Анатолий Кривоносов

Провинция

Повесть

День был как день — начинался с работы; без малого в девять Карп Иванович уже сидел на своем чурбачке, обитом кожей, примерялся, с чьей обувки начать: с сапог дочери нового начальника милиции или туфель Фаины, буфетчицы ресторана-столовой. Сапоги были модные, на высоких тонких каблуках с золотистыми шпорками — украшением, на его взгляд, совсем излишним. Что ж, мода есть мода, кому что нравится, еще не везде такие купишь; тут у них в магазине со шпорками и на дух не было, простые-то поди купи при теперешнем спросе на женские сапоги — кто на базе достает, кому доступно, другим из Москвы родственники присылают, или сами к ним туда за сапогами ездят. И там, в Москве, говорят, еще как повезет, нарвешься на какие — купишь, и то надо день в очереди отстоять, а нет — вернешься с та́ком, только деньги прокатаешь, бывало, все магазины обегаешь — ни наших, ни импортных. Вернее всего если к концу месяца попасть, можно и привозные отхватить.

А может, начать с туфель? Давно Фаина просила… Нет, первыми он отремонтирует все же сапоги: дела тут на пять минут, только поправить каблуки, заменить набойки — сапоги ношены всего-то, видать, неделю-две, но уже успели пострадать, наверное, легко достаются. А над Фаиниными туфлями придется посидеть, не сразу и придумаешь, что с ними делать, с какой стороны подойти: и задники по швам разлезлись, и каблуки слизались набок, и подошвы есть просят. Фаина донашивает до последнего, когда уже чинить нечего, сдает в починку одну и ту же обувь по семь раз, стыдилась бы нести, а она за полтинник хочет назад получить как новые. Еще и придираться будет, полчаса в руках крутить, каждую задоринку разглядывать, чуть не так, и в лицо тебе кинет, чтоб переделал. И спорить с ней бесполезно: она сама кого хочешь в своем буфете переспорит, как за ней ни гляди, а хоть пятак со сдачи да выгадает. Бывало, кто не знал, начинал доказывать, потом и сам не рад был, что зацепил. Однако лично его не обижала, наоборот, в другой раз кружечку пивка нальет без очереди, и он уж если ремонтировал ей обувь, то на совесть. Ну да в этом отношении на него грех было жаловаться.

Когда он уже закончил сапоги и взялся за Фаинины туфли, пришел Ефим Бородулин, его напарник, согнутый в три погибели хроническим радикулитом. Ефим что ни день, то опаздывал, хоть минут на пять, да застрянет где-нибудь по дороге: то в магазин за папиросами зайдет, то знакомого на улице встретит, постоит-покалякает, любой повод годится.

Ефим еще долго копошился на таком же, как у него, Карпа Ивановича, чурбачке, сопел над кучей обуви, настраиваясь на работу. Не заговори с ним, он и день просидит молча, не выпуская папироску изо рта, цыркая через зубы в угол на ворох отходов табачную горечь. В понедельник после выходных, его совсем невозможно было разговорить — сидел хмурый, точно обиженный на весь свет. В пятницу же, в последний день рабочей недели, настроение его приподнималось, глаза оживали, руки охотнее брались за обувку, доделывали отброски.

Сегодня была пятница, и Ефим уже с утра начал поерзывать, поглядывать в окно, как бы замечая, к своему неудовольствию, что рабочий день еще только завязывался, медленно раскручивался по раз установленному порядку: с девяти утра до шести ноль-ноль, с перерывом на обед с часу до двух. Высиди-ка, не выходя из мастерской. Вот и погода невеселая, мерзкая; сентябрь отстоял еще ничего, теплый, а октябрь начался с холодины такой, что и в телогрейке зубы лязгают. Всегда как подует северный ветер, чего-нибудь да нагонит; того и гляди полетят белые мухи, ляжет первый снег. За грязноватыми стеклами по голым веткам сирени порхал одинокий озябший воробышек; на притоптанных клумбах из мерзлой земли торчали засохшие головки астр, почерневшие, прихваченные морозом стебли георгинов; через улицу блекло синела сквозь кое-где задержавшуюся желтую листву вывеска «Ресторан-столовая». В такую погоду только в парной сидеть, косточки прогревать.

Карп Иванович глянул в угол на дубовый веник, торчавший из хозяйственной сумки. Уж сегодня он прожарится от души не раз и не два, а сколько выдержит сердце, слазит на верхний полок — всю простуду из себя выгонит, ни одна хворь не пристанет. На улицу выйдет — никакой холод не страшен будет. Уж он-то знал лечебную силу дубового веника, каждый год запасал на зиму десятка два, подвешивал на чердаке парами на перекладину, скреплявшую стропила, доставал по одному, когда понадобится, любой на выбор, прихватывал с собой вместе с бельишком в мастерскую, чтобы не заходить после работы домой, а прямо от КБО дунуть к городской бане. Но пока был еще весь день впереди, его надо было прожить и заполнить работой.

Он взялся за Фаинины туфли те самые, что уже были в ремонте, проходили через его руки — свою работу он отличит сразу, — но прежде глянул на опущенную голову Ефима:

— Вот я и говорю…

Ефим насторожился: интересно, что же такого и когда тот говорил ему? Ведь они и вчера промолчали день и сегодня вот только еще раскачивались. И Ефим готовый послушать, колупнул черным изуродованным ногтем отставшую подошву.

— Вот я и говорю, — повторил Карп Иванович, кивнув на окно, — правильно делают: меньше пить будут. А то распустились, сколько ни льют в глотку, все мало.

— А ты не пьешь? — Ефим отложил ботинки — подождут. — Мимо рта проносишь?

— Шутишь?

— Скажешь, нет? — Ефим хотел разогнуться, но тут же скорчился и так застыл. — Ох, как стрельнуло!..

— Змеином ядом пробовал? — посочувствовал Карп Иванович.

— У меня теща еще почище змеи! Поплюй говорю, мне сюда, на поясницу, так она чуть ухватом не огрела, — с облегчающей страдания улыбкой проговорил Ефим.

— Не полежал бы тогда на сырой земле…

Ефим тотчас нахмурился: не любит, когда напомнишь, как он позапрошлой осенью проспал всю ночь в канаве, пока сосед не наткнулся на него под утро да не притащил чуть тепленького домой, — сейчас не гнуло бы в крюк, не хватался бы за поясницу.

— Я пью, так я меру знаю, — непреднамеренно укорил его Карп Иванович. — Нет, правильно за это дело взялись. Давно бы так, меньше б у нас сейчас по улицам шатались всякие там, глотку драли. Ну я могу еще взрослых понять”. А как с молодыми-то быть? Еще молоко на губах не обсохло, но уже бутылку в карман, папироску в зубы… Попадешься навстречу такой компании — не знаешь, то ли прямо идти, то ли стороной обходить. Теперь-то присмиреют, потише станут. А не то сразу за шиворот и туда, в вытрезвитель.

Он глянул на опущенную голову Ефима, на его руки, замедлившие движения, — все еще колупался с одними и теми же ботинками. Вот такой Ефим всегда, не расшевелишь его ничем. Хоть раз он чему-нибудь порадовался, поддержал разговор? Что ни скажи — хмурится. А чего хмуриться? Чем он недоволен? Разве не так? Мало всякого безобразия творят под пьяную лавочку? Зальют глаза… Раньше, бывало, попробуй приди на работу, чтоб от тебя кто хоть запах уловил. А сейчас уж так пообнаглели… Ну, он тож не святой, если когда и выпьет рюмочку… О нем другой разговор: пусть сядут на его место, поработают. Не много теперь найдется желающих — все нынче с образованием, никого не заманишь, от одного слова «сапожник» молодежь ухмыляется, нос воротит. Что он, не видит, не понимает, чего она? Такое настало время. Вот скоро, через две неполные пятилетки, уйдет он на пенсию, еще неизвестно, кто его чурбачок займет, может, пустовать будет, еще побегают, поищут, кто б им обувку починил. Попадется такой вот, как Ефим, прокопается день молчком, две-три обувки за день сварганит кое-как. О выпивке же и говорить нечего. Выпивка у Ефима сама собой получалась, не проходило дня, чтобы не подвернулся случай, то стакан красненького, то бокал пива пропустит — такая доза, что разве чей-нибудь свежий глаз приметит. А то нет-нет да и срывался с тормозов, перекрывал среднюю норму; а он, Карп Иванович, мог хоть перед кем за себя поручиться, не выходил из рамок, шел по самой низкой шкале, в сравнении с некоторыми его можно назвать трезвенником, это при его-то профессии, о которой испокон веку сложилось дурное понятие: как сапожник, так пьяница. Нет, он никогда себя таким не считал и горячо поддерживал начатое в городе строительство вытрезвителя.

Это событие было для него особенным еще и потому, что такого заведения ни на собственной памяти, ни при жизни его отца и деда тут у них, в заштатном городишке, никто не видывал. Если б здесь построили даже атомную электростанцию, и то, пожалуй, он не так бы взволновался. Нет, он, конечно, был бы рад, еще как, что их городишко удостоили такой чести, даже, наверное, загордился б; но толковать тут было не о чем: ничего диковинного, хотя и огромное, уму непостижимое сооружение. Где-то ведь уже построены атомные электростанции, почему бы не построить и у них? XX век, вот на носу 2000 год, жди, скоро еще не то придумают, никого ничем теперь не удивишь. Все что надо в газетах, по радио, телевизору скажут и покажут наглядно. А это ж… Что там, как там — пока одни только слухи. В райцентре уж давно вытрезвитель действовал, а вот видеть не приходилось. Чего только, бывало, не наслушаешься. Раз уж попался им в руки, будь ниже травы и тише воды, глядишь, еще все по-хорошему обойдется, мирным путем разойдетесь. А станешь сопротивляться, правоту доказывать… И никому не пожалуешься. А как еще с тобой, пьяным, обращаться?

Одного-другого послушаешь, посочувствуешь, конечно, бедолаге, а про себя подумаешь: ты сам, видно, птица хорошая, меньше лакать будешь, выпил, так сиди дома, не шляйся где попало. У них там, в милиции, тож свои расчеты: коль вытрезвитель построили, деньги государство на него затратило, персонал к этому делу приставило, говорят, даже свой врач есть, не может ведь он, вытрезвитель, вхолостую работать. С них тоже начальство спрашивает: мол, раз мало приводов, значит, плохо работаете. Это никуда не годится. Нужно подтянуться, наладить работу на своем участке, поднять производительность труда. Но ведь чем больше с пьянством боремся, тем их, пьяных, меньше. А чем меньше пьяных, тем ниже заработок. Противоречие получается. Действительно, что милиция получать будет, если пьяницы совсем переведутся? Или их станет мало? Или научатся все пить культурно? Ну, до этого, видимо, еще далеко, раз даже в таком городишке решили вытрезвитель открыть.

Кому первому пришла в голову эта мысль, Карп Иванович не знал. Здесь или кому-нибудь выше, в районе или области, он мог лишь гадать. А может, еще дальше, за пределами области, в самом центре житейского моря, в недрах крупных городов, в их многослойной гуще? И вот кем-то однажды рожденный там почин, как волна, докатился и до их лесных мест — тут гадай не гадай, все выходило по закону, по неизбежной логике всей накопленной жизни, нельзя было заподозрить никого в самодеятельности. Нет, до этого дела дошли не сразу, не вдруг, а постепенно, год от году, из общей нужды. Раньше у них и разговоров таких не вели. И не потому, что водка стояла в магазине никем не тронутая, прокисала, — нет, так же исчезала с полок, как и сейчас, сколько бы ни стоила и сколько бы ни завезли. Где тебя там, в отделении, всю ночь держать? Места в старой милиции на самих сотрудников не хватало. Он, Карп Иванович, еще не родился, а она уже существовала, занимала деревянный особнячок, оказавшийся после революции ничейным, так что если б не вывеска, то и не подумал бы, что здесь милиция, — обыкновенный жилой дом со ставнями, резными наличниками, со стеклянной верандой, крыльцом и воротами, ничем не отличавшимися от соседних, с двумя толстющими липами под окнами — корни выпирали из земли причудливыми наростами, вечером того и гляди, чтоб не споткнуться. В этом особнячке милиция продержалась с первых дней советской власти аж до восьмидесятого года. За это время сменился не один начальник милиции; всех их то увольняли, то переводили в другое место, и только последний, Передряев, доработал до пенсии. Его сменил Килимов, присланный из области, молодой для своих сорока лет капитан с голубым ромбиком на лацкане форменного кителя. Вот с него все и началось…

Как приехал, глянул на особнячок, поморщился: никакого вида что снаружи, что изнутри — одни клетушки, а не кабинеты. Для КПЗ и то не нашлось получше места: отвели дощатую пристройку со двора рядом с уборной, не поставь охрану — запросто можно доску высадить и удрать. А вытрезвителя и в помине не было. Если кто уж больно кулаками начинал размахивать, разоряться, то, бывало, в отделение приведут, только пожурят и с миром домой отпустят.

Так вот, походил Килимов вокруг особнячка, позаглядывал во все двери, постучал носком сапога в дощатую стенку КПЗ, оглядел небольшой дворик, гараж — старый сарай, который когда-то был конюшней; это теперь милиция всей техникой оснащена, а раньше обходилась живой тягой — лошадьми. В таком гараже одной машине негде развернуться, а их набралось уже вон сколько: «черный ворон» — раз, с мигалкой — два, служебный «Москвич» — три, не считая мотоцикла. Разве можно с этим мириться? На что помещение милиции похоже? Хуже простой конторы! Нужно построить новое здание, и немаловажно где — на бойком месте, у всех на виду…

И Килимов выбрал уголок у входа на базар, не уголок, а целое подворье, места сколько хочешь, въезд и выезд прямо через базарные ворота, подкатывай на полном ходу, разворачивайся обратно без всякой задержки. На задворках строй гараж на три машины, туалет — все, что требуется, подальше от людского глаза. Главное — продумать со всех сторон, во всем остальном милиции отказа не будет: пожалуйста, стройте, поднимайте свой авторитет, не годится вам в старинном особнячке до сих пор сидеть, по каморкам ютиться — зеленую улицу!

Молодец Килимов: за одно лето развернулся — очистил полбазара, вымел под метелку весь ненужный хлам, потеснил перекособочившиеся задние торговые ряды, примыкавшие к ним заборы, расширил старые, рассчитанные на ширину телеги базарные ворота, засыпал перед ними канаву, снес бульдозером полуразвалившуюся кирпичную оградку по границе с пешеходной дорожкой и на освободившейся территории к осени построил серое, из шлакобетонных плит здание с просторным двором, огражденным с улицы такими же серыми, двухметровой высоты плитами на железобетонных столбах. Теперь откуда бы ни шел, ни ехал, на базар или с базара, — отовсюду была видна вывеска на голом углу здания, любо глянуть.

Похоже, что и народ тут меньше крутиться стал — быстро к порядку приучился; старухи с семечками передвинулись от входа на базар к углу улицы, подальше от ворот тех, где нет-нет да и проскочит милицейская коляска, сверкнет фиолетовым глазом мигалка, вывернет на полном газу «черный ворон». Старух с семечками и так никто не тронул бы. Кому они нужны! Кто их не знает! Всегда одни и те же стоят, выставив перед собой каждая свой мешок, чтобы было видно, у кого получше семечки, покрупнее да поджаристее, чей полнее насыпан стакан, вкопанный в семечки внутри развернутой мешковины, словно серый пестик в чашечке цветка. Никому никакого вреда они не делали, всю жизнь торговали здесь — зимой семечками, когда больше было нечем, с лета всякой зеленью, к осени яблочки, груши выносили. Старухи незаметно одна за другой вымирали, на их место становились другие, дожившие до своих годов, и все, казалось, оставалось без изменений. И было бы, наверное, непривычно и пусто, если б эти старухи вдруг не вышли на угол, не расположились нестройным пестрым рядком со своими семечками и яблоками.

Теперь в новой милиции и место вытрезвителю нашлось, говорят: просторная комната, сразу можно целую дюжину молодцов на ночь уложить. Может, и великовата для их городка, столько за один раз не наберется народу под приличным градусом, пустовать будут койки, бездействовать, неполная будет на них нагрузка; но кто знает, как пойдет дело, город, глядишь, разрастется. И как тут усидеть спокойно, не интересоваться? Только вот что-то Килимов затянул со своим нововведением, обещал открыть еще на той неделе, уже закупил, говорят, койки, матрацы, подобрал обслуживающий персонал…

— Я ж говорил тебе: и у нас скоро все будет, подожди, — как бы подвел итог Карп Иванович. — Сколько уже всего понастроили… Мало разве? А это тебе что? Если б не Килимов…

— Дожили, — буркнул Ефим.

— Не пойму, чем ты недоволен?

— Ничем.

Ефим сплюнул на отходы производства, отложил ботинок в сторону, полез за очередной папиросой. Ему лишь бы найти повод перекурить. И так папироску изо рта не выпускает, за день забросает окурками весь угол, уборщица каждый раз выметает и клянет его на чем свет стоит. Ну, пусть покурит, если ему так сильно хочется, может, что и дельное скажет хоть раз. И ему, Карпу Ивановичу, веселее будет, может, сегодня не придется скучать, скорее рабочий день пройдет да в баньку — отдохнуть от недельных трудов.

Но Ефим закурил и тем, кажется, удовлетворился. И Карп Иванович сказал:

— Теперь хоть районная милиция не будет к нам ездить.

Водилось за ней такое, бывало, подчас и заскакивала налетом, то браконьеров погоняет зимой за подледный лов на речке, в бочажке, то подкараулит кого у ворот фабрики в день получки с бутылкой в кармане, потом продержит до утра в районном вытрезвителе. Уж чем объяснить последний факт, Карп Иванович и сам толком не знал. Своих там, в районе, пьяниц мало, что ли? Не хватало до полной загрузки? Или уже всех повыловили, отучили от выпивки, на чужих накинулись? Может, обеднели местные ресурсы из-за чрезмерного старания? Леший их знает.

— Ну так и что? — хмыкнул Ефим.

— Тут хоть своя будет.

— Ну и что, что своя?

— Доверия больше…

Ефим высосал последний дым из папиросы, поплевал на окурок и бросил в угол. Еще раз стрельнул по Карпу Ивановичу язвительным взглядом и, ничего не сказав, взялся за ботинок. Ну понятно: у него свои счеты с милицией, никак обиды забыть не может. Чего уж ему-то обижаться на милицию? Что погоняла за ту рыбалку в бочажке? Тогда она многих потрусила — конфисковала улов. А Ефим отвертелся: хитрей всех оказался. Только кто-то крикнул: «Милиция!» — он тут же рыбку свою вместе с садком в прорубь, а сам в сторону, знать ничего не знает, мол, просто поглядеть пришел, как другие ловят, от нечего делать. Какой из него рыбак? Никогда таким делом не занимался, не то что всякими там запрещенными способами, даже удочки в руках не держал. Вот так и отбрехался, хотя ему никто не поверил. Но доказательств-то нет! И милиция отпустила. А сам-то еще какой рыбак! Ни одну рыбалку не пропустит: где в какой луже карась заведется, где в каком месте иная рыбешка хвостом плеснет — он там первый из всех. К браконьерам таким уж отъявленным его не отнесешь, но в бочаге подледный лов с его легкой руки начался. Пригляделся, что рыба сюда на зиму со всей речки сбивается, и скорей свое не упустить. Разрешается ли в таком случае лов или нет, споров среди рыбаков было много. Всякие доводы приводились, речка все же есть речка, общая, веками в ней кто хотел, тот и ловил рыбку любыми снастями. И на подледный лов выходили, кому не лень было, никто не запрещал. И рыбы было полно. А сейчас… Если какую покрупнее и выловишь, то есть не будешь: вроде как керосином припахивает. Вот милиция и гоняет, чтобы последняя рыба в речке не перевелась. Ясное дело: кто попался — кому понравится? Никто еще за это спасибо не сказал. Теперь все говорить будут что кому выгоднее. Всегда найдутся такие, кто оха́ет. На Килимова сперва тоже всякое плели, когда он начал новую милицию строить с вытрезвителем. Потом поприкусили языки, стали обратное говорить. А Ефим вот до сих пор чего-то морщится.

— Ты б поглядел на одно здание, — подзадорил Карп Иванович. — На базар идешь, уже совсем другой вид!

— Нашел вид, — хмуро отозвался Ефим.

— Ну, я ж не сравниваю с Москвой… А для нас, грешных, и такой хорош. Я ведь о чем? Говорил я тебе или не говорил, что и о нас вспомнят, дойдет очередь…

*

Карп Иванович был патриотом своего города, но сам он об этом не догадывался и наверняка бы даже оскорбился, если б услышал от кого-нибудь. Зато к нему всерьез и надолго, на всю сознательную жизнь, прочно, как смола, прилипло прозвище Провинция. Теперь уже, как ни ройся в памяти, не восстановишь, кто первым обозвал его этим словом, и от многолетнего употребления оно окаталось, стерлось, выжило из себя первоначальный обидный смысл. Он так привык к своему прозвищу, что порой откликался на него.

Город, к которому Карп Иванович носил в душе скрытое патриотическое чувство, был невелик, тысяч десять жителей (эту цифру он узнал из лекции заезжего пропагандиста), и почти не рос, хотя существовал на земле давным-давно, еще в древние века — трудно вникнуть! — если так, для сравнения, то считался даже старше Москвы и когда-то процветал, потому что лежал на Великом торговом пути из варяг в греки, о чем указывается в школьном учебнике истории — дочь специально подчеркнула него, отца, эту строчку шариковой ручкой, кто не верит, пусть откроет, убедится, — помнил татар и печенегов… Потом судьба круто повернулась к нему задом. Как город жил дальше больше трех столетий, история об этом умалчивает, однако и неграмотному ясно, что он совсем захирел, а то бы о нем хоть как-то да упомянули; вокруг по всей земле зарождались и вырастали другие города, во много раз большие, не говоря уж о Москве, обскакавшей своих собратьев во всех отношениях. Но все-таки город выжил, устоял перед прорвой времени и бед, дотянул вот до этого самого дня… Карп Иванович уже дохаживал шестой десяток и мог рассказать без всяких домыслов все, чем жил его город последние полвека, прихватить сюда десятка полтора-два еще до своего рождения, то, что дошло до него из рассказов отца и матери, которых уж нет в живых, а также других очевидцев и за достоверность чего готов отвечать головой.

Ну, что тут было до революции, на это много слов тратить не надо. Плохо было, ужасно, лучше и не вспоминать. Настрадался народ от царя-батюшки, хотя тот, может, об их городке и слыхом не слыхивал, сидел там на троне в своих белокаменных палатах. Что ему было до затерянного где-то среди лесов и болот — это сейчас их повысушили! — крохотного городишки? Но вот порядки царские везде были одинаковые, до каждого уголка доходили, никому не давали житья. Была тогда тут всего одна фабричка, где дуги гнули, а заодно и свои спины — вокруг нее-то и обстраивался город, — да и ту потом, когда царя скинули, сожгли: пусть, мол, вместе с ней сгорит и людское горюшко. А после уже и пожалели: революция кончилась, надо было опять всем работать, но негде. Поругали кого положено за недальновидность, да в пустой след, назад не воротишь, беритесь, мол, теперь, восстанавливайте. А зачем ее восстанавливать? Не лучше ли построить новую? На другом месте, за городом? И на что те дуги? Кому они сейчас нужны? Вот не сегодня-завтра машины по земле покатят — выпрягай лошадей (лошади навсегда отошли в прошлое). Если теперь и строить фабрику, то с размахом, край лесной, древесины хватает, в самый раз мебельную бы возвести. И возвели, да еще какую, по тем временам — гигант! Подтянули через лес железку, и заработала эта фабрика на всю катушку, стали люди мебелью обставляться, по-новому жить. С тех пор вот уж полвека как один день проскочило, а мебельная фабрика стоит все на том же месте, все так же торчит над лесом черная труба. В войну сгорела вся начисто, после еще два раза горела от недосмотра и столько же раз отстраивалась заново, модернизировалась, выколачивала разрешение на постройку новых цехов. Раньше, бывало, как загудит, весь город знал: пора на смену, спеши, не опоздай. Потом гудки отменили, теперь и так, без гудка, никто не опаздывает, кто подальше живет, на велосипедах едут, мотоциклах, кто поближе — идут пешком.

Мебельную фабрику Карп Иванович любил с детских лет. Первой, самой сильной любовью. И как в жизни всегда бывает, первая любовь редко приносит счастье. Ей что-нибудь да помешает, встанет на пути. Карпу Ивановичу закрыла на фабрику дорогу война. Великая Отечественная. Он с двадцать второго года, и легко можно подсчитать: в сорок первом ему шел девятнадцатый. Призывной возраст. Его взяли на фронт с мебельной фабрики учеником столяра. Это не самая худшая специальность, которую он выбрал: половина мужского населения тогда ходила тут в столярах. Но кто знает, где, когда и в чем повезет? Везет чаще всего как раз там, откуда не ждешь. Он был уверен, что его убьют. В первом же бою. Однако провоевал без единого ранения все три года, и только на четвертом его царапнуло. И царапнуло что надо — в правое бедро, чуть пониже того места, на котором сидят. Фугасным осколком величиной с ноготь, а разворотило дыру с кулак. Дыра, конечно, зажила — затянуло, как на собаке, провалялся, точно бревно, больше двух месяцев в военном госпитале, но выбыл из строя: лишился ноги. Ну, не совсем, нога-то осталась при нем целая, не отрезали, кости и мясо на ней спасли, а вот заставить ее работать не смогли, что врачи ни делали. Теперь она не сгибалась, хоть ты ее отрежь, не слушалась — и все. Вот и таскал он ее уже четвертый десяток как подставку, которая заваливала его набок, ибо была теперь длиннее, и сначала немало помучился, пока научился ходить без палки. Пришлось искать другую работу — сидячую. А много ли их, сидячих, тогда, после войны, было? В конторе сидеть считать — грамотешки маловато, бумаги какие подписывать ему тож никто не доверил бы. Вот он покумекал и выбрал самую что ни на есть сидячую должность сапожного мастера. Так только для самоуважения говорилось — сапожный мастер, а если прямо назвать, то это есть самая древняя и по сей день нужная всем профессия: сапожник. Он так понимает. И своего мнения не меняет. После войны ему было неполных двадцать четыре, впору жениться, на что ума много не надо, да только за него с такой ногой, думал он, ни одна девка не пойдет — оказалось, и с кривой ногой мужики в то время были нарасхват! И теперь может сказать, что лишь по молодости своей новой профессии стеснялся, боялся, что не освоит. А как на чурбачок, обитый кожей, сел, день-два поковырялся, сразу понял, что он самый нужный всем человек. Это сейчас в стране обувных фабрик до черта и то не успевают всех обувать, а в те годы все ходили разутые, кто в чем. В магазин вот так без всяких не пойдешь, не купишь на выбор: этих, мол, не хочу, тех тоже, одни модные, другие уже немодные, на высоком каблуке подавай, на платформе; эти наши, а то импортные, чего только нет: сапоги, ботинки, туфли разных фасонов для обоего пола — мужские, женские, — зимние, осенние, модельные, простые… А тогда что ты! Иди купи в магазине! Подбирали обувь всю, где какая ни была, самую завалящую, бывало, одни передки да голенища оставались, а кто и новый кусок хрома принесет, попросит сапоги стачать. Колодку по ноге подберешь и давай мастерить. За день с чурбачка не встанешь, еще вечер прихватишь, а когда и домой работу возьмешь, до полуночи над чужой обувкой слепнешь, если срочно надо. Вот время было! Работали без передыху, не так, как теперь некоторые… Сколько и кому он одних только сапог пошил, можно было бы десять магазинов завалить. А уж какого ремонта дал — не сосчитать.

Бытовой комбинат был тогда в двухэтажном доме купца Шкуратова, испустившего дух сразу после революции. Первый этаж был кирпичный, а второй деревянный. Окна первого этажа наполовину сидели в земле и напоминали Карпу Ивановичу амбразуры немецких дзотов, которые ему выпадало подрывать на войне, а окна второго этажа уходили под крышу, раздавались вширь, завораживали заковыристыми резными наличниками. Там, на втором этаже, была пошивочная, а внизу, в полуподвале, сапожная мастерская. Вход в пошивочную был с улицы, с парадного крыльца, украшенного таким же, как и окна, деревянным орнаментом, и туда нужно было подниматься по крутой дощатой лестнице; вход же в сапожную мастерскую надо было искать со двора, спускаться по кирпичным ступенькам вниз. Вот здесь-то Карп Иванович и просидел на чурбачке лучшие годы своей жизни, точнее двадцать пять лет и три месяца, пока в 1969 году не построили новый комбинат. Рядом со старым. Красивый, светлый, по типовому проекту. Из белого кирпича, одноэтажный. Всем теперь стало одинаково. Хватило места не только для индпошива и сапожной мастерской, но также для парикмахерской и фотографии, разбросанных до этого по разным местам. Окна сапожной мастерской были такие же широкие и светлые, как у всех остальных служб быткомбината, глядели прямо на улицу через разбитый перед ними аккуратный скверик. И если в окне старой мастерской над головой Карпа Ивановича мелькали только ноги прохожих, то теперь перед ним летом на цветочных клумбах пестрели астры и гвоздики, цвели даже георгины и пионы, пожертвованные из домашних резервов женским составом быткомбината, кустились сирень и акация, уже дотянулись до крыши молодые деревца. Ну а зимой под окнами лежали нетронутые снежные сугробы, копошились в голых ветках стайки воробьев, порхали синички, иногда даже залетали сюда снегири.

Старый быткомбинат решили сломать, так как он портил теперь весь вид, зауживал улицу. «Продайте мне», — попросил Ефим. И правда, почему бы не продать? У Ефима дом совсем разваливался, лесу на новый или даже на ремонт старого попробуй сейчас выпиши, да и деньги какие нужны. А это почти задаром, по дешевке: здание списано, отжило свое. Но если его в хорошие руки отдать, по бревнышку разобрать, из каждой дощечки гвоздики вынуть, кирпичик к кирпичику в стопочку сложить, аккуратненько все перевезти — глядишь, еще какой дом будет. И продали. Выручили человека. И вот месяц проходит, другой, уже и лето кончается, а он, Ефим, и ушами не пошевелит. Такой вот во всем — не поторопится ни в мастерской, нигде. Ну известно: радикулит. Сам спину ни согнуть, ни разогнуть не можешь — найми людей. Они тебе за деньги быстро сделают. Жадничаешь? На здоровье экономишь? Пока дождешься, когда радикулит отпустит, и дом сгниет. А он только хмурился, молчал. И затянул с перевозкой на целый год.

Ефим был на десяток лет моложе, в войну еще пацаном бегал по улицам. Когда немцев прогнали, тут после них всякой всячины оставалось: патронов, снарядов…. Вот такие, как он, где какую штуку найдут, спрячутся куда-нибудь и ковыряются — порох извлекают для самопалов. И Ефим вот так ковырялся, все патроны да снаряды разряжал, пока не доразряжался: как рвануло, только чудом уцелел. Как ему еще руки не оторвало. Правда, два пальца на правой руке все же отхватило, на всю улицу закричал. И лицо изуродовало — все в синих точках: так в него порохом и жахнуло, въелось в кожу на всю жизнь. Отец его, Степан Акимович, тоже был сапожником, еще старой закалки, уж что мастер своего дела, то мастер, любую обувь он тебе с закрытыми глазами… У него-то, у отца Ефима, у его родителя, он, Карп Иванович, и учился сапожному делу, перенимал всю мудрость этого ремесла и может сказать не хвастаясь: быстро все перехватил, постиг что к чему, а кое в чем даже переплюнул своего учителя, как и положено, чтоб застоя не было. Главное — хотенье. А если к хотенью да приложить уменье… К тому ж Степан Акимович уж подбирал свои годы подчистую, да партизанщина подкосила — последнее здоровье отняла. Еще годков с пяток после войны посидел напротив него в полуподвале и загнулся — отправился на горку, городское кладбище на песчаном холме, в сосновом бору.

Неизвестно, куда бы Ефим пошел трудиться, если б ему не оторвало пальцы. Окончил пять классов, дальше никуда не двинулся — отказался от школы, мол, перерос (война пришлась ему как раз на школьные годы), мол, хватит ему среди малолетков за парточкой сидеть, голову пониже прятать, на свой хлеб пора. Еще с год, наверно, прогулял — и школу бросил и работу подыскивать не торопился, слонялся по улицам. Наметил было на мебельную фабрику в вахтеры как, дескать, инвалид, но там ему сказали, что с такой мордой на нем пахать можно. А тут умер отец, освободил место, и Ефим занял напротив него, Карпа Ивановича, чурбачок отца. По наследству. Так что Ефим, можно сказать, потомственный сапожник — рабочая династия! — но вот не пошел в отца. Прилежания особого в нем как не было с первого дня, так и не обнаружилось до сих пор, копался, как курица в навозе, не подгонишь его. Где надо и где не надо выставлял напоказ изуродованную руку. Следом за отцом похоронил мать, женился, нажил уже троих детей, а сноровки в работе не прибавилось. Так вот и с этим домом… Уж не рады были, что ему и продали.

Он, Карп Иванович, и на работу шел — возле старого быткомбината останавливался, и с работы мимо пройти не мог — цеплялся за его углы. Вытаскивал на тротуар покалеченную ногу, заглядывал через зияющее, без рамы, окно в полутемный подвал с сырым, исшарканным кирпичным полом. Неужели он и вправду просидел тут целую четверть века, уткнувшись в чужую обувку, подставляя вылинявшую макушку под падающий через верхнюю часть окна пучок света, где весь день мелькали близко от стекла чьи-нибудь ноги? Просто не верится. Он впрягся на целый месяц — помог Ефиму разобрать деревянную часть дома до кирпичных стен, которые простояли потом еще с год: такими оказались крепкими, хоть подкладывай под них тол, не взодрать ни одного кирпича никаким ломом, если и отваливались, то целыми глыбами по тем трещинам, что пошли сами по стенам под натиском времени. Так спекшиеся глыбы Ефим и перевез домой, а остатки сровнял бульдозером с землей. Теперь новый быткомбинат был открыт для улицы со всех сторон, и Карп Иванович, идя на работу, нет-нет да и остановится, полюбуется им.

Вообще-то с постройкой нового быткомбината в городе порядком подзатянули, построили его, считай, в последнюю очередь, хотя поговаривали о нем еще лет десять назад. Уже тогда якобы был составлен проект где-то там, в самой области, значит, все же люди там не просто так сидели — думали. И не только о быткомбинате, а, как после выяснилось, проект был давно готов на весь город, где что построить, где что снести, подпрямить… Хотя что тут у них можно было убрать, спрямить? Почти все дома частные, строились из века в век, как приходилось на ту пору, подсказывала смекалка застройщиков. Улицы сложились, и неплохо. Раньше тоже думали, знали в этом деле толк. Во-первых, место. Знать бы сейчас, кто забил тут первый кол, он бы не торгуясь поставил бы ему за свой счет памятник. В самом центре. На площади. Как основателю города. На худой конец, сделал бы его почетным гражданином, занес бы в памятную книгу пли как-нибудь еще увековечил бы его имя.

Он, конечно, понимает, что тот человек, который первым ступил ногой на эту землю, выбирая место для своего жилища, меньше всего думал о нем, Карпе Ивановиче, о тех, кто будет жить после, спустя столетия. Но у него был наметанный глаз, уже сидело в его коробочке зрелое представление не только о практической пользе, но и о красоте. Взойдя на холм, где теперь кладбище, он сначала, наверно, задохнулся от восторга, увидев перед собой потонувшие в синей дымке никем не тронутые леса, то пропадавшую среди них, то вновь сверкавшую на солнце не очень большую, но вполне пригодную для жизни речку, приметил тут же луга, поляны… И уж потом прикинул, сколько здесь прячется зверя, птицы, какие гуляют косяки рыб — хватит ли на пропитание? — где он поставит свою хижину, возделает поле, урожайная ли почва…

Насчет почвы ему сразу стало ясно: бедновата, супесь, а местами вовсе сплошной песок. Откуда этот песок нанесло, с чего он взялся, разбираться было некогда: он спешил, надо было быстро и точно взвесить все за и против, чего больше, плюсов или минусов. За ним другие его сородичи, могли настигнуть, опередить: нужно спешить застолбить. Шут с ним, с песком. Не важно, откуда он взялся. Да и что он, тот первый поселенец, мог еще знать? Откуда какая берется почва? Такая тут и должна быть. Так богу было угодно. Такую сотворил и отдал людям в вечное пользование. Он, Карп Иванович, уж когда родился, в XX веке, и то понятия не имеет, с чего этот песок пошел. Чернозем — понятно. Это он и без науки объяснить может — с навоза. С перегнившей травы. И чем больше ее уйдет в перегной, тем богаче земля, тем выше урожай. А вот про песок он и сейчас ничего путного с казать не может. Для него это тайна. Загадка природы. Она не давала ему спать. Особенно когда приходило лето, начинала бить по огороду засуха. Уж сколько навоза в песок ни клади, каждый год по машине покупаем, топчешь в него не жалея, и все как в прорву. Навоз перегниет, а песок остается. Все такой же белый, ничуть не чернеет, в чернозем не превращается, хоть ты что ему. И уж как такой огород ни поливай, сколько воды ни таскай на грядки, если уж сушь пошла, жарой опалило — урожай тебе не спасти. Были огурцы как огурцы, картошка на картошку похожа — все повыгорит, сжарится, напрасны все твои труды. В этом он уж за свою жизнь убедился, хотя ему бы грех на усадьбу жаловаться. Отец его и прадед были людьми неглупыми, в чем, в чем, а в земле разбирались, знали, где кол забить, в какую землицу зерно бросить, — не промахнулись, пониже к речке место для избы выкроили, с пологого бережка, на поскотине, с лужайкой рядом, хоть и пришлось им попотеть, поковыряться в дерне, повоевать с травой. Ее-то, сорной травы, и сейчас хватает, не успеваешь выдергивать. Только опусти руки — она вмиг твой огород оккупирует. И все ж терпимо, как ни жидковат плодородный слой под тем дерном оказался: глубже, на штык, лопатой копнул — тут же тебе беленький песочек. У других и копать на глубину не надо — везде песок, сверху донизу, кто повыше, к холму, поселился. А уж сам холм так весь из песка. Откуда такую-то гору и намыло?

Так вот, первый житель ихнего городка этот минус, конечно, не мог сразу заметить. Земледелец из него был еще не ахти какой, сельским хозяйством в таком объеме, как сейчас, не занимался, до колхозов еще далековато было, на минеральные удобрения не рассчитывал, о широких артельных полях, о тракторах и комбайнах и на волосок у него думы не было — без подъема сельского хозяйства мог обойтись: лес да речка на первый случай прокормят, зверья разного, грибов, ягод навалом, рыбы тоже, вода кишмя кишит, только не ленись, греби все себе прямо голыми руками, не злоупотребляй только, думай и о потомках, помни: они тоже люди, им будет еще труднее, природные богатства исчерпаемы, не восстанавливаются, придется долго и трудно искать другие виды энергии, заботиться о пропитании, кормить все большее число людей. Так будь же бережливым и экономным, способным предвидеть нужды грядущих поколений. Но пока он об этом не волновался, за себя был спокоен: на его жизнь хватит. Ничто всерьез в ближайшем обозримом будущем ему не угрожало. Он проживет, прокормится. Это он ухватил с первого взгляда. Его интересовало первоочередное: в каком месте развести костер, соорудить наскоро шалаш, не то грянет гром и небо прольет на его непокрытую голову поток дождевой воды. Он может простудиться и умереть, не успев дать здесь росток жизни. Не исполнив главного, для чего пришел в этот мир.

Его наметанный глаз остановился на долине, на самой низкой ее точке — там! С севера его жилище будет защищать лес, с востока — песчаный холм, с юга и запада — тоже лес и крутой берег реки. Он побежал вниз с холма к тому месту и одним ударом топора срубил в этом краю первое дерево. Отсек от него часть, затесал и вбил в землю.

Может, так, а может, не так все было на самом деле, но такие мысли в голове Карпа Ивановича вертелись, когда он смотрел на свой город с высоты холма, хотя теперь с его ногой на этот холм не так-то просто взобраться — сто потов с тебя сойдет, пока одолеешь крутой подъем, и он не был там, на горке, уже давно, с тех пор как проводил в последний путь Степана Акимовича, бросил на крышку гроба сухой ком земли. И то тащился туда не на своих двоих, а стоял на машине возле кабины, держась за борт, чтобы не завалиться на шатком дне кузова, особенно когда машину покачивало на ухабах вместе с гробом, и Степан Акимович, казалось, оживал, тоже покачиваясь, сдвигаясь потихоньку при подъеме на холм к заднему борту. Но память у него, Карпа Ивановича, была цепкая, зрительная; он помнил все с самого детства, еще пацаном облазил все ближние и дальние углы, нагляделся на свой город отовсюду: и с холма, и с крыши школы, которая в то время была самым высоким зданием в городе, и на деревья залезал, даже на фабричную трубу пробовал взобраться. Разведал все окрестности, знал, откуда течет и куда впадает речка — собиралась из ручейков где-то далеко, в запредельных болотах, и вливалась, набрав силу в уже известную всем реку Сож на белорусской земле, выйдя из границ их края; Сож в свою очередь нес в себе ее воды через сотни километров к могучему и прославленному Днепру, смешивал с ним, разжижал в его полноводных глубинах, а тот еще мощнее и шире спешил дальше, к морю… И если в их речку пописать, что не один он и делал в богатом на озорство детстве, то эта теплая водичка, хоть одна капля, да попадет в море. Он верит в это и сейчас, когда голова его уже давно освободилась от волос, а там, где они еще держались, была белой, как снег, и мало кто теперь помнит, даже родная жена, пожалуй, уж забыла, что у него когда-то была шикарная шевелюра пепельно-серого цвета с золотисто-желтыми переливами после каждого лета — выгорала на солнце. Еще тогда, в детстве, изучил свою речку вдоль и поперек, все ее глубокие и мелкие места, где текла спокойно, а где неслась как сумасшедшая, где не поймаешь и пескарика, а где только успевай забрасывать удочку. В лесу мог ходить с закрытыми глазами, знал его, как пять своих пальцев, каждое дерево, каждую поляну, все дороги, тропинки, где какой гриб, где какая ягода, где какой орех. И хотя теперь он уж забыл, когда был последний раз в лесу, а на холм с темно-зеленой шапкой еще до него постаревших сосен поглядывал только издали, снизу, когда выходил к базару, откуда через разомкнутую в этом месте улицу он, холм, был виден весь как на ладони от его распаханного на узкие полоски подножия до густо сцепленных, приподнятых над черневшим за ним лесом знакомых, коряво разросшихся крон, — вот несмотря на все это, на теперешнюю ограниченную подвижность, ничуть не хуже, чем раньше, а еще, может, и получше знал, где что делается в городе и за его чертой, каким он выглядит сверху, снизу, сбоку — со всех сторон.

Конечно, если вдуматься, тот самый человек, который первым пришел сюда, облюбовал это местечко, построил хижину и обнес ее частоколом, видел совсем другой лес и другую речку, не такой точно холм и не те, что росли сейчас на нем, сосны. Каким был в то непостижимо далекое время лес, какой была речка, что росло на холме, такие же сосны или другие деревья — словом, представить ту природу, на какую любовался основатель города, все ее изменения за те столетня, что пролегли, как пропасть, между ним и Карпом Ивановичем, не хватит воображения. Но город был заложен и выстоял до сего дня, это уж неоспоримый факт.

Он вырос на частной основе; дома ставили через приблизительно равные промежутки друг за другом в одну не совсем, конечно, идеальную линию, в два ряда; от угла к углу вслед новым домам тянули заборы с воротами, калитками, лавочками; с задов к дому прирезали прямоугольный кусок земли в несколько соток, огораживали (у кого был достаток) отходами от пиломатериала, засаживали картошкой, ближнюю часть усадьбы отводили под грядки; сажали кусты смородины, крыжовника, вишню, сливу, яблони и груши; с улицы перед окнами — неплодовые деревья; во дворе под окнами старались посадить сирень или жасмин, высеять астры или гвоздики, флоксы или анютины глазки, воткнуть клубни георгинов или луковички нарциссов, гладиолусов, а в окне выставить гераньку. Улица продолжала расти в обе стороны, растягиваться на километр, на два и больше, пока одним концом не уперлась в лес, другим — в подножие холма. Параллельно этой там, где кончались огороды одной улицы, начиналась другая, поперек той и другой спешила стать третья улица, четвертая; они росли, удлинялись из поколения в поколение, начинали сталкиваться, вступать в соревнование, рождать переулки и тупики. Но как в любом деле, так и тут должна была победить какая-то одна — стать главной. И такая нашлась. Не самая длинная и ничуть не шире других, но как-то оказавшаяся в середине, разделившая весь город пополам, занявшая самое выгодное равнинное положение. И называлась сейчас Центральной, или просто Центром. Самой же длинной получилась Пролетарская, та, что одним концом уперлась в лес, а другим вышла в поле и, вырвавшись на простор, набирала длину, уже почти дотягивалась до небольшой деревушки Нехорошевки, удостоенной такого названия еще в старые времена за нехорошее поведение ее жителей, заключавшееся в неумении дружить с соседями, — сейчас там насчет такого дела, говорят, круто изменилось. Серьезной соперницей у Пролетарской улицы оказалась Коммунальная, а в самое последнее время — Советская, у которой обнаружился скрытый резерв: огромное поле перед Нехорошевкой, принадлежавшее раньше колхозу, но потом заброшенное из-за обеднения плодородия почвы. Можно упомянуть еще такие улицы: Садовую, Болотную, Северную, Южную и с пяток менее признанных, зашедших в тупик и остановившихся в росте, а также несколько переулков и переулочков под всякими разными современными названиями — кое-какие из них изустно называли по старинке или кто как, вперемешку, в зависимости от случая, не всегда соблюдая исторический подход. Да и не они определяли лицо города. Обо всех его достоинствах и недостатках, о происшедших в нем плохих и хороших переменах нужно судить по Центральной улице.

Как первому в семье ребенку достаются еще не омраченная житейскими невзгодами родительская любовь и все обновки, так и центр города попадает в привилегированное положение. Уж в семье-то он, Карп Иванович, больше чем кто-нибудь другой натерпелся маеты с детьми со дня их рождения до выхода в люди, хоть и было у него по меркам тех лет не так и много — всего трое. Первым, на его счастье, как он и мечтал, родился сын, такой богатырь, четыре пятьсот, еле Наталья разродилась, уж все думали: двойня. Она и ходила-то вот с таким животом, еще до родов ей пророчили: вот как родишь двойню сразу, за один заход, в семье такое пополнение, то было вас двое, а вдруг — четверо, уже целое семейство, подвешивай к потолку рядом две зыбки, а когда надо малышей на улицу вынести, бери одного на одну руку, другого — на другую. Это сейчас коляски в магазине свободно стоят и одиночные и на двойняшек, иди выбирай любую. И не в зыбках да колясках дело — сразу тебе два рта: после войны еще вдоволь наголодались и сами и дети, у кого были. Но бог оберег: родился сын. И с одним помучились, сколько жить будешь, не забудешь. Родился на свет богатырем, а тут с голоду чуть сами не опухли и ребенок тоже. А тряпок? Много ли их тогда где купишь? Завернуть ребенка не во что было. Ничего, выжили. И сами не пропали и сына выходили. А там полегче стало. Через три года Наталья его опять раздалась, живот еще больше прежнего. Уж теперь-то точно двойня. На первый раз пронесло, а на второй не миновать. «Куда ты гонишь? — говорил ему Степан Акимович. — Тот-то еще от горшка три вершка». «Не знаешь — куда? Народ на войне побило, надо пополнять население». И пополнил — снова сыном. И таким же богатырем. «Ну, может, пока и хватит, — сказал он Наталье. — Этих-то хоть немного на ноги поставим, а там видно будет». И надолго завязали, уже и не хотели третьего заводить, привыкли к такому положению: сыновья уж подросли, ходили в школу; первый сын, Гриня, заканчивал десятый класс, Вася бегал в седьмой, все трудности остались позади, жизнь наладилась, хотя и была не без прорех, приходилось затыкать то одну, то другую дыру: одному штаны, другому рубашку, этому костюм, тому пиджак, кому плащ, а кому пальто. Сами ж как-нибудь в старом проходят, хуже было — выдержали, а теперь терпеть можно. И вот на тебе: Наталья опять что-то почувствовала в боку, а там и живот стал пучиться, расти с каждым днем. Третий ребенок! А зачем он? Да еще нежеланный? Да как, мол, у тебя только язык повернулся сказать такое? У Натальи-то. Ребенок еще не родился, а ты уже хочешь его жизни лишить. Как получилось? А вот так и получилось, сам не знает как… Вот как-то же прорвался! Значит, очень хотел жить. А раз так — не мешай, не становись на пути, дай человеку дорогу — всем на этом свете места хватит. И Наталья родила. Дочь. Дробненькую, но хорошенькую, глаз бы с нее не сводил. И пошла она в рост. Так на третьем ребенке и остановились.

Сейчас Гриня в Ленинграде, Вася доучивается после армии в техникуме — немного не дотянул до высшего образования, подленился. Ну да он, отец, надеется, что и Вася подтянется, глядишь, еще вслед за техникумом и институт окончит, если женитьба не помешает. И так его называют старым холостяком: уж под тридцать — отслужил сверхсрочную, семьей в армии не обзавелся и учебу упустил, хотя учиться, говорят, никогда не поздно.

А вот что сказать о дочери? Дина ходила уже в восьмой класс, училась на одни пятерки — еще какой умницей оказалась! Вот ее-то, Динку, он теперь любил больше всех, крепче даже сыновей, хоть они и труднее достались. Нет, сыновей он, конечно, тоже любил, неправда, что меньше, — не меньше. Но и дочь ему дорога, Динка, еще как дорога! Тут кто какого пола. Да и возраст у них слишком разный. Гриня уже сам женат, обзавелся дитем, но пока одним и давненько; внук его, Карпа Ивановича, уже гонял в школу, Гриня уж разменял четвертый десяток, как и жена его, Катерина, и похоже, что второго ребенка не планировали. А главное: у старшего сына — должность. Большая. Тут, в ихнем городке, такой-то и не найдешь. Он, отец, считал теперь Гриню вроде как выше себя, ну не то чтобы по должности выше, ясно, что их должности не сравнить, его место с Грининым тут не надо сравнивать, это было бы неправильно, но так вот по кое-каким соображениям между собой и сыном разницу видел заметную. И вот что интересно: она, эта разница, нисколько не унижала его отцовское достоинство, наоборот. Он не какой-то там хвастун, чтоб языком чесать, звонить на всех перекрестках — никому ни слова, ни чужим, ни своим, тем более Грине; но в душе гордился им, как если бы они поменялись местами, нет, не на самом деле, пусть Гриня остается на своем месте, а он на своем, в другом смысле: в том, чего достиг сын, была и его заслуга как отца, будто он сам этого добился, был на одном уровне с Гриней. А вот о другом сыне, о Васе, сказать с такой же ответственностью пока что не может. Подождет. Повременит с выводами. Хотя, конечно, и на Васю надежды у него немалые.

Да, а вот с Динкой дело другого рода. Если сыновья выросли и улетели из родного дома, теперь только жди, когда приедут в отпуск, они на тебя посмотрят, а ты — на них, побыли неделю-две, погостевали и уехали, у них своя жизнь, свои заботы, то дочь все время была при нем, жила дома, бок о бок с родителями, утром вставала, вечером ложилась спать — росла на глазах; еще недавно, кажется, была такой крохотулькой, а теперь вот уже почти невеста, в парк на танцы бегала, кой-кто из ее класса провожал до калитки, стояли по часу-два, а когда и до полуночи шушукались под окнами. Ну, он не против, чтоб ходили гуляли; положение такое — время идет, родители стареют, а дети вырастают, заступают на их место, глядишь, и его дочь скоро скажет: гони, отец, деньги на свадьбу. Молодежь нынче растет как на дрожжах, питание все ж неплохое, основной продукт есть, работой особо дома не обременяют, только учись. И Динка ничем, кроме уроков, не загружена. Там-то раз в месяц матери со стиркой придется помочь, что-нибудь погладить, летом грядки прополоть. А зимой совсем делать нечего. Дровами запастись, печку протопить — все остальное уж они сами вдвоем с Натальей. Сила еще есть, топор в руках держать не разучился, дрова колоть нога не мешает. К тому же Наталья привыкла все сама делать, чем кого-то лишний раз просить. А дочь больше в кино ходит да книжки читает. Еще и тебе какую-нибудь подсунет: «Ты, папа, отстал». А от чего отстал? От школьной науки? Ну, от теперешних учебников, может, и отстал. От ихней алгебры, геометрии, химии… Тех задачек ему сейчас не решить. Во-первых, у него всего-то пять классов, а вы уже в старших учитесь; во-вторых, тогда у них таких и учебников не было, этих задачек не задавали. Тут всему заново нужно обучаться, приламываться. По всем остальным статьям еще может с дочкой потягаться. Газеты читает, районную и одну центральную выписывает — «Труд». То в телевизор иногда заглянешь, то статейку одну-другую пробежишь, изучишь цифры. А цифры, надо сказать, большие и много их, по всем отраслям. Все сразу и не упомнишь. Да ему экзамены по ним не сдавать. Никто его не спросит. Не на той он должности, чтобы с него эти цифры требовать. Заставлять помнить наизусть. Ему отчитываться не перед кем. Важно уловить их дух, понять, что они значат, много это или мало. Прикинуть. А прикинешь — ого! Вот столько можно всего наворотить. И в промышленности и в сельском хозяйстве. Если все выполнить, куда и девать? Но глубже вникнешь: еще работать и работать, не такие планы на себя надо брать. Главное: создать материальную базу и на ее основе подтягивать остальные звенья. Добиваться пропорциональности. Бороться за неуклонный подъем всего народного хозяйства. О человеке тоже много заботы проявляют. Чтоб не пил, не прогуливал — работал. И не спустя рукава, а по-ударному, по-стахановски. Выполнял и перевыполнял по всем показателям. Рос духовно, развивался. И не на один какой-то бок — гармонически. Бит всесторонне развитой личностью. Все к тому и идут. На пути еще много помех, преград. Но цель ясна. Она выполнима. Уже близка, не за горами. На горизонте. В каждой газете — сообщение о начале крупной стройки. Или о ее завершении. Тольятти, Набережные Челны… Одних крупных гидроэлектростанций, построенных и строящихся… Братская, Саяно-Шушенская, Нижне-Камская… Этот, как его? Нурек… А БАМ? И дочь говорит, что он отстал. Думает, если ее отец сидит в сапожной мастерской, забивает в каблуки гвозди, то ничего не знает? Знает! Все знает, где что делается и в стране и за рубежом. Не только в газету заглядывает, но и по телевизору «Международную панораму» смотрит, политических обозревателей слушает, «За круглым столом», следит, какие пишут им зрители письма, вопросы задают. Он и сам однажды собирался написать — выразить протест против поджигателей новой войны и чтобы этот протест был услышан.

Так что и насчет международного положения, в общем-то, в курсе всех событий. Капитализм загнивает, колониальная система рухнула. Слаборазвитые страны добиваются независимости, встают на ноги. На Ближнем Востоке картина сложная. Самая горячая точка земного шара. Что еще? Индия с нами в дружбе, как и раньше. От Китая теперь только и жди чего-нибудь: показал себя с Вьетнамом и Кампучией. Кубинцы — наши друзья. Первыми совершили революцию на американском континенте. Все больше крепнет и развивается социалистическое содружество. Мы — только за мир. Уже больше тридцати лет живем без войны. Кто воевал, тот знает, что это такое — война.

Вот так-то, дочь! Его тут не проведешь. Пусть не тычет, не хвастается своей образованностью. Он, конечно, рад за ее успехи, очень доволен, что она хорошо учится и много знает. Но пусть не говорит, что больше отца. В чем-то она преуспела, а в чем-то ей еще нужно у него поучиться. Кто он ей? Отец. Не было б его, не было бы и ее. Пусть не забывает. Проживет с его, пройдет через все то, через что он прошел, хотя он этого своей дочери не желает, не дай бог ей увидеть то, что он увидал. Та жизнь уже не повторится, это, конечно, понятно, а вот какая выпадет на долю Динки — над этим стоит всем подумать. Не было бы хуже.

В одном только соглашался, никогда не возражал — всегда уступал ей, даже стеснялся, сразу становился шелковым, когда она говорила ему: «Папа, не пей». И говорила не пьяному, а трезвому как стеклышко, из чего он заключал, что в ее девичьей головке уже сидела мудрость зрелой женщины: что с пьяным говорить? А когда он напивался? Вот уж чего с ним сроду не было, того не было, даже в самые тяжелые минуты своей жизни. Наоборот, когда наваливалась беда, а их у него было столько, что все сейчас и не припомнить, он и в рот не брал. Другие упивались, доходили до такого безобразия — противно было на них глядеть. Да, насмотрелся он на таких, кто бросался в водку, как в омут, когда что-нибудь случалось, жизнь била по голове. А он нет, можно у Натальи спросить, она подтвердит. Правда. Он нисколько себя не превозносит, не говорит, что за себя ручается, что такой устойчивый, ничто его не берет, какая бы ни свалилась напасть. Но чтоб из-за чего-то там, какого-то удара, вот так напиваться… Наоборот, держался от этой заразы, водки, подальше, глядеть даже на нее не хотел, если кто и подносил, находился такой сердобольный, предлагал выпить — залить горе. Он уж это дело знал: водкой горе не залить. Начни заливать — было одно горе, станет два. С горем надо бороться на трезвую голову. Тогда любое горе будет нипочем, не оно тебя придавит, а ты его подомнешь под себя, скрутишь в бараний рог, пойдешь дальше своей дорогой целым и невредимым, снова жить и радоваться. И перед самим собой и перед людьми не стыдно, можешь глядеть им в глаза прямо, что выдержал, устоял. И то и другое одолел.

Вот почему на Динкины слова «папа, не пей» он нисколько не обижался, все время держал их в голове, стараясь помнить, какой смысл вкладывала в них дочь, гордился ею за ту простодушную тревогу, с какой она прибавляла: — «Не опозорь меня». И тайно давал себе обещание не подвести дочь, чтобы ей не говорили про него ничего плохого в школе, а провожавшие до калитки школьные друзья понимающе не улыбались при ее лукавом замечании: «Папа, ты пьешь, как сапожник!» — когда он возвращался домой под небольшим градусом. Это точно: под небольшим. Что ему могло статься с одной-двух рюмочек водки или вина? А с кружки пива и подавно. От пива только запах еще сильнее, чем от водки, а хмеля в нем с наперсток. От пива пошатываться не будешь, тем более на дороге валяться, хоть десять кружек выпьешь. Лично ему и трех порой многовато. А десять… Это пять литров жидкости пропустить через себя! Да и пиво бывало у них редко, если и привозили, то чаще всего в бочках. Как тут было не освежиться в жаркий день? И так им такое счастье выпадало негусто. А с баньки не зайти в ресторан-столовую за кружкой пива просто грех. Тебя засмеют, скажут: сорок копеек пожалел, на тебе на твою бедность. Сам не пойдешь, так другие затащат: знакомых много, шаг ступил — и свой. Кому уступку сделаешь — посидишь лишний час или отложишь несрочную работу, то каблук прибьешь, отлетевший на ходу, то подошву подклеишь, гвоздочками носки закрепишь и всякий другой мелкий ремонт дашь в обеденный перерыв, а тебе за услугу кто в банку мелочь кинет, кто только спасибо скажет — каждый по-своему за доброту твою отблагодарить старается. Ну, если когда и уважишь хорошего человека, вреда большого не будет. Так, немного, одну-другую рюмочку к концу рабочего дня и пропустишь. Больше ни грамма. Это норма. Упрашивать бесполезно. Водке этой конца не будет, а здоровье не прибавляется, а убавляется с каждым годом. Сегодня да завтра рюмочку — глядишь, и пошло. Надо держать в себе ограничитель. Жизнь большая, дистанция длинная, как рассчитаешь, так и прибежишь к финишу. Последним или первым — все от тебя зависит. У него такое правило. Пусть Наталья скажет, когда он приходил домой не своим ходом или с дюже большими затруднениями. Ему и так ногу таскать не очень способно. Был ли в семье хоть один скандал? Был, и не раз, но то на другой почве. В нормальной семье, как в маленьком государстве, должно быть все. И скандалы тоже. Если шум по делу, семья становится только лучше, очищается от семейных шлаков, обновляется. А вот чтобы из-за проклятой рюмки… Никого еще за свою жизнь не подвел. Были времена похуже, а уж теперь-то чего куролесить? Чтоб за него дочь краснела? Нет, не допускал такого и не допустит — пусть будет спокойна.

Динка ведь когда родилась? Когда город уже вот как изменился. А тогда и половины того не было, что сейчас есть. Центр еще кое-чем выделялся, но и он еще долго оставался таким, каким Карп Иванович застал его в день своего рождения. Ни до войны, ни после нее до самых пятидесятых годов ничего не строилось — стояла одна на весь город двухэтажная школа; напротив нее вторым по величине зданием был раймаг, тоже, как и школа, кирпичный, но одноэтажный, длинный, похожий на колхозную ферму. Метров через сто, на одной стороне с раймагом, стоял другой магазин — «Книги», зажатый между «Обувью» и «Продуктами». Чуть дальше — хлебный, еще один продовольственный и аптека. На другой стороне улицы через три частных домика, если брать от старого быткомбината, в кирпичном теремке с полуподвальчиком было устроено что-то вроде небольшой забегаловки, где торговала на розлив любимица мужской половины населения бойкая на язык Фаина. Еще в центре к концу улицы грязно белел одноэтажный, но вместительный клуб, где крутили кино, читали лекции, устраивали танцы и новогодние балы.

Была в городе и церковь, да не одна, а даже две. Первая стояла возле базара, не действовала от самой революции, служила для райпотребсоюза складом, или базой, как чаще и весомее называли ее те, кому удавалось что-то оттуда иметь. А вторая — действующая. Она была построена на самом красивом месте города — высоком речном берегу, с какой бы стороны ни зашел, отовсюду были видны ее купола, сверкающие позолотой над речной поймой, ложащиеся в безветрие на тихую гладь широкого плеса. С той, первой, купола сняли еще тогда, сразу же, как только ее закрыли, и на том обрубке, что остался от них и служил теперь крышей, выросла из занесенного туда семени кривая березка, кустились сорные травы; кирпич снаружи повыкрошился, но, в общем, стены были крепкие, не пробить их из пушки, а окованные двери с навесным замком внушали прохожим, что складской товар находился под надежной защитой. А эта, вторая церковь, на берегу реки, была деревянная, конечно, не такая уж искусная, как, например, в Кижах, цветную фотографию которой он, Карп Иванович, видел в журнале, нет, с той даже сравнивать нечего, никакого интереса для истории не представляла; такую, как она, можно найти в каждом хоть сколько-нибудь похожем на городишко местечке, в крупном селе, одну чуть получше, другую чуть похуже, они доживали свой век.

Но вот в их городке уцелела, разрушительная сила времени не коснулась ее, хотя и была не крепче других и самого затрапезного вида: поверх деревянного сруба обшита досками, выкрашенными в светло-голубой цвет, поблекший с годами, и никто бы, наверное, не пожалел, если бы и ее постигла та же участь. Однако она вошла в жизнь Карпа Ивановича как одно из самых заметных на ту пору сооружений города, его главная примета. Он только родился, а она уже стояла, была частью его самых ярких, не зря говорят — детских, впечатлений, и он был бы очень поражен, если б однажды, проснувшись, увидел из окна своего дома на месте этой церкви голый пустырь.

Его дом глядел окнами на железную оградку, за которой в густой траве прятались ушедшие в землю надгробные плиты — забытые могилы святых отцов. Здесь же, на задах церкви, были похоронены и два последние попа — Митрофан и Кирилл, о чем напоминали два креста, один постарее, другой посвежее. Кирилл умер не так давно, прослужив бессменно все эти годы от самой войны, на памяти уже взрослого Карпа Ивановича; но Кирилла он знал хуже, так как к церкви был уже совсем безразличен — стоит через улицу и пусть себе стоит, он не верит ни в бога, ни в черта, мол, кому охота, ну и ходите, молитесь, бейте свои лбы. Закрывал глаза и на свою Наталью, когда та нет-нет да и бегала тайком от него на пасху посвятить испеченный у соседки кулич, не прочь был отведать подсунутый ему женой кусочек, якобы уже ставший священным оттого, что Кирилл брызнул на него «святой» водой, набранной заранее рядом в колодце, в который они все ходят каждый день со своим ведром, не отказывался от крашенных луковой шелухой яичек и от всех пасхальных приготовлений, которые вкусно отличались от повседневной пищи. С приятным удивлением замечал на столе даже бутылку водки, выставленную с легким сердцем под конец из потайного угла, где она в секрете от мужа дожидалась своего часа, хотя у него не было такой привычки — лазить по углам, искать, где что у жены стоит или лежит, пусть хоть золото. Будет он мелочиться, из-за глотка водки совесть свою терять, подрывать взаимное доверие. Водка ему дома хоть будь, хоть не будь, на глазах стоять будет — не нальет без спросу, тем более украдкой от жены пить. Нет, до этого он еще не докатился. И все же замечал с каждым годом, как Наталья настороженно вглядывалась в него, если приходил домой под градусом чуть больше нормы, и хотя ничего не высказывала, но старалась водку ему не показывать, знать, из профилактических соображений. Пусть не волнуется: алкашом он не бит и не будет.

А насчет религии… Если продолжить разговор, то он к ней никаким боком не прикасается, верующим не стал и не станет, что посидит с Натальей за одним столом, съест пасхальное яичко и выпьет стопочку за искупление грехов своих. А грех у него был, и такой, что не искупить ничем, хоть ты море водки выпей; если и есть бог, то никогда не простит, ни за какие услужения того, что он говорил и говорить будет: бога нет, отрицал его и отрицает. И Наталье еще когда втолковывал, когда с войны пришел. Уж он там такое повидал… И чтобы после всего, на что он там, на фронте, насмотрелся, верил в бога? Если б бог был, то такого безобразия на земле не допустил бы, сжалился б над людьми. А если и есть бог на свете, то у него, видать, сердце каменное, или совсем он без сердца, на том месте, где оно должно в его груди быть, пустая дыра, ничего нет. Этот, как его?.. Вакуум. Разреженное пространство, как в том космосе, где космонавты летают, еще выше, за ту орбиту…

Но как Наталье ни разъяснял, все ж по-своему сделала — окрестила Гриньку, ослушалась, еще и десятку попу дала за то, что погнусавил над ребенком, кадилом своим помахал, в тазик с водой окунул, мог бы и простудить малого. И не одного Гриньку, но и Васю такому делу подвергла — сносила втихую к Кириллу и не призналась. Он, отец своих детей, так бы и жил, ничего не зная, если б сам поп не проболтался старухам; те ему шепнули, не с добра, конечно, с корысти: мол, твоя Наталья тож такая, на других говоришь, что детей в церковь носят, теперь и твои крещеные. Ну он и устроил ей профилактику на трезвую голову. А та еще и отпираться, доказывать: как же нет бога? Может, он и тебя-то на войне оберег, чтоб твои дети свет увидели. Ты вот хоть и таскаешь ногу, да живой, а других уже давно косточки в земле сгнили. Нашла на что ссылаться, куда бить — по больному месту: если ты уцелел, то, значит, бог тебя спас, а ты тут ни при чем, твоей заслуги в этом деле никакой, что уберег свою голову, не подставил сдуру под вражью пулю. Пусть и повезло, в рубашке родился, но и солдатскую выучку сбрасывать со счетов нельзя. Если уж бог такой хороший, чего ж не позаботился, ногу его не уберег? Со здоровой ногой он, Карп Иванович, знаешь, где бы сейчас был? Не сидел бы в подвале над чужими обувками, а то вот по божьей милости… Ну, он на много не замахивался, ему чужого не надо; но еще и неизвестно, куда бы его жизнь повернула, под каким углом, если бы не эта нога. Вот тебе и бог! Как Наталья ни ершилась, а притихла: как-нибудь она сейчас перетерпит, а дети всё, крещеные. Назад их в церковь не потащишь за руку. Но разговор тот запомнила. И когда нашлась у них Динка, уж ее-то окрестить не осмелилась. Да и он после такой науки держал Наталью под прицелом, пока дочь подросла, понимать стала. И ничего, что некрещеная, еще, может, счастливее всех будет!

Сейчас-то Динку в церковь и силой не загонишь. Она сама кого хочешь против бога сагитирует, смеется над всеми, кто в церковь ходит, на пасху бегает с девчонками, шалит в толчее, говорит про нового попа, что он сам-то в бога не верует, только дурит старух. Пошла вся в отца, даже дальше. В детстве, еще совсем мальцом, он раз ходил в церковь пасху святить по просьбе матери, когда она болела, пробрался к самому аналою, всю ночь, уставясь, смотрел на попа, и тот так запал ему в детскую душу, что и сейчас Митрофан как живой стоит у него перед глазами. К утру он уснул, сдавленный тесной, душной толпой, а когда проснулся, глядь: нет кулича — украли! И больше в церковь не пошел: и там, прямо у бога на глазах, воруют. От матери ему, конечно, попало, еще и в школе влетело по первое число: к этому делу тогда очень строго подходили, на пасху у церкви дежурили учителя и если кого из учеников замечали там, уж было потом, устраивали такой прочихвон. Но попа Митрофана запомнил на всю жизнь, а вот Кирилла… Только и знал его имя, врезалось в память, когда из-за крестин с Натальей поругался.

Городок до войны и после нее еще несколько лет оставался районным центром со всеми, какие положены, организациями: райкомом, райисполкомом, райсобесом, госбанком, нарсудом и районной милицией. Была своя газета «Вперед», и попробуй ее не выпиши. Да и никто тогда так особенно не рассуждал. Легко сейчас судить: и то было не так и это. Все умные задним числом. Такие храбрые. Откуда кто знал? Ему, Карпу Ивановичу, не докладывали. Он в то время еще рукавом сопли утирал. Был у них до войны хороший секретарь райкома, все хвалили, потом прислали из области другого, а того, как было сказано, перевели на новое место, на повышение. Ну, перевели, значит, заслужил, сверху видней. И все тихо. А тут — война. Он сам, когда ходил в атаку, кричал: «За Родину! За Сталина!» Куда от этого денешься? Глупо сейчас отказываться. Он-то помнит и будет помнить, пока не помрет. Памяти не прикажешь и жизнь ту теперь не поправишь, в другие наряды не оденешь, что верно, то верно, и забывать нам, некрещеным, великий грех. Это все равно что половину самого его, Карпа Ивановича, надо взять и выкинуть. Где найдется такой специалист? Если и сыщется, то как же ты поймешь, откуда вот он, Карп Иванович, взялся? От сырости, что ли, завелся? Ведь чтоб человека по косточкам разобрать, нужно всю жизнь его вспомнить, от начала до конца, плохое и хорошее, большое и малое. А лично его жизнь известная: как все жили, так и он, до чего своей головой доходил, что люди подсказывали, что в газетах печатали, а то и слухами пользовался. Чужой рот не замажешь, свои уши не заткнешь. Жизнь его не всегда от него зависела — что кругом творилось, то и в нем.

Сейчас не каждый и поверит, какая тут сразу после войны жизнь была. Ну, тому, кто через это прошел, доказывать не надо. Он тебе еще похлеще расскажет. А тем, кто тут не жил или позже родился, про то время рассказывать, что глухому про музыку толковать. Иной раз на таких нарываешься, что не вдолбишь. Или совсем не верят, думают, что ты врешь, цену себе набиваешь, или скажут, чтобы только от тебя отделаться: «Что теперь вспоминать!» А другой еще сильнее подденет: «Хочешь, чтобы и сейчас так жили?» Кто же этого хочет? Дурак он, если так думает. Хоть бы уважать научился старших, кому довелось хлебнуть того горюшка. На таких и не очень-то обижаешься: их тоже понять можно, уже сколько лет прошло. Динка, родная дочь, и то представить не может, как раньше ее родители жили. А уж ей-то он при каждом удобном случае старался внушить. Она, конечно, верила, соглашалась, но, видно, не совсем. Знать, так уж было и будет: пока человек на своей шкуре не испытает, до него не дойдет. Однажды, когда он сказал дочери, что после войны хлеб давали по карточкам, она ответила: «Так ведь лучше!» — «Чем же лучше?» — «Всегда пойдешь и получишь». — «А ты знаешь, сколько грамм на человека давали?» — «Нет». — «То-то и оно!» — «Но карточки скоро отменили. Значит, быстро справились». — «А какие очереди? За одним черным давились, белого и в глаза не видели. На праздники, бывало, сдобных булочек выбросят… А заем?» — «Знай: на развитие народного хозяйства». — «Правильно, на развитие. А как подписывали, знаешь?» — «Кто на сколько может». — «Кто больше!» — «Ты, надеюсь, не отстал?» — «Смеешься? А тогда вот так бы не посмеялась».

Но все-таки вспомнить иной раз о том времени не мешает хотя бы для того, чтобы яснее стало, почему город нисколько не рос почти до самых тех дней, когда даже тут у них на песке начали сеять кукурузу. Тогда же вскорости другое новшество ввели — запретили домашнее хозяйство держать. Какие, мол, вы горожане, если в ваших сараях мычат буренки, визжат поросята, гуляют по двору курочки, цыплята,? Зачем они вам? Надо с этим делом кончать. Чем вы свою живность кормите? Печеным хлебом. Для этого его, что ль, пекут? Да и хватит вам хозяйством заниматься, частнособственническую психологию разводить.

Не прошло и года, как… То, бывало, с одной улицы целое стадо набиралось, а теперь если две-три коровы сыскивались, то и хорошо, у тех, кто не свел на мясо, воздержался. Никто скот так уж одним печеным хлебом не кормил, ну, бывало и такое, кто буханку-две в день и скормит, но не каждый же. Каждый станет кормить — действительно никакого хлеба не хватит. И целина не спасет. Если хозяйка старательная, находчивая, она со своего огорода травы за лето натаскает, по межам с серпом побегает, домой мешок приволокет. Да муж, глядишь, в кустах каких косой махнет — улучит момент. И на базаре сено всегда можно было не то воз, так и два купить. Поросят выращивать, конечно, посложнее: им мука нужна или хоть жмыхи какие, отруби. Без этого приличного кабанчика не выкормишь, на одной траве не продержишь. Летом еще все идет: и трава и мучица. А зимой? Когда он потел в рост — надо его поддержать? Вот печеный хлебушек и выручал, шел в добавку. Уж тут как кто мог, так и выкручивался. И курочкам надо зернышек посыпать, пшена. А где его взять, пшена того? Поди застань в магазине!

У него, Карпа Ивановича, тож была коровенка, и неплохая. Неважную он и не стал бы держать, она того б не стоила, когда с кормами такая морока. Если ради коровы так убиваться, то чтобы и от нее толк был. Двое пацанов дома, сами уж как-нибудь перебились бы — и без молока прожили, при большой нужде и в магазине б иногда бидончик захватили. А детям каждый день молочко подавай. Но часто ли оно было в магазине? Вот и приходилось коровку держать, заботиться о ней. Бывало, договоришься с председателем, колхозу гектар выкосишь — тебе десять соток травостой, два выкосишь — двадцать, колхозу десять — себе гектар. А с гектара пусть даже и не очень густой травки корове сена — вот Так. Косить — не кросс по бегу сдавать, шибко здоровые ноги не нужны: с косой не разгонишься, раз махнул — шажок, еще раз — шажок, ту, здоровую ногу вперед, а эту, негодную, следом за ней подтянул — и так продвигаешься черепашьим шагом. А там Гринька подрос, помогать стал. Потом Вася приобщился… Да вот пришлось от коровки избавиться, хотя Наталья и отговаривала: подожди, пока дети подрастут, успеешь за рога отвести, люди не торопятся, одному тебе не терпится. Что ему на других глядеть? Сам знает, что делает, не привык он жить с оглядкой. Раз постановление вышло, значит, по делу, там не такие головы сидели, решали. Подумай сама: чем же плохо — пошел в магазин и все купил? Больше никаких тебе забот, только работай. Изживай в себе частнособственническую психологию — теперь колхозы сами полностью всех пропитанием обеспечат.

Сейчас бы кто и мог держать коровенку, да отбили охоту. И с кормами возникли новые затруднения: кочкарник вокруг распахали, болота повысушили, нигде травины не возьмешь. У колхозов самих бескормица одна за другой. В прошлом году так и ветки заготавливали впрок, все население в лес гоняли, от работы отрывали. О том, чтобы держать свою корову, теперь и разговора нет. Семья изменилась, дома осталась одна дочь, к молоку не привыкла, а они с Натальей и раньше другой пищей обходились. Кабанчика еще пробовали держать, но и от него в конце концов отказались: хлопот слишком много. Только кур оставили с десяток, пока терпимо. Одно время было кроликов развели — двойная выгода: и шкурка и мясо, — да тоже пришлось отступиться. Уж больно они квелые, не знаешь, чем и кормить. Больше их зарываешь, чем пользы от них. А есть что-то каждый день надо. Бывало, к Павловне в «Продукты» заглянешь, выберешь время, когда в магазине людей поменьше, попросишь: нет ли у тебя хоть мослов каких-нибудь? Она уж тебе все остатки соберет, сунет в сумку, чтобы никто не увидел, и уходи скорей. Сколько раз вот так выручала. И он ее не раз выручал, когда с обувью туговато было, и ей и мужу новые сапоги шил вечерами, не считался со временем. А сейчас и Павловна от него отвернулась, когда любой товар муж ей со склада возьмет, других клиентов нашла. Он, Карп Иванович, уже не нужен, текущий ремонт сапогам и так даст, квитанцию выпишет — и цену установит по прейскуранту, и срок укажет, когда прийти свои сапоги забрать. Ничего не поделаешь: все в жизни меняется. И люди тоже. Вроде бы со дня рождения их знаешь, чем живут и дышат, уж такие хорошие, когда им что-нибудь от тебя надо, а как другой больше пообещает, они тебя и замечать перестают. Ну да уж ладно, он жил и проживет как-нибудь без них. Не этим человек определяется.

В те годы, когда в их краю зашелестела на полях кукуруза, город все же стал подниматься на ноги. Пусть захудалый, но как-никак райцентр, хоть маленькая, но столица. Хватит на послевоенные трудности сваливать. Где-то уже вон чего понастроили люди своим ударным трудом. Должна дойти и до них очередь. И, знать, дошла…

Место для первого нового здания в городе выбрали возле школы. То был один двухэтажный дом, теперь будет два. И стоять им рядом, в тесном соседстве, дополняя друг друга, чтоб хоть в этом месте город на город был похож. И не в одну линию выстроить, а немного отступить назад, через школьный опытный участок. Грядки убрать, теперь они тут ни к чему, а кусок этой землицы отвести под площадь. И как город жил без нее раньше? Что за центр без площади? Кто приедет, пройдет, посмотрит — никакого вида. Ну, распланировали и приступили к делу. Нет бы сразу и строить, а то еще чего-то стали ковыряться. Невесть откуда заявились какие-то люди с бурами и давай крутить. День крутят, другой — растянули на неделю. Пробурили три дырки, достали из них глину, сложили в ящики и увезли. Через несколько дней вернулись, опять стали крутить дырку за дыркой. Весь сентябрь и провозились. На переменке дети из школы высыпят, набегут, в дырки те заглядывают — дюже им интересно. Что они тут когда видели? А бурильщики их прогонять: «Не трогайте!» Будто эта глина уж такая большая ценность. «А тебе, дед, что тут надо? — накинулись и на него. — Чего тут стоишь?» Нашли деда! Думают: если он таскает ногу, то уже такой и дед. Оттого что он второй день небрит, пришел сюда прямо из мастерской, в замызганной одежонке, что у него такие руки — исполосованы дратвой, с въевшейся в кожу черной смолой, — может них, молодых, здоровых парней, и показаться стариком. Ничего, вот побреется, щетину свою срежет (бритва у него старинная, такая острая, что волос упадет на ее острие — и пополам) да эту дерюжку на выходной костюм сменит, причешется перед зеркалом — еще за молодого сойдет. А что до его интереса… Как тут не поглядеть на такую диковину? У него душа радуется, разрывается от нетерпения, когда построят дом…

Вскоре бурильщики опять уехали и больше не ввернулись; их сменили другие люди, пригнали экскаватор. Сейчас такими никого не удивишь: старая техника, тарахтит, крутится, елозит гусеницами — суеты и шума много, а дело не продвигается, зачерпнет с гулькин нос, да и то половину по дороге растеряет. С месяц прокопался, пока яму под фундамент вырыл. И когда он кончил, стало очень тихо в городе, так привыкли уши к его тарахтенью, слышному во всех концах. Экскаватор угнали, и каменщики взялись за кладку стен, прокопошились всю зиму, к весне вывели до второго этажа и на нем застряли из-за нехватки кирпича. Накрывали уже по осени, дошли до отделочных работ, и тут как гром с ясного неба указание — ликвидировать район! Как? А вот так: взять и упразднить, объединить с соседним. Он, мол, не то что ваш недоросток, а раза в два побольше вашего, вам еще тянуться да тянуться до него, расти да и расти.

Сначала пошел только слух — где-то кто-то, кому было положено первому знать, видимо, не смог удержать языка за зубами, сказал жене или другу, а те… И понеслось. Слух в один день облетел весь город, уже говорили все кому не лень, выдвигали всякие домыслы и догадки: районное начальство опростоволосилось, вот его и поперли.

Последней версии Карп Иванович верил больше всего: мол, так оно, верно, и есть, он сам давно замечал что-то неладное в аппарате. Еще тогда заподозрил, когда району было предложено построить в городе не то радиоламповый, не то еще какой-то завод, а оно, местное начальство, отказалось, не сочло нужным. Этот вроде бы самый завод был вскоре построен в другом районе, к которому сейчас и хотели их присоединить. Давая в сапожной мастерской оценку такому факту, Карп Иванович горячился, убежденный в своей правоте: мол, там, в соседнем районе, поумнее сидят, быстро смекнули что к чему, тут же заводик к себе прибрали, одним махом два добрых дела сделали — и работу людям дали и квартир настроили, город прямо на глазах преобразился. И у них было бы так, если б в райкоме не прошляпили, — в то время можно было уже не бояться говорить. А то вот видите, что получилось: соседи и тогда не промахнулись — выиграли, и сейчас на первом месте оказались — их район на буксир собирались взять. А зачем, мол, нам ваш буксир? Мы и сами могли бы в люди выйти, без посторонней помощи. Были бы ни от кого не зависимы, самостоятельной единицей. А так мы теперь ноль без палочки. И организации все уберут и власти той не будет — город опять запустеет, окажется на бобах.

И не один он так думал (он-то человек маленький), а люди посолиднее, пограмотнее его высказывали ту же мысль, значит, правильно, он, Карп Иванович, стоит на верном пути, ему бояться нечего, в правом деле его все пойдут и поддержат, потом еще спасибо скажут — нет, слава ему не нужна, он готов оставаться в тени, лишь бы другим хорошо было, он не за себя болеет — за людей, лично ему немного надо, на его век хватит и этого чурбачка. И так тут у них одна мебельная фабрика. Какая промышленность? Но вот дожили еще до худшего: совсем их ни во что превращают, выводят за штаты — был район и нет его. Теперь, если чего понадобится, надо туда ехать, за тридцать верст. Пусть бы еще автобус ходил нормально, по расписанию, а то ведь жди его, то ли придет, то ли нет: зимой, глядишь, дорогу переметет, весной и осенью грязь по самый кузов. Взяли б да проложили асфальт… Нет, все равно плохо, в голове не укладывается, как теперь их город жить будет. И так был ни то ни се, ни город, ни село… Может, совхоз сделают? Слух такой уже идет, а раз пошел, глядишь, и до дела недалеко.

Поделиться этими мыслями, кроме как с Ефимом в мастерской, больше не с кем было. Если б он что-то соображал, разбирался в политике, а то был глух ко всему, как бревно, о чем ни спросишь, только промычит себе под нос, уткнется в обувку, ковыряется над ней день, не поймешь его, одобряет или нет. Ну не нравится тебе их затея, ты против — так прямо и скажи, выложи свое мнение. Чего хмуриться, сидеть с кислой мордой, делать вид, что тебя не касается? Твое дело сторона? Раз он трубит здесь, в сапожной мастерской, выше никуда не поднялся, то ему там хоть трава не расти? Думаешь: что от наших разговоров изменится? Где же им еще поговорить, как не в этом подвальчике? За такой их работой? Все равно голова ничем не забита, весь день отдыхает. Если ей еще никакой нагрузки не давать, она совсем думать разучится.

Но Ефим молчал, ничем его не расшевелишь, хоть ты в лоб ему стреляй. И Карп Иванович, отсидев день, скоренько сворачивался и, сбиваясь с шага, подтягивая несправлявшуюся ногу, спешил к Фаине.

Забегаловка была набита знакомыми мужиками, купалась в застойном дыму, сразу-то и не разглядишь где кто, едва-то была видна за стойкой сама Фаина, всегда накрученная, с наспех припудренными красными пятнами по всему лицу; в белой, уже запачканной спереди куртке, закрытая мужскими головами, громко, со смелым вызовом объяснявшаяся в недоразумениях по части сдачи.

Карп Иванович быстро прикидывал, к кому бы примкнуть, приладиться с разговором, услышать от знающего человека свежую новость, склонявшую события к благоприятным переменам. Может, опомнились, где-то там пересмотрели, пока не поздно.

Он втирался в толпу, прислушиваясь, о чем кто с кем говорил, может, на больную для него тему. Нет, толпа гудела как обычно, озабоченная своим прямым делом, зачем она сюда набилась — протолкаться скорее к стойке за кружкой пива или стаканом перцовой, а кто за тем и за другим, разговаривали кто о чем, каждый о своем, ничего близкого к злобе дня.

И тогда он тоже пробивался к стойке, кивал через головы Фаине, и та, заметив его, подавала вне очереди бокал пива. И уже стоя в уголке, сдувая с подкисшего пива крупные хлопья пены, примеряясь губами к краю кружки и бросив при этом на соседа прищуренный взгляд, он начинал сам: «Ведь вот оно какое дело…» Уловив заинтересованно приподнятые, располагающие к откровению, с хмельной поволокой глаза, делал привлекающую к своему разговору паузу и теперь свободнее, с каждым словом придвигаясь поближе к покладистому собеседнику, продолжал: «Ежели мы все молчать будем, ждать, когда нам готовенькое поднесут, — ы-ы, далеко ли мы так пойдем? Я тебе вот что скажу…» И выкладывал все, что с таким душевным нетерпением хотел излить днем Ефиму. Если же тот оказывался вроде Ефима, ни тятя, ни мама, или вообще первый раз об этом слышал, вежливо с ним прощался и присосеживался к другому. Не могло такого быть, чтобы не нашелся человек, кто его бы понял, душевно выслушал, не утаил перед ним и своего мнения. Но чаще всего каждый судил со своей колокольни, а ему хотелось бы полного единодушия, совпадения взглядов по всем пунктикам. Не мог же он совсем ошибаться, принимать белое за черное. Что он, такая уж бестолочь или малолетка, ничего еще в жизни не видел, разобраться не может.

И все же он уходил из забегаловки — тащил в потемках ноги на свою Болотную улицу с облегченным сердцем, избавленный от лишнего душевного груза. Есть же и среди них люди, кое-что смекают, шевелят мозгами, как и он, не потеряли чувствительности, если их задеть за больное место. У каждого оно есть, не у него одного, только на разной глубине, всяк по-своему его оберегает, прячет от дурного глаза, не носится так уж — терпит. А все потому, что приложить себя не знает как, кто и хотел бы делу помочь, его не спросят: кому положено, тот и решит.

И город из районного центра сразу превратился в заштатный. Когда об этом уже точно было сказано, Карп Иванович притих на своем чурбачке, а Ефим приподнял голову, зашевелился, как будто он вот оказался куда умнее и догадливее, а тот опять попал впросак. Но разговорчивее Ефим не стал; реорганизация района только входила в свою горячую пору — судили-рядили, какую контору упразднят, какую тут оставят, кого куда переведут, а кто вынужден будет менять работу, идти на низшую должность. «Не бойся, твое место никто не займет», — сказал ему Карп Иванович.

На деле же все вышло так просто, что он чуть было не разуверился в себе: все городские организации потеряли лишь первые три начальные буквы «рай», вместо них приписали «гор» — горисполком, горпищеторг и так далее. Раймаг заменили на универмаг, построенное для райкома новое двухэтажное здание отдали под школу. Упразднены были народный суд и госбанк. В остальном же все остались при своих интересах. Слухи, что город переделают в совхоз, оказались ложными. Действительно, это ни в какие ворота не лезло. С чего тут было создавать совхоз? Кто в него пойдет работать? Разве можно их город превратить опять в деревню? И как он до этого раньше не додумался?

Но что ни говори — не район, никакой самостоятельности, теперь что сюда дадут, то и получишь, расти больше городу не придется. Тут уж что правда, то правда, ума много не надо, чтоб сообразить. Только одно здание и успели построить. Теперь хиреть и чахнуть городу с каждым днем. Начнется сонная жизнь.

Однако не прошло и года, как сердце Карпа Ивановича радостно вздрогнуло от неожиданной новости: будут строить у них школу механизации. Прямо вот тут, через улицу, на месте бывшей фабрики. В самом центре! Чему же в ней будут учить? Ну, раз школа механизации, значит, связана с машинами, с техникой. Для села нужны специалисты: трактористы, комбайнеры, автоводители… Мысль правильная. Значит, к ним поедут учиться из деревни, из сельской местности. Молодые парни. И много же их понаедет? Двести человек? Цифра большая, сразу населения прибавится. Уже хорошо. Все же думают там, в новом районе, не только о себе заботятся — и о них не забывают, хотя, если правде в глаза смотреть, себе-то они больше чего успели. Теперь-то уж ни за что не догнать их. Но могли бы и школы сюда не дать. «Только драк больше», — хмуро обронил Ефим. Ему одно на уме… Пойти бы глянуть?

И Карп Иванович заспешил в обеденный перерыв через улицу к тому месту, где уже копались строители — люди пришлые, у них свое начальство в райцентре сидит, командует. Другая организация, все поставлено четко. Видать, парни фартовые, сразу развернулись. Им тянуть резину нет смысла — скорее план давать. Они с него живут. В каждом месяце что-то надо насчитать, чтоб все довольны были, не разбежались.

Школу механизации построили быстро — к весне уже стоял учебный корпус, к осени сдали мехмастерские, расчистили за городом полигон для прохождения практики по вождению. Заложили общежитие… Ждать, когда и его построят? Учебный год терять? Пока поживут и на частных квартирах. Школа оплатит. Но легко ли разместить в таком городишке двести человек? Найди тут столько квартир. Почему бы и им с Натальей не взять? Надо выручать. Своих двое да чужих парочку — вот и четверо, как-нибудь перекантуемся. Наталья только кивнула: ты хозяин, ты и решай. Еще бы он не решил! Уж если что надумает— по-своему сделает. У жены только спросит, если согласна — все мирно обойдется, а нет — он на ее протест и не посмотрит.

Теперь он день-два потерпит и к общежитию завернет, справится, как продвигается строительство. Ничего наметили — двухэтажное, из силикатного кирпича. Но могли бы и не поскупиться для ребят — посветлее, попросторнее построить. И все ж лучше, чем ничего. Хоть медленно, но растет город. Он проходил в дверь общежития, под железобетонный козырек, заглядывал в одну, другую комнату. Не поленился — поднялся на второй этаж, с кряхтеньем втаскивая негнущуюся ногу со ступеньки на ступеньку. И здесь такие же небольшие, на три-четыре человека, комнаты — жить можно, ребята в деревне небось и этого не видели. Только вот — мать честная! — что же они, строители, глухим торцом общежитие прямо на улицу вывели! Куда их глаза глядели? Кто такой проект подписывал? Что они за архитектора нашли?

Но как теперь ни возмущайся, дело не поправишь. Не будешь ведь разваливать здание и заново строить. Думали-думали и придумали: намазюкали вот такой, на всю стену, лозунг и прикрыли им свой грех. Он, Карп Иванович, еще долго не мог привыкнуть, идя на работу или с работы, останавливался перед общежитием, стрелял взглядом по метровым красным буквам, вырезанным из фанеры, все крутил головой, пока не притерпелся. Все-таки как-никак школа механизации, переименованная после в техническое училище, и ее общежитие сразу преобразили центр. А тут пошел слух, что уже с этой весны заложат кинотеатр. Из деревень молодежи сколько навалило да своя, местная, подросла, а в кино ходить некуда: в старом клубе сначала дала трещину стена, потом просела крыша. Чем на ремонт тратиться, лучше новый построить, современный, по типовому проекту. Пусть молодежь просвещается, меньше по улицам слоняться будет, а то развелось драчунов, вечером не пройти, получается, Ефим прав: мордобою не оберешься. Как же тут без кинотеатра? Кино для молодежи в первую очередь. И взрослые хотят смотреть. Ой, Карп Иванович, уж забыл, когда последний раз ходил. В старый клуб и без него народу набивалось — не продохнуть, а когда крыша провалилась, всем одинаково стало. И кино, и танцы, и лекции — все сразу кончилось.

К концу года кинотеатр был готов — приятно посмотреть! — еще на одно здание в центре прибавилось. Директором опять Посадили Ольгу Засекину, а кассиром — Туманову. Если в старом клубе Ольга Засекина и понятия не имела о кабинете, то теперь, в новом кинотеатре, она сидела за отдельной дверью, обитой черным дерматином, важная, нафуфыренная, без стука к ней не войди. Когда и войдешь, она такая, будто на три головы выше, ты подчиненный, а она твой начальник, что захочет, то с тобой и сделает, требует, чтобы к ней обращались по имени и отчеству, и очень сердится, когда назовешь ее Ольгой, хотя все знают, какой была замухрышкой, после войны в чем только не ходила, он ей обутки прямо-таки с того света возвращал и не брал с нее ни копейки. Туманова тоже теперь сидела изолированно — в кассе, замурованная, за толстой стеной, было видно в глубоком окошечке одно ее лицо. Туда, в это окошко, подавали ей деньги, а она оттуда молча совала билеты. Словом, была недоступна для живого общения, не так, как тогда, в старом клубе, когда она продавала билеты прямо у входа в зал, сразу отрывая контрольку. А тут с первого дня заважничала. Да и сами зрители изменились — тотчас притихали, входя в фойе наполовину стеклянное, насквозь видное с улицы, увешанное фотографиями известных актеров и кадрами из кинофильмов, не входили без звонка в зал, скромно протягивали билеты тете Даше (в старом клубе она была уборщицей, а тут сразу выросла до билетерши), стараясь не шуметь, рассаживались строго по местам, указанным в билетах, оглядывая высокие стены и потолок со скрытым мягким освещением.

А уж его Наталья… То не уговорить было, как уж он к ней ни подкатывался, сходить на открытие кинотеатра, а тут — вы б только на нее глянули! — как вошла, так и ахнула, сколько сидела в зале, столько всему и удивлялась: надо ж так придумать, куда ни сядь, отовсюду видно, ничья голова не мешает, один ряд выше другого, экран какой широченный, она, слепая, и то видит, не то что в старом клубе, и с первого ряда ничего не разобрать, все в глазах мельтешит, посидишь полтора часа — на улицу выйдешь как чумная. Разве то кино? Только деньги заплатишь, а пользы ни на грош.

А через год и Дом культуры отгрохали возле парка, тоже по типовому проекту, с островерхой крышей, по сельскому образцу, на что он, Карп Иванович, даже обиделся: что тут у них, колхоз? Все-таки какой ни есть, а город, могли бы что-нибудь и поинтереснее возвести, нельзя же их совсем к деревне приравнивать. Так будут подходить, им никогда до районного центра не подняться. Но и за такой спасибо надо сказать. В кинотеатре только фильм какой покажут, а в Доме культуры и лекцию когда-нибудь прочитают, собрание проведут, выборы… Для молодежи самодеятельность организуют, танцы зимой устроят, когда в парке уже холодно. Ему-то эти танцы ни к чему, давно оттанцевался, а вот концерт в другой раз посмотреть, лекцию послушать не отказался бы. Пусть пока и не так, как хотелось бы, но теперь уж видно, что за их город взялись не на шутку, только бы не раздумали там, в районе, заменят человека — и все пойдет опять насмарку. Не должны бы: кукурузу на ихних песках уже больше никто не сеял — отменили, всякие перестройки — тоже, пошел слух, что и городу вернут былое положение, снова он станет райцентром — новый район стал чересчур велик, трудноуправляем и есть прямой резон все восстановить как было. Что он, Карп Иванович, говорил! Все же он тогда не ошибался — время показало! А Ефим хмурился…

Он хмурился и тогда, даже еще больше, молчал, как рыба, совсем не понять было, что у него в голове, когда слух не подтвердился. Кое-какие районы вскоре действительно разукрупнили, а их оставили в покое, не тронули, значит, и раньше поступили правильно. Ничего на поделаешь, придется примириться. Наверно, их городку уж никогда райцентром не бывать. Ну пусть потихоньку, но растет же! Что еще надо?

Когда заложили еще одно здание, на втором этаже которого намечалось разместить горпищеторг, а на первом открыть столовую, и не какую-нибудь, а такую, чтобы днем она была как столовая, а вечером как ресторан, и не где-нибудь, а в самом центре, напротив кинотеатра, Карп Иванович совсем убедился, что судьбой их города уже давно, несколько лет, правит одна и та же добрая целенаправленная сила. Фаининой забегаловке приходил конец, пора ей, Фаине, оттуда выметаться, хватит загонять людей в полуподвальчик, куда девять человек влезет, а десятому уже некуда. Переходи-ка в ресторан-столовую, становись за просторную стойку и обслуживай своих сограждан вежливо и культурно. Там, в забегаловке, ты была сама себе хозяйка, что хотела, то и творила бесконтрольно, а тут, в ресторане-столовой, будешь под наблюдением, в подчинении Сани Каплина. Это раньше он был для всех Саней, а теперь стал Александром Владимировичем, хоть и моложе в два раза тебя, но парень боевой, бывалый, поездил по стране, поглядел на людей. Он сам человек современный и другим жить по старинке не даст. Ты посмотри, чего он только не навыдумывал: и колонны разрисовал, и стенку разноцветным стеклом украсил, и какие к потолку светильники подвесил, и для окон тюль капроновый достал. А твою стойку почище дворца отделал — все под стеклом да под пластиком. Днем к тебе подошел, обед заказал, а вечером садись за столик и спокойно жди, когда обслужат, проводи свой досуг со всеми удобствами, не мори себя, как там, в полуподвале, встоячку. Кто бы и хотел общественный порядок нарушить, так воздержится. Пора уж приучать людей к культуре.

Как тут было не заглянуть разок-другой в столовую, не дать Сане Каплину совет, где какой цветок нарисовать, где какую картинку прибить, то-се, и уж, конечно, первым приветить Фаину на ее новом рабочем месте, взять из ее рук сто граммов имбирной, что подешевле, поздравить вроде как с новосельем и открыть той рюмочкой новый счет жизни.

За этим событием вскоре последовало другое, не менее важное, а в чем-то, если глянуть глубже, даже посущественнее. Скажи теперь кому, что в городе не было раньше бани, — тебе наплюют в глаза. Ему самому не верится, как без нее обходились. И не год и не два, а десятилетиями. Не то что люди совсем не мылись, ходили всю жизнь грязными. Нет, конечно, никто грязным не ходил — мылись! Любили мыться, и еще как! И не просто мылись, а с парком. И не по старинке — дома, в тазу или в русской печке, — а в банях, настоящих банях. Но это были свои бани, частные. Не у каждого, правда, она, баня, в огороде стояла, кто-то жил и без собственной бани: у кого сосед был с баней, если не рядом, то через двор, ну, три двора — всегда кто-нибудь да пустит помыться. Своя, понятно, лучше: каким бы ни был хорошим сосед, а все же ходи каждый раз кланяйся. У кого какая еще натура, кто, наоборот, любил по чужим баням бегать. Со своей, известно, хлопот полон рот: и дров припасай побольше, и воду из колодца таскай ведрами, пока наносишь бочку, руки себе пообрываешь, и уход за ней постоянный нужен, то крышу подлатаешь, то половицу подгнившую сменишь, то в потолке щели заделаешь, чтобы пар лучше держался, не выходил, то дверь плотнее приладишь — да хватает забот. Но и преимущества немалые. И первое из них — независимость, когда захотел, тогда и протопил баньку, помылся. Да и Наталья с первого дня условие поставила: без своей бани не жизнь. Она хочет быть сама себе хозяйкой, она дюже стеснительная по соседским баням мыться, признаться — брезгует, пусть будет хоть плохонькая, но своя. Зачем же плохонькую? Уж он выложится, покажет, на что способен, построит, так уж на совесть, ради жены. Если тяп-ляп, то лучше и не браться. Тяп-ляп он не привык. Уж если для себя не можешь постараться, то как же ты сумеешь для других? Какой можно ждать от тебя пользы? Лучше его бани, без хвастовства будь сказано, в их краю не было. Уж он-то и на сруб леса не поскупился, бревнышко к бревнышку подбирал, конечно, они стоили денег, и сам срубал без единой щелинки, моху положил в пазы от всей души — хоть мох-то бесплатный, пойдешь на болоте надерешь сколько тебе нужно, на себе мешок-другой притащишь… И стены потом проконопатил что надо, потолок заделал — глины потолще слой наносил, сверху еще опилками присыпал, рамы вставил и в бане и в предбаннике, сам застеклил, полок наждачной бумагой отшлифовал, пол вылизал… А главное — печку по последнему слову техники соорудил: вода у него прямо в деревянной бочке нагревалась через согнутую буквой «п» трубу, дымоход выложил (топилась баня по-белому, без всякой копоти, войдешь в нее — чисто, как в горнице). Все соседи ходили к ним мыться, не тот, так другой напрашивался, бывало, и сам позовешь, когда воды горячей много останется. А не то вот дрова, топите сами, если кому надо, в любой день, ему не жалко.

И вот дожили до городской бани. Сейчас вспомнишь и диву даешься: как это раньше о ней никому в голову не приходило? Однако вот наконец пришло же кому-то, дай бог тому здоровья, кто нашелся такой сообразительный — и о бане вспомнил. Дал указание. В горсовете прикинули место — возле ручья, что жиденькой струйкой соскальзывал под деревянный мост через верхний край дамбы, которую нет-нет да и прорывало в весенний паводок, с неудержимым ревом обрушивая мешанину воды и льда из озера по другую сторону моста в бучело. Чуть повыше этого бучела и выложили баню из красного кирпича в рекордный срок — за три летних месяца; в предоктябрьские дни уже была первый раз вытоплена с пятницы на субботу для мужской части населения, что потом так и закрепилось, а у женской части вызвало обиду: почему не для них, женщин, первых? Мужикам, мол, отвели пятницу и субботу — два дня, а женщинам один — воскресенье, когда им в выходной и так забот хватает дома и отдохнуть, культурно провести время не мешает. Когда им еще идти в ту баню? Снаряжаться? Мужики и тут выгадали, их, бедных женщин, обошли, притеснили, поставили в худшее положение. Кажется же, сейчас равноправие, но где оно? Сделали одно общее отделение — не могли уж выкроить и для женского, чтобы они, женщины, могли помыться в один день с мужьями, лечь в постель чистыми. А то что получается? Мужья придут из бани вымытыми, а жены еще ждите воскресенья.

Запротестовала и его Наталья, но по-своему: не смей, мол, свою разорять — пусть стоит, она, баня, никому не мешает. Городская городской, никуда от тебя не денется, хочешь — ходи в нее, парься со всеми, выставляй там всем напоказ свою худобу, пусть люди на тебя полюбуются, кто не видел, а она раздеваться наголо перед всем городом не собирается. Как она потом на улицу выйдет, в глаза людям смотреть будет? Вам, мужикам, может, все равно перед кем раздеваться, а ей нет. Чтоб ее после той бани обсуждали?

Вот так ему Наталья отрезала. И попробуй скажи ей, что у нее отсталые взгляды, еще и обидится, дураком, охальником обзовет. Упрекнешь, что она против цивилизации, прогресса, — и хоть не сразу возьмет такие слова в толк, но насторожится, будто у него заскок; затем и язык в ход пустит, накричит: мол, жизнь прожил, а ума не набрался, забил себе голову всякой ерундой — поменьше бы ты в свои газеты глядел, может, умнее был. А через час-другой, глядишь, отойдет, остынет, уже сама к нему ластится, прощения просит, что наговорила чепухи, оскорбила мужа. Да он ее напраслину и не принимал всерьез, только улыбался, когда его распекала. А чем ближе к старости, тем у нее эта черта все больше вылезала наружу. Что ж, простительно, все к тому идет, закон такой: чем больше стареем, тем больше глупеем. Он не исключает и себя, с ним, видно, уже то же самое происходит, как со всяким живым человеком, норма для всех одна; но чтоб так уж совсем из ума выжил, катился под горку, меньше жены соображал, тут он с ней не согласен, однако промолчит: пусть думает, что так.

Банька в огороде, ладно, покуда постоит, она есть не просит. Наталья права: в городскую каждый раз не походишь, сама помоется и детей искупает, постирает в оставшейся воде… А если маленький родится? Откуда у них родится? А вот взял и через год родился, только женского пола — Динка…

С тех пор уж сколько времени прошло, дочь выросла, а баня развалилась. Теперь и Наталья ходила в городскую, больше не жаловалась на злые языки — привыкла. А он и подавно не печалился, наоборот, ему только облегчение— свою баню не топить, всего-то и трудов что каждую пятницу брал под мышку дубовый веничек, бельишко и ковылял вдоль ручья по тропке к красным стенам бани, от которой за версту несло парным духом и мыльной водой.

А благоустройством улиц кто заниматься будет? Когда начнут? В баню как идешь, так обязательно в грязь влезешь хоть в сухую погоду, хоть в мокрую — лужа перед мостом все лето стоит, не высыхает. И по другим улицам весной вода местами так разливается, что на лодке можно плавать. На Центральной только и был булыжник, уложенный еще до царя Гороха, да и тот давно занесло песком. Чем как не булыжником горсовет и решил залатать лужу перед баней. Взялись за это дело два неразлучных шабашника Семен Стрекун и Андриан Ярыгин. Начали они с весны и проползали на коленках по песку до глубокой осени, выложили булыжником лишь третью часть улицы в перерывах между частыми перекурами в ресторане-столовой за кружкой пива. И зачем было укладывать этот булыжник? Мороки вон сколько, а пользы… Машина проехала, вмяла в песок — снова выбоина на выбоине, не езда по такой дороге, а трясучка. И деньги какие, дешевле было бы асфальтом залить. Но где его взять? Кто им зальет? Сколько разговоров было о шоссейной дороге, которую давно тянули откуда-то издалека через их область, вот-вот, обещали, доберутся и до них, но проскочили мимо города в каких-то полутора километрах от него, рассекли лес прямой, как стрела, просекой, а город остался в стороне неасфальтированным. Ну, большой трассе в наше время и ни к чему, положим, пролегать через городские улицы: быстро машины их закоптят. А как же быть? Так и дальше по песку ходить, на грязные лужи смотреть? Правда, лужи пробовали засыпать — привезут два-три самосвала глины, скинут — и все, лужу или надвое разделят, или она отодвинется на двор-два к краю улицы. Взять бы да сразу побольше привезти, кюветы прорыть, на это, видите ли, денег нет. Булыжник в песок зарывать можно, по двадцать раз с места на место перекладывать — эти двести метров улицы уже золотыми стали. Не послушали его совета — подождать с булыжником, чтобы двойную работу не делать, если асфальтом придется заливать.

Он как в воду глядел: не прошло и года, приехал из района представитель с папкой под мышкой, предложил — не хотите ли у себя асфальтовый завод построить? у нас там с местом жидковато, а у вас вон какие просторы. Ну и что, мол, с того, что коптить будет? Какой вы видели завод без копоти? А это асфальтовый, ему сам бог велел коптить. Райцентру асфальт нужен. Согласитесь — и вам выделим. Ну и задымила на окраине черная труба, такая черная, что глянуть страшно. Представитель сдержал свое слово — стали помаленьку и в их городе сначала асфальтировать центр, потом другие улицы, какие поглавнее, укатали мост, дорогу к бане, дотянули до дома мэра города и остановились. Семен Стрекун и Андриан Ярыгин еще здорово попотели, пока извлекли из песка весь булыжник обратно…

Город сразу преобразился — не узнать. Даже ходить легче стало, таскать за собой ногу. Нет, не ошибся он, Карп Иванович, и тут, оправдались его надежды. Послушали бы раньше, давно бы все по-другому было: в любое время сел на автобус, раз — и в райцентре, столице района. И автобусы перестали ломаться — ходят теперь точно по расписанию, минута в минуту. И с областью автобусное движение наладили, стали и к ним «икарусы» заходить, брать пассажиров — совсем другая жизнь.

И хлынула в город деревня. Уж чего она хлынула, говорили и писали об этом еще вон когда, тут у них только начинали школу механизации строить. Но тогда если кто и уезжал из колхоза, то молодые, одиночки, после школы или армии. И не к ним сюда, в это захолустье, а в города покрупнее, в ту же самую Москву. Чего они тут не видели? Что этот город, что деревня — считай, никакой разницы. Одно название — город. Из него молодежь ничуть не меньше бежала, чем из села. Все, кто ни кончал школу, старались в институт поступить — высшее образование получить. Сейчас-то не каждого и в институт загонишь. А в то время — лишь бы в какой-нибудь. Если не поступит, то вроде и не человек.

Теперь-то и институтов побольше и моды такой нет, чтобы все поголовно в инженеры рвались, но назад редко кто вернется. Нечего им тут делать — одна эта мебельная фабрика, два-три учреждения, — все места давно заняты. Вот до сих пор и выбрасывает их городишко молодежь порцию за порцией — его Гриня и Вася вот так же уехали и не вернулись домой.

А насчет все той же деревни… Сейчас целыми семьями повалили. И куда бы, вы думали? Сюда, в их городишко. В большом городе попробуй с семьей устройся. Холостякам, говорят, еще кой-куда, как удастся, а семейным… А тут вот у них поселяйся свободно, прописка всегда тебе будет без всякой задержки. Кто готовый дом купил, кто заново построился. Городишко за последние пять-десять лет разросся во все стороны, народ в центре снует один за другим, в магазинах очереди, все больше незнакомых лиц… И сразу запросы возросли. Банк решили-таки восстановить, двухэтажный универмаг отгрохали наполовину из стекла, а старый под хозмаг и культтовары отдали. Тут и до комбината очередь дошла — Фаинину забегаловку бульдозером сдвинули, прирезали еще кусок от хозяйских огородов — и теперь вот зажил по-человечески и он, Карп Иванович. Нет, не зря он болел за свой город, столько ждал и надеялся — все шло и идет к лучшему…

*

Разговор с Ефимом все никак не клеился, и Карп Иванович очень обрадовался, когда в мастерскую неслышно скользнул дядя Сеня, совсем сплющившийся от худобы, с головой дятла, только без оперенья, с зеркально-чистым черепом — у него даже на висках волосы начисто вылиняли, отчего, казалось, уши были сильно оттопырены, а нос удлинен до карикатурных размеров. Нет, дядя Сеня не вызывал никакого отвращения, наоборот, при первом же взгляде на него невозможно было удержаться от улыбки, так и хотелось подшутить над ним. Говорят, ему уже лет восемьдесят, но почему-то все до сих пор звали его дядей Сеней. Если в самом деле он такой долгожитель, то должен хорошо помнить революцию — все, что тогда было не только здесь, по всей стране, что-то мог слышать, а что-то прочитать в газетах того времени и уж, конечно, участвовать и сам в каких-нибудь событиях. Недавно распространился слух, что дядя Сеня видел даже самого Ленина живого, и многим родившимся и выросшим уже после смерти Ленина это до жути было любопытно. Дядей Сеней заинтересовалась районная газета, когда потребовалось дать ко дню рождения Ленина юбилейный материал. Действительно, уж немного осталось на земле участников революции, тем более таких людей, кто видел Ленина. Но, как выяснилось при расспросе, дядя Сеня только прошел по улице Питера в колонне красноармейцев, приветствовавших вождя, сам-то так толком и не рассмотрел его через головы и лес вскинутых вверх рук. Он смущался и краснел, что не мог дать больше никаких живых показаний о Ленине, не имел о нем даже тех книжных знаний, которыми поражал не только молодой корреспондент районной газеты, но и все, кто просил поделиться своим впечатлением от встречи с великим человеком.

И дядю Сеню оставили в покое: вся его остальная жизнь уже была малоинтересной, так как прошла здесь, в этом городке, у всех на виду. Разве кто-нибудь из вновь переселившихся сюда из деревни не знал, что он весь век проработал на мебельной фабрике у столярного верстака, уже давно был на пенсии — пережил свою бабку на пятнадцать лет, оставшись один с дочерью Адой, которая много раз выходила замуж, но так ни с одним мужем не сошлась характером, жила теперь у отца и, как поговаривали в городе, всячески притесняла старика, присваивала всю его пенсию, совсем не заботилась о нем — отказывалась стирать и варить, пыталась даже выжить из собственного дома. И когда построили городскую баню, дядя Сеня оказался самой подходящей кандидатурой на место банщика.

Он начинал хлопотать над баней с пятницы с самого утра, чтобы к двум-трем часам уже все было готово, и заканчивал в воскресенье поздно вечером, после того как помоются все женщины. За эти трое суток он доходил совсем, в чем только душа держалась: попробуй-ка нагрей столько воды, никаких дров не напасешься, раскочегарь печку, накали камни докрасна, чтобы пару на всех хватило. А любителей попариться тут до черта, кто первым придет — тому весь пар, а кто запозднится — тому один пшик; понимающий промолчит, но есть и такие, что прямо скажут: плохо ты баню протопил. Как ее ни топи, столько часов простоит, что и был дух — весь выйдет. Добавлять пару — подкочегаривать печку, когда уже приходит в баню народ, — некогда: тут успевай только закрывать и открывать шкафчики с одеждой, снабжать парильщиков вениками — кто со своим придет, а кто с пустыми руками, разные бывают люди, один не поленится, с десяток веников заготовит себе на зиму, другой прозевает, не удосужится за лето, хоть и лес вот он, рядом. Сунет гривенник, а дядя Сеня ему веничек из своих запасов, свеженький, шайкой каждого снабдит, подмокшие обрывки газет приберет с деревянных решеток для ног — так голышом до позднего часа и крутится, снует из раздевалки в парную, из парной в раздевалку. Сейчас без дяди Сени и представить даже баню невозможно.

Когда банщик показался в дверях мастерской, Карп Иванович отложил работу в сторону и, заводя по кругу негнущуюся ногу, развернулся на чурбачке к такому неожиданному гостю, не в силах удержаться от улыбки при первом же взгляде на его птичью голову. Уже приготовил шутливое словцо, но вспомнив, что смеяться над физическими недостатками людей нехорошо, дружелюбно спросил:

— Чего ты ходишь? А баню кто топить будет?

— Сегодня Ада топит…

— Ада тебе натопит, будешь зубами лязгать. — Карп Иванович сразу погасил улыбку, кивнул на торчавший из хозяйственной сумки дубовый веник. — Хотел сегодня хорошенько пропариться, а ты свою Аду приставил.

— Да я сам пригляжу. Она, только пока я вот… — Дядя Сеня выдвинул из-под мышки сверток.

— Вы что, уже помирились? — косясь на его сверток, спросил Карп Иванович.

— Сегодня помирились, завтра опять… Ее какая блоха укусит. Что говорить!

— Что ж ты ее так распустил? Взял бы да отпорол ремнем, — посоветовал Карп Иванович, хотя, конечно, понимал, что воспитывать Аду таким способом уже поздно, гляди, чтобы по дяде Сене тот ремень не походил. — И как вы вместе живете?

— А вот так и живем, как кот с собакой, — наскоро отозвался дядя Сеня, торопливо развернул сверток, но не удержал его в грубых пальцах, уронил на пол сначала один ботинок, затем другой, хотел подхватить на лету, но не успел, несмотря, казалось бы, на свою ловкость, с какой он делал все, когда обслуживал в бане, — что-то она на этот раз подвела его — и, сконфузившись, копотливо стал подбирать ботинки с пола. — Погляди, может, что придумаешь.

Он аккуратно сложил бумагу, оставшуюся от завертки, как привык соблюдать чистоту в бане, сунул в карман и теперь не сводил взгляда с рук Карпа Ивановича, в которых тот держал его ботинки, прикидывая, какого ремонта они потребуют: дядя Сеня редко сдавал обувь в починку, ковырялся дома в ней сам; если и приносил в мастерскую, то уже в таком состоянии, что вернуть ее к жизни мог только он, Карп Иванович, и то при немалом усердии, дарованном ему природой и развитом до верхнего предела многолетней практикой, при постоянном нажиме на самого себя, наперекор внутренним, взывавшим к умеренности, а то и к лени силам, то есть через «не хочу».

— Осень вот пришла. — Дядя Сеня кивнул в окно на сиротливо-голый скверик, вытоптанные, замерзшие клумбы. — Захватила меня врасплох, — добавил он, словно извиняясь за то, что принес слишком худую обувь, не нашел ничего лучше.

— Пора бы уж тебе того… новые купить, — мягко, стараясь не обидеть, проговорил Карп Иванович, закончив осмотр ботинок. — Не можешь, что ль, с пенсии?.. Или дочка опять к рукам прибрала?

— Что говорить! — охотно крутнул в подтверждение такого факта дядя Сеня птичьей головой. — Вот вырастил стерву ж, никто ей не угодит. И за что меня бог наказал? Работать не хочет, куда ни устроится — все ей плохие, больше месяца не держится. Была бы сама хорошая!

— Да я б ее, такую тунеядку.” — в сочувственном порыве снова было горячо замахнулся Карп Иванович, но еще раз поймал себя на бесполезности своего негодования: если уж родной отец с ней справиться не может, всю жизнь воюет, то что говорить о нем, постороннем человеке? Но все же пожурил: — Ну ты тоже… Совсем уж ей подлился. У меня она вот бы получила, — Карп Иванович показал здоровенный кукиш, — а не денег! Ни копейки б не дал! Посидела бы у меня голодная, быстро б образумилась! Сама б побежала работу искать. Я научил бы ее, как с отцом обращаться!

— Да где! — разводил руками дядя Сеня. — Она такая кобыла, твои еще заберет последние…

— Ну а за баню ты ж получаешь? — подсказал Карп Иванович из сильного желания найти дяди Сени хоть какой-нибудь выход. — Не можешь пятнадцать рублей на ботинки выкроить?

— Иди сейчас купи за пятнадцать.

— Да я тебе за червонец такие выдам — за десять лет не сносишь! Для тебя, так уж и быть, постараюсь.

— Ты мне хотя бы эти починил на первый случай. — Дядя Сеня опустил взгляд к косолапо поставленным ногам в старых валенках. — Говорю: вот осень жахнула как из-за угла. Валенки до снега сшоркаю…

Карп Иванович кинул ботинки дяди Сени возле себя на пол, сразу отделив их от остальной обуви, глянул на молчавшего все это время Ефима, как бы гордясь тем, что в самых трудных случаях люди шли все же к нему, Карпу Ивановичу, а не к Ефиму, просили выручить, и он готов был всегда помочь в их нужде — пожертвовать даже своим выходным, который ему давало для государство полноценного отдыха, чтобы он мог восстановить истраченные на работе физические и духовные силы. Но ему было приятно идти на эти жертвы ради других, сознавать свою необходимость, кровную связь с людьми, чего, как он давно убедился, нет у Ефима, и мало кто его о чем просил, разве только тот, кто не знал, что он за человек, да и то до первого раза.

Но Карп Иванович не подал и виду, что подумал так о своем напарнике, наоборот, чтобы скрыть эти мысли, перевел взгляд на дядю Сеню и с дружеским подмигом сказал:

— Сегодня уж не успею: мороки с ними много. Домой на выходной прихвачу. Завтра к вечеру загляни. Лады?

Дядя Сеня напряг шею, как делает дятел, стараясь вытащить клювом из шишки застрявшее семя, посмотрел на Карпа Ивановича, словно бы решаясь на что-то для себя главное.

— А как это, — он показал на ботинки, — оформить?

— Ну, будем мы тут… Я ж тебе обещаю дома, не за счет рабочего времени.

— И сколько с меня?

— Нисколько.

Дядя Сеня смутился, и Карпу Ивановичу опять стало приятно, что так подействовал его ответ, как, между прочим, всегда действовало на людей пришедшее к ним в трудную минуту на помощь его бескорыстие.

— А все-таки? — больше теперь из приличия, чем из отказа от бесплатных услуг Карпа Ивановича спросил дядя Сеня.

— Говорю: нисколько. Я тебе за так сделаю. Буду я с тебя эти копейки… — явно принизив свою работу, ответил Карп Иванович. — Ты лучше там сегодня баньку подшуруй как следует, парку подсобери побольше. Вишь, день-то какой стылый, холода-то сразу как нас прижали, землю за одну ночь схватило, аж гудит. Прогреться не мешало б парком-то, — он опять кивнул на хозяйственную сумку с чистым бельем и дубовым веником, — полечиться, чтоб грипп не пристал.

— От гриппа не этим лечатся, — готовый теперь угодить ему и сам как бы воспрянув от такой мысли, проговорил дядя Сеня. — Взять да после баньки сто грамм беленькой…

— От беленькой еще, глядишь, и в вытрезвитель попадешь, — лукаво улыбнулся Карп Иванович: мол, уж кто-кто, а дядя Сеня его знает. — Ты там хоть бы пивка приберег.

— Привезли вчера бочкового.

— Этот… как его? Опять «Колос»?

— Он самый… Из Гомеля.

— Вот был бы у нас свой пивзавод! — как о чем-то несбыточном помечтал Карп Иванович. Он все допускал, что могло ожидать в будущем их городок любое новшество, какое угодно строительство, но только не пивного завода. Пивные заводы, как известно, строились и будут строиться в первую очередь по большим городам, где скопление народа, уже одним этим те, кто живет там, заслуживали свежее, на каждый день, пиво, а им тут, вдали от крупных промышленных и культурных центров, придется и дальше довольствоваться привозным, еще не одному поколению. И если все же ему пришла в голову такая мысль, то не потому, что большой любитель пива, нет, ему своих мужиков жалко. — Хорошо хоть Белоруссия нас снабжает.

— Жигалов старается, — охотно поддержал дядя Сеня, обрадовавшись, что разговор перескочил на другую тему. — Если б не он, то и этого бы не было.

— И супруга у него хорошая, — подхватил Карп Иванович, вспомнив симпатичную, казалось, не старевшую с годами учительницу математики, у которой училась Динка, Елену Титовну, жену председателя горпищеторга. — Кто у нее школу кончает, все на пятерки математику в институт сдают. Динка моя тоже лучше всех в классе учится, на одни пятерки… Только он, Жигалов, говорят, зашибать сильно стал, правда аль нет? Чего ему частить?

— У него работа такая. Он и раньше не отказывался, это ты не замечал. Он если и выпьет, по нем не узнаешь. Всю жизнь там работает, и все жена говорила — не пьет. Потому что он не так, как мы, — умеет.

— Да! Ты на базаре-то давно был? — вдруг вспомнил Карп Иванович.

— А что? — насторожился дядя Сеня.

— Вытрезвитель там не открыли?

На дядю Сеню нашла еще большая оторопь: при чем тут вытрезвитель? Как будто только для Жигалова и строили, чтобы не спивался, все того и ждут, чтобы скорее туда его водворить. И дядя Сеня ответил:

— Не знаю…

— Что же ты вот так живешь, ничего не знаешь? — Карп Иванович добродушно оглядел дядю Сеню, собираясь уже подтрунить над его смешной внешностью, но в последнюю секунду опять пожалел. — Надо знать, все знать, где что делается, от и до. Но откуда ты будешь знать, если ничем не интересуешься? Надо во все вникать, жить шире, а ты даже на базар не ходишь.

— Чего я не хожу? Хожу, — покаянно проговорил дядя Сеня, не догадываясь, к чему клонит Карп Иванович.

— Ходишь, а говоришь: не знаю. Значит, так ты ходишь, что ничего перед собой не видишь. На базаре был, а когда откроют вытрезвитель, не удосужился спросить.

— А на что он мне? Жил без него.,

— И ты, как Ефим, рассуждаешь? — Карп Иванович кивнул на своего напарника, давно хмурившегося от ихнего разговора.

Дядя Сеня, точно пойманный в ловушку, оглянулся на дверь.

— Так оно-то пользы мне от того вытрезвителя..

— Меньше всяких по улицам будет шляться. Набрался, так сиди дома, не высовывайся. А то заложат сюда, — Карп Иванович изобразил нечто относящееся к выпивке, — и на улицу, так и ищут на свою голову приключений. Теперь кто и выпьет, подумает. Поду-у-мает!

Под строгим взглядом Карпа Ивановича дядя Сеня закрутил головой, точно ему тесен стал воротничок, попятился к двери.

— Куда спешишь? — как бы с сожалением, что лишался такого сговорчивого собеседника, спросил Карп Иванович. — Вот ты восемьдесят годов прожил, много чего перевидал, набрался ума. Вот ты скажи мне, чтобы вот он слышал, — Карп Иванович показал на Ефима, — если нашего брата за это дело… Ну, известно, кто не любит выпить? Ну так если нас сейчас не поприжать — что получится? Ты можешь мне сказать? Что будет, если мы так и дальше?.. Ну, я обо всех не говорю, в общем-то, наш народ здоровый, всех на один аршин мерить нельзя. Однако есть же и такие, что только дай. Как с ними, скажешь, поступать? Значит, там, вверху, думают, раз крутые меры принимают. Иначе нельзя. Вот ответь мне, если ты с головой, докажи, что я не прав.

— Ада уйдет там куда.. — уклонился дядя Сеня, норовя выскользнуть в дверь. — И так с баней еще делов куча.

— Ну ладно, иди топи баньку, да получше, — великодушно разрешил Карп Иванович. — Сегодня я к тебе первым заявлюсь. А насчет обуток своих не волнуйся — все будет как договорились, не подведу.

Дядя Сеня ушел, а Карп Иванович вернулся к туфлям Фаины. И задала же ему Фаина работки! Он прокопался над ее туфлями до самого обеда. Ефим, хмуро глянув на него, отправился обедать домой. В столовую он старался не ходить — экономил, ибо жил не так далеко, за час успевал сходить пешком туда и обратно. Да и жена ему на столовую не давала, приказывала, чтобы обедал дома; дескать, для чего она варит? Для того чтобы борщ прокисал? Он рубль в столовую относил. Десять рублей по-старому проешь и голодным выйдешь. Лучше она на эти деньги чего-нибудь в магазине купит — дешевле обойдется.

На обед Карп Иванович решил сегодня не ходить: домой далековато было, а на столовскую пищу его и раньше не тянуло. Лучше он уйдет с работы на час раньше, чтобы попасть в баню в первый заход, не стоять в очереди.

Он видел, как мимо окна прошли на обед главбух быткомбината Екатерина Кондратьевна, кассирша Аня Малашкина и экономист Валерия Довжикова, присланная недавно из области. Екатерина Кондратьевна оглянулась на окно, и Карп Иванович вспомнил, что задолжал ей профсоюзные взносы. Как-то вылетело из головы… Он и сам не любил затягивать — всегда платил вовремя, в день получки, тут же прямо от кассы направлялся к ней, расплачивался со всеми долгами. Старался не замечать ее опухшего лица, синяков под глазами, так неловко ему было даже вскользь глянуть на такую красавицу… Знал он ее жизнь золотую, не проходило и дня, чтобы не заработала от мужа. Хорошая женщина, а вот муж ей достался непутевый — Гордей, только и слышно было: Гордей то натворил, Гордей там набедокурил, вчера подрался, сегодня напился — на весь город слыл своим несносным характером. Все боялись и обходили его за три версты, угрожали милицией, а он еще больше куражился, отчубучивал порой такое, что диву давались, ходил по центру с гордым вызовом — Гордей и есть Гордей, само имя уже говорило. «Вон Гордей пошел! — с настороженным любопытством издали, через улицу, чтобы не заметил, указывали на него как на какую-то знаменитость. — Опять свою Катю погонял!» И вот терпит же его, не разводится. Были бы дети, другое дело, а то бог, видно, за что-то наказал их обоих, столько вместе живут, лет уж десять — и ни одного, не дал им ребят. Распространился слух, что они уже решили взять из детдома мальчика, кто говорил — мальчика, кто — девочку, мол, Гордей настаивал на мальчике, а Екатерина Кондратьевна на девочке. Из-за этого якобы у них и пошла грызня, но так друг другу и не уступили, остались без детей, жили теперь в разладе, и разладу этому не видно конца.

А чего тут не поделить? Брали бы сразу двоих, и мальчика и девочку, чтобы без обиды было. Или двоих не хотят? Не прокормят? Вдвоем работают, у нее сотни полторы в месяц, да он, Гордей, раза в два больше заколачивает плотником на мебельной фабрике, еще калымит — с топором ходит в паре с таким же калымщиком, как и сам, Кирьяном Ситниковым, кому дом срубят, кому какой ремонт дадут. Плотник из Кирьяна не ахти какой, был у Гордея, как он сам говорил, на подхвате, а Гордей, несмотря на свой дурной характер, умелец тот еще — только позови. И уж работал он за десятерых, даже водку на это время бросал пить. Вот за такую хватку в работе он, Карп Иванович, и уважал его. А за все остальное… Ну, насчет там мальчика или девочки, двоих или одного растить — тут дело хозяйское. Пусть сами разбираются.

Карп Иванович отвернулся от окна, когда Екатерина Кондратьевна повернула домой, а кассирша Аня с Валерией стали переходить улицу к ресторану-столовой. Обе были еще холостячки, гнались за модой — всю зарплату тратили на тряпки, на черную тушь для ресниц, на тени, разные там духи и помаду. Попробуй это все тут у нас достань, где хошь возьми. Что с рук купель, что кому закажешь из Москвы привезти — за все переплачивать приходится. Женщине много чего надо, другая каждый день наряды меняет, раз-два наденет — и подавай ей новое. Что так стареет, снашивается. И на все нужны деньги. На одни капроновые чулки девчата не справляются зарабатывать: три рубля заплатит, затяжку нечаянно сделает — и выбрасывай. На одну неделю не хватает. А сапоги, пальто с песцом, шапку, чтоб тоже из песца, — не пересчитать.

У него вот одна дочь Динка, еще в школе учится, но сколько с родителей тянет! Не хочет от других отставать. Нынче молодежь и тут, в глубинке, красиво обуться-одеться старается, не хуже выглядит, чем в больших городах. У нее уже другие запросы. А удовлетворять надо, на прошлое не сошлешься, не скажешь: «Мы раньше в лаптях ходили». На это тебе так ответят, что в носу засвербит.

Ане Малашкиной полегче: у родителей живет, с нее отец, мать зарплаты и не спрашивают, хотя бы на себя заработала, а то еще и у них просит — мало. И подбрасывают. Куда денешься? А Валерии одной тут туговато приходится — ей-то помогать некому, что заработает, то и ее. С одной получки и одевается и обувается, еще и за квартиру платит. В столовую только обедать ходит и то берет половинку первого, на второе — один гарнир. Хочет кого-то убедить: мол, чтоб не испортить фигуру… С чего тут располнеешь? Нормальному мужику ее обед — это так, как проглотить собаке муху. И Аня иногда с ней на пару в столовой обедает, когда поленится домой сходить, как вот сегодня. Нашла себе подругу!

Он, Карп Иванович, их и после работы часто вместе видит — приходят в кино или спешат в Дом культуры на танцы. Их дело молодое: отработал — и гуляй, бегай на свиданку. Аня Малашкина, та уже давно со своим Аликом Лысовским, сыном лесничего, встречается, с самой школы, да, видно, у них толку не будет, пора бы уж им пожениться; но отец Алика против: шибко уж невеста неподходящая — ветреная, школу кончила, кассиром в быткомбинат устроилась и больше ничего знать не хочет, бегает в кино да на танцы. Алик тоже хорош: отслужил в армии два года, та все его ждала, уже год слоняется по улицам, в институт после армии не попал и так работать не заставишь. Раскатывает по городу на «Яве», купленной на отцовские денежки. Поговаривают, что он уже на Валерию метит. Как только та приехала, увидел ее, сразу было к новенькой от Ани повернул — эта лучше показалась: и красивее и образование высшее. Но Валерия на него раз фыркнула, и он слинял. Назло ему Аню под руку, словно они подружки неразлучные всю жизнь с ней были, и ходят теперь вместе куда хотят, и та и другая на него ноль внимания. Словом, и Аня сделала вид, что от него полностью отвернулась, — проучить решила, чтоб знал, как изменять. Алик теперь ищет, как к ней подойти, оправдаться, но она его и слушать не желает. Поиздевается над ним всласть, да и опять сойдутся до поры — он ее на «Яве» раскатывать будет по городу, как и раньше, ничего нового они не придумают.

Так незаметно обеденный перерыв и проскочил. Уже вернулись из ресторана-столовой Аня с Валерией, стуча по деревянному полу каблуками-шпильками, прошли по коридору в бухгалтерию. Немного с опозданием, торопясь, показалась в окне Екатерина Кондратьевна, тоже простучала каблуками мимо мастерской в конец коридора — туда же, куда Аня с Валерией. Позже всех пришел с обеда Ефим, с задержкой минут на сорок. Хмуро уселся на свой чурбачок, полез за куревом. Еще минут десять дымил, ничего не делая, потом зло обронил:

— Ну стерва! Будет у меня помнить!

— Ты чего? — наскучавшись в одиночестве, живо отозвался Карп Иванович.

— Да теща эта… Все под меня подкапывается. Моя благоверная сегодня на обед не пришла — в район с отчетом уехала, как будто больше некому было в банке, а эта змея подколодная поленилась с дивана встать, обед зятю подать. Бери, мол, сам, наливай что сварено и ешь. Ну я ей и влил!

— Ты так и не пообедал?

— Зашел вот сейчас в ресторан-столовую. — Ефим, качнув головой, глянул покрасневшими глазами, выдохнул молодой, еще не переваренный запах вина.

Только теперь Карп Иванович заметил в его движениях хмельную готовность на безответственные поступки. Известный трюк: лишь бы раньше времени уйти с работы — сорваться. Дома поссорится, а работа виновата. Он не может ничего делать — все у него из рук валится. Уже не раз так было — вставал и уходил. Известно куда — через улицу в ресторан-столовую. У него, видите ли, неполадки в семье, жизнь пропащая, он пьет с горя.

— Долго я терпел, а сегодня… Сама напросилась! Я ей еще не то устрою!.

Побранив тещу, Ефим без всякого перехода попросил:

— Одолжи пару рублей.

Карп Иванович помедлил, вспомнив о своем трояке, который Наталья дала ему на баню — на билет и кружку пива, мельче не нашлось, сдачу, мол, принесешь, в денежном вопросе у них было полное доверие. Только покажи сейчас Ефиму эти три рубля — не отстанет, давай, скажет, разменяю, тут же сбегает в магазин, еще, глядишь, и не вернется. Потом ищи-свищи его… От него можно ожидать и такое. С чем тогда он, Карп Иванович, в баню пойдет? И профсоюзные взносы нечем будет заплатить.

— Моя благоверная ушла и рубля дома не оставила, — гибельным тоном пояснил Ефим. — А теща, помирать будешь, копейки не даст.

Карп Иванович кивнул на круглую банку из-под монпансье, где лежала мелочь — плата за мелкий ремонт.

Ефим оценил взглядом, достаточно ли будет ему этой мелочи, и, решив, видимо, что маловато, кисло поморщился, однако выгреб ее из банки всю до монеты и сунул в карман.

— Передай Фаине, пусть придет свои туфли заберет! — крикнул Карп Иванович, когда Ефим уже вышел в коридор.

Он все же проследил в окно, куда тот завернет. Конечно, туда в ресторан-столовую. И сомневаться не стоило. Пошел Ефим по накатанной дорожке. Дай — плохо, и не дай — плохо: рассердится, все равно у другого перехватит рублевку. Ну да на эту мелочь сильно не разгуляется.

Карп Иванович с облегчением было взялся за работу, как в коридоре послышался бойкий стук женских каблуков — так могла ходить только молодая особа: пожилая женщина не разгонится с весом под сто килограммов. А это пигалица, не успела и опериться. У кого еще так может кровь играть? Кому дома не сидится? Всем молодым да незамужним. Все-то им времени не хватает — спешат, аж спотыкаются.

Вот стук каблуков стих у входа в мастерскую, сейчас она ворвется сюда, накинется на него, попробуй отбейся. У нее все права, а у тебя одни обязанности; она может кричать и требовать, а ты ей слова не скажи — грубишь; она на высоте, а ты ниже уже только потому, что посажен на этот чурбачок ее обслуживать.

И Карп Иванович расслабленно улыбнулся, когда в дверь робко, с пылающим румянцем на щеках, вся из осеннего холода, обвеянная морозным ветром, заглянула дочь Килимова Ленка. Заглянула и немигающим взглядом уставилась на него. И ей не холодно в такой шапочке? Насквозь светится. Повыпустила кудряшки до самых глаз, хочет, чтоб согрели. Или нынче мода пошла такая — волосы распускать? Другая закроет все плечи… Думает, красиво. Крепче хлопцы любить будут. Для кого еще прихорашиваться? Эта мода до добра не доведет. И куда родители смотрят?

— Ну проходи, — душевно пригласил Карп Иванович растерявшуюся девушку. — Погрейся… Только дверь закрывай, чтоб тепло не выходило.

Глянул на ее ноги и ахнул. Да она в летних туфельках! И как ее в такой обуви из дому выпустили?1

— У тебя не во что больше обуться? — спросил он строго. — Других сапог нет?

— Есть, — ответила девушка. — Но они старые.

— Что, так уж сильно старые? Нельзя починить?

— У них замок сломался.

— И ты их уже выбросила?

Девушка молчала — ясное дело: выбросила.

— Что ж ты так? — пожурил Карп Иванович, поворачиваясь к ней всем телом. — Не ценишь? Продукт труда… Люди на них силы затратили, время…

— Эти сапоги государство окупило, — сразу осмелев, возразила девушка. — Я за них деньги платила.

— Государство-то окупило. А чьи ты деньги платила? Сама заработала?

Девушка осеклась — не сама. Куда ей еще до собственного заработка! Она училась в школе вместе с его дочерью — заканчивала десять классов, а там еще неизвестно, что из нее получится, так же как и из Динки. Покуда дождешься от них помощи… Наоборот, одни только расходы, не успеваешь наряды справлять. А послушаешь их разговоры, когда приходили к Динке ее подружки пластинки покрутить — и дочь Килимова приходила, Динка была такой артельной девкой, всех к себе водила, — так вот послушаешь, что они говорят, смешно становится. Нет у них еще ничего в голове.

И Карп Иванович с укоризной заметил:

— Тебе родительских денег не жалко. Вот когда заработаешь сама, за свои кровные купишь, погляжу я, как ты станешь такие сапоги выбрасывать. Всю жизнь тебя папа с мамой одевать да обувать не будут. Кормить вас…

Он замолчал, чтобы не показаться старым ворчуном: сам таких не любил, кто молодежь во всем упрекал, говорил, что сейчас она хуже, испортилась, ставил в пример свое поколение. И все-таки он мог бы кой-чему и поучить, свою ли дочь или чужую, для него не безразлично, какой она вырастет, чья бы ни была. Видать, отец балует ее, с мальчиками ходить не разрешает, насчет этого дела очень строг, а вот тут дал слабинку, попустительствует.

Но видя, что слова его, кажется, дошли до цели: девушка смутилась, опустила голову, — Карп Иванович, не вставая с чурбачка, повернулся к сапогам со шпорками, поднял их за голенища, подержал на вытянутой руке, как бы убеждаясь, ее ли, прицокнул языком.

— Твои?

— Мои.

— Бери, носи на здоровье. Только поаккуратнее, не занашивай. Чуть каблучки собьешь, приноси, я опять поправлю. Так тебе надолго хватит.

— Спасибо, — обрадовалась девушка не столько сапогам, сколько тому, что могла теперь уйти — избавиться от наставлений.

— Постой!

Она остановилась.

Переобуйся, потом иди. — Карп Иванович кивнул на чурбачок Ефима. — Сядь вот…

Девушка колебалась.

— Давай-давай! Я тебя отсюда не вьтущу, пока ты не переобуешься. Садись, скидай свои туфельки, на меня не гляди. У меня тут вот без тебя делов полно. — Он отвернулся к куче обуви, принялся копаться в ней.

Когда девушка переобулась и встала с чурбачка, Карп Иванович придирчиво оглядел ее: ну вылитая Динка, такая же рослая и стройная — и куда они растут? — похвалил:

— Ну вот, так верней будет! А то еще, чего доброго, хворь какую подхватишь, школу пропустишь…

Тут он хотел было спросить, как дела у отца, скоро ли вытрезвитель откроет, но воздержался от такого вопроса: мала еще, ребенок. И когда девушка под его строгим взглядом снова шагнула к двери, проговорил:

— А те сапоги найди и принеси мне. Экая сложность — замок! Замок можно и починить. Я тебе так сделаю, что они еще эти, новые, переживут. Будешь попеременно носить. Для родителей меньше расходов.

— Спасибо. — И девушка поспешила выйти.

Карп Иванович сдвинул рукав рабочей куртки из черной ткани в рубчик — очень практичная, не так пачкается, — глянул на часы. Вот день и пролетел — без четверти пять. Чего-то Фаина не идет за туфлями, наверно, Ефим не передал ей, что уже готовы, — загулял.

Он повздыхал, завернул туфли буфетчицы в обрывок газеты, прихватил хозяйственную сумку с банным веником и, закрыв мастерскую на ключ, направился в бухгалтерию. Легонько толкнул дверь плечом, перенес больную ногу через порог, сразу попав взглядом на кассиршу Аню. Как войдешь, так на нее первую и натыкаешься.

Аня, насторожив глаза, задержала слизанный кончик помады возле растянутых губ, но увидев Карпа Ивановича, продолжала как ни в чем не бывало наводить красоту. Молодая, а уже научилась, при нем, значит, на работе можно, а при ком-то нельзя. Постыдилась бы! С пяти часов уже начинала мазюкаться: делать ей, конечно, особенно нечего, только и посуетится в день получки да аванса, потом опять у нее прохладная жизнь.

Карп Иванович скользнул взглядом по Валерии — к ней он еще не привык, его сдерживали ее скромные, нездешних фасонов наряды, то, что она была приезжей, жила тут одна, без родителей, чужая для всех. Вот так же скоро и его Динка уедет из дома, станет жить среди незнакомых людей, некому будет ни приласкать, ни пожалеть ее.

И он поспешил уставиться на Екатерину Кондратьевну, которая сидела посреди бухгалтерии, за большим столом, лицом к двери, так, чтобы могла сразу видеть каждого, кто входил к ним. И стоило двери скрипнуть, как она поднимала голову. Если показывался кто-нибудь из своих или обычных посетителей, безразлично опять утыкалась в бумаги, если же входил кто из начальства, тут же давала знать девочкам — Ане и Валерии, а сама первой расплывалась в такой улыбке, что просто было неудобно. За это он, Карп Иванович, тайно не любил ее, сразу вспоминал, как плохо она жила с мужем — всю подоплеку их семейного разлада, знать, недаром Гордей гонял ее, пускался в загул, было отчего.

— Здравствуйте, женщины, — никому не отдавая предпочтения, поздоровался Карп Иванович: мол, он ко всем с одинаковым расположением как бы к труженицам самого нужного всем фронта — начислять зарплату, хотя, конечно, он знал, что их дело не ограничивалось только этим, и, честно признаться, сочувствовал им, изо дня в день всю жизнь копавшимся в цифрах, когда бы ни вошел к ним, занятым одним и тем же, подбивавшим дебет с кредитом, то, что лично для него оставалось непостижимой тайной, запутанным и сложным делом, к которому вот он не был способен и вряд ли когда-нибудь смог бы одолеть эту науку. Невольно сравнивал со своей работой, лишний раз убеждаясь, что лучше и проще ее ничего на свете нет.

Кассирша Аня на его приветствие даже глазом не повела, Валерия только поглядела издали, зато Екатерина Кондратьевна отозвалась с открытым радушием, точно обрадованная уже одним тем, что дверь открыл не кто-нибудь из начальства, а Карп Иванович.

— Вы уже уходите? — спросила она, глянув на торчавший из сумки дубовый веник, на сверток под мышкой.

— Я сегодня без обеда.

— А-а! Ну тогда…

Карп Иванович шагнул к ней, на ходу вытаскивая из-за пазухи кошелек.

— Я вот членские взносы.”— проговорил он, протягивая три рубля. — Надо заплатить… Наталья на баню дала… Еще хватит и на баню. — Оглянулся на Валерию, как будто ему было важнее всего, чтобы у нее не сложилось о нем дурное мнение, пусть будет свидетельницей: он не какой-то там забулдыга — не пропьет. По привычке глянул на ее сапоги, аккуратно приставленные к батарее. Правильно: пока будет сидеть — просушатся. На работе можно и в туфельках — пол не холодный. Видать, там у нее, в большом городе, так заведено — сменную обувь на работу брать, переобуваться. А тут, у местных, нет, в какой по улице ходят, в той и по конторам сидят. Но вот Валерия уже другого воспитания… У этой сапоги долго без ремонта проживут — хорошая девушка, бережливая, знать, и родители ее такие…

— Возьмите сдачу, — сказала Екатерина Кондратьевна.

Карп Иванович ссыпал мелочь в кошелек, глядя под стол, где видны были ее ноги в черных сапогах, которым он недавно дал текущий ремонт — насадил на каблуки новые набойки, прибил на носки косячки, отчего Екатерина Кондратьевна теперь звонко цокала, когда шла по тротуару, уложенному цементной плиткой.

— Ну, бывайте здоровы, женщины, — проговорил он, направляясь к двери. — До понедельника^.

— Карп Иванович! — бойким голосом окликнула кассирша Аня, когда он поравнялся с ее столом. — Вы очень заняты?

— Сегодня?

— Нет. — ‘Она спрятала губную помаду в стол и, глянув в зеркальце, выставленное в пудреницу, поправила сбившуюся со лба завитую челку. — Когда будет время. Мне не к спеху.

Он уж знал: раз она говорила «не к спеху», значит, собиралась принести ему обувь по знакомству, а значит, с гарантией, что починят ей на совесть, притом денег за ремонт со своих сослуживцев он, Карп Иванович, никогда не брал и не возьмет ни под каким соусом. Его правило было известно всем. И ей в том числе.

— Что тебе? спросил он. — Сапоги, туфли?

— Да.

— Что «да»? Туфли или сапоги?

— Туфли.

— Ну, приноси в понедельник…

Выйдя из бухгалтерии и дойдя до двери сапожной мастерской, Карп Иванович потрогал ручку — не открывается, стало быть, Ефима теперь не жди: все, отработал. Он вышел на тротуар, прежде чем перейти улицу к ресторану-столовой, глянул налево, направо, нет ли машины, главное, легковой — грузовая тарахтит, ту издалека услышишь, а легковая бесшумно проскользнет, чего доброго, еще под колеса угодишь: с его ногой дорогу не перебежишь, хотя какое тут движение? Но машин за последние годы заметно прибавилось — одних легковых уже около десятка наберется… Первым купил Жигалов «Ладу», потом с мебельной фабрики двое: Лазутин — «Жигули» и Сальников — «Запорожца». Еще эти… Лисичкины купили, вернувшись с Севера, с больших заработков, тоже «Жигули». Лесничий сыну, говорят, собирается приобрести… Да, многие уже обзавелись техникой. Значит, есть у людей деньги, содержатся на сберкнижках. Ну, не у всех, конечно, такие суммы, а то бы все на машинах ездили. А мало таких, кто годами на машину собирает? Всю жизнь копит? Потом машину купит, а сам в рваных штанах ходит, как вон Жорж Пищалин. Нет, лучше пешком ходить, чем так ездить.

Карп Иванович пропустил грузовою машину из горгаза, обдавшую его вонючим дымом, — одна машина прошла, а на всю улицу насмердила. Такой из Герки Танцорова шофер, то масла в бензин перельет, то выхлопную трубу оборвет — ездит по городу, коптит, портит чистый воздух. А то и стрельнет как из пушки, что люди от страха шарахаются — думают: взрыв. Непутевый, а еще школу механизации окончил, на целину ездил! И года там не пробыл, прикатил назад, устроился вот в горгаз развозить баллоны.

Перейдя улицу, Карп Иванович решил, что достиг безопасной полосы, и, потеряв бдительность, натолкнулся на велосипедиста.

— Эй ты, Провинция! Куда прешь? Не видишь, что ли? Ослеп?

Не слезая с велосипеда, впершись ногами в землю, на него с насмешливым прищуром глядел Гордей.

— А ты чего по тротуару ездишь? — нагибаясь за вывалившимися из-под мышки Фаиниными туфлями, нисколько не осерчав — хорошо, хоть так обошлось! — проговорил Карп Иванович. — Тут тебе что, дорога? Вот где надо кататься. — Он указал пальцем на обочину, затянутую песком поверх асфальта. — А тут люди ходют.

— Ты меня еще учить будешь, где мне ездить? Глядеть надо! Вот поломаю тебе второй костыль.. — незлобно ответил Гордей, имея в виду его здоровую ногу.

— Ты что, пьян?

— А ты мне наливал?

И в самом деле Гордей не был пьян, вызывающе трезв, без запойной опухлости, со свежими, прихваченными морозным румянцем щеками, точно вернулся с курорта. Он ведь и дня трезвым не мог прожить. Сам еле на ногах стоит, а велосипед из рук не выпускает — катит, куда велосипед, туда и он, петляет по тротуару, еще вопрос, кто кого держит, он велосипед или велосипед его. Без велосипеда уж давно бы в канаве лежал. При приближении Гордея старухи на лавочках замолкали, а то и прятались в калитках, пока он не протащится мимо: только попадись ему на глаза, как пристанет — наслушаешься от него всего. Но вот сегодня Гордей на удивление был трезв к концу дня, не катил велосипед, а ехал на нем. Просто не знаешь, что и думать. Неужто все наладилось? Наконец-то договорились взять мальчика? Уступила Катя? Карп Иванович так прямо и спросил:

— Чего ты нынче такой?

— Какой?

— Совсем другой… Не как всегда, — лукаво намекнул Карп Иванович. — Боишься, что в вытрезвитель попадешь?

— Куда-а?

— Ну, в вытрезвитель… Что Килимов строит.

— Напугал! Чихать я на него хотел! — грубо, но без обиды ответил Гордей.

— Говори! Наверно, уже открыли?

— Иди да посмотри, если тебе надо. — И Гордей мотнул головой на широкие окна быткомбината. — Катя моя там еще, не ушла?

Карп Иванович понимающе подморгнул: мол, с каких пор ты стал своей Катей интересоваться? То тебе не было никакого дела, сидит она или уже домой ушла, а сегодня вдруг про Катю вспомнил. Что-то тут не так. Постой-постой… А может, у них свой наклюнулся? То-то Екатерина Кондратьевна сегодня какая-то не такая — сидела как именинница. И по поведению девочек, Ани и Валерии, можно было бы догадаться — уж с ними-то она не могла не поделиться радостью. А ему вот и в голову не пришло: уж привыкли все считать ее порожней. Если так, тогда Гордея можно поздравить, пожать ему руку. Чем не мужчина? Вот доказал же, добился своего! Собрал в себе силу!

И с этой счастливой догадкой Карп Иванович шагнул к Гордею, широко улыбнулся ему, еще не зная, как поделикатнее начать; но тут же в него закралось подозрение: а если кто подменил Гордея на супружеском ложе? Может, Екатерина Кондратьевна на обман пошла? Грешно даже подумать так, не то что вслух сказать. Если он не ошибся, все равно потом, как ни утаивай, вскроется: что ни сделай — завтра по всему городу разлетится. Но только намекни сейчас — еще неизвестно, как Гордей к этому отнесется. Не могла же она с его согласия под другого лечь. И от самого где ей было забеременеть? Нет, тут дело темное. Он редко ошибается — у него нюх еще тот!

— Иди глянь… — Карп Иванович хотел добавить: «На свою Катю, как цветет», а это было бы тонким намеком на толстые обстоятельства и, стало быть, бестактностью, которой он допустить, конечно, не мог. И вежливо посоветовал: — Хоть раз покажись жене, уважь ее.

— Без тебя знаю, что мне делать, — уже совсем безобидно отмахнулся Гордей, перекатил велосипед через улицу, приставил к стене быткомбината и пошел ко входу.

Карп Иванович только покрутил головой — ну история! — и направился к выщербленным ступенькам ресторана-столовой.

— А, Карп Иванович! Сколько лет, сколько зим! — Навстречу ему спускался председатель колхоза «Путь Ильича», на земли которого со стороны деревушки Нехорошевки забрался город. — Постарел, постарел! — пожимая руку, заключил он, сыто отдуваясь, видать, после горячего, со стопкой обеда.

— Да и ты, Алексеич, не помолодел, — ответил Карп Иванович, задерживая взгляд на седых, с желтым отливом волосах председателя колхоза.

— Ну я-то давно седой! Годы уже, годы! А тебе бы еще рановато, рановато! Ты ведь меня на сколько моложе?

— Так и мне пора, — не согласился Карп Иванович, перевел разговор на другое: —Что-то ты у нас редко бываешь.

— Да кручусь вот, работы в колхозе, сам знаешь.

Председатель колхоза «Путь Ильича» слыл разворотистым, хватким мужиком, руководил хозяйством лет уж двадцать подряд, получая с каждым годом все большие доходы, и Карп Иванович сказал:

— Вы уж, наверно, миллионерами стали?.

— Ну какими там миллионерами! — прибеднялся председатель.

— Без нас куда вам! — улыбнулся Карп Иванович, намекая на шефскую помощь горожан: когда подходила осень, из быткомбината тоже гоняли на картошку всех без исключения; женщины копали, а он, Карп Иванович, перевозил на лошади, выставив с телеги негнущуюся ногу в кирзовом сапоге.

— Да нам без вас было бы еще лучше, — засмеялся председатель. — От вас больше вреда, чем пользы. Одну картофелину выроете, три зароете.

— Чего же вы тогда, чуть что, просите?

— Я прошу? Была б моя воля, я вас бы и на поле не пустил!

— А кто же просит?

— Не знаешь кто? Оттуда вон позвонят. — Председатель махнул рукой в ту сторону, где стоял его «газик». Ясно откуда — откуда он ехал, из района. — Прикажут тебе: примите столько-то человек…

— Что же вы не откажетесь, если мы вам не нужны? А то и ветки вам для коров заготовь…

— Ветки! — перебил председатель. — А луг остался некошеным! И ветки ваши посохли. Какая тебе корова их есть будет?

— Ну вот, только лес сгадили и наш труд даром пропал!

— Э-э, если б только это, — как бы уже привыкший ко всему, проговорил председатель. — Людей расхолаживаем, портим — вот что страшно!

— Вот-вот! — подхватил Карп Иванович. — И я о том же!

— Ладно, пошли-ка лучше мы с тобой по сто грамм… Я давно перед тобой в долгу.

Что-то он, Карп Иванович, не припомнит — в каком долгу? Ах да! Был такой случай… Год или два назад председатель возвращался вот так же из района на «газике», забежал к нему в мастерскую, показал на свой сапог с оторванной подошвой: «Выручай! К машине шел, зацепился о тротуар…» На улице стояла такая слякотная погода… И Карп Иванович действительно уж забыл, как, все бросив, подбил ему на ходу сапог за спасибо, а председатель вот, оказывается, помнил.

— Нашел долг! — Как тогда у Карпа Ивановича не хватило совести брать с него деньги, так и сейчас он не мог и слышать ни о каком долге. — Ты б еще стогоднее вспомнил!

— У меня тогда с собой ни копья не было, — задним числом оправдывался председатель, тащил Карпа Ивановича за рукав. — Идем. Долг, говорят, платежом красен.

— Да ничего ты мне не должен. Мне сейчас и пить-то нельзя: в баню я… — Карп Иванович показывал на дубовый веник, торчавший из хозяйственной сумки. — Вот только Фаине туфли отдам… И в баньку! Чтоб после баньки — другое дело.

— И перед баней ничего, не помешает, — настаивал председатель. — Мы понемножку, даю тебе честное слово. Сто грамм коньячку тебе не повредит.

Все как-то сразу в Карпе Ивановиче притормозилось — он не ожидал, что председатель угостит его коньяком, водкой по ресторанным ценам и то считалось тут слишком щедрым проявлением души. Обычно в ходу были горькие настойки или вино, а то и одним пивом обходились — за чужой счет никто ни от чего не отказывался, что ни поднесут — принималось как должное, недовольных не было. А тут — коньяк… Сослаться на то, что он, Карп Иванович, не заслужил такого угощения? Но у председателя свой расчет — по высшей ставке. Еще и оскорбиться может. И, помявшись, Карп Иванович ответил:

— Коньяк… Он клопами воняет.

— Кто тебе сказал?

Все говорят..

— А ты сам-то пробовал?

Ну чтобы так уж совсем не пробовать… Хотя, признаться, уж давно коньяк во рту не держал; в те еще годы случалось и такое, вкус того коньяка ему, конечно, помнится смутно, если не совсем забыт, а вот в эти — действительно, чего греха таить, покупать коньяк не приходилось. Если тогда он казался дорогим, притом что была дешевая водка, то теперь и подавно был не по деньгам, считался непозволительной роскошью. Отсюда и пошло: коньяк клопами воняет…

— Да вот таким дураком был, — проговорил Карп Иванович, смущенно улыбаясь, — когда дешевле стоил, не пил..

— Ну, тогда чего ж ты? Вот чудак! Пошли-пошли. Раз я приглашаю, тебе-то что об этом думать?

Пока Карп Иванович соображал, какой бы еще выдвинуть резон против коньяка, мял под мышкой Фаинины туфли, выбирал, куда бы пристроить хозяйственную сумку с веником, председатель успел обогнуть очередь за пивом и показаться перед ним с двумя стограммовыми порциями коньяка.

— Держи.

Карп Иванович, колеблясь, поглядел на протянутый стакан с коричневатой жидкостью. Что, так здесь стоя они и выпьют, ничем не закусывая?

— Вот конфеткой… — Председатель протянул ему ссохшуюся ириску.

Теперь Карп Иванович глядел на конфетку с тем же удивлением, что и на коньяк. Одну руку он освободил — прижал ногой к буфету хозяйственную сумку с веником, взял в нее стакан с коньяком, теперь оставалось освободить другую от Фаининых туфель — взять конфетку.

— Погоди, я хоть обутки ей отдам.. — И Карп Иванович крикнул через головы: — Фаина!

Из-за шума буфетчица не услышала, зато стоявшие сзади к ней за пивом оглянулись: кого еще без очереди несет? Тут и так все знакомые, шаг ступил — и свой, у каждого, куда ни приди, найдется родственник, а то и два.

— Фаина! — однако еще громче крикнул Карп Иванович и, когда та взглянула на него, поднял над головами сверток. — Забери!

Фаина тут же принялась разглядывать со всех сторон туфли, хорошо ли ей Карп Иванович отремонтировал, и, убедившись, что лучше, чем он, никто не смог бы, принялась здесь же, за стойкой, примерять их.

— Надо дома этим заниматься, — сказал кто-то в шляпе из хвоста очереди, видать нездешний, — а не в рабочее время.

— Да, нечего тут… — поддержал Веня Казаркин, тракторист из Сельхозтехники, выпивавший на спор двадцать кружек пива. — Все в горле пересохло!

— Ей спешить некуда: все равно рабочий день идет, — ухмыльнулся Никита Конопляник, бондарь из Плодоовощей, который делал на работе и дома маленькие бочонки на продажу.

Шум разрастался, недовольных становилось все больше, но Фаина спокойно примерила одну туфлю, затем другую, прошлась в них за стойкой, приседая, как бы пробуя каждую туфлю на прочность, не жмут ли, повернула голову к Карпу Ивановичу;

— Сколько с меня?

— В кассу заплатишь.

— Ну хоть кружку-то пива…

Очередь зашумела с новой силой.

— Вы у меня еще больше покричите — совсем отпускать не буду, — только сейчас отреагировала Фаина. — Вот этих отпущу, — показала она на двух-трех человек, стоявших впереди со смиренным терпением. Под наступившее молчание налила кружку пива, протянула было через головы, но Карпа Ивановича на том месте уже не было.

Коньяк сразу толкнулся ему в голову, когда он, провожая председателя колхоза до выхода, высунулся на морозный ветер. Видать, хорошая штука, дороже, зато без промедления бьет в самую точку. Голова-то еще ничего — соображает, даже лучше, чем до выпивки, еще светлей стала, а вот по ногам ударило крепко, подкосило коленки. Если б еще обе целы были, не страшно б, а то ведь одна, здоровая, кое-как еще держит, а эта вот, покалеченная, совсем не слушается, тащи ее за собой, как полено. Верно, на коньяк тоже привычка нужна. Или дело не в коньяке — в обеде. Сходил бы он, как все, домой, тарелку борща умял бы, глядишь, были б и силы. Иначе откуда им, этим силам, взяться? С конфетки той? С ириски?..

— А у нас, Алексеич, новость, — доверчиво проговорил Карп Иванович, когда председатель колхоза шагнул за порог ресторана-столовой.

|— Какая?

— Вытрезвитель строят.

— Значит, заслужили, — засмеялся председатель. — Надеюсь, до нашего колхоза не дойдет?

— И я так думаю, — обрадовался Карп Иванович, что нашел, казалось бы, единомышленника. — Если кого надо будет, к нам привезут.

— Ну ладно, мне пора. — Председатель резко глянул на него, точно с кем-то перепутал, и заспешил к «газику».

Карп Иванович пожал плечами, не поняв, почему тот так быстро переменился, шагнул было на тротуар — и вот тебе: Бажен к ресторану. Если бы не зеленая фуражка с дубовыми листочками на вылинявшем околышке, то кто признал бы в этом высохшем, как сухарь, сморщенном мужичке неуступчивого, скупого и неутомимого лесника, целый день пропадавшего в лесу и зимой и летом в своей фуражечке? У него был самый дальний обход, за Горелым болотом, где на подзолистых почвах тесно перемешались сосны и ели, дубы и березы, осины и ясени, реже — клены, рябины, липы, с непролазным подлеском, зарослями ольхи по ручьям, орешника и малины. Работал Бажен лесником с самой молодости — выбрал себе работу по своему здоровью: как заболел еще тогда туберкулезом, так вот до сих пор, говорят, и ходил с ним, давно отказался от врачей — если б, мол, тех врачей слушал, таблетки ихние глотал, уже б вон на той горке под соснами лежал. А то вот уж сколько живет, пешком в день по двадцать километров делает, и никакая болезнь его не берет, только иссох весь, стал вот — глядеть не на что, недаром говорят: сухое дерево долго скрипит. И водку пьет, если кто поднесет, там, в лесу, так только и норовят угостить, от выпивки не отказывался, но чтобы когда лишнюю дровину дал — не жди. За что деньги уплатил, то забирай и уезжай, а заметит, что без спроса хоть палку какую возьмешь, он и до суда дойдет. Зато уж дрова как дрова, без обмана, не то что у другого, например у Малахова, — гнилушек каких-нибудь подсунет. Но выпросить у Бажена еще труднее. Если не захочет кому дать, и лесничий не поможет: всегда найдет причину. Но если уж кто ему понравится…

— О-о, здорово! — обрадованно проговорил Карп Иванович, закрывая Бажену вход в помещение. — Тебе не холодно в этой фуражечке сейчас бегать?

Бажен, пригнув голову, молча попытался проскользнуть у него под мышкой в зал — знал, зачем его всегда останавливают, где ни встретят, и раз норовил тут же, не вступая в разговор, отделаться, значит, хотел, чтобы хорошо попросили, покланялись в ножки. Он, Карп Иванович, не гордый, может и поклониться, если надо — зима вот пришла, а у него ни дровины во дворе, — да, извините, нога не хочет гнуться, ей, окаянной, не до поклонов перед лесником, ей не дано понимать всю тонкость человеческих отношений, абсолютно нет никакого дела, есть ли у ее хозяина дрова или нет, где и как их добыть, о том пусть думает его голова, чтоб не замерзнуть зимой.

И, пошире улыбнувшись леснику, Карп Иванович отступил от дверей — проходи, мол, погрейся после леса, тут все есть, что тебе надо, — и сам, как бы еще раз готовый вернуться к буфету, поспешил за ним, стараясь на ходу спросить насчет дров.

— Нету у меня, — уткнувшись в очередь за пивом, ответил Бажен, прочищая в тепле сведенное на морозном ветру горло. — Не заготовили… Гм-гм!

— Да мне немного… Кубов пять.

— Нету, ни палки… Гм! Что было, отдал, осталось одно гнилье… Кхе-кхе!

— Да мне хоть каких… Лишь бы дрова. — Карп Иванович, вытянув голову поверх очереди, крикнул: — Фаина! Четыре кружки! — Затем леснику: — Выпьешь? Ну, на двоих по две кружки”.

Бажен на какое-то время лишился языка оттого, что Карп Иванович так быстро, в одну минуту, разрешил вопрос с пивом и ему не пришлось стоять такую большую очередь. И когда Фаина переправила через головы четыре кружки — могла бы и больше, — вынужден был отправиться за столик. Поставив перед собой обе кружки, он оглянулся, словно бы ожидая еще чего-то к пиву. Потом пригубил, коротко глянул на Карпа Ивановича.

— У тебя справка от горсовета есть?

— Месяц уже ношу в кармане, вот уже всю истер до дыр.

— А ты у лесничего был?

— Да был… Тогда еще, сразу. К Малахову направил, но у того, ты ж знаешь, один топорник. Хочешь, мол, сам бери топор, пилу, заготавливай, отведу участок. А с кем я, один пойду в лес, пилой пилить буду? Или с Натальей своей? Она в дворе-то, на козлы ей палку положишь, пилу потянуть не может. А там, в лесу, она тебе деревья валить будет? Чтоб неделю на карачках после тех дров ползала?

— Женщин не положено на самозаготовку брать, — авторитетно вставил Бажен между глотками пива.

— Тем более! И я, ты ж видишь, какой. — Карп Иванович пошевелил больной ногой. — Инвалид… Инвалид Отечественной войны! Мне дрова, если так, по-хорошему, сами должны в двор привозить. Готовые! А я не хожу никуда, не прошу. Унижаться только. Я еще сам в состоянии. Из лесу вожу, пилю, колю… Мне б только выписать, а там…

— На Малиновку дорогу знаешь?

— Еще бы не знать.

— Машина туда не пройдет, на тракторе надо… Там у меня с лета кубов десять березовых лежит. Ну, и дубовые палки попадаются. Когда выбраковывали лес, и дубки где такие гнутенькие… Если те дрова вывезти, тебе до весны вот так хватит… Кхе-кхе!

— А когда можно?

— Да хоть завтра. Ищи трактор. Я там с утра буду, можешь забрать при мне пока без выписки, а квитанцию в понедельник в контору принесешь, я скажу лесничему.

— Ну спасибо тебе, Бажен, — засуетился Карп Иванович, что дело с дровами так быстро решилось в его пользу. Скажет сегодня Наталье, тоже, поди, обрадуется, сердиться перестанет: тебя, мол, не допросишься, люди еще когда дровами запаслись, а тебе если сто раз не напомнишь… И он тут же подвинул к леснику третью кружку пива. — Пей еще мою. Пей!

— А ты?

— Я уже, мне хватит… — И хотя ноги его после коньяка успели окрепнуть — что-то быстро хваленый коньяк прошел! он мог бы минуту-другую посидеть с Баженом, однако поднялся, сгребая за ручки хозяйственную сумку. — Мне еще в баню… Если б после баньки… А то тяжело будет париться.

Он остановился на секунду-две возле лесника, допивавшего сидя пиво, как бы в благодарность хотел сказать ему напоследок что-нибудь такое необычное, но ничего не мог вспомнить, кроме одного события, не выходившего из головы:

— Ты ж знаешь, что Килимов там вытрезвитель…

— Сегодня уже открыли, — спокойно сказал Бажен, точно его нисколько не касалось.

— Брось врать-то!

— Сам видел — уже стоят.

— Кто?

— Ну кто? Кому по штату положено. Все по форме.

— И ты не зашел, не посмотрел?

— А чего я там не видел?

— Ну как? Интересно все же…

— Попадешься им, так увидишь, — усмехнулся Бажен, ставя пустой бокал на стол и поднимаясь.

— Ты куда сейчас? Пошли посмотрим. — Карп Иванович с нетерпением занес негнущуюся ногу к выходу. — Пошли. Только глянем — и назад.

— Я уж сегодня находился, весь лес обошел. Туда десять да оттуда десять. Домой бы добраться… Кхе-кхе.

— Ну, ты как хочешь, а я схожу гляну, — загорелся Карп Иванович. — Надо ж, а я и не знал, что открыли! Схожу, сейчас схожу, — приговаривал он, спускаясь по ступенькам, застревая на каждой, пока не выбрался на тротуар.

Тут их пути с Баженом расходились в разные стороны: ему надо было к базару, а леснику от базара.

— Ну так гляди завтра не опаздывай, — предупредил Бажен, поворачивая от него. — Опоздаешь — останешься без дров.

— Не опоздаю! Я еще с ночи поднимусь, разбужу Георгия, чтоб трактор пригнал. Он мне не откажет, — заверил Карп Иванович, вспомнив о сыне жениной сестры, работавшем на мебельной фабрике трактористом. — Гляди сам никуда не уйди, жди там, в лесу, я обязательно приеду с Георгием!

Карп Иванович не прошел и десяти шагов, как столкнулся с невесткой жениной сестры, или женой Георгия, Ларисой. Она катила откуда-то в коляске Борьку, своего сына, пухнатенького трехлетнего мальчика, закутанного в теплое одеяло поверх зимней одежды.

— Здравствуй, племянница, — шутливо поздоровался Карп Иванович, как обычно, когда встречал ее вот так случайно на улице или в магазине.

По всем родственным канонам жена сына свояченицы считалась уже почти чужой, да и жила она с мужем далеко от них, на другом конце города, в гости друг к другу не ходили. Но при встрече Карп Иванович всякий раз старался показать, что лично он не чурается ее, Ларисы, сочувствует ее положению дальней родственницы, относится к ней так же, как ко всем остальным, более близким родственникам, ничуть не отделяет ее, наоборот, старается породниться. Придумал это слово «племянница» и теперь ждал, когда она ответит на его приветствие свое обычное: «Здравствуйте, дядя Карп».

— Какая я вам племянница, — однако на этот раз сухо возразила Лариса.

— А кто ты мне? — продолжал добродушно улыбаться Карп Иванович, вглядываясь в ее совсем еще детское лицо. — Георгий твой как мне доводится? Кто он мне, племяш? Вот и ты племянница.

— Мой муж вам не племянник. Моя свекровь вам свояченица, значит, Георгий уж никак не может быть вашим племянником.

— Ну а кто же он тогда?

— Не знаю… Я в этих родственных связях не разбираюсь.

— Ну, не важно. Я как звал тебя, так и буду звать. Племянницей ты мне больше нравишься. — Он только тут наклонился к коляске, слегка дотронулся пальцем до покрасневшего на морозе носика Борьки. — А он теперь кто мне? Внук или правнук?

— Седьмая вода на киселе, — улыбнулась Лариса.

— Нет, вот он-то роднее всех! Как вырастет… Тут тогда, может, такой город поднимется! Я помру уже, не доживу до этого дня.

— Ну почему не доживете? Доживете.

— Нет, племянница, не доживу. Сколько мне тут осталось? Десяток-полтора… Ну пусть два, все равно мало. Вот ты, может, еще доживешь, а я нет. Ты еще увидишь, если не болезнь какая там или как… А вот он, — Карп Иванович ткнул пальцем в Борьку, — уж точно доживет, он все увидит!

Не сводя взгляда с мальчика, Карп Иванович вдруг засуетился, обыскивая свои карманы, конфузливо проговорил:

— Конфетку бы тебе надо… Застал ты меня врасплох тут, на улице… Вот какой дед нехороший, никогда с собой конфетки не носит.

— Ой, да ему эти конфеты! — проговорила Лариса. — У него их дома… Под ногами валяются.

— То дома, нас не касается… А это от деда. — Карп Иванович оглянулся на продовольственный магазин, словно бы собираясь тут же пойти и купить конфет; но вот наконец что-то нащупал в кармане, обрадованно вытащил ириску, ту, которую дал ему на закуску председатель колхоза, и, сияя, протянул Борьке. — На! Бери! Ешь!

Борька только повел глазенками: руки его были упрятаны под одеяло, освободить он сам не мог, а мать не догадывалась, молча глядела на протянутую конфетку точно загипнотизированная, что все же конфетка нашлась, одна-единственная, из-за которой стоило ли вытаскивать ребенку руки на холод.

И Карп Иванович, подержав ириску, положил ее перед Борькой на одеяло; но тот шевельнулся, и она запала в складку у него в ногах.

— Откуда это вы? — как бы сняв с себя душевное напряжение, только теперь спросил Карп Иванович.

— От бабы.

— От какой? У него ведь их две.

— От матери Георгия.

— Понятно.

Дурак Георгий: не захотел у своих родителей жить, как женился, к Ларисиным перешел — в примаки: у них, мол, дом побольше, не будем стеснять. Да и Лариса заупрямилась — ей-то с родными легче, не надо будет приспосабливаться. Уж свои-то отец и мать никогда не обидят, всегда помогут, если что. Ну он и согласился. А теща с первого дня условие поставила: вот вам комната, занимайте и живите, как вам нравится, мы до вас не касаемся, а вы до нас, отдельный стол, сами себе и варите и стирайте, привыкайте к самостоятельности. А тут — долго ли? — родился Борька. Лариса год с ним просидела — мать ее ни разу к ребенку не подошла, даже на руки не взяла, не то чтобы пеленки постирать помогла. Ваш, мол, ребенок, сами за ним и ухаживайте, а у меня своих забот хватает, я еще сама молодая, мне деньги зарабатывать надо. И устроилась на мебельную фабрику. Вот Лариса второй год и таскает сына к свекрови, утром отвозит, вечером забирает, когда она, когда Георгий. Хорошо, что та безотказная, да в годах, день с Борькой и сидит. Предлагала им к ней перейти, но Лариса все же не хочет, а Георгий то ли боится ее, то ли еще что. Сами мучаются и ребенка мучают — таскают каждый день через весь город туда и обратно.

— А в детский сад чего не отдадите? — спросил Карп Иванович, разглядывая Борьку. — Ваша очередь ведь уже подошла.

— Нам отказали.

— Как отказали?

— У вас, мол, есть бабушки.

— Кто, хотел бы я знать, так решил? Игнатьевна? Это она, значит… Хорошо, я поговорю с ней. У вас ведь своя семья, вы оба работаете. (Лариса заведовала детской библиотекой.) При чем тут бабушки? А если они не захотят? Нет, это так оставлять нельзя. Что ж получается: вы два года ждали, а теперь, когда ваша очередь подошла… А Георгий-то чего не сходит, не пошумит?

— Что толку, если мест нет. Что были, другим отдали — с фабрики.

— Значит, садик надо побольше, чтоб всем хватило! — начинал возмущаться Карп Иванович. — Вот вы, молодые матери, и требуйте, чтобы построили.

— Денег, говорят, нет.

— Как нет? На детский сад?

— В Рогове вон взяли и написали Терешковой в год ребенка, — оживая, проговорила Лариса. — Быстро построили!

— Ну вот видишь, добились же! И вы бы собрались все да написали куда следует — сразу б деньги нашли! Вы ж люди грамотные. Не знаете, кому писать?

Лариса увела глаза в сторону. Понятно! Говорить все мастера, а как до дела доходит, так в кусты. Кто-то за них должен заботиться, воевать. Он хотел так и сказать «племяннице», но та опередила:

— А вы куда, дядя Карп?

— В баню.

— Так вам же в другую сторону! — удивилась Лариса.

— А я вот кругом хочу. — Карп Иванович озорно сверкнул глазами: незачем ей знать, куда он сейчас идет, не женское это дело — о вытрезвителе толковать. — Я, может, перед баней прогуляться решил. Вот обойду центр, потом в парную! — И, как бы подводя под шутками черту, Карп Иванович уставился на Ларису: — Георгий твой-то как?

— Ничего, работает.

— Этим делом не балуется? — осторожно поинтересовался Карп Иванович.

— Я б не сказала. Ну, бывает…

— Ну, это со всеми бывает. А вот что не перебирает — молодец! — Карп Иванович словно бы подвел еще одну черту под сказанным и теперь уже напрямую спросил: — Трактор-то у него на мази?

— Что вы, дядя Карп, сказали? — не поняла Лариса, поправляя на Борьке одеяло.

— Я говорю: трактор его в порядке? Ну, вот это основное! Передай ему, чтоб завтра был готов: в пять часов подниму. Бажен мне дров пообещал дать, прямо с утра перевезти надо, а не то к нему потом не подходи, — пояснил он примолкшей Ларисе: знать, не понравилось, что мужа забирали в такую рань из-под ее теплого бока, отрывали в выходной день от семьи.

Он хорошо Ларису понимал: не было передыху, чтобы Георгия не просили, а он такой, что никому не мог отказать — шел, заводил трактор в выходной, так в выходной, после работы, так после работы, в любое время, кто бы ни обратился к нему, всегда готов выручить. И каждый старался отблагодарить — заплатит и еще рюмку поднесет после всех трудов; от одного открутится, а другого, глядишь, и уважит — сядет за стол. А это Ларисе, конечно, в первую очередь не по нраву: так вот потихоньку и приучат прикладываться. Все правильно, оберегать мужей от этого надо, но и под юбкой всю жизнь держать не будешь, муж не только тебе одной — и людям нужен. Кого тут еще пойдешь попросишь, кто за рулем? Еще гордиться должна, что твой муж на вес золота.

— Ну, ты, племянница, меня знаешь: у меня он не забалует, — успокоил Карп Иванович и, наклонясь к ребенку, как будто только с ним одним прощаясь, сказал: — Ну, расти большой, вот такой! Не болей, будь всегда здоровеньким — самое главное. Все остальное к тебе придет.

Лариса, налегая на ручку, тронула коляску.

— Георгию привет передай! — сказал Карп Иванович ей вслед. — И не забудь, предупреди его!

Он уже дошел до магазина «Обувь», как увидел пару — Ефима со своей благоверной, Мартой. Ефим шел налегке, сунув руки в карманы, сутулясь под холодным ветром в замызганной курточке-болонье, а его благоверная — уже влезшая в зимнюю одежду, нагруженная покупками: видать, там, в районе, не столько отчет сдавала, сколько по магазинам бегала. Как это они оказались вместе? Ефим к автобусу ходил ее встречать? Когда такое было? И вообще чтобы они ходили на пару? Ефим и идти-то не умел рядом с женой, плелся как подневольный, поглядывая по сторонам, словно выбирая момент сбежать — привык скрываться; часто, бывало, лишь завидит где жену, тут же вильнет от нее за угол. А вот сегодня, видно, попался ей в лапы— не успел загулять или денег больше не удалось ни у кого перехватить, шел совсем трезвенький.

Когда они поравнялись с магазином «Обувь», Марта неожиданно повернула к двери — еще не накупила, мало ей было в районе магазинов, еще и тут решила заглянуть. Ефим остался на улице, скучающе огляделся.

— Ну чего загрустил? — спросил Карп Иванович, останавливаясь возле него. — Привязала тебя жена…

Ну вот чего, спрашивается, смотреть волком на людей? Из-за того только, что сегодня выпить не попало? На жену нарвался? Он-то тут при чем?

— Неужто пить сразу бросил, как вытрезвитель открыли? — попытался расшевелить его Карп Иванович. — Или не знаешь?

— И знать не хочу!

— Да я ж шутя. Кому надо, тот и дома выпьет. Но кой-кому не мешало бы поубавить аппетит, привести в норму.

— Кто другому зла желает…

— Я разве зла желаю?

— Думаешь, что ты особый?

— Ну, это та зря так решил. Я тоже пью. Вот разве не видишь? — Карп Иванович шутливо дохнул на Ефима. — Слышишь запах?

Ефим не стал, конечно, нюхать, да и коньяк из Карпа Ивановича уже почти весь выветрился, если и остался запах, то лишь от пива, никто его и не принял бы за выпившего, как не принял и Ефим.

— Не веришь? — продолжал пошучивать Карп Иванович. — Коньяком пахнет!

Ефим усмехнулся: когда он пил коньяк! За свои. Не заработал еще на коньяк! А чтоб угостили… Найди тут таких, кто бы тебе коньяку поднес. Жди, раскошелятся!

— А кто коньяк пьет, тому вытрезвитель не страшен, — улыбнулся Карп Иванович. — Знаешь, как в том анекдоте… Милиционер наклоняется к пьяному. «Этого, — говорит, — домой отвезите: коньяком пахнет. — Наклоняется к другому. — А этого в милицию: от него самогоном несет».

Ефим немного растаял: мол, знаю этот анекдот, могу тебе еще не такой рассказать.

— Ну так ты как? — Карп Иванович кивнул на окно обувного магазина, где сквозь мутные стекла возле прилавка видна была Марта, вертевшая в руках мужские ботинки. — С ней домой пойдешь, или на базар заглянем? Уже открыли… Бажен из леса шел, говорит, видел: стоят.

Ефим ковырнул носком сапога выступавший уголок цементной плитки, которой был уложен тротуар, отвернулся к витрине.

— Ну чего? Пошли посмотрим. Пошли! Мы только глянем — и назад, в баню. Коллективно помоемся.

Уж Ефиму-то не понять, что могло бы ему обломиться после бани — кружка пива, а то, глядишь, сообразили бы что-нибудь и посущественнее.

Но тут из магазина выглянула Марта, ища, куда пропал ее муж, и Карп Иванович громко, в самых радушных тонах поприветствовал:

— Здравствуй, Евгеньевна!

Марта только стрельнула по нему быстрым, занятым взглядом, торопливо дернула мужа за рукав:

— Пошли, померяешь себе теплые ботинки. Клава мне одни отложила…

— Сапожник всегда без сапог, — хотел было поддержать разговор Карп Иванович, но Марта прямо за руку утащила Ефима в магазин.

Ну что, надо идти, не задерживаясь, теперь к базару, а то так и в баню последним придешь, хотя собирался раньше всех. Тут шаг ступил — и знакомый. С каждым постоишь по минуте, не заметишь, как час пролетел. Лучше сказать «здравствуйте» и «до свидания».

Карп Иванович кивнул через улицу Ларисиной матери — вот уж действительно дальняя родственница, седьмая вода на киселе, если первым с ней не поздороваешься, сама никогда не скажет «здравствуйте», даже если рядом пройдет — не заметит. А тут через улицу она и подавно не обратила внимания на его кивок, да он нисколько и не огорчился. Уже примерился перейти улицу напротив школы, в которой училась Динка, как вынужден был притормозить: мимо вихрем пронесся на красной «Яве» Алик Лысовский с обхватившей его сзади руками кассиршей Аней — уже помирились и куда-то мотанули. Значит, рабочий день кончился, только счет, что на час раньше ушел… Вон и Валерия семенила в вишневых сапожках — возвращалась одна с работы, придерживая строго возле ноги дамскую сумочку с пустой авоськой. Сейчас она зайдет в «Хлеб», купит сдобную булочку, потом заглянет в «Книги», там по порядку обследует «Культтовары» и универмаг, перейдет улицу к последнему по пути на квартиру продовольственному магазину, прикупит к булочке еще чего-нибудь себе на ужин — чего она особенного тут купит? Колбасы кооперативной? Ну, найдет чего выбрать. Так-то, глянешь, полки не пустые — завалены, а вот купить нечего, для холостых, кто дома не готовит, трудно. Не будет же она себе макароны каждый день варить!

Чтобы не встретиться с Валерией, Карп Иванович скорее перешел улицу к площади перед новым зданием школы, где на праздники проводили митинги, куда стекались колонны демонстрантов — самая большая колонна набиралась с мебельной фабрики, а самые организованные были колонны школьников. Ученики сначала выстраивались на школьном дворе, рядом с площадью, затем двигались в обход по Карла Маркса и выходили на площадь с другого края, пройдя по центру. Здесь перед окнами школы, здание которой когда-то предназначалось для райкома, стояла небольшая деревянная трибуна с белым бюстом Ленина в самом конце заросшей травой площади, с засохшими по ее краям цветами, с выстроившимися в ряд транспарантами на металлических подставках, пестревшими цифрами и графиками о достижениях промышленности и сельского хозяйства, подновленными и подправленными.

Карп Иванович прошел мимо этих транспарантов, заглядывая в окна школы: может, где мелькнет Динка, если у них перемена, — дочь училась во вторую смену. Но в окнах первого этажа отражалась мостовая и ничего не было видно, да и вся школа была погружена в таинственную тишину, к которой он, Карп Иванович, тотчас проникся уважением, как только понял, что идут занятия.

Сейчас и его Динка набирается знаний — сидит за партой, как все, смотрит на доску: нетрудно представить… Сам, кажется, еще недавно сидел так же вот на уроках, набирался ума-разума, но только теперь, с опозданием, понял, что так и не набрался, потому что глупый был. Тогда бы ему такую, как сейчас, голову, он бы не так учился. То-то и оно, что пока ума наберешься, глядишь, и жизнь прошла.

Он только собрался повернуть за угол, откуда уж до базара было рукой подать, как на школьный двор высыпали ученики. На переменку. Вот, может, и Динка выскочит. Но как ни присматривался через забор, нигде не было. Знать, осталась в классе.

— Папа! Ты куда? — услышал он сзади голос дочери, когда уже двинулся к базару.

Карп Иванович даже вздрогнул от неожиданности, точно попался на нехорошем деле, так и не успев ничего предпринять.

Динка подбежала к нему вместе с Нинкой Стрельниковой, обе такие свежие, юные, в девичьей школьной форме — коричневых платьях с белыми фартучками; у Нинки волосы распущены, а его дочь с длинной, как у ее матери до замужества, косой. Запыхались — бежали откуда?

И, стараясь скрыть свою растерянность, он спросил:

— Откуда вы взялись?

— Я тебя еще в окно заметила! — радостно поделилась Динка, оглянувшись на подругу. — А тут звонок… Мы с Нинкой вокруг площади обежали — тебя нету.

— Чего меня на площади искать? — с вернувшейся к нему отцовской твердостью проговорил Карп Иванович. — Что мне там делать?

— А куда ты идешь? — снова спросила Динка.

— Тебе обязательно надо все знать.

Он с улыбкой глядел на дочь, не придумав, как выкрутиться: у него никогда не было от нее никаких секретов, сам приучил ее к этому. А как же иначе? Должно быть полное доверие между родителями и детьми. Во всем. Он так считал. Нет в жизни такого, что еще нельзя было бы доверить своим детям. А вот, кажись, один случай нашелся.

— Еще с веником? — недоумевала дочь.

— Не знаешь, куда с вениками ходят? В баню.

— А сейчас куда?

— Вот тут кое-что гляну… — Карп Иванович, отворачиваясь от базара, очертил вокруг себя хозяйственной сумкой какое-то неопределенное пространство, сознавая всю неубедительность своего объяснения. — И в баню. А из бани домой.

— А я сегодня две пятерки получила! — похвасталась Динка, дергая подругу за рукав, чтобы стояла смирно, не забегала вперед.

— Молодец! — похвалил Карп Иванович со всей щедростью, как не хвалил никогда, лишь бы дочь снова не перевела разговор на него. — По чем же ты получила?

— По алгебре и немецкому.

К тому, что Динка получала все время одни пятерки по алгебре и другим предметам, он уж привык, казалось, что это не представляло для нее никакого труда, хотя и не упускал случая похвалить, но не перехвалить. А вот что она и по немецкому училась на пять, всякий раз поражало его, так как в пятом классе тоже имел дело с немецким, но дальше двух-трех слов не пошел, хоть и говорят, что самый трудный язык — русский. Ничего подобного! Он бы сказал, что труднее немецкого языка нет ничего на свете. Он-то исключительно из-за одного немецкого и бросил школу. Не раз потом, когда попал на фронт, увидел живых немцев, вооруженных до зубов, уже жалел, что не проявил усидчивости, не изучил их языка. Ох как жалел! Он бы побрехал с ними на их родном языке! Задал бы им вопросик! Вас ис дас? Пусть бы они ему ответили, какого хрена им здесь надо было, на российской земле?

— Учись, учись, дочка, — похвалил Карп Иванович. — Пригодится.

— А домой скоро придешь?

— Ну, попарюсь и приду.

— Не задержишься?

— Нет, часам к десяти буду. Так и передай маме…

Зазвенел звонок, и Динка с Нинкой оглянулись.

— Бегите, а то опоздаете на урок!

Карп Иванович проводил их мягким взглядом до самых дверей школы, повернул к базару. Дошел до угла, на котором старухи торговали семечками, весело поприветствовал:

— Здорово, бабоньки!

Те зашевелились, поощренные его вниманием, сходясь на нем выжидательными взглядами, чьи же он семечки предпочтет — ее или соседки? У кого получше, полнее насыпан стакан.

— И охота тут стоять мерзнуть! — однако собираясь пройти мимо, тем же тоном сказал он. — Вам пенсии мало?

— А вот доживешь сам до этой пенсии, тогда узнаешь! — голосисто, промерзшая на продувном ветру, ответила жена почтальона Евсея Улитина, умершего весной от рака, бойкая на язык Домна. — Кто без мужика, как вот я осталась.

— Ты всегда прибедняешься, — в легком, незлобивом тоне проговорил Карп Иванович, задержав возле нее покалеченную ногу. — Вот как этот мешок реализуешь, сразу «Жигули» купишь.

— Купишь, черта лысого облупишь! — вышла из холодного оцепенения Домна. — Чтобы на семечки машину купить, сколько же их, этих семечек, надо? Всю жизнь проторгуешь и не купишь. Если б же вы брали! А то день тут, на углу, простоишь, два-три стакана продашь.

— А что ж вы цену такую загнули! Раньше на старые деньги десять копеек стакан семечек стоил, а сейчас на новые двадцать. Шутка сказать: два рубля старыми!

— А тебе жалко двадцать копеек? Стакан семечек не купишь? Не каждый же день ты их лузгаешь.

— Давай сыпь. — Карп Иванович остановился перед Домной, оттопырил карман брюк. — Ты не разбогатеешь, а я из-за двугривенного не обеднею.

Домна расторопно высыпала ему стоявший в раскрытом мешке стакан семечек.

— Может, еще?

— Куда столько?

— Угощать будешь.

— Кого? К барышням давно не хожу: уже старый.

— А о Наталье уже не думаешь?

— Ладно, давай еще стакан. Я не такой жадный, как у твоего батьки дети.

— Куда ты с веником от бани-то? — уклонилась Домна от шутки.

— К Килимову в гости. — Карп Иванович обвел добродушным взглядом остальных старух, примолкших с явным сожалением, что такой сговорчивый покупатель достался одной Домне. — Пойду поговорю с ним, чтоб не обижал вас тут, на углу.

— Иди-иди. Он там только о нас и думает.

— Думает!

Карп Иванович заторопился от старух — их хлебом не корми, дай только поговорить. Тут уж до милиции каких-то тридцать шагов. В глубине базарной площади, в створе ворот уже видны были темно-зеленые верхушки сосен, стороживших на песчаном холме могилы тех, чей след затерялся в глубокой древности, и тех, кто лег в землю сейчас, в бытность Карпа Ивановича; на тротуаре возле милиции стояли, покуривая, два молодых милиционера, недавно поступивших на службу в органы после армии, сын директора школы механизации Сенька Справцев и Петр Ганночкин, как переиначили его фамилию по имени матери-одиночки Ганночки Рачковой, переселившейся в прошлом году сюда из деревни.

К ним Карп Иванович и подошел, подивился их молодым лицам, безукоризненно подогнанной новой форме — хлесткие парни! — приветливо, словно бы давно соскучился по ним, протянул руку сначала Сеньке Справцеву, затем Петру Ганночкину. Те, как бы согласуя свои действия, прежде чем обменяться рукопожатием, чуть пораздумали— все же они находились при исполнении служебных обязанностей и им лучше держаться на дистанции — и теперь молча ждали, готовые ответить на любой его вопрос, как ответили бы каждому, кто б к ним ни подошел и о чем бы ни спросил, — это их обязанность.

— Ну как жизнь молодая? — улыбнувшись под их прицельными взглядами — к чему эти официальности! — спросил Карп Иванович.

Сенька Справцев и Петр Ганночкин лишь ухмыльнулись.

— Как жизнь, спрашиваю? — настраиваясь на дружеский лад, повторил Карп Иванович. — Эх, мне бы ваши годы! Я б… Стоял бы вот так на тротуаре?

— А что бы ты делал? — свысока глянул Сенька Справцев.

— Батька твой вон кто? Всеми уважаемый в городе человек! Пользу какую приносит, а ты? Десять классов кончил, армию отслужил и дальше никуда. Стоишь тут, прохлаждаешься.

— Это уж мое личное дело, дядя.

— И тебя это касается. — Карп Иванович повернулся к Петру Ганночкину. — Мать твоя всю жизнь в колхозе проработала и сейчас не сидит сложа руки, хоть ей и положено отдыхать — заслужила. Тоже пользу еще дает — дома все дела поделает и скорее в столовку бежит, посуду моет. А ты фуражечку эту нацепил… Вот какой вымахал— до неба!

Петр Ганночкин застыдился больше всего, видимо, своего почти двухметрового роста — при его худобе и сутуловатости он выглядел нескладным парнем, и весь расчет был на форму; она-то и придавала ему хоть мало-мальски вид.

— Небось в колхозе быкам хвосты крутил бы, — с улыбкой прибавил Карп Иванович: он-то еще помнил, как раньше в колхозе в буквальном смысле быкам хвосты крутили. Конечно, в этой роли Петр Ганночкин выступать уже не мог теперь, когда и быки навсегда отошли в прошлое, в колхозе полно всякой техники, но вот на тракториста или комбайнера как есть сгодился бы. — Форму мог бы кто и другой надеть.

— Дядя, что тебе надо? — прервал его Сенька Справцев.

— Губите вы свою молодость, — добродушно продолжал Карп Иванович, как бы не замечая Сенькиного хамства. — Ни за что. До генералов тут вы все равно не дорастете, время упустите, поздно будет перестраиваться, в люди выходить, когда поменять захочется.

— На что намекаешь, дядя?

— А на то, дорогой племянничек, что хватитесь, да поздно будет. Не я ваш батька!

— Значит, нам повезло.

— Ну, это еще как сказать. Я на своего сына пожаловаться не могу. — Карп Иванович с внезапным чувством отцовской гордости подумал о Грине, до которого куда этим парням, ну что правда, то правда; потом уже спокойнее вспомнил о Васе и Динке, тоже подающим большие надежды. — И остальные не хуже других… Не важно, кто я, директор или сапожник. У нас все равны.

— Что дальше? — снисходительно посмеивался Сенька Справцев.

— А дальше я вот что скажу… Милиция — дело сурьезное, без нее не обойтись. А раз так, сюда должны идти люди знающие, с опытом, чтоб могли разобраться что к чему по справедливости.

— Дядя, ты кто такой?

— Я? Ну кто, как ты думаешь?

— Я думаю, во всяком случае, не министр внутренних дел.

— Верно, не министр, Сенька. Я больше — гражданин, хозяин своей страны. А потому я лицо заинтересованное — народ. И милиция у нас тоже народная, а значит, я имею право высказать о ней свое мнение открыто и прямо ей, милиции, в глаза, а она должна прислушиваться, делать так, как хочет народ, то есть вот я, все остальные… Вам народ доверил…

— Ну дядя! Ну даешь!

— А что, разве не доверил?

— Кто?

— Вот мы…

— Кто это «мы»? Ты, что ли? Когда я шел в милицию устраиваться, у тебя согласия спрашивал? Ты мне заявление подписывал? Я да Килимов решили!

— Килимову тож доверили.

— Кто? Опять ты, скажешь? Его сюда прислали!

— Но тому, кто его прислал, тож доверили. А те, думаешь, кто они? Откуда? Из таких вот, как я, ты… Из народа. Вот и получается, что все мы связаны одной веревочкой, виты-перевиты, из одного материала сделаны, только по разным полочкам расставлены. Кому какая полочка досталась, тут уж кто на что оказался способен.

— Ну ты, дядя, и расписал! Хочешь живых людей по полочкам разложить, как товар в лавке?

— Я про полочки в каком смысле? — попытался уточнить Карп Иванович, почувствовав в своих рассуждениях слабое место. — Чтоб каждый свою занимал, на чужую-то не залезал!

— А кто укажет, где своя, где чужая? Ты, ли?

— На то глаза есть.

— А твои глаза где были, что ты сидишь там, в сапожной?

— То, что я там сижу, к этому не относится. С меня спрос другой: такое выпало мне время. Я о вас вот, молодых, говорю: не ошибиться бы…

— Не волнуйся, дядя, не ошибемся. Верно я говорю? — Сенька Справцев толкнул Петра Ганночкина, посиневшего на холоде. — Вот он уж точно не подведет.

Тот только еще больше ссутулился, теперь даже форма не могла скрыть недостатков его фигуры. Карп Иванович и сам начинал промерзать в старенькой телогрейке здесь, у входа на базар, откуда через открытые ворота задувало ветром. Уже темнело, и Карп Иванович, как бы подводя итог всему разговору, спросил:

— Ну так вы открыли уже?

Сенька Справцев не понял.

— Ну, этот… вытрезвитель, — промешкал Карп Иванович. — Хочу глянуть, как там…

— Ты разве в приемной комиссии? — посмеялся Сенька Справцев. — Забыли тебя позвать?

— Нет, — простодушно ответил Карп Иванович. — Уж больно интересно, еще ни разу не видел, что это такое. Там есть кто?

— В вытрезвителе?

— Нет, кто там за это дело отвечает. Я только гляну — и назад. И так вот с баней затянул. — Карп Иванович качнул перед Сенькой Справцевым хозяйственной сумкой с веником. — В последнюю очередь придется мыться… Ну так покажите, где он тут у вас…

— Петя, проводи его, — пожав плечами, сказал Сенька Справцев. — Погрейся.

Петр Ганночкин пошел вперед, Карп Иванович, неловко занеся покалеченную ногу, двинулся за ним в ворота. Заметив возле крыльца милиции «черный ворон» и мотоцикл с коляской, оглянулся назад, где остался Сенька Справцев: тот по-прежнему стоял на тротуаре, даже на таком холоде не теряя выправки. Вот таким же он раскатывал по городу и на милицейском мотоцикле — прямой, со строго посаженной головой в оранжевом шлеме, в наглухо застегнутом прорезиненном плаще, — будоража спящие улицы во время своего ночного дежурства. Может, он, Карп Иванович, и напрасно советовал ему сменить профессию: парень с огоньком, старательный. А вот Петр Ганночкин, видно, не туда попал, привык в колхозе все врастяжечку и тут, в милиции, такую работу выбрал, что полегче.

Карп Иванович вошел вслед за ним в дежурную комнату, разделенную свежевыкрашенной перегородкой, повернул в боковую дверь. Здесь, в небольшом закутке, была еще дверь. Петр Ганночкин толкнул ее ногой и отошел в сторону — смотри, мол, ему не жалко. Карп Иванович осторожно, не переступая порог, просунул туда голову и замер, как будто заглянул в глубокий колодец. Правду говорили: комната здоровенная, окнами во двор, на окнах — железные решетки… Не убежишь! Места, конечно, на целый взвод хватит, если койки плотнее сдвинуть. А так комната как комната, ничего диковинного. Не зря говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Он уже собрался пройти в нее, оглядеться по-хозяйски, чтобы рассмотреть обстоятельнее, но услышал, как сзади подошел Сенька Справцев, и обернулся к нему.

— Постой-постой! — потянув носом, насторожился тот. — А ну дыхни!

Карп Иванович глядел остановившимися глазами, все мысли у него в голове тоже остановились, застряв на одной: подчиниться Сеньке Справцеву или нет, признать его власть над собой или отвернуть?

— Дыхни, дыхни!

— Что дыхни? — смущенно улыбнулся Карп Иванович.

— А-а, ты, оказывается, пьян! — теперь нисколько не сомневаясь, воскликнул Сенька Справцев. — На улице я не разобрал: запах от тебя ветром относило… А ну-ка пройдем, дядя, сюда.

Он ловко втолкнул Карпа Ивановича в дверь комнаты, что была рядом, крикнул девушке в белом халате, стоявшей в углу возле аптечки:

— Роза, дай-ка мне трубочку!

Так вот какой тут медицинский персонал! Роза Караваева, старая дева, как все говорили про нее, мало задумываясь над причиной, ставшей на ее пути к замужеству: бог обидел ее внешностью, к тому же с детства пошли у нее по лицу какие-то болячки, что с ними она ни делала — не сходили. Роза и медицинское училище окончила — стала медиком только для того, чтобы избавиться от этих болячек. Уж где только она не работала: и в больнице, и в детдоме медсестрой, и школьным врачом, и кассиром в аптеке… Странно, что он, Карп Иванович, думал сейчас не о себе, а о Розе, пока она копалась в аптечке, пока что-то там нашла и, не поднимая головы, как бы пряча свое некрасивое лицо, не направилась к ним. Послать бы Сеньку Справцева подальше: нашел над кем шутить! Шути, да меру знай! Ровня ему, что ли?

— Дыхни сюда! — однако потребовал тот, выхватив из рук Розы стеклянную трубочку и поднося ее ко рту Карпа Ивановича. — Ну! Не тяни, дядя!

— Да ты меня что, за рулем поймал? Шофер я тебе? — начал шутливо выговаривать Карп Иванович, как бы сразу раскусив розыгрыш и готовый продлить удовольствие его зачинщику. — Это ты давай лови вон кто за баранкой, тем свою трубку под нос суй. На трассу ступай, а не возле милиции отираться…

— Давай дыхни, хуже будет!

— Да ты, Сенька, я вижу, и шутить-то не умеешь.

— Я тебе не Сенька… А товарищ милиционер! Дежурный!

— Ох и артист! Можно подумать, и вправду… Ну разыграл ты меня! Не ожидал от тебя… Молодец! Есть способности, только зря тут пропадают. Я же говорил тебе: ты себя еще не знаешь, может, тебе не в милиции работать надо, а в этот… в театр идти, на сцене выступать! Глядишь, еще каким-нибудь заслуженным станешь, тогда уж, будь добр, не забудь, кто тебе подсказал!

— Ты мне брось зубы заговаривать! — не менял своего тона Сенька Справцев. — Последний раз говорю: дыхни! Не дыхнешь…

— Гляди-ка ты, как настоящий артист! Не знаю, что теперь тебе такого посоветовать. Ты уж сам гляди куда — на сцену там или в кино, может… Только в милицию, скажу честно, ты зря пошел, вот так! — Карп Иванович оглянулся на дверь, словно бы почуяв опасность, решил закончить по-серьезному: — Ну, спасибо, что показали мне… Буду теперь иметь представление. До свидания. Как говорят, с вами хорошо, а без вас еще лучше. А то моя банька там совсем остынет.

— Нет, дядя. Банька твоя подождет. — Сенька Справцев преградил ему дорогу. — Выкладывай-ка все из карманов! Ну, поживее!

— Ладно, пошутили и хватит, — давая понять, ему это уже не нравится, проговорил Карп Иванович. — Тебе-то что! Есть время лясы точить, лишь бы скорее дежурство прошло. А мне некогда. Я же правда вот в баню иду. — Он приподнял в руке хозяйственную сумку с веником. — И бельишко тут…

— Давай-ка свое бельишко сюда.

— Не цапай! — Карп Иванович машинально дернул сумку к себе.

— Спокойно, дядя! — Сенька Справцев теперь запустил руку в карман Карпа Ивановича, выгреб из него горсть семечек, сыпнул на стол.

— Ты что же, сукин сын, делаешь, а? — прохрипел от обиды Карп Иванович. — Чего по чужим карманам лазишь? Семечки это… Ногами по полу топчешь? Ты их выращивал? Деньги за них платил? Чего разоряешься тут? Сбесился, что ли? Я пришел к вам как к людям…

— Трезвым надо приходить.

— А я что, пьяный? На ногах еле стою?

— Был бы в трезвом уме, не пришел бы сюда. Еще стал учить… И сейчас скандалишь. Забыл, где находишься?

— Что я, не имею права? — поперхнулся Карп Иванович. — Не имею права вам замечание…

— Не имеешь! В таком виде, в каком ты пришел, не имеешь. — И Сенька Справцев крикнул: — Петя! Составляй акт!

Тот молча выступил вперед.

— Давай его в душ!

Карп Иванович глянул на Розу Караваеву, отошедшую подальше, в глубь комнаты, к своей аптечке, как будто ее дело было сторона.

— И чтоб без фокусов. — Сенька Справцев мотнул головой, предлагая ему пройти за Петром Ганночкиным. — Без истерики, дядя! Понял?

— Какой я тебе дядя? Племянничек мне нашелся! Ну-ка уйди с дороги! Только тронь, вот этой как двину! — Карп Иванович выставил вперед покалеченную ногу, неловко развернулся, норовя ухватить на ходу за ручки свою хозяйственную сумку.

— Ну ты! — встал перед ним Сенька Справцев.

— Ты мне не тычь! Мал ты еще, чтоб мне тыкать! Не дорос! Вот когда дорастешь, на германском фронте повоюешь…

— Петя! — снова крикнул Сенька Справцев отступившему было назад Петру Ганночкину. — Бери его и веди!

— Не дамся!

Но Карп Иванович не успел опомниться, как Сенька Справцев тут же, не дожидаясь Петра Ганночкина, крутнул ему руку.

— Что же ты, сволочь, делаешь! — вскрикнул Карп Иванович, но тотчас смолк, замирая в том положении, в каком диктовала ему внезапно пронизавшая суставы руки острая боль. — Пусти, вывернешь! — теряя голос, проговорил он. — Как же я работать буду? Нехристь ты этакий! С ума спятил?

Не в силах больше терпеть боль, Карп Иванович сделал шаг-другой туда, куда Сенька Справцев старался его направить, — в конец коридора, и тут понял, что сопротивляться бесполезно, что на этом дело не кончится, с ужасом представил, что же будет, если его обмоют и на всю ночь посадят в вытрезвитель, и стал просить:

— Сенька! Ты ж меня знаешь… Петя, и ты… Хлопцы! Ну вы ж меня знаете! Что ж это вы со мной? Сколько я там выпил? Отпустите меня, хлопцы!.. Ну что же вы, а? Мы ведь тут все свои.

Карп Иванович, сам того не желая, сопротивлялся всем телом, цепляясь покалеченной ногой за порог, выкрикивал что попало, уже не понимая, зачем он это делает, только себе во вред:

— А-а, вот ты какой! Вот ты что вытворяешь! Тут ты герой! А где надо, там тебя не видать! Там тебя днем с огнем не сыщешь! Где кто чего творит, ты не замечаешь. Где какая драка, ты — в кусты. Обойдешь стороной… А тут ты храбрый! Я это так не оставлю! Ты мне еще за это ответишь! Вызови сюда начальника милиции! Килимова! Я требую…

— Отпустите его, ребята, — подошла сзади Роза Караваева. — Ну за что вы его?

Но Сенька Справцев приложил последнее усилие — втолкнул Карпа Ивановича в душевую.

— Петя! — придержав дверь плечом, крикнул он. — Помоги гражданину Зародному раздеться!..

*

Выпустили Карпа Ивановича только под утро, часов в семь — Петр Ганночкин открыл дверь, тут же посторонился, мол, выходи, при этом отвернулся, чтобы он мог одеться. А что ему одеваться? Он так и не прилег за ночь на кровать — не заснул ни на волосок, один на весь вытрезвитель, никого больше к нему не подселили.

Карп Иванович прошел в дежурную комнату. В голове у него стоял тонкий звон от жуткой тишины: в милиции так рано, кроме Петра Ганночкина, не было ни души.

— Распишитесь. — Зайдя за перегородку, Петр Ганночкин подал ему бумагу.

В этой бумаге сухим протокольным языком излагалось, что гражданин Зародный К. И. был доставлен в милицию в нетрезвом виде, оказал работникам милиции сопротивление, сквернословил и всячески оскорблял внутренние органы, нанес младшему сержанту милиции Рачкову П. Н. при исполнении им служебных обязанностей телесное повреждение…

Дочитав до этих слов, Карп Иванович глянул исподлобья на темно-синий кровоподтек под левым глазом Петра Ганночкина, обработанный, видимо, Розой Караваевой подручными медикаментами, заметил стыдливо опущенный взгляд его владельца, надвинувшего пониже на лоб фуражку, чтобы хоть как-то прикрыть фонарь, и ему захотелось забыть, выбросить из памяти навсегда ту унизительную сцену, когда он, развернувшись в тесной душевой, задел, нечаянно, конечно, локтем Петра Ганночкина, пытавшегося насильно раздеть его. Локоть, оказывается, угодил милиционеру прямо в глаз. И вот — «нанес телесное повреждение»…

Далее в протоколе указывалось, что все вещи изъятые при обыске — перочинный ножик, хозяйственная сумка и нательное белье (одна пара), а также деньги в сумме восемьдесят одна копейка и полтора стакана семечек, — в полной сохранности возвращаются их владельцу. Иск о штрафе в размере пятидесяти рублей направляется по месту работы провинившегося для удержания из заработной платы. За нарушение общественного порядка, оказанное органам милиции сопротивление, нанесение телесного повреждения младшему сержанту милиции Рачкову П. Н. при исполнении им служебных обязанностей дело передается в товарищеский суд.

— Распишитесь, — повторил Петр Ганночкин, когда Карп Иванович, ознакомившись с этим документом, задержал бумагу в неслушавшихся руках. — И получите свои вещи.

Он протянул из-за перегородки хозяйственную сумку с дубовым веником, перочинный ножик, сыпнул из ящика стола несколько горстей семечек и около рубля мелочи — всю или не всю, он, Карп Иванович, не считал, могла и в щели закатиться.

Не поднимая головы, постарев за одну ночь, Карп Иванович потащился к выходу. Осторожно выглянул в дверь: у подъезда стоял только «черный ворон», мотоцикла с коляской не было, видно, Сенька Справцев куда-то на нем уехал. Погода была такая же, как и вчера, ничуть не потеплело; голая земля за ночь еще больше промерзла, в плотном сером воздухе кружились первые жесткие снежинки. Но, несмотря на ранний час и холод, уже кое-кто шел на базар; за торговыми рядами, нахохлившись, как старые вороны, сидели несколько женщин под теплыми поверх плисовых жакетов шалями.

И он, прячась за милицейскую машину, заторопился к воротам, но несгибающаяся нога не подчинялась ему, не справлялась с темпом, какой диктовала ей душа Карпа Ивановича, — скорее скрыться с людских глаз. Только бы не столкнуться с кем-нибудь из знакомых здесь, у входа на базар.

За воротами огляделся: куда теперь? Вчера, уже часу в двенадцатом, он слышал через стенку, как в милицию приходили жена с дочерью, просили отпустить его домой — простить дурака старого, по характеристике, данной ему Натальей в угоду тому, от кого это зависело. Нет, домой сейчас хоть не показывайся.

Карп Иванович, озираясь, пробрался за Дом культуры в скверик; вытащил из хозяйственной сумки дубовый веник и бросил в канаву. Выбрал в глухом уголке лавочку, выждал на ней восьми часов и, прячась, задворками вышел к ресторану-столовой. Не ступеньки б эти, шмыгнул бы в дверь — и все, а то вот понаделали… Только с его ногой и подниматься по ним.

В ресторане-столовой, слава богу, еще не было никого, Фаина даже еще не повязала фартук, не успела стать за стойку и сильно удивилась появлению первого клиента в лице Карпа Ивановича. Что его с утра принесло? Не из-за туфель ли чего?

— Налей-ка мне, — хмуро, не глядя на нее, проговорил Карп Иванович.

— Дай хоть фартук повязать, — ответила Фаина, заходя за стойку. — Тебе чего, пива?

— Белой…

Фаина сразу стихла, затем осторожно, чтоб ненароком не обидеть, заметила:

— Я же с утра, ты знаешь, спиртным не торгую… Еще же нет одиннадцати.

— Налей!

Он поднял на Фаину глаза, и та увидела в них такое; отчего она еще больше оцепенела, затем без лишних слов повернулась к бутылке водки.

— Сколько тебе?

— Стакан.

Фаина удивленно вскинула на него выщипанные брови: полный?

— В долг, — прибавил Карп Иванович тем же голосом, ни нотой выше, ни нотой ниже.

— Я тебе и так должна, — проговорила Фаина, как бы стараясь сгладить остроту момента, показала на отремонтированные туфли.

— То ты не мне должна — государству. И водка, кажись, тут не твоя собственная…

— Я за день выгадаю. А нет — свои внесу.

— И не вздумай! Я к тебе не побираться пришел. С получки отдам.

— Ты ж заешь чем-нибудь, — сочувственно посоветовала Фаина и только теперь решилась спросить: — С чего это ты сегодня, Карп Иванович? Случилось что в семье? Или так отчего?

— Ничего, Фаня, ничего.”

Ресторан-столовая уже жила своей обычной жизнью: хлопали без конца на тугой пружине входные двери, Фаина бойко переругивалась с наседавшими на нее любителями пива (скорее бы оно кончилось!), выбивала чеки на холодные и горячие закуски, — когда Динка отыскала отца за дальним столом в углу зала. Он еще был способен что-то соображать, как только увидел дочь, виновато захлопал глазами, точно она стала свидетельницей его величайшего публичного позора, попытался выбраться из-за стола своими силами, вспомнил даже о хозяйственной сумке, затерявшейся у него в ногах.

— Папа! Что ты наделал? — бросилась к нему Динка. — Что ты наделал?!

— Ничего, дочь, ничего…

— Как я тебя, папа, просила… А ты сам опозорился на весь город и меня опозорил!

— Ну прости, дочь…

— Зачем ты туда пошел? Зачем?

— Я ж думал: свои люди.” Хотел только глянуть…

— Все теперь смеются: Зародный первым вытрезвитель открыл!

— Я ж не такой, дочка… Ты ж меня знаешь Сколько я там выпил? И я не так чтоб… Я ж по делу…

— А сейчас? Этим ты меня еще больше опозорил!

— Ну прости, дочь… Прости. Не думай ничего…

— Хорошо, хорошо! Только идем отсюда скорее!.. Ну идем! — Динка взяла у него сумку в одну руку, другой рукой старалась помочь ему удержаться на ногах, торопя его через весь зал к выходу, наталкиваясь на столы и стулья, растерянно глядя по сторонам и чуть не плача. — Тебя могли бы еще вчера выпустить, — помогая отцу сойти по ступенькам на тротуар, продолжала она, — когда мы с мамой приходили. Я и Ленку Килимову просила, чтобы поговорила с отцом. А он: «Понимаю, сочувствую, вхожу в ваше положение, но отменить не могу. Наш город невелик, завтра всем станет известно. Что нам скажут? Что мы прощаем в первый же день. Какой у нас после этого будет авторитет?»

Динка свела отца со ступенек и тут увидела спешившую им навстречу мать.

— Ах боже мой, боже! — проговорила она еще за несколько шагов до них. — Что же это ты такое вытворяешь? Мы его домой ждем, с ночи не спим, а он вон что — не успел из милиции выйти, как опять… —Тут же подхватила Карпа Ивановича под мышки. — Хоть бы родной дочери постеснялся! Мало ему было вчерашнего, так и сегодня с утра зашел! Набрался и сидит себе, а мы за него переживай, где он и что с ним. Ах ты дурак такой! До седых волос дожил, а ума как у ребенка. И чего тебя черти туда понесли? Ну скажи вот на божескую милость? Чего ты там не видел? Что тебе там надо было? Думал, куда шел? Стал там доказывать… Кому? Справцеву! Кому ты хотел свое в голову вложить? Еще и в драку полез… Петру Ганночкину ни за что локтем двинул! Ганночка утром возле столовой встречает, крику на меня наделала: «За что это твой сына маво избил? Тюрьма ему будет!» Я уж ее и так и этак просить: «Ганночка ты моя милая, поговори со своим Петром как уж сможешь, нехай уж не обижается — простит дурака старого». Это хорошо, что люди такие простые — уважили. А то бы… Ох уж что дурак, так дурак!

Прохожие оглядывались на ее громкий, на всю улицу, голос, и Динка, краснея, просила:

— Мама! Ну не надо! Ну тише, люди же слышат!

— Нехай слышат! Люди и так уже все знают! Чего мне скрывать? Может, поумнеет! Наберется ума!..

— Ну мама!

— Я так и знала: что-то не так, куда-то он влез, — еще громче продолжала Наталья, толкая мужа перед собой. — Моя душа как чувствовала, что это добром не кончится. Будет во все нос свой совать, пока ему не прищемят. Ой, срам-то какой! И как его пережить?

— Он ведь не виноват, мама!

— Не виноват! Собирался в лес за дровами съездить, так съездил всего наделал! Георгий с трактором ждал-ждал, но батька наш как сквозь землю провалился! Вчера в милицию его занесло, а сегодня вот что утворил! Теперь куда ему в лес? Так его Бажен там и ждать будет! Опять иди проси, чтоб те дрова показал. Вот возьмет да откажет, когда узнает про все. Будем мы зиму мерзнуть. И ты, дочка, видела и не завернула его.

— Он сказал мне, что в баню идет.

— Во́ ему баня! — подхватила Наталья. — Вытопили баню, век будет помнить! Я еще дома такую ему баню истоплю!.. Я вам главного-то не сказала — Гриша с семьей едет!

— Правда? — обрадовалась Динка.

— Да вот надумался-таки… Молчал, молчал — и вот радость-то какая! Только ты ушла батьку искать, вот и Кирьяниха с телеграммой… Видно, отпуск дали.

Карп Иванович вдруг стал на дороге, уперся, как вол, не сдвинуть с места.

— Ты чего? — Наталья попыталась потащить за руку — ни в какую. — Ты глянь! Что тебе в голову щелкнуло? Ну пошли, не смеши людей… Карп! Чи ты сразу сдурел? Что я тебе плохого сказала? Нешто неправда? Натворил делов, еще и слова ему не скажи — обиделся. Нам, думаешь, легко все это переносить? Ну идем, чего стал? Там, дома, все так брошено, еще прибираться надо. И сам хоть побрейся, чучмо ты гороховое! Гости приедут…

— Да, папа, — поддержала дочь. — Еще нужно выгладить тебе брюки, рубашку… Чтоб ты выглядел у нас перед Гриней молодцом.

— Нет, перед Гриней я… — продолжал упираться Карп Иванович. — Я перед Гриней…

— Ну что ты, папа! Гриня тебя и не узнает! Идем скорее! Идем! У нас мало времени.

— Ступайте, я один дойду. Не держите меня… Успею я с Гриней…

— Ну, вот еще! Я тебя не понимаю!

— Что за шум, а драки нет?

Динка сначала услышала голос Гордея, потом увидела его самого, притормозившего велосипед в метре от нее, не смогла преодолеть страха перед дурной славой этого человека и попятилась к матери.

— Что, — продолжал Гордей, глядя на Карпа Ивановича как на забавное зрелище, — двое ведут, а третий ноги переставляет?

Тот было крутнулся в сторону от Гордея, но зацепился больной ногой за тротуар.

— Куда ты один рвешься-то? — Наталья подхватила мужа под руку. — Набрался, так стой! Головой дурной еще треснешься во об эту дорогу.

— Ты, Наталья, хоть и жена ему, а мужа своего не знаешь. А в этом деле, — Гордей, оторвав руку от велосипеда, щелкнул пальцем по бугристому кадыку, — совсем, видно, не петришь. Она, водка, только в радость хмельная. Мне сегодня утром Катя рассказывает и хохочет, аж заливается: знаешь, что наш Карп Иванович вчера учудил…

— Вам бы только зубы сушить, — оборвала его Наталья, удерживая мужа за руку. — Кому горе, а кому смех.

— Женам всегда горе, когда муж выпьет. Катя моя, бывало, тож…

— Да ты, я вижу, сегодня вот трезвый, Катя твоя спокойно дома сидит. А я вот его с утра по улицам тягаю. Еще тебя, черта зубастого, не видела, только не хватало тут на мою голову. Смеяться вздумал, сам хорош, всем известный!

— А я уже больше не пью.

— С каких это пор, со вчерашнего дня?

— Нет, точно — все, бросил.

— Надолго ли? До первого винного магазина?

— Нет, совсем завязал.

— С чего завязал-то? Чтоб не было вот так, как моему Карпу? Так умный и разумный, а тут — поперся!

— Таких, как твой Карп, один тут остался. И то теперь я не уверен.

— Будет знать, как… Вот до чего водка доводит!

— Да, и смех и грех. Это ему наука.

— Так вы и удержитесь! Вас, мужиков, вытрезвителем испугаешь, как же! Приучитесь и вы обходить. Это ты сейчас таким смирным стал! День-два пройдет — и опять за свое.

— Вот будешь так говорить — не породнимся!

— С чего нам с тобой родниться? — Наталья притянула к себе дочь, словно хвалясь ею, с достоинством выставила грудь перед Гордеем. — У меня вот невеста растет, а у тебя кто? Один пес паршивый!

— Твоя невеста переросла, — нисколько не обиделся Гордей. — Хотел я вас с Карпом в кумовья взять, да, видно, придется других поискать.

— В кумовья? В какие кумовья? — насторожилась Наталья. — Неужто у тебя кто родился?

— Не родился еще, так родится!

— То не могла Катя родить, а теперь…

— Да, а вот теперь скоро родит!.

— Правда, Гордей? — еще больше изумилась Наталья. — Не дуришь?

— Чего мне дурить-то? Вчера Катя к Слягиной, гинекологу городской больницы, на дом ходила.

— Вот так новость! Карп, ты слышишь, что он говорит? — Наталья обернулась к мужу, но тот боком, боком заноровил в переулок.

— Куда и хмель девался! И не догонишь тебя, черта хромого! — проговорила Наталья, хватая его за полы телогрейки. — Чего это ты побег так? Говорю, слыхал новость-то?

— Вперед тебя еще… — не глядя на нее, буркнул Карп Иванович.

— И молчал!

— А чего говорить? Надо будет, так сам скажет.

— О как мужики! Только роди вам, — задыхаясь, продолжала Наталья. — Сразу на человека стал похож! И пить бросил. Захотел, так без ихнего вытрезвителя… Вовремя одумался. А мой во…

— Заладила!

Карп Иванович опять рванулся, теперь уж от жены.

— Еще и обрываешь! Ничего не скажи тебе.

— Ну правда, мама, — заступилась Динка за отца.

— Сам влез, а кто-то ему виноват, — не унималась Наталья. — Людей бояться стал. Больно ты им нужен! Они посмеялись и забыли, а ты себе места не находишь. Сам изводишься и нас изводишь.

— Ну хватит, мама! Как ты не можешь понять!

— Ну вот, я у вас с батькой еще и дура, ничего не понимаю. Спасибо, дочка, уважила мать.

— Ты хочешь, чтобы мы поссорились?

— Ну вот, давайте теперь меж собой грызться, чтоб с нас еще больше смеялись. Мало нам одного горя?

— Ну мама, перестань! Нам ведь Гриню встречать.

— Затыкай матери рот, затыкай! Думаешь, от Грини скроешь?

Они подошли к дому не скоро, уже молча, в сдержанной разобщенности — Динка вырвалась вперед на своих длинных, мать за ней, стараясь догнать дочь, пойти вместе; последним, словно бы теперь способный передвигаться без посторонней помощи, совсем отстав, шел Карп Иванович. Он действительно уже протрезвел, но еще больше, как бы от этого быстро прошедшего хмеля, помрачнел и осунулся. Дом Ефима обошел огородами по нахоженной вдоль забора стежке, спустился к озеру возле городской бани — только столкнись сейчас с ним, Ефимом, не будешь знать, куда и глаза спрятать. Даже если Ефим ничего и не скажет ему, от одной его ухмылки хоть сквозь землю провались; уж он-то, Ефим, умеет без слов допечь кого хочешь. И не сразу — поиздевался и отстал, а растянет удовольствие надолго, будет отпускать малыми порциями изо дня в день, исподтишка, пока насладится вдоволь.

Карп Иванович вздрогнул, когда на другой стороне улицы мелькнуло платье Валерии Довжиковой. Ее или не ее, он не успел как следует разглядеть — тут же спрятался за угол. А что, если она? Кажется, она… Вроде бы и сама Валерия, если то была все же она, поспешно отвернулась от него, Карпа Ивановича, — сделала вид, что не заметила.

Он сунулся в переулок и совсем оторопел: прямо на него выскочила красная «Ява» — никак Алик Лысовский с обхватившей его сзади Аней куда-то уже намылились с утра… И приспичило же им в эту минуту!

Но парочка даже не глянула на него — пронеслась на мотоцикле мимо, и только тогда у Карпа Ивановича отлегло от сердца: вовсе это были не Алик и Аня, а совсем незнакомые ему молодые люди, неизвестно откуда взявшиеся тут, в этом переулке.

Карп Иванович облегченно вздохнул лишь возле своего дома, когда коснулся рукой калитки, не сразу нащупал щеколду, несколько раз впустую звякнул проржавленным металлом. А когда открыл калитку, перетащил через дубовый порожек несгибающуюся ногу, совсем размяк от навалившейся слабости, от сознания всего пройденного пути, почувствовав себя за воротами, как за баррикадой, под надежной, долговременной защитой. Он уже спокойно прошел двор, остановился перед крыльцом, на котором его ждала Динка — опередила, егоза, отца колченогого и рада!

— Папа! Скорее! Мы опаздываем!

Но Карп Иванович отказался ехать с дочерью на станцию, а более трех часов в волнении прождал гостей дома, придумывая себе занятие с таким расчетом, чтобы сын застал его за делом. Сначала убрал во дворе мусор — навел как бы специально к приезду гостей порядок, — потом выстрогал дощечку, залатал ею давно образовавшуюся дыру в заборе, долго, врастяжку перекладывал в сарае с места на место всякий хлам, каждую минуту прислушиваясь к улице — вот-вот услышит приближающиеся к дому знакомые голоса, стукнет калитка…

Наталья же зажгла сразу все четыре конфорки газплиты, настряпала за это время на десять человек, уже все стало стынуть, когда Динка вернулась со станции одна чуть ли не в слезах — произошла, наверное, досадная ошибка, просмотреть она не могла, все глаза проглядела у вагонов за те три минуты, что поезд стоит на их станции. Да и сошли-то всего два человека — было пусто на перроне. Подошедший к поезду автобус подождал немного, и она, Динка, приехала на нем назад.

Наталья от досады заломила руки — кому она это все наготовила? Не жалко этой снеди, а душа изболелась ожидаючи, и вот на тебе — никто не приехал. Может, беда какая стряслась в дороге, чего доброго, поезд под откос сошел, бывает, что сходят же, хоть редко, а случается, только у нас не сообщают.

А Карп Иванович притих, затаил в себе преступную радость, подумал даже, что кто-то все же оберег его от неподходящей встречи с Гриней — избавил от унижения и позора, который выпадало ему пережить еще раз, теперь перед сыном. Нет, он не Наталья, чтобы думать о крушении поезда, это только она; сказано: баба, будет фантазировать, придумывать всякие страсти — где-то поезд под откос сошел! И придет же такое в голову несусветное! Чего тут гадать? Не приехал, значит, была на то причина. Что-то помешало там, на работе. А что могло помешать Грине? Яснее ясного что. Наметил ехать и телеграмму уже отбил, а тут тебе бах — важное дело, без него, Грини, никто такое дело не решит, один он может, потому что всех там главней, сам себе голова, спрашивать ему ни у кого не нужно, он сам с кого хошь все что потребуется спросит. По всей строгости закона…

И когда Карп Иванович уже совсем было успокоился, настроился на другую жизнь — отсидеться пока дома, — Наталья, устав строить всевозможные предположения, собралась послать Динку на почту позвонить Грине в Ленинград, как открылась дверь и вошел сам Гриня все такой же улыбчивый, полный сил и здоровья, на голову выше отца, настоящий богатырь, обоих их, родителей, мог сгрести в охапку, приподнять одной рукой, переставить с места на место, как стулья, хотя никогда спортом не занимался, такой и родился силач; те, кто не знал, робели перед ним, обходили его стороной. А уж родителям не знать своего сына — год от года характером не менялся, только седеть почему-то рано стал, голова уже почти вся была седая.

Гриня, конечно, понимал: раз не приехал вовремя, как обещал, то все будут сейчас страшно удивлены. На этот эффект он и рассчитывал, тихо открыв калитку — никто и не услышал, — пройдя двор и встав на пороге с выжидательно-счастливой улыбкой.

Первой пришла в себя Динка, у родителей уже не та реакция — замедленная.

— Ой, Гриня! — вскрикнула она, бросилась ему на шею. — Ну ты и поразил! — только и добавила, когда брат перенес сестру через всю комнату и, любуясь ею, поставил перед собой на пол.

— Как я вас, а? — проговорил он, переведя взгляд на отца и мать. — Не ждали?

— Да уже и не ждали, Гриня, — откровенно призналась мать, выходя из оцепенения и как бы выждав свою очередь поздороваться с сыном. — Ждали-ждали да все жданки поели!

— Вот и я! — весело, стараясь передать всем свое настроение, проговорил Гриня. — Собственной персоной!

— Так и жизни решиться можно. Сердце-то сейчас у матери какое? Кто посильнее калиткой стукнет, оно и зашлось.

— Рассчитывал вчера выехать, — Гриня снизил тон, признавая, что он не учел этого, — да вот задержался в министерстве. Давать вторую телеграмму уже некогда было.

— А чего ты один? Мы ж думали, что ты всей семьей… В отпуск приедешь.

— Я ведь не в отпуск… Командировка подвернулась в Москву. Решил заодно домой проскочить.

— И надолго ж ты?

— Завтра назад надо.

— Так-так, — сразу приуныла мать. — А я думала: ты в отпуск, по телеграмме не видно… А ты, значит, всего на один день. Не можешь еще на денек-два остаться?

— Нет, не могу, мама. Дела.

— Когда уж ты… так, чтоб приехал, о делах не думал? Нельзя было там поручить кому? Ты ж там…

— Ну что ты, мама! Я не могу злоупотреблять своим положением.

— Оно-то верно. Как сам будешь делать, так и люди, на тебя глядя. — Мать согласно покивала. — Ну как же там невестка, внук?

— Все расскажу, мама, расскажу. Дай вот еще с отцом поздороваться.

Гриня в последнюю очередь подошел к отцу, как бы уже одним этим выделив его, с ходу обнял, стараясь прижать к себе не совсем поддающееся на ответный порыв туловище, торжественно под взглядами Динки и матери проговорил:

— Ну, здравствуй, отец!

Карп Иванович молча перенес объятие сына, его неуклюжий поцелуй в щеку, затем в губы, тихо отступил еще на шаг в угол, где стоял до этого.

— А ты-то чего, отец, загоревал? — спросил его Гриня, настраиваясь на жизнерадостный тон. — Тоже решил, что я где-то в дороге пропал?

Карп Иванович глянул исподлобья на жену, та, конечно, поняла, что значил этот взгляд, и отвернулась к столу — смолчала, а Динка, не в силах сдержаться, зажала рот ладонью и выскочила из комнаты.

— Что со мной может случиться? — ничего не поняв, продолжал Гриня, вглядываясь в отца. — Я ехал в купе. У меня ведь броня. Чего вам за меня бояться? Уж ты-то, отец, должен был как мужчина…

— Да ему-то, отцу, сегодня… — не выдержав, повернулась было к сыну Наталья, но снова натолкнулась на встречный взгляд мужа и тут же смолкла.

— Тебе что, отец, нездоровится? Ты болен?

— Здоров! — опять не удержалась Наталья, двинув на стол тарелку со студнем. — Был бы здоров, если б не…

Дверь открыла Динка и, не входя в комнату, из-за порога, оставаясь в темных сенях, сказала:

— Папа, тебя зовут.

— Кто?

— Ну там, во дворе…

Карп Иванович проворно, несмотря на несгибающуюся ногу, метнулся из комнаты, глянул с крыльца — в сереющем сумраке двора не было никого. Он торопливо спустился по ступенькам, зацепив увечной ногой старое пустое ведро, которое Наталья использовала вместо корзины, прошел к калитке, открыл ее и увидел на лавочке сжавшегося в комок дядю Сеню.

— Это ты, Семен? — проговорил Карп Иванович, обрадовавшись банщику как самому дорогому гостю.

— Я, — смущенно ответил дядя Сеня, показал на припрятанный за спиной сверток.

— Принес?

— Знал бы, так…

— Что знал?

— Ну, что у тебя гость.

— А-а… Ну так и что ж, что гость?

— Может, тебе некогда. Сын приехал, надо ж с ним это самое… Посидеть, поговорить.

— Найду время и на твои обутки. Ты-то сейчас в чем ходишь, все в валенках? — Карп Иванович глянул на ноги дяди Сени, но в темноте не сразу разглядел, во что он обут.

— Старые ботинки отыскал, на чердаке завалялись, — пояснил банщик. — Еще ничего, выдержат, пока эти отремонтируешь.

— Ну вот! — еще больше обрадовался Карп Иванович тяжелому положению дяди Сени. Значит, время не терпит.

— Ну так я пойду, — несмело поднялся дядя Сеня. Не буду тебя отрывать…

— Погоди! — Карп Иванович одернул его за рукав, снова усаживая на лавочку. — Посиди еще…

— Да я-то посидел бы, мне спешить некуда, — проговорил дядя Сеня, словно бы извиняясь, что и так отнимал у него драгоценное время. — А у тебя и гости, и я еще со своими шкуратьями подлез.

— Ничего, ночь длинная.

— Что ж ты будешь ночь из-за меня прихватывать?

— Мне теперь все равно, что день, что ночь, хоть на глаза людям не показывайся, — с тяжестью на душе признался Карп Иванович. — Расскажи кому — не поверят. Вот история…

— Слыхал, — после сочувственной паузы отозвался дядя Сеня. — И надо ж им так. — Ну да ты наплюй и разотри. Языки почешут и на том успокоятся.

— Я понимаю. И рад бы, да душа вот…

— Да, душа дело такое, — старался теперь удружить дядя Сеня. — Душе-то не прикажешь… Душа пока не переболит, головой сколько ни маракуй… Голова, наоборот, только думает всякое, душе не в облегчение. Взять бы этого Справцева да самого туда. Вот тогда бы он подумал! А то ишь что утворил! А еще мое имя взял, тезка мне… Молодой, да ранний! Я ж его еще вот таким помню, от земли не отрос. И ты ж его должен помнить.

— Как же не помнить? Помню. Он уже тогда все куда-то рвался, — с облегчающей благодарностью за чуткость дяди Сени подхватил Карп Иванович. — Я всех тут от самой войны… На глазах моих росли, знаю где кто… А эти, Справцев и его дружки, сейчас во повымахали, какие верзилы. Ничего не видели, ни войны, ни голодовок. Мы им подготовили. И они теперь…

— Герои, — добавил за него дядя Сеня.

— Замечание нельзя сделать… Больше нас с тобой знают. Погоны те понацепляли и думают — это все, выше тебя на три головы, могут порядки устанавливать.

— А сын знает? — перебил дядя Сеня.

— О чем? — насторожился Карп Иванович.

— Ну, что они тебя… Он быстро бы навел тут порядок.

— Нет, сыну… Грине чтоб ни слова, — поспешил отвергнуть Карп Иванович. — Гриню сюда не надо вмешивать.

— А чего? Он бы им… Небось бы еще извиняться пришли. В другой раз никто и пальцем бы не тронул.

— Не-не, Семен! Моя Наталья на что уж языкатая, и то рот себе зажала. Это дело понимает. А Динка, дочь моя, ни за что отца… — Ту так и резать будешь — не выдаст. Они у меня обе понятливые.

— Он ведь все равно узнает. Не твои, так люди скажут. Тут только стоит выйти на улицу.

От последних слов дяди Сени Карп Иванович нахмурился, потом глухо проронил:

— Гриня сегодня побудет, а завтра уедет.

— Чего так?

Карп Иванович только развел руками: мол, он человек занятой, у него свои дела, в которые он не посвящает, еще не каждому доверишь — об этом не спрашивают, даже он, его отец, и то воздерживается, хотя мог бы как у сына и спросить, а он, Гриня, ему ответить — не скрывать; но не лез с такими вопросами к нему и раньше, а теперь тем более повременит: ясно и так, сам соображай, какие у сына дела, раз ему их доверили, — важные, нельзя отложить ни на один день.

— Ну так я пошел, — снова засобирался дядя Сеня, словно бы почувствовав себя рядом с сыном Карпа Ивановича совсем маленьким человеком, не стоящим и его мизинца. — Приходи в следующую пятницу в баньку, я для тебя уж постараюсь. Выпаришься за два раза.

— Ну, что уж упустил, не наверстаешь, — смутился Карп Иванович от такого напоминания о бане, придержал дядю Сеню за рукав. — Сядь, не спеши.

— Я что? Было б тебе… А то хватятся — тебя нет.

— Да мне сейчас сам знаешь…

Карп Иванович смолк, услышав во дворе шаги.

— Уже идут, — установил дядя Сеня, поднялся с лавочки; знать, идет Гриня, заскучал, видно, там, в хате, без отца, ему, дяде Сене, тут больше делать нечего, он стесняется таких больших людей.

— Ну куда ты, Семен? — растерялся и Карп Иванович. — Оставляешь меня одного… Посидим втроем, потолкуем.

Но дядя Сеня и Карп Иванович просчитались — калитку открыла Динка, хотела что-то сказать отцу, но, увидев его с банщиком, воздержалась.

— Ну что там? — Карп Иванович кивнул назад, за калитку, откуда она пришла.

— Папа, можно к нам Ленке прийти? — все же решилась дочь спросить при дяде Сене то, ради чего она отыскала его здесь, на лавочке.

— Какой Ленке?

— Килимовой.

— А чего ж нельзя? Раньше ходила.

— Она теперь боится.

— Чего ей нас бояться? Раньше не боялась.

— Ей сейчас неудобно за своего отца.

Карп Иванович примолк — наконец-то до него дошло, — посидел с опущенной головой.

— Нехай не выдумывает, — упавшим голосом проговорил он, — ходит. Чего ей за отца-то?.. Ее это не касается, мала еще. Это дело наше. И ты шибко-то не забивай себе голову.

— Так можно? — веселея, уточнила Динка. — Мы пластинки с ней вечером покрутим. И Гриня послушает. Я мигом за ней сбегаю.

И Динка скрылась в конце темной улицы.

Уже поздно вечером за ужином Гриня, усевшись на свое любимое место — с торца стола, отодвинув его от стены, а получалось, что во главе стола, — открыл привезенную с собой бутылку «посольской» водки с нездешней, похожей на заграничную этикеткой и начал было разливать с отца, но увидев его опущенные, избегающие смотреть на рюмку глаза, осторожно, будто выискивая к нему подход, чтобы не поставить под удар того, от кого он все узнал, спросил:

— Ты чего. отец? Не пьешь, что ли?

Карп Иванович сразу понял, что он предан, и еще ниже опустил голову.

— Так что там с тобой, — теперь уж прямо, как бы наконец обретя по-домашнему привычный, застольный уют, спросил Гриня, — расскажи.

Карп Иванович исподлобья глянул на жену — та опустила глаза, притихла, ясно: уже рассказала, все-таки не выдержала, пока он сидел с банщиком на лавочке.

— Что произошло? — мягко продолжал Гриня. — Когда это случилось, вчера или сегодня?

— Ну расскажи! Чего ты сидишь надувшись, как сыч? — осмелев под защитой сына, проговорила Наталья. — Как тебя черти в ту милицию занесли?

— Мама! — Динка дала понять матери, что рядом с ней сидела Ленка, дочь начальника милиции, чтобы она, мать, выбирала выражения.

Но Гриня взглядом остановил сестру, предоставляя матери право первой, по старшинству, высказаться об отце.

— А чего вы все вокруг ходите, — еще жестче проговорила та, — обидеть боитесь? Кого, его? Уж как нашего батьку обидели, никто так… Ославили на весь город! Я Килимову сама прямо в глаза скажу, нехай он только мне встретится. И во дочка его нехай слышит, нечего ее стесняться. Если она неглупая, все поймет и на меня, старую бабу, не обидится. Как они с Динкой дружили, так нехай и дружат, ихнее еще все впереди. А я что думаю, то и говорю.

— Пойми, мама, ведь нетактично при его дочери, — не уступала Динка. — И не потому, что она моя подруга.

— Вам все нетактично! А им было тактично?

— Дело сейчас не в ее отце, а в нашем папе.

— Да уж я теперь вам ни во что не гожусь, — обидчиво дрогнул голос матери. — Что ни скажи, все не так. Сын во приехал, не успели за стол сесть, как завели. Дорога ему такая выпала и дома еще… Другого времени не нашли.

— Ну что ты, мама! Обо мне не беспокойся. Все нормально. Главное — отцу поднять настроение. Он у нас больше всех сегодня пострадал, — лукаво улыбнулся Гриня, стараясь вернуть разговор в прежнее русло. — Ему вот не повезло… Так ты, отец, значит, сам туда пошел?

— А кто ж его туда просил? — готовая повторить сыну все сначала, подхватила мать. — Самого черти понесли, никто его силком не тянул.

— А чего? — спрашивал Гриня, глядя на отца.

— А спроси его! — отвечала мать.

— Захотел посмотреть?

— Да поперся ж… Чего он там не видел!

— И забыл, что выпил?

— Да где ж забыл? И в голове не стояло! Привыкли так всю жизнь… Ходят куда захотят, не думают.

— И много ты, отец, выпил?

— Да где ж много? Каплю ту… — уже бойко отвечала мать, поглядывая то на сына, то на мужа. — Лесника кружкой пива угостил, чтоб дров дал.

— Дров? — немного удивился Гриня как человек, давно забывший в городе заботиться о топливе.

— Да вот прожились, в дворе — ни палки.

— Тебя, отец, ведь должны обеспечивать дровами.

— Должны, да вот иди возьми их! Если сам не позаботишься, — уже негодуя, ответила мать, — никто не вспомнит.

— Хорошо, я выясню.

— Выясни, выясни, Гриня! Нехай знают! Что и положено, а не достучишься.

— Ну так ты, отец, значит, выпил кружку пива и пошел глянуть? — набирал веселый тон Гриня. — А они услышали запах и тебя туда? Ха! — уже засмеялся он, не сводя с отца взгляда и как бы стараясь вызвать и у него смех. — Ну и батя! Прямо вот так, выпивший, и пошел к ним? Не ожидал я от тебя. Ох и уморил! Ох помру со смеху!

Заметив, что отец по-прежнему оставался хмур, Гриня убавил смех, спросил:

— И ты им поддался?

— Как же! Он уступит тебе, гляди! — опять ответила мать. — В душевую впихнули, он там и двинул локтем Петру Ганночкину, да прямо в глаз. Вот такой сразу синяк! Страшно глянуть.

— Ну, молодец! Молодец, батя! Так, значит, ему прямо в глаз? Метко! Ты еще ничего! Ничего, батя! Все же дал сдачи?

— Дал-то дал, так и они ж ему добра дали! Мало того что всю ночь продержали одного в такой холодине, так еще и бумажку вон составили, шутка сказать, на пятьдесят рублей!

— На полста рублей? — снова удивился Гриня. — Да, что-то многовато на первый раз.

— Может, за драку. Чтоб знал, как в милиции кулаками размахивать. Да еще в первый день, вот они ему и влупили. Чтоб и другие подумали.

— Ладно, отец, пятьдесят рублей я тебе компенсирую. Уплати им и на этом… — Гриня тут же полез в пиджак за деньгами.

— Не надо, — с трудом проговорил Карп Иванович, уже тверже повторил: — Я сам… Заработаю и выплачу.

— Но то твои деньги, а это мои. Возьми, заплати им сразу.

— Я своими…

— Ну какая разница, отец? Вот тебе деньги… Пока ты еще заработаешь.

— Подождут.

— Ну почему, отец? Почему бы тебе не заплатить сейчас? Меньше будет разговоров. На вот возьми, заплати им и ничего не выдумывай.

Карп Иванович молчал. Гриня глянул на мать — она моргнула сыну, тот понял ее, миролюбиво проговорил:

— Ну хорошо. На, мама, тебе эти деньги. Все равно из одного бюджета.

— Деньги-то деньгами, — принимая от сына помощь, со вздохом сказала мать, — судить же его собираются.

— Как судить? — насторожился Гриня. — За что судить?

— Ну, за эту ж… За драку.

— Этот… Как его?.. В суд, что ль, подает?

— На товарищеский вызывают… Тож в той бумажке записали, чтоб на работе разобрали. Мало одного позора, еще и так хотят. На весь город осрамить. Как мальчика…

— Ну на это они пусть не рассчитывают, — сразу успокоился Гриня. — Деньги внесете, и хватит с них. — И он повернулся к отцу. — Так, говоришь, батя, хотел глянуть? Сам пошел? А они тебя… Ха-ха-ха! Ну ты этому… Ганночкину прямо в глаз? Молодец! Так и надо! Это по-нашенски! Не подкачал, батя! Не растерялся! Вот за это давай и выпьем!

Гриня налил отцу рюмку «посольской» водки, потом себе и поднял над столом.

— Ну так выпьем, отец, — повторил он, видя, что тот все еще медлил. — Выпьем за твое боевое крещение! В мирное время.

— Выпейте уж вы, не держите, — подтолкнула Наталья, — да закусите хорошенько. Все голодные, пока дождались гостя… И ты, сын, с дороги, наверно, ничего не ел. Наговоритесь еще.

— Папа, я поставлю пластинку, — сказала Динка, вылезая с Ленкой Килимовой из-за стола.

— Нет, как представлю… Это действительно смешно! — проговорил Гриня, закусывая. — Ты, конечно, не обижайся, отец, но меня до сих пор смех разбирает. Как это ты мог не подумать, пойти к ним?

Потом Гриня выходил на лавочку покурить, прогуляться по улице. Карп Иванович здесь же, где ужинали, чуть отодвинувшись от стола, взялся за ботинки дяди Сени, когда вошла Динка, проводившая Ленку, и сказала:

— К нам милиционер идет!

— Какой милиционер? — испуганно поставила глаза Наталья.

— Этот… которого папа локтем..

— А чего он к нам идет? Что ему у нас надо?

— Гриня пригласил.

— А где его Гриня встретил?

— На улице.

— Что он еще надумал?

— Не знаю.

— А у нас и со стола еще не прибрано! — засуетилась Наталья.

Но не успела она повернуться, как в сенях послышались шаги точно от нескольких пар ног, дверь в комнату открылась, и, подталкиваемый сзади Гриней, на пороге, пригнув голову, чтобы не задеть за дверную притолоку, встал высокий и на удивление худой Петр Ганночкин. Увидев неубранный стол с бутылкой «посольской» водки среди тарелок, а главное — пристроившегося здесь же с ремонтом обуви Карпа Ивановича, настороженный взгляд хозяйки, Петр Ганночкин остановился в дверях, надвинул пониже на подбитый глаз фуражку, точно ему резал после темной улицы яркий свет лампочки, невнятно проговорил:

— Здравствуйте…

— Здравствуйте, — отозвалась Наталья, глянув на мужа, который ничего не ответил позднему гостю, продолжал все так же копаться в обуви.

— Проходи, Петя, садись, — пригласил Гриня словно старого школьного товарища и сам, не дожидаясь никого, придвинул для него к столу табуретку. — Спадись, садись. Не стесняйся.

Петр Ганночкин присел к столу, хотел было снять фуражку, положить себе на колени, но, видимо, вспомнил про синяк под глазом и еще больше смутился.

— Ничего, ничего, — успокоил его Гриня, весело пошутил: — Пусть отец полюбуется на свою работу.

Он тут же сам снял с головы Пети фуражку, сказал сестре:

— Дина, повесь на вешалку.

Лишенный головного убора, Петр Ганночкин растерянно провел рукой по коротким рыжеватым волосам, точно поправляя их, хотя они были и так прилизаны, со свежим следом от фуражки, по ходу коснулся рукой подбитого глаза, собираясь то ли пощупать его, то ли прикрыть ладонью.

— Мама, чистую тарелочку, — распорядился Гриня. — И стакан.

— Мне скоро на дежурство, — слабо возразил Петр Ганночкин.

— Ничего. Мы уж с отцом… А тебе полагается штрафной. Что тут может на твоем дежурстве случиться?

— А вдруг?

— На это если рассчитывать… Ночью все спать будут. Да и тебе что делать? Ну, раз магазины проверишь, объедешь их все за пять минут на мотоцикле, остальное время в своей дежурке просидишь. Знаю это дежурство! Кому ты говоришь, Петя? Вот выпьешь этот стакан — и дело с концом! Пей, Петя, всю. До дна!

— Ну, с приездом…

Петр Ганночкин помедлил для приличия и, не отрываясь, под бдительным взглядом Грини выпил.

— Бери закуску, все, что видишь. — Гриня пододвинул ему тарелочку с московской колбасой. — Небось у вас тут такой нет.

После стакана «посольской» водки Петр Ганночкин расслабился, посмелее стал брать закуску, потом совсем развязал язык.

— Вы не думайте, — проговорил он, оглянувшись на хозяйку дома, точно для него было важнее всего оправдаться перед ней, — я ж ничего, я ж не хотел… Если б я один был, а то с ним, Сенькой… Это все он, а я только.. — Он теперь по-свойски глянул на Карпа Ивановича, на его склоненную над ботинком голову. — Вот он сам не даст соврать. Я только стоял, смотрел, а Сенька… Придрался..

— Так, Петя, все ясно, — остановил его Гриня. — Ты хороший парень.

— Я ведь должен был ему подчиняться, у меня ниже звание, — слабея от похвалы больше, чем от водки, спешил снять с себя вину Петр Ганночкин. — Если б у меня выше было!

— Выше, Петя, надо заслужить, — продолжал обласкивать его Гриня. — Не просто так… Ни за что звания не повышают.

— Да я что? Мне даром не надо, я по-честному..

— Да и я так же… Я ведь тебя, Петя, для чего пригласил? Ты, надеюсь, понимаешь, что мне ничего не стоит сходить завтра к Килимову, и он заставит вас со Справцевым перед моим отцом извиниться. Притом публично, перед всем городом. А. после этого, как ты тоже хорошо понимаешь, ни о каком повышении в звании тебе нечего и думать. А то и погоны снимут, распрощаешься с формой. Справцев может открутиться; а ты нет, ты другой. Тебе придется тогда уйти. Звания получать, Петя, не с твоим характером. Говорю, ты хороший парень. Вот почему я пожалел тебя. Давайте вот с отцом выпьете мировую, и мы расстанемся с тобой друзьями.

Гриня быстро налил еще две рюмки — отцу и себе, Петру Ганночкину указал на его стакан:

— Петя, бери.

Тот, оглянувшись на дверь, молча поднял свой стакан, замер с ним в руке, стараясь не глядеть на Карпа Ивановича, еще ниже склонившегося над обувью.

— Отец, кончай. — Гриня подождал, кивнул на ботинки. — Что ты будешь сегодня этим заниматься? Брось ты, отдохни. Завтра доделаешь.

— Гриня, — вмешалась мать, — батька сегодня и так… Что вы с ним равняетесь? Выпейте сами, без него.

Сын сделал матери знак, чтобы она не мешала ему довести задуманное до конца.

— Ну, отец! Смотри, как надо. — Гриня первым чокнулся сначала с рюмкой отца, потом со стаканом Петра Ганночкина и показательно выпил. — Вот так! Давайте… Ну, подняли! Отец, бери. Выпей вот с Петей мировую — и на этом поставим точку. Будешь жить спокойно.

Карп Иванович не отозвался.

— Ты что, отец, не слышишь?

— Слышу… Поди, не оглох еще.

— Тогда поднимай свою рюмку, Петя тебя ждет.

— Хочет, пусть пьет, а я с ним…

— Отец, я тебя не понимаю, — даже Гриня стал в тупик: уж чего-чего, но отказа он не ожидал.

Петр Ганночкин опустил голову, теперь сидел, казалось, готовый вот-вот вскочить и уйти.

— Уж ты тогда объясни, пожалуйста, почему ты не хочешь с Петей мириться.

— Я с ним не ругался, не ссорился и мириться мне не из-за чего. А что по глазу попало, пускай не подставляет.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Гриня, показал на водку: — Осталось вам только закрепить дружбу вот этим делом…

— Кого слухает, с тем пускай идет и пьет.

— Кого он слушает? Справцева? Петя тебе ведь объяснил: Справцев его заставил.

— Справцев еще что делать заставит — и он будет так…

— Тут ты, отец, не прав. Это служба.

— Служба! Служить тож надо своей головой, а не чужой. А раз своей нет… Человека из него не будет. Он что ж, и мать родную посадит, если ему прикажут?

— Карп, — воспользовалась неловкой паузой Наталья, — пригуби. Хоть пригуби, уважь человека. Что ты свой принцип ставишь? У них такая работа. Человек вот сам пришел к тебе, будь же и ты человеком.

— Да, отец, что у;;с такого принципиального? Тебе простили, и ты мог бы…

Карп Иванович сидел неподвижно, молчал.

И тогда Петр Ганночкин неуклюже, выбрав из-под стола свои длинные ноги, поднялся и, ни на кого не глядя, направился к двери, но вспомнил о фуражке, вернулся, резко надвинул ее на подбитый глаз и, пригнувшись, теперь очертя голову кинулся в низкую дверь.

— Что ты наделал, Карп? — замерла у стола Наталья. — Нету у тебя толку! Ну вот что теперь будет? Сын помирил, так опять… Гриня! Беги верни его!

— Гриня, сядь, — сказал Карп Иванович таким спокойным тоном, что сын тут же послушно сел, запустил пальцы в свои седые волосы, словно у него зачесалась голова. — И никто чтоб из хаты ни шагу, — добавил Карп Иванович. — Его еще учить надо, а вы мне тут…

— Может, ты, отец, и прав, — проговорил Гриня, как бы смирясь с напрасно потраченными усилиями. — Гляди. Только зачем тебе все это? Я ведь хотел как проще…

Content

Анатолий Кривоносов
Провинция
Повесть