armada (New York: Pan, 1960), 63, 79.

39

Worth, History of Plymouth, 67.

40

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 3.

41

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 3.

42

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 4.

43

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 3, 4.

44

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 4.

45

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 3.

46

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 5.

47

Some Memoirs Concerning the Famous Pyrate Capt. Avery, with Remarks on St Lawrence, Otherwise Called Madagascar, and the Neighbouring Islands on Which He Now Resides (Memoirs for the Curious, November 1708), 347.

48

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 6.

49

John Avery, The King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719), 1.

50

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 6.

51

Здесь и далее цитаты из книги Чарльза Джонсона «Всеобщая история пиратства» даны в переводе И. С. Мальского. (Примеч. пер.)

52

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2nd ed. (London: T. Warner, 1724), 46.

53

Memoirs Famous Pyrate Capt. Avery, 348.

54

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 7.

55

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 4.

56

Вероятно, это Четвертая англо-голландская война 1780–1784, которая закончилась, когда Генри Эвери было 24 года.

57

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 2.

58

Johnson, Successful Pyrate, 3.

59

Johnson, Successful Pyrate, 4.

60

До сих пор неизвестно точно, кто написал «Всеобщую историю пиратства» (1724) [Автор использовал псевдоним Чарльз Джонсон. – Примеч. пер.]. В 1990-е годы казалось, что Дефо – незыблемый кандидат на авторство; смотрите, например, Joel H. Baer, “‘The Complicated Plot of Piracy’: Aspects of English Criminal Law and the Image of the Pirate in Defoe,” Eighteenth Century 23, no. 1 (1982): 6; Manuel Schonhorn, Daniel Defoe: A General History of the Pyrates (London: Dover Publications, 1999). Однако позже появились серьезные аргументы в пользу того, что автором является бывший моряк и лондонский публицист Натаниэль Мист; смотрите Arne Bialuschewski, “Daniel Defoe, Nathaniel Mist, and the ‘General History of the Pyrates,’” Papers of the Bibliographical Society of America 98, no. 1 (2004): 21–38. Однако для многих версия Дефо остается предпочтительной; смотрите Douglas R. Burgess Jr., “Piracy in the Public Sphere: The Henry Every Trials and the Battle for Meaning in Seventeenth-Century Print Culture,” Journal of British Studies 48, no. 4 (2009): 887; David Graeber, Pirate Enlightenment, or the Real Libertalia (London: Allen Lane, 2023), xxiv. Современные исследователи считают, что к работе такой сложности, скорее всего, приложили руку несколько авторов, включая, возможно, и Даниеля Дефо, и Натаниэля Миста.

61

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005, 2.

62

Bonamy Dobrée, “The Writing of Daniel Defoe,” Journal of the Royal Society of Arts 108, no. 5050 (1960): 729; F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 1, 158.

63

Richetti, Life of Daniel Defoe, 2, 3.

64

Bastian, Defoe’s Early Life, 25.

65

Richetti, Life of Daniel Defoe, 3.

66

Акт о единоверии требовал, чтобы все священники признали основы англиканской церкви. (Примеч. пер.)

67

Richetti, Life of Daniel Defoe, 2, 4.

68

Bastian, Defoe’s Early Life, 109.

69

Явная отсылка к книге Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». (Примеч. пер.)

70

В 1662 году в Англии ввели налог на очаги (или налог на камины). (Примеч. пер.)

71

Bastian, Defoe’s Early Life, 21.

72

Bastian, Defoe’s Early Life, 9, 10, 20.

73

Bastian, Defoe’s Early Life, 48.

74

Richetti, Life of Daniel Defoe, 5.

75

Bastian, Defoe’s Early Life, 50.

76

Titus Oates, A Tragedy Called the Popish Plot Reviv’ d Detecting the Secret League between the Late King James and the French King… (London: n.p., 1678).

77

Daniel Defoe, The Meditations (London: n.p., 1681), 4.

78

Daniel Defoe, Memoir of a Cavalier; Or, a Military Journal of the Wars in Germany and the Wars in England. From the Years 1632 to 1648… (London: n.p., 1720), 10–11.

79

Bastian, Defoe’s Early Life, 63.

80

Daniel Defoe, The Life, Adventures and Piracies of the Famous Captain Singleton (London: n.p., 1720).

81

Сокращение HMS перед названиями кораблей британского флота означает His/Her Majesty’s Ship (Корабль Его/Ее Величества). (Примеч. пер.)

82

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 4; John Biddulph, The Pirates of Malabar, and An Englishwoman in India Two Hundred Years Ago (London: Smith, Eldar & Co., 1907), 17; E. T. Fox, King of the Pirates. The Swashbuckling Life of Henry Every (Stroud, UK: History Press, 2008), 19.

83

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 4.

84

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 6.

85

Рассказ о капитане Красная Рука взял из работы: John Avery, The King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719).

86

Avery, King of Pirates, 6.

87

Avery, King of Pirates, 5.

88

Avery, King of Pirates, 13, 16, 20, 21. Есть все основания считать, что сведения об испанских призах, захваченных возле Санто-Доминго, – всего лишь выдуманное преувеличение.

89

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William and Mary, 1693 (London: HM Stationery Office, 1903), 164.

90

Fabio Ló́pez Lázaro, “Labour Disputes,” International Journal of Maritime History 22, no. 2 (2010): 76, 80.

91

Lázaro, “Labour Disputes,” 81.

92

Lázaro, “Labour Disputes,” 84.

93

Lázaro, “Labour Disputes,” 84.

94

Lázaro, “Labour Disputes,” 88, 89.

95

Lázaro, “Labour Disputes,” 89.

96

Lázaro, “Labour Disputes,” 89.

97

Lázaro, “Labour Disputes,” 91, 92.

98

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1693, 286.

99

Lázaro, “Labour Disputes,” 94, 95.

100

В главе 2 автор указывает другое число – 73 корабля. Видимо, здесь учитываются не только военные корабли, но и транспортные суда. (Примеч. ред.)

101

Péter Illik, “The Fall of the Spanish Armada: Historiography, Identity and Reception,” West Bohemian Historical Review 8 (2018): 2.

102

Lázaro, “Labour Disputes,” 77, 82.

103

Lázaro, “Labour Disputes,” 78, 101.

104

Lázaro, “Labour Disputes,” 96.

105

Lázaro, “Labour Disputes,” 99, 103.

106

Avery, King of Pirates, 3.

107

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2nd ed. (London: T. Warner, 1724), 47; Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36.

108

Joel Baer, “‘Captain John Avery’ and the Anatomy of a Mutiny,” Eighteenth-Century Life 18 (1994): 13.

109

Johnson, General History of the Pyrates, 47.

110

Johnson, General History of the Pyrates, 48.

111

Johnson, General History of the Pyrates, 48.

112

«Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса: За несколько пиратств и грабежей, совершенных ими в компании великого пирата Эвери у берегов Вест-Индии и в некоторых других местах на морях»: The Tryals of Joseph Dawson, Edward Forseith, William May, William Bishop, James Lewis, and John Sparkes: For Several Piracies and Robberies by Them Committed in the Company of EVERY the Grand Pirate, Near the Coasts of the East-Indies; and Several Other Places on the Seas (London: John Everingham, 1696).

113

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 10.

114

Отрывок из баллады «Стихи, сочиненные капитаном Генри Эвери, недавно вышедшим в море в поисках фортуны». Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

115

A Copy of Verses Composed by Captain Henry Every, Lately Gone to Sea to Seek His Fortune (London: Theophilus Lewis, 1694).

116

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005), 6.

117

F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 92.

118

Daniel Defoe, A Review of the State of the English Nation, Vol. III (London: n.p., 1706), 6–7).

119

Bastian, Defoe’s Early Life, 89.

120

George Harris Healey, The Letters of Daniel Defoe (Oxford, Clarendon Press, 1955), 16: Даниель Дефо – Роберту Харли, июнь 1704 года.

121

Западный райдинг Йоркшира – историческая область в графстве Йоркшир. (Примеч. пер.)

122

Bastian, Defoe’s Early Life, 20, 90.

123

Bastian, Defoe’s Early Life, 91, 149.

124

Bastian, Defoe’s Early Life, 94, 125.

125

Bastian, Defoe’s Early Life, 101, 102.

126

Также нередко используется выражение «грошовые университеты». (Примеч. пер.)

127

Bastian, Defoe’s Early Life, 160.

128

Bastian, Defoe’s Early Life 163.

129

«Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Перевод М. А. Шишмаревой. Поскольку эта цитата относится не к жизни Дефо в Англии, а к жизни Робинзона Крузо в Бразилии (где он выращивал табак на собственной плантации), авторы книги опустили в ней слова «работая на своей плантации». (Примеч. пер.)

130

Daniel Defoe, The Life and Strange Surprizing Adventures of Robinson Crusoe, of York, Mariner… (London: n.p., 1719), 27.

131

Daniel Defoe, A Review of the State of the English Nation, Vol. V (London: n.p., 1709), 454.

132

Daniel Defoe, An Essay Upon Projects (London: Cassell & Company, 1887), 16.

133

James R. Sutherland, “Some Early Troubles of Daniel Defoe,” Review of English Studies 9, no. 35 (1933): 284–85.

134

Ярд – около 91,5 сантиметра. (Примеч. пер.)

135

Bastian, Defoe’s Early Life, 168.

136

Bastian, Defoe’s Early Life, 167.

137

Daniel Defoe, A Tour Thro’ the Whole Island of Great Britain (London: n.p., 1778), 370.

138

Sutherland, “Some Early Troubles of Daniel Defoe,” 284, 285.

139

Bastian, Defoe’s Early Life, 170.

140

Daniel Defoe, Caledonia: &c. A Poem in Honour of Scotland, and the Scots Nation (Edinburgh: Andrew Anderson, 1706).

141

Bastian, Defoe’s Early Life, 178, 179.

142

Bastian, Defoe’s Early Life, 182.

143

Bastian, Defoe’s Early Life, 183.

144

Daniel Defoe, The Compleat English Tradesman, Vol. II (London: Charles Rivington, 1727), 58.

145

Для Фо это верно, а вот в случае Эвери источники расходятся. (Примеч. пер.)

146

Относительно матери Эвери смотрите Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 3.

147

Через несколько страниц будет фигурировать число 10 месяцев с момента ухода из Испании. Здесь подразумевается последний переход между Аннобоном и Мадагаскаром. (Примеч. пер.)

148

Кренговать судно – наклонять его, чтобы очистить подводную часть от обрастаний или провести мелкий ремонт. (Примеч. пер.)

149

Балянусы (морские желуди) – род усоногих ракообразных, которые являются основной частью обрастаний судовых корпусов. Это утяжеляет и замедляет корабли, поэтому корпуса приходится чистить. (Примеч. пер.)

150

Корабельные черви – семейство моллюсков, которые способны сверлить древесину. (Примеч. пер.)

151

Kevin P. McDonald, Pirates, Merchants, Settlers, and Slaves. Colonial America and the Indo-Atlantic World (Berkeley: University of California Press, 2015), 81–98.

152

Отрывок из баллады «Стихи, сочиненные капитаном Генри Эвери, недавно вышедшим в море в поисках фортуны». Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

153

A Copy of Verses Composed by Captain Henry Every, Lately Gone to Sea to Seek His Fortune (London: Theophilus Lewis, 1694), 1694.

154

Clement Downing, A Compendious History of the Indian Wars: With an Account of the Rise, Progress, Strength, and Forces of Angria the Pirate (London: T. Cooper, 1737), 63.

155

Маршрут перемещений Fancy между Ла-Коруньей, Мадагаскаром и Красным морем взят из: The Tryals of Joseph Dawson, Edward Forseith, William May, William Bishop, James Lewis, and John Sparkes: For Several Piracies and Robberies by Them Committed in the Company of EVERY the Grand Pirate, Near the Coasts of the East-Indies; and Several Other Places on the Seas (London: John Everingham, 1696).

156

Там же.

157

Copy of Verses Composed by Captain Henry Every.

158

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 20.

159

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, July 1–Dec. 31 1695 (London: HM Stationery Office, 1908), 334.

160

Marcus Rediker, “Libertalia: The Pirate’s Utopia,” in Pirates: Terror on the High Seas—From the Caribbean to the South China Sea, ed. David Cordingly (Atlanta: Turner Publishing Inc., 1996), 152.

161

Charles Johnson, A History of the Pyrates, Vol. II (London: T. Woodward, 1724), 104.

162

Kevin McDonald, “‘A Man of Courage and Activity’: Thomas Tew and Pirate Settlements of the Indo-Atlantic Trade World, 1645–1730,” University of California, Berkeley, UC World History Workshop, 2005, 11.

163

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 11.

164

“Examination of Samuel Perkins of Ipswich in New England, August 25, 1698,” National Archives, Kew, CO 323/2/388.

165

Arne Bialuschewski, “Pirates, Slavers, and the Indigenous Population in Madagascar, c. 1690–1715,” International Journal of African Historical Studies 38 no. 3 (2005), 406.

166

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 15.

167

Rediker, “Libertalia,” 152.

168

Madagascar; Or, Robert Drury’s Journal, during Fifteen Years’ Captivity on that Island (London: T. W. Meadows, 1729), 298.

169

Johnson, General History of the Pyrates, 58.

170

Впервые Либерталия как идея появилась в сообщении капитана Миссона in Johnson, A History of the Pyrates, Vol. II. Смотрите также Rediker, “Libertalia,” и Sean Kingsley, “Pirate Kings of Libertalia,” Wreckwatch, 3–4 (2020): 59–65.

171

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 12.

172

Буканьерский мушкет – тяжелый гладкоствольный мушкет крупного калибра, предназначенный для охоты, а не для военных действий. (Примеч. пер.)

173

Торговые мушкеты (торговые ружья) – гладкоствольные ружья или мушкеты, произведенные для продажи туземцам (чаще всего индейцам Северной Америки). (Примеч. пер.)

174

Charles Grey, Pirates of the Eastern Seas (1618–1723) (London: Sampson Low, Marston & Co. Ltd., 1933), 54, 55.

175

Свидетельство Адама Болдриджа от 5 мая 1699 года, в книге: John Franklin Jameson, Privateering and Piracy in the Colonial Period: Illustrative Documents (New York: Macmillan, 1923), 180.

176

Madagascar; Or, Robert Drury’s Journal, 111.

177

Johnson, General History of the Pyrates, 61.

178

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 13.

179

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 13.

180

McDonald, “Man of Courage and Activity,” 13–14.

181

A History of the Pyrates, Vol. II, 104.

182

Bialuschewski, “Pirates, Slavers, and the Indigenous Population in Madagascar,” 408.

183

Frederick H. Hanselmann, Captain Kidd’s Lost Ship: The Wreck of the Quedagh Merchant (Gainesville: University Press of Florida, 2019), 27.

184

За исключением южной оконечности полуострова Индостан. (Примеч. пер.)

185

Rediker, “Libertalia,” 144.

186

Audrey Truschke, Aurangzeb: The Life and Legacy of India’s Most Controversial King (Stanford, CA: Stanford University Press, 2017), 110.

187

Hanselmann, Captain Kidd’s Lost Ship, 27.

188

Atiya Khan, “Indo-Persian Trade during Mughal Rule: Some New Insights,” International Journal of Social Science and Economic Research 4, no. 7 (2019): 4931.

189

Chloe Wigston Smith, “‘Callico Madams’: Servants, Consumption, and the Calico Crisis,” Eighteenth-Century Life 31 no. 2 (2007): 31–32.

190

В метрической системе почти четыре миллиона квадратных километров. (Примеч. пер.)

191

John F. Richards, The New Cambridge History of India: The Mughal Empire (Cambridge: Cambridge University Press, 1995), 198.

192

Richards, New Cambridge History of India, 198.

193

Peter T. Leeson, “The Invisible Hook: the Law and Economics of Pirate Tolerance,” New York University Journal of Law & Liberty 4 (2009): 153.

194

Письмо лорда Белломонта лордам Адмиралтейства от 7 сентября 1699 года, Бостон, в работе: Cecil Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 17, 1699 and Addenda 1621–1698 (London: His Majesty’s Stationary Office, 1908), 769.

195

Michael Naylor Pearson, Pious Passengers: The Hajj in Earlier Times (Dhaka: University Press Limited, 1994), 58.

196

Johnson, General History of the Pyrates, 51.

197

The Travels of Sig. Pietro della Valle, a Noble Roman, into East-India and Arabia Deserta in which, the Several Countries… are Faithfully Described, in Familiar Letters to his Friend Signior Mario Schipano… (London: J. Macock), 1665), 210.

198

Wolseley Haig, The Cambridge History of India, Volume IV: The Mughul Period (Cambridge: Cambridge University Press, 1937), 316.

199

Сейчас – остров Анжуан или Ндзуани. (Примеч. пер.)

200

Сообщение Филипа Миддлтона, юноши из экипажа корабля Charles, он же Fancy: The Narrative of Phillip Middleton, a Youth Belonging to the Ship Charles Alias Fancy, 4 August 1696, British Library, London, IOR/H/36.

201

В игре «Монополия» есть карточка, позволяющая выйти из тюрьмы (то есть уйти с игрового поля Тюрьма). (Примеч. пер.)

202

Сообщение капитана Fancy Генри Эвери всем английским капитанам, 28 февраля 1695 года, British Library, London, IOR/E/3/50 f 354.

203

Выдержка из одного из пунктов циркулярного письма из Бомбея от 28 мая 1695 года, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

204

Допрос Джона Данна из Рочестера, моряка, проведенный 3 августа 1696 года, National Archives, Kew, CO 323/2/250.

205

The Tryals of Joseph Dawson, Edward Forseith, William May, William Bishop, James Lewis, and John Sparkes: For Several Piracies and Robberies by Them Committed in the Company of EVERY the Grand Pirate, Near the Coasts of the East-Indies; and Several Other Places on the Seas (London: John Everingham, 1696).

206

Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36.

207

Стеньга – продолжение мачты. (Примеч. пер.)

208

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

209

Alexander Hamilton, A New Account of the East-Indies, Volume I (Edinburgh: John Mosman, 1739), 22.

210

Добровольное признание Уильяма Филипса.

211

Его фамилию также писали как Faro, Faroe, Firra. (Примеч. пер.)

212

Допрос Джона Данна; James H. Thomas, “Merchants and Maritime Marauders: The East India Company and the Problem of Piracy in the Eighteenth Century,” Great Circle 36, no. 1 (2014): 88; Srinivas Reddy, “Disrupting Mughal Imperialism: Piracy and Plunder on the Indian Ocean,” Asian Review of World Histories 8 (2020): 136.

213

Reddy, “Disrupting Mughal Imperialism,” 134.

214

Сообщение Филипа Миддлтона.

215

В честь города назван сорт кофе мокко. (Примеч. пер.)

216

André Raymond, “A Divided Sea: The Cairo Coffee Trade in the Red Sea Area during the Seventeenth and Eighteenth Centuries,” in Modernity and Culture: From the Mediterranean to the Indian Ocean, ed. Leila Tarazi Fawaz and C. A. Bayly (New York: Columbia University Press, 2002), 48.

217

C. G. Brouwer, Al-Mukha: The Transoceanic Trade of a Yemeni Staple Town as Mapped by Merchants of the VOC (1614–1640) (Amsterdam: D’Fluyte Rarob Press, 2006), 38.

218

C. G Brouwer, “Al-Mukhā as a Coffee Port in the Early Decades of the Seventeenth Century According to Dutch Sources,” in Le commerce du café avant l’ ère des plantations colonials, ed. Michel Tuchschere (Cairo: Institut Français d’Archéologie Orientale, Cahier des Annals Islamologiques, 2001), 272, 283.

219

Добровольное признание Уильяма Филипса.

220

Douglas R. Burgess, “Trial and Error: Piracy Trials in England and Its Colonies, 1696–1723,” in The Golden Age of Piracy: The Rise, Fall, and Enduring Popularity of Pirates, ed. David Head (Athens: University of Georgia Press), 78.

221

Добровольное признание Уильяма Филипса.

222

John Avery, The King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719), 56.

223

Добровольное признание Уильяма Филипса.

224

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

225

Thomas, “Merchants and Maritime Marauders,” 88.

226

Monika Sharma, “Idea of Money for Merchants of Gujarat in Sixteenth—Seventeenth Centuries,” IOSR Journal Of Humanities And Social Science 19, no. 5 (2014): 16, 18, 19.

227

Hamilton, New Account of the East-Indies, 147.

228

Добровольное признание Уильяма Филипса.

229

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

230

Фрагмент песни «The Pirate King» группы Windjammer. Перевод Е. В. Поникарова. Длинный Бен (или Долговязый Бен) – прозвище Эвери. (Примеч. пер.)

231

Windjammer, песня “The Pirate King” из альбома Awaken (2022).

232

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2nd ed. (London: T. Warner, 1724).

233

Avery, King of Pirates, 56.

234

Joel H. Baer, ed., British Piracy in the Golden Age: History and Interpretation, 1660–1730, vol. 2 (London: Pickering & Chatto, 2007), 109.

235

Tyler Joseph Kynn, “Pirates and Pilgrims: The Plunder of the Ganj-i Sawai, the Hajj, and a Mughal Captain’s Perspective.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 64 (2021): 111.

236

The Muntakhab l-lubáb of Kháfí Khán, in H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by Its Own Historians: The Muhammadan Period, Vol. VII (London: Trübner & Co., 1877), 350.

237

Avery, King of Pirates, 56.

238

Elliot and Dowson, History of India as Told by Its Own Historians, 350.

239

Добровольное признание Уильяма Филипса.

240

Avery, King of Pirates, 57.

241

Elliot and Dowson, History of India as Told by Its Own Historians, 350.

242

Kynn, “Pirates and Pilgrims,” 110.

243

Kynn, “Pirates and Pilgrims,” 114.

244

Ashin Das Gupta, “Gujarati Merchants and the Red Sea Trade, 1700–1725,” in The Age of Partnership. Europeans in Asia before Dominion, ed. Blair B. Kling and M. N. Pearson, (Honolulu: University of Hawaii Press, 1979), 125, 128.

245

Gupta, “Gujarati Merchants and the Red Sea Trade,” 126–128.

246

Kynn, “Pirates and Pilgrims,” 109.

247

D. Pant, The Commercial Policy of the Moguls (Bombay: D. B. Taraporevala Sons and Co., 1930), 100.

248

Patrick Olivelle, ed., Dharmasūtras: The Law Codes of Āpastamba, Gautama, Baudhāyana and Vasistha (Oxford: Oxford University Press, 1999), 2.1.39.

249

Johnson, General History of the Pyrates, 57.

250

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 6.

251

Elliot and Dowson, History of India as Told by Its Own Historians, 350.

252

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

253

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 8.

254

Charles Grey, Pirates of the Eastern Seas (1618–1723) (London: Sampson Low, Marston & Co. Ltd., 1933), 162; Jan Rogozinski, Honor among Thieves: Captain Kidd, Henry Every, and the Pirate Democracy in the Indian Ocean (Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2000), 87.

255

Thomas, “Merchants and Maritime Marauders,” 88.

256

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

257

Charles Johnson, A History of the Pyrates, Vol. II (London: T. Woodward, 1724), 109.

258

Обычно считается, что Тью погиб, напав на «Фатех Мухаммед», а люди Эвери спасли команду, когда Fancy позже захватил «Фатех Мухаммед». Его судно Amity вернулось на Мадагаскар под командованием другого капитана. (Примеч. пер.)

259

Допрос Джона Данна.

260

Допрос Джона Данна.

261

Johnson, General History of the Pyrates, 53.

262

Здесь реконструкция авторов вызывает сомнение. Описывая эту версию, они ссылаются на «Всеобщую историю пиратства» Чарльза Джонсона, причем придерживаются распространенной точки зрения, что ее автором был Даниель Дефо. В трактовке авторов Дефо и Эвери – друзья. Возникает естественный вопрос: зачем тогда Дефо вообще упомянул факт, не делающий чести для его друга? (Примеч. пер.)

263

Добровольное признание Уильяма Филипса.

264

Сообщение Филипа Миддлтона.

265

Avery, King of Pirates, 62.

266

Перевод Е. В. Поникарова. Общий рефрен строф баллады следует понимать в контексте суда и казни пиратов. (Примеч. пер.)

267

Villany Rewarded; Or, the Pirates Last Farewel to the World: Who was Executed at Execution Dock, on Wednesday the 25th of November, 1696. Being of Every’s Crew. Together with Their Free Confession of their Most Horrid Crimes (London: Charles Barnet, 1696).

268

Tyler Joseph Kynn, “Pirates and Pilgrims: The Plunder of the Ganj-i Sawai, the Hajj, and a Mughal Captain’s Perspective,” Journal of the Economic and Social History of the Orient 64 (2021): 109.

269

John Avery, The King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719), iii.

270

Сообщение мистера Генри Уотсона, захваченного пиратами 15 августа 1696 года, National Archives, Kew, CO 323/2/90.

271

Avery, King of Pirates, 57.

272

Avery, King of Pirates, 57.

273

Сообщение Роберта Снида сэру Джону Хублону от 20 сентября 1697 года, в: Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 15, 1696–1697, ed. J. W. Fortescue (London: HM Stationery Office, 1904), 614.

274

Здесь и далее фрагменты из пьесы Чарльза Джонсона «Удачливый пират» в переводе Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

275

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 10.

276

Avery, King of Pirates, 8.

277

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 274.

278

Avery, King of Pirates, 58.

279

Avery, King of Pirates, 59.

280

Avery, King of Pirates, 61.

281

Avery, King of Pirates, 61.

282

Avery, King of Pirates, 59.

283

H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by Its Own Historians: The Muhammadan Period, Vol. VII (London: Trübner & Co., 1877), 350–51.

284

Avery, King of Pirates, 58.

285

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1696 (London: HM Stationery Office, 1913), 332.

286

Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36.

287

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 8.

288

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 7.

289

Морской овес (униола метельчатая, Uniola Paniculata) – растение юго-восточного побережья Северной Америки и некоторых островов Карибского моря. (Примеч. пер.)

290

John Graves, A Memorial: Or, A short Account of the Bahama-Islands; Of their Situation, Product, Conveniency of Trading with the Spaniards (London: n.p., 1708), 5.

291

John Oldmixon, The British Empire in America, Containing the History of the Discovery, Settlement, Progress and Present State of all the British Colonies on the Continent and Islands of America (London: John Nicholson, 1708), 356.

292

Плантаны – вид бананов, которые требуют термической обработки; в сыром виде их не едят. (Примеч. пер.)

293

Michael Craton and Gail Saunders, Islanders in the Stream: A History of the Bahamian People, vol. 1 (Athens: University of Georgia Press, 1999), 82.

294

Старый Багамский пролив отделяет Багамские острова от Кубы. (Примеч. пер.)

295

Carl Allen, Michael Pateman, James Sinclair, Dan Porter, and Sean Kingsley, Ocean Marvels of the Bahamas (Grand Bahama: Allen Exploration, 2023), 61–88.

296

Harcourt Malcom, Bahamas: Historical Memorandum Relating to Forts in New Providence (Nassau: New Providence, 1913), 2; David Fictum, “‘The Strongest Man Carries the Day’: Life in New Providence, 1716–1717,” Colonies, Ships, and Pirates (blog), July 26, 2015, https://csphistorical. com/2015/07/26/ the-strongest-man-carries-the-day-life-in-new-providence-1716-1717/.

297

Cecil Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 23, 1706–1708 (London: HM Stationary Office, 1916): капитан Чедвелл, шлюп Flying-Horse, Р. Холдену, 3 октября 1707 года.

298

Malcom, Bahamas, 1.

299

Anna MacAlpine, “Weather the Storm: Female Pirates, Sexual Diversity and the Reconstruction of Women’s History” (Master’s thesis, University of Calgary, 2016), 21.

300

Приз – захваченное судно или иное имущество. (Примеч. пер.)

301

Headlam, C. (ed.), Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 23, 1706–1708 (London, 1916): October 3, 1707.

302

Напомним, что он написал союзникам: «Никогда прежде я не чинил зла ни англичанам, ни голландцам и впредь не намерен этого делать, покуда остаюсь капитаном». Продолжение цитаты см. в главе 7 «Великое ограбление». (Примеч. ред.)

303

Сообщение капитана Fancy Генри Эвери всем английским капитанам, 28 февраля 1695 года, British Library, London, IOR/E/3/50 f 354.

304

То есть примерно 10 гектаров. 1 акр – около 0,4 гектара. (Примеч. пер.)

305

Craton and Saunders, Islanders in the Stream, 100.

306

Изначально поселение назвали Чарльстаун – в честь короля Карла II. Король Вильгельм III Оранский (Виллем ван Оранье-Нассау) принадлежал к Нассау-Оранской династии. (Примеч. пер.)

307

Отсылка к пословице, означающей примерно «первый парень на деревне». (Примеч. пер.)

308

Cecil Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 17, 1699 and Addenda 1621–1698 (London: HM Stationery Office, 1908), April 24, 1699, Whitehall, жалоба голландского посла.

309

Cecil Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 18, 1700 (London: HM Stationery Office, 1910): Edward Randolph to the Council of Trade and Plantations, March 25, New Providence, 1700.

310

Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 17: Губернатор граф Белломонт – Совету по торговле и плантациям, Бостон, 28 августа 1699 года.

311

Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36.

312

О грузе бивней и имени Бриджмен смотрите: Допрос Джона Данна из Рочестера, моряка, проведенный 3 августа 1696 года, National Archives, Kew, CO 323/2/250; Сообщение Филипа Миддлтона, юноши из экипажа корабля Charles, он же Fancy, 4 августа 1696 года, British Library, London, IOR/H/36; Colin Woodard, The Republic of Pirates: Being the True and Surprising Story of the Caribbean Pirates and the Man Who Brought Them Down (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2007), 34, 37. Наиболее точные данные о грузе бивней известны, по-видимому, из документа: The Case of Nicholas Trott the Elder Esq: Late Governor of the Bahama Islands Relating to the Ship Charles als Fancey Henry Every als Bridgman Comander, wth: 46 Guns Mounted That Came into the Port of Providence, British Library, London, Sloane MS 2902.

313

Добровольное признание Уильяма Филипса.

314

Важно и то, что корабль могли опознать. (Примеч. пер.)

315

Тиковое дерево (тик) обладает твердой прочной древесиной. (Примеч. пер.)

316

Michael Craton, A History of the Bahamas (Waterloo, Ontario: San Salvador Press, 1986), 89.

317

Craton, History of the Bahamas, 81.

318

Frederick H. Hanselmann, Captain Kidd’s Lost Ship: The Wreck of the Quedagh Merchant (Gainesville: University Press of Florida, 2019), 60–94.

319

Execution Dock – место на берегу Темзы, где вешали пиратов и контрабандистов, приговоренных к смерти Адмиралтейским судом. (Примеч. пер.)

320

Richard Zacks, The Pirate Hunter: The Story of Captain Kidd (London: Headline Book Publishing: 2002), 8.

321

Ливрейные компании – торговые ассоциации Лондонского Сити, например «Почтенная компания золотых дел мастеров» или «Почтенная компания корабельных плотников». (Примеч. пер.)

322

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005), 9.

323

F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 178.

324

James R. Sutherland, “Some Early Troubles of Daniel Defoe,” Review of English Studies 9, no. 35 (1933): 284; Bastian, Defoe’s Early Life, 167.

325

Theodore F. M. Newton, “The Civet-Cats of Newington Green: New Light on Defoe,” Review of English Studies 13, no. 49, (1937): 10–19.

326

Richetti, Life of Daniel Defoe, 16.

327

John P. Kenyon, The Popish Plot (Harmondsworth: Penguin, 1974).

328

Оутс сфабриковал заговор, но окончательно это выяснилось только через несколько лет. (Примеч. пер.)

329

Peter Earle, Monmouth’s Rebels: The Road to Sedgemoor, 1685 (London: Weidenfeld & Nicolson, 1977).

330

Bastian, Defoe’s Early Life, 116.

331

Daniel Defoe, A Review of the State of the British Nation, 1710–1711, Vol. VII (London: n.p., 1710), 308.

332

Форт Тилбери – артиллерийский форт на берегу Темзы. (Примеч. пер.)

333

Maximillian E. Novak, Daniel Defoe: Master of Fictions (Oxford: Oxford University Press, 2001), 114.

334

George Harris Healey, The Letters of Daniel Defoe (Oxford, Clarendon Press, 1955), 16: Даниель Дефо – Роберту Харли, июнь 1704 года.

335

Золотой Берег – побережье Африки на территории современной Ганы. (Примеч. пер.)

336

Bastian, Defoe’s Early Life, 190.

337

Sutherland, “Some Early Troubles of Daniel Defoe,” 287.

338

Daniel Defoe, Giving Alms No Charity, and Employing the Poor: A Grievance to the Nation (London: n.p. 1704), 27.

339

Связь между таверной «Край света» и Даниелем Дефо чисто предположительна.

340

Город Грейвзенд находится на противоположном берегу Темзы напротив Тилбери. (Примеч. пер.)

341

Хой – грузовое парусное судно для прибрежных плаваний. (Примеч. пер.)

342

Шмак – парусное судно, использовавшееся на побережье Северного моря. (Примеч. пер.)

343

Bastian, Defoe’s Early Life, 194.

344

Зашанхаить (от названия города Шанхай) – завербовать человека, предварительно споив его, а потом доставив на борт в пьяном виде. Распространенный метод пополнения экипажа на парусном флоте. (Примеч. пер.)

345

Искаженное название Ла-Коруньи. (Примеч. пер.)

346

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

347

Традиционное название здания лондонского уголовного суда. (Примеч. пер.)

348

The Tryals of Joseph Dawson, Edward Forseith, William May, William Bishop, James Lewis, and John Sparkes: For Several Piracies and Robberies by Them Committed in the Company of EVERY the Grand Pirate, Near the Coasts of the East-Indies; and Several Other Places on the Seas (London: John Everingham, 1696).

349

John Avery, King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719), iv.

350

В оригинале использована английская поговорка «Stiff upper lips with wobbly chins», не имеющая прямого русского аналога. (Примеч. пер.)

351

John Robert Moore, “Daniel Defoe: King William’s Pamphleteer and Intelligence Agent,” Huntington Library Quarterly 34 no. 3 (1971): 254.

352

Philip J. Stern, “‘A Politie of Civill & Military Power’: Political Thought and the Late Seventeenth-Century Foundations of the East India Company-State,” Journal of British Studies 47 no. 2 (2008): 253.

353

Если не указано иное, информация о Сэмюэле Эннесли взята из работы: Arnold Wright, Annesley of Surat and His Times: The True Story of the Mythical Wesley Fortune (London: Andrew Melrose Ltd., 1918).

354

Wright, Annesley of Surat and His Times, 158.

355

Wright, Annesley of Surat and His Times, 166.

356

Wright, Annesley of Surat and His Times, 170.

357

Wright, Annesley of Surat and His Times, 167.

358

Ruby Maloni, “Piracy in Indian Ocean Waters in the Seventeenth Century,” Proceedings of the Indian History Congress 52 (1991): 413.

359

H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by Its Own Historians: The Muhammadan Period, Vol. VII (London: Trübner & Co., 1877), 354.

360

National Archives, Kew, PC 1/46/2, October 12, 1695.

361

John Biddulph, The Pirates of Malabar and an Englishwoman in India Two Hundred Years Ago (London: Smith, Elder & Co., 1907), 3.

362

Отсылка к библейской притче о добром самарянине (самаритянине). Samaritan (англ.) – самарянин (самаритянин). (Примеч. пер.)

363

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 3–5.

364

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 5–6.

365

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 8.

366

John Clark Marshman, The History of India from the Earliest Period to the Close of Lord Dalhousie’s Administration (London: Longmans, Green, Reeder & Dyer, 1867), 211.

367

Peter Carleton Craft, “Warfare, Trade, and “Indians” in British Literature, 1652–1711,” докторская диссертация в Иллинойсском университете в Урбане-Шампейне, 2010, 8.

368

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 11.

369

John Ovington, A Voyage to Suratt in the Year 1689 Giving a Large Account of that City and its Inhabitants and of the English Factory There… (London: Jacob Tonson, 1696), 103.

370

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 13.

371

Biddulph, Pirates of Malabar and an Englishwoman in India, 15.

372

Aditi Govil, “Mughal Perception of English Piracy—Khafi Khan’s Account of the Plunder of “Ganj-i Sawai: and the Negotiations at Bombay, 1694,” Proceedings of the Indian History Congress 61, no. 1 (2000–2001): 409.

373

Angus Konstam, Pirates: The Complete History from 1300 BC to the Present Day (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2011), 253–54.

374

J. W. Fortescue, ed., Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 15, 1696–1697 (London: HM Stationery Office, 1904), February 19, 1697.

375

Из изложения авторов может показаться, что это было третье плавание Тью. На самом деле это его второе (и последнее) плавание. (Примеч. пер.)

376

National Archives, Kew, CO 323/2/238.

377

Wright, Annesley of Surat and His Times, 176.

378

Wright, Annesley of Surat and His Times, 177–178.

379

J. W. Fortescue, ed., Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 16, 1697–1698 (London: HM Stationery Office, 1905), 473.

380

Philip Ranlet, “A Safe Haven for Witches? Colonial New York’s Politics and Relations with New England in the 1690s,” New York History 90, no. 1–2 (2009): 37–57.

381

Fortescue, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies, Volume 16, 472.

382

Fortescue, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies, Volume 16, 473, Губернатор граф Белломонт – Совету по торговле и плантациям, Бостон, 8 мая 1698 года, New York.

383

Fortescue, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies, Volume 16, 473, показания Сэмюэла Берджесса, 3 мая 1698 года.

384

Fortescue, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies, Volume 16, 473.

385

Пешкуш – устаревшее индийское слово, означающее подношение, подарок. (Примеч. пер.)

386

Fortescue, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies, Volume 16, 323: Выдержка из писем, отправленных в Ост-Индскую компанию из нескольких частей Индии… Получено 14 февраля 1697 года.

387

Cornelius Neale Dalton, The Real Captain Kidd: A Vindication (New York: Duffield & Co., 1911), 30, 240, 241.

388

Grant Tapsell, “Immortal Seven (Act 1688),” Oxford Dictionary of National Biography (Oxford: Oxford University Press, 2007).

389

Henry St. Clair, The United States Criminal Calendar or an Awful Warning to the Youth of America (Boston: Charles Gaylord, 1850), 30.

390

Frederick H. Hanselmann, Captain Kidd’s Lost Ship: The Wreck of the Quedagh Merchant (Gainesville: University Press of Florida, 2019), 76, 77.

391

Авторы допускают неточность. «Кедахский купец» – индийское судно под армянским флагом с англичанином-капитаном, и поэтому оно не попадало под действие каперского патента Кидда. Однако разрешение на его проход выдала Французская Ост-Индская компания, так что формально нападение можно было считать законным, поскольку французы являлись врагами англичан. Однако Кидд все равно опасался реакции в Англии и предложил команде проголосовать – вернуть судно армянским купцам за 1/20 его реальной стоимости или забрать. Команда проголосовала за захват. После этого Кидда объявили пиратом, а позже на суде нападение на Quedagh Merchant было одним из обвинений. (Примеч. пер.)

392

Указ об аресте Пирата Эвери, 17 июля 1696 года, British Library, London, IOR/H/36; William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William and Mary, 1693 (London: HM Stationery Office, 1903), 277.

393

Декларация компании об аресте Эвери и его судна, 22 июля 1696 года, British Library, London, IOR/H/36.

394

Прокламация лордов-судей Англии: A Proclamation, August 10, 1696, British Library, London, IOR/H/36.

395

Wright, Annesley of Surat and His Times, 213.

396

Govil, “Mughal Perception of English Piracy,” 410.

397

East India House, August 20, 1696, British Library, London, IOR/H/36.

398

Сообщение об актах пиратства, совершаемых в Индии, British Library, London, IOR/H/36, 291.

399

Bombay, December 15, 1696, National Archives, Kew, CO 323/2/722.

400

Двухмачтовое парусное судно. (Примеч. пер.)

401

Сообщение об актах пиратства, совершаемых в Индии.

402

Сообщение об актах пиратства, совершаемых в Индии.

403

Адмиралтейские суды разбирают морские вопросы. В Британии появились как минимум в середине XIV века. (Примеч. пер.)

404

Ходатайство от управляющих компании Лондона, торгующей с Ост-Индией, 26 февраля 1697 года, British Library, London, IOR/H/36.

405

Wright, Annesley of Surat and His Times, 225.

406

Wright, Annesley of Surat and His Times, 317.

407

Авторы допускают неточность. Они ссылаются на пролог книги Райта, где тот пересказывает биографию Уэсли. Однако в последней главе Райт отмечает: «Загадочность последних дней жизни Эннесли на самом деле является лишь творением биографов Уэсли. Он не „исчез“; его не убили, он не стал факиром и не удалился в горы, где последующим поколениям соотечественников было суждено обнаружить его кости. Его конец, как мы увидим, когда дойдем до этого, был весьма прозаичным, и это знали все, кто имел отношение к его делам или удосужился навести о них справки». (Примеч. пер.)

408

Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36.

409

Сообщение Филипа Миддлтона, юноши из экипажа корабля Charles, он же Fancy, 4 августа 1696 года, British Library, London, IOR/H/36.

410

William Phillipp and Edward Savill, Dublin, August 15, 1696, National Archives, Kew, CO 323/2/238.

411

Маршал – сотрудник правоохранительных органов, занимается в том числе розыском беглецов. (Примеч. пер.)

412

Mark G. Hanna, Pirate Nests and the Rise of the British Empire, 1570–1740 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 190.

413

Записка Ост-Индской компании в отношении капитана Эвери, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

414

Providence, April 16, 1696, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

415

New Providence, March 30, 1696, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

416

National Archives, Kew, PC 1/46/2.

417

National Archives, Kew, PC 1/46/2.

418

Разбирательство дела Николаса Тротта: The Case of Nicholas Trott the Elder Esq: Late Governor of the Bahama Islands Relating to the Ship Charles als Fancey Henry Every als Bridgman Comander, wth: 46 Guns Mounted That Came into the Port of Providence, British Library, London, Sloane MS 2902.

419

Аффидавит (или аффидевит) – показание под присягой, удостоверенное каким-либо должностным лицом. (Примеч. пер.).

420

Разбирательство дела Николаса Тротта.

421

Разбирательство дела Николаса Тротта.

422

Разбирательство дела Николаса Тротта.

423

Записка их превосходительствам лордам-судьям, 6 августа 1696 года от сэра Алекса Ригби и Уинна Хублона, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

424

Выдержка из письма от лорда-судьи Портера, 2 августа 1696 года, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

425

Кабельтов – 1/10 морской мили, то есть 185,2 метра. (Примеч. пер.)

426

Nicholas Trott, Providence, April 16 1696, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

427

New Providence, To Sir James Houblon & the Rest of the Owners, British Library, London, Sloane MS 2902.

428

Cecil Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 17, 1699 and Addenda 1621–1698 (London: HM Stationary Office, 1908), Earl of Bellomont, August 28, 1699.

429

Headlam, Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 17, 1699, Граф Белломонт, 28 августа 1699 года.

430

National Archives, Kew, CSP Colonial, 1696–97: 1001, May 6, 1697; 1055, June 7, 1697; 1130, July 1, 1697.

431

Сообщение капитана Роберта Снида, провинция Пенсильвания, губернатору Маркхэму, National Archives, Kew, CO 323/2/326.

432

Сообщение капитана Роберта Снида, National Archives, Kew, CO 323/2/326.

433

Сообщение капитана Роберта Снида, National Archives, Kew, CO 323/2/326.

434

Выдержка из писем, отправленных в Ост-Индскую компанию из нескольких частей Индии… Бомбей, 28 апреля 1697 года, British Library, London, E/3/92: 323.

435

Письма в Форт и Бомбей. Our Lieut. General Presidents Councill of Fort St George, May 14, 1697, British Library, London, E/3/92: 588.

436

Выдержка из письма совета Сурата в компанию от 6 февраля 1697 года, National Archives, Kew, CO 323/2/232.

437

Выдержка из писем, отправленных из Ост-Индской компании из нескольких частей Индии наземным пакетом. Получено 14 февраля 1697 года, National Archives, Kew, CO 323/2/246.

438

Совет Сурата – в компанию, еще одним письмом из Бомбея, от 9 февраля 1697 года, National Archives, Kew, CO 323/2/232.

439

F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 128.

440

Bastian, Defoe’s Early Life, 139.

441

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005), 11.

442

Kevin Clancy, “Presidential Address: The Silver Crisis of the 1690s,” British Numismatic Journal 88 (2018): 139.

443

Clancy, “Presidential Address,” 139.

444

Maximillian E. Novak, Daniel Defoe: Master of Fictions (Oxford: Oxford University Press, 2001), 133.

445

Novak, Daniel Defoe:, 134–35.

446

Reflections Upon the Late Horrid Conspiracy Contrived by Some of the French Court to Murther His Majesty in Flanders (London: Richard Baldwin, 1692), 1

447

An Appeal to Honour and Justice: Tho’ it be of his Worst Enemies. By Daniel De Foe. Being a True Account of his Conduct in Publick Affairs (London: J. Baker, 1715), 5–6.

448

Bastian, Defoe’s Early Life, 188.

449

Novak, Daniel Defoe, 113, 116.

450

Daniel Defoe, A Tour Through the Whole Island of Great Britain (Letchworth: Aldine Press, 1962), 124.

451

Bastian, Defoe’s Early Life, 184, 186.

452

Описание покушения на короля Вильгельма III основано на документе: Thomas Percival, A True and Exact Account of the Rise, Progress and Contrivance of the Horrid Plot and Conspiracy Against the Life of… King William the Third, etc. (London: Published by Authority, 1697), 13–15, 29, 32, 33, 36, 45–46.

453

Percival, A True and Exact Account, 37–38.

454

Matthew Smith, Memoirs of Secret Service (London: A. Baldwin, 1699), XII, 117.

455

John Robert Moore, “Daniel Defoe: King William’s Pamphleteer and Intelligence Agent,” Huntington Library Quarterly 34 no. 3 (1971): 252.

456

Moore, “Daniel Defoe,” 254.

457

Richetti, Life of Daniel Defoe, 12.

458

«Ворчуны» (grumbletonians) – прозвище членов Аграрной партии (Country Party), которую позже стали называть вигами. (Примеч. пер.)

459

Novak, Daniel Defoe, 125.

460

Bastian, Defoe’s Early Life, 212–13.

461

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1697 (London: HM Stationery Office, 1927), 438.

462

Лит – портовый город около Эдинбурга. (Примеч. пер.)

463

Bastian, Defoe’s Early Life, 214.

464

Первая государственная лотерея в Англии, предлагавшая 100 000 билетов по 10 фунтов стерлингов. (Примеч. пер.)

465

Bastian, Defoe’s Early Life, 220.

466

Margarette Lincoln, British Pirates and Society 1680–1730 (New York: Routledge, 2016), 33.

467

Если не указано иное, детали судебных слушаний по делу экипажа Эвери взяты из документа: The Tryals of Joseph Dawson, Edward Forseith, William May, William Bishop, James Lewis, and John Sparkes: For Several Piracies and Robberies by Them Committed in the Company of EVERY the Grand Pirate, Near the Coasts of the East-Indies; and Several Other Places on the Seas (London: John Everingham, 1696).

468

Douglas R. Burgess Jr., “Piracy in the Public Sphere: The Henry Every Trials and the Battle for Meaning in Seventeenth-Century Print Culture,” Journal of British Studies 48 (2009): 898.

469

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 8.

470

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2nd ed. (London: T. Warner, 1724), 45.

471

John Dann, Mr Bridgman’s Accomplice: Long Ben’s Coxwain, 1660–1722 (Peterborough, UK: Fastprint Publishing, 2019), 15.

472

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1696 (London: HM Stationery Office, 1913), 364.

473

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1696, 364.

474

Письмо сэра Джона Даттона Колта сэру Уильяму Трамбуллу от 22 июля 1696 года, Bristol, Downshire Mss Cat. P. 680–81.

475

Сообщение Филипа Миддлтона, юноши из экипажа корабля Charles, он же Fancy, 4 августа 1696 года, National Archives, British Library, London, IOR/H/36.

476

Сообщение Филипа Миддлтона.

477

Допрос Джона Данна из Рочестера, моряка, проведенный 3 августа 1696 года, National Archives, Kew, CO 323/2/250; Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1696, 319–20.

478

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта: An Abstract of Letters Relating to the Sloop Isaac of Providence whereof Captain Thomas Hollandsworth Commander, National Archives, Kew, ADM 106/487.

479

Сообщение Филипа Миддлтона, 1696.

480

Сообщение о высадке шлюпа Томаса Холлингсворта Isaac в Западной Ирландии взято в: National Archives, Kew, PC 1/46/2 (11. 1696 / 79.893.1–4): An Abstract of Letters Relating to the Sloop Isaac of Providence whereof Captain Thomas Hollandsworth Commander.

481

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

482

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

483

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

484

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

485

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

486

Выдержка из писем, касающихся шлюпа Isaac с Провиденса под командованием капитана Томаса Холлингсворта, the National Archives, Kew, PC 1/46/2.

487

Письмо сэра Джона Даттона Колта сэру Уильяму Трамбуллу от 22 июля 1696 года. Bristol, Downshire Mss Cat. P. 680–81.

488

Письмо сэра Джона Даттона Колта сэру Уильяму Трамбуллу от 22 июля 1696 года. Bristol, Downshire Mss Cat. P. 680–81.

489

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса.

490

Douglas R. Burgess Jr., “Piracy in the Public Sphere: The Henry Every Trials and the Battle for Meaning in Seventeenth-Century Print Culture,” Journal of British Studies 48, no. 4 (2009): 901. Нижеуказанные сведения о слушании по делу экипажа Эвери по-прежнему взяты из материалов судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса. Смотрите Joel H. Baer, ed., British Piracy in the Golden Age: History and Interpretation, 1660–1730, vol. 2 (London: Pickering & Chatto, 2007), 111.

491

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 4.

492

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 4.

493

Материалы судебного процесса Джозефа Доусона, Эдварда Форсайта, Уильяма Мэя, Уильяма Бишопа, Джеймса Льюиса и Джона Спаркса, 28.

494

John Stow, ‘The Suburbs Without the Walls,’ in A Survey of London. Reprinted From the Text of 1603, ed. C. L. Kingsford (Oxford, 1908), 69–91.

495

Samantha Frénée, “Pirates and Gallows at Execution Dock: Nautical Justice in Early Modern England,” in Actes du colloque: les Fourches Patibulaires du Moyen Âge à l’Époque modern. Approche interdisciplinaire, vol. 5, ed. Martine Charageat and Mathieu Vivas (2015). [Публикация в сети: https://journals.openedition.org/criminocorpus/3080]

496

Признавший вину Доусон получил отсрочку. (Примеч. пер.)

497

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1697 (London: HM Stationery Office, 1927), 4, 28.

498

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1697, 23, 44.

499

Edward Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January 1699–31 March 1700 (London: HM Stationery Office, 1937), 198.

500

Our Lieut. General Presidents Councill of Fort St George London, December 8, 1696, British Library, London, E/3/92.

501

Добровольное признание Уильяма Филипса в отношении корабля Charles, British Library, London, IOR/H/36; Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1696, 300–331.

502

Письмо из Лондона в форт Сент-Джордж от 27 августа 1696 года, British Library, London, E/3/92, 262.

503

Письмо из Лондона в совет Сурата от 23 апреля 1696 года, British Library, London, E/3/92, 262.

504

P. Coode, W. Glynn & T. Malby to Sir W. Trumball, Downshire Mss Cat., February 17, 1697, London, 139.

505

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1696, 445.

506

Edward Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1698 (London: HM Stationery Office, 1933), 36, 404.

507

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1699–1700, 11.

508

Narcissus Luttrell, A Brief Historical Relation of State Affairs from September 1668 to April 1714, vol. 4 (Oxford: Oxford University Press), 663.

509

Меморандум о «Пирате Эвери», Национальный архив Шотландии, Edinburgh, GD152/160.

510

A. Rumble and C. Dimmer, eds., Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of Anne, Volume III, May 1704– October 1705 (London: Boydell Press, 2005), 3.

511

Margarette Lincoln, “Henry Every and the Creation of the Pirate Myth in Early Modern Britain,” in The Golden Age of Piracy. The Rise, Fall, and Enduring Popularity of Pirates, ed. David Head (Athens: University of Georgia Press), 171.

512

J. W. Fortescue, ed., Calendar of State Papers Colonial, America and West Indies: Volume 16, 1697–1698 (London: HM Stationery Office, 1905), November 24, 1697.

513

The Laws of Jamaica Passed by the Assembly, and Confirmed by His Majesty in Council, Feb. 23. 1683 (London: Printed by H. Hills for Charles Harper, 1683).

514

Ходатайство Джона Данна, National Archives, Kew, PC 2/77.

515

CSP Treasury (1697-8), December 21, 1696, Out Letters (Gen) XV, 176.

516

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1696, 358.

517

Treasury Minute Book XII, 164: 401.

518

Charges on the Pyrates Account, British Library, London, E/3/92.

519

Johan Berglund Björk, “The Discipline of the Seas: Piracy and Polity, 1688” (Master’s thesis, University of Gothenburg, 2020), 20n70.

520

Указ о пиратах в Ост-Индии, Кенсингтон, 8 декабря 1698 года: Proclamation about Pirates in the East Indies, Kensington, December 8, 1698, National Archives, Kew, PC 2/77.

521

Susan E. Gay, Old Falmouth: The Story of the Town from the Days of the Killigrews to the Earliest Part of the 19th Century (London: Headley Bros., 1903), 33.

522

Lucy Toulmin Smith, The Itinerary of John Leland in or About the Years 1535–1543 (London: George Bell & Sons, 1910), 321.

523

Daniel Defoe, A Tour Thro’ The Whole Island of Great Britain, Divided into Circuits or Journeys vol. 1 (London: n.p., 1742), 345.

524

Daniel Lysons and Samuel Lysons, “Parishes: Falmouth—Fowey,” in Magna Britannia: Volume 3, Cornwall (London: T Cadell and W Davies, 1814), 99–112.

525

Замок Пенденнис входил в систему приморских укреплений, построенных Генрихом VIII в середине XVI века для защиты от предполагаемого нападения испанцев и французов. (Примеч. пер.)

526

Lysons and Lysons, “Parishes: Falmouth,” 99–112.

527

Richard Carew, A Survey of Cornwall and an Epistle Concerning the Excellencies of the English Tongue (London: n.p., 1603), 151.

528

Gay, Old Falmouth, 40.

529

Gay, Old Falmouth, 42.

530

Cathryn Jean Pearce, “‘So Barbarous a Practice’: Cornish Wrecking ca. 1700–1860, and Its Survival as Popular Myth” (PhD diss., University of Greenwich, 2007), 218.

531

Gay, Old Falmouth, 114.

532

Lysons and Lysons, “Parishes: Falmouth,” 99–112.

533

Национальный архив Шотландии, Эдинбург, GD152/160: Копия меморандума по «Пирату Эвери» и копия его письма (от 27 декабря 1700 года) шифром, адресованная «Преподобному Джеймсу Ричардсону, библиотека на Ориндж-стрит, церковь Святого Мартина в полях, Лондон», с приложенной запиской о сундуках, наполненных сокровищами; архив семейства Гамильтон-Брюс из Грандж-Хилл и Фолкленда, стр. 1806.

534

Копия меморандума о «Пирате Эвери», Национальный архив Шотландии, Эдинбург, GD152/160.

535

Код, использованный в письме, написанном Эвери в декабре 1700 года, не соответствует ни одному из тех, которые попадались авторам в Британской библиотеке в Лондоне – например, шифру герцога Мальборо в 1706–1711 годах (Add MS 61151). Хранящаяся в Британской библиотеке шифровальная книга Даниеля Дефо, которая относится к октябрю 1710 года, начинается с числа 52 (BL Add. MS. 70314, section 7); коды письма Эвери в основном находятся между 2 и 29. У него также нет параллелей с известными дипломатическими шифрами того периода: смотрите http://cryptiana.web.fc2.com/code/glorious.htm. Его также нет в книге Джона Фальконера «Cryptomenysis Patefacta, или Искусство раскрывать секретную информацию без ключа» (1685): смотрите: Katherine Ellison, Secret Writing in the Long Eighteenth Century: Theories and Practices of Cryptology (Cambridge: Cambridge University Press: 2022), 34–35, 65–66. Почти все дошедшие до нас примеры написаны позже, чем это письмо.

536

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

537

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwel, 2005), 219.

538

Цитируемый авторами фрагмент описывает фаворита Вильгельма III Арнольда Йоста ван Кеппеля, 1-го графа Албемарла (который в тексте памфлета прозрачно назван Кеппех). (Примеч. пер.)

539

Имя Бентир незамысловато указывает на другого сподвижника короля – Уильяма Бентинка, 1-го графа Портленда. (Примеч. пер.)

540

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

541

John Tutchin, The Foreigners. Part I a Poem (London: A. Baldwin, 1700), 10.

542

Как указано выше, Татчин в своем памфлете слегка изменил имена, а поэтому формально его нельзя было осудить за подстрекательство к мятежу. (Примеч. пер.)

543

Ab origine (лат.) – с начала. (Примеч. пер.)

544

The True-Born Englishman. A Satyr by Daniel Defoe (Leeds: Alice Mann, 1836).

545

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

546

The True-Born Englishman, 15.

547

Информацию о возможном путешествии Дефо в Нидерланды летом или осенью 1701 года смотрите в работе: F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 225–26.

548

Bastian, Defoe’s Early Life, 226–27.

549

Daniel Defoe, A True Collection of the Writings of the Author of the True-Born Englishman (London: n.p., 1703), 362.

550

Письмо от Дефо к Харли в статье: John Robert Moore, “Daniel Defoe: King William’s Pamphleteer and Intelligence Agent,” Huntington Library Quarterly 34 no. 3 (1971): 254.

551

The True-Born-Hugonot: Or, Daniel de Foe. A Satyr (London: n.p., 1703).

552

By the King: A Proclamation for the Suppression of Coffee-Houses (London: John Bill and Christopher Barker, 1675).

553

Maximillian E. Novak, Daniel Defoe: Master of Fictions (Oxford: Oxford University Press, 2001), 227.

554

Section 7, Cypher, October 20, 1710, British Library, London, BL Add. MS. 70314.

555

Paula R. Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” Journal of Intelligence and National Security 11, no.1 (1996): 5.

556

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 9.

557

Alan Marshall, “Robert Harley as Secretary of State and his Intelligence Work: 1702–1708,” History: The Journal of the Historical Association (2023): 5.

558

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

559

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 15.

560

Bastian, Defoe’s Early Life, 266.

561

George Harris Healey ed., The Letters of Daniel Defoe (Oxford: Clarendon Press, 1955), 16.

562

Richetti, The Life of Daniel Defoe, 16.

563

Роберт Дэвис – второй муж Мэри, старшей сестры Даниеля. (Примеч. пер.)

564

Bastian, Defoe’s Early Life, 99, 222.

565

Bastian, Defoe’s Early Life, 222–23.

566

Авторы цитируют гимн «Old Hundredth», который по тексту ближе к псалму 134, а не к псалму 100, с которым обычно ассоциируется. (Примеч. пер.)

567

Bastian, Defoe’s Early Life, 223.

568

Edward Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 April 1700–8 (London: HM Stationery Office, 1937), 178.

569

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 155.

570

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 185, 186.

571

John Beck, The Falmouth Post Office Packet Service 1689–1850 (Exeter, UK: South West Maritime History Society, 2009), 2.

572

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 173.

573

На самом деле эти слова принадлежат капитану Крэнби, а здесь используются как художественная вольность: Thomas Slade to Mr. Tregeagle, MP, Falmouth, March 31, 1700, in Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 284.

574

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 308.

575

Подразумевается парламент, который заседает в Вестминстерском дворце. (Примеч. пер.)

576

Bastian, Defoe’s Early Life, 242.

577

Возможно, имеется в виду 100-пушечный линейный корабль HMS Britannia, спущенный на воду в 1682 году в Чатеме. (Примеч. пер.)

578

The Apparent Danger of an Invasion, Briefly Represented in a Letter to a Minister of State. By a Kentish Gentleman (London: A. Baldwin, 1701), 4.

579

Отсылка к названию романа Джона Ле Карре «Шпион, пришедший с холода» (1963). (Примеч. пер.)

580

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 178.

581

Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 179.

582

Указ короля от 6 марта 1701 года, Кенсингтон, в документе: Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 245.

583

Письмо Джеймса Вернона руководителю почты от 21 ноября 1700 года, Уайтхолл, в документе: Bateson, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1700–8, 150.

584

Strype’s Survey of London, Volume II (London: n.p., 1720), 73.

585

John Forster, The Life of Jonathan Swift. Volume I, 1667–1711 (London: John Murray, 1875), 180.

586

Peter Hoare, “Archbishop Tenison’s Library in St Martin’s-in-the-Fields: The Building and its History,” London Topographical Record 29 (2006): 128.

587

George H. Gater and F. R. Hiorns, Survey of London: Volume 20, St. Martin-in-The-Fields, Part III: Trafalgar Square and Neighbourhood (London: London County Council and the Committee for the Survey of the Memorials of Greater London, 1940), 112–14.

588

John Timbs, Curiosities of London: Exhibiting the Most Rare and Remarkable Objects of Interest in the Metropolis (London: Longman, Green, Reader, & Dyer, 1855), 463.

589

Смотрите акварель Томаса Хосмера Шеперда, 1850.

590

Timbs, Curiosities of London, 463.

591

Edward Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury: His Life and Times (London: Church Historical Society, 1948), 68.

592

Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury, 69.

593

Raithby, J. (ed.), Statutes of the Realm: Volume 7, 1695–1701, (1820), 586–87.

594

Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury, 70, 74.

595

Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury, 76.

596

Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury, 69.

597

Carpenter, Thomas Tenison, Archbishop of Canterbury, 69.

598

George Harris Healey, The Letters of Daniel Defoe (Oxford, Clarendon Press, 1955), 27: Даниель Дефо – Роберту Харли, август 1704 года.

599

David Onnekink, The Anglo-Dutch Favourite: The Careers of Hans Willem Bentinck, 1st Earl of Portland (1649–1709) (London: Routledge, 2016), 153.

600

Onnekink, Anglo-Dutch Favourite, 15, 41, 153.

601

Tobias Smollett, A Complete History of England (London: James Rivington and James Fletcher, 1759), 375.

602

Louis Crompton, Homosexuality and Civilization (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), 405, 408, 409, 410.

603

Перевод. Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

604

John Martin, Beyond Belief: The Real Life of Daniel Defoe (Pembroke Dock: Accent Press, 2006), 102.

605

Fred Sommer, “Anthony Blunt and Guy Burgess, Gay Spies,” Journal of Homosexuality 29 no. 4 (1995): 273–94.

606

Gater and Hiorns, Survey of London, 109–11.

607

F. Bastian, Defoe’s Early Life (London: Macmillan, 1981), 251.

608

Мк., 5:9. (Примеч. пер.)

609

Pat Rogers, “Defoe in the Fleet Prison,” Review of English Studies 22 (1971): 451–55.

610

Направление в англиканстве. (Примеч. пер.)

611

Перевод Т. Я. Казавчинской. (Примеч. пер.)

612

Daniel Defoe, The Shortest Way with the Dissenters; Or, Proposals for the Establishment of the Church (London, 1702).

613

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005), 21.

614

Richetti, Life of Daniel Defoe, 22.

615

George Harris Healey, The Letters of Daniel Defoe (Oxford, Clarendon Press, 1955), 1–2: Дэниэлу Финчу, графу Ноттингему, 9 января 1702 года.

616

Richetti, Life of Daniel Defoe, 23.

617

Это не бар, а место, где когда-то был въезд в район Темпл. (Примеч. пер.)

618

Richetti, Life of Daniel Defoe, 23.

619

Д. Дефо. Радости и горести знаменитой Молль Флендерс. Перевод А. А. Франковского. (Примеч. пер.)

620

Daniel Defoe, The Fortunes and Misfortunes of the Famous Moll Flanders, &c (London: W. Chetwood, 1722), 337.

621

Richetti, Life of Daniel Defoe, 26.

622

Richetti, Life of Daniel Defoe, 26.

623

Paula R. Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” Journal of Intelligence and National Security 11, no.1 (1996): 4.

624

Richetti, Life of Daniel Defoe, 114.

625

Цитата из письма Дефо Роберту Харли. (Примеч. пер.)

626

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 6.

627

Richetti, Life of Daniel Defoe, 114.

628

Этот пропуск обеспечивал свободу передвижения и представлял собой «Свидетельство из управления, что, при занятиях законной деятельностью меня не остановят на дороге никакие злоумышленники и – что может быть еще хуже – не станут обыскивать». Healey, The Letters of Daniel Defoe, 34: Даниель Дефо – Роберту Харли, июнь 1705 года.

629

Richetti, Life of Daniel Defoe, 114.

630

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 55: Роберт Харли – Даниелю Дефо, октябрь 1706 года.

631

Отсылка к Посланию к Коринфянам: «Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор., 9:22). (Примеч. пер.)

632

Здесь: священник, который отказался присягать королевской власти. (Примеч. пер.)

633

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 68: Даниель Дефо – Роберту Харли, 26 ноября 1706 года.

634

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 7.

635

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 66: Даниель Дефо – Роберту Харли, 22 ноября 1706 года; Ann McKim, Defoe in Scotland: A Spy Among Us (Dalkeith: Scottish Cultural Press, 2006).

636

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 7, 8.

637

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 15.

638

Richetti, Life of Daniel Defoe, 119.

639

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 8.

640

Backscheider, “Daniel Defoe and Early Modern Intelligence,” 8.

641

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 99: Даниель Дефо – Роберту Харли, 18 марта 1707 года.

642

Richetti, Life of Daniel Defoe, 118.

643

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 56: Даниель Дефо – Роберту Харли, 24 октября 1706 года.

644

Richetti, Life of Daniel Defoe, 120.

645

Хайлендеры – жители Хайленда, гористой северной части Шотландии. (Примеч. пер.)

646

Healey, The Letters of Daniel Defoe, 81: Даниель Дефо – Роберту Харли, 27 декабря 1706 года.

647

Джон Гей. Всякая всячина; или Искусство ходить по улицам Лондона. Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

648

John Gay, Trivia; Or, the Art of Walking the Streets of London (London: n.p., 1716), book 2, lines 221–26.

649

Richetti, Life of Daniel Defoe, 24.

650

В оригинале «the once and future spy» – отсылка к артуровской эпопее Теренса Уайта «Король былого и грядущего» (The once and future king). (Примеч. пер.)

651

Richetti, Life of Daniel Defoe, 337.

652

Перевод М. Баженова. (Примеч. пер.)

653

A Hymn to the Pillory (London, 1708), 5–6.

654

Bastian, Defoe’s Early Life, 298.

655

Neil Rennie, Treasure Neverland: Real and Imaginary Pirates (Oxford: Oxford University Press, 2013), 30; Frederick Burwick and Manushag N. Powell, British Pirates in Print and Performance (New York: Palgrave Macmillan, 2015), 30.

656

Charles Johnson, The Successful Pyrate, 2nd ed. (London: Bernard Lintott, 1713), 9-10.

657

Авторы ошибаются. Хотя Арвирагус и пытается сделать Зайду своей женой, она влюблена в другого персонажа пьесы – Арейнса (который оказывается сыном Арвирагуса), и в итоге Арейнс женится на ней. (Примеч. пер.)

658

Авторы проявили вольность: в пьесе Джонсона эта фраза относится к богине Фемиде.

Ay, there the Goddels Themis rules in Perlon,

She holds the equal Ballance of the Globe,

And trembling Guilt dares not approach her Throne. (Примеч. пер.)

659

Речь о троне Фемиды, то есть Арвирагус опасается проблем с законом. (Примеч. пер.)

660

Johnson, The Successful Pyrate, 61, 62.

661

John Timbs, Club Life of London; with Anecdotes of the Clubs, Coffee-Houses and Taverns of the Metropolis during the 17th, 18th, and 19th Centuries, Volume II (London: John Camden Hotten, 1871), 64–72.

662

Joseph Hatton, Club-Land, London and Provincial (London: J. S. Virtue & Co., 1890), 8.

663

Выдержка из письма от лорда-судьи Портера, 2 августа 1696 года, Дублин, National Archives, Kew, PC 1/46/2.

664

Adrian van Broeck, The Life and Adventures of Capt. John Avery, the Famous English Pirate, (Rais’ d from a Cabbin-Boy, to a King) Now in Possession of Madagascar (London: n.p., 1709), 6.

665

Обзор различных исторических работ, посвященных Эвери, смотрите в статье: Richard Frohock, “The Early Literary Evolution of the Notorious Pirate Henry Avery,” Humanities 9, no. 6 (2020), 3.

666

Some Memoirs Concerning the Famous Pyrate Capt. Avery, with Remarks on St Lawrence, Otherwise Called Madagascar, and the Neighbouring Islands on Which He Now Resides (Memoirs for the Curious, November 1708), 350.

667

Memoirs Famous Pyrate Capt. Avery, 344–53.

668

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 10.

669

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 12.

670

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 12.

671

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 12.

672

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 12.

673

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 14.

674

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 6.

675

van Broeck, Life and Adventures of Capt. John Avery, 14.

676

В этом труде от первого лица рассказывается о приключениях сельского джентльмена, посетившего Лондон, и его проводника, уроженца столицы. Сначала работа выходила отдельными выпусками, потом в виде книги. (Примеч. пер.)

677

Перевод Е. В. Поникарова. (Примеч. пер.)

678

Margarette Lincoln, “Henry Every and the Creation of the Pirate Myth in Early Modern Britain,” in The Golden Age of Piracy. The Rise, Fall, and Enduring Popularity of Pirates, ed. David Head (Athens: University of Georgia Press), 173, 177.

679

John Avery, The King of Pirates: Being an Account of the Famous Enterprises of Captain Avery, the Mock King of Madagascar (London: A. Bettesworth, 1719), iii.

680

Joshua Grasso, “The Providence of Pirates: Defoe and the ‘True-Bred Merchant,’” Digital Defoe: Studies in Defoe & His Contemporaries 2 no. 1 (2010): 22–23.

681

Avery, The King of Pirates, 1.

682

Avery, The King of Pirates, 34.

683

Побочный продукт в производстве сахара. (Примеч. пер.)

684

Avery, The King of Pirates, 44.

685

Avery, The King of Pirates, 74.

686

Avery, The King of Pirates, 80, 93.

687

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2 (London: T. Warner, 1724). 45.

688

Johnson, General History of the Pyrates, 55–56.

689

Whitehall, February 28, 1697, National Archives, Kew, CO 323/2/574.

690

Abstract of Papers Relating to Piracy in the East Indies, National Archives, Kew, CO 323/2/274; Fortescue, Volume 16, 226–27.

691

Daniel Defoe, A Review of the State of the British Nation. Vol. IV, No. 107, October 16, 1707, 549.

692

Defoe, A Review of the State of the British Union, Vol. IV, No. 108, October 18, 1707, 552, 554.

693

Manuel R. Schonhorn, “Defoe’s Pirates: A New Source,” Review of English Studies 14, no. 56 (1963): 387; Grasso, “Providence of Pirates,” 25.

694

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William III, 1 January–31 December 1696 (London: HM Stationery Office, 1913), 319–20.

695

Еще одно сообщение XIX века о сокровищах Генри Эвери содержится в письме, хранящемся в корнуолльском центре архивов – Kresen Kernow Archive, Redruth, Cornwall, J/2277. В письме утверждается, что сокровища были зарыты около Лизарда. Почерк отличается от почерка письма Эвери от 1700 года, шифр не используется. Похоже, автор этого сомнительного документа из Кресен Керноу видел список, который, как считается, обнаружил профессор Джон Брюс, и создал подделку.

696

National Archives, Kew, PC 2/77, February 17, 1697.

697

Bateson, E. (ed), Calendar of State Papers. Domestic Series of the Reign of William III, 1 April 1700–8 March, 1702 (London, 1937), 216: Whitehall, February 7, 1701.

698

Bateson, Calendar of State Papers, of William III, 1, 231: Whitehall, February 22, 1701.

699

Notice of John Knill of Gray’s Inn, 1733–1811 (London: n.p., 1871), 10.

700

Notice of John Knill, 9; Sabine Baring-Gould, Cornish Characters and Strange Events (New York: John Lane, 1909), 171–73.

701

Flying Gang – группа пиратов, базировавшихся в Нассау на острове Нью-Провиденс в XVIII веке, – Бенджамин Хорниголд, Эдвард Тич (Черная Борода), Стид Боннет, Оливье Левассёр, Генри Дженнингс и др. (Примеч. пер.)

702

“Fisherman Finds Pirate Treasure,” Boston Herald, February 23, 1932; “Pirate Gold in the Bahamas,” Milwaukee Journal, March 7, 1932.

703

Andrew Barker, “Treasure without Glitter: The Whydah Gally,” Wreckwatch 9, no. 19 (Winter 2021–2022): 84–85.

704

Daniel De Foe, The History of the Union between England and Scotland (London: John Stockdale, 1786), 2.

705

John Richetti, The Life of Daniel Defoe: A Critical Biography (Oxford: Blackwell, 2005), 140.

706

Brian Fitzgerald, Daniel Defoe: A Study in Conflict (Chicago: Henry Regnery Co., 1955), 171, 173.

707

В 1714 году Анна умерла, и на престол взошел Георг I из Ганноверской династии. (Примеч. пер.)

708

Angus McInnes, “The Political Ideas of Robert Harley,” History 50, no. 170 (1965): 310.

709

Tsim Keirn, “Daniel Defoe and the Royal African Company,” Historical Research 61, no. 145 (1988): 246.

710

Сообщение Джеймса Маги капитану Джону Огилви, Stuart vol. 5, 1717.

711

Matthias Pohlig, “The Uses and Utility of Intelligence: The Case of the British Government during the War of the Spanish Succession,” Journal of Intelligence History 21, no. 3 (2022): 289–305.

712

Stuart vol. 6, 568.

713

Stuart vol. 7, 13.

714

Stuart vol. 8, 13.

715

Stuart vol. 8, 568.

716

Marcus Rediker, “Libertalia: The Pirate’s Utopia,” in Pirates: Terror on the High Seas—From the Caribbean to the South China Sea, ed. David Cordingly (Atlanta: Turner Publishing Inc., 1996), 128.

717

Barry Clifford and Kenneth J. Kinkor, Real Pirates: The Untold Story of the Whydah from Slave Ship to Pirate Ship (Washington, DC: National Geographic), 2007.

718

David D. Moore, “Captain Edward Thatch: A Brief Analysis of the Primary Source Documents Concerning the Notorious Blackbeard,” North Carolina Historical Review 95, no. 2 (2018): 184–85.

719

Jeremy Moss, The Life and Tryals of the Gentleman Pirate, Major Stede Bonnet (Virginia Beach, VA: Koehler Books, 2020), 174.

720

Возможно, она умерла при родах. На суде Рид заявила, что беременна, и получила отсрочку от казни. (Примеч. пер.)

721

Charles Johnson, A General History of the Pyrates, 2 (London: T. Warner, 1724), 149, 156, 165.

722

Позже эта фраза появилась на колониальном гербе Багамских островов, продержавшись там более века. (Примеч. пер.)

723

Carl Allen, Michael Pateman, James Sinclair, Dan Porter, and Sean Kingsley, Ocean Marvels of the Bahamas (Grand Bahama: Allen Exploration, 2023), 100.

724

Мойдор – португальская золотая монета. (Примеч. пер.)

725

George Francis Dow and John Henry Edmonds, The Pirates of the New England Coast, 1630–1730 (New York: Dover Publications, 1996), 201.

726

Robert Francis Seybolt, Jonathan Barlow, and Nicholas Simons, “Captured by Pirates: Two Diaries of 1724–1725,” New England Quarterly 2, no. 4 (1929): 659.

727

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William and Mary, 1693 (London: HM Stationery Office, 1903), 44.

728

William John Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, of the Reign of William and Mary, 1694–1695 (London: HM Stationery Office, 1906), 226.

729

Hardy, Calendar of State Papers: Domestic Series, 1694–1695, 226.

730

Джон Рэкхем получил прозвище «Калико Джек» за любовь к одежде из ситца (калико). (Примеч. пер.)

731

Moss, Life and Tryals of the Gentleman Pirate, Major Stede Bonnet, 7.

732

Moore, “Captain Edward Thatch,” 151–52.

733

Edward Theophilus Fox, “Piratical Schemes and Contracts’: Pirate Articles and Their Society, 1660–1730” (PhD diss., University of Exeter, 2013), 324–25.

734

Laura A. Curtis, The Elusive Daniel Defoe (Old Woking, UK: Unwin Brothers Ltd., 1984), 113.

735

“List of Piracies; Taken from the Boston Daily Advertiser, since January 1, 1819,” Naval Intelligencer, January 1, 1820.

736

Cindy Vallar, Woodes Rogers Circumnavigator, Privateer, Author, & Governor (2021): http://www.cindyvallar.com/Woodes-Rogers.html.

737

Boston Daily Advertiser, August 16, 1819.

738

Royal Gazette, April 10, 1819.

739

Fox, “Piratical Schemes and Contracts,” 306–326.

Content

Шон Кингсли, Рекс Коуэн
Король пиратов. Удивительная история Генри Эвери и зарождение Золотого века пиратства

Хронология

Предисловие

Часть первая

Глава 1 Пыльное сокровище

Глава 2 Лишенный наследства

Глава 3 Аутсайдер

Глава 4 Выбор пиратского поприща

Глава 5 Настоящие купцы

Часть вторая

Глава 6 Богатства Красного моря

Глава 7 Великое ограбление

Глава 8 Насилие на Gunsway

Глава 9 Сильные парни из Нассау

Глава 10 Край света

Глава 11 Индия в цепях

Глава 12 Охота на человека

Глава 13 На защите короны

Глава 14 Исчезновение

Часть третья

Глава 15 На секретной службе Его Величества

Глава 16 Фабрика шпионов

Глава 17 Уния

Глава 18 Дымовые завесы

Глава 19 Охота за сокровищами

Эпилог

Дополнительная литература

Примечания