Господин Моцарт пробуждается

Юлиане — и чтобы поехать в Вену

Lacrimosa dies illa,

Qua resurget ex favilla,

Judicandus homo reus.

Huic ergo parce, Deus.

Pie Jesu Domine,

Dona eis requiem. Amen.

В слезный день Господня гнева,

Как восстанут грешных севы,

К Твоему припасть подножью, —

Будь к ним милостивым, Боже!

Мир им, Боже любящий,

Даруй в жизни будущей![1]

Прелюдия

Смерть — хладная сестра.

Она хватает его зябкими пальцами, раздирает, трясет, так что у него зуб на зуб не попадает.

Или это Софи берет его за плечи? Он чувствует ее руки, и чувствует, как его приподнимает это нежное существо, чтобы Констанца поменяла ему рубашку, пропитанную холодным потом.

Хочется сказать им: «Оставьте меня», но получается только издать вялый стон. Как ему справиться со всем, что еще нужно совершить, когда он не может даже заплакать?

Резкие удары копыт, обычно — желанный ритм, отбиваемый в такт, теперь мучительны черепу, как будто лошадь скачет у него прямо на голове.

«Вот и он, слава Богу и хвала, — он идет!»

Сквозняк сообщает ему, что Софи встала, что тени от свечей заметались по комнате, и он чувствует, как руки Констанцы сжимают его ладони, как будто могут его удержать. Он и не открывая глаз знает, какое у нее сейчас выражение лица, она изо всех сил сдерживает слезы, но голос выдает их, как и то, что она чуть ни сходит с ума. Он бессильно приоткрывает глаза, смутно узнает при свете свечей родное лицо. Сколько они назажигали свечей! Смерть — черная сестра.

Он с трудом протягивает руку — напрасно, до щеки Констанцы ему уже не дотянуться, тело отяжелело, как будто оно больше не его.

Решительно стучат в дверь, он пугается, вздрагивает и больше уже не может пошевелиться. Он хочет еще раз приподняться, но вместо этого покорно лежит, зная, что больше уже не подымется.

Тяжелая холодная рука опускается ему на лоб.

«Нужны полотенца. И холодная вода. Скорее». Голос доктора, который ничем не сможет ему помочь.

«Клоссет». Хрип, больше не получается ничего.

«Лежите-лежите, дорогой Моцарт!»

А что еще остается делать? Клоссет холодными руками трогает его за предплечье, подымает пуховое одеяло, ощупывает ногу.

Теперь доктор говорит очень тихо. «У него скопилось слишком много дурных соков, и он пытается от них избавиться. Нужно пустить ему кровь, это облегчит состояние».

Как он ни бьется над тем, чтобы выговорить «нет», его протест все равно не услышан.

«Вот полотенца, доктор». Софи тоже говорит шепотом, можно подумать, что прелестный женский голос когда-нибудь представлял опасность для его жизни.

«Сделайте компрессы. Вода достаточно холодна? Холодные компрессы на темя и лоб».

Он чувствует, как к ноге прикладывают железо, у него не хватает сил защищаться. Вот и легкая боль разреза. О кровожадные! Ему становится еще холоднее, как будто с кровью уходит последнее тепло, последние жизненные силы. Скоро он перестает понимать, что говорят вокруг, и слышит только тихое бормотание, как будто издалека.

Смерть — тихая сестра.

Requiem

Requiem aeternam dona eis, Domine

et lux perpetua luceat eis

Те decet hymnus, Deus, in Sion

et tibi reddetur votum in Jerusalem.[2]

Придя в сознание, он уже не мерз. Бормотание продолжалось, но звук был незнакомый — может быть, добавились чужие голоса? Он осторожно повернулся на бок, и удивился, как безболезненно и легко это удалось. Изнуряющую слабость как рукой сняло, будто он только что проснулся после глубокого сна. А ведь ему казалось, что он забылся всего на минутку. Неужели старина Клоссет, вопреки ожиданиям, сумел его вылечить? Радость охватила его, как нечаянное солнце в ноябрьский пасмурный день: кризис миновал!

— Станци…

Он говорил тихо, чтобы не напрягать организм, но уже на полуслове понял, что без труда мог бы позвать ее в полный голос. Послышались шаги, он, щурясь, открыл глаза, но тут же зажмурился, свет ослеплял.

— Приходит в себя, наконец-то.

Голос — не Констанции и не Софи — был чужой, на две с половиной октавы ниже, но, во всяком случае, слова он различал четко.

— Станци! — откликнулся он и попробовал улыбнуться. — Станци, значит, он все-таки нашел противоядие?

— А он у нас шутник! — Кто-то засмеялся, а потом его мягко затормошили за плечо. — Как дела, приятель?

Он нерешительно открыл правый глаз. Над ним склонилось лицо, совершенно ему незнакомое.

— Клоссет творит чудеса, — выдохнул он.

— Что?.. Вот черт, он что тут, того?.. — с него резко сдернули одеяло и отдали во власть холода, как голого зверя.

— Да ерунда, просто еще не вернулся из трипа, пускай проспится.

Одеяло опустилось на прежнее место.

— Ладно, он свое еще получит! Дрыхнет тут, пока мы работаем.

Он открыл глаза, смутно различил две удаляющиеся фигуры, по виду — мужские, потом дверь закрылась, и он опять закрыл глаза.

Что-то не сходилось.

Он был не дома. Постель на ощупь другая, намного мягче и неровная, — да, более упругая, и в ней чувствовался тонкий женский аромат. Куда это его принесли? Кто, ради Бога, были эти грубые парни? И о какой работе шла речь? Боже праведный: неужели только что у него был Франц Ксавер[3]?

Он снова отважился потихоньку открыть глаза. Покои, в которых он находился, были просторны, из окна падал тусклый зимний свет. Он глубоко вдохнул. Во всяком случае, он не умер. Или это так кажется? Он инстинктивно проверил, как действуют руки, пробежал первые такты Sanctus — той части, которую он не успел дописать, провел пальцами по груди и животу. Вдруг он испуганно замер. Одежда была не его. Он отодвинул одеяло — пурпурного цвета! — приподнял голову и оглядел себя. Вместо обычной просторной льняной рубашки на нем была короткая рубашонка, без воротника и пуговиц, сделанная из необычного материала, облегающего, хотя и очень тонкого. На ногах были темные штаны, доходившие не то что до колен — до самых щиколоток. Они были удобные, бархатистые и податливые. Погребальная одежда? Его пробрала дрожь, но тело давало ощущение здоровья и жизни. Боль в черепе тоже не мучила, там снова свободно бежала музыка, в ярких красках и формах она колыхалась вокруг, как и издавна, настаивая, чтобы ее записали. Он был совершенно избавлен от боли. Gere curam mei finis — дай мне помощь в смертной муке — значит, в конце концов… это рай?

Он сделал глубокий вдох, втянул голову в плечи, осмотрелся еще раз. Жареных голубей как будто не видно, но его разум и без того всегда сопротивлялся этим поповским россказням о рае. А между тем: голубок пришелся бы ему сейчас очень кстати, желудок подавал все признаки жизни. С удивлением он отметил, что побаливает пузырь, но это не та боль, которую он постоянно терпел последние недели, скорее он радостно чувствовал, что просто нужно помочиться.

Он сел, спустил ноги на холодный пол. Заскрипели половицы. Обнаружив у кровати горшок, он было успокоился, но у штанов не было ни помочей, ни застежки, только мешочки по обеим сторонам, в одном из них он нашел смятый мягкий платок. Он нервно ощупал толстый пояс штанов, и с восхищением заметил, что тот растягивается. Его можно было оттянуть от живота, а потом отпустить, и пояс неожиданно пружинил и возвращался на талию, безукоризненно выполняя свою работу — держал штаны на месте.

Он несколько раз оттягивал материал и смотрел, как пояс хлопал по животу, а потом совсем стянул его и взял горшок. Знакомое журчание успокаивало.

Рядом с кроватью стоял стеклянный стол, на нем лежала бумага, довольно много, целая кипа белоснежной бумаги, гладкой, как тончайший шелк. Он провел по ней кончиками пальцев. Поистине, удивительное место — гладкая, как в раю! Пера он не нашел, но рядом лежал лакированный карандаш и еще один предмет — устройство которого он, правда, не мог распознать — явно предназначенный для письма.

Он невольно кивнул. Кто бы ни был перенесший его сюда, совершенно ясно, чего здесь от него ждут: теперь он должен завершить последнее произведение, реквием, будь это место «тот свет», «еще этот» или остановкою между ними. С этой мыслью к нему пришел ужас. Неужели тот господин, который недавно принес ему заказ, и правда был ангелом смерти? Констанция обозвала его дураком, когда ему показалось, что высокий статный мужчина в темной одежде похож на архангела Михаила. Но сейчас — он еще раз осмотрелся в незнакомой комнате — его предчувствие превратилось в уверенность, и это было мучительно: заказчик был не из смертных. А реквием!.. Он тяжело вздохнул.

Кошмар, с которым он не мог примириться ни на миг, ни на один удар пульса: нотописцев он знавал немало, но не слышал ни об одном, которого приговорили бы к такой пытке. Ведь и каменотеса не принуждают вырубать собственное надгробие, ни ткача — ткать саван себе самому, ни могильщика — рыть себе могилу, и только ему выпало это мучительнейшее из заданий; написать заупокойную службу по себе самому. Requiem aeternam. Нет, конец этот был еще не концом, а нарочным продолжением муки. Он чувствовал, что отсюда его не выпустят, не позволят войти в царство мертвых, пока он не проведет последнюю тактовую черту.

Его охватило негодование. Разве не проявил он бездну усердия и не работал до последнего мига, не передал этому тупице Зюсмайеру все наброски до малейшей детали, не описал ему всего по нескольку раз и не проинтонировал голосом? И все же, кроме первой части, ничего не было готово по-настоящему, он мог бы, во всяком случае, записать еще партию хора и бассо, местами — первую скрипку, разумеется, в Tuba Mirum соло тромбона, но для Sanctus, Benedictus, Agnus Dei и Communio времени понадобилось бы больше. Что толку сначала отнимать у него жизнь, а потом настаивать на выполнении того же задания здесь? Кто из нас, от века и доныне, понимал начальство? Не важно, небесное ли, земное. Но он им покажет, он напишет Sanctus, который не превзойти будет в блеске! Одним махом он отбросил все, что прежде задумал для Sanctus, и начал новую смелую тему в теплых, солнечно-светлых тонах. Губы приоткрылись, он стал напевать, сперва беззвучно, потом вполголоса, пока целое не приняло своего облика.

Взгляд его скользнул к закрытой двери. Ему суждено испытание, затворничество, в котором ничто земное не отвлечет его от дела, — ни оперы, ни другие увеселения. Почему при таком тщании ему не приготовили нотной бумаги — он в недоумении покачал головой. Настоящий экзамен! Потом он смахнул со лба растрепанные волосы, еще потные после болезни, и начал чертить по пять линий одну под другой, помогая себе вторым, аккуратно сложенным листом.

Sanctus продвигался быстрее, чем он думал, хотя он написал для него целых тридцать восемь тактов. Он пропустил только репризу, ее и в самом деле мог дописать любой бездельник, а для какого-нибудь нотописца разряда Клементи в загробном мире, пожалуй, найдется не так уж много работы.

Чудесное писало быстро скользило по бумаге и к тому же, казалось, обладало сверхъестественным запасом чернил; правда, оно немного мазало на восьмушках, но зато он исписывал уже пятую страницу, даже не задумываясь о чернильнице. Он с приятным чувством откинулся от стола и выпрямился на темном кресле, которое покачивалось при каждом движении. Ему не помешал бы завтрак, но здесь, очевидно, заботились единственно о выполнении заданий. И все же: кажется, это неплохое место, воздух отрадно сухой и теплый, затылок не чувствовал ни малейшего сквозняка. Вот только ноги мерзли.

Он прошелся взглядом по комнате. На столе рядом с ним стоял странный тонкий вертикальный ящик, как маленькое слепое оконце или рама без картины. Зато на его нижнем краю горел крошечный зеленый огонек. Он недоверчиво поднес к нему палец — держа его на некотором расстоянии, — но огонек не грел и не мигал. Он несколько раз постучал по нему, огонек продолжал гореть без малейшего уважения. Перед ящиком находилась доска — должно быть, это был набор для игры, потому что на ней были установлены маленькие кубики, содержавшие весь алфавит, а также цифры и множество знаков. Тот, кто играл последним, видимо, поленился сложить буквы как следует, все стояли не на своем месте. Он взялся было за букву А, попробовал поднять ее и восстановить надлежащий порядок, но кубик не вынимался, только нажимался как на фортепиано. Так это были… клавиши для письма? Он по очереди нажал буквы В-О-Л-Ь-Ф-Г-А-Н-Г, но не раздалось никаких звуков, кроме монотонного постукивания. Он в недоумении бросил стучать.

Рядом с клавишами он обнаружил еще одну стопку бумаги, исписанную мелким, очень женским почерком: заметки, числа, нежные рисунки. Можно ли допустить, что он в этом месте — не первый, от кого ждали выполнения конечного дела? Что ж, по крайней мере эта мысль была утешительной, на фоне того упорства, с которым от него требовали работу. Неужели в конце концов придется записать и все оркестровые партии? Он набросает Benedictus, Agnus Dei… а потом? У него подступил комок к горлу. В конце концов от него потребуют все. Все. Включая последнее. Последний предел. Lacrimosa. Его трясло от одной мысли, от звуков, связанных с этой частью. Никогда прежде с ним такого не было. Никогда прежде собственная музыка не потрясала его с такой силой, чтобы он не мог ее завершить. Lacrimosa. Dies illa. Как часто приходилось вставать из-за стола в слезах и уходить прогуляться, чтобы уличный шум оживил его. Huic ergo parce, Deus! Он с дрожью взялся за удивительное перо.

Перед ним собралась уже порядочная стопка готовых листков, когда к последним тактам Benedictus вдруг примешались посторонние звуки. Он вздрогнул. Женский голос пел монотонную мелодию из двух повторяющихся фраз, под звонкое бряцание, как будто били в кастрюли.

Первый порыв возмущения сдернул его с места, потом он застыл, прислушался. Слабые стуки, кто-то прошел мимо двери его комнаты. Он инстинктивно задержал дыхание. Архангел! Но шаги удалялись, стукнула дверь, пение смолкло, начался какой-то разговор. Он подкрался к двери, прижался к ней ухом. Кто-то болтал с женщиной, но так невнятно, что слов было не разобрать. Он робко нажал на ручку и высунулся за дверь. Голоса шли из соседней комнаты, и хотя беседа, видимо, была дружеской, разговаривали неестественно громко, почти как на сцене. От любопытства он вынырнул в полутемный коридор, прошелся босыми ногами по холодному полу и, крадучись, оказался в комнате побольше, можно сказать — салоне, таком светлом, что он заморгал. Стены были совершенно белые. Он с удивлением огляделся. Ошибки быть не могло: в комнате разговаривали — хотя в ней никого не было! Чувства ли его, или кто-то другой — сквернейшим образом разыграли его. Как можно тише он стал подбираться к полочке на стене, от которой, несомненно, и доносился разговор, споткнулся о розовые пушистые шлепанцы, не долго думая, сунул в них ноги. Следуя за звуком, он дотронулся до полки, ощутил однозначную вибрацию, порождаемую громким разговором, слова которого он не мог разобрать. Мелкое дрожание исходило от черной коробочки, обтянутой тканью.

Он замер, завороженный: механический музыкальный аппарат, производящий голоса! Какой безупречный звук, почти неотличимый от настоящих людей, как будто они сидели в коробочке, которая, конечно, была для этого слишком мала. И все же он на всякий случай повернул ее, сзади выходил только гладкий черный шнур. Разумеется, чтобы заводить механизм! Довольная улыбка мелькнула у него на лице. Как мастерски сделано! Совсем не так, как скучные аппараты, для которых ему недавно велели написать несколько пьес — он сделал только часть, и ту неохотно. Какой честью было бы для него сочинить возвышенную музыку для этого нового механизмуса, тем более что можно было, очевидно, написать подлиннее — ящичек разговаривал уже довольно долго и обходился пока безо всякого завода.

Он осмотрелся. В салоне царил неописуемый беспорядок: бокалы и бутылки на полу, там же одежда и всякий мусор. Приходилось признать, что ничегошеньки он не понимал в этой комнате, кроме того, что недавно здесь, судя по всему, была попойка. Но участвовал ли он в ней? Он чувствовал, что у него пересохло во рту. Некоторые из бутылей на полу были недопиты, он поднес горлышко к носу, вдохнул запах пива, сделал несколько больших глотков; напиток выдохся, но утолял жажду, хотя и не освежал.

Механизмус все бубнил, а он обвел взглядом комнату и остановился на маленьком, совершенно круглом зеркальце, лежавшем на полу. Встал на колени и наклонился над ним. У зеркальца было отверстие в середине. Стоило повернуть голову, как по нему с разной скоростью пробегали разноцветные лучи, сверкающий балет, исходящий из невидимого центра. Это была музыка для глаза! Он поводил головой в разные стороны, испробовал разные ритмы — малейшие его движения производили новые сочетания цветов и становились неожиданными звуками. Но потом его замутило, он глубоко вдохнул и встал. Пожалуй, ему не хватает воздуха.

Он прошел к окну, задергал и затряс ручку, пока рама не открылась. С облегчением оперевшись на подоконник, он посмотрел в серое небо. Воздух, холодный по-зимнему, был наполнен нескончаемым жужжанием и журчанием, как от горного ручья весной. Он прислушался. Издалека кто-то дважды коротко протрубил в охотничий рог. Он вздрогнул, вдохнул холодного воздуха, с едким, дьявольски неприятным запахом, от которого слезились глаза. Ни ангелов, ни их труб, ни голубей. Вместо них — свинцовое небо, вонь алхимии и голодный желудок.

С усталостью путника, на пределе сил узнавшего, что пройдено только полпути, он подпер голову кулаками и уставился в даль аллеи, между голых деревьев. Его удивила дорога, абсолютно плоская, сделанная как будто из единого большого булыжника черного цвета, и тут по ней проскочило что-то большое и блестящее, с черной покатой спинкой, как у огромного насекомого. Он в испуге отпрянул от окна. Вслед за первым с другой стороны пронеслось второе, серебристое, на этот раз он остался у окна, только покрепче ухватился за подоконник, следуя взглядом за удивительной повозкой внизу. Да, это очевидно была карета, хотя он не слышал стука копыт и не находил лошадей. Любопытство росло, и он смотрел на бесконечные повозки, вылетающие справа и слева, пока одна из них не замедлила ход и не остановилась на противоположной стороне улицы между деревьями. Она действительно была похожа на карету, с четырьмя колесами, — хотя и гораздо меньше, чем у кареты, — и он удивился, что на них можно было развить такую скорость. С обеих сторон открылись дверцы, из них вылезли два человека и начали вынимать из кареты большие коробки и уносить их. Он попробовал представить себе, каково это — с такой скоростью нестись по аллее, и вспомнил свой восторг, когда в детстве они были в долгих поездках и кучер иногда давал лошадям кнута.

Из задумчивости его вывел крик с улицы, судя по интонации — грубое ругательство. Он посмотрел вниз — только что на тротуар упала коробка, и высыпалась куча бумаги и книг.

— Ты совсем спятил, устроил тут холод собачий! Сейчас же закрой окно!

Он испуганно обернулся и уставился на огромного мужчину, у которого волосы торчали, как перышки у только что вылупившегося цыпленка; он был голый, с одним только полотенцем на бедрах, — разве что лавровый венок мог бы дополнить его образ. Небесные воинства он представлял себе иначе.

— В чем беда-то? Закрывай!

Он послушно взялся за раму. Только теперь он почувствовал, какое приятное тепло раньше стояло в комнате, хотя ни малейшего запаха печки не ощущалось.

— Я, о… прошу покорно прощения, в мои намерения ничуть не входило инкомодировать вас.

— Что ты сказал? — Мужчина осмотрел его с ног до головы. — Оклемался, по крайней мере, мы уж боялись, коньки отбросишь.

Он оцепенел.

— Как это сделалось? — Он с трудом раздвинул уголки рта. — Ведь я уже умирал, умер… то есть я был при смерти?

Голый выглядел так, словно набрал в рот уксусу.

— Шутки шутить любишь, да? Ну, значит, тебе повезло, что мы помешали твоей верной смерти. В следующий раз я бы на твоем месте был посдержаннее.

— В следующий раз? Я… не понимаю.

Его прервал шлепающий звук, шаги приблизились, и в дверном проеме появился херувим с локонами орехового цвета, рассыпавшимися по высокому лбу.

— Гляди, Энно, — заулыбался голый, — нам тут для уборки помощника привалило. Найденыш пришел в себя.

— Ну слава Богу. — Херувим взглянул на приятеля искоса, засопел с облегчением. — Ты точно о’кей?

Слова относились к нему. Он осторожно перевел взгляд на второго. Раз он не мертв, значит, это не мог быть загробный мир. Куда же он попал? В промежуток, которому он не знал названия? Где «акэй» — опознавательный знак?

— Я, э…

— Ну уж нет! — перебил его голый. — Только не рассказывай, что ты страшно торопишься.

— К тому же получишь отличный завтрак. — Херувим, которого звали Энно, помахал белоснежным бумажным пакетом и вышел.

— Только, ради бога, сними ты тапки Анджу, ее удар хватит, если она тебя в них увидит!

Он посмотрел вниз, нерешительно рассматривая ярко-розовую обувь.

— Прошу меня простить, но причина, по которой я воспользовался ими, — это, потому что я лишился собственных туфель и…

— Да, наверно, оставил у Анджу в комнате, — а голый кивнул в сторону спальни с пурпурной постелью. — Мы тебя вчера переодели. Не могли же мы положить тебя к ней в кровать в твоем вонючем прикиде.

Он кивнул, делая вид, что понял, вынул ноги из шлепанцев и протиснулся мимо голого в спальню. Но в пурпурной комнате не было ни его туфель, ни одежды. Вместо этого он выбрал из нот, разложенных на секретере, то, что было нужно, и сложил в аккуратную стопку.

— Нашел? — Перед ним стоял голый, который тем временем оделся — в длинные штаны и такую же рубашонку, какая была на нем самом, только в черную, а не белую. Черный — отнюдь не небесный цвет! Он сощурился, посмотрел на разукрашенные багровые буквы на груди великана: AC/DC. Посредине их разделял пылающий огненный меч стражника рая. Что же это могло значить? Angelus caelestis Domini Christi — небесный ангел Господа Христа? Неужели этот светловолосый был прямым посланником Христа, Господа нашего? Он на всякий случай склонил голову, но потом в растерянности скосил глаза вверх.

— А… пишется разве не Jesu Christi?

— Чего?

— Domine JESU Christi! — он протянул указательный палец к багровым буквам.

— Что ты несешь?

— Ладно, Йост. — Позади него вошел херувим Энно и сделал успокаивающий жест. — Том выбросил его шмотки, они все равно уже не годились, заблеванные такие. — Энно, извиняясь, показал на голубые штаны: — Хочешь, оставь себе эти.

AC/DC. Он потеребил брови. Adorate, Cherubim, Dominum Cantu! Поклоняйтесь, ангелы, Господу, воспевая. Да, наверняка именно так. «Как это прекрасно!» Он тут же представил себе тему, a-c-d-c, мелодия, разумеется, должна быть в ля-миноре; он начал тихонько напевать: «Aaa-do-raa-te Cheee-ru-biiim…»

— Так, приятель! Это еще что у тебя, ты тут смотри, ничего не трогай!*-# Херувим увидел ноты и протянул за ними руку. — Анджу нам устроит ад, если заметит, что у нее в кровати лежал обкуренный тип.

— Ад? — Он решительно прижал к себе стопку бумаги. — Это мое. Я это сочинил сегодня утром.

Ангел Йост посмотрел на него так, словно он говорил на языке африканских мавров, потом перевел взгляд на ноты.

— А в остальном ты нормально? Ты кто вообще?

Он смутился. Херувим, которого, видимо, назначили для его приема, ничего не знал? С легким поклоном он ответил:

— Моцарт, Вольфганг Моцарт, компонист из Вены.

Энно отвернулся со стоном и вышел из комнаты,  а херувим Йост понимающе кивнул Вольфгангу.

— Отлично, господин Моцарт, но сначала поможешь нам убраться, а то мы тебя не выпустим. Так что давай, начать можешь с кухни.

Вольфганг выпрямился. Ведь не ожидают от него в самом деле, что он будет отскребать какую-то кухню? Черта с два! Он и пальцем не шевельнет! Его вызвали сочинять музыку, так неужто он позволит отвлечься на грязную работу простой служанки?

Кто этот черный ангел, который командовал им, как лакеем? Но так как желудок его уже почти поедал сам себя, в голову пришло, что в кухне ему, возможно, будет на первое время не так уж плохо, и он поплелся за Йостом.

— А девки у вас нет? — спросил он. — И посыльных тоже?

Йост засмеялся.

— Девок нам всегда не хватает. А у прислуги, увы, сегодня выходной. Но зато у нас есть ты.

Вольфганг возмущенно подбоченился, но ввиду своего более чем сомнительного положения решился пока исследовать ситуацию молчаливо и преосторожно.

Он зашел вслед за Йостом в тесное помещение с белой блестящей мебелью, в котором на радость сильно пахло кофе, хотя очага нигде не было видно. Йост открыл маленький шкафчик в стене и поставил перед ним три кружки, налил дымящуюся темно-коричневую жидкость.

— Кстати, с кем ты вчера пришел-то? Я тебя в жизни не видел.

Вольфганг сбоку осматривал херувима, который очевидно знал о нем больше, чем он сам.

— Я, знаете ли… в неведении, месье, — тихо ответил он, я был убежден, что прибыл только сегодня… до некоторой степени. О моем прибытии вам, вероятно, было объявлено. Могу ли я попросить вас о небольшом разъяснении?

— Чего? Господи, чувак, у тебя крыша едет полным ходом, ты уже вчера пришел к нам под кайфом, что ли?

— Боюсь, что я не вполне могу уследить…

Йост смерил его взглядом.

— А вообще, что ты помнишь?

Вольфганг наклонил голову в сторону.

— Я неожиданно оказался в вашей постели, а добром здравии, а ведь еще вчера я не сомневался, что мой час настал.

— Легко могу себе представить, — раздраженно ответил Йост, — но хочется знать, кто тебя вчера притащил.

— Сопровождения не припомню и смею уверить, это произошло не по моей воле.

— Что ты сказал? Хочешь сказать, ты вошел просто так, никого здесь не зная? И часто ты надираешься у совершенно незнакомых людей?

— Я, как бы это… — Вольфганг, запинаясь, отступил на несколько шагов. Неужели он и вправду, сам того не зная, участвовал в их попойке? Случалось, он и раньше налегал на пиво и вино, так что это вредило его памяти, правда, никогда еще воспоминание не ускользало бесследно. — В мои намерения отнюдь не входило беспокоить вас, и я верно ни к чему не притронулся…

— А пивом от тебя несет, как от бомжа, — Йост с отвращением поморщился. — Ну ладно, повеселился, теперь зато можешь поработать. Давай-ка, — последовал пригласительный жест в сторону заляпанного пола, — желаю успеха! Ведро вон там в шкафу.

Йост уже развернулся к двери, но остановился и сложил руки на груди.

— Слушай, ну ты же все-таки не совсем с улицы?

Довольно с него.

— Я порядочный человек, — возмутился Вольфганг, — пусть и выгляжу сейчас не вполне подобающе! — Тоже мне служитель небесный, это какой-то болван неотесанный или того хуже — падший ангел, который не заслужил его вежливости. — И если бы в тебе, черный херувим, оставалась хоть капля приличия, ты бы не стал медлить с необходимым гостеприимством. С самого моего прибытия я еще ничего не ел!

— Ты думаешь, тут тебе что, гостиница?

— Ни в коем разе! Возможно, притон самого худшего сорта. И люди в нем соответствующие! И если бы ты был любезен принести мои туфли, я бы тотчас покинул это негостеприимное место!

Йост презрительно взглянул на ноги Вольфганга, хотел отпустить еще одно замечание, вытаращился и заорал:

— Черт возьми, чувак! Все в крови! Под ноги смотри, когда по осколкам ходишь!

Вольфганг смущенно посмотрел вниз. Тотчас же почувствовал резкую боль в большом пальце, приподнял левую ногу. На грязном полу осталась дорожка крови.

— Осторожно, ты, сойди с моих дисков! — Йост подцепил кончиками пальцев и поднял с пола два серебристых кружка, запачканных кровью, точно таких же, как Вольфганг видел в салоне.

— Больно! — Вольфганг подхватил с пола скомканный платок, прижал его к пальцу и опустился на стул.

— Чо там у вас? — В дверь кухни просунулась голова Энно.

— Зараза! Все диски мне заляпал! — Йост наклонился над раковиной и мыл серебряные кружочки.

Вольфганг не отводил взгляд от блестящей трубки, из которой вытекала вода, несмотря на то что Йост не качал насос.

— Течет, — выдохнул он, — течет сама собой.

— Господи боже мой. — Энно склонился над ногой Вольфганга, осторожно снял с раны платок. — Течет еще как! Глубоко порезался.

Он открыл ящик и протянул Вольфгангу мягкий кусок ткани в два пальца шириной.

— На, заклей пластырем.

Вольфганг послушно кивнул, приложил кусочек ткани на кровоточащий порез.

Энно вздохнул.

— Ты правда такой бестолковый или только прикидываешься? — Он взял у него пластырь, промокший в крови, потом снял бумажку с другого кусочка и прижал его к ране.

— Осторожно, у такого бомжа, скорее всего, СПИД! — сказал Йост, но Энно только пожал плечами и придвинул еще один стул. Вольфганг удивленно двигал ступней — крошечная повязка держалась сама собой.

— Во всяком случае, сейчас он не может наступать на этот палец. — Энно указал Вольфгангу на стул: — Подними ногу, осторожно.

— Уборкой заниматься он, конечно, тоже не может, да? Хорошо устроился! Вообще, с меня хватит! Его, кстати, еще и на хавчик пробило! — Йост сопел и фыркал, как лошадь. — Я тут смотрел недавно один фильм, там в одной тихой мирной семье поселился бомж. И знаете, чем дело кончилось? Они его прибили. Короче: или ты убираешься вместе с нами, или вылетаешь прям щас. Прямо сейчас!

— Да чисти сам свой свинарник, фальшивый ангел! Падший! Демон! — Вольфганг рывком поднялся, закусил губу и с гордо поднятой головой вышел из кухни. Он торопился найти выход, но ходить быстро не получалось, потому что левой ногой он наступал только на пятку.

— Подожди, куда ты с босыми ногами на улицу, на мороз, — Энно, похоже, собирался его догнать.

— Да забей, — отозвался Йост, — какая разница, босой он будет валяться на скамейке или в тапках.

Вернись он сейчас — этот ехидный шут будет снова злорадствовать. Лучше уж пальцы на ногах отморозить. Он захлопнул дверь, и загрохотало на весь подъезд.

Kyrie

Kyrie eleison.

Christe eleison.

Kyrie eleison[4].

В лицо резануло морозным ветром, и казалось, волоски на голых руках не просто встали дыбом, но и покрылись инеем. Тупые удары холодной земли в пятках — вот все, что чувствовали ступни. Мимо него то и дело проносились кареты, и он не смог бы сказать, что именно — холод, призрачная обстановка вокруг или многоголосое, перекрывавшее все звуки гуденье телег заставляло его дрожать всем телом. У него даже музыки в голове не осталось.

— Эй, погоди, ты что — голышом на мороз!

Он обернулся, увидел подбегавшего в нему Энно, в руке у него звякало что-то металлическое.

Он схватил Вольфганга за руку и потянул назад, в том направлении, откуда только что прибежал.

— Пошли, у меня в машине есть вещи, можешь взять, — Энно изучающе посмотрел на него, — сдается мне, сегодня ты ночуешь на улице.

Вольфганг сглотнул и заковылял вслед за Энно.

— У меня в общем-то порядочный дом, есть и хозяйка, и двое славных сыновей, — ответил он не без гордости, последние слова застряли у него в горле.

— Ну и прекрасно, вот твоя хозяйка-то обрадуется, когда ты явишься в таком виде.

Энно остановился перед мутно-коричневой лужей, наклонился и что-то из нее выловил.

— Твой документ? — Он стряхнул мутную воду с голубой карточки размером в пол-ладони, мельком взглянул на нее и протянул Вольфгангу. — Следи за ним получше, Эберхард. Прибереги!

Вольфганг уставился на гибкую, глянцевую вещицу, на которой сбегалась в крупные капли вода, как на листе кувшинки. Он не решился разглядывать ее долго, не говоря уж о том, чтобы прочесть надпись: что-то подсказывало ему, что вещь это очень важная. Бормоча слова благодарности, он спрятал ее в карман панталон.

Тем временем Энно возился с одной из страшных повозок, открыл ее задок и вынул блестящий белый мешок.

— Вот. Тут еще кеды есть. Это я в коллектор хотел отдать, ну так… вот и держи.

Вольфганг медлил.

— Бери-бери.

Он подошел поближе, потрогал мешок; материал — не ткань, не кожа, что-то особенное, невероятно гладкое — немного лип к пальцам. Потом Вольфганг обогнул Энно и зачарованным взглядом уставился внутрь повозки.

Энно, молча наблюдавший за ним, вздохнул.

— Ладно, у меня все равно еще дела в городе, подвезу тебя немного, если хочешь.

Со смесью ужаса и возбуждения Вольфганг вцепился в края сиденья. Оно было удобным, как изысканное кресло. Он в восторге разглядывал кнопки, в изобилии приделанные перед кучером.

— Не опасно путешествовать в эдаком экипаже?

Энно обернулся и посмотрел на него, прищурившись.

— Она только из сервиса, смотри, еще тебя переживет.

— Но — как же она едет? Вот так — без лошадей?

Похоже, вопрос этот был лишним, Энно явно рассердился.

— Если тебя не устраивают пятьдесят лошадок, топай пешком к своей «феррари».

Оба посидели молча, сердито сопя, потом Энно снова повернулся к нему, заметно теряя терпение.

— Ну, что скажешь, куда тебе?

— В Вену.

Знакомое название прозвучало так, как будто кто-то набросил теплый платок ему на плечи.

Энно скорчил кислую мину и постучал себя по лбу.

— А ты думаешь, ты сейчас где? Ты вообще где живешь? Или ты без адреса обходишься?

— Вот это… Вена? — Вольфганг в растерянности смотрел на улицу, видел пестрые повозки, яркие вывески напротив. Болезненный, пульсирующий комок подступил к горлу. Он медленно повернулся к Энно, голос не слушался, пришлось начинать сначала. — До вчерашнего дня… я жил в Вене, Рауэнштайнгассе…

— Это какой район?

Вольфганг робко приподнял плечи, пытаясь разгадать взгляд Энно.

— Это недалеко от Святого Стефана.

Энно поднял брови и осмотрел Вольфганга с головы до ног.

— Ну, тогда высажу тебя у метро на Стефанс-платц, может, там ты ориентируешься получше.

Началось звучное гудение и вибрация, наполнившая все тело Вольфганга, потом его спину вдавило в мягкое кресло. Он повернулся к окну. Ритм, andante, в котором мимо проносились стволы деревьев, allegretto, обособился, allegro assai, принял форму устрашающей мелодии, presto, увлек весь его внутренний оркестр, prestissimo, пока он не начал бояться собственной музыки.

— А-а-а-а! — Вольфганг дрожал, хотя в повозке было приятное тепло, у него было такое чувство, словно он летел, как птица, экипаж мчался, скользя без толчков и без тряски, мимо проносились дома, и опять дома с яркими вывесками, кареты, люди, быстрее, чем взгляд успевал их охватить. Они поехали по широкой улице, справа и слева высокие здания, одно, казалось, было целиком из стекла, свинцовые облака отражались в нем так ясно, что трудно было определить, где кончается небо. Это была не Вена, не его любимая Вена, здесь так ярко, просторно и холодно! У него сбивалось дыхание, неровно стучало сердце, страх хватал за горло.

— Кстати, что значит — «до вчерашнего дня»? — спросил Энно. — Баба тебя выставила?

— Что? — с трудом выдавил Вольфганг, неподвижно пялясь в окно. — Клянусь Богом, все это не правда!

Со стороны Энно раздалось странное «ага», и, похоже, тем самым вопрос для него был закрыт.

Вольфганг не решался посмотреть вперед, с такой скоростью проносились встречные повозки, он бросал беглые взгляды в толпу на тротуарах, большинство людей носили длинные, узкие брюки и надутые короткие жакеты и двигались так, словно все нужные им дома вот-вот закроются. Над улицами висели светящиеся звезды — будто на бельевой веревке.

— Я тебя высажу на Зингерштрассе, надевай пока шмотки, а то закоченеешь в два счета.

Карета остановилась на обочине. Вольфганг боязливо выглянул наружу, пытаясь сориентироваться, но видел только лихорадочную толпу, повозки, освещенные окна, пестрые таблички и надписи, грохот — о небо! Нет, здесь он не ориентировался, здесь нет его дома, и как ему управиться с этой неразберихой?

Энно уставился на него из маленького зеркала, приделанного изнутри на крыше повозки.

— В чем дело, чего застрял? Вылезай — приехали.

— Но ведь… А где мы?

— У собора Святого Стефана, господи ты боже мой! — Энно показал рукой куда-то вдоль улицы. — Ты же туда хотел. Милости просим.

Вольфганг глубоко вдохнул.

— Я не знаю, как открывается…

— Сил моих больше нет! — Энно просунул руку назад и показал на серебряный клапан. — Вот! На дверце.

Вольфганг осторожно потянул за рычаг, пока не раздался щелчок и дверца открылась.

— Как называют такие кареты?

— Это «тойота». А теперь мотай отсюда живее! Будь здоров.

Одной ногой он нащупал улицу, застыл и поискал глазами взгляд Энно. Неужели он действительно сказал «живее»?

— Ну что еще?

— Премного благодарю за помощь и дружелюбие, которых меня удостоило твое доброе сердце, не иначе, ты ангел.

— Ладно, дружище, замяли. Товарищам под мостом передавай привет.

Он прижал к груди мешок, как сокровище, и вылез из «тойоты», уставившись ей вслед, когда экипаж снова соскользнул на улицу. Потом его пронизал ужас: ноты! Он забыл их в той комнате. Размахивая руками, он заковылял было за маленькой синей повозкой. Но где там: Энно уже скрылся за поворотом.

Sequentia

Dies irae

Dies irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla.

Teste David cum Sibylla.

Quantus Tremor est futurus,

Quando judex est venturus,

Cuncta stricte discussurus![5]

Воздух состоял из бесчисленных шумов, бесплотных звуков, которые пронизывали его, липли к нему, он вдыхал их. Если бы Вольфганг видел то, что он слышал, дышалось бы легче. Он оцепенело стоял, прижавшись к дому, пропуская несшихся мимо людей и тойоты, пока их ритм постепенно не прояснился. Казалось, все подчинялось беззвучному порядку, потому что экипажи, хотя и могли катиться очень быстро, все же никогда не сталкивались, а кучера не ругались и не грозились побить друг друга, как было принято у венских извозчиков. Вена! Он подышал на руки, согреваясь. Нет, это не Вена, не та Вена, какую он знал, которая жила в нем и которая представала перед ним, стоило закрыть глаза. Что-то произошло, и куда бы его ни занесло, нужно выяснить, что это за место.

Он сел на тротуар. Пальцы окоченели, и стоило немалого труда вынуть вещи из мешка. В самом низу отыскалась пара туфель, необыкновенно легких и белых. Он понюхал их, но нос уже ничего не различал, равно как и ступни. Он ощущал только, что, хотя туфли были ему велики, внутри они были приятно мягкими. Среди остальных вещей были еще скомканные брюки из толстой коричневой ткани, которые он не раздумывая натянул поверх своих голубых, и целая куча сорочек, весьма чудного кроя, которые он тоже стал надевать одна на другую, под возмущенными взглядами двух проходящих женщин, пока не удостоверился, что так или иначе от холода защищен. Наконец он сунул оставшиеся вещи в мешок и осторожными шагами пошел в том направлении, которое указал ему Энно.

В конце улицы, казавшейся знакомой, будто он проходил по ней когда-то во сне, высилось здание в виде стеклянной башни. Перед ним он в восторге остановился. А потом… Не мираж ли это? В зеркальных окнах он узнал башни собора Святого Стефана! Он тут же обернулся. И в самом деле: каменный колосс, как испокон веку, мощно выступал перед ним. Вольфганг замер, чтобы справиться с порывистым, непослушным дыханием. Возможно ли это? Земное жилище Бога — в потусторонней обители? Он глядел по сторонам, осмотрел ряды домов, крыши, мостовую. Если бы не собор перед ним, вряд ли ему пришло бы в голову, что это та самая площадь, по которой он ходил вчера — все изменилось: дома, если и стояли, где полагается, выглядели совершенно иначе, лишь изредка ему попадались фасады, которые он, кажется, узнавал, а иногда и целая анфилада домов казалась знакомой. Ни грязи, ни пыли не было — под ногами лежала твердая черная мостовая.

— Tickets for concert?[6]

На слове «концерт» Вольфганг обернулся, перед ним стоял парень с тетрадкой в руке. Он был плохо причесан и дешево одет, брокатовые брюки сильно изношены, да и на густо-красную бархатную пелерину явно пожалели ткани.

— Mozart-concert? — Мужчина помахал тетрадкой.

— Да, Моцарт, Вольфганг Моцарт. — Наконец-то! Вольфганг просиял. Его ожидали, слава Тебе, Господи. Глубоко вздохнув, он схватил молодого человека за руку и с чувством пожал ее. Это то самое место, и его наконец проведут в ту обитель, которую уготовил ему Всевышний. — Куда вы отведете меня, юный друг?

Тот прищурился и отдернул руку.

— Следующий концерт Моцарта, сегодня вечер, двенадцать евро, восемнадцать евро, первый ряд двадцать четыре.

— Концерт? Уже нынче вечером? — Вольфганг зарделся. — Мне следует только дирижировать или нашему Господу угодно услышать и как я играю?

Лицо молодого человека осталось сперва безучастным, но потом он сдержанно улыбнулся, как будто Вольфганг неудачно пошутил.

— Нет, нет, оркестра хватает. Какую билет хотите?

Теперь Вольфганг понял: в тетрадке, которую держал молодой человек, собирали подписку на концерт, устроенный в его честь.

— Истинная радость и величайшая честь, юный друг, встретить такой прием. Не сомневайтесь в моей искренней благодарности. Билеты, думаю, мне не понадобятся, но скажите, куда же мне обратиться?

— Билет не надо? — прервал его молодой человек, окинул Вольфганга взглядом и резко отвернулся, оставив его без внимания.

Что-то он сделал неправильно. Может быть, такое невежливое обращение было связано с его костюмом? Он внимательно оглядел себя: брюки, хотя и похожие на те, что носили люди на площади, были довольно неопрятные и волочились по земле. Он присел, чтобы подвернуть штанины. Его взгляд упал на орнамент, инкрустацию на мостовой в форме звезды, в которой было что-то написано. Он придвинулся. Иоганн Штраус-отец, прочел он, род. в 1804 г. в Вене, умер в 1849 г. в Вене. Снизу подпись. Вольфганг сочувственно кивнул, этому господину Штраусу тоже пришлось жить недолго. Он испугался. 1804 год! Как это могло получиться? До него еще целых тринадцать лет. Он ошарашенно поднялся, посмотрел по сторонам, уставился на толпу, собравшуюся у портала собора. Закралась пугающая мысль: неужели это тот день, в который прекратилось время, день расплаты, Страшного суда, в который собрались все, даже те, кто жил после него? Dies irae! День гнева. Вольфганг глубоко вдохнул, в воздухе до сих пор держался сильный запах алхимии. Он взглянул на белую звезду у себя под ногами, нашел еще одну, совсем рядом. Сердце подпрыгнуло, когда он узнал родную подпись: Гайдн, звезда посвящалась его любимому папе-Гайдну! Он печально читал черные инкрустированные цифры. Умер в 1809 году. Представляя себе доброго маэстро Гайдна в виде дряхлого старика, Вольфганг подошел к третьей звезде, где пришлось подождать, пока с нее сойдет группа неуклюжих старух, чтобы прочитать надпись. Внезапно у него перехватило дыхание. Это был… его собственный почерк! Жирная тяжелая надпись. Умер в Вене в 1791 году. Написано там черным по белому. Он опустился на колени, провел пальцем по черным каменным буквам. Амадеус. Хотели над ним посмеяться? Он всего несколько раз в шутку коверкал так свое имя. Но как бы то ни было, его не забыли, имя увековечили в камне. Здесь! На этом месте, которое притворялось любимой Веной и в то же время уже предвещало рай. Он встал, раскинул руки, посмотрел в небо и послал радостный клич в серые облака. Сердце плясало. Господь вознаградил его за старание. Вольфганг будет благодарен Ему, восхвалит Его щедрость. «Aaa-do-raa-te Cheee-ru-biiim, Dooo-minum Cantu!» — он как можно быстрее захромал к собору.

Вместе с толпой посетителей его внесло в портал. Вход разгородили стеной, сделав два отдельных прохода для входящих и выходящих. Но как только он смог увидеть внутреннее пространство собора, его сердце сжалось и переполнявшее его блаженство вмиг улетучилось. Его не встречали, не пропускали вперед, неф оказался зарешеченным. Он взялся за железную решетку выше человеческого роста, отделявшую портал, потряс ее, вжался лицом меж двух прутьев. Только что закрыли небольшую калитку, куда разрешили пройти всего нескольким людям — они двинулись в сторону алтаря. Снова ком подступил к горлу. Разумеется, время пришло. Настал день Страшного суда, и для этих бедных душ пришел черед услышать их вечный приговор. Но где же облако, на котором сидит Божественный Судия с громовым голосом? Где ангелы, трубящие в трубы, и мрачные черти, готовые схватить осужденных? Все было до того реальным, что делалось жутко, ничего общего с церковной живописью, сюжеты которой часто служили поводом для его насмешек. Нет, то, что он видел, превосходило всякую фантазию, как раз потому, что так незаметно переходило в реальность, что вчера еще была его настоящей жизнью.

Когда же призовут его? Он почувствовал тремоло в пальцах, затем задрожало все тело. Он смотрел на вереницу выходящих из церкви. Многие склонили головы. Каким был их приговор? Спасены? Или прокляты?

Дыхание перехватило, он торопливо поискал глазами исповедальни. Никогда раньше он особо не пользовался этой помойкой грехов, но, если это была последняя возможность, годились любые средства.

Над одной из дверей загорелась зеленая надпись «Входите», и Вольфганг, не колеблясь, вошел — внутри действительно оказалась исповедальня, и он со стоном опустился на колени.

— Прости, отец, в ожидании Страшного суда я дрожу, потому что грешил…

— Ну, до Страшного суда, положим, придется еще подождать.

— Значит… Вы могли бы сказать, когда придет мой черед?

— Послушайте, это одному Богу известно. Какой грех вас больше всего тяготит?

— Ну, я… — Вольфганг лихорадочно соображал, но мысли разбегались. Хотя при виде зарешеченной церкви он и чувствовал, что безмерно виноват, сейчас ему было трудно назвать что-то конкретное. — Жена! — вырвалось у него наконец. — Она со мной так намаялась! А вчера я оставил ее — а с чем? С кучей долгов и с двумя малышами.

— Никогда не поздно вернуться, сын мой. Почему ты от нее ушел?

Вот это вопрос!

— Господь призвал меня.

На той стороне решетки послышался глубокий вздох. Наступила тишина, а потом священник осторожно начал:

— Сын мой… — Молчание. — Ты совершаешь большую ошибку. А кроме того, большой грех. — Его голос стал настойчивее. — Что бы у тебя ни стряслось, тебе помогут. Самоубийство — это не выход!

— Я не убивал себя, ваше преосвященство, а скончался естественно, не то чтобы вовсе нежданно, но — посреди яркой жизни.

— Это еще что такое? — Голос на той стороне резко погрубел. — Вы, бродяги, совсем стыд потеряли, даже к таинству исповеди уважения нет? Ты же пьян!

— Никоим образом! До сих пор я не получал ни пищи, ни питья. Я и сам удивляюсь, что меня так мучит голод, я, признаться, думал, что на том свете освобождаются ото всех земных нужд.

— На том свете. Вот как.

Что-то в тоне священника смутило Вольфганга.

— Что ж… как бы вы ни называли это место, я-то уже мнил себя почти в раю — ведь мое имя так славно выгравировано на камне…

— Что? — громыхнуло с той стороны. — Опять вы нацарапали там на стенке?

Вольфганг отпрянул.

— Моей вины в этом нет! Когда я прибыл, мое имя уже было выложено на плите, в золотой звезде.

— Твое имя?

— Совершенно верно, хотя нет, написано не вполне верно. Правильнее было бы Вольфганг Амадей — но я охотно прощу господину резчику эту шутку.

До Моцарта донесся глубокий вздох.

— Так, значит, ты Моцарт. Понятно. И в хорошей компании. Трое вас таких приходило со Дня всех святых. Ну да. А живешь ты небось на Баумгартнерской горке?

— Последняя моя квартира была на Рауенштайнгассе.

— Естественно. Но следующая точно будет на Баумгартнере. А пока я тебе вот что скажу.

Священник подошел так близко к решетке, что Вольфганг чувствовал его дыхание, он пах свежей мятной настойкой.

— Слушай внимательно, — прошептал он, — во-первых: ты не умер и не на том свете. Здесь у нас — юдоль земная во всей красе. Точка. Второе: грехи тебе прощены. Теперь можешь идти.

— Это не тот свет? — глухо повторил Вольфганг, уставившись на восточный узор решетки. — Но ведь я умер!

— Ты не умер. Умер Моцарт, но это случилось двести лет тому назад, так что давай оставим его в покое.

— Двести лет? — у Вольфганга надломился голос.

— Не двести, так двести пятнадцать, какая разница. А теперь иди, пожалуйста, откуда пришел, и благодари Господа за то, какой ты есть — грешно отрекаться от собственной жизни. Иди с миром. Ego te absolvo[7].

На той стороне на секунду зажегся свет, потом патер ушел. Вольфганг застыл на коленях, исповедальня шаталась, он схватился за деревянную решетку. В голове бешено скакали мысли, и ни одну не удавалось поймать. Куда он попал? Может быть, сошел в ад? Он в изнеможении закрыл глаза, но картины пережитого пролетали одна за другой: дома, снова дома, огромные постройки, кричащие цвета, мигающие огни, шумные толпы, повозки… он со стоном прислонился головой к стенке.

Он не смог бы сказать, сколько просидел там: несколько минут или часов. Когда он вышел из исповедальни, ноги подкашивались. Он мерз даже в толстой шерстяной кофте, с трудом сделал несколько шагов, запрокинул голову и уставился на гигантский купол; слова священника продолжали звучать в голове. Двести лет. Его мутило. Он оперся на какую-то конторку с ярко-красным верхом, попытался прочесть надпись, но зрение отказывало. Все расплывалось. Двести лет. От страха он тихо вскрикнул, так что толпа расступилась, потом бросился к выходу и протиснулся на соборную площадь. Воздуху! Двести лет.

Не задумываясь, он повернул налево, зашагал, прихрамывая, по мысленно знакомой дороге домой, по Хурхаусгассе, дома справа и слева — как два ряда безмолвных масок на балу, переодетых до неузнаваемости, и только их жеманство было ему знакомо и, казалось, разоблачало весь маскарад. С каждым шагом, приближавшим его к квартире на Рауенштайнгассе, дыхание учащалось, последние несколько метров он пробежал мимо почти незнакомых фасадов.

И тут же остановился как вкопанный, с трудом переводя дыхание. Взглянул наверх. На том месте, где еще вчера стоял его дом, нагло торчало незнакомое здание, как будто всегда здесь и было. Дом до небес — он насчитал пять этажей с богатым орнаментом, а рядом — ящик из стекла, который держался на тонких железных прутьях, почти паря в воздухе; можно было заглянуть внутрь, но там не на чем было остановить взгляд, только отражение дома напротив, так что от этого вида Вольфганга замутило еще больше.

Осторожно, как будто холодный камень мог напасть на него, он прикоснулся кончиками пальцев к углу здания. И только теперь заметил мраморную табличку, висевшую так высоко, что пришлось запрокинуть голову, разбирая золотую надпись. На этом месте до 1849 года стоял дом, в котором 5 декабря 1791 года умер Моцарт.

Он посмотрел по сторонам, поискал что-нибудь знакомое, что можно было бы принять, понять. Зубы выстукивали мелкую дробь, он встал на колени, положил руки на черный шершавый слой, покрывавший весь переулок сплошной плитой, как надгробием, подергал квадратные камни, обрамлявшие тротуар, впился ногтями в узкие бороздки между камнями, как будто необходимо было оторвать черный слой и вытащить наружу шаткие тротуарные плиты, а потом — утоптанную глинистую землю знакомой улицы.

— Вы что-то потеряли?

Он поднял взгляд. В арке стояла персона, судя по меццо-сопрано — женщина, и смотрела на него поверх черных очков. Он ответил ей долгим взглядом, понял, что она ждет, и закивал.

— Контактные линзы?

Он с трудом встал, отступил на шаг, бесцельно провел глазами по женщине, отметил ее сапоги, узкие голубые брюки, белую сорочку с воротничком.

— Нижайше прошу вас, мадам, не могли бы вы сказать мне, какой сегодня день? — произнес он.

— Вторник.

— А число, прошу вас, мне просто необходимо знать!

— По-моему, пятое?

— А месяц — декабрь?

— Да, вам нехорошо? — тон на терцию снизился.

— Умоляю, мадам, какой сейчас год?

— Отойди от витрины, всех клиентов мне распугаешь.

Дверь за ней захлопнулась, он успел разглядеть, как она прошла по освещенной зале и еще раз обернулась, покачав головой. На лице у нее читалось отвращение.

Он втянул голову и побрел дальше, пока не скрылся у нее из виду. На том месте, где была когда-то его калитка, он сел на мешок Энно, обхватил руками колени, как некогда нежно обнимал мать, опустил голову и заплакал. Очнулся, когда мокрое лицо обожгло холодом.

* * *

Анджу поднялась на свой этаж, и только тут поняла, что ругань на лестничной клетке исходит от старухи Зиттенталер, бившей тростью по мусорным пакетам за дверью их квартиры.

— А вот и барышня явилась! — визжала старуха, спускаясь навстречу Анджу и потрясая в воздухе палкой.

Анджу никогда не видела, чтобы госпожа Зиттенталер ходила без палки, и удивилась, как храбро та размахивает своим оружием; она прижалась к стене, но лестница была недостаточно широка, чтобы протиснуться мимо орущей бабки.

— Хулиганье! Всю ночь грохот стоял! А теперь на лестнице вонь! Но я этого так не оставлю, вот помяните мое слово! Это нарушение моих прав! — Палка приблизилась и чуть не обрушилась на Анджу. Отступать вниз не хотелось, еще не хватало бежать от этого домового страшилища.

Она мгновенно ухватила палку за резиновый наконечник и теперь словно держала госпожу Зиттенталер за вытянутую руку.

— Если хотите знать, меня сутки не было дома. Так что перестаньте на меня кричать, — она приподняла палку и прошмыгнула под ней. — Доброе утро, фрау Зиттенталер! — добавила она озадаченной старухе.

Чтобы открыть дверь, пришлось ногой сдвинуть тяжеленные мусорные мешки. Она вздохнула. Несколько дней все словно сговорились против нее.

В квартире ей в нос ударил гадкий запах старого курева, пива и объедков. Она уже входила в свою комнату, когда из гостиной показался Энно.

— А вот и Анджу! — воскликнул он преувеличенно радостно, схватил ее за локоть и попытался подтолкнуть в сторону кухни. — Поможешь нам там убраться, ладно?

— Только этого и ждете, — она со смехом убрала его руку, — сами прекрасно справитесь.

Из кухни вышел Йост с тряпкой через плечо. Анджу заметила, как они с Энно быстро переглянулись.

— Привет, Анджу, сделать тебе чаю?

— Что у вас происходит? — она перевела взгляд с одного на другого. Сбрендил Йост, что ли, он же для нее в жизни палец о палец не ударил. — Спасибо, чаю не надо, дайте пройти!

— Ну, подожди, — Энно приобнял ее, — ты много пропустила, рассказать что?

— Спасибо, не надо, могу себе представить, после того, как Зиттенталер меня чуть с лестницы не спустила, — она решительно отодвинула Энно и открыла дверь в свою комнату.

— Стой, Анджу, мы там еще не закончили…

— Фу-у! Чем это так воняет? — она зажала рукой нос и рот, увидела скомканную постель, бумаги, раскиданные на письменном столе. Стараясь не дышать, она прошла по комнате и распахнула окно. Сердито осмотрелась. Энно и Йост стояли на пороге с виноватым видом, как собаки, упустившие дичь.

— Надо было раньше проветрить, — робко заметил Энно.

— Что тут происходит? Кто-то спал в моей кровати?

— Да, тут один приятель Энно, — с ухмылкой ответил Йост.

— Вы что, рехнулись? Пустили кого-то в мою постель?

— Как будто ты сама не пускаешь, — съязвил Йост, забрал тряпку и вышел.

— Дурак! — Анджу принюхалась, воняло в точности как у бомжей в переходе: потом, мочой и блевотиной. Ее чуть не вырвало. — Он тут где-то наблевал.

— Нет-нет, — Энно заторопился ее успокоить, — блевал он в коридоре, и мы все с него сняли, — он понял, что сказал лишнего, и прижал ладонь ко рту.

— Вы все с него сняли? — Анджу зажала нос и кончиками пальцев приподняла одеяло. А потом издала дикий вопль: — Что это?!

Энно подошел и стал разглядывать янтарно-желтую жидкость в огромной чайной чашке Анджу.

— Скорее всего, это не чай, — он поднял чашку и, отворачиваясь, вынес ее из комнаты.

— Выбрось ее! — Анджу опустилась на стул, распустила волосы. Гнездышко, ее убежище. Девятнадцать квадратных метров личного пространства. Разбиты, загажены, осквернены. Больше всего хотелось убежать на улицу, подальше от вонючих придурков и их вечеринок, но бежать было некуда, другого места у нее не было.

* * *

Он очнулся. Судя по иссохшему рту, он, кажется, спал. Ломило спину, а пальцы онемели от холода. Он попытался встать: правая нога затекла и не слушалась, а в левой ступне пульсировала боль.

Он чувствовал, что уже нет сил, и мечтал об одном — о таком месте, где он мог бы предаться сну, не раздумывая, и спать до тех пор, пока кошмар этот не кончится.

Он бесцельно побрел дальше, держась за стены домов, то и дело замирая, оглядываясь в поисках знакомых зданий. Все, что он видел, беспощадно, абсолютно отличалось от образов, живших в нем.

Он был актером, которому подменили пьесу в разгар спектакля. Неожиданно он оказался в действе, язык которого не понимал, а декорации были незнакомы и странны. Только несколько уголков выдавали сцену, на которой шел спектакль: на той же самой, где он сам только что стоял и которую он, казалось, знал как свои пять пальцев.

Молодая женщина потянула на другую сторону улицы девочку, та, вывернув шею, глазела на Вольфганга. Он остановился и насильно заставил себя дышать равномерно, но сердце билось, не подчиняясь никаким ритмам. Если Земля действительно обернулась вокруг Солнца еще двести раз, а тело его не рассыпалось в прах, само собой, что все высмеивают его или качают головой, стоит ему назвать свое имя. Нет, ни одной живой душе нельзя признаваться, кто он на самом деле. Разве сам он не высмеял бы человека, который пришел бы к нему, бодро утверждая, что он Палестрина или Монтеверди? Он счел бы его шутом, шарлатаном, он никогда не слыхал о таких похождениях. Да, с ним произошло что-то беспримерное, великое, уникальное. Он был нужен здесь, по воле Господа он все еще стоял на земле, значит, Всевышнему это зачем-то понадобилось.

Музыка! Naturellement[8] — главное музыка, он это знал, а все остальное не в счет. Медленно кивая, он двинулся по улице, обратно к собору Святого Стефана, очевидно, единственной декорации, которую не смогли подменить.

Вольфганг провел ладонью по стене собора, по невероятно знакомым камням. Края крошились, палец попал в щелку, оттуда высыпался песок. Южная башня уходила над ним в густо-серое небо. Вольфганг обнял стену, посмотрел вверх, все выше и выше, почувствовал единение с этим упрямым строением, посредником между небом и землей, так же непоколебимо сопротивлявшимся времени, как и он сам. И постепенно его охватили покой и подобие уверенности. Господь призвал его к Себе, в это новое, старое место, и Он поведет и поддержит его. Inter oves locum praesta[9]. Вольфганг медленно обернулся, почувствовал себя под защитой стены и стал рассматривать пеструю толпу.

* * *

— Чо у тебя там? — Йост перестал мыть посуду, обтер руки о джинсы и дернул за листок, выглядывавший у Энно из-под свитера. Выскользнула стопка исписанной бумаги, страницы разлетелись по полу.

— Осторожно! — Энно быстро наклонился и собрал листы.

— Что за секретные документы?

— Тс-с, — Энно приложил указательный палец к губам и кивнул в сторону комнаты Анджу. Потом он подровнял стопку, постучав ею по столу с одной, потом с другой стороны. — Это тот тип забыл, сегодня утром. Его ноты.

— Ну и что? Выброси ты это дерьмо, зачем оно тебе нужно? Мы его больше никогда не увидим. Надеюсь.

Энно покачал головой.

— Смотри, как он старался, — он показал Йосту страницы, плотно исписанные мелкими нотами, как будто на бумаге оставил следы крошечный, юркий зверек. — Я на такое неспособен.

Йост издал неопределенный звук, пожал плечами и отвернулся к мойке.

Энно свернул страницы и пошел в свою комнату.

— Э, я что тут, один все убирать буду?

— Сейчас приду, — отозвался Энно. Он чуть не столкнулся с Анджу, выносившей на вытянутых руках гору темно-розового постельного белья и окинувшей его взглядом питбультерьера. Быстро засунул бумажки к себе на стеллаж, в щель между книгами и верхней полкой.

* * *

К носу подкрался ласковый, но отрезвляющий и земной аромат жареного мяса, перед которым невозможно было устоять. Он поискал глазами, откуда шел запах. Наискосок от собора, ближе к Грабену, оказалась белая будка, перед ней стояли высокие столики, где толпились люди и, уставившись глазами в пустоту, ели сосиски. Его затошнило от голода и жажды. Неожиданной фальшивой нотой показалось ему открытие, что деньги вовсе не отменили. Придется срочно разжиться наличностью, но, пока добудешь нужную сумму, — с голоду помрешь.

Он встал в очередь к будке, читая печатную вывеску как иностранный словарь. В самом конце списка ему встретилось что-то знакомое.

— Пару венских, пожалуйста.

Не меняя выражения лица, будочник деревянными щипцами выловил желаемое из котла и поставил тонкую белую тарелочку на прилавок.

— Два восемьдесят.

— Минуточку, — попросил Вольфганг и начал усиленно рыться в кармане, в то время как будочник не спускал с него глаз.

— Боже ты мой, что это? — Вольфганг испуганно показал глазами вверх, тут же схватил сосиски и бросился бежать сквозь толпу прохожих. Он несся словно по лезвиям, закусив губы от боли, но белые туфли были как будто нарочно созданы для бега!

— Вот мерзавец, вот бандит! — слышался сзади крик будочника.

Вольфганг бежал, пока не оказался на другой стороне площади, под защитой собора. Тяжело дыша, он вжался в нишу у северной башни и стал жадно есть, откусывая от сосисок по очереди и держа их двумя руками, чтобы согреться.

* * *

Петр обеими руками обхватил кружку термоса, дул на пар и чувствовал, как тепло проходит сквозь митенки. Часы на соборе показывали половину четвертого, еще немного — и начнет темнеть.

Искать более хлебное место на сегодня поздно. Он грустно глянул в красный бархатный футляр — тот был практически пуст. Вся вторая половина дня потрачена впустую. Вечер тоже вряд ли сумеет примирить его с этим деньком, Василий-то бросил работать, а найти ему замену в такие сроки практически невозможно. Петр набрал в грудь холодного воздуха и зажал скрипку под подбородком. Хотя пальцы снова замерзли, он принялся за беспощадное рондо, потому что мрачные мысли можно было выгнать из головы, только если уйти в работу. Поэтому он играл ноту за нотой, ясно понимая, что причиной его жалкого исполнения был не холод. А, все равно этого пиликанья никто, кроме него, не замечал.

— Браво!

Петр вздрогнул от того, что какой-то слушатель энергично захлопал. Перед ним стоял взлохмаченный, небритый парень в вязаной кофте, которая была ему велика, он придерживал ногами полиэтиленовый пакет и улыбался так живо и непосредственно, что Петр отвел глаза. Щеки у незнакомца впали, как осевшее тесто, а ростом он доставал Петру самое большее до подбородка.

Петр коротко кивнул в его сторону, потом прошелся взглядом по прохожим, безучастно пробегавшим мимо. Безнадега, сегодня ящик так и будет пустой. Он наклонился и положил скрипку в красный бархат.

— Играйте же, сударь, прошу вас, сыграйте еще!

Слушатель подошел поближе. Несмотря на холод, его окутывало облако терпкой вони, в которой мешались запахи пота, несвежего белья и пива.

Петр отодвинулся.

— Да нет, идти мне пора.

— Одну-единственную, малейшую пиеску. Если вам будет угодно… что-нибудь из Моцарта?

Необычный слушатель смотрел на него с таким выражением лица, какое бывает у малыша, который боится грозы.

— Ведь вы его знаете? Вольфганга Амадея Моцарта?

— Конечно.

Петр оглядел этого типа повнимательнее. Он выглядел не так, как туристы, которые просят Моцарта или Штрауса, но при случае не в состоянии отличить одного от другого — скорее, как самый обычный бомж, хотя, может быть, просто выносил мусор, а дверь и захлопнулась.

— Ладно.

Петр снова поднял скрипку и заиграл аллегро, которое он раскопал несколько дней назад, — хотя и знал, что оно у него сыровато: вероятно, такое же сырое, как ноги у его слушателя. Петр любил эту пьесу, как восхищаются издалека недоступной возлюбленной, постоянно сознавая, что завоевать ее не удастся никогда.

Сражаясь с разбивкой на фразы, он взглянул на своего одинокого слушателя и с удивлением заметил, что его сияющие глаза покраснели, взгляд застыл, он вытер лицо рукавом и зашмыгал носом. Такие сентиментальные всплески Петр встречал только у пьяных; он решил больше не обращать на него внимания. Но потом снова глянул и обомлел: парень дирижировал его игрой и блаженно улыбался! А каждый раз, когда Петр не вовремя менял направление смычка или спотыкался на форшлагах, коротышка корчил такую рожу, будто смычок втыкался ему в живот.

Он не доиграл, а слушатель уже обернулся к прохожим, опустил руки, и они повисли, как у марионетки, — и, только когда смолкла последняя нота, он снова повернулся к Петру.

— Вы, сударь, заслуживаете публики получше! Такой музыкант — что делаете вы на улице, да еще в такую безбожную стужу?

Петр засмеялся, ничего другого ему не оставалось.

— Играю, пшиячель, играю я тут, — он показал на несколько монет в раскрытом скрипичном футляре, — зарабатываю маленько.

Бомж пожал плечами и показал ему пустые ладони, но Петр покачал головой и правой рукой сделал в воздухе останавливающий жест.

— Ты послушал, уже немало.

— А что же они? — спросил низенький слушатель, показывая на толпу прохожих.

— А, они тож — слушают, — ответил Петр с насмешливой улыбкой. — Глянь!

Он кивнул на небольшую эскадру корейских туристов и сыграл несколько тактов. Мгновенно весь их отряд, треща без умолку, направился к музыканту. Некоторые шли в такт, покачиваясь, и радостно кивали друг дружке мелкими, беспорядочными движениями, но как только Петр остановил смычок, они тотчас же собрались уходить.

— Прошу вас, господа, — в мгновение ока низенький наклонился, подхватил открытый футляр и, прихрамывая, понесся за туристами. Они, казалось, только теперь сообразили, в чем был смысл представления, не прекращая лопотать, вынули кошельки и побросали в красный бархат монеты и даже банкноты.

— Дзенькуе! — отозвался Петр, когда низенький поставил футляр перед ним, и впервые за этот день его охватило теплое чувство.

— Как называется та пиеса, которую вы, сударь, изволили играть? И кто сочинил ее?

Петр нахмурился. Коротышка говорил с явным австрийским акцентом.

— Дуришь мне, что ли? Штрауса не знаешь, «Голубой Дунай»?

Сморчок выразил полную неосведомленность. Он все время переступал с ноги на ногу — кажется, у него болела ступня.

— Печально, — сказал он так тихо, что Петр его едва расслышал, — а ведь ни одна душа не обернулась на Моцарта.

— Можно и Моцарта. — Петр ощущал что-то вроде обязанности утешить этого чудаковатого малого, и заиграл первые такты «Маленькой ночной серенады». Снова, как по мановению руки, обернулись прохожие.

— Ну, видишь? — Петр подмигнул низенькому, который опять сиял, как будто собирался броситься к нему с объятьями. Он взмахнул правой рукой и снова начал потихоньку дирижировать.

— С турыстами завше то само, — пробормотал Петр, прервал игру и обвел большой круг смычком, показывая на прохожих, — все просят «Моцарт», а знают только одну эту пьесу.

— Так, значит… пиеса эта довольно известная?

— Самая знаменитая. Не знаешь что?

— О, несомненно. Я знаю все его сочинения от первой до последней ноты, — деловито заявил коротышка и подышал себе на ладони.

— Всего Моцарта? — уважительно присвистнул сквозь зубы Петр, как всегда, когда его маленький племянник заявлял, что может допрыгнуть до конька крыши. — Всех я не знаю. Дюже много. Моцарта трудно играть. Мне лучше Чайковский, Дворжак, — Петр пристально посмотрел на парня. — Любишь Чайковского?

Низенький несколько секунд не отводил от него взгляд. Вдруг он решительно поднял руки.

— Не соблаговолите ли, сударь, сыграть мне одну из его пиес, любимую вами?

Петр глубоко вдохнул. Что это за псих — понять он не мог, но на короткую пьеску время еще оставалось.

Низенький слушал музыку с таким видом, который ясно говорил Петру, что он ее действительно никогда не слыхал; но следил он за ней так внимательно, как будто хотел впитать каждую ноту.

— Чудесно! — Коротышка снова зааплодировал с откровенным восторгом. — Вы, несомненно, можете сказать мне, когда это было написано?

— Ну думаю, поздно. Наверно, год восемьсот девяностый.

Коротышка вздрогнул, и по облачку пара Петр понял, что он глубоко вздохнул.

— Боже милосердный! Тысяча восемьсот девяностый! Значит, этому уже более ста лет?

Он собрал правой рукой ворот вязаной кофты, прижав его к подбородку, и посмотрел на Петра почти безумным взглядом, но почти в тот же миг лицо его прояснилось.

— Сыграйте что-нибудь из новейшего, прошу вас, доставьте такую радость, что-нибудь совершенное á la mode[10]!

— Ну нет, на сегодня баста.

Петр наклонился и убрал термос в черный рюкзак. Коротышка стоял перед ним, не двигаясь. Петр заметил его изношенные кеды и то, что надеты они на босу ногу. Интересно, какие неприятности были у этого типа, да еще в декабре? По сравнению с ними то, что ожидало его самого, казалось сущими пустяками.

Tuba mirum

Tuba mirum spargens sonum

Per sepulcra regionum,

Coget omnes ante thronum.

Mors stupebit et natura,

Cum resurget creatura,

Judicanti responsura.[11]

Тем временем глубокая синева сменила все остальные цвета, только арки и гирлянды зажглись победно, словно празднуя триумф ночных огней над дневным светом.

У Вольфганга так заболела нога, что он сжал зубы и поморщился. Пульсирующая боль шла от пальцев.

Он смотрел, как скрипач собирает монеты из футляра и бережно укладывает туда инструмент. Наверняка сейчас он придет домой, в тепло, может быть, у него есть жена, которая ждет его, разогревая суп.

Холод карабкался вверх по штанинам. Куца же пойти? Дом стал чужим, денег в кармане нет, не говоря уж о женушке с супом. На глаза навернулись слезы: Констанца! Что с ней стало? Ах, разумеется,

она истлела! Съедена червями и давно обратилась в прах. При мысли о том, что ее жизнь превратилась в пожухлую книгу, его охватил ужас. На мгновение он оживился, подумав о детях, внуках, наверняка где-нибудь можно было разыскать потомков. Затем он оставил эту идею — с тех пор сменилось по меньшей мере восемь поколений. Кто ему теперь поверит, признает в нем родню, возьмет в дом?

А музыкант повесил футляр на плечо, кивнул Вольфгангу, как чужому, и пошел.

Вольфганг остался мерзнуть; из ощущений осталась одна лишь ритмичная — alla breve[12] — боль в ноге. Изо всех сих он старался не потерять из виду силуэт скрипача, постепенно сливавшийся с иссиня-черным фоном. Гул и рокот, окружавшие его, врезались в сознание, перерастая в невыносимый диссонанс. Прохожих на соборной площади становилось все меньше, и в один миг он понял, что ни на площади, ни в освещенных домах вокруг, нигде в этом городе и нигде в чуждом мире ему не встретить знакомого лица. Нигде. Ни одного человека, кто позаботился бы о нем, хоть ты окоченей.

Не раздумывая, он бросился бежать. Прихрамывая, понесся, насколько позволяла больная нога, в том направлении, куда ушел музыкант. Только увидев очертания футляра, подпрыгивающего на плече скрипача, он замедлил шаг и перевел дух. Он шел за ним по переулкам, не то чтобы совсем незнакомым, но неузнаваемым. Он настолько потерял ориентацию, что не смог бы сказать, идут ли они в сторону Дуная или к Хофбургу. Скрипач направился к дому с огромными окнами до земли, из которых шел теплый свет, и Вольфгангу показалось, что он боится входить. Когда скрипач наконец открыл дверь из сплошного стекла, на улицу выкатился веселый гвалт, и у Вольфганга мелькнула надежда вот-вот оказаться в трактире. Он осторожно заглянул в окно. И правда, питейное заведение, да еще какое! Внутри горел неяркий багровый свет. Ом увидел длинные столы» накрытые белыми скатертями, серебро, бокалы, в которых отражались зажженные свечи. Посреди залы стояла группа людей, занятых беседой, большинство в темных, почти строгих одеждах. Если бы среди них яркими мазками не блистало несколько женщин, Вольфганг предположил бы, что это поминки. Скрипача он не видел. Отодвинувшись от окон, он прошел вдоль фасада, а потом уселся на ступенях дома напротив. Он осторожно вытянул ногу, но боль в ступне все не прекращалась, как будто желая помешать Вольфгангу двинуться дальше. Скованный свинцовой усталостью, тоской и страхом, он смотрел, как в трактир заходят новые люди, которые, очевидно, все знают друг друга, жмут друг другу руки и обнимаются. Потом он наконец разглядел и скрипача, тот стоял спиной к Вольфгангу и говорил с массивным, лысым мужчиной в белом переднике, который непрерывно жестикулировал. В конце концов скрипач протиснулся сквозь толпу, раскрыл инструмент и начал водить смычком по струнам. Несмотря на огромное окно, звуки почти не проникали наружу, Вольфгангу приходилось смотреть очень внимательно, чтобы понять, что он играет. Это была простая мелодия, маленькая пьеска, ему незнакомая. Он вынул руки из карманов и сунул под ягодицы. Холод камня пробирал до костей. Как бы ему хотелось сидеть в теплой зале — сосиски с соборной площади давно уже остались в прошлом, а от мысли о большой кружке пива он почти впал в меланхолию. Глаза слипались, люди за окном трактира расплывались, а в голове звучали недописанные такты из Domine. Repraesentet eas in lucem sanctam[13]. Он прищурился, пошмыгал носом и вытер глаза рукавом.

Затем он встал. Терять было нечего, в худшем случае вышвырнут на улицу — околеть от холода на крыльце он всегда успеет.

Вольфганг плотно прижал лицо к входной двери, так что стекло у него перед носом запотело. Внутри проплыла женщина. По спине ее струились темные, блестящие волосы, грудь была затянута темным материалом, прилегавшим так плотно, что обрисовывалась каждая выпуклость, а снизу на ней была только своего рода набедренная повязка, еле прикрывавшая упругий зад. Вакханка! Вольфганг не мог отвести взгляд от ее бесконечно длинных ног, словно источающих свет. Не дыша, он вошел в трактир и пробился через толпу, глаз не сводя с прекрасных бедер. Вдруг он наткнулся на широкую спину, расплескав чей-то бокал; вино пролилось ему на руку.

— Прошу прощения, — поспешно сказал Вольфганг и потер свой жакет. Окружающие расступились, взгляды их наводили на мысль о булавках, на которые накалывают и поворачивают мертвое насекомое, чтобы получше его рассмотреть; он оглядел себя с головы до ног, свои безвкусные панталоны и грязный камзол. Тут он услышал скрипку и удивленно поднял взгляд. Звук был совсем не такой, как на соборной площади, а скованный, робкий, безрадостный, и сразу смолк. Бормоча новые извинения, он пробирался мимо гостей, пока не увидал скрипача. Рядом с ним опять стоял человек в белом фартуке.

Вольфганг услыхал, как тот что-то настойчиво выговаривает музыканту:

— …Ненадежно… нарушили договор… — а скрипач возражал тихо, так, что Вольфганг не разбирал слов.

— Никаких следующих разов! — прикрикнул толстяк, про которого Вольфганг решил, что это трактирщик. — Если твой придурок-пианист не придет сию секунду, то следующих разов не будет. Усек?

Вольфганг перевел взгляд с бледного, окаменевшего лица скрипача на его скрипку. Рядом стояло черное полированное фортепиано. Выглядело оно не так, как знакомые ему инструменты: цельный корпус без ножек доходил до пола. Ему показалось также, что оно в полтора раза шире, чем нужно. В самом деле — здесь было семь октав, на две больше, чем обычно — какие открывались нежданные возможности! Он смело подошел к инструменту и уселся на табурет.

— Нижайше прошу извинить мою задержку, каковая, несомненно, и послужила причиной раздора, — сказал он так громко, что трактирщик от неожиданности вздрогнул.

Вольфганг примерился к клавиатуре, взял аккорд, затем другой, насторожился, замер и посмотрел себе на руки. Он удивленно извлек несколько отдельных звуков, наконец прошелся каденциями по всей клавиатуре и, смеясь, покачал головой. Ей-богу, эта штука была настроена минимум на четверть тона выше, чем надо! То же самое он уже отмечал у скрипки на соборной площади. Значит, не ошибка, а, видимо, новая мода. Ладно, можно привыкнуть. Как и к тому, что клавиши явно шире, чем те, на которых он играл до сих пор — всего лишь дело привычки, манеры игры. Любопытствуя, какими еще причудами угостит его музыка нового времени, он улыбнулся трактирщику, растопырил пальцы пошире и заиграл. Вольфганг начал с только что услышанной пьесы, потом сыграл ее на четыре голоса и добавил небольшой контрапункт.

Скрипач не сводил с него глаз, словно увидал привидение; наконец ему удалось пристроить скрипку под подбородком.

— Спасибо, — буркнул он Вольфгангу, когда трактирщик ушел.

Вольфганг облегченно вздохнул. Наконец-то он попал в более-менее знакомую обстановку, хотя инструмент у него и оказался порядочной развалиной. Средние октавы были так расстроены, что еле-еле удавалось избегать режущих фальшивых тонов. Однако и мелодии скрипача, которым он аккомпанировал, не содержали желанной прелести нового: размеренные пьесы, временами напоминавшие ему венгерскую и богемскую музыку. Похоже, вкусы не так уж и изменились. Двести лет? Конечно, это трактир, хотя и не из дешевых. Того, что его интересовало, здесь все равно не сыграют. Как бы то ни было, он радовался, что сидит в тепле, аккомпанировал скрипке и старался не обращать внимания на изысканные запахи блюд, разносимых у него за спиной.

Когда с едой было покончено и перешли к напиткам, а в трактире так расшумелись, что Вольфгангу приходилось с силой переигрывать голоса, музыкант отложил скрипку.

— Нужно перерыв! — Он перевел дух, выпил глоток воды и отставил стакан обратно, на узкую длинную полочку, укрепленную на стене. Потом он ушел за дверь с буквой «М». Что бы это могло быть? Наверно, выход во двор к нужнику. М — это «местечко»?

Вольфганг придвинул один из высоких табуретов к полочке, раздумывая, не выпить ли воды из стакана скрипача или понадеяться на что-нибудь получше, как вдруг его взгляд упал на яркую, искусно напечатанную афишку в стеклянной подставке на полочке. На ней была надпись: «Мир полон открытий». Сказано будто специально про него; ом полистал стопку это оказалась целая пачка одинаковых с страниц, значит, скорее всего, ему что-то предлагали Он украдкой поглядел по сторонам, взял одну страничку, но так и не смог придумать, что могли предлагать под названием «бонусная программа для пенсионеров». На листовке была приделана табличка, на которой блестела серебряная надпись: Макс Мустерман[14]. Вольфганг провел пальцем по буквам и замер от испуга. Бумага оказалась совершенно плоской, буквы не выступали над ней, как ему сперва показалось. Изображение было так тщательно прорисовано, что Вольфганг еще некоторое время пытался поддеть ногтем серебряные буквы, и все время натыкался на плоскую надпись.

— Петр Потоцкий, из Мругова, Польша, — вывел его из задумчивости скрипач.

Вольфганг пожал протянутую руку, сухую и костлявую.

— Вольфганг Мо… — Его бросило в жар, в холод и снова в жар, но тут же по лицу пробежала улыбка. — Моя фамилия Мустерман. Точно. Разумеется. Вольфганг Мустерман!

— Играешь великолепно, Вольфганг Мустерман! Ты меня выручал. Буду тебе должен, если надо помочь.

Трактирщик принес крепкий кофе, и Вольфганг чуть не свернул шею, чтобы разглядеть ту удивительную женщину, вид которой, очевидно, никому, кроме него, не бросался в глаза. Она курила маленькие белые сигары одну за другой, и Вольфганг видел, что при ней постоянно крутится услужливый кавалер, подносящий огонь.

— Не принесешь ли поесть, любезный? — весело обратился Вольфганг к толстому трактирщику.

— Еда была в шесть, хочешь есть, приходи вовремя, — забурчал тот и ушел, но вскоре поставил перед Вольфгангом тарелку. Ризотто, с одним горошком, без мяса, но сейчас, в виде исключения, Вольфганга устраивало все, лишь бы утолить голод.

Когда некоторые гости вышли из-за стола и встали группками, Вольфганг обнаружил, что большинство женщин выставляют на обозрение неприкрытые ноги. Хотя и не в такой степени, как вакханка, но тем не менее — все женские платья были не длиннее, чем до колена. Вольфганг то и дело наклонялся всем туловищем то вправо, то влево, чтобы все разглядеть. На женщин легкого поведения они были непохожи, господа и прислуга обращались к ним вежливо и почтительно. Он осторожно посмотрел на скрипача, но тот только массировал руку и кивнул Вольфгангу. Ну и мир! Он вспомнил икры Констанции, всегда скрытые от назойливых взглядов, за одним исключением, чуть было не приведшим к разрыву. На мгновение он даже увидел ее среди гостей, с голыми икрами, и его возмущение перешло в сладостную щекотку.

Они опять заиграли, в голове у Вольфганга смешались миллионы картинок, как в отрывочном сне, он был уже не в состоянии причислить их к этой или иной жизни и почти не замечал, что пальцы немеют. И только когда Петр захлопнул крышку фортепиано у него перед носом, накатила резкая, тяжелая усталость. Вольфганг встал, но ноги подломились, как стебельки. Пол уходил из-под ног. Он оперся об инструмент и снова сел.

— Можешь работать с этим парнем, он мне нравится больше, чем русский. — Вольфганг, как в тумане, увидел, что к нему подходит толстая белая фигура, глаза болели от света, он сощурился, пытаясь вспомнить, кто это. — Раз ты австриец, деньги получишь брутто. — Белая фигура протянула руку и передала Вольфгангу листочек бумаги.

— Немец, — с трудом выговорил Вольфганг, собрал последние силы и встал. Тут же чуть было не рухнул вперед. — Из Зальцбурга, — добавил он, но трактирщик его уже не слушал.

— Ну, если немчура, — он протянул Вольфгангу еще один листок, — к следующему разу заполни бумажки для налоговой. Дата рождения, адрес и все такое. Только не забудь!

Вольфганг слабо кивнул и запихал все листочки в карман штанов. Как в полусне он пробирался по улице за Петром, голова болела, как будто в нее забили кол.

— Тебе какое метро? — Петр поднял воротник пальто. Медленно кружились снежинки, вспыхивая в ярком, немигающем свете фонаря. Вольфганг посмотрел вверх, лампа тихо жужжала, но он не был уверен, не гудит ли больная голова у него самого.

Вместо ответа Вольфганг облизал верхнюю губу и, дрожа, поставил левую ногу на правую, чтобы смягчить боль.

— Уж и не знаю, — выдавил он, качнулся и уставился на подлетающие снежинки, бесшумно таявшие на черной земле.

Звуки беспощадно разметали его сон, металлическое бряцание пробилось сквозь смелые ритмы, за которые он силился уцепиться. В нос ударил запах несвежих постелей, кофе и терпкой туалетной воды. Он пробежался пальцами по рифленой бархатистой обивке. Поднял голову, это далось тяжелее, чем обычно, издал стон, открыл глаза. Он опять лежал в незнакомой комнате, на этот раз — на кушетке терракотового оттенка. Напротив на стене висел скрипичный футляр. Внезапно теплым солнечным лучом набежало воспоминание о вчерашнем вечере. Жизнь тут же влилась в еще сонное тело, он резко выпрямился, свесил ноги с кровати, вскрикнул и упал на постель. На левой ноге оказалась белая повязка, он бережно провел по ней рукой, указательным пальцем расковырял дырочку, рана больше не нарывала, но, когда он попытался опереться на ногу, его опять пронзила боль.

В двери появился Петр, с полотенцем на бедрах. Вольфганг потряс головой, будто от этой картины можно было избавиться. Неужели полуобнаженные мужчины по утрам — необходимая часть его новой жизни?

— Не вставай, лежь. — Петр рукой остановил его, как бы загоняя обратно в постель, подцепил со спинки кресла голубые штаны, доходившие ему до щиколотки, и надел их. — Вчера имел температуру, дюже, — потом протянул Вольфгангу полную кружку кофе, с нарисованными смеющимися рожицами, и начал разматывать повязку, которая, видимо, была такой же податливой, как пояс у панталон Вольфганга.

— Ты заслуживаешь звания истинного друга! — Вольфганг сморщил нос, разглядывая клочки ткани, пропитанные гноем, которые Петр снимал с его пальца.

Петр пожал плечами, не отводя глаз от раны.

— Воспаление сходит, твое счастье. Ногу держи наверх, сегодня.

Вольфганг положил подушку повыше, уютно облокотился на нее и слегка подул на дымящийся кофе.

— Благодарю тебя, вот истинная, искомая помощь в беде.

— Только не тут, пожалуйста, иди до дому.

Вольфганг попробовал улыбнуться, но уголки рта не повиновались.

— Но, гм… позволь попросить тебя, быть может, дружески, об одном одолжении… не мог бы ты потерпеть присутствие такого гостя, как я, еще немного? Разумеется, я не причиню больше никаких неудобств.

Петр посмотрел на ногу Вольфганга, подбородок у Петра ходил ходуном, как будто он готовился выплюнуть какую-то фразу.

— Что ж ты сделал?

— Наступил на стеклянный осколок.

— Да я не про ногу. Про жизнь.

Вольфганг не дышал. Что было по нему видно, какая часть пережитого? Он с радостью сбросил бы бремя молчания. Но можно ли доверять Петру? Это казалось рискованным. Слишком велика была опасность, что скрипач тоже обругает его и выгонит из дому.

— Жизнь моя, что ж, она в некотором роде… рассыпалась. Я и сам в ней больше не разбираюсь, — он старался что-нибудь прочесть по лицу Петра. — Уверяю тебя, гостеприимством ты воистину сослужил бы немалую службу мне и совершил бы богоугодное дело.

Петр водил глазами по полу.

— У тебя проблемы с полицией?

— Разумеется, нет!

— Прости, я подумал… Ты так выглядишь…

— Да, вероятно, ты прав, выгляжу я, верно, как последний бродяга, — Вольфганг кивнул, — но будь уверен, я не должен держать ответ ни за что дурное! — При слове «должен» что-то в нем сжалось. — Я честный, порядочный христианин, и у меня в намерениях нет ничего сомнительного: я буду смирно себя вести, ежедневно бриться и как следует делать свою работу, и…

— Тогда можешь сказать, откуда приехал.

Вольфганг помедлил, разглядел искорку во взгляде Петра.

— Но это может быть отнюдь не так просто… я проделал долгий путь. Там, откуда я прибыл, все выглядит настолько иначе… — Он помолчал, перед ним проплывали родные образы, его кабинет, эбеново-черная клавиатура его пианофорте, упрямый маятник настенных часов. На миг ему померещился стук копыт, неожиданно вмешались звуки Lacrimosa. Он резко схватился за сердце.

— Угу. Понимаю. — Голос Петра вернул его к действительности. Скрипач покусывал нижнюю губу. — То само было со мной, назад два года.

— С тобой… — У Вольфганга участился пульс. Он резко наклонился вперед, так что расплескал кофе. — Значит, ты тоже… О Петр, это правда? — он с облегчением улыбнулся скрипачу, показавшемуся ему тотчас же другим человеком, близким. Чего ради его сюда направили? Музыкальные способности вряд ли могли быть причиной. — А можно спросить тебя со всей вольностью, какой был год, когда ты… вернее, в каком году…

Петр пожал плечами.

— Я приехал назад два года, в два тысячи четвертом.

— Я хотел спросить, откуда ты?

— А я не сказал, вчера вечером? Я из Мругова, малый город на Мазурах.

— Но когда ты родился — впервые?

— Впервые? — Петр рассмеялся. — Я родился в апреле девятьсот семидесятого.

— И не раньше?

— А что, пшиячель, у меня столько морщин?

Вольфганг разочарованно откинулся на подушку.

— Значит, ты помнишь тридцать шесть лет. Ты жил их все по порядку, один за другим?

Вместо ответа Петр опять засмеялся.

— Шутник ты. Ладно, сейчас зима, адвент[15]. Оставайся. Але — мне нужен пианист, до самого Рождества, ангажементы почти каждый вечер. — Он вопросительно посмотрел на Вольфганга.

— Мне нужно играть с тобой? Охотнейше! Когда тебе будет угодно!

Лицо у Петра прояснилось.

— Але — не делай проблем. Квартира от коллеги, а я без вида на жительство.

Вольфганг вздохнул и натянул одеяло повыше. Чем бы ни оказался этот «вид на жительство» — а у него тоже не было этой вещи, — по сравнению с тем, что еще ожидало его в новой жизни, в которую он заброшен, хлопоты скрипача, скорее всего, были сущими пустяками. На его композиторскую долю пришлись великая честь и великое бремя, и теперь нужно было показать себя достойным своего долга.

— Можно взглянуть? — спросил Вольфганг, свесившись с постели.

— Конечно, — Петр взял пачку нот, валявшихся на полу. — Ничего особенного. Какие тебе, хцешь вот эти?

— Все, что попадется. Желательнее, — он помедлил, приходилось с трудом подбирать слова, — когда б в твоей собственности нашлись старинные вещи, всё, что было написано с тысяча восьмисотого года. И конечно, всё, что сейчас à la mode. И немного нотной бумаги, чтобы я делал заметки.

— Девятнадцатый век тут много. Вот. — Петр положил ему на колени толстую папку с нотами. Вольфганг благоговейно притронулся к ним кончиками пальцев, ему казалось, что от них что-то исходило, менялась температура, но он не мог сказать, что он чувствовал — тепло или холод. Двести лет. По рукам пробежали мурашки, он поежился. Потом полистал папку. Двести лет.

— Ты, разумеется, мог бы сказать мне, кто теперь придворный компонист?

— Придворный компонист? Что есть такое?

Вольфганг не отвечал, тут, скорее, Петр должен был объяснять ему, что к чему. Так что он только пожал плечами и снова зарылся в бумаги. Раскопал аллегро, которое Петр играл на соборной площади, провел пальцем по гладкой белоснежной бумаге. Ноты, однако, были выписаны далеко не так изящно, как те, что он еще совсем недавно получал от переписчика. Головки нот были с неровными краями, словно их грызли мыши, и весь лист покрывала тонкая дымка, как будто неловкий печатник испортил страницу.

— Сыграешь мне это еще раз?

Петр наморщил лоб.

— Лучше не надо. Я Моцарта плохо умею. Але есть на сиди, хцешь послухать? — он подошел к книжной полке.

— Жаль, значит, придется мне как-нибудь сыграть его самому, если позволишь.

Вольфганг опять погрузился в ноты. А Петр, похоже, передумал, вскоре раздались первые звуки. Вольфганг прислушался: с каким совершенством, однако, мог играть этот Петр, уже первое прикосновение смычка поражало виртуозной точностью, какой он от него не ожидал. Никакого сравнения с более чем посредственным исполнением на соборной площади, скорее всего, там он просто очень замерз. Вольфганга охватило тепло, он хотел кивнуть Петру, поднял взгляд, но скрипач все еще стоял у полки, без скрипки.

— Ай! Кто это играет? — Вольфганг удивленно осмотрел комнату. Когда вступила вторая скрипка, от испуга у него чуть не выпала кружка.

Петр подкинул ему плоский ящичек.

— Малый камерный оркестр, Москва, — равнодушно ответил он.

— Я… не вижу… оркестра, — прошептал Вольфганг. Он посмотрел на Петра, опасливо повертел в руках ящичек, он выглядел, как стеклянный, но почти ничего не весил.

Петр засмеялся, подлил себе кофе.

Вольфганг сдвинул папку с ног и сполз с кушетки. Ухо его обследовало комнату. Хотя играл целый ансамбль — за это время вступили альты и две виолончели, — все звуки исходили с одной стороны. Потом он замер. Конечно! Как это ему сразу не пришло в голову, это опять был такой механизмус, что однажды пытался его одурачить. Он на четвереньках приблизился к источнику звуков, черной шкатулке в форме большой вытянутой буханки.

— Звуки идут отсюда, — он осторожно погладил мелкую сетку, которая мягко вибрировала. — Однако как точно он умеет играть. А другие пиесы он исполняет?

Петр засмеялся, но глаза его боязливо смотрели на Вольфганга, все еще сидящего на корточках на полу.

— Шутки шутишь.

— Так значит — все время одно и то же?

— Холера! Это музыкальный центр! Откуда ты взялся? С пальмы слез? Никогда не видел сиди-плеер?

Вольфганг смотрел на звучащую шкатулку и чистил передними зубами отросший ноготь на большом пальце. Украдкой перевел взгляд на Петра.

— Видел, разумеется, — торжественно объявил он и приподнял уголки рта. — Вчера только.

Напряженное выражение Петра разгладилось, он легонько пнул Вольфганга в бок.

— Глупый! Я думал, ты из дурдома.

Вольфганг проглотил это замечание. Что такое

дурдом, он легко мог себе представить.

— Ты тоже немало меня перепугал — я было подумал, что это играешь ты. Ведь ты скрипач!

— Да, але не такой. Моцарта я так никогда не сыграю, — он печально вздохнул, — не любит он меня, Моцарт.

— Что ты! Разумеется, любит… — Вольфганг осекся. Нет. Эта пиеса в самом деле требовала навыков, которых у Петра никогда не будет. — Твой друг Шитковский тебя больше любит, верно?

— Чайковский? Да, болван ты. Але мне час идти, послухай сиди, — он снял с полки еще один ящичек и раскрыл его.

Вольфганг с любопытством заглянул Петру через плечо. Там лежал серебряный кружок, такой же, как те штучки, из-за которых распалялся Йост. В самом деле, должно быть, это ценная вещь. Петр нажал несколько кнопок на черной шкатулке, и у нее сама собой отскочила крышка, почти как у той коробочки, которую он однажды подарил Карлу: из нее, стоило нажать кнопку, выскакивал пестрый шут. В механизмусе уже лежал другой волшебный кружок, Петр вынул его и сунул Вольфгангу в руки.

— Положи обратно в коробочку, ладно? — он кивнул в сторону постели Вольфганга, на которой еще лежал стеклянный ящичек. Вольфганг кивнул, однако не пошевелился, а продолжал зачарованно смотреть на кружок у себя в руках.

— Любопытно, сколько раз можно прослушать такую вещь, как ты полагаешь?

— Сколько хцешь, пока из ушей не полезет, — в его интонации смешались веселое удивление и раздражение. Потом он поместил в механизмус второй кружок, прижал крышку и снова включил какую-то кнопку.

Но не успела еще зазвучать музыка, как Петр вскочил на ноги.

— Иду играть на Грабенштрассе. Ты лежишь тут, все спокойно, я приду вечером.

Когда дверь за Петром захлопнулась, Вольфганг еще долго сидел на полу, погруженный в себя, рассматривал серебряный кружок, призрачные звуки концерта для скрипки наполняли комнату, а он старался привести в порядок атакующие его мысли. Он вертел блестящий предмет в руках, проводил пальцем по краю. Как в него попадала музыка и как она из него выходила? Сколько всего было такт волшебных кружков, в квартире Энно на полу валялось десятка два, не меньше. А здесь, в квартире музыканта? Вольфганг привстал, на коленях подошел к полке, сгреб с нее все стеклянные коробочки и разложил на полу. И все это музыка! Можно слушать, когда угодно и сколько угодно раз! Дыхание участилось, он хватал один футляр за другим, читал знакомые имена — Гендель, Бах, Корелли, а когда нашел коробочку с портретом Йозефа Гайдна, прижал ее к груди. Но других он искал напрасно: Кожелух, фон Бееке, Умлауф. А уж Клементи, этот шарлатан итальянец! Он расплылся в злорадной ухмылке. Да, существовала причина, по которой одни могли противостоять времени, а другие нет. Он так и знал. Дураки, подлизы придворные! Потом он прочел названия остальных ящичков, фамилии, сплошь ему незнакомые. В конце концов он сложил их в две кучки, слева — знакомые музыканты, справа — куча куда больше первой, это был новый, чуждый ему мир. Он нашел и такие, на которых композитором был указан «Вольфганг Амадеус Моцарт». Амадеус! Вольфганг поморщился. Еще на соборной площади он думал, что это шутка. Возможно ли, чтобы забыли, как пишется его имя, ведь прошло столько лет? Он все-таки долго еще держал в руках эту коробочку, надпись расплывалась перед глазами, он провел кончиками пальцев по гладкой крышке. Своим кружкам он великодушно отвел отдельную стопку и изучал названия произведений, ничего ему не говорившие; удивленно поднимал брови, читая Концерт «Юный друг», Соната «Охота», Симфония «Юпитер», он совершенно не припоминал подобных композиций. По какой-то причине их все снабдили номерами, перед которыми стояли буквы KV[16], очевидно, кто-то потрудился их рассортировать. Ну и ералаш они устроили! KV? Не Констанца ли постаралась? Господи ты боже мой. Вольфганг рассмеялся вслух и окинул взглядом три башенки на книжной полке. Он прослушает их все, до единого, прямо сейчас. Механизмус, наверное, можно освоить; в конце концов, Петр просто нажал на несколько кнопок.

Он не глядя выбрал коробочку из стопки незнакомых, нажал на какую-то клавишу. Тихо поскрежетав, музыка смолкла, и больше ничего не произошло. Только когда он испробовал еще две кнопки, крышка отскочила и показался кружок, который Вольфганг тут же поменял на другой. Но заставить его звучать не получалось, поэтому он вынул его и рассмотрел. Может быть, он был сломан? Или — он не угадал кнопку. Он пригляделся: клавиша бесспорна, на ней было написано play, значит, это была кнопка для игры. Наконец со следующим кружком у него получилось. Он зачарованно вслушался: какой звук! Лучше, чем самый великолепный оркестр, который он когда-либо слышал. Без единого инструмента! Холодное, дьявольское совершенство. Он подозрительно посмотрел на сверкающие круги. Им удавалось то, что он все эти годы тщетно требовал от своих музыкантов. Как безумный, выдирал он серебряные круги из коробок один за другим, а испробовав несколько кнопок, нашел еще, как можно в любой момент остановить музыку и перейти к новой пьесе, какой угодно — в начале или в конце, и так сколько угодно раз. Он восторженно качал головой, гладил блестящие штучки, внимательнее разглядывал коробочки и надписи. В некоторые были вложены целые брошюры, содержавшие сведения о сочинителе и произведении и написанные бедным, корявым языком.

Попадались и весьма недурные вещи, особенно ему понравился нежный, лирический квинтет некоего Франца Шуберта, в котором, на его удивление, был задействован контрабас! Как оригинально! Если сей Шуберт еще не отправился к праотцам, нужно послать к нему нарочного, устроить встречу. Он скользнул взглядом по годам жизни, и радостная перспектива тут же рассеялась. Бедный малый скончался, будучи моложе его самого… Он разочарованно отложил коробку в сторону.

Петр, похоже, особенно ценил человека по имени Фредерик Шопен, ему было посвящено целых пять кружков. Гармония у него была весьма содержательная, но в нее нужно было вникать и, как он считал, кое-что в ней подправить. Теряя терпение, он слушал его фортепианный концерт ми-минор и изучал небольшую квартиру Петра, пощупал материал его платья в стенном шкафу, рассмотрел композицию из двух портретов под стеклом, поражавших своей естественностью. На одном было двое детей, на другом он узнал Петра рядом с блондинкой властного вида; взгляд его был какой-то потерянный. Вольфганг раздраженно вернулся к аппарату и включил следующий номер. Боже ты мой, вступление на сто пятьдесят тактов! Как может композитор быть таким обстоятельным?

— Господин Шопен, увы, проигра-а-ал, — пропел Вольфганг, — а был бы поле-е-гче, меня бы догна-ал. — Нет, конечно, для фортепиано этот Шопен писать умел, но оркестровки — это убожество.

Жесткие, шершавые звуки некоего господина ван Бетховена он впитывал с жутким чувством. Кажется, он как-то раз уже слышал это имя? Судя по музыке, он был весьма эгоистичный тип, который плевал на условности и совершенно не считался с публикой. В душе поднялась отвратительно стойкая горечь, и он понял, что это зависть.

— Кто, черт подери, тебе за это платил? — выкрикнул он и поменял скорее кружок.

В восторге от причудливого болтливого речитатива некоего Россини он подлил себе кофе и стал рассматривать кофейник. Как Петру удавалось готовить кофе без очага и огня? Раздумывая, он опять примостился на пол, перебирая коробочки, слушал все новые и новые пьесы, запоминал их названия. Все это было вполне сносно, местами даже смело, но спустя двести лет он ожидал большего. Кроме Шуберта, никто и близко к нему не стоял. Неудивительно, что его снова призвали на службу!

Он вздохнул, выпрямил ноги и прислонился к стене, но тут же отпрянул и испуганно обернулся. Спине было чертовски горячо, очевидно, он уселся у печки. Он осторожно принюхался к белому ящику под окном, но запаха огня или дыма не было; он отодвинулся. Экипажи без лошадей, печи без огня, музыка без инструментов и кофе без очага! От каких еще необходимых связей избавились люди? Почему, если на то пошло, ему не дали в услужение духа, который помог бы ему во всем разобраться?

Но функции организма, похоже, все еще подчинялись железным законам, пора было помочиться. В этот раз горшка нигде не было видно, ни у Петра под кроватью, ни в настенном шкафу, ни под окном. Придется спускаться вниз и искать уборную. Но стоило ему встать, как ногу пронзила острая боль. Не долго думая, он придвинул стул к подоконнику, влез на него и пописал в окно. Надевая штаны, он услыхал визгливые крики и обнаружил толстуху, которая размахивала кулаком, высунувшись из окна напротив. Голос у нее карабкался все выше и выше и складывался в его голове в чудесно комичную арию. Она, очевидно, ругалась с Господом Богом, потому что никто ей не отвечал. Он торопливо закрыл окно, схватил остатки нотной бумаги и погрузился в запись мелодии, из озорства надписав заглавие — «Неслыханная баба».

Пока существует музыка, он готов осваиваться в любом мире.

— Холера! — Голос Петра отвлек Вольфганга от мелодии. — Все диски мне перепутал!

Вольфганг смущенно оторвался от работы и заметил Петра, который на коленях перебирал разложенные круги, коробочки и брошюры. Ну конечно, диски. Вольфганг просиял. Йост тоже их так называл, теперь он вспомнил.

— Я их рассортировал и…

— Рассортировал? — Петр смотрел на него в недоумении. — Все мне вперемешку!

— Гляди, — объяснял Вольфганг, приподнялся и показал на левую половину хаоса, — все эти были до Моцарта. А иные, — он сделал выразительное движение вправо, — после него. А Моцарт весь лежит там, — воскликнул он, пританцовывая среди дисков под звуки только что записанной мелодии. — Нет-нет-нет-нет, он не лежит, стоит, бежит и бродит, хромает и стенает, моргает и ругает! — Смеясь, он хлопнул себя по ляжкам, тут же с перекошенным от боли лицом схватился за ступню и дальше запрыгал на одной ноге. — Ох уж этот мне Моцарт, старина Моцарт, Трацом…

Петр улыбался, качая головой, потом протянул ему еще два диска.

— Если так обожаешь Моцарта, клади туда тоже и эти два.

Вольфганг, смеясь, бросился на кресло и глянул на коробочки. Несказанный ужас объял его.

— Нет! Он не дописал! Кто же это закончил? — хрипло вскрикнул он.

— Что, «Реквием»? — безучастно переспросил Петр, — Зюсмайер, ученик Моцарта, а ты не знал?

— Как, этот чурбан? Я должен его послушать, сию минуту! — Вольфганг торопливым жестом открыл коробочку, резко выдернул диск, так что отломалось крепление в центре.

— Э! — Петр отобрал у него кружок. — Поломаешь мне плеер, капут. — Скрипач бережно уложил диск.

С первым звуком у Вольфганга перехватило дыхание, душа похолодела, словно в ней выпал снег. Ни один альтовый кларнет не мог звучать печальнее. Он сжал губы. Разве он не хотел написать самую грустную музыку в мире? Разве каждый из этих звуков не отболел внутри него сотни раз? Но услышать их наяву, вот так, — совсем другое дело.

Прежде чем вступил хор, он стряхнул слезы, вытер глаза рукавом.

— Нет, дальше, — сердито приказал он Петру, — это все мне изрядно знакомо. Перейдем к La…! — Нет. Нет, только не Lacrimosa, он не хотел этого слышать, не хотел. — К Sanctus! Что он сделал из Sanctus?

Петр глянул на коробочку, потом послушно нажал несколько кнопок.

Вольфганг тут же затих, прислушался, почувствовал, что каждый удар литавр отдается у него в животе.

— Боже в небе, это просто глупейшее бурчание, вот что это такое! Жу-жу-жу-ж-ж-жание и ничего больше! Это же не музыка, это безмозглая навозная муха бьется о стекло. Вместо того чтобы писать ноты, собрал навоз и мазнул по странице. Баран он, вот кто! — Вольфганг встал на колени перед аппаратом, рядом с Петром. — Нет! — воскликнул он. — Нельзя же так насиловать мелодию. Послушай, как он ее обрывает и впихивает туда тему, музыку не чувствует ни на йоту, болван, идиот, бегемот, бездарность!

Петр ткнул его в бок.

— Чего ты раскричался, ты что, умеешь лучше Моцарта?

— Но это же я… это не Моцарт! — напал на него Вольфганг. — Это же подлиза Зюсмайер, это он напортачил, послушай еще его мазню… вот, вот, слышишь? Боже, уши заложило от скуки! Проклятье. Надо что-то делать, надо изменить это!

— Совсем спятил. — У Петра было такое выражение лица, как будто он съел мыло.

— Да ведь уже все написано! — Вольфганг потряс кулаком в воздухе. — Если бы я только не забыл у них ноты, из-за этого подлеца Йоста! Теперь все придется часами выписывать заново, — он встал, заковылял по комнате взад и вперед. Неудивительно, что его вернули на этот свет! Не мог же Всевышний оставить в его наследстве такой искалеченный клок.

— Ладно, Вольфганг Мустерман, спятил, но можешь опять ходить. Сегодня у нас ангажемент. Штаны я тебе дам, — скрипач поморщил нос, — але первым делом должен ходить под душ.

С этими словами Петр вручил ему толстое, мягкое полотно и выставил его на лестницу.

— Ванная там, в конце коридора.

Ванная! Вольфганг уважительно кивнул, не ожидая такого царского заведения в жилище трактирного скрипача. Он открыл узкую дверцу, на которую показал Петр, и заглянул в темное помещение. Без свечи вряд ли удастся здесь разобраться, так что он поплелся обратно.

— Надо следить свои деньги! — в дверях стоял скрипач, протягивающий ему мятый бурый листок.

— Мои деньги?

— Да, гонорар со вчера.

Вольфганг схватил бумагу, разгладил ее и рассмотрел мелкий рисунок. Банковский листок! Он повернул его, увидел пятерку и ноль. — Это гульдены или талеры?

— У тебя, наверно, бардзо много денег, что можешь делать над ними глупые шутки.

— Да нет, я… просто никогда прежде не держал в руках таких бумаг. А это много?

Петр нахмурился, но Вольфгангу показалось, что он разглядел во взгляде участие.

— Не имел никогда пятьдесят евро? Тогда следи их получше. Ты в ванной закончил?

— Ах нет, всего лишь оттого, что там полный мрак, и я не могу разобраться. Так что, если позволишь, я попрошу у тебя свечу.

Петр протиснулся мимо Вольфганга.

— Выключатель снаружи, — он показал на скромный кружочек, прилаженный возле двери, стукнул по нему рукой, и в маленькой комнате тут же стало светло как днем. Вольфганг стоял как вкопанный и таращился на светящийся шар на стене.

— Как ты это проделал?

— Что, свет? Выключателем, вот, а как ты думал?

Поляк кивнул в сторону кружочка и оставил Вольфганга в недоумении.

Вольфганг протянул руку к этому украшению, маленькому кружочку с четырехугольником посредине. Наконец, он тоже стукнул по нему, как это делал Петр. Тут же стало темно. Светло. Темно. Светло. Он ощупал выключатель. Темно. Светло. Темно. Снова и снова, пока ему не надоело. Очарованный, Вольфганг вошел в маленькую комнату. На стене была приделана белая блестящая лохань для умывания, слева в нише стоял табурет с черным сиденьем, справа висела занавесь, за ней, впрочем, было не окно, а плоская ванночка на полу, в которой, конечно, нельзя было сидеть, очевидно, она была только для ног. Однако воду забыли, Вольфганг не нашел и ведра, с которым можно было бы за ней сходить. Так что он в очередной раз вернулся к Петру.

— Там нет воды. Если позволишь, я попросил бы ведро, а если…

— Что, опять? — Петр застонал. — На той неделе уж было сломано! — Он быстрым шагом направился в ванную и покрутил одну из бомбошек, приделанных над умывальной лоханью. Из серебряной трубочки тут же потекла вода.

— Опять работает, — объявил он и ушел.

Вольфганг, как прикованный, смотрел на весело журчащую воду, сунул в струю сперва один палец, затем второй, наконец все. Вода была теплая, постепенно она нагревалась, пока он не отдернул руки, чтобы не обжечься. Прямо как на ведьмовской кухне. Он попробовал покрутить шарик, заметил, что вода текла сильнее или слабее, в зависимости от того, в какую сторону крутить. Воистину изысканный насос. Там была и вторая бомбошка, может быть, она была сделана для туалетной воды. Он осторожно сдвинул ее с места, из трубки закапало. Вольфганг поднес указательный палец и понюхал, но разочарованно убедился, что это тоже была простая вода, правда, холодная, что весьма облегчало мытье.

Какой необычайно удобной стала жизнь — не нужно зажигать свечей, чтобы видеть по вечерам, нет нужды ни таскать воду, ни даже греть ее. Мир полон чудес. Он глубоко вздохнул, потом замер. И никто не должен водить по скрипке смычком, чтобы вышла музыка.

Он задумчиво рассматривал темно-желтый инструмент, который Петр вручил ему вместе с полотенцем. Поднес его к носу, обнюхал, взял в зубы, подул в него, но предмет звуков не издавал.

Исследовав его более тщательно, он заметил два крошечных клинка с одной стороны и с облегчением принялся скоблить бороду. С губы тонким ручейком потекла кровь.

В дверь просунул голову Петр.

— Не помешаю? — он показал в угол комнаты, где стоял табурет.

— Что ты, напротив, я привык беседовать, пока занимаюсь туалетом. Итак, скажи-ка, что это за место, в котором мы нынче будем играть?

— Итальянский ресторанчик, но не тот, который вчера. Хозяин лучше, всегда хорошая пицца перед работой. Пену почему не берешь? Уже порезался.

Вольфганг поднял взгляд на скрипача. Но тот повернулся к нему спиной и откинул сиденье табурета. Только теперь Вольфганг понял, что на самом деле это был гигантский ночной горшок, перед которым Петр встал и теперь с журчанием мочился. До чего же удобно! Следом с воркующим звуком потекла вода.

— Merveilleux![17] А испражняться туда можно?

Петр измученно посмотрел на него.

— Пшепрашам тя, кончай ерунду. Торопись, а то запозднимся, — выходя, он пробурчал что-то еще непонятное и закрыл дверь.

Вольфганг со вздохом опустился на огромный горшок.

Rex tremendae

Rex tremendae majestatis,

Qui salvandos salvas gratis,

Salva me, fons pietatis.[18]

Спустя полчаса Вольфганг, с чисто выбритыми щеками, красными от холода и волнения, ковылял за Петром по снежной слякоти, спустился по колдовской, движущейся лестнице в длинный подземный коридор, который справа и слева оканчивался черными дырами. Он вообще не решался двинуться дальше, страшась всех этих своеобразностей, но Петр каждый раз нетерпеливо оборачивался, и в итоге Вольфганг оказался в продуваемой шахте, проходящей под городом на глубине нескольких сажень. Воздух был полон гудения и рычания, и стены многократно отражали шумы. Полоски света в вышине освещали все ярко, как в полдень, хотя на улице уже было темным-темно. Налетела струя теплого ветра, напомнив Вольфгангу о его днях на юге.

— Что мы здесь делаем?

Раздался грохот, так что Вольфгангу пришлось повторить вопрос.

— Пешком тут далеко, с твоей-то ногой!

Грохот нарастал, как контрабас, к нему добавился резкий свист, как будто ребенок занимался на флейте. Казалось, он шел оттуда, где пол просторной катакомбы оканчивался резким обрывом. Вольфганг подошел к краю и заглянул вниз. В полу были укреплены короткие балки, скорее всего, это были крепления потолка, то есть под этим этажом находился еще один. Не там ли производили этот дьявольский шум? Затылком он почувствовал легкий холодок ужаса, тут же его крепко схватили за руку и оттащили назад. Не успел он оглянуться, как на него с невероятной скоростью надвинулось что-то громадное, и перед самым носом у него пронесся блестящий серебряным блеском адский змей. Он вскрикнул, попятился и ухватился за Петра, все еще держащего его за руку повыше локтя.

— Что делаешь? Холера! Жить надоело?

Сердце металось в паническом страхе. Вольфганг встал как вкопанный, не в силах бежать, и не сводил глаз с чудища, которое тем временем остановилось, посапывая. Ощущая биение крови в самых кончиках пальцев, он увидел огромный, продолговатый ящик с окнами и дверями, сквозь которые можно было заглянуть внутрь. Там стояли и сидели люди, безучастные, как будто им не грозила опасность. Петр взял Вольфганга за плечи и подтолкнул туда, откуда он его только что оттащил.

— Давай, уже уезжает!

— Нет, нет, ни за что, клянусь жизнью, ты меня туда не засунешь! — Вольфганг отставил ногу в сторону, уперся и стал отталкивать Петра от себя с таким упорством, что скрипач, хотя и был крупнее и сильнее его, не смог ничего поделать.

— Двери закрываются, — раздался бесплотный голос, вещавший, словно через раструб гигантского рога. С нарастающим свистом змей снова зашевелился, и, двигаясь все быстрее и быстрее, унесся в черное отверстие шахты на противоположном конце катакомбы.

Петр отпустил руку Вольфганга, вяло оттолкнул его и поправил на плече ремень от футляра.

— Цо робишь, а? Есть хочется? А времени уже нет! Тринадцать минут, пока будет следующий. Але входи сразу, когда приедет.

— Ты хочешь сказать, он не один такой? — Вольфганг застыл, глядя вслед чудищу, сердце все еще тяжело бухало, словно в литавры. И Петр ожидал от него, что он отдастся на съедение дракону.

— Куда он отправит нас?

— Квартал музеев надо, сегодня туда.

— А… ты уж не раз проделывал это?

— Сегодня уж чвартый чи пятый раз, по-моему. Хозяин добрый, клиенты ходят хорошие. Раз сорок евро получил чаевые!

Вольфганг кивнул, как мог, равнодушно, пытаясь привести мысли в порядок. Глубоко вдохнул. Видно, этот кошмарный змей не подавал Петру ни малейшего повода для беспокойства. Следовательно, это была всего лишь обычная повозка, дилижанс, подобно тойотам, что разъезжают по улицам Вены (их там, верно, тысячи) и которых он так боялся еще вчера утром — а потом они оказались весьма полезным удобством! Путешествовать в них намного приятнее, чем в каретах, которыми он пользовался до сих пор — те скакали на дороге так, что к вечеру зад у него болел, как у озорника, которому задали ремня. Снова раздался грохот, шум усилился, перешел в свист, и Вольфганг почувствовал, что сердце уходит в пятки. Он непроизвольно отодвинулся.

— У тебя, часом, клаустрофобии нет? — В выражении лица Петра читалось участие, и все же он раздраженно вздохнул.

Вольфганг пожал плечами — чем бы оно ни было, он этим, скорее всего, не обладал, ведь кроме одежды на теле и музыки в голове он не знал ничего, пребывавшего в его собственности.

— О’кей, просто закрываешь глаза, я беру твою руку, — он крепко держал Вольфганга, направляя его к повозке, напоминавшей скорее даже не карету, а вытянутый, низкий дом, вставший перед ними и глотавший людей. — Всего несколько станций, — Петр ласково похлопал его по плечу, когда они вошли внутрь, потом снял с плеча инструмент и прислонил его к низкой ширме рядом с дверью, которая сама собой закрылась с таким шипением, словно испускала газы.

В восторге, граничащем с ужасом, Вольфганг не спускал глаз с медленно соединяющихся дверей. Рядом не было никого, кто бы мог их закрыть! Змей дернулся и поехал, Вольфганг еле устоял на ногах, затем оступился, потерял равновесие и почувствовал, что его несет по проходу, как камень из пращи. Он махал руками, пытаясь остановиться, наконец поймал одну из стоек, укрепленных около кресел, и обвился вокруг нее. Ух, ну и скорость! Он огляделся, расплывшись в улыбке, рассмеялся, снова обрел равновесие и радостно захлопал в ладоши. Он уже видел, как мимо окон проносятся ожидающие люди, когда ему пришлось снова крепко обхватить стойку, ибо на этот раз его понесло в обратном направлении, потом червь остановился, двери пукнули и открылись. Теперь ему стало понятно, зачем с потолка свисали петли. Он попробовал ухватить такую петлю, и ему пришлось встать на цыпочки.

Перед ним вырос Петр, улыбка у него была такая слабенькая, что сквозь нее просвечивала тревога. Он велел Вольфгангу сесть, как врач, прописывающий тяжелому больному постельный режим.

Вольфганг, скосив глаза, наблюдал за скрипачом, для которого адский змей был, видимо, привычным средством передвижения. Чудище снова поехало, за окном почернело. Похоже, что никого из узников не беспокоил полет через подземные проходы со скоростью пушечного ядра, с домами и улицами, нависавшими сверху. Снаружи снова замелькали огни, Вольфганг увидел, что там стоят люди, входят, выходят, и почувствовал неясный, приятный холодок ужаса. Ведь если правильно рассудить, какое это увеселение! Хотелось бы знать, что за невидимая сила толкала или тянула эту махину, открывала двери, катила лестницы, так что человеку не нужно было даже двигать ногами.

— Оно едет — вовсе само собой? — осторожно спросил он Петра.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот эта повозка. — Он хлопнул ладонью по креслу.

Петр наморщил лоб и, кажется, задумался.

— Внутри там точно водитель. Але есть уже и без них, может, в Японии или где еще.

Вольфганг постарался сделать понятливое лицо.

— А куда на них можно поехать?

Петр указал на таблицу над окном, на которой, огибая невидимый центр, сплетались разноцветные линии.

— Почти весь город. — Он помолчал, посмотрел на Вольфганга и тихо кивнул. — Ты тож из деревни, — он, кажется, не ждал ответа. — Первый раз, как я сюда приехал — уж два года прошло. Ничего не понимал. — Он улыбался, как дедушка, вспоминающий молодость. — Все громадное. Так хотел, чтобы кто-нибудь показал город, — он опять кивнул, потянул Вольфганга к выходу и на мгновение положил руку ему на плечо. — Сделаем экскурсию, завтра. Вместе. Ты и я.

Но на другой день, когда Вольфганг проснулся, на улице вместо снега был ливень, уже в воздухе казавшийся грязно-коричневым и выбивающий постоянное тремоло по жестяным подоконникам Петровой квартирки.

Петр решительно покачал головой.

— Сегодня никуда не иду, только до «Биллы» и обратно, пшиячель.

— Жаль! — Вольфганг смотрел в окно. Ему не терпелось исследовать улицы и площади, находить старое и новое, выяснить, что сохранилось от его прежней Вены, а что кануло в мир иной. Впрочем, если Петр собирается нанести визит даме, он не смеет мешать ему ни при какой погоде.

— Давай со мной, так сразу узнаешь, как это делать, если будешь один.

Вольфганг тут же обернулся, подмигнул Петру:

— Смотри ты, шельмец эдакий! Благодарю покорно, однако ж, у меня не было недостатка в опыте, — тут он осекся.

А может быть, Петр отчасти и прав. Женщины, которых он встречал за последние два дня на улицах и в трактирах, не только выглядели совершенно иначе, чем он привык (либо полуголые, либо неотличимые от мужчин), но и вели себя таким образом, что несколько указаний ему, похоже, не помешали бы.

— Впрочем — если она недурна…

— Кто?

— Как ты только что ее назвал? Билла?

— Очень недурна там одна кассирша! — Петр засмеялся. — Идем, хлеба купим, и молоко у нас тю-тю.

Проходя меж бесконечных полок в метр высотой, Вольфганг не уставал удивляться. Он то и дело останавливался, вставал на цыпочки, наклонялся, рассматривая изобилие товаров, выставленных здесь на продажу. Всю рыночную площадь взяли и запихнули в одно здание — что, ввиду зимних условий, показалось ему весьма разумным. Он не припоминал, чтобы когда-либо ходил с Констанцей на рынок, да и она обычно посылала туда прислугу. И все же, как непохоже выглядело все, что он здесь видел: стало модно заворачивать товар в своего рода стеклянную бумагу, даже картофель и караваи хлеба блестели, облепленные такой кожурой. У Вольфганга разыгрался аппетит, и он грузил в сверкающую тележку Петра ветчины, колбасы, кренделя, пироги и плоды, каких он никогда раньше не видел.

— Хватит, ты все не слопаешь!

— Ну, я… — Вольфганг остановился. Перед ним возвышалась стенка, с него ростом, с которой глядели пестрые, украшенные сусальным золотом бонбоньерки. — Что это?

— Конфеты «Моцарт». Знаешь?

— Кон-фек-ты Мо-царт? Ха! — Вольфганг хлопнул себя по ляжкам и обернулся на одной ножке. — Превосходно! Конфекто-Моцарт! Моцарт-конфет-ти! Скажи, их что, можно есть? — Он начал вытаскивать их из коробочки одну за другой: круглую, продолговатую, квадратную, одну даже в форме скрипки, пока Петр это не прекратил.

— Хватит, дорого, штуки эти. Купи шоколадку, дешевле.

— Но, Петр, в Моцарте ты мне отказать не сможешь, любезный друг, его я здесь не оставлю, я его съем! Ха-ха-ха! — Он покопался в кармане и вытащил мятую коричневую банкноту, заработанную позавчера.

Петр оставил его в покое и начал, качая головой, выкладывать покупки из тележки на черный стол, по которому они ехали сами собой. Молодая женщина, не глядя, брала их по одной в руки и возвращала на место, под резкое, неритмичное попискиванье. Это, верно, и была та дама, о которой говорил Петр.

— Как поживаете, фрейлейн Билла? Прескверная погода нынче, вы не находите?

Фрейлейн Билла повернула голову и коротко кивнула, как показалось, немного расширив ноздри.

— Сорок шесть семнадцать.

Вольфганг протянул фрейлейн Билле банкноту.

— Браво, так быстро, верно, и я бы не сосчитал! Хорошего вам дня, фрейлейн Билла!

— У тебя одна ерунда в голове, — когда они вышли на улицу, мокрую от дождя, Петр засмеялся. Потом серьезно сказал: — Але почти пятьдесят евро!

И Вольфгангу почудилось, что ему уже знаком этот суровый взгляд искоса.

— Куда хцешь пойти первым делом? — спросил Петр на следующее утро.

В метро, когда поезд подъезжал к Карлсплатц, то и дело мелькала табличка «Опера».

— В оперу, наконец-то! — страстно отозвался Вольфганг. — А потом в каждое из мест, где играют музыку!

— Господи, весь город полный музыки!

— Я хочу послушать что-нибудь новое, что-нибудь совершенное à la mode. Что нынче в опере?

Петр пожал плечами.

— Как всегда. Моцарт, Вагнер, Рихард Штраусс…

— Но это как раз не новое, а совершенное наоборот. Дают же там музыку, которую пишут лучшие головы этого времени?

— В Венской опере? — Петр засмеялся и опять обдал его таким взглядом, под которым Вольфганг предпочел замолчать.

Петр два дня ездил с ним по городу вдоль и поперек и с готовностью показывал все, что бы Вольфганг ни пожелал увидеть.

— Все турысты ходят в Пратер и Хофбург[19], а ты хцешь автобан!

— Что значит туристы? — Вольфгангу приходилось перекрикивать ветер и шум. Прислонившись к перилам моста, он пытался плюнуть на тойоты, грохочущие под ними. В Хофбурге ему знакома каждая стенная ниша, а здесь, здесь было нечто новое, куда интереснее.

Петр тихо хихикал.

— Ты странный, пшиячель.

— Ах, Петр, а разве тебе порой не бывает отрадно подумать о тех вещах, которые только делают вид, будто их уже до конца изучили?

Когда Петр в ответ многозначительно посмотрел вдаль, Вольфгангу пришла в голову спасительная мысль.

— Петр, я знаю одну смешную игру. Разреши мне целый день задавать тебе самые глупые вопросы, какие выдумает моя усталая голова, а твое задание будет — отвечать на них благородно, серьезно, с вящим тщанием и ничего не пропуская. Теперь же! А я в свою очередь сегодня после работы оплачу нам добрую пирушку, в любом трактире, какой ты пожелаешь, sous condition[20], что и там будет музыка. Только, пожалуйста, на этот раз вправду новая!

Ударили по рукам, и для Вольфганга это было как избавление — он немедленно, сбросив путы, начал расспрашивать скрипача обо всем, что только приходило в голову. Он остерегался показать, что и в самом деле не имеет ни о чем представления, для чего напускал на себя вид экзаменатора. И хотя Петр тоже мог объяснить ему далеко не все (мир оказался просто переполнен вопросами), все-таки после разговора он знал, что за большинством чудес кроется не что иное, как новая форма энергии, что новости шли теперь не дни и недели, а разве что несколько минут и что нужно гораздо больше бояться произвола женщин, чем монархов. Когда вечером они развлекали праздничное общество за рождественским ужином в итальянском ресторане вдохновенными ариями Пуччини, у Вольфганга было такое чувство, будто за один этот день у него в мозгу разобрали целый дом и из тех же камней сложили новый, совершенно по-другому.

— Вот видишь, Петр, друг мой. Еще мой старый добрый — добрейший! покойный отец говаривал, что не бывает глупых вопросов, — и он в ожидании встал перед Петром. — Так скажи мне, Петр, любезный друг, как могло бы сделаться такое, чтобы человек путешествовал по времени?

— Путешествовал во времени? Ерунда, это люди не могут.

— Разумеется, могут, Петр, это должно получаться, я знаю, что так бывает, а ты объясни мне как!

— Трудный ты тип, пшиячель! — вздохнул Петр. — Точно не знаю, как получается. Что-то такое с Эйнштейном, надо лететь в космосе, быстро, вокруг Земли. Але это все ерунда, — скрипач махнул рукой, закрывая тему, — читал про русского астронавта, два года на космической станции, а время сдвинулось на полсекунды или в этом роде.

Бесполезно. Каждый ответ, который выдавал Петр, рождал только множество новых вопросов.

— Значит, один лишь Господь Бог может, — он обращался скорее к самому себе, чем к Петру, — поместить нас в любое время, в котором мы нужны больше всего.

— Бог может все, Ему не нужно машину времени.

— Машину времени? — Вольфганг насторожился. — Что это такое? Как она устроена?

— Ерунда, это только в кино. Нельзя построить, не выйдет.

— А почему?

— Ну, я музыкант, я не техник!

— Ха, ведь правда! Musikus! И день еще не кончился. Так что, поведай мне скорее, как музыка попадает в серебряные диски и как она оттуда выходит.

Петр скорчил физиономию, ухмыльнулся:

— Выиграл, пшиячель. Теперь хочу много пить, и знаю, куда пойдем!

Recordare

Inter oves locum praesta,

Et ab haedis me sequestra,

Statuens in parte dextra.[21]

Клуб Blue Notes располагался под сводами, которые составили бы гордость средневекового монастыря. Стены и колонны там были подсвечены синим и погружали все заведение в холодный призрачный свет. Впрочем, Вольфганг, кроме локтей и спин, видел только светящиеся линии на черном полу и радовался, что Петр прокладывает ему дорогу через толпу, направляясь к барной стойке, освещенной тем же синим светом. Было очень накурено.

— Почему люди готовы столь много платить за вход, чтобы стоять в клубах дыма?

— Сейчас послушаешь, музыка класс.

Вольфганг, напрягая слух, пытался расслышать какую-нибудь музыку в обрывках, которые добирались до его слуха сквозь шум. Скептически посматривая вокруг, он взял протянутое ему пиво.

Зажглись новые огни, на этот раз — желтые, осветив небольшую сцену, на которой красовалось трое музыкантов. Чтобы увидеть больше, чем их макушки, Вольфгангу пришлось бы встать на цыпочки, но этого пока не позволял больной палец. Он слышал, как настраивают инструменты. Похоже, готовилась настоящая какофония: рояль звучал глухо и пыльно, будто на струнах лежала попона, на контрабасе произвольно дергали за струны. Раздались энергичные аплодисменты, и Вольфганг недоуменно огляделся. Где музыка, их заслуживающая? Самое большее — нагромождение ненормальных звуков, следующих друг за другом без малейшей системы! Он скрестил руки на груди.

Но потом над сценой внезапно поплыл выпуклый звук, похожий на кларнет, легкий и вибрирующий, сильный и в то же время податливый, превращаясь в отчаянную мелодию. Вольфганг не дышал. Это отличалось от всего, что он знал, и было свободно от всего, что стесняло его до сих пор! Когда он понял, как была устроена эта музыка, его охватила детская радость. Он встал на перекладины табурета, чтобы увидеть волшебного кларнетиста, производящего эти бесстыже телесные, да, можно сказать — похотливые звуки. Чувственные, мягкие, в раскачку и с придыханием, они заполняли весь его организм. Во все глаза смотрел он на блестящий инструмент, выглядевший, как помесь почтового рожка и чаши для причастия в соборе Святого Стефана. Золотой альтовый кларнет!

— Какой это инструмент? — тут же потребовалось узнать у Петра.

— Саксофон? — улыбнулся Петр и победно постучал пальцем по небольшим часам, которые он носил на запястье. — Але полночь прошла, не задаем дурацких вопросов!

Вольфганг засмеялся, отставил бокал на стойку и придвинулся поближе к сцене. Сакс-о-фон. Он тщательно наблюдал за музыкантом и вбирал в себя все особенности сверкающего орудия звука, причем у трубача была и другая его вариация, покороче и в более высоком регистре, и по мере необходимости он менял одну на другую. В нем проснулся беспокойный зуд, он быстро перебирал пальцами, понимая, что следующие дни будет занят не чем иным, как сочинением чудеснейшей музыки для этой фантастической игрушки.

А потом он увидел ее. Порождение тех совершенных звуков. Она сидела за маленьким высоким столом перед сценой, разговаривала с соседкой и искусно пускала колечки дыма. Он смотрел на нее завороженно. Густые темные волосы были собраны в пучок, спина не покрыта ничем, кроме двух свисающих ленточек, завязанных на шее, на которых держалось платье. Он отчетливо видел ямочки позвонков на ее спине, и ему казалось, что он проводит по ним кончиками пальцев.

Лицо было не то чтобы красиво, но ее манера, смеясь, запрокидывать голову, мгновенно лишила его рассудка. Когда она снова двусмысленным движением взяла блестящими, вишневыми губами одну из этих новомодных белых сигарок, он не мог удержаться и протиснулся к ней.

— Сударыня, вы позволите? — с галантным поклоном он взял у нее спички и попытался вспомнить, как с ними обращаются, но от волнения коробок выскользнул у него из рук. Он тотчас нагнулся и стал шарить в темноте между ножками стула. Он вылез красный от стыда, но без спичек: — Пропали! Улетели! Уронил и потерял! — Тут Вольфганг улыбнулся до ушей, схватил свечу, мигавшую в маленьком стеклянном подсвечнике на столе, и поднес ее к сигаре красавицы.

— Коротышка, отвали, — не взглянув на Вольфганга, она зажгла сигару от зажигательного аппарата своей спутницы и продолжила беседу, как будто его там и не было.

Уничтоженный, Вольфганг побрел обратно, кинув последний взгляд на роскошную шею, влез на табурет у стойки, рядом с Петром, и заказал еще пива.

— Не бери в голову, — посоветовал ему лакей за стойкой, настоящий мавр, страшный, как привидение, с блестящими белками глаз, — она и не таких отшивала. А сейчас она — с саксофоном, с ним тебе тягаться — ноль шансов из ста.

Вольфганг выслушал его мрачно. С саксофонистом! Он, как мог, выпрямился на табурете, вытягивая шею, пока не увидел в синих всполохах дылду-блондина, небрежно облокотившегося на рояль, и с отсутствующим взглядом выдувавшего из инструмента небесные звуки.

— Почему мы не играем здесь? — раздраженно поинтересовался он у Петра.

— Здесь? — Петр удивленно поднял брови. — Вольфганг! Я есть скрипач классики, а не джаза!

— Но это вопрос репертуара, только и всего, — Вольфганг сердито отвернулся и энергично забарабанил пальцами по стеклу барной стойки.

* * *

Автобус Петра в Польшу отправлялся за несколько дней до Рождества. Скрипач складывал вещи в маленькую черную сумку, а Вольфганг слушал его нескончаемые наставления:

— Ноты отнесешь до издателя! А то умрешь мне с голоду! В ванной не запамятуй знова бойлер! — Петр понизил голос и кисло подмигнул Вольфгангу: — И пользуйся туалетом!

— Да, папаша Петр, разумеется. — Петр так и не смог простить Вольфгангу, что тот писал из окна. Неслыханная женщина из дома напротив моментально наябедничала управдому, и Петр теперь страшно беспокоился, как бы тот не вмешался.

— Впредь я собираюсь вести себя смирно, дверей не открывать, чужих не впускать… Хотя!.. Впущу, конечно, и с превеликой радостью, если то будет дама!

— Дурень! Куда будешь идти в сочельник?

Вольфганг пожал плечами.

— Я неустанно думаю о том, должен ли я пойти с кем-нибудь к святой мессе, ибо…

— Но должен иметь семью, где-нибудь!

— Все умерли, — Вольфганг криво улыбнулся, — то есть, по всей видимости, я ничего не должен уже никому, кроме моего Создателя, и могу на этот раз спокойно провести весь сочельник, сочиняя новую оперу. Если, конечно, не случится такого, что папа Петр будет настаивать, чтобы я пошел к мессе — и тогда я пойду, сразу же, побегу, убегу, убого у…

— Нужно идти, Вольфганг! Хотя бы в сочельник, пшиячель. А то ты совсем один, не можешь радоваться празднику Господа Иисуса Христа.

— О горе убогому мне! — Вольфганг театрально простер руки к небу. — Когда у меня было не менее, чем один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, ох, пятнадцать праздников за прошедшие (прескверное совпадение!) — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, да что говорить, пятнадцать ден! Как же сердцу и душе не зачахнуть в сочельник без Jingle Bells и без White Christmas?

Он упал на колени перед Петром и протянул к нему молитвенно сложенные ладони:

— Пощади, папа Петр, даруй душевный покой, отметим Рождество вместе, еще один-единственный, распоследний раз. Не будем брать твою скрипку, возьмем лучше вдоволь вина и пива. Отметим с тобой Blue Christmas. Любезный мой, душевный, лучший друг Пшеячель, это будет твой долг!

— Ага. Blue Christmas! — пробурчал Петр и шутя ткнул его в бок. — Я знаю, ты не за пиво туда идешь. Женщина в голове, так ум не работает.

— Ну а у тебя как с умом? — спросил Вольфганг по дороге, пока они шли сквозь звонко-морозную ночь.

— Работает. Шесть лет женат.

— Петр! И ни словом мне не обмолвился! Где ты ее прячешь?

— Дома, в Мругове.

— Так по какой же причине она не здесь, не при своем истинно верном супруге? Пока со мной была моя милая женушка — а она была мне, клянусь, всех милее, — я ни на день не желал ее отпускать.

Петр благоговейно понизил голос:

— У тебя была — жена? И тоже есть умерла?

Вольфганг энергично кивнул:

— Как есть умерла.

— Но отчего? — Петр опустил глаза, еще резче, чем понизил голос.

От старости, подумал Вольфганг, вертя в руке толстую перчатку Энно.

— Это долгая, грустная, безутешная, мрачная, ужасная, жуткая история — расскажи лучше о твоей милой женушке. Как же она отпустила тебя, так надолго?

— Она мне сюда и отправила. — Петр пнул упаковку от булочек, прилипшую к ботинку, пришлось остановиться и наступить на нее другой ногой. — Мне есть лучше дома. Але я тут за три месяца заработаю столько, как есть в Польше за год.

Петр резко распахнул стеклянную дверь бара Blue Notes, и Вольфганг спустился за ним под своды. Рояль, который и в самом деле оказался темно-синего цвета, уже спал в полутьме, несколько столов еще были заняты, но нигде он не встретил того, к чему стремился. Поверх всего плыли, нарастая и убывая, как в трансе, те незнакомые звуки, которые, как объяснил ему Петр, производила некая машина, и для них не нужны были инструменты, а только маленькие, вибрирующие коробочки, такие же, как для механизмуса у Петра дома. Петр объяснил ему что-то о колебаниях и электричестве — той силе (верно, родственной магнетизму), которая могла приводить в движение метро, по ночам заливать город ярким светом, но была недоступна его пониманию.

— Твоя возлюбленная. Это, верно, та дама, что на портрете в гостиной? Светловолосая?

— Да, — Петр со вздохом кивнул и прислонился к барной стойке, — первая красавица всего Мругова.

Вольфганг вспомнил портрет с безрадостным взглядом Петра и покосился на скрипача. В этот момент дверь открылась, и он уставился на темную копну волос, фантастически блеснувшую в синем свете.

— А она — несомненно — первая красавица Вены, — потом он увидел белобрысого саксофониста, который небрежно ее обнимал.

Петр наверняка тоже смотрел ей вслед, он печально переглянулся с Вольфгангом.

— Выступает, словно царица Савская. А ты бедняга.

— Возможно, я и кажусь бедняком, однако обладаю способностями, кои позволю себе считать богатством. Монархов отменили — а у этого обстоятельства есть немало хороших сторон! — и Вольфганг с гордо поднятой головой направился прямо к покинутому всеми роялю.

Он взял несколько нежных аккордов, готовый тут же убрать руки с клавиш. Но, вопреки его опасениям, рояль не был ни расстроен, ни сломан, так что он сел и начал вить мелодию вокруг тех искусственных звуков, которые, не лишенные своего обаяния, все-таки просто висели в воздухе, как голос неутомимого чтеца, на которого давно уже не обращают внимания. Вольфганг медленно обвел взглядом последние парочки, стоявшие по углам, прижавшись друг к другу, стойку бара с невероятным количеством бутылок, опустевшие столики и, наконец, посмотрел на мерцающие черные волосы.

Все уже плавало в темной, как ночь, дремоте, в покое, будто лишенное веса. Но чувствовалось и другое: тоска, сгущенная временем, квинтэссенция ожидания, готовая перейти в опьянение или иссякнуть, которую он теперь возвращал в синий зал как то восходящую, то нисходящую тему в ми-мажоре, она смолкала в модуляциях пианиссимо, чтобы потом восстать с новой силой. Он видел Петра, повернувшегося к нему вместе с табуретом и слушавшего. Он видел темнокожего бармена, застывшего с бокалом и полотенцем в руках, и видел ее — она тоже обернулась к нему, все еще в объятиях долговязого — и поприветствовал ее задорной вариацией. Но когда механизмус, исполнявший роль баса в его игре, закончил, красавица еще оставалась на плече своего кавалера. Прошло два-три такта, пока тишину не прорвали резкие удары следующей пьесы из механизмуса.

Вольфганг поднялся, переигрывать эти шумы ему не хотелось. Он послал ей последний взгляд, заметил в баре мавра, кивавшего на рояль и с готовностью отключившего звук механизмуса, но Вольфганг покачал головой, сел рядом с Петром и поискал свое пиво. Из углов аплодировали, Вольфганг послушными кивками раскланялся во все стороны.

Бармен закрыл кран и протянул Вольфгангу свежего пива.

— Парень, это был нереальный класс. Ты профи?

Вольфганг был не уверен, что ему отвечать, поэтому молчал и сдувал свежую пену.

— Насчет шансов из ста, — бармен кивнул в сторону саксофониста, — беру свои слова назад, по части музыки явно дело другое.

А Петр весело чокнулся с Вольфгангом пивом.

— Ты есть лучший пианист, кого я знаю, пшиячель. Будь здоров — с Рождеством!

Пустота в квартире Петра удручала Вольфганга, и он целыми днями слонялся по центру, лишь бы не сидеть дома, осторожными кругами ходил вокруг собора Святого Стефана, радовался шуму торговых улиц, веселой суете, дававшей странно неверное чувство, будто места хорошо знакомы. Подолгу гулял в зимних парках, уступая дорогу неожиданно проносящимся двухколесным машинам, смотрел на бесчисленные детские кроватки на колесах, в которых молодухи вывозили свое потомство, нерешительно торчал на обочинах широких улиц, не отваживаясь перейти на ту сторону. Насколько он понимал, колесо и есть колесо, даже в новую эпоху, но вертелось оно теперь куда быстрее, чем прежде, и, похоже, без колеса мир бы остановился. Он скучал по лошадям. Снова и снова тянуло его к собору, где стояли извозчики, а кони фыркали и от них шел пахучий пар: закрыв глаза, можно было почувствовать себя почти дома.

К обеду, когда музыка в голове настойчиво просилась на бумагу, он садился в каком-нибудь кафе, желательно набитом битком, и доставал нотную тетрадь. Правда, от таких обедов его денежные припасы таяли, как масло на солнцепеке. Хозяин ресторана, где он выступал с Петром, предложил ангажировать одного Вольфганга. Но гонорар он предложил до того невзрачный, а ехать надо было так далеко, что Вольфганг так ни разу туда и не собрался. Не терпелось сочинять, он буквально лопался от музыки, а отвратительная писанина съедала все время.

Фортепианный концерт с искусной каденцией для саксофона почти окончен и лежит у Петра на кафельном столике, тут же — две скрипичные сонаты для Петра, пара песенок — точнее, просто наброски на тему, которую он услыхал в магазине, — и еще весьма много отрывков, идей, которые годились по крайней мере для оперы. И наконец — наконец он снова вспомнил о реквиеме, витающем над ним высшей силой, хотя с каждым днем он все легче отгонял эти мысли. Ведь сколько ни размышляй, почему он находился в сегодняшнем дне, который был, по сути, далеким завтрашним и не предназначался ему, все же не находилось никакого мало-мальски правдоподобного ответа. Ничто не известно наверняка и ничто не исключено. Кто знает, что случится, когда он действительно завершит заупокойную мессу, воздав должное и земле, и Небу? Если, пересилив себя, он вернется к неизменным и отчетливым звукам Lacrimosa, пронзающим ему душу? Вернется ли за ним гонец, его архангел Михаил? Может быть, тут все и закончится, жизнь его будет завершена, а задача — исполнена? И немыслимый вывод: получалось, что сам этот срок в его руках?

Он решительно записал следующий такт Agnus Dei и запретил себе кощунственные мысли. Хватит! Нужно закончить это произведение — не потому, что его пугало Небо, а потому, что к этому обязывала земля, и в первую очередь — его честь. Он не успокоится, пока унылую халтуру того дурака, недостойную его имени, не заглушит истинно возвышенная музыка.

— Компонируешь как робот, потом бросаешь по углам! Вся квартира в нотах! — укорял его Петр перед отъездом, вручая адрес музыкального издательства на желтом листочке.

Вольфганг пересмотрел беспорядочно наваленные бумаги. Скрипач прав. В тот же день он собрал ноты в папку и отправился в издательский дом «Зинглингер». Там ему предложили оставить ноты и сведения о себе, а в следующий раз зайти в феврале.

Теперь Вольфганг бродил по улицам, простаивая подолгу у витрин больших магазинов, в которых безглазые куклы представляли костюмы, плащи и куртки. Поначалу странная мода на длинные штаны и прямые юбки казалась чужой, и привыкать к ней не хотелось, но теперь она нравилась ему все больше, а иногда даже врезалась в память какая-нибудь особенно красивая вещь.

Он все еще ходил в куртке Петра и поношенных штанах Энно. В таком платье успеха нигде не добиться, в его времена тоже так было, и прошедшие двести лет вряд ли что-либо изменили.

Так что он отважился войти в магазин, остановился среди столов и стоек, на которых рядами висела одежда, и стал щупать ткани, рассматривать пуговицы и пряжки, наконец, взял белую рубашку с блестящими золотыми пуговицами и приложил к груди.

— Мужская одежда там. — Миловидная дама в очках жестом показала куда-то в глубь магазина.

Вольфганг кивнул, смущенно уставившись на блузу — он так и не выпускал ее из рук, пока дама не забрала ее, а потом, помедлив, сделал несколько шагов в указанном направлении. Столкнувшись с кем-то, он испугался, обернулся, забормотал извинения, и только потом сообразил, что толкнул куклу в одежде. Потер плечо и поднял глаза. Кукла была почти голая, только на груди и между ног прикрытая лоскутками светло-зеленого, тончайшего тюля, они держались на теле ленточками и бретельками того же цвета. Он смотрел не дыша, потом перевел взгляд на следующую куклу, с такими же лоскутками черного цвета. Резко отвел взгляд. Одна мысль о том, что с женщины можно снимать такое… Неужели это и вправду белье? Он восхищенно рассматривал крошечные штучки, лежавшие на подставке у куклиных ног, потом осторожно осмотрелся, но так и не решился их потрогать. Время от времени он поневоле снова поднимал глаза на куклу, у которой сквозь вышитый тюль просвечивали маленькие, тугие груди. Мимо него прошла молодая женщина и стала рыться в зеленых и черных лоскутках, выбрала себе несколько, внимательно рассмотрела их, приложила один к животу и отправилась дальше.

— Чем я могу вам помочь?

Вольфганг испуганно обернулся, снова увидел даму с блузой и потер глаза. Ему показалось, что ее одежда вдруг стала просвечивать, до самой кожи, и он увидел те самые, восхитительные светло-зеленые мелочи. Фа-мажор, проклятущий фривольный фа-мажор! Он потряс головой и зашагал дальше.

Фа-мажор! Светло-зеленые ноты, как маленькие кобольды, выделывали бурлящий хоровод на обнаженной коже, взлетали в диком ритме шестнадцатых и кувыркались в игривых движениях. Он стал напевать бодрую мелодию, тихонько отбивая ритм правой рукой, и не успокоился, пока не дошел до отдела мужской одежды и громадным усилием воли не усмирил музыку до благонравного анданте.

Одежда висела рядами, и он робко погладил кончиками пальцев полы сюртука — попадались все сплошь серые да черные, и Вольфганг с грустью вспомнил прекрасные вещи, некогда бывшие у него. Он носил роскошный жакет, зеленый бархатный, его любимый, и другой — глазетовый, кобальтового оттенка, с отделкой шнурами. Но самый красивый — красный, — впрочем, он и стоил ему целое состояние. Наконец, в самом углу он заметил стойку с вещами посимпатичнее — кремовым, зеленым и красным платьем. Не успел он притронуться к сюртукам, как перед ним вырос какой-то человек.

— Превосходный выбор, поздравляю, ткань легко стирается и очень приятная в носке. Есть вещи на ваш рост, — он ловко выдернул одну из вешалок, помог Вольфгангу одеться и подтолкнул его к зеркалу.

Да, это тебе не старый жилет Энно! Вольфганг вертелся, оглядывая себя со всех сторон. Какой сочный цвет, цвет спелого граната. Вот как следует выглядеть респектабельному человеку.

— Не упустите выгодное предложение, пожалуйста, скидка сорок процентов от начальной цены, — продавец схватил ярлычок, прикрепленный на рукаве: — Сейчас костюм стоит всего девяносто пять сорок.

Вольфганг довольно посмотрел на этого господина, потом в зеркало, почувствовал, что не может сдержать улыбку. У него в кошельке лежала ровно одна банкнота в сто евро. Через несколько минут он стал обладателем собственного костюма и впервые за долгое время ощутил себя полноценной личностью.

Сообразно с новым состоянием, он нанял на последнюю мелочь кремовую тойоту и прокатился в сторону дома, по городу, постепенно расцветавшему на зимнем солнце.

Сначала он стеснялся смотреть. Она висела на стене дома, как видение, и улыбалась ему, а по мокрому, блестящему телу скатывались пузырьки пены, открывая обнаженное плечико, часть груди, талию и, наконец, — прекрасный округлый зад, такой упругий и гладкий, что Вольфганг невольно ощутил зуд в паху и на всякий случай поставил на колени пакет с одеждой. Между тем кучер тойоты на мягких козлах сидел с сонной физиономией и только кивнул проезжавшему мимо коллеге. Когда поездка закончилась, Вольфганг не устоял и еще раз прошел весь путь пешком, чтобы посмотреть на совершенно нагую женщину — правда, только искоса и с противоположной стороны улицы. Мужчины, проходившие мимо, даже не оборачивались. Он покачал головой и повернул к дому. В какое бесстыжее время его занесло, если людей не возмущает ни женская ножка, ни голое плечико, ни полностью обнаженная женщина! Последний раз украдкой взглянул на блестящие бедра, отвел глаза и прибавил шагу.

Впрочем, находились дела и поважнее мокрых ляжек, пусть даже и голых. В один из походов по городу Вольфганг обнаружил, что на афише оперы тяжелыми черными буквами значится «Волшебная флейта». С тех пор он нетерпеливо подгонял время, пропустил Пуччини, Вагнера, Верди, отказался даже от полдников в кафе, храня три оставшихся синих банкноты ради такого события. Не раз он задавался вопросом, не следует ли обратиться в оперу и предложить свою помощь, ведь никто другой не справился бы с этой задачей лучше него — и, вероятно, он бы набрался мужества, будь поблизости Петр. А так оставалось выжидать, пока наконец в означенный вечер он не отстоял очередь и не протянул кассиру свои голубые бумажки. «Все билеты проданы, извините», — только и ответил тот, и от отчаяния Вольфганг не знал, куда деваться, но тут ему посоветовали зайти в кассу входных билетов. И вот наконец он поднимался по каменной лестнице, протискивался к балюстраде, и пульс его быстро отсчитывал четверти. Латунная стойка, отделявшая стоячие места от кресел, впивалась ему в живот, но он не воспринимал ничего, кроме чистого, неземного пения Памины, закованной в цепи на бедно оформленной сцене. Вот это голос!

«Смерть не пугает меня…»

Его Памина, его музыка, его «Волшебная флейта»! Наверное, ее исполняли здесь уже сотни раз — да что говорить, тысячи, десятки тысяч, хоть он и подписал готовую партитуру всего несколько месяцев назад. На сцене не виднелось ни дерева, ни куста, ни даже нарисованного неба, лишь две голых стены обозначали царство Зарастро, а вид декораций выразительно меняло цветное освещение. Вольфганг пришел в ужас. То, что он смутно чувствовал на улицах и площадях, здесь стало явным, непреложным, действительным: он видел сцену, облик которой изменился до неузнаваемости, речитативы произносились на резком, отрывистом языке, скорость речи сбивала с толку, а к убогой интонации и привыкать не хотелось. Без музыки он бы здесь не выдержал, чужой, одинокий. Но музыка его осталась! Ни единой ноты не изменили, напротив, исполнили все в высшей степени чисто и правильно! Пришло его время, и мир наконец дозрел. Что ж, он готов написать новую оперу, такую, которая объяла бы все миры и эпохи, и на этот раз он будет живым свидетелем ее истинного триумфа.

«Волшебную флейту» он смотрел и на следующий день, и еще несколько раз, и обнаружил лишь незначительные изменения в интонации, все было исполнено практически с незыблемым совершенством, так что нельзя было и сказать, чем отличалось одно представление от другого. Страшно вообразить, сколько репетировали оркестр и труппа! Целые дни, а то и недели. Какой прекрасный мир! Если певцам и музыкантам дается столько времени на экзерсисы, то и ему, наверное, можно надеяться на более выгодные условия. Ведь произведению, написанному в часы досуга, верно, повезет больше, чем тому, что пришлось сочинять в спешке.

Занавес опускался в последний раз, плотная толпа зрителей подхватывала Вольфганга и сводила по лестнице, и каждый раз его тянуло, как мотылька дальтоника, в синий трактир. Там он сидел в гранатовом костюме, проигрывал в воображении всё новые сочинения, мечтал об опере, спускал последние монеты на пиво и смаковал воспоминание о нагой шее здешней Царицы Ночи. О том, как она разок обернулась к нему. О том вечере, когда он приветствовал ее за синим роялем. И он знал, что добьется ее во что бы то ни стало. Пускай сейчас, кроме музыки, он и не мог предложить иной монеты.

Ничто не вызывало у Вольфганга большего отвращения, чем подобные челобитные, и все же однажды промозглым вечером, когда в трактире было полно народу, а на сцене никого не было, он пересилил себя, подошел к барной стойке в голубом свете, обратился к мавру-бармену, объяснил, что нужно, и попросил встречи с хозяином.

Хозяин трактира, на вид — ребенок-переросток, пригнулся, проходя в дверной проем.

— Вакансий нет, все занято, — пробурчал он, не глядя на Вольфганга и барабаня по столу возле кассы.

— Вселюбезнейший, при моем надлежащем почтении к вам, смею заметить, — тут Вольфганг встал на ступеньку стойки, вытянулся, насколько мог, и приложил руку к уху, — парень, который играет сегодня, просто мазила, и в музыке понимает не больше, чем нечистый в вечерней молитве. Вы только послушайте, вот! Слышите? Он фальшивит! Что? Не слышно? Совсем ничего? Странно…

Хозяин наклонился, вытянул подбородок вперед.

— Кончай издеваться, я это и сам умею.

— О, разумеется, месье, в том у меня нет ни тончайшей тени сомнения, но смею вас уверить, что в бренчании я понимаю куда больше. — Вольфганг расплылся в улыбке, слегка поклонившись. — То есть в игре, господин трактирщик, в игре на клавире.

— Ты шут гороховый, что ли? Тут тебе не кабаре. Музыканты тоже не требуются. У нас почти каждый вечер своя программа, и на подмену ребят хватает. А больше и не нужно, здесь не так много народу.

— Что ж, если никто не музицирует, вскоре разбегутся и эти. — Он упрямо смотрел прямо в глаза грузному человеку в черном свитере. — Я сыграю вам трижды, всего лишь за трапезу и стакан пива. Ежели пользы от моей игры не обнаружится — оставим мой план навеки, и пусть вам снова играет вон тот парень, — Вольфганг показал в сторону спящего рояля. — По вкусу ли вам эта скромнейшая сделка?

Хозяин бара, нахмурившись, медленно подошел к Вольфгангу и ткнул пальцем ему в грудь.

— Тебя нам только и не хватало! Знаешь, сколько тут ошивается таких, как ты, лабухов?

Не успел Вольфганг ответить, как мавр из-за стойки повернулся к хозяину и заговорил с ним так горячо, что тот снова оглядел Вольфганга, как будто видел его впервые. Пожал плечами.

— Ну ладно, — он кивнул на синий рояль, — он говорит, в тебе что-то есть. Давай, сбацай нам что-нибудь стоящее.

И Вольфганг заиграл. Играл все, что приходило на ум, старое, новое, и то и другое вместе, сплетал мысли в новые, все более смелые вариации, забыв о времени, и постепенно бар вокруг него заполнялся. Ему казалось, трактир оживал. Пересохла глотка, он встал, под аплодисменты двинулся к стойке, только тут понял, что в глубине бара Blue Notes никого не осталось, все столпились вокруг синего рояля. Там же с отрешенным видом сидел и хозяин, положив перед собой раскрытую книгу — страницами на стол.

Вольфганг уселся на барный табурет — почувствовав себя ребенком, залезающим на кухонный стул, — и обратился к мавру-бармен у:

— Не трудно вообразить — господин хозяин меня поймет, — что, ежели вы хотите привлечь гостей, хороший клавирист не помешает. — Затем обратился к хозяину: — Итак, я свое дело сделал, как мог, и уж верно заслужил, чтобы и вы сделали свое, отпустив мне пива, не так ли?

Чернокожий кивнул и засмеялся.

— Старик и так у тебя в кармане. Цени, он тебе теперь целую неделю наливать будет.

Он подвинул к Вольфгангу бокал.

— Черни.

Вольфганг радостно пожал ему руку.

— Моц…стерман. Вольфганг Мустерман.

— Смотри, Вольфганг, вон того парня зовут Адриан, он тут у нас вроде как придворный музыкант.

Черни помахал молодому человеку.

Вольфганг вспомнил его: видел недавно, что тот играет на контрабассо, как на гитаре — щипком.

— У него тут свои дни, он и друзей приглашает играть. Вот с кем бы тебе поговорить.

Подошел Адриан, кивнул Черни, хлопнул Вольфганга по ладони:

— Нереально клево, чувак! Я Адриан. Собираешься играть у нас, как я слыхал?

Вольфганг осмелился кивнуть, крепко пожал руку басисту, и у него мелькнуло такое чувство, будто он перепутал поезд в метро. Музыкант в ночном трактире, в этом ли его предназначение? Разве ему не следует стоять перед оркестром государственной оперы, пожимая руки музыкантам вокруг?

Ну-с, наверное, у всего бывает свой смысл, подобно тому, как, не заблудись он иной раз в катакомбах под городом, не попал бы во многие уголки, которые разведал за последние недели, — так и здесь, возможно, было чему поучиться. Здесь музицировали — значит, место не могло быть совсем уж скверным.

— Но ты не из джаза, верно?

— Я, хм… — Вольфганг беспомощно глядел на Адриана. Опять попалась комбинация слов, непонятных, словно чужой язык. — Из Зальцбурга.

Он неуверенно разглядывал своего визави.

Адриан кивнул.

— Ясно, с классики, так я и думал, с твоей-то техникой…

— Так, значит, нынешняя Вена уже не располагает нужной беглостью пальцев?

Адриан рассмеялся.

— А ты шутник!

Он заговорщицки смотрел на Вольфганга.

— Слушай, серьезно, из джазистов, которые у нас обычно на клавишах, никто таких пируэтов в левой руке не сделает, сечешь? С другой стороны, сколько я ни играл с классиками, они не догоняют, и все тут. Если им не дать ноты, просто не знают, что играть. — Он окинул взглядом фигуру Вольфганга. — Ты чем вообще занимаешься?

— Ну, я, хм… что ж, поутру встаю, выпиваю кофе, чтобы как следует сходить в нужник — потом легче и сочиняется, и поедается, — потом ем булку с маслом…

— С тобой все ясно, парень, про подробности я не спрашивал. Знаешь что? В пятницу мы здесь работаем. Будет ударник, я на басу, и еще трубач. Если у тебя нет других планов… В общем, ты нам пригодишься!

— Мы будем музицировать вместе? — Вольфганг едва заметно поклонился. — С радостью и от всего сердца, с превеликим удовольствием. Я приду положительно. К которому часу следует быть?

— В девятнадцать часов — самое лучшее. Вот тут на всякий случай мой номер.

— Девятнадцать часов? — Вольфганг наморщил лоб и взял протянутую записку. — Но мой хронометр показывает только двенадцать…

— О, это клево! — Андриан засмеялся и похлопал Вольфганга по плечу. — У меня тоже вечно такие проблемы. Счастливо, до пятницы!

Вольфганг поднял руку на прощание, потом задумчиво придвинул к себе пиво, отпил и вытер с губ пену. Смутно припоминал он путаницу, что в свое время изрядно досаждала им с papá за границей. Сколько встреч они пропустили из-за того, что часы там использовали весьма непривычным способом! То же творится и в этом новом мире, не иначе. Вольфганг представил себе, что он движется по льду: невозможно было ступить, он скользил, нелепо балансировал, должно быть, это выглядело причудливым танцем, но при каждом шаге он боялся, что тонкий слой не выдержит и предаст его бездне. Скорей бы уж возвращался Петр и живым и здоровым перевел его на другой берег.

* * *

Было уже около полудня, когда Вольфганг наконец встал и в сырых, холодных ботинках отправился к себе кафе. Ежась от холода, бежал он вприпрыжку по переулкам, успевая поглазеть на магазины. И внезапно остановился. В витрине сверкал и переливался рождественскими огнями гигантский скрипичный ключ. Вольфганг прижался носом к стеклу, увидел скрипки, альты и виолончели, а над ними, как ангелы Рождества, парили в воздухе блестящие колокольчики, трубы и литавры.

На высокой стеклянной двери золотыми буквами гордо значилось «Либерман и сын». Вольфганг вошел, не раздумывая. Огромный ковер сизого оттенка стлался под ногами, как тяжелый парус, но не заглушал скрип половиц. Пахло деревом и старой бумагой. Он нежно провел пальцами по зеркально-чистой полировке рояля, взял несколько аккордов. Невероятный тембр, звучный, чистый, объемный и в то же время мягкий. Небесный инструмент! Рай все-таки есть, подумал он, садясь на мягкую скамеечку и пробегаясь по клавишам. Его охватила волна довольства, добежала до пальцев и звуками выплеснулась в зал.

— Нравится вам наш «Бёзендорфер»?

«Нравится»! Какое мелкое выражение. Он невероятный, чудесный, божественный! В ответ Вольфганг отбарабанил несколько безумных стаккато и пробуравил взглядом рослого продавца. На лацкане у него блестел золотой значок с надписью «Ю. Либерман мл.».

— А поприличнее есть что-нибудь?

Ю. Либерман мл. возмущенно расправил плечи и попросил Вольфганга пройти за ним в глубь зала.

— Если хотите, могу показать вам прекрасный «Стейнвей», но у него и цена соответствующая.

— Сколько?

— Сорок тысяч, — ответил продавец и уставился на ботинки Вольфганга с присохшей к ним грязью.

— Ой-ой-ой, без малого четырнадцать тысяч двести девяносто сосисок! Этого надолго хватит.

— «Бёзендорфер» обойдется вам в двадцать восемь, — отозвался продавец и встал так, что Вольфганг смотрел ему точно в ноздри.

— Так это же ровно десять тысяч! — просиял Вольфганг.

— Ручаюсь, что нет, у нас фиксированные цены.

— Сосисок! Ровно десять тысяч порций, — Вольфганг любовно погладил пюпитр. — Но все равно: слишком много!

— Ну а сколько вы бы хотели вложить? — Голос продавца был до того бесцветен, словно он одновременно с разговором читал газету.

— Нынче и сей момент — ничего, кроме своей игры. При том что здесь, — Вольфганг сунул руки в карманы штанов и вывернул их наизнанку, — нужда такая, что черт муху слопает, как может убедиться сам почтеннейший юный Либерман! — Из карманов выпали мятые бумажки, билет на метро и мармеладные мишки с налипшим мусором — зеленый и белый. Вольфганг все подобрал, обтер руки о штаны и, опускаясь на табурет, прошелся по клавиатуре. Этот рояль был превосходен, но первый, с его мягким, чарующе женским звуком понравился ему больше.

— Простите, но эти дорогие инструменты высшего качества — только для наших клиентов.

— Здравствуйте, господин Либерман! — зазвенел пронзительный женский голос у входа, отозвавшись у Вольфганга в груди и вызвав у него плутовскую улыбку.

— Уважаемый господин, — зашипел вполголоса Ю. Либерман мл., — я бы попросил вас…

Вольфганг встал и отошел от «Стейнвея», пятясь и мелко кланяясь, на манер камердинера. Он еще раз склонился, проходя мимо покупательницы в мехах, и, довольно воркуя, уселся за первый рояль. Резкие бабьи крики всегда шли на пользу музыкальному воображению! Вот он уже на середине пенистого каприччио, перебивающего разговор Либермана, — и Вольфганг прибавил снизу сердитый бас. Смело перевел хитрую тему из до-диез минора в ля-бемоль мажор, и тут до него донеслись взволнованные голоса.

— …не репетиционный зал для пианистов без гроша! Завтра у меня таких будет трое, и настройщика можно будет вызывать через день.

— Таких у тебя больше не будет. Таких больше нет. Он никому не мешает, наоборот, он мне нравится.

— Тогда пригласи его к себе домой, а здесь подобным субъектам не место, — и Ю. Либерман-младший решительно вышел из магазина, бросив по пути озлобленный взгляд в сторону рояля. Вольфганг удивленно смотрел ему вслед.

Рядом кто-то тихо дышал.

— Он не всерьез сердился на вас; единственный человек, который его раздражает, — это я.

К Вольфгангу с улыбкой подошел господин с тростью и протянул ему руку.

— Либерман. Старший. Пожалуйста, продолжайте.

То ли трость, то ли его рука, словно обтянутая хорошо выделанной, поношенной кожей — что-то в Либермане напомнило Вольфгангу старомодное радушие, одну сонату — когда бишь он сочинил ее? Либерману он ответил улыбкой и погрузился в тему того анданте.

— Браво, — тихо, но категорично сказал старик, когда Вольфганг закончил, — великолепно. Я тоже люблю Моцарта.

— Значит, вы узнали сонату? — Вольфгангу стало тепло, как будто рядом с ним кто-то развел огонь.

— Разумеется. — Либерман задумчиво обходил рояль, проводя по нему свободной рукой. — Ему полезно, чтобы с ним обращались как следует. А вы сейчас на каком инструменте играете?

— Ох, на подоконниках, на столешницах… на чем придется.

Старик не смог сдержать улыбку, но тут же поднял на Вольфганга строгий взгляд.

— Серьезно? То есть, надо понимать, у вас нет сейчас собственного инструмента?

Вольфганг покачал головой.

— Значит, вы живете не музыкальным трудом? Пожалуй, это удивительно.

— О, разумеется, только музыкой я и живу, она течет во мне, как кровь в жилах! — Вольфганг опустил руки на клавиши и изобразил сердцебиение в до мажоре. — Только вот брюхо она мне набивает негусто, — он сдвинул мелодию в фа минор, потом встал и поклонился. — Вольфганг Мустерман, компонист.

Либерман только буркнул в ответ.

— Ком-по-нист. Ясно, — он уселся на вертящийся табурет и отставил ногу, — поиграйте мне еще немного, господин Мустерман, сыграйте Моцарта, нет ничего прекраснее.

Вскоре он снова встал — видно было, как непросто ему это давалось — и вышел за дверь. Его довольно долго не было, хотя Вольфганг чувствовал его присутствие, знал, что все внимание старика направлено на него и что от того не ускользнет ни одно шутливое отклонение от нот, записанных несколько сотен лет назад.

— К сожалению, сейчас это все, что я могу для вас сделать, — Либерман вернулся и протянул Вольфгангу листок бумаги, он был тверже, чем те, что он покупал теперь всюду, и не такой белый. На нем были выведены два имени и рядом с каждым — по длинному числу. — Вы могли бы давать там уроки. Сошлитесь на меня.

Вольфганг послюнил палец и провел им по синей надписи. И правда, это были самые настоящие, прекрасные чернила. Он благодарно улыбнулся, вежливо поклонился и сунул карточку в карман, к мармеладным мишкам.

* * *

— А вот и добавка! — Йост захлопнул дверь задом и пронес ящик пива в комнату Энно.

— Держите. Что бы вы без меня делали. И даже холодное!

Оглядевшись, он заметил в компании новые лица, в том числе — какого-то парня в очках, похожего в них на крота.

— Это коллега Ге́рнот, знакомый Тома.

— Привет, — Йост сгреб одежду Энно и развалился в кресле. — Вы с Томом вместе работаете?

— Нет, я из консерватории. Учусь на последнем курсе, весной уже диплом.

— Музыкант, это ж надо. Типа того? — не выпуская из рук бутылки, Йост изобразил, будто играет на скрипке.

— Нет, я пианист, но учусь на дирижерском. А диплом у меня композиторский.

— Комп… — Йост так и прыснул, моросящим дождиком разбрызгивая пиво вокруг. — Энно! Слыхал? Ком-по-нист!

Энно, сидевший на кровати в обнимку с белокурой красавицей, поднял взгляд.

— Тогда ему не наливать.

Гернот напряженно поежился.

— Шутка, — Энно наклонился и протянул ему открытую бутылку пива, немного запотевшую, — просто у нас тут недавно был один тип, он себя называл «ком-по-нист». Так он так надрался, мы честно боялись, что коньки отбросит. Уложили его, а потом он проспался и до вечера писал ноты. Целую стопку исписал. Откуда он взялся, ума не приложу.

— Из Штейнхофа[22], откуда ж еще, — перебил Йост, — сперва нес какую-то чушь, а потом заявил, что он Моцарт. Тот еще фрукт.

— Тогда это первый из Моцартов, воскресших за год, который вообще умеет рисовать ноты, — крот теперь застенчиво улыбался из-под очков. — Это хотя бы стильно.

— Ну, неизвестно еще, что он там нацарапал.

— Вот он нам как раз и объяснит, — Энно кивнул на Гернота и пошел рыться на книжных полках.

— Ты что, не выбросил его каракули? — Йост покрутил пальцем у виска. — Ну ты фанат!

Энно вытащил со стеллажа стопку белых листов, подул на них, так что пыль взвилась в столбе света вокруг торшера, потом пнул какой-то черный комок, запулив его под стеллаж. Наконец он передал листы Герноту.

— Привет от твоего коллеги Моцарта. Пойду посмотрю, как там на плите, — он протянул руку блондинке, приглашая ее выйти с ним, и дверь за ними закрылась.

Гернот пролистал исписанные страницы у себя на коленях, начал читать, водя пальцем по строчкам. И в самом деле. Нотные линии нарисованы карандашом, в начале строчки — тонкие, на концах — пошире. По ним писали шариковой ручкой, головки восьмушек и шестнадцатых немного смазались. Гернот улыбнулся и покачал головой, разглядывая подпись, до удивления похожую на настоящую, устроился в кресле под торшером и углубился в ноты, окунулся в музыку, весь обратился в слух, впитывая сочинение, написанное почти в барочной манере, но звучавшее тем не менее так смело и виртуозно, что снова накатила тоска. Нет, это не зависть, просто разочарование. Он чувствовал, что именно такие произведения — которых, слава Богу, не могло быть много — рано или поздно заставят его вернуться в Каринтию, в отцовский бар, где он будет разливать вино и шнапс, а субботними вечерами слушать, как игрой на цимбалах развлекают туристов.

Кто-то выдернул его из раздумий.

— Есть не будешь?

Гернот поднял глаза. Поправил очки, подровнял ноты и последовал за пригласившим его в кухню, где все стояли вокруг стола и черпали из кофейных чашек и пиалок густую похлебку. Вдруг парень по соседству, которого звали Энно, дотронулся до листов:

— Ну как, что там наш Моцарт насочинял?

Гернот пожал плечами.

— Полную белиберду. Скорее всего, и правда псих, бессмысленные писульки.

— Ясно. А жаль, — Энно зачерпнул еще супу, — кстати, вкусно!

Гернот вынул из стопки одну страницу.

— У него правда не все дома, смотри, он и подписался, как Моцарт.

Он взял со стола открытую бутылку вина и поискал бокал.

— Ты не против, если я возьму их себе, у меня на семинаре народ со смеху покатится, когда увидит!

— Да бери на здоровье, раз все равно ерунда.

Гернот аккуратно положил свернутые листочки во внутренний карман. Потом наконец отыскался бокал.

Вольфганг нескоро добрался до дому, ноги у него гудели от долгих плутаний. Но утомительной была не долгая дорога сама по себе, а твердый камень на мостовых: в отличие от глинистых дорожек прежних времен, он жестко отдавался при каждом шаге. Несколько станций подземной дороги он пропустил, все время откладывая вход до следующей и проходя мимо, хотя Петр заботливо купил ему многоразовый билет и объяснил, что им нужно прилежно пользоваться. «А то не окупится». Но страх Вольфганга заблудиться в лабиринте туннелей и выйти на другом конце города был сильнее усталости.

Он долго рассматривал карточку Либермана. Почему хозяин музыкального магазина, если уж он предлагал репетиторство, написал ему не адреса, а цифры, — осталось загадкой. Вольфганг поразмыслил, что они могли бы означать, и на другой день спросил Пекареву жену, умеет ли она узнавать адрес по строчке цифр, но та напустила на себя строгий вид и пробурчала что-то о защите информации. В океане непонятных слов, бушевавшем вокруг, прибавилось еще одно.

Только очутившись перед домом, он хлопнул себя по лбу: и как это сразу не догадался! Либерман зашифровал адреса, Вольфганг и сам частенько делал так в переписке. На лестнице он прибавил шагу, чтобы скорее засесть за решение, вооружившись алфавитом и картой города. Но чего он только не делал с цифрами — менял их местами, возводил в степень, умножал, складывал, делил, — ничего путного не выходило. Ломая голову, он убрал со стола карту. Может быть, это был музыкальный ребус, загадка, испытание, выдуманное Либерманом? Действительно, вторая строчка цифр, стоило принять их за ступени ми-бемоль мажора, давала чудесную печальную мелодию. Имя, стоявшее перед цифрами, он с любопытством расшифровал так же, как они часто проделывали это вместе с папа: из букв сделал цифры, из цифр — звуки и прибавил получившуюся последовательность в виде контрапункта. Великолепно! Хитрец этот Либерман. Вольфганг с увлечением продолжал сочинять, и тут оказалось, что он написал уже половину удивительно красивой сонаты для фортепиано. Он заканчивал третью часть, за окнами темнело, и приходилось щуриться, чтобы разглядеть нотные линии. Наконец он решительно поднялся и пошел было за свечой, но вдруг застыл, опустив руки, неподвижно застыв в чужой комнате, в чужом времени, еще чувствуя под коленями стул. Потом опомнился, подошел к двери и нажал на выключатель люстры, мгновенно залившей комнату ярким светом, как днем.

Тяжело вздохнув, Вольфганг вернулся на свое место и всмотрелся в мелодию баса, которая благодаря контрапункту из цифр Либермана приобрела необычный, почти нахальный оттенок. Он довольно потянулся. Разумеется, теперь он полночи просидит над первой строчкой либермановских цифр и не удивится, если и там окажется скрыто такое же чудо.

На следующий день он снова ворвался в высокую стеклянную дверь с золотой надписью. В музыкальном раю Либермана никого не было, только из кабинета доносился чей-то голос. Поэтому Вольфганг уселся за прекрасный «Бёзендорфер» и тихонько заиграл тему из цифр, добавив затем второй голос. Но вместо сонаты, сочиненной накануне, он решил сыграть фугу, дошел до пяти голосов и в конце смело ввел тему из первой строчки цифр Либермана, как раз в тот момент, когда рядом с ним оказался пожилой господин с тростью.

— Господин Мустерман! — Либерман прислонил трость к креслу и тихонько аплодировал. — Это великолепно.

— Правда, вы тоже так полагаете? — Вольфганг обернулся к нему с заговорщицкой улыбкой. — Вдвоем мы кой-чего стоим!

Он снял руки с клавиатуры, встал и поздоровался с Либерманом.

— Что ж, ежели ребус к вашему удовольствию разгадан, смею ли я надеяться получить адреса?

Либерман смотрел на него, не понимая.

— Ребус? И адреса? Это вы говорите ребусами, друг мой.

Вольфганг на всякий случай немного растянул губы в улыбке и тщетно пытался разглядеть признаки смеха в лице Либермана. Интересно, сколько ему лет? Волосы совершенно седые, наверняка далеко за семьдесят. Стоит ли удивляться, что он забыл то, что сам придумал вчера? Вольфганг вынул из кармана карточку с цифрами, развернул ее и с заботливой улыбкой поднес Либерману к очкам. — Посмотрите, любезный господин Либерман, вы, разумеется, припоминаете, это те ученицы, коих вы предложили мне репетировать?

Либерман взял листочек, взглянул на него, потом на Вольфганга.

— Вы что же, так и не позвонили?

Позвонили. Вольфганг порылся в памяти в поисках этого слова, но не обнаружил ничего, что бы здесь пригодилось. Позвонили. Кажется, Петр использовал однажды это слово? Под черепом, как в неубранном шкафу, кувыркались мысли, слова и звуки.

— Ну-с, видите ли… — он не решался поднять глаза на Либермана, а вместо этого уставился на клавиатуру и водил пальцем между фа-диезом и соль-диезом, — позвонили, как вам сказать…

— О Господи, уж эти мне люди искусства, — Либерман вздохнул, встал, слегка покачал головой, — а мне было показалось, что вы не робкого десятка, господин Мустерман.

Он сделал знак Вольфгангу последовать за ним в контору, взял там маленький черный предмет и в нескольких местах бегло нажал на него пальцем. Скорее всего, это был какой-то музыкальный инструмент, потому что он издал несколько писклявых звуков — правда, они скорее подошли бы для детской игрушки, чем для музицирования. Наконец Либерман поднес инструмент к уху.

— Это Либерман, добрый день, как вы поживаете?

— Превосходно, — удивленно ответил Вольфганг, но старик даже не смотрел в его сторону, а сосредоточился на верхней точке дверного косяка.

— У меня есть для вас преподаватель фортепиано, помните, вы искали?

Вольфганг выпрямился, расправил плечи.

— Готов засвидетельствовать, что моя беглость пальцев и другие умения таковы, что весьма немногие ныне могли бы преподать мне уроки!

Либерман недовольно замахал в сторону Вольфганга.

— А это обсудите лучше с ним самим, он стоит рядом. Минутку…

Вольфганг нерешительно взял протянутый ему черный предмет, опасливо держа его двумя пальцами. У этого инструмента было пять рядов клавиш с цифрами, по три в ряд, в прямоугольнике, светящемся зеленоватым светом, видны были какие-то угловатые значки, а над ними было написано слово «Сименс». Вольфганг провел пальцем по клавишам, осторожно нажал на пятерку — послышался писк, потом на четверку. Четверка пискнула тем же глуповатым ми-бемолем. Он разочарованно протянул предмет Либерману.

Тот нахмурился и зашептал:

— Говорите же, она не кусается.

— Алло? — из аппаратика послышался пронзительный голос. — Алло!

— Алло, — повторил Вольфганг и прижал предмет к уху.

— С кем я говорю? — в дребезжащем голосе слышалось нетерпение.

Вольфганг отвел аппарат от уха, с удивлением осмотрел его.

— Разговаривает! — обратился он к Либерману.

— Алло! Господин Либерман!

— Нет, это Мустерман. Моя фамилия Мустерман. Я бы даже сказал: Музтерман, как муза и музыка, ха-ха-ха!

— Кто это? Мустерман?

Механика, способная отвечать! Вольфганг снова прижал предмет к уху. Это становилось интересно.

— Мустерман, совершенно верно. Вольфганг Мустерман. Компонист из Вены. А ты кто такая?

Либерман схватился за голову и ошеломленно смотрел на Вольфганга. Тот смутился. Может быть, с такими аппаратами желательно говорить повежливее?

— Покорнейше прошу меня извинить, уважаемая, эм… госпожа.

— Ауэрбах, — голос в аппарате стал язвительнее, — и я не уверена, что вы мне подходите как преподаватель по фортепиано. Дайте-ка мне господина Либермана.

Что-то не получилось. Вольфганг вернул черный предмет Либерману и попытался улыбнуться, пока тот успокаивающе говорил с аппаратом, в чем-то его убеждая и, наконец, делая записи на листочке. Он действительно говорил с ним, как с человеком. О Господи… Очевидно, это опять одна из тех странностей, вроде механизмуса в доме Петра, вытворявших вещи, которые до сих пор он не считал возможными. Неужели этот предмет на самом деле мог переносить к другому, дальнему уху голос человека, которого там вовсе не было? Он вспомнил, как удивила его недавно на улице девушка, которая стояла одна-одинешенька и что-то рьяно доказывала, держась за ухо. Вольфганг сочувственно улыбнулся и решил, что она не в своем уме. Невольно он схватился за голову, и тут Либерман отложил аппарат.

— Ну и чудик вы, Мустерман. Нельзя же так разговаривать с Ауэрбахами. Ваше счастье, что у этой барышни есть чувство юмора. — Он сунул Вольфгангу в руку новый листочек. — Пойдите туда и ведите себя прилично. Она будет платить за занятие двадцать евро, будьте покойны.

Вольфганг покорно побрел за Либерманом к выходу, но вдруг обернулся и еще раз взял в руку чудесный аппарат. Что на нем написано? С-И-М-Е-Н-С. Это легко запомнить. Он довольно улыбнулся. В следующий раз он уж не опозорится.

* * *

Вольфганг считал дни до возвращения Петра. Небольшой календариум, который он смастерил из листа бумаги, был весь исчеркан, как стенка тюремной камеры. В начале каждой строчки Вольфганг аккуратно ставил число и день недели, а перед сном записывал в ней все, сочиненное за день. Вечерние ангажементы в Blue Notes, тонкой нитью связывавшие его с зыбким новым миром на улице, он записывал красной ручкой. И так же как каждое утро он осторожно пробирался к окну и проверял, все ли стоит на своих местах, как и накануне, так несколько раз в день он подходил удостовериться, что красные надписи не пропали. Ему казалось, что это возможно и ни на что нельзя положиться.

Урок у мадам Ауэрбах он записал на четверг, но на неделю позже, чем было условлено. Знал, что будет не в силах пойти к ней раньше. Если бы она слышала его игру, она наверняка простила бы ему эту маленькую неточность.

Между тем он не мог дождаться выступления с Адрианом. Деньги кончились еще два дня назад, так что он не мог купить даже черствой булки, не говоря уж об аппетитном пироге с яблоками, которым он несколько раз завтракал на прошлой неделе. У Петра в холодном буфете нашлись только несколько жестяных банок, к открыванию которых он подходил с большой опаской — после того как порезал крышкой большой палец. К макаронам — с которыми, как уверял Петр, и дитя малое справится — он точно больше не притронется. Мало ли что может натворить этот очаг, у которого даже не видно огня? Он попробовал приготовить их в горячей воде, которую днем и ночью можно пустить из крана. Но на ней можно было сварить разве что черный кофе из волшебного порошка Петра, а макароны превратились в гадкое месиво — от голода он его все-таки проглотил, и почувствовал, что желудок склеился.

О том, чтобы пойти в кофейню, и речи не было, как и об опере; Вольфганг сидел дома, питался супом из жестянок и сардинками в масле и заставлял себя работать. Маленький обеденный стол Петра он подвинул к окну — тому самому, откуда однажды облегчился, — смотрел на улицу, и взгляд его падал на старые, горбатые черепичные крыши. Если не всматриваться, наградой была иллюзия, что он дома. И иногда вечером он забывал, что на подушках его не ждут темные длинные кудри, и, казалось, даже слышал, как хнычет ребенок, не желая ложиться спать. Тогда он пугался и заводил механизмус, борясь с громким ядом одиночества, готовым лишить его любых звуков.

Он работал почти до утра, хотя и не до рассвета. Наконец он выключал свет и вспоминал, что в былые времена он в это время обычно вставал, и тогда комок подкатывал к горлу. В былые времена. Резко задергивал шторы, отгораживаясь от фонарей. Возможно, его новая привычка происходила всего лишь от лампы на столе, равнодушно светившей ярким дневным светом и не дававшей уснуть — не то что прежняя масляная, мерцавшая неровно, отчего у него было чувство, что жизнь ему подчиняется. А своенравная свечка с юрким, как домовой, огоньком? Каждый вечер она пробиралась в его сочинения, а в конце сжималась, постепенно лишая зрения, и напоследок, устало подмигнув, отправляла его на боковую.

Наконец однажды утром — Вольфгангу показалось, что он уснул только что — его разбудило долгожданное звяканье ключей.

— Петр, вот радость-то! Любезный друг пшеячель! Вернулся цел и невредим, вот и слава Богу! Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным?

Скрипач устало рухнул в кресло.

— Двадцать часов дорога, пятеро в одном «гольфе». Треба кофе!

Петр встал, пустил воду в чайник и взял кофейную банку — пуста. Он что-то пробурчал, открыл холодильник и достал последнюю, уже уполовиненную консервную банку с фасолевым супом. Он медленно обернулся и смерил Вольфганга таким взглядом, словно разглядывал экзотического зверя.

— И то есть все, что осталось?

Вольфганг растянул губы в улыбке:

— Бобы да чечевица, с них хорошо пердится!

— Даже кофе нема. Почему не купил?!

— Ах, любезный Петр, милый друг. Обстоятельства мои таковы, что я оказался вынужден обходиться насущным, с нетерпением ожидая лишь твоего возвращения.

— Что ты сказал?

Вольфганг глядел на непонимающую физиономию Петра, и его охватило теплое чувство. Еще бы, поляк только что вернулся с родины, где целыми днями говорил на родном языке и, очевидно, не был наделен даром резко переходить с одного наречия на другое.

— Пойми, Петр, ведь из ничего ничего и не выйдет, правда? А мне пришлось потратиться на платье, ну и остальные необходимые расходы, — сказать кратко — поиздержался.

— Но было триста евро, твоя оплата! И ангажемент в ресторане, у итальянца. Цо ж ты зробил?

— Ах, Петр, разве ты не говорил сам, что макаронник наш — негодяй, в музыке он не смыслит и вообще никуда не годится? Зачем возиться с таким, считая себя порядочным человеком? Не стоит той малости, какую получишь там в виде жалованья.

— Лучше синица в руке, чем канарейка на крыше, говорю тебе.

— Ни в коем случае! Скоро в моем владении будет полная клетка певчих птиц! Тра-ляляля, тра-ля-ля да-рам дам дам — да-рам, да-рам, да-рам дам дам… ты, верно, счастлив будешь услышать, что мне улыбнулась фортуна и я нашел место, а кроме того…

— Нашел место?

— Именно так, и это ровно тот же трактир, темно-синий, куда ты водил меня давеча!

— Blue Notes, джаз-кафешка? Господи помилуй, Вольфганг!

— Превосходное место, нужно просто сыграть несколько пиес с вариациями, по настроению, как прикажет фантазия, это же не работа, а выгодное увеселение! И пива сколько захочешь. Притом моей игре весьма рады, меня там ценят. Пойдем как-нибудь со мной, Петр, милый друг, это такое удовольствие, тебе будет по вкусу.

— Я уж говорил, джаз не играю.

Вольфганг встал, вприпрыжку подбежал к столу, перелистал записи последних дней.

— Потерпи, дружище, там всё позволяют, и я уже скомпонировал для тебя немало, — он с сияющей миной протянул Петру то, что записал после выступления в синем трактире. Несколько смелых фантазий, в которых использовалась талантливая манера Петра исполнять медленные партии и было незаметно, что скрипач не обладает настоящей свободой игры.

— Сколько у них оплата?

— О, Петр, дружище, что нам беспокоиться о постылых деньгах, если можно радоваться настоящей музыке! Musique. Пойдем купим кофе и отпразднуем твое возвращение.

Петр покачал головой и отдал ему ноты, из них выскользнул листок и спланировал на пол. Записочка Либермана! Вольфганг быстро наклонился и сунул ее обратно к бумагам.

— А еще, друг мой, недавно я имел счастие узнать одного весьма галантного господина. У него свой музыкальный магазин, и он настоящий знаток музыки, к тому же истинный друг, и по этой причине у меня теперь сразу две ученицы — он дал мне рекомендации.

Искоса Вольфганг внимательно следил за реакцией Петра.

— Так он поддержал меня, Либерман-меломан, и верно собирается хлопотать за меня еще.

— Уроки на фортепиано, м-м. Треба найти другую работу, Вольфганг, это же стыдно. Лучший, найлепший пианист, какого я знаю, — Петр опять покачал головой, на этот раз очень недовольно, — ну ладно, по крайней мере, положил начало, пока не поймал свою канарейку.

Петр настоял на том, чтобы Вольфганг сходил с ним к отвергнутому было итальяшке и объяснил, что работу пропустил по болезни. Они прошлись по всем кафе и ресторанам, в которых у Петра раньше были ангажементы, но и после этого у них оказались заполнены далеко не все вечера ближайших недель. Сверх того, к полному разочарованию Вольфганга, Петр не разделил его восторга от новенького костюма.

— Говорил уж тебе. По Рождестве с работой труднее. Зачем тратил деньги на дурацкий костюм, когда нема ангажементов?

— Едва ли кому случится достать их, не оказывая ни малейшей заботы внешнему виду. Притом была выгодная оказия!

Петр поморщился.

— Выглядишь как старший официант. Музыкант — так почему не купил черный костюм? Хоть бы серый.

— Но их и так носит всякий, — возразил Вольфганг и погладил приятную материю.

— Ты и есть всякий, такой же, как все! Пойдешь обменяешь мне этот ужас.

Тем не менее, Вольфганг, надув губы, настоял на своем ярком одеянии, и, как вынужден был признать потом Петр, обеспечил тем самым внимание публики: при раздаче чаевых его никогда не обходили, несмотря на маленький рост. И все равно, денег хватало в обрез и только на самое необходимое; от Вольфганга не скрылось, что Петр недовольно следит за его расходами. Гонорар в Blue Notes оказался скуднее, чем ожидал Вольфганг, — правда, он мог бесплатно ходить туда каждый вечер, и Черни с удовольствием подливал ему пива, не забывая и о еде, и Вольфганг вдоволь ходил туда, когда не было других обязанностей. Там ему было хорошо. Постоянный гул голосов и музыка как нельзя лучше подходили для сочинительства, рояль вполне приличный, и нередко случалось, что поздно ночью, когда последние гуляки уже собирались домой, Вольфганг садился за инструмент и забывал о времени, до тех пор, пока в баре не оставался один только Черни. Бармен был из тех слушателей, что внимают музыке безраздельно и тем воодушевляют музыканта еще больше.

С помощью Петра он освоился ездить по подземной дороге, так что ужас от гигантских скоростных змеев постепенно прошел, и однажды вечером, направляясь в Blue Notes внутри одного из них, он так увлекся прослушанным адажио Шуберта, что проехал свою остановку. На улице было сухо, воздух на редкость теплый, а небо местами еще светлело. Вольфганг решил вернуться пешком, всего одну остановку.

Место незнакомое; карты у него с собой не было, так что он зашагал полутемными улицами куда глаза глядят, стараясь запомнить названия, чтобы сориентироваться после. Вдруг он обомлел. Улица показалась ему знакомой. Меж деревьев теснились экипажи; подняв взгляд на голые кроны, призрачным контуром темневшие в свете фонарей, он был почти уверен: здесь жил Энно! Он помнил, как вглядывался в тот день в узловатые ветки, помнил алую вывеску. Значит, его ноты могли быть неподалеку. Найдет ли он этот дом? В поисках он двигался от двери к двери, пока не нашел подъезд серого доходного дома почти без отделки.

Пришлось подождать, пока мимо проедет тойота и фонарями осветит звонок. Он смело нажал его. Никто не открывал. Он позвонил еще раз, но в конце концов вернулся на улицу.

На следующий день вечером он снова туда отправился, на всякий случай захватив с собой белый мешочек Энно, хотя, скорее всего, специальный повод не требовался.

На звонок из железной коробочки ответил незнакомый бряцающий голос — такая же коробка была и на доме Петра.

— Нижайше прошу вас впустить меня, так как я хотел бы вернуть кое-что господину Энно, и… — его перебило жужжание домофона, и он стал подниматься по лестнице в надежде, что Йоста не будет дома. Дверь в квартиру оказалась не заперта, и он осторожно прошел в коридор, скрипя половицами, ступил в коричневый сумеречный полусвет, над предметами витала, доносясь издалека, нежная, необычная музыка, одинокая мелодия, как вольная линия, не подчиненная гармониям.

Но вдруг, без предупреждения, что-то остановило Вольфганга: он замер и огляделся. Странное недоумение охватило его, и, если бы в этот момент кто-нибудь спросил его, откуда он и что ему здесь нужно, он был бы не в силах ответить. Все, что он видел, было чужим. Где он? Как попал в это место? Сердце колотилось, чуть ли не выпрыгивая из груди. Единственное, что он мог вспомнить, — в обед они с Петром ели суп. А сейчас? У него было такое чувство, будто его неожиданно привели в самое чуждое ему место на свете.

Он вздрогнул от нежного голоса, вибрирующего и мелодичного. И в ту же секунду опомнился, как будто кто-то толкнул его в бок.

— Энно еще нет дома. — Из кухни вышла изящная женщина. Тонкий нос с горбинкой придавал ей сходство с маленькой птицей. Глаза блестели, как два черных камня, а из-под узорчатой косынки спадали длинные темные волосы.

Ему показалось, что он проснулся и волна радости окатила его. Чистой, светлой радости от этой женщины, с которой он даже не был знаком. Он ответил ей взглядом, не отводя глаз чуть дольше, чем принято. Рассмотрел улыбку, такую же маленькую, как сама женщина. Вольфганг смотрел в экзотические глаза и не осмеливался подойти. Вдруг это была жена Энно, а то и Йоста? А может быть, просто служанка, которой здесь давеча так не хватало?

— Ты коллега Энно, с работы?

— Я, хм-м, прошу прощения, — Вольфганг поклонился. — Меня зовут Вольфганг Мустерман. Энно был очень добр и любезен ко мне и помог мне выпутаться из одной временной неловкости — снабдив некоторыми вещами, в коих я более не нуждаюсь.

Он протянул полиэтиленовый пакет женщине с миндалевидными глазами. Теплыми кончиками пальцев она коснулась его руки.

— Пожалуйста, передайте ему мою глубочайшую благодарность за великодушие, — он убрал волосы со лба, — я пришел к вашему супругу в надежде лично засвидетельствовать мое почтение, но…

— К моему супругу? К Энно? Боже упаси! Мы просто вместе снимаем квартиру. Мы живем вчетвером: Энно, Йост, я и Барбара, — она помедлила, ее взгляд переливался теплыми оттенками. — Я приготовила чай. Энно наверняка сейчас придет.

Она кивнула в сторону кухни. При мысли о чае его передернуло, но он пошел бы за ней, предложи она хоть помои.

— А… Йост? — спросил он на всякий случай, не успев еще осмыслить выражение «живем вчетвером».

Она посмотрела на крошечные часики на руке и взяла чашку, стоявшую в шкафу донышком кверху.

— Обычно он приходит часов в шесть, вообще-то давно должен быть дома.

Вольфганг остановился в дверях, меряя взглядом ее удивительно прямую спину, скользя по плечам. Нервно ковыряя ногтями подушечки пальцев.

— А нельзя ли… зайти в другой раз? По поводу чая?

Она улыбнулась!

— Времени нет?

Вольфганг показал руку с пакетом.

— По правде говоря, я шел работать, а так как уже давно хотел бы вернуть вот это, то мне и пришло в голову осведомиться об одной вещи, в которой я весьма нуждаюсь.

— Ага. А что же это за вещь? Может, я могла бы помочь?

— Что ж, дело обстоит так, что я сочинил одну музыкальную композицию, здесь, в вашем доме, и, поскольку пришлось весьма поспешно уйти, я позабыл ее в суете.

— Музыкальную? Так ты музыкант? — Она состроила такое выражение лица, по которому было не понять, произнесла ли она это слово с насмешкой или с уважением. — А где ты работаешь?

— В одном заведении неподалеку. Весьма странное место, в котором все совершенно синее, но зато там играют музыку, которая…

Она лаконично кивнула.

— Знаю, Blue Notes.

И снова ее взгляд, не отпускающий его, как рука, и сердце бьется в темпе vivacissimo. Наконец он в смущении опустил глаза, затем отвернулся, демонстративно обводя взглядом кухню.

— Ноты бы в этой квартире бросились в глаза. Где ты их оставил?

— Вон там, в небольшой спальне, — он показал на дверь, — которую друзья оказали любезность предоставить мне для краткого ночлега, и я…

— О Господи! — Она раздула ноздри, уперла руки в бока и отступила на шаг. — Так ты — тот самый бомж, которого двое придурков положили в мою постель? И тебе не стыдно тут появляться после того, как ты нассал мне в чашку? Свинья!

Кровь отхлынула от лица Вольфганга.

— Прошу прощения, я… дело в том, что я нисколько не сомневался, будучи убежден, что это ночной горшок…

— Горшок? Да у тебя не все дома! Давай-ка, вали отсюда! — Она замахала руками и попыталась выгнать его из квартиры.

Вольфганг не двигался. Значит, это была та самая женщина, в комнате которой он спал. Ему невольно вспомнился бесплотный запах, он представил себе ее тело в пурпурной постели, и ему почудилось, что он чувствует пальцами ее нежную, покрытую пушком кожу. Невольно он улыбнулся.

— Отнюдь, не уйду, пока не заберу свои ноты! — мелкими шажками он забежал в спальню, окинул взглядом стеллаж и начал рыться в стопках бумаги.

— Слушай, ты спятил, что ли? Убери свои грабли, сейчас полицию вызову! — она толкнула его в бок, на удивление сильно, так что он не удержался и рухнул на кровать. Прямо перед ним вырисовывались круглые ягодицы под гладкой юбкой, и он почувствовал, как в нем восстает животное: ужаснулся и, сдерживаясь из последних сил, кряхтя поднялся с кровати. Не говоря ни слова, бегом бросился он из этой квартиры, захлопнув за собой дверь.

Нет, больше он сюда не вернется, не позволит вышвырнуть себя из этого дома еще раз. Он решительно шагал прочь. Эти проклятые ноты надо будет записать еще раз или просто выкинуть из головы, все равно то, что он сочинил тогда утром, давно устарело на фоне свежих, более смелых идей. За последние недели для одного только куска Agnus Dei он написал четыре варианта, потому что на него сыпались впечатления, по сравнению с которыми все, что было написано раньше, казалось бледным и неживым. И все же, чем дальше он уходил, тем громче ныла грусть — может быть, из-за оставленных сочинений, а может быть, из-за чая женщины-птицы, по которой он уже начал скучать?

— Петр, который час?

Петр посмотрел на часы.

— Половина четвертого. Спрашивал уж десять раз за день.

— Ну-с, дело в том, что я не хотел бы пропустить, когда наступит девятнадцать часов.

— Еще три с половиной часа.

— Ха! Гляди-ка, ведь я так и думал. Значит, считают до двадцати четырех, потом наступает полночь, и с этого момента начинают считать сначала, с первого часа?

Вольфганг сидел на полу за журнальным столп ком и собирался писать соло для трубы — хорошо было бы начать им музыкальный вечер, — но работа не шла. Тем не менее мелодия не отпускала, вилась все дальше и дальше, переходила в регистр фагота, пока наконец он не понял, что это поистине достойное звучание духовых для его Confutatis.

— Voca me cum benedictis[23].

— Что?

— Это фагот. В Confutatis.

— Боже, опять говоришь свою чепуху.

— Именно так, так и должно быть — в середине ночи, а потом все сначала, все время двенадцать тактов — тамм, таммм, там-там!

Вечером, довольный до глубины души, Вольфганг отправился в Blue Notes — единственное место, куда он легко мог добраться хоть пешком, хоть на метро; в его воображении дорога туда вилась голубой лентой через весь разросшийся город. Всякий раз, когда у него находилось достаточно времени и куража, он осмеливался на небольшие, осторожно удлинявшиеся вылазки, отклонения от маршрута, и теперь чувствовал себя увереннее на близлежащих улицах и площадях.

Адриан поздоровался с ним по-дружески, двое других музыкантов тоже вели себя так, будто они были друзьями, собравшимися на легкий домашний концерт.

Удивившись, что ни у кого нет с собой нот, Вольфганг подкрутил фортепианный табурет повыше, сел примериться к высоте и начал энергично крутиться.

Адриан бережно прислонил контрабас к колонне.

— Георг предложил, чтобы мы играли сегодня только те вещи, у которых в названии есть цвета — за исключением синего, а то при таком свете его стошнит. Я — за.

— Да ладно, я пошутил. — Мужчина, которого Адриан назвал Георгом, сидел на стуле на краю сцены, он натянул рукав свитера на кулак и полировал им трубу.

— Ну и что, все равно прикольно. Какие будут предложения?

Все замолчали. Черни по краю сцены придвинул к ним поднос.

— Black Coffee, — обернулся к ним, скорчив рожу, третий музыкант, свинчивавший ударные.

— Black Nile!

— Ореховые глазки, орешник мой в лесу.

Георг демонстративно вздохнул:

— Все, народ, хватит, ничего не получится.

— Настроение индиго. — Адриан растянул губы в широкой улыбке.

— Зануда. Белая сирень, сирень в цвету!

Адриан завилял бедрами, взялся за контрабас и запел фальцетом: «Ах, мой зеленый кактус…»

— Вы все рехнулись, делайте, что хотите, а мы пока, — Георг кивнул Вольфгангу, — сыграем вдвоем Black Nile! О’кей?

Вольфганг улыбнулся компании и едва заметно поклонился.

— Прошу прощения, господа, мне кажется, вы все стремитесь преуспеть в искусстве свободной игры, что мне и самому будет истинным удовольствием, и стоит только кому-нибудь из вас исполнить мне крошечный отрывок, маленький такт, тактичную крошечку этой пиесы, как я, верно, не замедлю вступить.

Вольфганг перехватил взгляд, каким трубач обменялся с Адрианом.

— Он вообще как?

Адриан примирительно поднял руку, тихонько насвистел один такт и заиграл мелодию, тут же вступил ударник и заскреб метелкой по барабанам, создавая восхитительно неровный ритм. Вольфганг восторженно кивнул и, едва уловив мелодию, тихо и нежно повторил ее, добавляя контрапункт в левой руке, лихо передвигая его внутри такта, так что он появлялся то там, то тут. В конце концов он передал мелодию трубачу и стал аккомпанировать ему, и так они вступали каждый со своим инструментом по очереди, пока все снова не составилось в единое целое.

Вольфганг чувствовал, что у него горят щеки, пускаясь во все более смелые кульбиты, будто отпуская остроты, ему казалось, он лопнет от изобилия идей, вызванных этой игрой. С заключительным аккордом он откинул голову и издал ликующий крик.

Хотя зал был битком набит, в приглушенном синем свете Вольфганг едва различал темные силуэты, сцена превратилась в светлое пространство, из которого он и трое других музыкантов посылали звуки в ночь. Они сыграли несколько пьес, по очереди задавая программу, пока очередь не дошла до Вольфганга.

— А теперь… господа, — Вольфганг оттолкнулся, закружился на табурете и каждый раз, проносясь у клавиатуры, проигрывал по одному такту из соло, написанного перед выходом, — недавно у меня родилась одна идея, которую я, впрочем, мог использовать и для другой вещи, той самой, которую я сделать обязан, так что не записал ее для вас, — Вольфганг вопросительно посмотрел на компанию.

Георг сморщился, но Адриан взял контрабас и подыграл нижний голос.

— Немного бредово, но почему бы и нет. Ладно, валяй.

И Вольфганг провел тему сквозь восхитительный ритм, охвативший все его тело, добавил новый голос, потом еще один, потом четвертый и пятый, гоняясь за голосами, сплетая и расплетая их, вздымая на дыбы и останавливая, чтобы дать возможность вступить другим. Но никто не вступал, Адриан тоже давно умолк, и Вольфганг продолжил сам, изобретая новые кульминации, которые он сталкивал друг с другом так же, как ритм сталкивал такты.

Когда он закончил, посыпались бешеные аплодисменты, крики из публики, и он услышал свое имя, прогремевшее на весь зал, так что он вздрогнул.

— Сегодня за роялем — Вольфганг из Зальцбурга! — прорезал аплодисменты голос Адриана, идущий, однако, не со сцены, а из двух больших ящиков, установленных по бокам. Вольфганг встал, учтиво отвесил поклон и с любопытством пошел в сторону, к той штуке, в которую говорил Адриан — выглядела она, как обрезанный пюпитр, — внимательно оглядел ее и постучал по ней пальцем. По залу разнеслось топание слона.

— Что это у вас тут за диковинная штука? — Вольфганг испуганно отпрянул, когда собственный голос вдруг с поразительной громкостью накинулся на него со всех сторон. Раздался хохот, и Адриан взял у него странный пюпитр.

— Шут ты порядочный, — он похлопал его по плечу и указал взглядом на зал, — но все равно очень клевый. Давай еще поиграем.

И Вольфганг заиграл, следуя за летящей мыслью. Они еще не доиграли одну пьесу, а ему уже пришли в голову две новые. У него и раньше едва ли был недостаток в идеях, но сейчас он понимал, что напал на родник, который бил тем сильнее, чем больше из него черпали.

— Теперь в пору пришлась бы кружечка пива, — заявил Вольфганг, когда Адриан наконец со смехом поднял руки и отставил контрабас в сторону. Вольфганг откинул со лба влажные волосы. Вслед за остальными пошел к барной стойке, где стоял какой-то господин в дорогом костюме, а по обе стороны от него пили игристое вино из длинноногих бокалов две видные красотки-блондинки. Вольфганг, не робея, взял свое пиво.

— Уф-ф! — Адриан влез на табурет рядом с ним, кивнул в сторону блестящих девиц и заговорил шепотом. — В следующей жизни тоже буду менеджером или типа того и заведу себе трех таких.

— В следующей жизни? — Вольфганг замер, не дыша, и, выпучив глаза, уставился на басиста. — Значит… ты уже… можешь… — он мучительно подбирал слова, но так и не смог закончить предложение. — Когда?

— Увы, с числами я совсем не дружу. Так что, скорее всего, ничего у меня не выйдет, — Адриан склонился в сторону, чтобы никто не заслонял ему вид на ножки красоток.

Вольфганг привстал на табурете. Из какого столетия мог быть Адриан и куда он потом отправится?

— Ты на машине? — безо всякой связи спросил басист.

— Я… ну, у меня есть билет для метро.

— Там сейчас толкучка, я подвезу, если тебе далеко.

Вольфганг кивнул с облегчением. Допили пиво, дождались, пока Пауль упакует ударные, вынесли ящики через заднюю дверь и погрузили все в его тойоту. Мокрые белые хлопья плюхались на лицо и волосы Вольфганга. Он шел за басистом, радуясь, что не нужно тащиться пешком. На асфальте лежал слой снега, следы Адриана держались несколько секунд и расплывались. Наконец Вольфганг собрался с духом и потянул басиста за рукав.

— Адриан, друг мой, прости, я хочу — нет, я обязан задать тебе один вопрос… значит, послушай… ты сказал, в следующей жизни… Тебе уготовано что-то определенное? — спросил он вполголоса.

— В следующей жизни?

Вольфганг кивнул, выжидая, но надежда почти угасла. Он попытался улыбнуться до ушей и сказал: Ха-ха, это такая шутка, правда смешно? «Кем ты хочешь стать в следующей жизни?»

— Ну… — Адриан отвечал на ходу, — музыкантом, кем же еще? Только с богатыми предками. А ты?

У Вольфганга стоял в горле комок. Сколько у него оставалось жизней? И был ли выбор?

— Если я не буду музыкантом, вероятно, это буду не я. Даже если бы я и желал другой жизни, в которой будет поменьше огорчений, чем теперь.

Адриан смерил Вольфганга недоверчивым взглядом.

— Трудно поверить, что ты прямо такой бедный родственник, какого из себя строишь. С твоей-то игрой.

Он погрузил контрабас в заднюю часть машины и открыл переднюю дверь, приглашая Вольфганга сесть.

— Пристегнись, пожалуйста, — Адриан накинул на себя широкий ремень и с щелчком укрепил его на сиденье.

Вольфганг поискал такой же предмет слева и справа от себя.

— Выше, — в голосе Адриана не хватало приветливой интонации.

Вольфганг робко улыбнулся ему:

— Прости, не суди меня строго, я почти не ездил в тойотах…

Адриан раздул ноздри и нарочитым жестом показал Вольфгангу, где искать, так что скоро тот обнаружил ремень и потянул за него. Но стоило его отпустить, как ремень тут же уехал обратно. В конце концов Адриан наклонился над Вольфгангом и одним движением пристегнул его.

— Это не «тойота», а «вольво», думай, что говоришь!

— Ничего себе! Volevo? А не Volo?[24] Она еще и летает? — Вольфганг демонстративно ухватился за сиденье. — Эгей, я Вольвоганг! Voglio un volo[25] в вашем Volvo. Ха-ха! — он развел руки в стороны и заорал во всю глотку жуткую песню, которую слышал недавно в итальянском трактире: — Vooooooooolare… м-м… фр… — мыча мелодию, он фыркнул, изображая громкое пуканье — cantare, м-м-м-пф… — он пукнул снова, — м-м, пф-фр, nel blu, пф-пф, di pinto di blu, пфр…

Адриан покачал головой.

— Слушай, ты мне так и не сказал, где ты вообще-то играешь. Ну то есть ребята твоего уровня, это же совершенно другая лига. Я уж давно ломаю голову, может, ты выступаешь не под своим именем, дурачишь нас всех? На самом деле ты, наверно, кто-нибудь из великих, да?

Вольфганг потрогал свое лицо. Его портрет — правда, написанный с излишком фантазии, так как самого его в тот момент уже не было, — красовался повсюду: на афишах, книгах и шариках из шоколада. Узнал ли его Адриан?

— А ты, — нерешительно начал он, — как ты думаешь? — Он осторожно взглянул в сторону Адриана. — Как ты можешь видеть, то есть полагать, убедиться, взять пробу, проверить, осмотреть и удостовериться наверняка, я все что угодно, но не велик. Точнее, как выяснил Петр, мой сердечный, любезный друг в эти дни, во мне отнюдь не два метра, и не метр девяносто, ни даже метр восемьдесят, метр семьдесят или метр шестьдесят — отнюдь. Он нашел во мне всего метр и пятьдесят девять сотых, правда, я привстал на носки, чего он ни в коем случае не должен знать, затем что Петр большой педант. Так что я с чистой совестью и спокойным сердцем могу утверждать, что я не велик, а скорее мал. Так что, пожалуй, не исключено, что я… представь себе, Моцарт? Летающий Моцарт, Вольвоцарт? Арт-Моц? Моц-Арт, житель мансард, впавший в азарт? — он закатился от смеха, так что у него запрыгал живот. — Ха-ха! Ну да, я вполне могу им быть — ты ведь хочешь услышать, что я и есть старина Трацом, что был хитрецом, но отнюдь не глупцом, — Вольфганг боязливо поднял глаза на собеседника.

Адриан только кисло улыбнулся.

— О’кей, нет так нет, приставать не буду. Меня это и не касается, — и он фыркнул с коротким смешком: — Моцарт!

Вольфганг вжался глубже в сиденье и стал дергать себя за бровь, ногой отбивая пунктирный ритм уличных фонарей, попадавших в окно и вспышками освещавших лицо Адриана.

В молчании застучала маленькая зеленая стрелка.

Адриан остановил машину у бордюра. Жужжание замерло. Вольфганг почувствовал, что Адриан еще некоторое время смотрел на него, тем случай и окончился.

* * *

Вольфганг орал во все горло. «Ля — до!» и снова «ля — до!». Он потрясал руками, отчаянно жестикулировал, но даму на сцене невозможно было заставить издавать нужные звуки, она пела «ля — фа-диез», и снова «ля — фа-диез», хотя вопила при атом свое «ля — до!». Только теперь он заметил, что это была не женщина, но, судя по голосу, это был и не кастрат. С каждым звуком у нее изо рта, как мыльные пузыри, фонтаном вылетали крошечные серебряные колечки, поднимались вверх, а потом опадали дождем. «Ля — до!» Вольфганг нетерпеливо рвал на себе волосы.

— Ля — до! — Вдруг особа отважно спрыгнула с края сцены прямо в оркестровую яму: — Вставай! Вольфганг! — Декорации рухнули. — Вставай, коллега Вольфганг, твоя очередь идти в булочную, час завтракать! — Вольфганг в полусне свернулся под одеялом, но Петр не оставлял его в покое: — Восемь часов!

— О, Петр, не будь же таким чудовищем, — Вольфганг сел на кровати и сонно потер глаза.

— Я не есть чудовищем, но есть хочется.

Вольфганг зевнул. Он вспомнил табличку, которую Петр два дня назад вывесил на буфете: в ней значилось, когда чья очередь идти за хлебом, готовить еду или убираться.

— Стало быть, хлеб у нас уже кончился?

Петр кивнул. Он уже был одет, как следует выбрит и ставил чайник.

— Что ж, не премину и я позаботиться о насущном и сейчас же схожу тебе за булочками, однако ж, любезный мой Петр, не мог бы ты снабдить меня парочкой мелких монеток?

Петр так и застыл с чайником в руке, потом повернулся к Вольфгангу и прищурился.

— У тебя вчера был ангажемент, — он понизил голос, как будто разговаривал сам с собой, — за одну ночь стратил все деньги.

— Отнюдь! Конечно же нет, я не потратил ни единого, ни малейшего крейцера, Петр! — Вольфганг выхватил из-под подушки рубашку, в которой он был вчера, посмотрел на складки и попытался ее немного разгладить. — Мне просто-напросто еще не заплатили. Что, конечно, вскоре исправит контрабасист, поскольку он, право, честный человек.

— Имеешь адрес того коллеги?

— Ну, Петр, разве тот, кто подает тебе руку и говорит с тобой честно, может не открыть свое сердце? Тот, кто дружен с музыкой? Благородство его не скрылось, и я буду последний чурбан, если он меня обманет. Не волнуйся, Петр, у него собственная машина, и я мог вдоволь пользоваться его радушием и пить пиво до самой ночи.

Петр поморщился.

— Осторожней с такими коллегами. Много пива — будет плохой характер. — Он подошел к двери, наклонился к ботинкам. — Тебе не пиво нужно, деньги нужны. А как у тебя с издательством?

— Издатель? — Господи, издатель! Надо было справиться о нотах уже несколько недель назад. — Разумеется, Петр, я все должным образом отнес издателю.

— И как?

— Ну, главное — дать ему время, нельзя же так поспешно подходить к делу, если хочешь выставить себя в правильном свете.

— Ерунда это все, пойдешь к нему сегодня, как позавтракаем, — с этими словами Петр подкинул Вольфгангу свою куртку, выудил из кошелька бумажку в пять евро и протянул ему ее вместе с маленькой синей карточкой.

— Что это? — Вольфганг вертел в руках странную штучку, размером меньше игральной карты, из того неизвестного материала, из которого были сделаны все чуждые ему вещи. На ней была картинка: три веселых булочки с ручками и ножками в виде черных линий.

— Бери с собой, это скидка от булочной на углу, там покупай.

— И какой в ней резон?

— Карточка на скидку, не видал, что ли? Купишь хлеб на тридцать евро, дают бесплатно французский багет.

— Петр, в жизни мы не купим хлеба на тридцать евро! И кому его есть? Это не по-хозяйски, деньгам надо знать счет. Такие сделки имеют смысл, только если тебе будет от них хоть какая-то польза.

— Дурак, да не за один раз! Покажешь карту, собираешь сумму. Она на карте хранится, всегда, когда покупаешь, а карта действует год.

— Вот как! — Вольфганг кивнул и сунул карту в карман вместе с деньгами. Когда-нибудь найдется человек, который все ему объяснит. А до тех пор нужно просто ходить за хлебом.

Юстус Зинглингер обстоятельно протирал очки и смотрел в ноты Вольфганга, разложенные на темном массивном письменном столе.

— Какой почерк красивый, — рассеянно высказался он, потом откашлялся. — Ну что ж, господин Мустерман, из этого, — он показал на неплотно исписанную страницу, — мы хотели бы сделать «Школу игры на фортепиано», сборник для учеников старшей ступени. Не могли бы вы обработать все это соответственно и добавить несколько пьес полегче? Скажем, еще пять легких пьес для двух рук и одну — в четыре руки?

— Сборник пиес? — Вольфганг посмотрел на издателя, потом на нотные листы. Ему понравились эти рыночные песенки? Какой кошмар! Это же просто глупости, они, верно, случайно попали в общую стопку.

— Там имеется и два недурных концерта для фортепиано. Им было бы уместнее снискать ваше расположение.

Зинглингер пробурчал что-то невнятное и покачал головой.

— С концертами мы бы только намучились. Поймите меня правильно, они сложноваты. И потом…

— Сложноваты? — Вольфганг проглотил эти слова с такой миной, будто выпил лимонного соку. — Разве мы не склонны претендовать в музыке на некий изыск? Иначе она будет пустой и безвкусной, как плоская острота, музыка для тех, кто не умеет слушать.

— Само собой, господин Мустерман, само собой. Проблема не только и не столько в этом. Но то, что вы сочинили, звучит… как бы это сказать… — Зинглингер все еще качал головой, — скажу вам прямо: слишком похоже на Моцарта.

— Слишком похоже на Моцарта? Изумительно! Слишком похоже на Моцарта! — Вольфганг расхохотался, так что чуть не упал, он хлопал себя по коленкам и утирал слезы. — А чем вас не устраивает Моцарт? Ведь он — один из величайших композиторов в мире?

— Что поделаешь, господин Мустерман, что поделаешь. Я сам — его горячий поклонник. Но на такую музыку в наше время больше нет спроса. А вы ведь как-никак хотите заработать.

Вольфганг так и подскочил:

— Да ведь Моцарта играют везде! В уборной в метро под его музыку облегчаются!

— Под его — да, конечно. Потому что он — легенда, а произведения нераздельно связаны с его личностью. Но это произведения Моцарта, а не ваши, господин Мустерман! — Издатель провел рукой по разложенным нотам. — Ваши произведения так исполняться не будут, будь они хоть в сто раз лучше и в сто раз больше похожи на Моцарта, — Зинглингер выразительно вздохнул. — Потому что вы не Моцарт, — он откинулся на кресле и помолчал. А потом стал говорить тише: — Отделайтесь от этого влияния, господин Мустерман, и вас ждет блестящее будущее.

Вольфганг снова опустился на мягкий стул, очень похожий на кресло из будуара его тещи, вытер руки о штаны и перевел взгляд с нот на издателя и обратно.

Его так и подмывало швырнуть Зинглингеру в лицо всю правду, но какая была бы от этого польза? Двести лет! Он вспомнил первое исполнение Cosi fan tutte[26]. Никто не хотел смотреть эту оперу, ни один человек ее не понял, все сочли безнравственной и циничной. Хотя в ней была чистая правда, только перенесенная на сцену. А теперь эту отвергнутую было оперу давали во всех театрах. Каким дураком он был, когда считал, что, раз кругом слушают его музыку — написанную давным-давно, — то публика должна быть в восторге, продолжи он с того самого места, где пришлось прерваться. Двести лет. Люди стали совсем другими, они больше не знали того мира, который знал он, и слушали его музыку так, словно открывали консервы — чтобы ненадолго погрузиться во вкус прошлых времен. Можно ли винить их за это? Они держались за то, к чему привыкли.

Правда, разве в его дни, когда публика хотела слышать только последние новинки, было по-другому? Может, по этой причине он и оказался здесь? Здесь было над чем поработать, непочатый край — можно было создать поистине новую музыку, которая исполнялась бы, а не пылилась на полках… Он вскочил и одним махом собрал свои ноты.

— Месье, вы получите «Школу игры на фортепиано» — и многое сверх того! Замыслов у меня предостаточно. Стало быть, весьма скоро можно будет извлечь из них пользу, не так ли?

Вольфгангу послышалось, что Зинглингер грустно вздохнул, двигая на его край стола формуляр.

— Я внесу вас в картотеку авторов, господин Мустерман, и пришлю договор. Если до конца месяца принесете мне еще что-нибудь дельное, я, возможно, смогу выдать вам небольшой аванс.

Он вышел из издательства, и тут его ослепило солнце, так неожиданно, что он чихнул. Расстегнул пиджак до середины, подставил грудь солнцу и подумал об отце, который еще в детстве познакомил его с законами композиции — а теперь он так часто желал не просто нарушить их, но окончательно сбросить их иго, — хотя они всегда давали ему опору и помощь. Что теперь будет? Его несло в открытое море, словно он внезапно, не видя суши на горизонте, покинул корабль и пустился по волнам в легенькой шлюпке. Столько путей ждало его, столько возможностей, столько свободы. Он неуклюже ступал по улице, и земля уходила у него из-под ног.

Confutatis

Confutatis maledictis,

Flammis acribus addictis,

Voca me cum benedictis.[27]

Время пролетело, просто подевалось куда-то, как будто несколько часов украли. На город уже надвигались сумерки. Может быть, он спал, а теперь очнулся? Вольфганг сидел, скорчившись, на спинке скамейки в парке; он почувствовал, что замерз, и несколько секунд не мог понять, где он. Местность была ему незнакома. Уходя, он снова, как в тумане, припомнил слова Зинглингера — обрывки сна, остающиеся после пробуждения. Ноты! Бегом вернулся он к каменной скамейке, поискал на ней, под ней, рядом с ней. Забыл у Зинглингера? Он помчался обратно в издательство, на ходу удивляясь, что знает дорогу, но там было уже закрыто. Наконец он нашел серую картонную папку под платаном напротив издательства, после чего решил, что тратить время на размышления о потерянном времени дело пустое.

Тем более его мучили мысли совсем иного рода. Как объяснить Петру, почему он снова приходит с пустыми руками? А ведь он собирался нанести визит фрейлейн Билле и потрафить Петру, раздобыв вдоволь пива, хлеба и ветчины… Самое лучшее, рассудил он, вовсе не попадаться Петру на глаза, а идти прямиком в Blue Notes. Черни просил его заменить сегодня вечером одного коллегу: тот, бедолага, сломал пальцы, когда захлопывал дверь тойоты. Черни наверняка выдаст порядочный ужин, а если повезет — и аванс.

Чернокожий бармен, казалось, был частью этого заведения: он был на рабочем месте, даже когда Вольфганг приходил раньше, чем следовало, он помнил всех постоянных посетителей и оставался в баре, пока не уходили последние. По-видимому, работал без выходных, и Вольфганг не удивился бы, узнав, что Черни и живет на матрасе под барной стойкой. Так и сегодня: он сразу вышел на стук Вольфганга и отпер большую стеклянную дверь.

— Что так рано?

— Был аккурат поблизости, вот и подумал, почему бы не зайти пораньше и не составить компанию любезному Черни? Я мог бы сей же час сыграть что-нибудь, если это не будет тебе помехой.

— Не помешает, я только рад буду.

Вольфганг с приятным чувством уселся на табурет. Сегодня его не нужно было подкручивать вверх, и он со спокойной душой простер руки над клавишами.

Игра на рояле в Blue Notes напоминала ему скорее не работу, а лесную прогулку: можно было отдохнуть и набраться сил. Обычно Вольфганг просто отталкивался от какой-нибудь темы, сочиненной раньше, и свободно варьировал ее тем или иным образом, и в то же время проигрывал в сознании уже совсем другие, более смелые композиции. «Работать надо в кабинете, — объяснял он как-то раз Констанце, указывая себе на голову, — а в гостиной порядочные музыканты честно концертируют».

Слова издателя преследовали его, как будто Зинглингер выдал наконец долгожданное разрешение распахнуть все те двери, которые сам он не решался открыть, и за которыми — он знал это с детства — скрывались целые миры новых звуков. Он так погрузился в игру, что не замечал Адриана, пока тот не похлопал его по плечу и вопросительно не показал взглядом на контрабас. Вольфганг радостно сыграл еще несколько тактов с ним вместе, а потом открыл для него каденцию. Затем они играли вдвоем, пока запах жаркого не напомнил Вольфгангу о голоде и они с Адрианом не двинулись к барной стойке.

— Слушай, неужели все, что ты играл, было твое? — Во взгляде Адриана читалось сомнение.

Вольфганг засмеялся.

— Ну как сказать, кое-что и от старины Моцарта!

— Ты просто уникум какой-то. Кстати, то, что ты сыграл вчера — это безумно красиво.

Хм-м, вчера, это еще надо вспомнить…

— Ну вот это, тадамм-ди да, тадаб-би-да, да-дамм…

— Ах да, точно, а то я бы так и забыл, — он благодарно кивнул Черни, поставившему перед ним тарелку с едой, взял вилку и начал мять дымящиеся кнедлики.

— Ну, старик, такое надо записывать, это было круто!

— Ты прав, дружище, просто надо иметь под рукой бумагу, делать наброски. Впрочем, выдумывать, конечно, легче, чем писать.

Адриан подошел к сцене и, порывшись в футляре контрабаса, вернулся к стойке с нотной бумагой.

Вольфганг взял лист и стал набрасывать то, что пришло ему в голову вчера по дороге домой. Затем задумчиво поднял взгляд в зал, и тут заметил блестящую копну волос, и сердце его забилось в новом ритме. Правда, сейчас оно отбивало только четверти, а не шестнадцатые, как в прошлый раз, но это было не важно, он собрался с духом и на неверных, как студень, ногах подошел к их столику.

— Mesdemoiselles, примите мои комплименты, — он поклонился сначала ей, потом ее спутнице. — Могу ли я сегодня надеяться на высокую честь пригласить мадемуазель на бокал вина?

Она ответила, не глядя:

— Очень надо, без тебя всего хватает.

С комком кнедликов в желудке и комом в горле, на непослушных ногах убрался он восвояси и заметил, как переглянулись Черни и Адриан.

— Что смотрите? Она просто не захотела.

Адриан скорчил страдальческую гримасу.

— Так у тебя ничего не выйдет, Вольфганг.

— А как, позволь тебя спросить, я должен был поступить, по твоему мнению?

— Ну… — Адриан оглядел пиджак Вольфганга. — Может, не стоило надевать именно этот костюм.

Домой Вольфганг пришел уже за полночь. Петр оторвался от книги — он сидел по-турецки на кровати и читал при свете маленькой лампы. Тени делили его лицо на светлую гору и темные долины.

— Для работы уж поздно! — Петр говорил холодным, почти язвительным тоном.

Вольфганг слегка улыбнулся и поискал объяснения в мимике Петра. Иногда его манера выражения становилась понятней, если как следует вглядеться в лицо.

— А я уже давно закончил работать.

— Вот как? Ты, значит, уж кончил работать, да? — яростно набросился на него Петр. — Я сегодня работал один!

Вольфганг похолодел. Ангажемент у итальянца!

— Боже мой, Петр, — и Вольфганг так тяжело плюхнулся на диван, что пружины подбросили его. — Я забыл! Столько работаю головой, что работа в голове и не держится, — он, смеясь, подпрыгивал на диване. — А ведь меня нужно похвалить, я так старался, весело играл, и записал другу Адриану столько композиций.

— Тот же тип, кто не платил за выступление?

— Ах, Петр, разумеется, я только и думаю что о заработке, но ведь нужно сперва обрасти крепкими связями, а уж там зазвенит и монета. Гляди! — он вынул из кармана банкноту, которую ему дал хозяин Blue Notes. — Вот она и звенит. Как тебе этот звук, нравится?

Петр громко шмыгнул носом.

— А тебе нравится, как разговаривает тот тип, когда я один прихожу?! Там звук один: где пиянист?!

Пиянист. Петр произносил это слово на польский манер, с ударением на «я», так что Вольфгангу приходили на ум то пьянчуги, то пиявки.

— Скажи итальянцу, пиянист не настолько итальянист. Ха-ха, пиянист нынче пьян, пиявкой обуян!..

— Хватит, не смешно, Вольфганг. Уж тшетий раз! Але знаешь точно, как я на тебя рассчитывал.

— Петр! Не сердись, уверяю, этого больше не повторится, клянусь, я исправлюсь, честное благородное слово, образумлюсь, обещаю тебе раз и навсегда..

— Болтать не надо, делать надо! — Петр резко захлопнул книгу, лежавшую на коленях, накрылся одеялом до подбородка и погрузил комнату во мрак.

Вольфганг успокоился — пружины еще подпрыгивали под ним — и стал рассматривать контуры Петра, которые постепенно прорисовывались в темноте. Третий раз? Он не мог вспомнить, чтобы он подводил скрипача раньше. Пробравшись к окну, он стал смотреть на последние светящиеся глаза в домах напротив и вдруг почувствовал на мгновение, что висит в пустоте. Что-то, назойливо нывшее в душе, подсказывало, что обвинять Петра во лжи было бы неверно.

* * *

— Доброе утро, Гернот! — профессор Михаэлис снял очки, пожал руку незадачливому дипломнику и пригласил его садиться у противоположного конца стола. — Ну как, продвинулась ваша работа?

— Я, эмм… я тут подумал, что эта тема, про симфонии, понимаете, вообще-то над ней уже работало столько людей, столько дипломов написано, и, знаете, мне тут пришло в голову кое-что другое, и я бы хотел написать вот о чем.

Он положил на колени папку и начал пачками вынимать из нее листы и раскладывать по столу.

— Хотите поменять тему? Не поздновато ли…

— Так вот, — невозмутимо продолжал Гернот, — это «Реквием» Моцарта.

— «Реквием» Моцарта? Господи…

Случалось, что тот или иной студент не справлялся с темой и брал другую, но что могло вызвать эту более чем странную перемену взглядов у Гернота? Абсолютная загадка. Во всяком случае, похоже, что этот Гернот больше не страдает от заниженной самооценки.

— А вы уверены, что не перебарщиваете?

Гернот пропустил это замечание мимо ушей и придвинул к нему листочки, исчирканные цветными маркерами.

— Вот у меня тут идеи, так сказать, новой обработки недостающих частей; не всех, конечно, но я пока взял три отрывка на пробу: смотрите, красное — версия Зюсмайера, желтое — оставшиеся наброски Моцарта, а вот это зеленое — значит, что у меня из них получилось.

— Погодите, не торопитесь, — профессор раскладывал страницы в ряд. Конечно, «Реквием» Моцарта таил неисчислимые возможности для изучения, но чтобы его дописывал студент — в глазах Михаэлиса это выглядело святотатством. Пожалуй, он разрешил бы такую работу какому-нибудь исключительно талантливому студенту — но Гернот к таковым явно не относился.

— Новая обработка. А по каким критериям?

— Ну, хотелось бы приблизиться к замыслу Моцарта..

— Этого всем хочется, Гернот. Проблема только в том, что свои замыслы Моцарт унес в могилу… — Что же это такое происходит? Гернот мог быть кем угодно, только не талантливым композитором, и как дирижер он, скорее всего, тоже не будет иметь успеха, но вот самонадеянным он никогда раньше не был.

Михаэлис взял первую страницу, пробежался по ней, вдруг насторожился и прочел внимательнее. Перечитал. Теперь он брал страницы одну за другой и просматривал тщательно выписанные партии, слыша, как студент ерзает по стулу. «Реквием» Моцарта… На свете было не много вещей, к которым Роберт Михаэлис относился с таким благоговением, которым он отдавал большую часть досуга и чьи партитуры знал до последней ноты. Кто только не брался завершить эту заупокойную мессу — и не удалось никому. Никто, кроме самого Моцарта, был не в состоянии по-настоящему ее закончить.

А теперь он смотрел на ноты…

Михаэлис вернул листочки на стол.

— Гернот, это неплохо. Это даже очень неплохо. Отлично, — он остановился, увидел, что молодой человек покраснел. — А теперь скажите мне, дорогой мой, кто же это написал.

Гернот молчал.

— Это я… в общем…

— Перестаньте, Гернот, мы оба знаем, что вы на такое неспособны, не в этой жизни. Я не в обиде, что вы вырядились в чужие перья, но если вы всерьез думали, что оставите меня в дураках — вот это, конечно, обидно. — Он ждал реакции. Тщетно, ответа не было. — Послушайте, какое у меня к вам предложение. Давайте забудем эту историю, и я помогу вам прилично сдать экзамен с первоначальной темой. А вы за это признаетесь мне, кто это написал.

Гернот угрюмо молчал.

— Ладно, как хотите. Давайте вашей темой будет «Реквием» Моцарта, и тогда, самое позднее, на устном экзамене мы узнаем, как вы дошли до таких… озарений.

Как он и ожидал, и трех секунд не прошло, как студент не выдержал его взгляда.

— Ну так как? Я вас слушаю. Кто это написал?

— Я… я не знаю.

— Что-что? Так откуда же это у вас, черт побери?

Гернот грыз ноготь на большом пальце.

— Ну, какой-то псих написал с похмелья.

— Гернот! Что за бред вы несете?

— Это не бред, — у Гернота было такое выражение лица, как будто он вот-вот расплачется, — это забыл один тип в квартире моих знакомых. После пьянки, — он опустил голову, — я сначала сам не поверил, но вы бы видели оригиналы…

— Значит, именно их вы мне и покажете. И назовете автора. Я достаточно ясно выразился?

Гернот потянулся за листочками, но под взглядом Михаэлиса остановился и, кое-как попрощавшись, вышел из кабинета.

* * *

— Что это такое? — спросил Вольфганг, устало всматриваясь в два больших листа, которые Петр прикрепил на буфет, туда, где раньше висело расписание, кому бегать за булочками, — зеленым карандашом листы были расчерчены на две колонки, озаглавленные жирными красными буквами «П» и «В».

— Органайзер. Пишем сюда все ангажементы, и ты их больше не забываешь.

— Ага, — Вольфганг подошел поближе, провел пальцем по столбцам, — но это же четверг!

— Да, пойдем опять в четвертый район, помнишь? Где японское пианино.

— Хм. А мне надо играть с Адрианом и другими коллегами…

— Вольфганг, кончай, вечно ты с этими типами, ходи к ним в свободные вечера — мало тебе?

Вольфганг хотел было возмутиться, но Петр так энергично тряс головой, что он сразу умолк.

— Уроки свои тоже впиши. Когда они есть?

— Уроки?

— Ты ж получил две ученицы, из музыкального магазина!

— Да-да, конечно. — Вольфганг потряс термос, проверяя, есть ли в нем еще кофе, вылил остатки в чашку с рожицами и пошел искать свою одежду.

— Когда твои уроки?

— Ты не видел мои носки?

— Вон в кресле, под газетом. Я про уроки спросил.

От такой настойчивости Вольфганг вздохнул.

— О дне мы пока не условились.

— И что теперь? Надо дзвонить, Вольфганг!

— Для этого надобен Сименс.

— Что?

— Сименс. В который разговаривают, не так ли? У меня его нет.

— Не могу смеяться на дурацкие твои шутки, сегодня не могу, — Петр порылся в черном рюкзаке, вынул маленький сименс и бросил его на кресло. — Возьми «нокию», чудик, и подзвони ученице. Трэба больше работать — так сможешь купить теле́фон.

Вольфганг в восхищении схватил крошечный аппарат: он умещался на ладони и светился призрачно-синим светом, как стены в Blue Notes. Осторожно погладил кнопки.

— Те-ле́-фон?

— Где номер? — В голосе Петра слышалось нетерпение.

Вольфганг осторожно пожал плечами, лихорадочно соображая, что мог иметь в виду Петр.

— Показывал мне бумажку с номером, вон там, в твоей помойке. Бежевая такая, я точно помню.

Вольфганг оцепенел. Либермановы головоломки с цифрами! Закралось страшное подозрение. Он лихорадочно перебирал ноты из стопки, но карточка Либермана не находилась.

— Она… хм-м, она найдется, Петр, не беспокойся, друг мой.

— Не беспокойся, не беспокойся! А я беспокоюсь. Трэба мне беспокоиться, потому что ты есть очень спокойный. Делаешь, что хочешь, только не работаешь.

Вольфганг резко обернулся. Кто ему этот Петр? Еще одно испытание?

— Разумеется, это не так, и Бог свидетель, я не избегаю работы! А как же иначе, иногда сочиняю по целым дням, с утра до ночи! Я не виноват, что за хорошую, честно сделанную работу не платят, когда она приносит удовольствие и служит истинному искусству. Впору подумать, что деньги и поныне можно получить только за самое нелюбимое и трудное дело, на которое только способен. Времена не изменились! Но не стану и я!

— Куда ты собрался? Булочки я уж купил. Вольфганг!

— Куда я собрался? Ухожу работать, и как можно скорее! Пока мне не запретил один из ваших зеленых декретов. — Вольфганг показал на график, висящий на буфете, и взял куртку. — Или теперь нужно спрашивать разрешения? — Он заговорил фальцетом: — Пожа-а-алуйста, добрейший, любезнейший папа Петр, дозволь мне покорнейше надеяться выйти сегодня в город?

Не дожидаясь ответа, он кивнул Петру и вышел из комнаты.

На метро по прямой до центра, а там он зашагал по улицам и переулкам, пока не успокоился. Зачем сердиться, ведь перед ним открыто богатство целого дня, наполнявшее таким сладостным рвением, что идеи из него буквально сыпались. Тут было открыто окно, из которого доносились басы, там — адский шум какого-то аппарата, грызущего тротуар, как танцующий гвоздь, и срывающего черную корку асфальта, в шум вклинивались отрывистые фанфары тойот, вольво — а возможно, у них были и какие-нибудь иные названия. Все, включая мимолетную улыбку барышни вдалеке, срасталось в великое целое, в симфонию, и продолжало звучать у него в голове, словно пульс, подчиняясь бешеному ритму этой новой эпохи. Наполненный звуками до отказа, он опустился в одно из кресел, которые уже выставили перед какой-то кофейней, по зову весеннего солнца. Ничто не могло сравниться с его состоянием, кроме, может быть, восторга влюбленных, так как все и внутри, и снаружи превратилось в звуки, проникающие в него и выходящие из него, как из родника. Да, он и был родником. Он стал музыкой. Она — его сущность, для нее он создан, и только с ней он мог быть счастлив.

Он мгновенно развернул нотные тетради, сообщил официантке свои пожелания и начал писать.

Всего на миг он замер, вспоминая свою любовь и прислушиваясь к тоске, почувствовал горение, и тут же снова принялся за работу.

Он писал до самого обеда, закутавшись в куртку, заказал горячего вина и сидел снаружи, пока не начался дождь. В кофейне от запахов кухни у него разыгрался аппетит, так что он заказал обед и довольно откинулся в кресле. Три тетради были исписаны от корки до корки, там, где не хватило линеек, пришлось их провести самому. Кончится дождь, и он сразу купит новую тетрадь.

Глаза разбегались, столько посетителей входило и выходило из кофейни: кто в поисках друга или подруги, с которыми здесь встречался, кто — одиночка с блуждающим взглядом. Мимо его столика проплыла подчеркнуто элегантная дама, и он отметил, что голубые штаны, которые, казалось, носил здесь всякий, отнюдь не всегда служили небрежной повседневной одеждой. Штаны обтягивали аппетитную попку, как вторая кожа, так что можно было скользить по ней взглядом, будто рукой, и все же нельзя было утверждать, что дама не одета. В первые дни в этом новом мире от одной такой картины он приходил в негодование, но сейчас, когда обнаженные ножки, затянутые в гладкую, прозрачную кожу — будто колбаски — уже не удивляли, ему даже начало это нравиться, так что он сам себя не понимал. Под столом он пощупал свои бедра, ляжки, живот. В середине тело еще было мягким, живот свешивался над поясом, но его и сравнить нельзя с одутловатым телом, в котором он был упрятан в прошлом году, в прошлой жизни. Все было тогда обрюзгшим, ослабленным — верно, из-за той болезни, что и свела его в свое время в могилу.

Как бы то ни было, в первые дни по прибытии — про себя он иногда называл его воскресением и стыдился этой еретической мысли — ему пришлось непомерно много мочиться, и постепенно тело снова обрело привычные контуры. Интересно, как бы он выглядел в таких голубых штанах? Вольфганг вспомнил слова Адриана и его насмешливый взгляд при виде гранатового костюма. Адриан, Черни, Петр, да и долговязый саксофонист, который, очевидно, нравился женщинам, — все они носили голубые штаны. Не долго думая, Вольфганг вскочил, расплатился у стойки и вышел из кофейни.

Он прошелся по Грабену, заглянул даже в несколько переулков, приглядываясь к витринам магазинов готового платья и к людям, которые входили и выходили. Наконец выбрал магазин, в котором — судя по его виду — могли бы делать покупки и темнокожий, и долговязый. И действительно, там на столах громоздились несметные горы голубых штанов — Вольфганг узнал, что они называются «джинсы» и могут быть самых разных фасонов, — он примерял их часами, но не нашел ни одной пары, которая пришлась бы впору: все оказывались как минимум на ладонь длиннее, чем нужно.

— Обрежь, и дело с концом, — пожав плечами, заметил один из продавцов, молодой человек с волосами ежиком и кольцом в ухе. — Размахрится, будет только круче.

* * *

В этот день он вошел в Blue Notes ранним вечером; ляжки уже болели от непривычно жесткой материи.

Раззадоренный, распаленный, он готов был перевернуть гармонию с ног на голову, как он сделал это утром на бумаге. Несколько детских пьес он прогнал по всем тональностям, испробовал свои дневные идеи в более смелых вариациях и, наконец, прошелся по всей клавиатуре, от левого края, где гудело и рычало, до правого, где звякало и дребезжало, пока ему и этого не показалось мало.

Прошло немного времени, и он заметил, что с него не сводит глаз некая дама со светлыми растрепанными волосами и дерзкими светлыми глазами. Почувствовав приятное оживление, он стал поднимать на нее взгляд каждые десять тактов, словно прикладываясь к бокалу вина, которое постепенно пьянило. Лихо шагая чередой диссонантных созвучий, он останавливался и не разрешал аккорд, если она поворачивалась в его сторону.

— Эй, ты! — похлопал его по плечу Черни в перерыве между двух пьес. Лицо его казалось темнее обычного. — Смотри не переусердствуй со своей акробатикой. Сбавь обороты, а то люди не понимают.

Вольфганг окинул взглядом толпу посетителей и закатил глаза.

— Господи помилуй! Бедняги. А ведь и правда! Не дай бог — перетрудятся, не так ли? — Придется работать не только ушами, но и головой. О нет. Этого не случится, любезный, милейший мой Черни, не тревожься, будь совершенно спокоен.

Вольфганг показал ему нос и монотонно заиграл «Голубой Дунай». В такт музыке он мотал головой и клацал зубами. Услышав, что кто-то из посетителей уже рьяно подпевает, он не удержался от усмешки и в конце концов пустился в ту небрежно-мягкую фразировку, от которой приходил в спокойное расположение духа.

Следующие полчаса он провел в импровизации на темы всех до единого вальсов Штрауса, которые слышал на дисках Петра. Музыка текла из-под пальцев словно сама по себе, а он в это время обдумывал, как бы применить к опере новое знание, которое осенило его у Зинглингера.

Вдруг он прислушался. Ему подыгрывал второй голос. Саксофон! Сколько времени он уже отвечал этим звукам? Он поднял взгляд: сверкнули два светлых глаза и металл инструмента, соревнуясь в блеске. Вся зала, казалось ему, наполнилась золотой дымкой, по телу пробежали мурашки.

Играла она элегантно и в то же время дерзко. Он давал несколько нот, и она их подхватывала, вертела ими, как жонглер, и без предупреждения кидала обратно. У Вольфганга участилось дыхание, рот расплылся в улыбке, ее невозможно было ни скрыть, ни уменьшить; он подавал реплики все чаще, так что ему казалось, он дотрагивается ими до ее тела. Потом он сменил темп, словно нежно гладил музыкой ее стройные руки и шею.

Она подняла взгляд на Вольфганга, ему показалось — смотрела бесконечно долго, потом вернулась к инструменту и губы у нее дрогнули, будто она хотела улыбнуться.

Вольфганг отер руки о джинсы. А она снова заиграла, бросая ему вызов дерзкой мелодией. Будь она мужчиной, он вступил бы в невероятный поединок, но вместо этого учтиво уступил первенство и стал аккомпанировать, вместо того чтобы вызвать ее на бой.

Она еще поиграла и остановилась.

— Fatigué?[28] — насмешливо спросила она, и от одного взгляда он почувствовал себя старше своего возраста. Он так давно не слышал французского языка — похоже, тот вышел из моды.

Он ответил отрицательно, медленно качая головой и не сводя с нее глаз.

— Кончай работу! — Голос Черни прервал сцену. Бармен протянул Вольфгангу конверт.

— Дальше играйте дома, я уже запер кассу.

Вольфганг удивленно огляделся и обнаружил, что трактир опустел, и стулья подняты на столы. Не выпуская из виду добычи, он захлопнул рояль, но вставать не спешил. Наконец он решился выйти из-за инструмента и с облегчением увидел, что она почти одного с ним роста. Девушка не говорила ни слова, только смотрела на него, а потом кивнула в сторону выхода. Когда он придерживал дверь, она коснулась его плечом, оставив след аромата, который — он знал — не забудется долго. Черни прокричал что-то им вслед, но он был вне их мира, и оттуда, снаружи, к Вольфгангу ничто уже не проникало. Они постояли на ночном холоде, все еще молча, а потом он, не раздумывая, зашагал с ней рядом.

Раз-другой она оборачивалась к нему, он видел ее лицо в свете фонарей. И с каждым фонарем ему становилось тяжелее дышать, и он крепче прижимал шарф к подбородку. Впереди лежал тротуар, безлюдный, пустой, только кое-где светились вывески. Он считал круги света от фонарей, мучился без ее взгляда и не был уверен, что у него хватит сил добежать с ней до конца улицы.

— Куда…

— Chut…[29] — она прижала палец к губам и побежала дальше, до следующего угла, даже не взглянув на Вольфганга. Слышно было, как при каждом шаге футляр саксофона трется о плащ. Наконец она достала из кармана ключ и зашла в подъезд, над которым горела белая надпись HOTEL.

Вольфганг прошел за ней по коридору, на стене призрачно-зеленоватым светом горел прямоугольник, и видны были лишь общие очертания. Он зашел в номер, почувствовал, что дрожит, и прислонился к закрытой двери. В окно проникал бледный свет — наверное, от надписи на фасаде; силуэт женщины виднелся на фоне окна, как вырезанный. Вольфганг видел, как она кинула на кресло плащ и зашвырнула под него туфли.

Бесшумно соскользнула на пол его куртка. Слышно было только дыхание и щелчок замка на футляре. Потом по комнате неожиданно поплыл звук, мягкий и шепчущий, как ветерок, он окреп, и к нему, словно тень, приник следующий. Вольфганг зачарованно смотрел на девушку. Она вся состояла из музыки — серебристая мелодия с зеленым отливом, летящая так мягко и звучно, что Вольфгангу хотелось скорее ответить ей; потом она зазвучала мелко и отрывисто, будто смеялась над ним. Он подошел ближе, пушистый пол поглотил звук шагов. Миг тянулся бесконечно, Вольфганг замер позади нее и не осмеливался дотронуться, вместо этого вдыхал ее аромат, потом наклонился к шее, почувствовал тепло и, наконец, положил ей руки на плечи. Она невозмутимо играла; он чувствовал каждый звук, проходящий по телу, покачивался вместе с ней, а руками пробирался на ощупь вперед, к вырезу, и медленно, по одной пуговице, расстегивал блузку. Она оказалась надета на голое тело, не было даже тех тоненьких опор для груди, которыми он любовался недавно в магазине. Он почти жалостливо погладил ее маленькую круглую грудь. Мелодия резко ушла вниз, и девушка откинулась назад с нескончаемым, глубоким си бемоль, стряхивая блузку с плеч.

Потом она взяла совершенно неподходящую ноту «си»; Вольфганг замер, но скоро понял, что она делает. Она играла вибрирующий звук только одной рукой, стряхивая с правой руки рукав, а потом, столь же восхитительно, как нечто само собой разумеющееся, проделала то же самое слева: на этот раз по темно-синей комнате разнесся до-диез. Вольфганг смотрел во все глаза, сомневаясь, сможет ли он теперь когда-либо представить себе до-диез, так чтобы перед глазами не вставала эта картина.

Не терпелось сказать «я тебя люблю», но он только прижался губами к ямочке на шее, вынул блузку из-под ремня саксофона и следовал движениям ее тела, движению ее музыки. Руки скользнули вниз, к талии, она чуть изогнулась, звук задрожал, будто она смеялась прямо в инструмент. На секунду он оторвался от нее, неверными пальцами расстегнул и отшвырнул собственную рубашку, прижался голой грудью к ее спине, повторяя ритм ее звуков, потом прижался и животом, ногами, в узких джинсах было больно там, где обычно ощущалось желание. Нетерпеливо, лихорадочными движениями он искал пуговицу ее панталон, вертел и теребил ее, пока она, взяв снова долгий до-диез, не накрыла ладонью его руку и не помогла ему. Наконец он стянул с ее бедер голубую ткань и облегченно рванул собственную пуговицу на штанах. Болезненная узость панталон тут же уступила всеохватному влечению, будто он и в самом деле томился без женщины двести лет с лишком. На мгновение он вспомнил Констанцу, но тут же отбросил эту мысль, приводя тот ирреальный довод, что она уже давно умерла и истлела и он ничего ей не должен. Вольфганг решительно просунул пальцы за край ее штанишек, глубже, нащупал там, к своему удивлению, нежную кожу с короткой щетинкой, и со стоном стал пробираться дальше, к тому теплому, темному месту, которое разрешало аккорд и утоляло желание. Раздвинул ей ягодицы, пытаясь проникнуть внутрь, а она невозмутимо держала свой инструмент.

Игра оборвалась.

— Attends[30], — она гибко обернулась к нему, медленно спустила саксофон на пол и провела ладонью по груди Вольфганга, по его плечам. — Есть у тебя… как это у вас называется? Резинка? — У нее был восхитительный акцент, кончиком языка Вольфганг требовательно скользнул к ее губам. Она отстранилась, глядя на него вопросительно.

— Резинка? Mais oui, ma cherie, j'en ai…[31] — он улыбнулся, радуясь, что оказался в курсе дела, чмокнул ее в щечку и пошел к двери, нашел рядом с курткой бумажную сумку со старыми панталонами и своими нотами. Отдельные листы, которые он купил вчера вечером, были скреплены таким эластичным кольцом, какие были и у Петра в ящике буфета. Он снял его, бросив страницы на пол. И только тут его объяло беспокойство. Что это она задумала? Как бы случайно он прикрылся ладонью, защищая своего нетерпеливого друга, и нерешительно отдал ей резинку.

— Tu te fous de moi![32]

В белесом свете окна он разглядел у нее то самое обидно-насмешливое выражение, которое часто напоминало ему ненадежность его действий и реплик. На всякий случай он улыбнулся.

Казалось, она минуту подумала, потом натянула резиновое кольцо между большим и указательным пальцем, и не успел Вольфганг опомниться, как его больно щелкнуло по груди.

— Daccord. Mais ecoute[33], ты должен следить, о’кей?

Вольфганг облегченно вздохнул и увлек ее к постели. Наконец-то. Конечно, он будет следить, в этом он мастер, он всегда так и делал.

Пальцы сплелись, он нежно уложил ее на спину, и она вытянулась, так что можно было утопить лицо между ее грудей. Он слышал, как у нее бьется сердце, осязал кожу, чувствовал ее аромат, тепло, дрожание — пока ее тело не выгнулось ему навстречу — инструмент в ожидании игры. И как только — легато — он начал, то сразу забылся, крещендо, не чувствуя ни «тогда», ни «сейчас», только чистое бытие, перешел на стаккато и, наконец, на последнем усилии воли, сдержал свое обещание, вгрызся, насколько мог, в изгиб ее шеи, и остался один на один с вожделением.

Когда он проснулся, комнату заливал сумеречный утренний свет. Он чувствовал под ладонью ее теплую кожу, провел рукой по ее бедрам и вдохнул запах сна. Рассматривал лицо, касался ее губ, пока она не проснулась и не начался день.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — прошептал он по-французски.

— А ты дай мне имя.

— Machere, Mabelle, Mapomme, Mapeche, Ma… Нет. Скажи мне твое настоящее имя, Madouce[34].

— Мадо. Enfin[35], Мадлен, но у нас есть такое печенье, а я ведь не выпечка.

— Зато сладкая! М-м-м… Мадо! — Он забился в темную теплоту одеяла и поцеловал ее пупок. — Конечно, ты самый вкусный пирожок, который мне доводилось пробовать.

Он жадно ухватил ее за зад.

— И у тебя такая приятная сливовая попка, Maprune.

— Что-что?

Он выглянул из-под одеяла.

— Ах, ты самая чудесная музыка, которая приходила мне в голову, прекрасная Мадо. Я тебе ее запишу, и мы будем ее играть, каждый день, правда?

— Ты все время работаешь в этом синем кафе?

— Давай будем там играть вместе, Мадо, мы так подходим друг другу, прямо как сливка и червячок! — Он шаловливо пробирался пальцем по ее лобку.

Она отвернулась, положила ногу на ногу.

— Вчера ты играл свою собственную музыку, n'est-ce pas?[36] Тебе правда нравится там работать?

— Мне нравишься ты, Мадо. Я буду играть, что ты захочешь.

— Лучше бы ты играл то, что хочешь ты. — Мадо закинула руки за голову. — Когда я играю, я хочу быть свободной, играть то, что мне нравится, а не притворяться.

— И где ты можешь так жить, не умирая с голоду?

— Есть неплохие джаз-клубы в Париже.

— Париж… — этот город всплывал у него в памяти словно привидение. Ненавистный город. — Я не был счастлив в Париже.

— Что случилось?

— Там похоронена моя мать. Вдобавок мне не везло там ни в чем, что бы я ни задумал, — он погладил Мадо по щеке, ее лицо прогоняло мрачные мысли. — Но если это твой город, Мадо, я полюблю и Париж!

Вольфганг схватил ее ладонь, поцеловал, но она убрала руку и села, спустив ноги на пол.

— Мне пора.

— Еще и девяти нет…

Вместо ответа она пожала плечами.

— Пойдешь репетировать? Давай я пойду с тобой, Мадо.

— Non, — она встала и ушла в ванную. Он смотрел на ее крепкие, маленькие ягодицы и уже снова хотел ее; услышал, как она открыла кран, и представил, что берет ее прямо под душем, а теплая вода стекает у них по лицам, — но он знал, что она может и прогнать его, а этого он бы уже не вынес.

Lacrimosa

Lacrimosa, dies illa…[37]

Утро пахло землей и чистой водой. Вольфганг ног под собой не чуял, будто шагал по воздуху. Мадо! Она до сих пор наполняла его целиком, и ни на что другое места в нем не было. Казалось, он слышит ее слухом, видит ее глазами и думать может только ее мысли.

Было свежо, но весеннее солнце пригревало, а в лужах у обочины лежало голубое небо. Он остановился и, запрокинув голову, загляделся на клочки облаков, бегущих с необычной поспешностью. И, только поднимаясь по лестнице в квартиру Петра, он понял, что прошел всю дорогу пешком.

Войдя, кинулся плашмя на диван, лежа стянул куртку и понюхал руки, стараясь уловить остатки ее аромата.

Отцовский голос вырвал его из мечтаний:

— Теперь, что ни день, ходишь в синее кафе?

Он вскрикнул, вскочил и узнал Петра, стоявшего над ним с серым гранитным лицом.

— Господи помилуй, как ты меня напугал! — Вольфганг тяжело выдохнул, снова растянулся на диване и невольно передернул плечами, отделываясь от мелькнувшего образа.

— Ах, Петр, — довольно пробубнил он.

Наконец-то на сгибе локтя нашлись следы ее духов, и запах чувствовался, стоило только слегка провести ладонью.

— Я спрашивал, почему не пришел до работы!

Вольфганг зажмурился. Он был в мыслях так далеко, что почти не ориентировался в мире Петра. Потом вспомнил и хлопнул себя по лбу.

— Ах, чтоб тебе! Я олух! Петр, прошу тебя. Не делай каменное лицо, больше такого не повторится. Лучше порадуйся вместе со мной!

— Чего мне радоваться, когда потерял работу. Але мы договаривались!

Вольфганг приподнялся, подпер голову кулаками.

— Он выгнал тебя? Петр, да ты не печалься, найдется что-нибудь новое. Трактирщик твой был мерзкий дурак, невыносимый скряга и вдобавок полный тупица! И если расстаться с ним — это еще не верный повод порадоваться, то уж моя любовь — несомненно!

— Чего, соблазнил свою черну царицу ночи? — Петр улыбнулся — вымученно, но все-таки он улыбался.

— Белую, Петр. Она светла, как утренняя звезда, а на саксофоне играет, как само солнце, — довольно заурчал Вольфганг и снова обнял пружинящий диван.

— Блондинка? Хаос у тебя с женщинами. Неделями говорил про брюнетку. «Найкраснейша женщина мира…» И чего?

— Ну все, Петр, хватит! Мадо… удивительная. Ты бы тоже сказал, что она прекрасна, позабыл бы обо всем.

— Я теж думаю, что женщины есть прекрасно. Но не забываю от них работу, ни разу.

— Не забыл и я о работе, Петр; когда сердце полно любовью, голова полна прекрасной музыки. Вот услышишь, какая она удивительная.

— Был с ней одну ночь в постели, говоришь уже про любовь. Ты есть идиот, пшыячель! В голове одни звезды, але жизнь тут, внизу, на зёмле.

— О господи, Петр, разве это жизнь — без звезд, без любви? Поймай и ты себе несколько звездочек, друг мой Пшеячель, немного радости тебе не помешает, ведь верно.

— Неохота мне ловить звезды, пшыячель. Охота платить за квартиру, за еду и починить водопровод в дому. А ты? Валяешься со звездой в руке, и ни цента нет.

— Да, черт возьми! И я рад, я чертовски рад! Жизнь хороша! Я доволен. Весел! Счастлив. Я на седьмом небе. В раю! В упоении! Я влюблен! Да! Вот это жизнь! А чего от меня хочешь ты?

— Хочу, чтоб ты думал про завтрашний день. Про завтрашнюю неделю и завтрашний год. Бендзе тебе трэба квартира, кровать, холодильник.

— Но у меня всё есть, Петр.

Не сводя с Вольфганга грустных глаз, Петр понизил голос:

— А лежишь на моем диване, пшыячель.

Вольфганг молча встал, вынул пустой пакет из-за дверцы, где стояло помойное ведро, и начал собирать в него стопки разложенных всюду нот.

— Когда-нибудь я ведь уеду, Вольфганг, вернусь к себе в Польшу, что будешь делать?

Не обращая внимания на слова, тот взял второй пакет и стал впихивать остальные пожитки.

— Сейчас глупство делаешь, куда идти без денег?

— К той или иной персоне, коей я буду не в тягость! — Петр не успел ему и ответить, а Вольфганг уж проскочил целый лестничный пролет.

— Ми-ину-у-уточку, куда это вы собрались? — разнесся в узком коридоре скрипучий голос.

— Наверх, — Вольфганг обернулся на звук, но не прервал движения. В дверях появилась полная дама. Она была похожа на низенького слона, обвязанного фартуком.

— А вы у нас не проживаете.

— Я навещаю мадемуазель Мадлен.

— Да? — воскликнула она, уперев руки в бока. Голос ее растягивался, как резина. — А эта дама уже уехала.

— Уехала? Мадо… — У него перехватило дыхание. Со всех ног помчался он по коридору, бросился вверх по лестнице и у открытой двери Мадо резко остановился. Комната умерла. Перины вяло свисали со спинки кровати, занавески раздёрнуты, и его звездное царство отдано во власть холодного дневного света. На ночном столике еще лежала его записка. Сквозь приоткрытую дверь ванной он увидел, что молодая женщина как раз собирается бросить смятые полотенца в мешок с бельем.

— Не надо! — одним прыжком он оказался рядом, вырвал полотенца у нее из рук и прижался к ним щекой.

— Я же сказала вам, здесь больше никто не живет, — раздалось шумное сопение хозяйки позади него.

— Здесь остановлюсь я.

— Эта комната не готова, вы можете снять номер на первом этаже.

— Нет, мне оставьте эту, оставьте как есть, — он вытолкал горничную из ванной, — хватит, достаточно, хорошо.

Молодая женщина посмотрела на Вольфганга такими глазами, как будто он просил ее о чем-нибудь неприличном, потом перевела взгляд на начальницу, ища поддержки. Та пожала плечами.

— Но мне вас нужно зарегистрировать…

— Я позже спущусь… — Он запнулся от внезапной надежды. — Она, верно, оставила мне письмо?

— Сожалею.

— А адрес? У вас есть ее адрес?

Слониха покачала головой.

— А вы как хотели? Француженка, одно слово.

Вольфганг запер дверь и задернул занавески. Скинул ботинки, бросился на кровать, зарылся лицом в подушку. В ее подушку. Мадо… Кто знает, сколько еще продержится ее запах? День, два? Неделю? Вольфганг нежно гладил складки, которые она оставила на простыне, чувствовал, как слезы на подушке холодят виски. Она ведь даже не спросила, как его зовут.

Он дождался темноты и только тогда пробрался вниз и уплатил за номер вперед. Денег хватило на трое суток и две бутылки вина. А там видно будет.

Он открыл глаза — тихо. Не хлопали двери, в коридоре не слышно ни голосов, ни шагов. Световые буквы на фасаде бледно освещали комнату, и она казалась знакомой, родной. Кругом всё те же предметы, и на мгновение Вольфганг вдохнул надежду, но потом нащупал холодную простынь, увидел пустое кресло, темную щель приоткрытой двери в ванную, и внутри судорогой сжался плотный черный комок. Он распахнул окно, и холодный ночной воздух омыл голое тело. Город рокотал неумолчным басом. Напомнил ему вдруг море, что он видел однажды ночью: он стоял на берегу, пораженный далью, а чернота воды смешивалась с чернотой неба и расстилала у ног плещущий горизонт. И снова показались края далекого мира, и обступили его, будто номер в гостинице — остров, еще не открытый. Никто не видит и не слышит его, чужака и пришельца. Вольфганг прижался животом к холодной, гладкой раме, наклонился и услышал, что световые буквы жужжат. Саксофон. Море. Интересно, какая здесь высота? С дюжину локтей будет. Он свесился еще ниже, его будто затягивало в пропасть. Может, лучше одеться? А что, если он и вправду упадет? Но разве таким, как он, нужно бояться смерти? Скорее всего, он просто встанет и дальше пойдет… Или вновь очнется, в чужом, далеком месте. Он уже собирался проверить, так ли это, но потом выпрямился. Нет! Это значило бы искушать Господа. Вольфганг закрыл окно, сдвинул шторы, заковылял к постели. На тумбочке, в стакане для чистки зубов остался с ночи глоток вина, рядом лежала его записка. Вольфганг налил еще, а листок изорвал на мелкие клочки и, как снежинки, развеял по комнате. Его не касалось, что происходит за стенами комнаты. Его не касалась Мадо. Его вообще не касалось ничто в этом мире.

Проснулся он от стука. Вынырнул сонный, как из желе. Голова болит. Лелея каплю надежды, он выкарабкался из постели и открыл дверь.

Барышня в голубом переднике взвизгнула, отвернулась и зацокала по коридору. Вольфганг оглядел себя, испуганно прикрыл возбужденный орган и запер скорее дверь. Устало вернулся в постель, обнял одеяло Мадо, зарылся в него поцелуями, потом всем телом, терся до боли, наконец привстал, забылся на долю секунды, не осознавая, что Мадо рядом нет, и с рыданиями вновь утонул в подушке.

Он разбавлял вино водой из-под крана. Лежал молча, считал клетки на ковре, любил ее невидимое тело, без сладости, с одной лишь болью, пил и опять засыпал, пока любовь постепенно не стихла.

Непрестанно, казалось, целыми днями он слышал ее саксофон, без конца находил новые мелодии, которые хотел принести ей в дар, видел разбросанные листы нотной бумаги, а на тумбочке — чернильный карандаш. Но он не писал, а пил, вставал, шел под душ и пускал горячую воду, она лилась на череп, стекала по плечам и смывала ноты, уносила по животу и ногам, он топтал их, пока весь горький ре-минор, журча, не сбегал в сливное отверстие.

* * *

— Пива? — спросил чернокожий бармен.

Петр кивнул:

— Маленькую.

Он рассматривал дальнюю часть зала. Бармен придвинул ему бокал и собрался заговорить со следующим посетителем, но Петр жестом остановил его:

— Пан не видали Вольфганга? Мустермана?

Бармен застыл, демонстративно отвернул манжету и посмотрел, который час.

— Нет, и я не думаю, что он сегодня появится. Sorry. Но если хотите, могу поставить Кита Джаррета, — и он развел руками, оправдываясь.

Петр отпил пива и постарался придать лицу беззаботное выражение.

— Есть у пана идея, где он может быть?

— Вы его друг?

— Ох, пшепрашам, — Петр привстал с табурета, — Петр Потоцки, да, друг, и он живет у меня. Если честно.

— А, Петр, скрипач. Вольфганг тут про тебя рассказывал. Ничего, что я на «ты»? А я Черни, — бармен через стойку протянул ему руку. — Только от Вольфганга уже два дня ни слуху ни духу, — у него на лице появилась довольная улыбка, — и меня это не удивляет.

— Из-за той женщины?

— Понятия не имею, где она спит, только я уверен, что сейчас они оба в постели. Видел бы ты эту парочку тут на днях…

— Але имею ангажемент с ним, завтра, так быстро не найду никого на замену.

— Замену Вольфгангу Мустерману? — Черни рассмеялся, потом сочувственно сжал губы в ниточку. — Ну, мы-то с тобой понимаем, равный ему вообще вряд ли сыщется. Да?

Петр тяжело вздохнул.

— Тратит жизнь зря, так я про него мыслю. Тридцать шесть лет, найлепший пианист, что я знаю, нема ни мобильника, ни квартиры.

— Ну, насколько я могу судить, он такой тип, что легко обходится даже без электричества и без водопровода, а? Как будто из джунглей. Откуда он вообще?

— Никогда мне не сказал. Знаю только, вся семья померла. Наверно, что-то трагичное. Может, война…

— Ну, это вряд ли, он такой шут гороховый.

— Полагаю, это есть психологичное. Болтает всегда глупство, если я говорю серьезно. Скажет сумасшедшие фразы, ходит вокруг… Странный зверь. Только всегда, когда слухаю музыку Вольфганга, мыслю, он самому Богу как младший брат.

Черни поставил на поднос пиво и бокалы с вином, понимающе взглянул на Петра. Потом вошел в толпу.

Петр прислонился спиной к стойке, посмотрел на синий рояль и вспомнил тот первый вечер, когда встретил Вольфганга на соборной площади. Бомж, другого слова не подберешь. Некто, чья жизнь вдруг сбилась с курса, и с тех пор он слонялся по городу с пакетом, набитым тряпьем. Петр так и не знал точно, кем считать Вольфганга. Смущали сумасбродные фразы, но их Петр еще мог бы принять за шутки; гораздо больше Петра сбивала с толку самоуверенность Вольфганга, абсолютная убежденность в правоте, с которой тот совершал самые крупные глупости. Нет, не понимал он его, — и вдруг Петр осознал, что, может быть, никогда больше его не увидит. Про себя Петр называл его «верным малым», но пианист этот — самый ненадежный человек из всех, кого он знал. Он вообще представляет, что значит для Петра потерять клиента? Итальянец, может, и гад, но и в плохие времена давал Петру работу минимум два раза в месяц. Он нехотя вспомнил Василия. Попробовать еще раз позвать русского? Может быть, тот его простил. Вот только сможет ли Петр снова выступать с ним теперь, когда он привык играть с Вольфгангом? Страшная черная мысль коснулась его. Сможет ли он вообще когда-нибудь выступать с кем-то другим? Петр положил на стойку три монетки.

— Да ладно, убери, — Черни отодвинул деньги. — Передать ему что-нибудь, если все-таки появится?

Передай, что он мне нужен, подумал Петр и надел куртку.

— Пусть не забудет работать, так можешь сказать. Проше. Трэба завтра вечером играть в Da Bruno. — Потом он покачал головой: — Нет, ничего не скажи, не трэба знать, что я приходил.

Он улыбнулся в ответ на улыбку бармена и тяжело зашагал в ночь.

* * *

На четвертый день Вольфганг собрал пакеты, сваленные в угол там, где он их оставил, и вышел из гостиницы на улицу, как из кокона — в шум и холод реального мира; правда, мир был совсем не его. Куда же идти? Дом Петра он теперь будет обходить стороной за сто локтей, а вспоминать Мадо он запретил себе сам, вчера, навечно. Где живет Адриан, он не знал, а пойти к Либерману не позволяли приличия. И он потащился в Blue Notes.

Есть хотелось так давно и так сильно, что он не чувствовал голода. По дороге попался супермаркет, и Вольфганг, протискиваясь сквозь толпу, обошел все ряды, высматривая самую большую порцию съестного, какую мог купить на оставшиеся деньги. Наконец на нижней полке он нашел большой нарезанный батон, обнял его, как ребенка, и на ходу стал запихивать в рот целые ломти.

Бар Blue Notes еще не открылся. Вольфганг пригляделся — сквозь стеклянную дверь видно было, что Черни уже возится за стойкой, — и постучал в стекло.

— Мать честная! Это блондинка тебя так уделала? Выглядишь, как смерть на каникулах.

Вольфганг провел ладонью по подбородку.

— Я лишен бритвенного прибора.

— Спорим, что тебе кой-чего еще не хватает? — Черни вопросительно помахал перед ним бокалом.

Вольфганг выгрузил на стойку батон.

— Мне не хватает всего, что бывает нужно человеку. Посему хорошо, если бы глубокоуважаемый наш патрон, великий ценитель музыки, случился бы сейчас дома, дабы я мог просить его о небольшой сумме; нужно искать квартиру, а я у меня ни гроша.

— Парень, ну ты хватил… Старик злой, как собака. Тут два вечера без тебя пришлось крутить диски.

— Он, верно, рад был, что на механизмус можно всякий раз положиться, ибо тот не раздумывает, не то что наш брат музикус; и конечно, диски сработали лучше, чем мог бы я в те дни — у меня на душе так тяжко, что я бы сочинял, верно, одну похоронную музыку.

Он опрокинул в рот холодное пиво, и внутренности сжались, как пальцы в кулак. Желудок дрогнул, Вольфганг отставил бокал и бросился в туалет. На обратном пути ноги подкашивались, как соломинки, которые Черни вставлял в коктейли. Хватаясь за столики, он добрался до стойки. При виде пива его опять затошнило, кончиками пальцев он отодвинул бокал подальше.

— Лучше чаю.

— Господи, Мустерман, что ты такое делал?

— Три дня не ел.

Взгляд Черни переместился на полупустой пакет с хлебом и обратно на Вольфганга.

— Она того стоила?

Вольфганг закрыл глаза — на языке еще держался вкус рвоты — и представил Мадо: как она стоит, прислонившись к синему роялю. Кивнул.

— Все равно — судя по твоему виду, тебе стоит вернуться обратно в постель.

— Нет больше постели.

— Вот это круто, — Черни улыбался, а у Вольфганга комок стоял в горле, он снова увидел Мадо: как она сидит на краешке кровати, с саксофоном между коленей.

— Будет тебе, мне не до смеха, вдобавок некуда идти, ни в малейшей степени. Дольше всего я прожил у этого скрипача, бездушного жмота… еще немного, он стал бы предписывать мне, когда на горшок ходить.

— Я думал, вы вместе работаете?

— Кончено, адью! Пусть ищет себе другого шута. А я уж пойду своей дорогой, мне бы только раздобыть денег на гостиницу, надобно ведь где-то жить.

— Может, просто зайдешь к нему еще раз, как-нибудь все уладится.

Вольфганг покачал головой, сдувая пар от стакана с чаем.

— И чего теперь будешь делать?

— Музыку, что же еще? — Вольфганг через стойку перегнулся к Черни, посмотрел ему прямо в глаза. — Музыка, Черни, вот единственная любовь, которая тебя никогда не бросит!

— Тихо, а то Хелена проснется, — прошептал Черни, на ощупь двигаясь по темному коридору, открыл одну дверь и показал на другую: — Вот тут кровать. А туалет там.

— Благодарю, мой верный единственный друг…

— Это что тут такое? — из щелочки двери выглянула женщина с растрепанными длинными волосами, запахивая халат на груди.

— Хелена, это… Вольфганг, он переночует сегодня у нас.

Вольфганг поклонился, а когда выпрямился, никого не было. Он опустился на лежанку. Одним концом она уходила под стол, такая тесная была комната. В соседней комнате женщина отчитывала Черни. Вольфганг бросил пакеты в угол, снял штаны и ботинки и не успел ни о чем подумать, как заснул.

Он стоял на большой площади. Вокруг поднимались к небу дома. Он поворачивался на месте, сперва медленно, потом быстрее, быстрее, но каждый раз, когда думал, что сделал полный круг, декорации менялись, появлялись новые здания и исчезали, пролетая мимо: голые квадратные дома, маленькие кривые, высокие стеклянные и роскошные, украшенные лепниной. Он завертелся еще быстрее, дома сменялись в бешеном темпе. Вдруг он остановился как вкопанный. Грянул гром, фасады ушли под землю, и открылся вид на семь широких дорог, звездой расходившихся от того места, где он стоял, и терявшихся в молочно-белой дали.

На каждой дороге звучала и звала его музыка, и складывалась жуткая какофония из семи мелодий самых разных красок и ритмов. Он искал, приближался то к одной, то к другой, не в состоянии различить направления. На одной из дорог он наконец увидел Мадо, она играла на саксофоне, в одеяле, наброшенном на голые плечи. Потом он услышал, как она поет: «Никаких мужиков!» Сильное, требовательное колоратурное сопрано, которое совсем не вязалось с ее хрупким телом. «Никаких мужиков!»

— Мадо! — хотел он позвать, но голос не слушался. Хотел подбежать, дотронуться. Ужаснулся и проснулся весь в поту.

— …мне плевать, какие у него проблемы. Сам с ним разберись! — за дверью каморки возмущенно звучал женский голос, и он узнал голос Хелены. Испуганно открыл глаза, было совсем светло. Хлопнула дверь. Он устало откинулся на постель, в музыку своего сна, силясь расслышать каждую ноту, каждый такт, который заглушили бы хлопоты шумного дня, стоило только поддаться их требовательной хватке. Там было семь пьес семи различных рисунков, каждая сама по себе, и в то же время они соединялись в единое целое, и он рассортировал их по темам и надежно разложил по полкам на своем чердаке, а уж потом встал и осторожно высунул голову за дверь.

Пахло кофе. В конце коридора играла музыка. Вольфганг вернулся в каморку, взял новые джинсы, постоял с ними в руках и все-таки, бросив жесткие голубые штаны на пол, вынул из пакета старые удобные панталоны.

Черни он застал за столом — тот спрятался за газетой, а из красного кофейника с толстыми стенками поднималось облачко кофейного пара.

Черни без слов показал на ряд фарфоровых кружек в шкафчике на стене.

Вольфганг довольно крякнул и опустился на стул напротив, налил себе кофе и пробежал глазами жирные черные заголовки. В них мелькали имена и понятия, смысл которых он не знал, так что снова его посетило чувство, что он ошибся, причалил не к тому берегу, для него не предназначенному, оказался в городе, холодно и насмешливо рядящемся в чужие слова.

— Как спалось? — Тон Черни не оставлял сомнений, что по утрам сама обязанность существования превращалась для бармена в мучение.

— О да, от всего сердца благодарю за приют, у меня ведь весьма скромные нужды, был бы только ночью покой, а днем — место для работы, вот и будет славно. Надо только свыкнуться, и тогда…

— Не-не, слушай, — Черни опустил газету. — Хелена вернется, самое позднее, в полпервого, — он напряженно размешивал кофе в чашке, уже полупустой. — Хорошо бы ты до тех пор свалил. Ругаться мне с ней сейчас никак нельзя.

Вольфганг улыбнулся той улыбкой, для которой хватает приподнятых уголков губ, отодвинул чашку и встал.

— Ну что ж, могу считать, я просто счастливчик, на деревьях уже распускаются почки, значит, коли устроюсь на улице, отморожу всего несколько пальцев; один-два, разве это потеря, если ты хороший клавирист, сыграешь на два голоса меньше, и дело с концом. Случись удача, так прихватит одни только ноги, а это вообще не так страшно, ну и…

— Ну ты даешь! Парень, ты извини, но это квартира Хелены. Она немножко щепетильная в этом вопросе. Я ей сказал, что ты поругался со своей девушкой и сегодня пойдешь домой.

Домой. Эти слова окутали Вольфганга холодным туманом, и где-то в этой мари скрывалось, как демон, имя Мадо.

— Если я скажу, что тебе вообще негде жить, она взбесится еще больше. Кроме того, думаю, надо хоть зайти к твоему поляку, доложить, как ты и что. Он уж четверо суток… — Черни запнулся. — Во всяком случае, так я предполагаю.

— Петр? — У Вольфганга под ложечкой неприятно засвербило, будто он не видел начала пьесы и пропустил самое важное. Хотя какая разница, что он застал и что прошляпил — в этой пьесе он все равно посторонний. Вольфганг посмотрел Черни в глаза, такие темные, что в них исчезали зрачки, окошки души. Черни вздохнул.

— Ну, короче: заходил он в пятницу, подошел ко мне, спрашивал про тебя, просто не хотел, чтобы я тебе говорил. Он нормальный мужик. Так что нечего дуться, в конце концов, это ты его подвел, а не наоборот. И давай… — Черни придвинул Вольфгангу тарелку и показал на плетенку с булочками. — Поешь еще, пока Хелены нет.

Пока Вольфганг добирался до квартиры Петра, перевалило за полдень. Он немного постоял у двери в оцепенении, повертел большим и указательным пальцем ключ с красной веревочкой, провел ногтем по зубцам бородки. Какая-то толстуха, шаркая, поднялась по лестнице, и тяжело прошлепала по коридору. Он дождался, покуда она уйдет, прислушался. Похоже, внутри всё тихо, но полной уверенности не было. Вольфганг поднес ключ к замку, замер и опустил руку. В сущности, ключ надо было просто сунуть под дверь, развернуться и уйти. Зашагать куда глаза глядят. А в глазах щипало, и казалось, что перехватывает дыхание

— Чего стоишь как дерево, отворяй дверь, мне тогда не трэба рукзак снимать.

Вольфганг вздрогнул, заметался взглядом, осмотрел Петра с головы до ног — как он не услышал его шагов? Потом неуклюже кивнул, торопливо пихнул ключ в замочную скважину, отпер дверь и в коридоре остановился, смотря исподлобья, как Петр кладет скрипичный футляр на кресло и ставит на пол рюкзак.

Столик, который Вольфганг придвинул себе к окну для работы, по-прежнему стоял там, на нем лежала стопка забытых нот. Разуться он не решался, только тихо закрыл дверь и продолжал стоять, пока Петр доставал из холодильника плавленый сыр, намазывал и раскладывал бутерброды по тарелке.

— Сплыла твоя утренняя звезда? — весело спросил он, не глядя на Вольфганга.

Вольфганг закусил нижнюю губу. В голове было пусто, как в Blue Notes после закрытия. Ни малейшей шутки не выманить из извилин.

Петр поставил тарелку на столик, сел на диван, в углу которого все еще лежало сложенное одеяло Вольфганга, и начал есть. Вольфгангу он кивнул, приглашая присоединиться.

Тот робко разулся, смяв задники туфель, и залез в кресло напротив. Набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Она оставила мне одну тьму… — Вольфганг сглотнул комок в горле, и подступили слезы. — При сем она принесла мне в дар всё, всецело… — он засопел, и Петр придвинул к нему рулон бумажных полотенец.

— С дамами тут есть непросто, тем более как ты есть с деревни. Они как мужчины, хотят схапать удовольствие, и свободу, и всё такое. Так ты не думай зараз про любовь. Быть может, подожди пару дней, потом придешь к ней — посмотрим.

— Она ушла, Петр, уехала, пропала, исчезла, растворилась, perdu[38]. Бросила меня в гостинице одного, в комнате, и даже не сказала полного имени.

— За номер-то она заплатила?

— Пусть она обращалась со мной, как с последним псом, даже после нашей ночи, но все же честь требует, чтобы я вел себя как кавалер.

— Как — одной ночи? Тебя не было четверо суток!

Вольфганг пожал плечами.

— И все время в отеле? Что ты там делал, а?

— Ничего.

Петр вытаращился на него.

— Четыре дня просидел в отеле и ниц не делал? Трэба работать, Вольфганг, сочинять трэба!

— Я сочиняю, Петр. С утра и до поздней ночи, и ночью — музыка не отстает от меня даже во сне. Она возникает, потом разрастается сама собой, как сорняки по весне. Посему сочинять музыку — отнюдь не работа, а состояние, вот только записывать я ее тогда не записывал, напротив, выгнал куда подальше.

— Как можно выгонять твою музыку?

— Надо вдоволь постоять под горячим душем. Долго стоять, воздев руки к небу, а по ним будет стекать вода и все смоет, унесет в дырку в полу, куда все, журча, и стечет: сначала любовь, а в придачу и музыка.

Петр вскочил на ноги.

— Имеешь сокровище, получил дар от Бога, и то есть грех, если плюешь на жизнь и музыку спускаешь в дырку, — он фыркнул сердито, — в дырку! Имеешь перед Богом обязанность, раз ты такой талант.

Слова Петра больно резанули Вольфганга — то же говорила и совесть. Он закусил губу и обхватил руками колени.

Петр показал на столик под окном.

— Ничего не поможет, как не имеешь ты дисциплины. Будешь теперь сидеть и выпускать музыку на бумагу, а не в дыру.

Вольфганг послушно кивнул, прошел, пошатываясь, через всю комнату и уселся на кухонный стул. Перед ним лежала стопка больших нотных тетрадей: пустых и начатых. Он вынул одну и не удержался от страдальческой улыбки, погладил обложку. Requiem aeternam. Обязанность перед Господом. До какого места он дошел? Бережно пролистал первые, еще пустые страницы: однажды они вместят ноты, что он оставил у Энно, — а пока сверху надписаны только части: Introitus, Kyrie, Sequenz — почти все. Названия не было лишь над последней частью, там он поставил одну прописную L. Вольфганг перелистнул страницы, торопясь, чтобы его не настигли страшные звуки, и поднял глаза.

Взгляд устремился в окно, Вольфганг увидел крыши, и на мгновение они напомнили ему время, живущее в нем и постепенно от него ускользающее. Дом. Это значило больше, чем комната и ключ от нее, больше, чем город, где знаешь улицы и площади. Все это преходяще и не привязывает тебя по-настоящему. Он посмотрел через плечо на Петра, сидевшего на диване и листавшего свой толстый ежедневник, с карандашом наготове.

Дом. Это даже не люди, которых называешь друзьями, пока они принадлежат миру, пусть даже чужому и недоступному для тебя. Дом — это маленький закуток в собственном сердце, в душе. Вольфганг сделал глубокий вдох. Можно было даже и не прислушиваться. В сердце у него, глубоко в душе была музыка, и ничего другого там никогда не будет.

Offertorium

Domine

…sed signifer sanctus Michael

repraesentet eas in lucem sanctam.[39]

— Выглядит многообещающе, господин Мустерман. А почему вы сразу не принесли эти ноты, еще в прошлый раз?

— По той причине, что ничего из них не было скомпонировано, стало быть, я не мог бы вам их представить.

Зинглингер уставился на папку, потом перевел взгляд на Вольфганга.

— Вы хотите сказать, что написали все это за четыре недели?

— Разумеется, я принес бы вам больше, кабы проклятая писанина не сжирала почти все время. У меня есть еще фантазия для фортепиано — клавираусцуг — и рондо. И часть сонаты, но к ней нужна еще кода, а я же не жвачное, чтобы пережевывать пять раз одно и то же! Му-у-у! — И Вольфганг затрясся от смеха, стоило ему представить себе жирную дойную корову, жующую ноты.

Зинглингер полистал страницы.

— Господин Мустерман, вы просто уникум какой-то. Откуда такое богатство идей?

— От эдаких докучливых кобольдов, господин Зинглингер, которые так и скачут у меня в башке вверх и вниз, брынчат и болтают удивительные вещи. Мне порой даже хочется, чтобы меня оставили в покое — что я уж, верно, заслужил, — только кобольдов чересчур много, вот и поджидают меня на каждом шагу, и стоит кому-то заговорить со мной — не успеваю опомниться, — получается музыка! — Он передернул плечами и скорчил такую рожу, словно глотал рыбий жир. — Правда, годится из нее только малая часть, ха! Если записывать всё — жизни не хватит. Иногда хочется, чтобы у меня был помощник, только ему пришлось бы смотреть мне прямо в башку, и, пока у меня в ней такой ералаш, верно, не остается ничего другого, как всё писать самому.

Представив себе, что кто-то открывает его голову, как битком набитый ящик комода, при виде содержимого пятится, падает и приземляется на мягкое место, он опять не удержался от смеха.

Наконец он рукавом вытер слезы и заговорил тише:

— Если, господин Зинглингер, вы чуть наберетесь терпения, поспеет еще одна вещь, специальная, и она вам понравится, тем более о ней заговорят, если дать ее в конце года.

— В конце года? — Лицо Зинглингера приняло страдальческое выражение. — А что это за пьеса?

— Заупокойная месса. Впрочем — не вполне обычная, и я просто уверен, что она всколыхнет весь мир, однако теперь я не вправе высказать слишком много, ежели хочу удивить ею публику.

Зинглингер устало улыбнулся.

— Ну что ж, давайте, доделывайте и приносите мне все, когда будет готово. Но что касается конца года — выбросьте это из головы, — и он захлопнул папку Вольфганга, — до конца года, конечно, ни одна из этих вещей исполнена быть не может.

Вольфганг вглядывался в доброе, как у преданного пса, лицо Зинглингера — искал объяснения. Скорее всего, он опять недопонял. Может быть, у них календарь тоже поменялся и теперь год кончается в день летнего солнцестояния?

— Но теперь… еще только апрель, — робко возразил он. — Разве нельзя предположить, что до декабря можно успеть сотни раз исполнить любую пиесу?

— Господин Мустерман, я не хотел бы вас обижать, но полагаю, как неизвестный композитор вы сильно переоцениваете свои шансы. Возможно, у знаменитостей и случается, что новое произведение исполняют через несколько месяцев, но в вашем случае нужно выждать и посмотреть, что вообще удастся пристроить. И если что-нибудь получится — то не раньше чем через годик-другой, вот как обычно бывает.

— Через год-другой? Силы небесные! А на что же люди живут? В мо… В Моцартово время новое произведение брали на сцену, едва просохнут чернила!

Зинглингер рассмеялся.

— Дался вам этот Моцарт, как я погляжу! Но мы-то с вами живем не в восемнадцатом веке… Это в старые времена устраивали такую гонку. Бедняге Моцарту из-за этого приходилось выслушивать тот еще кошачий концерт. Не торопитесь, Мустерман. Я дам вам знать.

И его без церемоний отправили восвояси.

Какое тяжкое предприятие! И как объяснить Петру? Вольфганг возвращался с тяжелым сердцем. Петр, конечно, прав, и Петр старается, как может. В конечном счете речь идет не просто о его заветном желании сочинить музыку, которая принесет ему великую славу, — нет, это его миссия — а иначе разве мог бы он вернуться на землю? Теперь более чем когда-либо его священный долг — создать лучшее

и самое выдающееся, нечто, на что способен только он. Если бы только разрешалось признаться, кто он — сколько проблем решилось бы разом, и сию минуту ему открылись бы все дирижерские пульты мира. Его ждали бы там, где его место. Его почитали бы тем, кто он есть, и оценили бы его музыку, как она того заслуживает. В состоянии ли он еще раз пройти этот тернистый путь? И куда он придет? Он и сам понимал, что ему вот-вот надоест болтаться тапером по кабакам. Его место — в больших залах, славных оперных театрах, но из государственной оперы, куда он попробовал было сунуться, его прогнали, как дворняжку. Начинался дождь, Вольфганг втянул голову в плечи, как будто это могло спасти от измороси. Да, Петр прав, и Вольфганг сделает, как он велит. Будет писать, играть, и на первых порах — во славу Божию — давать проклятые уроки.

* * *

— Господа, есть у кого-нибудь вопросы или закрываем собрание? — Ректор консерватории укладывал блокнот и ручку в портфель и собирался встать из-за стола.

— Коллеги, мне действительно хотелось бы кое-что обсудить, — с этими словами поднялся профессор Михаэлис и стал раздавать подготовленные копии. — Хочется, чтобы вы все взглянули. Это, как видите, новая обработка «Реквиема» Моцарта, здесь части Sanctus и Benedictus.

— Откуда это у вас?

— Один мой студент это где-то… хм… нашел. И выдал на экзамене за свое! Я подробно обсудил находку с коллегой Хаймертом и пришел к выводу, что мы имеем дело с произведением, которое сильно приближает нас к разгадке собственно Моцартовой версии «Реквиема». И если вы тоже придете к тому же мнению…

— У вас в наличии только эти две части? — ректор поправил очки.

— Нет, имеются еще наброски и разработки к частям Agnus Dei и Communio. Рукописные варианты.

— Невероятно, в самом деле, тут чувствуется такая легкость и гений, словно это и впрямь вышло из-под пера Моцарта. А вы уверены, что это не перепечатано с его автографа, доселе неизвестного? Это стало бы сенсацией…

— Конечно, я тоже сразу так и подумал и навел соответствующие справки — ну, вы понимаете, о чем я, — но нет ни малейших намеков, чтобы где-либо появлялась подобная рукопись.

— Но тогда откуда же эти листки?

— Как я уже сказал, от одного моего студента, который… — как вам сказать, в двух словах: мы сейчас выясняем, кто автор. Мы ведь все здесь одного мнения, автора необходимо определить, верно, господа?

Ответом ему был одобрительный общий гомон.

— Но только задача-то не из легких, так как фамилия автора, скорее всего, неизвестна, а сам он пропал.

В разговор вмешался коллега справа:

— Если никто не против, я бы хотел показать это нашему другу Николаусу, он этой находкой очень заинтересуется. Полагаю, такая вещь не может быть скрыта от общественности.

Михаэлис кивнул. Завтра же он взгреет Гернота.

* * *

Вольфганг плавно приоткрыл стеклянную дверь — тихонько звякнул латунный колокольчик. Робко вошел, остановился, прислушался. Издалека доносился разговор, будто с верхнего этажа. «Бёзендорфер» приветливо поблескивал, Вольфганг пересилил себя, сделал осторожный шаг и стал приближаться; половицы под сизым ковром поскрипывали. Сколько времени прошло с тех пор, как он был здесь и Либерман вручил ему номера учениц? Несколько недель, а то и месяцев. С тех пор Вольфганг ни разу не заходил к Либерману, не давал о себе знать и даже не поблагодарил его — и это невнимание давило и сковывало движения, как мокрая шинель. Заговорить с Либерманом он не в состоянии, оставалось только играть.

Он коснулся «Бёзендорфера», как любимой подруги, которая однажды охотно отдалась ему и теперь манила новыми обещаниями. Пианиссимо, мелодия, едва слышная, отправлялась в воздух, и Вольфганг вплетал в нее всё новые фигуры, будто добавляя цветы в изысканный букет, пробовал вариации, играл громче и вскоре, не поднимая головы, почувствовал, что Либерман подходит.

Тот только слушал, а в конце, когда Вольфганг опустил руки на колени, тихо зааплодировал, с большими интервалами между хлопками.

— А вот и вы наконец-то вернулись, друг мой. Я не мог вас найти и уже опасался, что потерял на веки вечные. Впрочем, предположу, что вы пришли навестить не меня, а его, верно? — и Либерман показал на «Бёзендорфер».

— Ее… — Вольфганг нежно погладил инструмент, встал и вежливо поклонился. — И все же, почтеннейший, дражайший друг, хоть это и блистательный инструмент, превосходнейший из всех, на которых мне довелось играть, все же инструмент для меня ничего не значит, если судьба не пошлет человека и слушателя, готового всей душой понять и полюбить музыку.

— Это вы хорошо сказали, господин Мустерман. Да, я рад вас слышать. Видеть, разумеется, тоже. Признаться, я беспокоился — вы ведь так и не позвонили.

Либерман говорил мягко, но Вольфгангу все же послышался в его голосе упрек, и он выжал из себя улыбку.

— Да уж, такое время, бежит и бежит, честному человеку и не догнать, ежели собрался завоевывать мир.

— Так, значит, у вас нет времени на уроки фортепиано? Лучше бы вы так и сказали!

— Нет-нет, время, разумеется, есть… — Вольфганг потупился и стал указательным пальцем настукивать на рояле гаммы и фальшиво подпевать, сколько сам мог вынести. Потом резко остановился и повернулся к Либерману. — Только вот: я не смог их найти.

— Кого? Ауэрбахов?

— Цифры. Для сименса. — У Либермана пролегли две глубокие складки между бровей. — Для э… телефона. Цифры для телефона. Тю-тю!

— Вы потеряли номер? Тогда почему вы не пришли ко мне раньше?

Что тут скажешь? Что до недавнего времени он не знал, для чего нужны эти маленькие пикающие устройства, которые теперь — когда он кое-что понял — попадались ему повсюду? Что он не обладал таким аппаратиком и не имел ни малейшего представления, как с ним обращаться? Или и того краше — что он считал эти цифры головоломкой и состряпал из них концерт, — чтобы тут же выставить себя на посмешище? Жалкие настали времена, фокусы и головоломки уже ни во что не ставят!

— Я… не мог решиться. Положение мое, впрочем, теперь таково, что все-таки я возьмусь за них, только чтобы обеспечить себе необходимое.

— Вы что — хотите сказать, что до сих пор едва сводите концы с концами? Для меня это загадка, человек в вашем возрасте, с вашим талантом… — Либерман поднялся из кресла и стал прохаживаться между инструментами, потом остановился и посмотрел на Вольфганга в упор. — Или у вас есть какие-то… обязательства?

Помедлив долю секунды, Вольфганг отвечал отрицательно. Те двести евро, что он должен был Черни, не в счет, а с Петром у них дома должны действовать другие правила.

— Уверяю вас, я имею честь называться человеком свободным и с чистой совестью.

Либерман проводил тростью темные бороздки на сизом ковре. В конце концов он одарил Вольфганга плутовской улыбкой:

— Я думаю, господин Мустерман, пора потихоньку знакомить вас с правильными людьми. Поиграйте, дорогой мой, поиграйте немного, пока я позвоню.

И Вольфганг снова предался чудесному роялю, слыша, как Либерман разговаривает у себя в конторе, вероятно, с крохотным телефончиком у самого уха. Он говорил возбужденно, в течение всего аллегро, и только к концу анданте вернулся в зал и уважительно похлопал Вольфганга по плечу.

— Ну вот, мой юный друг, я пристроил вас как гостя-сюрприз. В концертную программу нашего благотворительного общества. Это было непросто, господа у нас иногда бывают немного… хм… педанты, но я расхваливал вас как мог, а главное — я уже много лет даю им рояль — так что думаю, я имею право разок предложить, кто будет на нем играть, а? — Глаза Либермана сверкали: казалось, такие проекты и поддерживают в нем жизнь. — Вот, а теперь все целиком зависит от вас, Мустерман. — Он строго посмотрел на Вольфганга. — За выступление вам, конечно, ничего не заплатят, зато получите приличный костюм и хорошие отзывы в прессе, — и Либерман заговорщицки подмигнул. — А я позабочусь о том, чтобы вас представили, кому надо. Приходите ко мне во вторник, обсудите с дирижером программу.

Несколько дней спустя Вольфганг познакомился с дирижером по имени Грегор Клишевский; для него будущее выступление Вольфганга, казалось, не было еще делом решенным. Не обращая никакого внимания на Мустермана, он делал выговор Либерману:

— Как ты себе это представляешь, Йоханнес? До чего мы докатимся, если ради каждого приблудного пианиста, о котором никто слыхом не слыхивал, будем срывать к чертовой матери готовую программу? Даже не заикайся. Я в этом участвовать не буду, исключено, — и он окатил Вольфганга таким взглядом, каким окинул бы дохлую крысу в помойке, случись ему такое увидеть.

Вольфганг встал:

— При всем моем почтении, господин Либерман, я понимаю: насильно мил не будешь! У меня, верно, скопилось слишком много чести, вдобавок заслуженной, что я не в состоянии так унижаться! — Он в возмущении схватил куртку и едва заметно поклонился Либерману. — Я весьма ценю ваши усилия, и можете быть уверены в вечной моей благодарности, однако и я знаю себе цену.

Он повернулся к выходу, но Либерман неожиданно проворно схватил его за рукав.

— Мустерман, вы останетесь.

Либерман произнес это настолько приветливо и с такой спокойной силой, что Вольфганг удивился и не выскочил на улицу.

— И будете играть.

Обернувшись к Клишевскому, Либерман продолжал:

— Никто не срывает твою программу, Грегор. Пусть сыграет что-нибудь дополнительно, — он решительным жестом направил Вольфганга к роялю.

— Дополнительно! Что за ерунда! Мне не наплевать на свою репутацию!

— А вы играйте, играйте, Мустерман!

Вольфганг недовольно упер руки в бока. Зачем ему-то выкладываться перед этой тварью? Но потом вспомнил Петра, вспомнил отца и одну прелюдию этого русского, как там его фамилия, Рахманинов, да, Рахманинов годился для мести. Гремящим стаккато Вольфганг вколачивал в клавиши мрачноагрессивный ми-бемоль минор, пока весь его гнев не утек между пальцев и в игру не вкралась легким движением новая мелодия, в светло-зеленом си-бемоль мажоре; постепенно она брала верх и в конце концов он увлекся ею, забыв и Либермана, и подлого капельмейстера.

— Погоди, ты еще не слышал, как он играет Моцарта, — тихая реплика Либермана вернула его к действительности.

— То, что вы слышите, господа, и есть Моцарт, — подал голос Вольфганг.

Клишевский поморщился.

— Ерунда! Первый раз слышу. Какой это номер?

— Э-э, сто тридцать пятый?

— Что за бред. Сто тридцать пять — опера «Луций Сулла», — презрительно ответил Клишевский.

— И все же — все же это он самый, точно, это сто тридцать пятый шоколадный шар «Моцарт» из каталога Кнёхеля-картофеля! Voilà la cent trente-sixième[40], — и Вольфганг в бешеном темпе заиграл гаммы ля-бемоль и ми-бемоль мажор, по очереди, снизу вверх и сверху вниз.

Клишевский не сводил с него глаз, и, судя по его взгляду, уважение боролось в нем с раздражением. Он едва заметно покачивал головой, словно опасаясь встряхнуть мозг.

— Ладно, Йоханнес, пускай играет, но только ради тебя. Только ради тебя.

Всего через несколько дней Вольфганг вошел во дворец Пальфи, поднялся на сцену «Фигаро» и очутился лицом к лицу с небольшим, но битком набитым залом. Его тронуло название сцены, но еще больше взволновала ясность воспоминаний об этом месте. Он закрыл глаза, и показалось, что он стоял здесь совсем недавно, а ведь прошло уже, верно, лет тридцать, а то и больше. Тут он опомнился, рассмеялся, потряс головой, как собака после купания, и стал осматривать ярко освещенный концертный зал. Где-то в задних рядах сидел Петр, но Вольфганг не смог его разглядеть.

Не хватало мягкого аромата восковых свечей, с которым были неразрывно связаны концерты в его воспоминаниях. Слегка пахло духами, еле слышно — дыханием дряхлых, морщинистых слушателей с палками и костылями, но запаха немытых тел не было вовсе. Вместо него в воздухе держался другой — стойкий, энергичный дух, который, верно, во все времена один и тот же: пахло деньгами.

Он сел за рояль, и тут же вспотел. Яркие прожекторы нагревали фрак, рукава оказались длинны, их наспех подкололи булавками.

Оркестр заиграл чисто и правильно, только толстенький румяный виолончелист упорно тащился в хвосте; при этом выглядел он так, будто из последних сил гнался за остальными, хотя и бетховенская симфония, и адажио Гайдна, которое играли перед ней, давали передышку даже самым неповоротливым.

Завершал программу тот самый клавирный концерт, который он помнил до последнего штриха, ведь он сочинил его в те дни, когда даже в собственном доме не мог спокойно вздохнуть, отец следил за каждым шагом, высвечивая зорким взглядом, как свечой, все углы в квартире, лишая Вольфганга всякого присутствия духа. Знай он, что эти недели — последние дни с отцом, как прошли бы они? Вольфганг догадывался, почему выбрал на сегодня этот концерт.

— Хорошо, только, пожалуйста, без экспериментов, господин Мустерман, — категорически потребовал Клишевский на генеральной репетиции, — если уж вам разрешили играть здесь, то, пожалуйста, ровно то, что написано в нотах.

Вольфганг посмеялся про себя, в последний раз посмотрел на публику, дождался, чтобы концерт зазвучал у него внутри, услышал, как цветные линии соединяются с колыханием плоскостей, увидел числа, вершины, низины, кивнул оркестру и заиграл — до последней каденции послушно и терпеливо. Наконец Клишевский опустил палочку и предоставил Вольфгангу поле действий; он вспомнил Мадо, сине-золотую ночь и вступил тремя джазовыми аккордами. Ловко перешел к теме адажио Гайдна, а в контрапункте ввернул немного симфонии Бетховена. Кинул взгляд на оркестр. Музыканты, что ни говори, пробудились, а толстый виолончелист пялился на него с опаской. Становилось весело. Чинно, как ученик монастырской школы, вернулся он к напечатанным нотам как раз в тот момент, когда Клишевский взмахнул палочкой, вступили духовые, поднялись смычки… а потом Вольфганг продолжил полет, импровизируя на темы этого вечера в стиле разных столетий, как он частенько делал в Blue Notes, порою выскакивая в атональную музыку, чтобы в конце концов, выдав длинную трель на доминанте, вернуться в то самое место, где и ждал его дирижер.

Тот снова поднял палочку, вступил оркестр, но в этот момент Вольфганга увлекла одна идея, и, резко развернув гармонию, он с головой ушел в новую вариацию. Клишевский вздрогнул, а некоторые из музыкантов, в том числе и толстяк-виолончелист, не смогли остановиться и мазали поперек игры Вольфганга. Напоследок Вольфганг примирительно вернулся к официальной каденции и почувствовал, как по оркестру пронесся явный вздох облегчения.

Накатили громовые аплодисменты, они не кончались, а вошли в ритм и, пульсируя, неслись на сцену.

Из зала поднялся председатель благотворительного общества, пожал руку Вольфгангу — так бережно, словно боялся ее оторвать, — и попросил поиграть еще.

— Сыграйте еще что-нибудь, господин Мустерман, все, что хотите, но сыграйте обязательно!

Сняв неудобный фрак, Вольфганг импровизировал на тему той новой клавирной сонаты, что родилась из головоломки с числами Либермана и которую он называл «Сонатой для Либермана». Наградой ему была не только буря оваций, но на этот раз и более благосклонное выражение лица Грегора Клишевского.

На сцене ему вручили цветы, за кулисами их тут же забрали, чтобы сунуть бокал шампанского. Петр молча стоял рядом и сиял как новенький блестящий пятак.

— Мустерман, да вы сущий дьявол! — Йоханнес Либерман бросился к нему стремительно, как прихрамывающая борзая, и похлопал по плечу. — Идемте, многим не терпится познакомиться с вами.

Он вел Вольфганга сквозь радостную толпу, и к нему, как к магниту, безошибочно устремлялись взгляды, Вольфганг жадно впитывал их, как мартовское солнце, кланялся направо, улыбался налево — и слишком поздно, уже налетев на него, заметил рослого господина в сером костюме. Шампанское выплеснулось тому на брюки. Вольфганг опешил и не спускал глаз с растущего темного пятна в паху господина, зажал рот ладонью, потом не удержался, хихикнул, а затем прыснул в голос; было такое чувство, будто напряжение, замершее, как банда крошечных чертиков, теперь нашло выход и разрешилось.

Вдруг он почувствовал, что Петр наступил ему на ногу, с трудом убрал улыбку с лица и огляделся: окружающие весело поглядывали на брюки господина в сером.

— Ох, извините, я… покорнейше прошу прощения, сударь, слово чести, в мои намерения не входило на… мочить, промочить, замочить… Наделать вам на брюки!.. — Он опять не удержался и прыснул, икая, хватая ртом воздух.

— Простите… — к господину протиснулась молоденькая девушка в белом фартуке в пол. — Извините, господин Ауэрбах… — и она принялась ревностно промокать пятно полотенцем, но тут же остановилась, уяснив, как видно, всю неловкость своих действий.

— Ну вот… — улыбнулся Вольфганг и примирительно похлопал господина по руке, так как до плеча он не доставал. — Самые худшие напасти могут иметь свои приятные стороны: такое удовольствие, верно, нечасто выпадает на нашу долю, что скажете, друг мой?

Господин побагровел и отвел от себя руку Вольфганга. Тот почувствовал, как ему в локоть вцепился Либерман и притянул его к себе.

— Мустерман, — зашипел он, — возьмите себя в руки, это же Эдвард Ауэрбах! — Затем он обернулся к облитому: — Простите, дорогой господин Ауэрбах, наш артист, наверное, несколько перетрудился, ведь концерт вышел грандиозный.

— Грандиозный концерт, в самом деле, — Ауэрбах смерил Вольфганга ледяным взглядом, сдержанно кивнул в сторону Либермана и вышел.

Либерман страдальчески взвыл и забрал у Вольфганга бокал.

— Господи, Мустерман, да перестаньте вы пить, ради бога! Все надежды на ваше будущее я связывал с Эдвардом Ауэрбахом.

— Что мой бокал опустел — имеет другое происхождение, как вы могли убедиться сами. А что я весел и в добром расположении духа, так можно ли судить за это честного человека в подобный вечер?

— Веселый можешь быть дома, — набросился на него Петр, — но не можешь так говорить с Эдвардом Ауэрбахом! Мой Боже! Такий шанс есть раз в жизни, и ты его упускаешь!

— Да кто такой, черт подери, этот Ауэрбах, что вокруг него столько шуму?

Взгляды Петра и Либермана снова спустили его с неба на землю, да и земля оказалась зыбкой кромкой, краем обрыва. И снова он пожелал, чтобы можно было сделать шаг назад и хоть на миг вернуться в свой мир, где он чувствовал себя дома и где почва была надежной.

Петр повернулся и сообщил ему голосом, в котором слышалось благоговение:

— То есть шеф фонда Ауэрбаха. Великий меценат музыки, — он вздохнул, — но ты и правда болван, пшиячель!

— Что ж, ежели где что есть про нашу честь, пусть оно достанется лучшему. А иначе — мне до тех денег и дела нет, — и Вольфганг взял себе новый бокал из тех, что разносили на подносах. — Раз никто уже не предполагает у меня хороших манер, так, верно, я обойдусь и без них.

Он повернулся и стал прокладывать себе дорогу через толпу, туда, где собрались музыканты, чокнулся со всем оркестром и в конце концов пристроился пить с дирижером, называл его к концу вечера «Грегор» и, пьяный от вина и общения, пообещал сочи нить несколько концертов для струнных и принял приглашение выехать с оркестром в турне на пароходе по Черному морю.

На следующее утро, когда Вольфганг проснулся, голова раскалывалась, а Петр уже сидел за столом с кружкой кофе. Но вместо ожидаемого нагоняя друг с довольной миной потряс перед ним газетой.

— Две строчки пишут про деньги, сколько собрали обществу слепых, одну фразу про оркестр, и семь строк про новое открытие фантастичного пианиста Вольфганга Мустермана!

* * *

— У тя закурить не найдется? Пожалста, сигаретку? Мелочи дайте, сколько не жалко?

Анджу подняла глаза и помотала головой.

— Ну-ну, извини… — бродяга тут же отвернулся и свернул за угол.

Анджу полезла за носовым платком. Наверно, выглядит она ужасно, если даже попрошайки в метро, рассмотрев ее, тактично отходят.

Интересно, Энно и Йост уже дома? Она посмотрела на часы на табло. Поплакать от души невозможно даже в том месте, которое служит ей домом. При мысли о том, что с новой квартирой тоже ничего не получится, у нее опять навернулись слезы. А как хорошо все было в воображении: уютное жилье, без этих парней с дружками, устроивших из квартиры проходной двор и, похоже, никогда не слыхавших о личном пространстве.

Кончай реветь, мысленно велела она сама себе. Просто твоя работа не вяжется со словом «надежность», это было известно с самого начала. На исследовательские проекты по зоологии почти никогда нет денег; их финансируют на ограниченный срок, что будет дальше — одному Богу известно. Но на этот раз в хорошем исходе были уверены все, даже ее профессор, которая руководила проектом и несколько лет добивалась продления гранта. Еще несколько недель, а потом Анджу останется без зарплаты, и тогда она еще порадуется, что у нее такая дешевая комната. Она прищурилась, но сквозь пелену слез видела все равно нечетко — и ступила на эскалатор.

Что же дальше? По крайней мере, появится свободное время, в кои-то веки, она напишет статью, которую откладывала уже несколько месяцев. Мысль перескочила на препараты из последней поездки в Индию, которые так и лежали без дела на стеллаже, и не успела Анджу заметить, что эскалатор кончается, как зацепилась каблуком, споткнулась, хотела схватиться за поручень, но промахнулась. Проклиная высокие каблуки, она почувствовала, что падает и что ее подхватили за плечо и за талию.

Приятный запах тела, подчеркнутый теплой нотой туалетной воды — так что в первый момент ей показалось, что она встретила близкого друга. Когда чужая рука ласково провела по спине, словно в утешение, у нее возникло такое чувство, словно она снова падает — и снова дает себя подхватить.

Она мгновенно собралась, выдавила «спасибо», поправила юбку и подняла взгляд. И тут же испугалась: перед ней светились чудесные аквамариновые глаза того музыканта, которого она недавно собственноручно выставила за дверь.

* * *

Женщина-птица! С колотящимся сердцем Вольфганг обернулся ей вслед — а она испуганно улыбнулась и убежала на Хюттельдорфскую линию. Правда, она обернулась еще раз и, несмотря на явное горе, смотрела любопытным, почти теплым взглядом. Радость и страх смешались, превратившись в сладкое беспокойство, которое, он знал наверняка, утихнет не скоро. Дойдя до Blue Notes, он принял решение, которое сопровождало его весь день, как верный друг, и с ним он забыл ноющую досаду, не утихавшую несколько дней.

Концерт имел громадный успех, а он не получил ничего, кроме неуклюжего фрака и панталон не по росту.

— Мустерман, наберитесь терпения, — попытался утешить его Либерман, впрочем, взгляд его не оставлял сомнений в том, что поведение Вольфганга в отношении возможного мецената и есть та губительная причина, по которой до сих пор не было никаких результатов, кроме плана турне.

Ну что ж, он хотя бы съездит на Черное море, ведь даже в былых путешествиях он этого моря не видал.

Он толкнул дверь Blue Notes, поздоровался с Черни, сунул нос на кухню и отвесил низкий поклон поварихе Терезе — рослой, как мужчина, на которую тем не менее (или как раз поэтому) заглядывались все мужики.

Тереза лукаво подмигнула, и он осмелился приобнять ее, немного пригнуть к себе и потрепать по щеке.

— Ты самая милая и самая добрая, моя Терезочка, из милейших лучше всех, и знаешь это лучше всех, правда, добрейшая?

Она рассмеялась и пихнула его локтем.

— А мои ньокки — самые вкусные, да? Ну, поиграй сегодня лично для меня — или хоть сделай вид. Думаю, тогда у меня останется лишняя порция.

Он почти ничего не знал о Терезе, просто она нравилась ему, как может нравиться паренек, всегда готовый пошутить. В предвкушении трапезы он сел за синий рояль и погрузился в вариации на волшебную мелодию: с тех пор как он повстречал женщину-птицу, эти звуки неизменно приводили его сердце в бурлящий восторг. Но посматривал он и в сторону стойки. Хозяин не появлялся, Черни возился один: по всему кафе гонял, как кур, двух девчонок-официанток. Было довольно поздно, когда бармен наконец поставил Вольфгангу на рояль бокал вина, заметив с довольной ухмылкой:

— Если бы не лето на исходе, я бы сказал, тебе весна ударила в голову. Светишься весь, как ядерный реактор.

Дурашливым пассажем Вольфганг резко оборвал игру.

— Воистину аминь. А скажи-ка, смогу я сегодня увидеть господина ресторатора?

Черни собирал со столов пустые бокалы.

— Он уехал до воскресенья, а что?

— Ну, а может быть, он что возвещал о моем гонораре?

— А он тебе на той неделе платил?

— О, несомненно, только видишь ли — нужно понести кое-какие расходы, безотлагательного свойства, в ином случае я бы не спрашивал, — и он беззаботно улыбнулся Черни. — Так вот, если ты, мой друг, возможно, паче чаяния, имея оказию, случай, мог бы помочь…

— Ну ты даешь, что ты вытворяешь, что уже опять на мели? Ты же неплохо зашибаешь, — на лбу у Черни пролегли морщины глубокого черного цвета, — а мне и так двести должен.

— От тебя, наверное, не скрылось, что я дорожу своей честью, а посему выплачу тебе все вовремя и с интересом, как только мне позволят доходы, что, несомненно, скоро случится, тем более что ко мне и вправду пришла весна, а значит, я еще превосходнее смогу делать свою работу, ведь стоит в жизнь войти любви, как наша участь представляется нам куда легче, согласись, дражайший друг? И я прошу о последнем маленьком одолжении, чтобы можно было порядочно предстать перед предметом моей любви.

Видно было, как Черни глубоко задышал.

— Не хочется вмешиваться, но девицы, которые сперва снимают сливки, — это не твое.

— Не беспокойся, дорогой Черни, чем большим болваном я был прежде, тем вернее могу сказать теперь, что дело обстоит по-другому. Если бы ты оказал мне истинно дружескую любезность и выручил бы меня еще раз — ну, скажем, сотней?

— Сотней? — Черни громко прыснул. — Слушай, Мустерман, но только чтоб действительно — в последний раз. И у меня три условия.

— И каковы они?

Во-первых: будешь играть мне сегодня, пока я не закончу.

— Решено!

— Во-вторых, Черни перешел на серьезный тон, — следующие три воскресенья будешь возвращать мне по сотне.

Чуть помедлив, Вольфганг кивнул.

— И третье, — он пристально посмотрел на Вольфганга, — держи себя в рамках. Мне совершенно неохота, чтобы ты тут опять блевал.

— Где есть пропадал целый день? — Петр высунул голову из ванной, с зубной щетки капнула пена, он оторвал клочок туалетной бумаги и промокнул белые пятна.

— Работал, друг мой, как подобает всякому порядочному человеку, особенно компонисту. — Вольфганг вынул из рюкзака недавно приобретенную нотную тетрадь и помахал ею. — Трио для клавира и фантазия, уже закончены и совершенно в своем роде… а это…

— Трио для клавира? Ты ж обещал струнный концерт пану Клишевскому. Он дзвонил, сегодня уж два раза, про турне. Между прочим, польска фамилия, але польский не знает. Теперь купишь наконец свой телефон!

— Теперь я куплю наконец мягкую подушку и буду спать, как сурок, тогда завтра я буду бодр и в струнном расположении духа напишу добрый концерт. Приструню ему пару концертов для скрап-скруп-скрыпки. Потому как без настроения порядочных вещей не бывает.

— Утром трэба сперва до агента.

— Куда?

— До концертичного агента Клишевского. Организует поездку до Украины.

Вольфганг попытался вычислить значение слов «концертичный агент».

— Это, верно, не к спеху, дражайший Петр, прежде мне хочется сделать другое дело, не терпящее отлагательств. Скажи-ка, где производят самый лучший и благородный фарфор, какой нынче бывает в Вене?

— Фарфор? Уж имеем дюже тарелок, в супермаркете купил.

— Самый благородный, тонкий и лучший, Петр!

— Точно не знаю, наидражайший, думаю, с Мейсена.

— Мейсен! Ну конечно же, знаю! — Он смутно припоминал роскошные вазы и изящные статуэтки, где же это было, где он восхищался ими — при Саксонском дворе? Кажется, у баронессы Вальдштеттен

было такое блюдо? — Разумеется, друг мой. Все хорошее, настоящее, прекрасное — остается на века! Скажи, Петр, где можно его купить?

— Тебе — нигде нельзя, на такие штуки нема денег. Ты ж музыкант, а не менеджер. Тебе трэба идти до агента и не забывать бумаги для визы.

Вольфганг вдохновенно вошел в комнату, пританцовывая, почти взлетая. Мейсенская чашка. Более подходящего подарка и быть не может, и если оные можно купить нынче в Вене, то он раздобудет ее, хоть бы и пришлось искать целый день. Последний бокал вина, что выставил Черни, смягчил слова Петра и разогнал их, как туманное наваждение. Вольфганг потушил свет, подошел к слуховому окошку и выглянул в ночь: перед ним проступали серо-черные дома, он впитал молочный свет фонарей и перевел взгляд выше, замер, и ему показалось, что уже можно разглядеть несколько звезд. Вольфганг тихо распахнул окошко и высунулся на улицу, он мог бы потрогать черепицу, если бы захотел. Не отрываясь, смотрел он в небо, а там одна за другой загорались звезды, и чем он дольше смотрел, тем больше их становилось, точь-в-точь как и раньше, как всегда. На один звездный миг стало так радостно, что еще чуть-чуть — и он был бы счастлив.

Чтобы все записать, понадобилось почти полдня. В радостном ожидании, приняв душ, Вольфганг наконец собрался уходить.

— Только не забудь концертична агента. Сегодня идешь до него, как я обещал, — и Петр протянул ему листочек, — вот бери, то есть адрес, и я тебе сделал план.

— Ну, Петр, ему придется обождать, у меня есть одно важное дельце, не терпящее отлагательств.

— Что может быть важнее агентства концертов? У тебя шанс, пшиячель, так используй его!

Вольфганг нехотя взял листок и сунул в рюкзак. Полежит там до завтра, днем раньше, днем позже — разумеется, не имеет значения.

В магазинчике на соборной площади он быстро нашел, что искал. Бережно донес бумажный пакет до метро и тут замедлил шаг, посмотрел на часы на стене дома и в нерешительности остановился. Храбрость и твердость уступили место робости. Он решил выпить сначала кофе — на обед в кофейне уж никак не хватало той мелочи, что оставалась от сотни Черни. Впрочем, он так волновался, что места в желудке все равно не было.

Потом он вернулся в метро, прошел на нужный путь и задумался: может быть, стоит поехать по другой ветке, до Карлплатц, где он встретил ее вчера в то же время? В конце концов он отверг всякое промедление, вызвал в памяти ее волшебную мелодию, громко засвистел и умчался на правильном поезде.

Чем ближе подходил он к серому дому, тем больше замедлял шаг. Перешел на другую сторону улицы, спрятался за высоким — выше человеческого роста — рыдваном и стал считать ряды окон и следить за дверью в подъезд, чувствуя горлом, как тяжело бьется сердце. «Что же ты стоишь, как вор», — ругал он себя, собрал в кулак мужество и пошел. Вдруг он вздрогнул от фанфары проезжавшей тойоты. В два прыжка очутился на противоположном тротуаре и тем самым — в безопасности. Как быстро носились чертовские экипажи! Чтобы перейти улицу, нужно хладнокровно презирать смерть. Интересно, удастся ли ему когда-нибудь измерить точную скорость этих пуль?

Теперь от волнения он задыхался. Постоял перед дверью. Нельзя являться в таком виде. Открылась дверь, он испугался, но вышла всего лишь старая дама с палкой, кисло оглядела его и демонстративно закрыла дверь.

А что, если он ошибся и только вообразил, что она посмотрела на него благосклонно? Может быть, она его вообще не узнала. Или с кем-то спутала. Она. верно, снова накричит на него и прогонит. Разве хочется снова такого позора? Он в последний раз посмотрел на черные кнопки звонков с углублениями в середке, медленно развернулся и перешел обратно на тротуар. Остановился. Поднял глаза на дом.

Волшебная мелодия, словно наперекор, пела всё громче и делилась на несколько голосов, пока не превратилась в призывно звучащий оркестр. Вольфганг расправил плечи, вернулся к двери и положил палец в черное углубление.

Пять тактов спустя прожужжал домофон, Вольфганг вошел и стал медленно подниматься по скрипучим ступенькам; остановился и посмотрел вверх в круг лестничного проема, но ничего не увидел, кроме млечно-белого светового шара и резко сходящейся спирали перил.

Из щелки двери выглянула полная длинноволосая блондинка. В тепловатое чувство примешались облегчение и разочарование.

— Простите, я… ищу одну даму, проживающую здесь, дома ли она? Вчера я встретил ее, а сейчас принес ей подарок…

— Для Анджу? О’кей. Передам ей вечером, когда придет, — она недоверчиво высунула руку из-за двери.

Вольфганг крепко сжал обеими руками толстый шнурок от бумажной сумки. Эта баба, верно, и есть та прислуга, о которой говорил Йост, а значит, слишком простого рода, чтобы отнестись к такому предмету с необходимым тщанием.

— Может быть, мадемуазель, вы разрешите мне самому отнести это к ней в комнату, мне было бы приятно написать ей несколько строк, раз уж мы разминулись.

— Ну уж, не знаю… Вы вообще кто?

— Меня зовут Вольфганг Мустерман.

— Мустерм… — остальное потонуло в хохоте. — Мустерман? Такие бывают? Ну и фамилия! — Она подняла взгляд на Вольфганга, глаза у нее были мокры от смеха. — Сорри, просто, знаете… я вас тут никогда раньше не видела, и… — она показала на пакет, — а там у вас что?

— Тухлый сыр и мокрая жаба, стало быть, нужно нести аккуратно, чтобы последняя не съела первый.

Женщина уставилась на пакет, а потом медленно осмотрела Вольфганга с ног до головы. На миг ему стало неловко, потом он вспомнил, что костюм его безупречен, и туалет тоже проделан был обстоятельно. Осознав наконец, что все сомнения в уместности его облика происходят единственно от его новой жизни, он шагнул вперед.

— Так вы позволите?..

Она беспомощно уступила дорогу.

— Прямо и налево.

— Спасибо, я здесь бывал.

— Не знаю, может быть, у нее заперто.

Вольфганг нажал ручку, дверь открылась, и он смело вошел, хотя желал бы на миг замереть и впитать атмосферу той незабываемой первой комнаты. Сейчас было светлее, чем тогда, солнечнее, на кровати лежало канареечно-жёлтое покрывало.

Он чувствовал на себе взгляд служанки, поэтому без колебаний шагнул к стеклянному письменному столу и взял лист бумаги.

Когда он вышел из дома, за ним увязалась легкая меланхолия и упрямо поплелась следом. Оставалось еще полдня, ничем не заполненных, и время непривычно тянулось. Вольфганг думал было навестить Либермана, но не было ни малейшей охоты. Возвращаться домой к Петру не хотелось ни в коем случае, мрачная теснота квартиры невыносима, а уговоры Петра только портили настроение. Он решил проверить тоску на прочность и пройтись до центра пешком: наверняка по дороге попадется что-нибудь, что его развлечет. В конце концов, еще не все потеряно, он, верно, хотя бы наполовину угадал ее вкус — иначе и быть не могло, ведь чашка — само изящество и роскошь. И теперь она, разумеется, пригласит его на обещанный чай — или пойдет с ним в кофейню, если домашний визит покажется ей неприличным.

Проходя мимо пекарни той же гильдии, что раздавала скидочные карты с булками-рожицами, он решил взять кусок фруктового пирога, полез в рюкзак за карточкой и нашел листок с адресом агента. Он подумал о Петре и Клишевском, о концертном турне, и, глотая бисквит с абрикосами, рассудил, что разумно и правильно будет использовать время, и прежде чем предаваться амурам, вспомнить свои обязанности и позаботиться о насущном. С чувством сытости и добропорядочности он разгладил записку Петра.

Агент с готовностью провел Вольфганга в кабинет, придвинул стул и представился:

— Фридрих Бангеман. Спасибо, что пришли, время поджимает, знаете, пока все оформишь…

Вольфганг кивнул, хотя ничего не знал, и с благодарностью взял предложенную чашечку кофе.

— Господин Клишевский и господин Либерман говорили мне о вас как об исключительно талантливом, виртуозном исполнителе. Может быть, в дальнейшем мы сможем сотрудничать. Вы не могли бы представить рекомендации?

Вольфганг отпил глоток, улыбнулся и промолчал.

— Возможно, есть записи? Демоверсии?

— Я с удовольствием что-нибудь сыграю, если пожелаете.

— Вы раньше работали за границей?

— Я, хм-м, разумеется, да, конечно.

— Вы не могли бы рассказать о вашем образовании и профессиональном опыте? Где вы учились? Где выступали?

— Что ж, я учился, разумеется, меня учил отец, все время, с трех лет, мы разъезжали с концертами, ездили даже во Францию, и к итальянцам — до самого Неаполя.

— Отец. Так-так.

— Разумеется, отец. Он был выдающийся музыкант, хотя, конечно, и не мог отделаться от старых привычек, но знаете, у отцов и детей споры всегда и везде одни и те же, правда? Чтобы увидеть новое, нужно уйти от старого.

— Тогда, вероятно, его имя довольно известно?

Вольфганг чуть не проговорился, но вовремя опомнился.

— Ладно, может быть, вы подумаете о нашем предложении, господин Мустерман, а пока надо разобраться с этим турне. Пожалуйста, заполните бланк, а еще — мне нужен ваш паспорт.

— Паспорт?

Агент оторвался от бумаг и посмотрел на него.

— Да, паспорт, удостоверение личности.

— Это так уж необходимо?

— Послушайте, господин Мустерман, я с некоторых пор ни за что не берусь, пока не увижу паспорт каждого музыканта. Пожалуйста, не поймите меня неправильно, я ничего не имею против вас лично, но у меня всякое бывало. Так что, если вам не трудно…

Вольфганг встал и взялся за куртку.

— Тогда я… скажите, а где можно получить такие бумаги?

Сердитый взгляд агента так и пронзил его, так что Вольфгангу захотелось провалиться сквозь землю. Он беспомощно засмеялся.

Агент чуть заметно скривил рот. Вольфгангу послышался стон.

— В магистрате. Ради бога, обратитесь за помощью к моей секретарше, — Бангеман, не вставая, указал головой на дверь, а затем, прощаясь, скупо кивнул в сторону Вольфганга.

По ступеням магистрата Вольфганг поднимался с опаской. Слишком хорошо знал он это нехорошее чувство, когда истинные масштабы проблемы, с которой сталкиваешься, поначалу и не видны. Он проследовал за указателем «Паспортисты» и очутился в обширной конторе. Увидел людей, письменные столы, светящиеся ящички и остановился в растерянности. Как тут не хватало Петра! Наконец он обратился к молодому человеку, сидевшему на стуле у стены и монотонно кивавшему.

— Я… прошу прощения. Мне нужен паспорт.

Что? — тот схватился за ухо, что-то вынул, перестал кивать и посмотрел вопросительно.

Паспорт. Мне необходим паспорт.

— Да вы что? — молодой человек расплылся в улыбке. — Вот это да.

— Мне дали некие указания, но, право, я не вполне понимаю, как это…

— Садись, садись, всё как надо. Номер взял?

Вольфганг огляделся. Откуда-то шел ритмичный лязг, скорее всего, на улице проезжала тойота с открытым окном, только недавно одна такая с грохочущей музыкой напугала его до полусмерти.

— Номерки — там.

— Где? — Вольфганг посмотрел, куда показывал молодой человек, не понял, к чему он клонит, и пожал плечами. Тот резво вскочил, нажал клавишу на ящике у входа и протянул Вольфгангу миниатюрный листочек. Вольфганг радостно глядел на него. Дело оказалось проще, чем он думал.

— Садись, — инструктировал его паренек, — и вон там на табло увидишь, когда объявят твой номер.

— То есть это еще не мой паспорт?

Молодой человек состроил кривую улыбку, снова сунул в ухо горошину, которую прежде вынул, и лязг прекратился. И не успел Вольфганг обдумать его слова, и уж тем более — спросить что-нибудь, как его собеседник вскочил и побежал к одному из столов.

Он снова рассмотрел листочек. На нем было число 256. Он перевел взгляд на светящиеся коробочки, которые показал ему молодой человек, увидел там 248, потом 249 и начал понимать, что к чему. Выпрямился на стуле. У ближайшего к нему письменного стола сидела дама с серебристо-седой прической, она разложила бумаги и приложила руку к уху, а женщина напротив громко кричала, в чем-то ее убеждая.

— Эта не подойдет, нужна новая фотография, вам нужно пойти и сделать другую.

— Но это та же самая, что и на старом паспорте, я специально не выбрасывала.

— Нет, так не положено, нужно фото за последние шесть месяцев, и эта фотография все равно бы не подошла, тут неправильно снято, лицо маловато. Вот, посмотрите, правильно — как на плакате… — и она показала на большую афишу на подставке, с рядами портретов.

— И вот так будет выглядеть новый паспорт? — старушка трясущейся рукой и прищуренными глазами показывала на другую афишу.

— Совершенно верно. Но для этого нужно…

Вольфганг уже не слушал, он глаз не сводил с голубого прямоугольника, на который указала старуха. На нем были различные значки и портрет незнакомого человека, а рядом красовалось имя: Макс Мустерман. Вольфганг почувствовал, что у него во рту пересохло и щеки горели, услышал пиликающий соль-диез, возвещавший новый номер, и вскочил. 256. Над одним из столов загорелся зеленый огонек. Вольфганг неуверенно сел напротив дородной дамы, попробовал улыбнуться, набрал полную грудь воздуха и изложил свою просьбу.

— Старый паспорт у вас при себе?

Он покачал головой.

— Нет, я его…

— Но его нужно принести, нам нужно его изъять.

— У меня его… ну, у меня его нет.

— Значит, утрачен, — она кивнула, записала что-то на листе. — Тогда, пожалуйста, свидетельство о рождении.

— Утрачено, — попытался отвертеться Вольфганг.

— Утрачено? — она взглянула на него и насупилась. — У вас должен быть хоть какой-то документ. Регистрация. Заграничный паспорт. Водительские права?

Вольфганг только качал головой.

— Студенческий билет? Хоть что-нибудь?

— Ничего. Утрачено всё.

— Ну, если ничегошеньки не осталось, тогда вам надо в первую очередь новое свидетельство о рождении, — дама прямо на стуле подкатилась к другому концу стола; стул под ее весом щелкнул и закряхтел.

— Пожалуйста, имя, фамилия.

Вольфганг покосился на плакат. Потом на даму. Подумал, не пора ли встать и уйти.

— Мустерман, — тихо сказал он, — Вольфганг Мустерман.

— Мустерман? — весело переспросила дама. — Место рождения?

— Зальцбург.

— Место рождения — Зальцбург… Сейчас мы вас найдем, секундочку, вот… Мустерман! — она провела пальцем по светящемуся ящику на столе. — Эрих, Густав, Штефан, Симона. У вас только одно имя? — Вольфганг беспокойно ерзал на краешке стула. — Иоанн, Христосом, Теофил. Что-то не видать… — Она покачала головой. — Попробуем по дате. Дата рождения?

— Двадцать седьмое января.

— Угу, а год?

Он стал считать, соображать, пересчитывать, и в конце концов просто пожал плечами.

— Пятьдесят шестой.

— Та-ак, — она продолжала стучать по своим клавишам, — двадцать седьмое января пятьдесят шестого года… Пятьдесят шестого? — Она посмотрела на него испытывающим взглядом. — Ну тогда вы еще отлично смотритесь. — Она снова обратилась к своему ящику и снова покачала головой. — Нет, господин Мустерман, в списках у меня вас нет, значит, я не могу оформить вам паспорт.

— Но сам-то я есть! — Он схватился за полы куртки и потряс ими, как бы в доказательство. — Вы меня видите? Слышите? Мне совершенно необходим паспорт!

На секунду ему пришла в голову спасительная мысль — свидетельство о крещении! А что, если оно хранится где-нибудь в этом городе, в стеклянном ларце? Это равносильно чуду. Вольфганг вздохнул. Будь это и так, какой прок ему сейчас от старого свидетельства?

— Тогда вам нужно ходатайствовать в Зальцбурге лично. Вот только… Наверное, там у вас тоже попросят показать документы. Если уж положение совсем безвыходное, за вас должны поручиться родственники. Но это же не сложно… — Ее стул снова закряхтел и переехал к нему. Она внимательно вгляделась в Вольфганга. — Если ваши данные верны.

Не в состоянии отвечать, Вольфганг встал и поплелся вон из зала. Уже в дверях он услышал, как толстуха бормочет что-то про «ишь, хитренького» и расстроенно стал спускаться по лестнице.

Если все держалось на паспорте, он не сможет поехать в турне по Черному морю. По-видимому, такая карточка была у каждого, и благодаря ей каждый человек был учтен некой каверзной системой. У кого карточки не было, того не существовало. Он снова вспомнил спасительное свидетельство о крещении, и тут остановился, развернулся и побежал обратно к паспортистам, подошел к афише с портретом и внимательно изучил крупно отпечатанный паспорт. Пока лишь смутное чувство, далекое от уверенности, подсказывало ему, что однажды он держал в руках подобный предмет.

* * *

— К тебе тут один тип приходил, в обед, — из кухни доносился голос Барбары и резкий запах полезной еды, — а хочешь, поешь со мной? Запеканка из тофу.

Анджу вошла в кухню, достала из шкафа чашку и пачку крекеров.

— Нет, спасибо. Я не голодная. А что за тип?

— Странный такой, коротышка. Какой-то… чудик. Я вообще не врубилась сначала, что ему надо.

Анджу замерла.

— Худенький, светлые волосы, обалденные голубые глаза? — Барбара кивнула, продолжая жевать. — Он музыкант, — тут Анджу сообразила, что ее ответ прозвучал как оправдание, и недовольно прикусила губу.

— Ага, — Барбара вскользь посмотрела на нее, — я думала, тебе нравятся высокие брюнеты. Не важно; кстати, он тебе там оставил подарок.

Так и не налив чаю, Анджу оставила чашку и убежала к себе в комнату; заперла дверь и постояла немного в сумерках. Всё как всегда, и все же казалось, что она чувствует его присутствие, как забытый аромат.

— Ерунда какая, — и она потянулась к выключателю.

На столе стоял белый подарочный бумажный пакет. Под ним оказалось письмо, написанное витиеватым, необычайно старомодным почерком, который едва можно было расшифровать. Она полезла в пакет, вынула коробку с белой атласной розой и, садясь на краешек кровати и развязывая тяжелую ленту, слышала, как отчетливо бьется сердце. Из коробки явилась на свет изящная чашка с розами и золотым ободком. Кошмар, подумала Анджу, со всех сторон рассматривая жуткое зрелище. Чашка выглядела так, будто сошла с полок дубового буфета старухи Зиттенталер. Анджу разглядела два скрещенных синих меча на донышке. Какой удивительный чудик этот музыкант! Она перечитала письмо:

Мадмуазель!

съ величайшимъ нетерпҍнiемъ встретить васъ я пришелъ — торопясь — слҍдовательно, не авизировалъ, и вотъ… — промашка! верно это было не суждено и мне остается только утешиться въ воображенiи, что вы милостиво послҍдуете моей сердечной просьбе и примете оный даръ — въ компенсированiе той неприятности, кою вамъ моя персона оставила и въ Выраженiе моей привязанности, прошу Васъ — впредь не слишкомъ скверно обо мне думать!

vôtre très sincère

Вольфгангъ А. Мустерманъ

* * *

Он очнулся у метро: сидел, прислонившись к запертым стеклянным дверям. Сначала он воспринимал только шумы, то и дело ревели повозки, к реву примешивались гудки и отдельные удары, он видел четкое изображение звуков, и постепенно заметил, что тишины не было, ни на секунду, ни на один такт. Затем он почувствовал, что спина затекла, а в штанины пробралась холодная ночная сырость.

Вокруг могла быть полная темень, если бы из дверей не проникало слабое дежурное освещение, и если бы песчаную тропинку к шоссе не освещали дорожные столбики, если бы дальше не видно было света фонарей, и если бы прожектор на подъемном кране не разливал яркий свет в вышине. До озноба хотелось спать, руки-ноги едва слушались. Вольфганг поднялся и был уверен, что не может быть здесь в это время, его забросило в незнакомое место, которое он не искал и не выбирал. Подергал двери — станция была заперта, значит, уже далеко за полночь. За стеклом виднелся зеленый значок четвертой линии, Вольфганг прочел «Шёнбрунн» и почувствовал, как по жилам пробежало отчаянье.

Он хорошо помнил разговор с Петром, с Бангеманом, молодого человека у паспортистов, и… да, он заходил в ее комнату, ощутил ее запах, ее близость.

А что потом? На миг ему показалось, что нужно крикнуть, доверить свою беспомощность ночи, но что в этом толку? Почувствовал холод на мокрых щеках и пошел по широкой улице, угадывая, где проходит метро, ожидая ответа от каждого перекрестка и каждого угла, пока не добрался — уныло и не доверяя себе — до Южного вокзала, откуда он уже знал дорогу домой.

Петр что-то недовольно буркнул, когда Вольфганг под утро улегся на свой диван. Над горизонтом из черепицы повис серый утренний свет. Вольфганг закрыл глаза, стараясь убежать в уют знакомых мест и лиц, в блаженство прошлых объятий, наконец, в истину звуков, но его настигали яркие ночные улицы, налетали фонари и повозки, окружали стены и люди, и постоянно нападал страх потерять и эту неверную почву.

* * *

Анджу поправила пиджак и толкнула тяжелую стеклянную дверь. Она один раз была в Blue Notes, и после этого невозможно было уговорить ее пойти туда снова. Она говорила, что ее тошнит от сплошного синего света. На самом деле она просто терялась среди модной публики, делающей вид, будто все они члены клуба, а Анджу сюда вход воспрещен. У нее самой не хватало духу быть красивой.

Она осматривала битком набитое кафе из своего угла. Никто не обращал на нее внимания. Анджу почувствовала, что успокаивается, только сердце билось громко, словно она поднималась по лестнице. Она даже признала, что атмосфера в баре приятная, и постепенно решилась пройти вглубь. Гул голосов мешался со смехом и звоном бокалов, и надо всем плыла музыка, вилась между людьми и вдруг показалась ей сетью, все оплетающей и соединяющей. Как в кино, решила Анджу, ведь в фильмах музыка оживляет происходящее и передает настроение крупным планом, прямо и понятно. В прохладной атмосфере кафе причудливо и нереально выделялся огромный подсвечник на сцене, наполовину закрытый крышкой рояля, мерцавшего синим светом.

Потом она увидала его. Сердце остановилось и подпрыгнуло от радости. Ей было видно его только в профиль, но она сразу узнала характерный нос и прическу, похожую на старинный тупей. Это он — и все же казалось, это не мог быть тот самый недотепа, что неловко стоял в дверях кухни и выглядел, как зверек, пробравшийся из знакомых мест в новую, опасную область. Этот человек сидел за роялем прямо, от него исходили ясность и сосредоточенное спокойствие. Анджу протиснулась ближе, восхищенно рассматривая его небольшие руки, бродившие по клавишам с такой нежностью, будто касались не инструмента, а возлюбленной. Его руки, державшие ее и осторожно погладившие ее по спине… Анджу подняла руку, дрожа, убрала с лица волосы, вспомнила запах этого человека, который двигался за клавиатурой, как юное деревце на ветру. Все его тело объединилось с роялем, со звуками. И на крошечную вечность Анджу показалось, что он объединился и с ней.

* * *

Вольфганг растягивал ноты, они становились шире, прозрачнее, как буквы на воздушном шаре, когда шар надувают, тянул последние такты, пока они не превратились в отдельные звуки, вопросительными знаками повисшие в воздухе.

Закончив, он взял свое пиво, и ему послышалось, что разговоры вокруг нарастают. Вольфганг вспомнил женщину-птицу, представил ее в метро, как она уходит, оборачивается, а широкая пестрая юбка обвевает лодыжки.

Он поднял голову, посмотрел на толпу, и ему показалось, что он смотрит в окно, хотя он сам сейчас был частью этих людей. Его окружала смесь звуков, и он пытался найти основную нить в каше из букв и шумов, высоких и низких, что по отдельности имели смысл, но в сумме превращались в рокот, стихавший, но не расслышанный.

И, сам того не желая, он снова заиграл, сплетая неподобающие ноты, обрывая и подхватывая мелодию, уплывал сквозь звуки и лица, набегавшие на него в монотонном разнообразии.

Вдруг он остановился. Еще раз посмотрел в ту же сторону. И даже посмеялся над собой. Нет, конечно, на самом деле ее здесь не было. Но в воображении она была с ним так неразрывно, что уже мерещилась наяву.

Hostias

Hostias et preces tibi, Domine, laudis offerimus,

tu suscipepro animabus illis,

quarum hodie memoriam facimus:

fac eas, Domine, de morte transire ad vitam.[41]

Вольфганг бродил по городу.

Сегодня опять не работалось, хоть в голове и звучало столько музыки. Получалось лишь терпеливо ждать, уповать и откладывать на потом, в полной уверенности, что, стоит ему получить от нее весть-спасение, как он тем рьянее возьмется за дело. Он не допускал и мысли о том, что его ожидание будет напрасным и надежда померкнет, а потом и вовсе иссякнет, и дни побегут ровно, как прежде.

Целыми днями слонялся он по музеям, где документы, картины и вещи выставляли напоказ пыльные останки того, что некогда он считал будущим, шатался по книжным магазинам, дивился несметному количеству книг, которые там продавались, и чудовищным событиям, о которых сообщали хронисты.

Они не останавливались даже перед смертным одром — биографы вложили в его уста такие последние слова, о которых он и слыхом не слыхивал (вернее сказать, подложили к устам литавры). Неужто свояченица София рассказывала такие вещи? Будто он, умирая, подражал звуку литавр? Уж она-то должна была знать его лучше. Никогда в жизни — ни в той, ни в этой — не было у него потребности изображать литавры, раздувая щеки, — так почему, Бога ради, он должен был делать это при смерти?

Вот и сейчас, спасаясь от внезапного ливня, он зашел в книжный и спросил, где стоят книги о музыке. В глубине магазинчика он углядел в развале на столе тонкую красно-оранжевую тетрадь. Сердце екнуло: школа игры на скрипке, составленная отцом! Он полистал книжку, удивился, любовно провел по страницам — ничего в ней не поменяли, хотя идеи были так же стары, как он сам. Вольфганг улыбнулся. Надо ее подарить Петру! Он весело побрел дальше, в отдел биографий, и стал водить пальцем по рядам корешков, пока не остановился взглядом на имени: Констанца Моцарт. Он испугался. Отдернул руку, как будто дотронулся до пыльного чучела вымершего животного, и вдруг зверь подмигнул!

Вольфганг украдкой огляделся, медленно вытащил бледно-розовую книжечку и полистал. Пробежался по страницам и, заметив, как трясутся руки, решительно захлопнул книжку и пошел к кассе.

Нельзя опаздывать к вечернему ангажементу с Петром, а кроме того, он обещал зайти за хлебом. Дождь кончился. Выйдя из магазина, Вольфганг поежился и продолжил чтение на ходу, пока не дошел до пекарни с булками-рожицами — чуть не забыл дать продавцу карточку на скидку, и, так же погруженный в чтение, устроился на мягком диване метро, синем в пеструю крапинку. На шестнадцатой странице он оказался у подъезда, сунул палец вместо закладки, другой рукой поискал в кармане ключ. В мутно-бурую лужу посыпались скомканные салфетки, мятая бумажка в пять евро и карточка с веселыми булками.

— Болван, вот мне горе с тобой! Все в разнобой! С грязной водой! — Вольфганг наклонился, вернул деньги в карман, поднял карточку и стал смотреть, как по ней, оставляя тонкие ручейки, перекатывались жемчужины грязной воды. В памяти эхом зазвучал голос Энно: «Следи за ним получше, прибереги!»

Вот оно! Вольфганг вспомнил, когда держал в руках паспорт: это было перед домом Энно, в самый первый день. Энно тогда, как он сам только что, выудил из лужи карточку, посмотрел на нее и предположил, что это документ Вольфганга. Значит, на ней был изображен мужчина, причем как минимум — схожий с ним. Вольфганг невольно сунул руку в карман — в тот раз он положил прямоугольник в панталоны.

— Осёл! — отругал он себя. Конечно, на нем давно другая одежда. Но в памяти осталось ощущение от потертой материи синих штанов, которые в свое время отдал ему Энно. Куда они подевались? Он, затаив дыхание, отпер дверь и побежал вверх по лестнице, ворвался в квартиру, выдернул из шкафа свой ящик. Перерыл всю одежду. Их не было. Он задумчиво запер дверь квартиры, всё еще стоявшую нараспашку. Куда подевались те панталоны? Уж не выбросил ли их Петр? И где пропадает скрипач? В раковине стоит его чашка с мокрым чайным пакетиком. И тут Вольфганг вспомнил: все вещи Энно до единой он вернул и вручил женщине-птице, еще до того, как она его выставила.

Он вздохнул и сел на кухонный стул, закрыл глаза. Женщина-птица. Мурашками пронеслось воспоминание о ее гибком теле. Целый миг она держалась за него, как насекомое за цветок, колеблемый ветром. А потом — испуг и ужас в глазах, когда они узнали друг друга. И хотя он поклялся дождаться первого сигнала от нее, сейчас он чувствовал, что в груди родилась и затрепетала маленькая ночная бабочка — оттого, что паспорт мог скрываться в том самом доме!

* * *

Анджу осторожно спустила на стол энтомологическую коробку. Слишком долго эта стекляшка простояла на стеллаже! Она уныло разглядывала обоих пауков и сброшенные покровы — препараты из последней поездки в Индию.

Только она наклонилась к микроскопу, как в дверь позвонили. Анджу посмотрела на часы — скорее всего, курьер. Вышла в прихожую, нажала на домофон, открыла дверь и забрала с коврика под дверью пачку ярких рекламных листков «Всё для дома». Помойное ведро давно переполнено, но Анджу впихнула в него цветные листочки и демонстративно оставила бачок посреди кухни. Пусть Йост об него спотыкается!

— Кто-нибудь дома? — У курьера был такой голос, словно его сегодня уже покусали две-три собаки.

— Сейчас иду! — Анджу подбежала к двери. Там стоял смущенный Вольфганг Мустерман, едва заметно улыбаясь.

— Можно войти? — Он старомодно поклонился, но продолжал держать перед носом букет, будто хотел за ним спрятаться.

Анджу смотрела в его лицо — за хрусткой прозрачной пленкой оно выглядело удивительно земным и почему-то пыльным. Она робко взяла букет, отошла в сторону и впустила гостя.

— Клянусь и зарекаюсь, Бог мой свидетель, на этот раз я пришел не ради чашки.

Она засмеялась, страх и напряжение отступили.

— Значит, ради чая?

Вдруг ей показалось, что каждая жилочка в ней проснулась, и сама она ожила и чудесным образом готова на что угодно. Эндорфины, заулыбалась Анджу, положила букет на стол и стала открывать и закрывать все кухонные шкафы без разбору, пока не вспомнила, что ищет. Она потянулась к антресоли над холодильником, где недавно видела вазу, но дверца не открывалась: Анджу до нее не доставала.

— Разрешите помочь вам? — Она почувствовала, что сзади подошел Вольфганг, так близко, что она не могла отойти. Тепло и запах, которые так поразили тогда в метро, сейчас снова окутали ее, будто он ее обнимал.

Мустерман встал на цыпочки: до дверцы он доставал, но открыть тоже не смог. Смеясь, опустил руки, и краткую вечность оба они молча стояли рядом. С вопросом в глазах он взялся за стул, но Анджу покачала головой.

— Просто возьмем пивной бокал, — решила она, отвернулась и зарылась носом в цветы. — Спасибо. Какие красивые!

Когда последний раз ей дарили цветы? Роланд за все годы не принес ни букетика.

— Я… слышала, как ты играл, в Blue Notes, на той неделе. Я, к сожалению, в этом мало что понимаю, у меня вообще слуха нет, но это было так здорово, честное слово, просто слов нет.

— Нет слуха? — Анджу показалось, что во взгляде у него проскользнула насмешка. — Так, значит, ты правда была там? Я почел это за видение, обман чувств. Отчего ты спряталась от меня?

— Я… ну, мне надо было уйти… на работу…

Анджу взяла чайник, быстро оглянулась на Вольфганга, но, как только их взгляды встретились, отвернулась наливать чай. С двумя дымящимися чашками в руках она сделала знак, чтобы он шел за ней.

В комнате он неуверенно оглядел кровать, она заметила его неловкость и тут же показала плоские подушки на полу, поставила чашки и села.

— Спасибо, что поймал меня в метро, — наконец сказал она.

Легким галантным движением он едва заметно поклонился. И она снова ощутила тот притягательный аромат, окружавший его; вернее, даже не запах: ей показалось, что воздух вокруг него был тверже, теплее, надежнее.

— Стало быть, ты простила мое непристойное поведение?

Анджу улыбнулась, она и сама не понимала, когда рассеялся ее гнев. Теперь слышалась только тишина и отдаленное журчание воды в трубах за стенкой.

— А помнишь, здесь звучала музыка, когда я… — он запнулся, — когда однажды ты пригласила меня выпить чаю. Чужестранная. И прекрасная.

Она тотчас же поняла, какую мелодию он имел в виду, ведь после его визита она долго сидела в своей комнате наедине с этой музыкой.

— Это была рага, индийская.

— Индия! Это твоя родина, да?

— У меня мама оттуда, а я родилась в Зальцбурге.

— В Зальцбурге? — Он просиял. — Я тоже! Господи, я не спросил, как тебя зовут.

— Анджу.

— Анджу, — произнес он, будто пробовал буквы на вкус. — А музыка — это наверняка такой серебристый кружок, что можно всякий раз проиграть и прослушать, да? Анджу, выпадет ли подобное удовольствие сегодня?

— Конечно, — она встала, достала со стеллажа диск. Надпись на обложке уже не разберешь, бумага дешевая, краска стерлась. Когда раздался звонкий гул таблы, она вспомнила покосившийся ларек на обочине, с блеклой пластмассовой бахромой вместо двери. Продавец выставил дребезжащие колонки прямо на пыльную улицу, пытаясь заглушить рев мотоциклов, детей и коров. Анджу копалась в шелковых платках в лавочке по соседству, но, когда заиграла эта мелодия, прибежала и сразу купила диск — записанный, скорее всего, в задней комнате этого же магазина; теперь с этой музыкой у нее ассоциировались все несбывшиеся надежды.

Вольфганг сидел на подушке, прислонившись к стене.

— Вот слышишь — что это?

Она прочла, как называется диск.

— Это значит «Время изобилия».

— А что слышишь ты? — повторил он. Голос его звучал мягко.

Слышу, как бьется сердце, подумала Анджу.

— Дождь. Теплый дождь. И от него радостно.

— Вот видишь. У тебя прекрасный слух. У тебя в сердце музыка живет.

Анджу удивленно посмотрела на него. Кто этот человек, что говорит ей такие вещи? Она отставила чашку и оперлась на руку, как бы случайно, рядом с его рукой. Он уступил место. Комнату наполняли ситар и молчание.

Она осторожно повернулась к Вольфгангу и улыбнулась. Его взгляд пронзал, ясный, как индийское весеннее небо, пульс застучал, и она отвела глаза, чтобы голова не закружилась.

— Какого свойства твоя работа, Анджу? К чему у тебя душа лежит?

Она сделала глубокий вдох и заставила себя подумать о работе.

— К arctosa indica. Вернее, к одному ее родственнику. — Ее позабавило недоуменное выражение лица Вольфганга, она встала и сняла со стола стеклянный ящичек.

— Ух ты! — Мустерман отпрянул. — Он живой?

— Нет, — Анджу не знала никого, кто не испугался бы паука-волка, институтские коллеги не в счет. — Смотри, — она дала Вольфгангу лупу, — видишь, какие красивые у него волоски?

— Значит, ты исследователь! — и пока Анджу соображала, вопрос это или утверждение, Вольфганг вытянул губы в трубочку и склонился над препаратом, рассматривая его в лупу, сперва с опаской, а потом приблизившись и со всех Сторон. — Боже правый! — воскликнул он. Каким уродливым предстает против этого существа мой нос.

Анджу засмеялась.

— Это потому, что твой нос трудно не заметить, а этого товарища можно и проглядеть.

Про себя она подумала, он не такой и уродливый.

— Неужели все мелкие козявки так красивы?

— Да. Особенно если смотреть на них с любовью, — Анджу бережно погладила стеклянный гробик. — Могу показать тебе просто чудесных… — она заговорила тише, так вышло само собой». — Если хочешь. Можно пойти в музей эволюции… Можно… знаешь, может быть, в выходные, я ведь там раньше работала, так что…

Раздался грохот из кухни и ругань — голосом Йоста. Мустерман замер, потом подмигнул Анджу.

— Милый, дражайший Йост! Разумеется, он чрезвычайно обрадуется моему приходу.

Анджу испугалась. Наверняка Йост сейчас ввалится в комнату и отпустит дурацкое замечание о помойном ведре, тогда ей придется объяснять, почему Вольфганг Мустерман оказался именно в ее комнате и пил с ней чай — ведь она пригрозила Энно и Йосту напустить им в кровати блох с клопами, если они еще раз приведут в дом бомжа. Она искоса глянула на Мустермана. В самом деле, она сказала «бомжа», и теперь ей хотелось перед ним извиниться. Анджу приложила палец к губам, выбралась в коридор и закрыла за собой дверь.

— В следующий раз, когда будешь устраивать бег с препятствиями — выставляй табличку! — Йост сидел на корточках и собирал совком стаканчики из-под йогурта, липкую яичную скорлупу и кофейную гущу из опрокинутого красного ведра.

— Бр-р-р, дай-ка я тебе помогу.

— Иди отсюда, без тебя обойдемся!

— Ладно, — Анджу неслышно шмыгнула обратно.

Дверь в комнату была открыта. Вольфганг Мустерман ушел.

* * *

— Вольфганг! Можешь послухать меня, Вольфганг? — голос Петра и смычок, ткнувший его в плечо, вырвали Вольфганга из задумчивости как из глубокого, теплого сна.

— Вообще не слухаешь, когда я говорю, что у тебя в ушах — бананы?

— О, скорее всего, подожди-ка — оп-ля!.. — Вольфганг сунул в ухо указательный палец, склонил голову набок, потряс и помычал. — Oh! Mais non, pas de bananes![42] — Он торжественно преподнес Петру орех — таких орешков им поставили на рояль целое блюдечко. — Видишь, какие гадкие пробки у меня в ушах; оно и не удивительно — знаешь, сколько наглого вздора лезет отовсюду! Приходится ставить затычки, — он вернул орех в ушную раковину и на секунду вспомнил молодого человека в очереди за паспортом.

— Болтун. Что с тобой сегодня?

Вольфганг опять склонил голову и скорчил рожу, подцепляя ногтем орех, который на сей раз и правда застрял в ухе — извне доносились клочки разговора и смешивались с обрывками старинной фа-мажорной сонаты и с индийскими звуками, что уже несколько дней переплетались в голове.

— Ну Петр, у меня в башке такой шум, что по сравнению с ним Вавилон — просто орден молчальников. Стало быть, придется тебе сызнова доложить, что ты хотел.

— Мой Боже! — Петр покачал головой. — Волнуешь ты меня, пшиячель, когда говоришь столько глупства сразу. Хозяин, — Петр указал подбородком в сторону ресторанной кухни, — спрашивал, можем ли мы еще поиграть, даст пятьдесят евро каждому. Я сказал, нет проблемы, конечно.

— Ох, — Вольфганг подергал себя за правую бровь, — право, сейчас уж, верно, поздно?

— Ты всю неделю и так приходишь за полночь. Что, деньги заработать не хочешь?

— Ах, Петр, на пятьдесят евро не больно-то разживешься.

Одним часом тут не отделаешься. Тогда в Blue Notes он попадет не раньше половины первого, и кто знает — застанет ли он ее… Если она вообще придет. Когда-нибудь.

Петр смерил его ледяным взглядом.

— Куда ты опять собрался?

— Мне нужно доделать кое-что важное… по делам турне.

— Баран ты, давно ушло время, ты все прошляпил с твоим бренчаньем! — Одной рукой Петр держал смычок и скрипку, а другой настойчиво забарабанил по клавишам. — Имеешь работу, здесь и сейчас, вот и делай ее.

Вольфганг поморщился. О сложностях с документами он скрипачу не рассказывал, но все равно, когда выяснилось, что Вольфганг не едет в турне по Черному морю, Петр глянул весьма недоверчиво. От дальнейших расспросов Вольфганг избавился, намекнув Петру на его собственный неправильный «вид на жительство».

Поэтому Вольфганг остался и играл — как заведенный, одни и те же пьесы, которые привык играть с первого вечера в ресторане, елейные напевы для бесчувственных ушей. Всякая попытка вырваться из плена и сыграть что-нибудь новое натыкалась на резкий отпор со стороны хозяина, а под конец — и Петра.

— Хочешь зарабатывать деньги — трэба играть как обычно. А то иди играй куда знаешь…

Давно уже между ними установилось молчание, каждый держал свои желания при себе и молча проходил свой путь рядом с партнером, но на каждой развилке им одинаково хотелось разойтись.

Только на следующий вечер Вольфганг смог пораньше сбежать в Blue Notes, с легким сердцем он отдал Черни пятьдесят евро и послал воздушный поцелуй молодой поварихе.

Воспоминание о чужеземных звуках, услышанных в комнате Анджу, жило в нем странным полузабытым сном, в который он снова и снова пытался нырнуть, их призвук тончайшей пыльцой оседал на всем, что он с тех пор играл или сочинял, а больше всего — на старинной сонате, которая в последнее время ожила в нем, чему он не мог найти объяснения.

Поздним вечером к роялю явилась Тереза, как всегда, трижды брякнула по верхнему фа-диезу, как в кухонный гонг, и прошептала что-то про «клецки» и «удалось оставить». Добрая душа! Он бросил играть, схватил ее за руку и потянул вниз, приобнял и чмокнул в щечку. Она, смеясь, потрепала его по голове, как озорного мальчишку. Тереза. Была бы она не такой дылдой, а юбки ее — не такими бесстыже куцыми, возможно, он мог бы в ней что-то найти. Вольфганг смотрел ей вслед, с нежным возбуждением следя, как ее бесконечные дымчато-черные ноги в чулках скрывают не ее одну. Вольфганг проголодался, вышел из-за рояля, пересел за стол ужинать и подумал о женщине-птице, о ее развевающейся, почти длинной юбке, стройных лодыжках, гибком, изящном теле — чего бы он не отдал, чтобы только снова коснуться ее.

Про паспорт он в прошлую встречу напрочь позабыл, значит, нужно будет нанести ей еще один визит — эту мысль он хранил в душе, как бесценную конфету в пустом буфете.

* * *

На этот раз Анджу подходила к Blue Notes с легким сердцем. Было поздно, она долго не решалась пойти, еще дольше подбирала наряд по настроению — а надела все равно простую блузку с любимой юбкой. Вдохнула свежий вечерний воздух. Может быть, его сегодня вообще нет, между прочим, в таких кафе играют разные музыканты. С этой мыслью она толкнула дверь. Услышала рояль, посылавший в зал нежные, мягкие образы. Теплый дождь, поящий землю. Теплый дождь, и от него радостно. Анджу почувствовала дрожь, постояла у входа, потом прошла в глубину зала, стараясь найти место как можно ближе к роялю, но так, чтобы мужчина на сцене (теперь она знала, что это он) не мог ее видеть.

Сегодня народу поменьше, у стойки и в дальних углах всего несколько посетителей, так что оставалось пространство для музыки, и она не растворялась в толпе, а свободно занимала свое место.

Анджу посторонилась, уступив дорогу молодой девушке в белом фартуке, которая ловко несла полный поднос, поискала место и села за столик у стены. Почему она не приходила сюда раньше? Кафе совсем недалеко от дома, и Анджу легко представила, что могла бы просиживать тут все вечера. Дом — это там, где твои воспоминания, и она крепко сжала коробочку с диском, твердым квадратом проступавшую в кармане пиджака. Можно было не вынимать ее, уйти, и пусть все идет по-прежнему. И тут к Анджу пришло отчетливое, почти осязаемое понимание, что она стоит на развилке, прямо сейчас, и именно здесь ей предстоит свободный выбор.

Глупости! Человек за роялем — музыкант, ему понравилась музыка, и она принесла ему диск. Вот и все. Она подождет конца композиции, чтобы не мешать, а потом отдаст свой маленький подарок. Вот и все. Он поблагодарит, может быть, как он это делает, отвесит смешной поклон или — у нее проскользнула улыбка — даже поцелует ей руку. Вот и все. Ради бога, зачем так долго сходить с ума из-за сборника индийских par?

В животе отдавался ритм — так колотилось сердце.

К роялю направилась высокая девушка в сапожках и мини-юбке. Анджу замерла. Яркая, из-за женщин такого типа Анджу и не чувствовала себя раскованно в Blue Notes — их блеск делал ее невидимой. Красотка побренчала по роялю, вломившись в игру Мустермана, склонилась к нему, и он поцеловал ее и положил ей руку на задницу.

Анджу показалось, что у рояля выключили звук, оборвав драгоценную музыку. Ничего не осталось, только скрежет стульев по полу, нестройная болтовня чужих голосов и внезапно звон разбитого бокала. Она отвернулась от сцены и еле заметно двинулась к выходу. Коробочка в кармане мешала идти.

Как она говорила? Вот и все. Развилка, но на одной из тропинок — знак «хода нет». У бара Анджу остановилась. В глазах резь и жжение, будто песок попал, она отклеила желтый листок с запиской и придвинула диск бармену.

— Пожалуйста, отдайте пианисту, — и она вышла, не оглядываясь на Мустермана. Анджу была уверена, что он ее и не заметил.

* * *

Вольфганг отнес тарелку на стойку.

— Полагаю, теперь больших барышей уже не будет, и, стало быть, если позволишь, я бы отправился восвояси.

Черни кивнул, но продолжал в упор разглядывать Вольфганга.

— Господи, Мустерман. Что ты творишь со своими бабами?

— Думается, что я не вполне понимаю…

Вместо ответа Черни придвинул ему серебряный диск в прозрачном футляре. Обложки не было, только голый кружочек.

— Оставила тебе тут одна, — Черни так и буравил его.

Вольфганг взвесил футляр на ладони.

— Хорошенькая?

— Небольшого роста, брюнетка. Экзотической внешности.

У Вольфганга екнуло сердце.

— Анджу! — Внутри разливалось тепло, и он нежно понюхал пластмассовую коробочку.

— Мустерман! — Глаза Черни сощурились до белых щелок. — Она плакала!

По дороге к метро он крепко держал коробочку, те вынимая руку из кармана. Анджу! Приходила к нему! Он прекрасно знал, что на серебряном диске, слышал про себя каждую ноту, но как он мог радоваться, пока мысли вертелись вокруг ее слез? И ради бога, почему она плакала? Поди разбери этих женщин. Женские слезы, брызжущие вечно некстати — одна из тех вещей, что, верно, не переменятся и еще двести, да что там — тысячу лет! С Констанцей было точно так же — а стоило спросить, что случилось, в ответ слышалось только «Ах, оставь меня…», «Что ты понимаешь…», а то и вовсе молчание. И больше ни слова из всего несчетного запаса, каким они могли разразиться в любом другом случае.

Ясно было одно — он пойдет к ней, завтра же, обнимет, избавит от слез поцелуями, и она утешится и успокоится в его объятиях. С этой мыслью соединился приятный холодок, он змеился по спине всю дорогу домой, с ним Вольфганг и заснул.

— Мне нужно купить у вас музыку. Клавирную сонату фа-мажор, сочинение Вольфганга Амадея Моцарта.

— Соната фа-мажор — это, кажется, двенадцатая? — Продавец открыл один из ящиков и начал перебирать бесчисленные коробочки.

— Двенадцатой она никак быть не может, ибо в это число не включили много иных, сочиненных ранее.

— Простите, что? — Продавец протянул ему коробочку. — Вот, фа-мажорная. Номер двенадцать. Вы ее имели в виду?

— Я тотчас узнал бы, если бы можно было послушать.

Продавец сорвал прозрачную пленку и протянул Вольфгангу пару теплых наушников. Вольфганг наморщил лоб и недоуменно пощупал мягкие, толстые ушегреи, как вдруг из них донеслось ровное звяканье. Он удивился и прижал их к уху, наконец надел на голову, и ему почудилось, что он перенесся в концертный зал. Он слушал и глубоко дышал. Сколько еще чудес уготовили ему эти новые времена? Не успеешь привыкнуть к одному, как изумляет следующее.

— Не та?

— О, разумеется, та… Вот только — он играет не так, как написано. Мазила за инструментом.

Продавец поджал губы и стал рыться в поисках другой коробки, нашел, сунул Вольфгангу под нос, назвал фамилию — Вольфганг слышал ее впервые. Музыка оборвалась и тотчас заиграла снова. Вольфганг сорвал наушники.

— Так можно играть, только если всей пятерней лазить в жбан с яблочным муссом — клавиши так и липнут, уф-ф!

Продавец молча поменял диск, потом пришлось поставить еще один, и тут Вольфганг прислушался: попался пианист, знающий свое дело, он ничего не смазывал, не путал и не украшал, и вместе с тем вкладывал в игру всю жизнь и энергию. Да, это была игра, достойная его самого. Вольфганг повертел коробочку и обнаружил, к своему удивлению и радости, что исполнитель — женщина; он кивнул и отдал футляр продавцу.

— Моцарт, Вольфганг Амадеус, одна штука. Желаете еще что-нибудь?

— Да. Разумеется, — и Вольфганг храбро взглянул на продавца. — Пожалуйста, говорите «Амадей». Его зовут Амадей. Ни в коем случае больше не называйте его Амадеус.

В этот раз из коробка в подъезде прозвучал ее голос. Вольфганг помедлил, потом сказал прямо в коробок: «Это я».

Она молчала. Потом послышалось тихое «Вольфганг?».

— Он самый! Дозволите ли ему войти?

Раздалось жужжание, он толкнул дверь и мигом взбежал по ступенькам, не останавливаясь до самой двери, остановился перед Анджу, боязливо и широко улыбаясь, не в силах обнять ее так, как представлял себе накануне ночью.

Она стояла в дверях, загораживая проход, словно что-то предотвращая. В ней что-то исчезло, что-то драгоценное, и у Вольфганга сжалось горло. Спросить он не решился.

— Ты чего пришел? Забыл что-нибудь?

Тебя, ответил он в мыслях. Он задыхался.

— Да, вот именно… ты, верно, помнишь мешок, что я как-то раз принес сюда для Энно? Я… забыл в нем одну вещицу…

— Ноты? — Улыбка вышла кривая.

— Нет, кое-что другое. А он еще у вас?

Она ушла, Вольфганг остался за дверью один, но вскоре Анджу вернулась с ключом и велела спускаться за ней по лестнице.

В подвале пахло пыльными ящиками, вялыми яблоками, одинокая лампочка свисала на проводе, борясь с темнотой. Анджу открыла дощатую загородку, протянула руку, достала мешок и отдала ему. Он почувствовал облегчение, но еще больше — неловкость, встал на колени и потрогал набитый пакет, потянул за тряпки, содержимое вывалилось.

В кармане голубых панталон он нащупал твердую карточку. Шумно перевел дух, незаметно переложил ее в карман, а все остальное сунул обратно в мешок.

— Спасибо тебе, — тихо сказал он и схватил дверную ручку.

— За что?

Он протянул ей диск.

— Я тоже принес тебе музыку, чудесную, она подходит тебе и порадует вместо меня, затем что я, видно, этого сделать не в силах. — Он чувствовал, как изнутри его раздирает боль, понимал, что пора уходить, и больше всего на свете хотел еще раз прикоснуться к Анджу. — Когда-нибудь я тоже ее послушаю и вспомню тебя. И… может быть, однажды и ты припомнишь меня, истинного друга, всегда расположенного к тебе, навечно. Прощай, — и он повернулся к выходу.

— Вольфганг. — У нее дрогнули губы. — Может… Я хотела сказать, жаль, что мы не послушаем ее вместе, — она перешла на шепот. — Просто, я же не знала, что…

Бесконечно долго поднимал он правую руку, вернее, она поднималась сама собой, мягко, едва заметно кончики пальцев легли ей на щеку, он почувствовал ее тепло, всего на миг.

— Что?

Она тянула с ответом, и было видно, как глубоко она дышит.

— Я видела вас вчера вечером, тебя с подругой…

— С моей подругой? — Он догадывался, но не был вполне уверен и еще не уточнил у Петра: похоже, теперь это слово означало «любовница»; как бы то ни было, ничего дурного в нем не видели. — Кто бы могла быть эта дама? Что ж, ежели она хороша собой и воспитанна, представишь мне ее как-нибудь, чтобы и я мог найти в ней приятность?

— Такая высокая, в мини-юбке, вчера в Blue Notes, разве это не твоя…

— Ну разумеется, моя повариха! Это же моя дорогая подруга Терезочка, моя добрейшая. Она готовит лучшие в мире кнедлики и старается-хлопочет, чтобы я не исхудал как щепка. И ежели я ее чмокнул, так это по дружбе и за ее поварскую заботу, могу всецело тебя уверить. А ты не смей огорчаться, а то придется мне впредь обходиться без единой Терезочки на свете и умереть с голоду.

Ее тихий смех полился свободно, она смотрела глазами птицы, и он не помнил, что хотел сказать, положил ей руки на плечи, склонился, боязливо, ближе, с колотящимся сердцем, в полной тишине. Как можно мягче он тронул ее губы, закрыл глаза и почувствовал, как она целует его в ответ. Душа ликовала. Губы открылись, сперва осторожно, потом вполне свободно. Он почувствовал ее ладонь на затылке — и забыл обо всем на свете. Притянул Анджу к себе, погладил по спине, вздрогнул и отпрянул, чтобы не испугать ее. Но она взяла его за руку и повела к лестнице, и они молча поднялись вместе.

За окном шумел дождь, шквалами налетая на стекло, несколько часов он задавал ритм колыханию свечей, оплывающих на тарелке. Наступал вечер, и Вольфганг кончиками пальцев обводил тени на спине Анджу, разглядывал ее нежное лицо птицы в мягком сиянии восковой свечки. Все переплелось. Потрескиванье свечей, их свет, крошечные, различимые лишь на ощупь волоски вдоль ее позвоночника — все находило в нем отзвук, рождало новую мелодию, но ему казалось, что он слышал ее давным-давно.

Она развернулась и положила ладонь под голову.

— Ты опять мычишь.

— Я мычу? Что-о-о? Едва ли это возможно! — Он откинул одеяло, оглядел себя и шлепнул между ног. — Это муха жужжала, претолстая.

Он продолжал напевать, а она улыбалась, потом он наклонился над ней и поцеловал. Она была такая вкусная, теплая и мягкая, и захотелось забраться поглубже, укрыться в ней, в ее темное, спасительное тепло, в лоно, ненадолго дающее утешение. Он снова любил ее, бережно прикасаясь, плавными, медленными движениями, что казались ему сильнее горячих клятв и необузданного, головокружительного борения тех любовников, которые в любви жадно хватали жизнь.

Потом она взяла маленький аппарат с кнопками, направила его, как волшебную палочку, в сторону механизма на полочке и уютно свернулась под рукой Вольфганга. Аллегро заиграло с начала, и Вольфганг взял посмотреть аппаратик и улыбнулся: само собой вспомнилось слово «сименс».

— А можно с его помощью… позвонить?

— С пульта? Нет, у меня все не так модно, это древняя штука, ей уже лет шесть или семь. Зато у моих знакомых можно пультом включать свет.

— Каких только безумств не изобретают люди, но устроить так, чтобы мужчина и женщина были вместе — додумался один Господь Бог.

Он обнял ее крепче, прижал к себе, ощущал под рукой ее кожу, на щеке — дыхание, тихое биение сердца — рядом со своим сердцем. И успокоился, потому что желать больше нечего. Все в нем напоено и сыто, но он знал, что хватило бы одного касания, чтобы пробудить новый голод.

— Щекотно! — Анджу пошевелилась, и тут только он заметил, что правой рукой подыгрывает концерт, который они слушают.

— Сейчас будет адажио, оно помедленнее, подожди, мой клавирчик, вот, послушай… — Нежными движениями, почти поглаживая, он поднялся по руке, перекатил через плечо, добрался до маленькой, мягкой груди, спустился к животу и вдруг ущипнул ее.

— Ты что! — Она, смеясь, повернулась, тоже щипнула его и откинулась в его руку. — А ты мог бы сыграть это по-настоящему? Ну, на пианино? Так же красиво?

— Разумеется, — он пробежал за коротким быстрым проигрышем вокруг ее лобка, — я могу сыграть все что хочешь. Нужен только подходящий инструмент.

— Все что хочешь. Ну-ну, — ее взгляд заставил его прерваться на полтакта. — Хотела бы я послушать, как ты это сыграешь. Прямо как на диске? Ты играешь где-нибудь такую музыку?

— Там да-да-да-м-м та-дам, трам-м та-та-там лялям, дим, ди-ри-дим, дим… — Тут врезалось громкое бурчание из живота. — Ну и ну, что от меня надо этому дружку… — Вольфганг простучал стаккато на одеяле, а потом сунул под него голову как можно глубже и прислушался. — А-а-а. Ругается, что голодный, свинья. И жадина! Молчать!

— Я тоже голодная, я даже не завтракала. Вообще, сколько времени?.. — Она потянулась за будильником, стоявшим на полу у кровати. — Если пойдешь в душ, накинь что-нибудь, скоро уже соседи заявятся.

— И Йост?

Она кивнула.

— Ты с ним не очень-то ладишь, да? Из-за того случая? Как вы вообще познакомились?

— Ну, я… некогда мы с ним повстречались, а после уж не виделись, и я как-то не стремлюсь вновь испытать подобное удовольствие.

— А что тогда, собственно, вышло?

— Да не стоит и говорить, простая стычка, какие бывают между мужчинами.

— Ну-ну, — Анджу помолчала. — Слушай, насчет еды. У нас в кухне сейчас будет полно народу, Барбара придет, и Йост, и Энно, будет не очень-то… ну… романтично. — Она застенчиво улыбнулась. — А на улицу тоже не хочется, — и она кивнула на окно, в которое все еще стучал дождь. — А тебе?

— Бр-р-р!

— Может, закажем что-нибудь из итальянского ресторанчика, хочешь?

— Итальянское — разумеется — итальянская еда… Господи, итальянская еда! Какой сегодня день?

— Вторник.

— Боже мой, Петр! — Вольфганг вскочил, схватил будильник и взвыл.

— А что случилось?

— Совершенно забыл один ангажемент, имеющий нынче быть, я играю с Петром, это мой лучший, дражайший друг. Да что уж теперь… — Он вернулся в постель, накрылся одеялом с головой, и теперь его окружал слабый пурпурный свет.

— Как это «что уж теперь»? — с него стащили одеяло, и Анджу смотрела сердито.

Он обнял ее за талию и спрятал лицо у нее на животе.

— Я не могу!

— Это еще почему?

— Ну, клавирчик… Кто в такую погоду выйдет из дому, если можно остаться вот где!.. — Он скользнул вниз, расцеловал ей живот и крепко обнял. Мысль о том, что надо идти, казалась невыносимой. Было такое чувство, что если сейчас он уйдет, то больше ее не увидит.

— Слушай, если надо на работу, то давай выметайся!

— Не будь такой строгой со мной бедолагой, клавирчик.

— Я не строгая, просто считаю, что нельзя подводить Петра. Если он твой друг, он такого отношения не заслужил.

Он вздохнул и сел. Анджу права. Поискал под одеялом трусы, наконец нашарил их в ногах. Надел, не выпуская из виду ее лицо.

— Ладно, стало быть, я пойду, но только с тобой. Идем, поешь там, пока мы играем, вот время и пролетит, клавирчик. — Он уже надевал рубашку.

Она довольно фыркнула, потягиваясь.

— Хм, ну нет, пожалуй, я тут поем.

У Вольфганга перехватило дыхание. Он снова подумал, не вернуться ли под одеяло. Робко взял ее за руку.

— Ну, может быть, если позволишь, я поиграю — разумеется, недолго — короткие пьески, тра-ля-ля-ля, та-дамм, бам-бамм. И всё. А потом сразу к тебе, мой клавирчик. Хочешь?

Она кивнула, вытянулась с улыбкой, и он поцеловал ее на прощание, забрал куртку и в следующий миг уже сбегал по лестнице, прыгая через три ступеньки.

Когда толстяк подал пиццу, Вольфганг не мог думать ни о чем, кроме Анджу, видел только ее, она сидела в пурпурной постели, темная прядь свисала на лоб. Все, что говорил ему Петр, будто обволакивал туман, и казалось, только рядом с ней он снова сможет ясно слышать и видеть.

Стоило позвонить, сразу зажужжал коробок, и Вольфганг влетел наверх, но на предпоследней площадке остановился, сделал глубокий вдох и расправил плечи. Придется ведь идти мимо Йоста — но он справится!

К радости его, из-за двери выглянуло маленькое птичье лицо и втянуло его в квартиру, улыбаясь, прижалось к нему, и мир вокруг них исчез.

Вдруг вспыхнул свет. Вольфганг испугался.

— Уму непостижимо! Энно, иди-ка сюда!

Он повернул голову и увидел Йоста — тот стоял в дверях гостиной и пялился на него во все глаза.

Анджу обернулась, держась за Вольфганга, обнимая его за шею.

— С ума посходили? На две минуты нельзя оставить людей в покое?

— А что у нас такое? — в прихожую, шаркая, вышел Энно.

— Ущипни меня! Не верю! — Йост театрально потер глаза кулаками. — Ты посмотри на них. Одни, как я, месяцами водят девчонок в кино, в ресторан, тырят цветочки на кладбище. И что? И ничего. Но теперь-то я знаю, что надо делать. Пи-пи! Каждой по чашке! Всё, теперь они все у меня в кармане!

— Ясно, чувак, — Энно со смехом подтолкнул Йоста обратно в гостиную, но тот словно застыл и все качал головой.

— Придурок, — отозвалась Анджу, взяла Вольфганга за руку, сплела в замок пальцы, и вновь он удивился, какие они филигранно-тонкие — руки арфистки. Она потянула его на кухню, достала бокалы из буфета, сунула Вольфгангу бутылку вина и позвала его в комнату.

— Я тут на диске нашла другую вещь — по-моему, это самое красивое, что может быть. Сейчас, вот эта. — Она нажимала кнопки на механизме, держа в руке коробочку. Он сидел на постели, вворачивал штопор в бутылку и рассматривал Анджу: волосы собраны серебряной заколкой, и только несколько темных прядок спадают на шею.

— Самое красивое, что может быть, — это ты.

Под босыми пятками, мелькавшими под широкой юбкой, скрипели половицы. Он задышал часто и мелко. Самая короткая юбка в мире не могла бы возбудить его больше, чем обнаженная шея и прелесть этих ножек. Он на коленях подполз к ней, обнял ее ноги и стал раскачиваться в такт музыке.

— Потому что она о любви, о любви к женщине, вот тебе и нравится эта музыка.

Она присела с ним рядом, придвинула несколько подушек и зажгла свечи.

— Кто знает, о чем она, это же такая древность… Может, о чем-нибудь совсем другом, может быть, о…

— О пауках! — Он округлил пальцы и пробежался рукой по ее шее, как жук.

— О’кей, ты выиграл. Ну значит, о любви. — Она подцепила сименс, который не телефон. — Хочу еще раз послушать. Так красиво! Никогда не думала, что буду когда-нибудь тащиться от Моцарта. Мне казалось, это как-то… устарело, что ли.

— Устарело? Любовь моя, Анджу, эта музыка юна, как весна в начале марта. Слушай, вот, теперь разбегаемся, и — новая тема! Та-рам, тра-ля-лям, это же смело, это и сегодня — попробуй рискни!

Вместо ответа она крепче прижалась к его руке, вдохнула его шею, и, тесно обнявшись, они лежали на полу, пили вино и звуки, пока диск не остановился с тихим царапаньем.

— Милая Анджу. Никогда прежде я не мог слушать музыку душа в душу с женщиной. Благодарю тебя, — он поцеловал ее, любил ее, отнес в постель, как ребенка, и она уснула в его руках.

Вольфганг лежал без сна, следил за ее дыханием, как будто оно могло иссякнуть, вбирал в себя тишину дома и улицы, наполнял ее звуками. Ночные синие тени на стенах уносили его в далекий мир, и он вспомнил первое утро, когда проснулся здесь, вспомнил аромат — он и сейчас шел от ее подушек, как тогда, — и ему стало спокойно, как давно уже не бывало. Дом — это там, где твои воспоминания, подумал он и нырнул в сон.

Когда он проснулся, стояла темнота. Он почувствовал, как давит жидкость, тихо встал и пробрался в ванную. Вернувшись, зажег свечи и сел за стеклянный стол. Бумага лежала там же, где он нашел ее в первый раз; он рисовал линии и писал, излагал все, что было на сердце, пока фанфары тойот не побеспокоили Анджу — и тогда разложил все листы на ее постели.

Она перевернулась на бок с коротким, гортанным соль-диезом, задела рукой бумагу. Он гладил ее ладонь, долго, благоговейно, чувствовал, как подступают слезы. Легонько поцеловал ее веки, и она проснулась.

— Вместо роз, любимая.

Анджу удивленно села, облокотившись.

— Что это? Музыка? Твоя? — Она взяла один лист, рассмотрела его.

— Тебе нравится?

— Нравится? Какой ты смешной! Нарисовано красиво, но для меня это зашифровано. Наверно, как для тебя индийские надписи. Они тоже очень красиво смотрятся, даже если не умеешь читать. Я понятия не имею, как это звучит.

— Раз не можешь прочесть, значит, сможешь услышать, — и он запел, отбивая ритм карандашом по столешнице и барабаня пальцами по бокалу. — Правда, тут есть еще голоса, прямо хоть пятками свисти.

Она не выпускала из рук страницу, погладила строчки.

— Какая красота, — голос у Анджу воздушный и мягкий, — но ты должен сыграть мне все это по-настоящему, так хочется снова послушать твою музыку, — она призывно откинула одеяло.

Он медлил, молча смотрел на нее, и не хотел ничего другого, только быть с ней, оставаться у нее, в ней. Дом, подумал он, это человек, к которому рвется сердце, тот, кому ты готов открыться. В ее лице читался вопрос, но Вольфганг видел все как сквозь дымку. Он бодро улыбнулся, проглотил подступившие слезы, моргнул и подал ей ненастоящий сименс.

— Тогда включи.

Хотелось подарить ей все. Музыку, любовь, жизнь. Он глубоко вдохнул и влез под пурпурное одеяло.

— Что с тобой?

В горле стучало. Он мог бы сказать «Не “что", а “кто”, со мною ты», поцеловать ее и засмеяться, и все бы осталось по-прежнему.

— Ты хотела послушать мою музыку, Анджу, милая.

— Да, а что?

Вот ты и слушаешь, подумал он. А потом сказал вслух:

— Вот ты и слушаешь.

— Что? — Она обернулась к нему в изумлении. — Это играешь ты? Честно?

— Отнюдь. Но это я сочинил.

Она опешила, хихикнула и мгновенно перешла на серьезный тон.

— Ну и ну, классно у тебя вышло, а я недавно написала “Origin of the Species”! — Она не сдержалась и прыснула.

Вольфганг ничего не понял и конфузливо искал объяснения в ее лице, но Анджу только кокетливо щурилась.

— «Происхождение видов», книга Дарвина про эволюцию, ты что, не знаешь? — Музыка в комнате осталась не у дел, как забытый багаж. — Ой, ну прости, — ты имел в виду, что написал — как это называется — аранжировку? Я поняла. Извини. Я думала, ты шутишь, я же знаю, что все это Моцарт.

— Шучу, разумеется, — улыбнуться не было сил. Бесконечный переход в минор, опять подступали слезы, он боролся, глотал их, сел и вжался лицом в колени. Анджу дотронулась до спины, и от ее робкого движения он затрясся всем телом.

— Вольфганг? Что случилось?

Он шмыгнул носом, незаметно вытер слезы о пододеяльник и выпрямился. Какую жалкую картину он, верно, собой представлял. Хнычущий любовник, стыд и срам! Он набрал полную грудь воздуха и решился.

— Помнишь тот день, когда я почивал в твоей комнате? По сей день не понимаю, как я тогда очутился в ней, как мог сдвинуться с того места, где находился. Право, это было самое необычное путешествие из всех, какие я совершал. А ездить мне приходилось немало.

Анджу нахмурилась.

— А что это было за место, где ты находился?

— Видишь ли, я… лежал дома, в постели, и думал, что умираю, — он держал ее руку и глядел в потолок. — Я болел. Был болен неизлечимо. Болезнь почек, теперь-то я знаю. А тогда помочь было невозможно. И я…

— Тогда?

Новый глубокий вдох.

— Объяснить не так-то просто… В то время…

Может быть, пора рассмеяться, встать и сделать вид, будто ничего не было, будто он позабыл конец анекдота. Да, так и следует сделать. Но потом он нащупал руку Анджу, и снова в глазах все поплыло.

— Тогда, — продолжал он, — мир был большим, а ночь еще была темной. По вечерам, чтобы освещать улицу, нужно было зажигать сальную свечку на подоконнике. Ты себе такого и представить не можешь, да, Анджу?

Анджу пожала плечами.

— В некоторых районах Индии, где я была, делают точно так же. А ты где жил?

— В Вене.

Она засмеялась.

— По твоему рассказу больше похоже на миссию в джунглях. Я имею в виду, где ты жил до того странного путешествия.

— Я и прежде жил в Вене. Десять лет. До декабря тысяча семьсот девяноста первого года.

И он начал рассказывать о тех днях, когда он предчувствовал смерть, о страхе, будто время от него убегает, о последней ночи там и о пробуждении в чужой постели. Анджу сидела напротив, держала его за руку и молчала.

— Теперь ты знаешь, одна лишь ты, почему я временами кажусь вам странным, и это, верно, была Господня мудрость и провидение, что я проснулся точно в твоей постели, Анджу, милая Анджу. — Он закрыл глаза, поднес ее руку к губам и долго держал так.

Он увидел, что в уголке глаза Анджу блеснула слеза, схватился за сименс и нажимал кнопки, пока не нашел аллегро.

— Ну послушай! Это такая веселая музыка.

Набежавший минор уличил его во лжи.

— Я сейчас приду, — Анджу вылезла из постели, накинула халат и ушла; он слышал, как стукнула дверь, потом стало тихо, навечно. Когда она вернулась, то выглядела бледной, несмотря на смуглость.

— Вольфганг. Пожалуйста, не говори об этом ни с кем другим. — Она нежно гладила его по щеке. — Обещай мне. Ладно? — Он слышал, как она дышит. — Мне сейчас надо побыть одной, Вольфганг. Иди. Пожалуйста.

Боязливый тон ранил сердце. Он одевался, и не знал почему. Она проводила его до темной прихожей, еще на миг прижалась к нему и убежала. Горло сжималось, он слышал собственный голос, как попрощался, как щелкнула дверь и слышал плач — будто издалека.

Влажный ветер гнал листья по тротуару. Вольфгангу казалось, что он плывет, тщетно пытаясь нащупать дно в бесконечном море. От пустоты становилось больно, Вольфганг пробовал напевать, но сам понимал, что это не помогает. Он сунул руки в карманы и среди салфеток, ключей и пакетика из-под булочек нащупал заветную карточку. Вытащил ее и не глядя выбросил в лужу. Остановился. Посмотрел на голубой прямоугольник, выступавший из бурой жижи, нагнулся и поднял его. Она прогнала его, верно, но ведь не навсегда. Она любит его, он это видит. Он даст ей время осмыслить, понять его, дождется ее возвращения и будет с ней. А до тех пор станет работать, прилежно, чтобы оказаться достойным ее. Если бы она могла услышать, как он играет, на настоящей сцене, в чести и блеске.

Вольфганг осторожно вытер карточку о штаны. Портрет оказался нечетким, на нем был мужчина, который, строго говоря, мог сойти за его брата, а если не придираться — и за него самого. Только волосы темноваты. «Эберхард Палл-оу-сц-ч-щ-цык», — прочитал он, попробовал произнести, но не знал как. С неприятным чувством краденой близости к чужаку он вернул карту на место и зашагал к метро.

Шли дни, но Анджу не объявлялась. Он назвал ей номер сименса Петра и настоял, чтобы скрипач не выключал его ни днем, ни ночью, но сименс молчал. Ему казалось, что он еще чует ее пот на коже, и потому не мылся, пока Петр не рассердился. Вольфганг убежал в ванную, лил слезы и смывал их под душем.

Он заставлял себя работать, пробовал сочинить траурный марш, и вместо него написал резвый октет на скорую руку, чувствуя, что в темную трясину нужно пролить немного дурачества. Вспомнил реквием. Над ним еще нависал страшный вопрос, что будет, когда он допишет его. Может быть, он мог сам и даже обязан призвать конец? Он раскладывал страницы на кафельном столике, перечитывал, искал ручку, тянул время, предчувствовал, боялся и так и остался ни с чем, свернул листы, стянул их резинкой и вспомнил Мадо — как давно потерянную жизнь. Он без устали бегал по городу, названивал в дверь Анджу, вечерами сидел в Blue Notes, играл, сам не зная что; глядел на входную дверь. Сердце болело и ежилось, и в нем было тесно его бесконечной тоске.

— Тебя к телефону, — Петр с величественным лицом протянул ему сименс.

— Анджу!

— Господин Мустерман?

Вольфганг рухнул без сил.

— Господин Мустерман? Это Бангеман, агентство Крахта.

— Слушаю, — вяло выдавил он, — теперь у меня есть паспорт.

— Хм, это чудесно, господин Мустерман, хотя, конечно, поздновато, не так ли?

Вольфганг молчал.

— Господин Мустерман, мне кажется, для вас есть ангажемент, в «Музик-Ферейне». Но решать надо срочно. У вас не найдется времени зайти ко мне в офис сегодня днем? Скажем, часика в три?

Вольфганг ждал. Потом опомнился.

— Ангажемент, разумеется, да. Я буду у вас. — Он опустил руку с сименсом. С музыкой из механизмусов он уже примирился, по крайней мере, в них вставляли кружок, чтобы выходили звуки. Но голоса, сами по себе неслышно летающие по воздуху, напрочь сбивали с толку.

— Что? Есть ангажемент от агента? Где?

— В «Музик-Ферейне».

В горле комок. Неужели она не позвонит?

— В «Музик-Ферейне»! Когда?

Вольфганг пожал плечами.

— Сказал, срочно.

— Вольфганг! Сделай другую рожу, давай, это найлепшее, что тебе может случиться! «Музик-Ферейн»! — Потом Петр погрустнел и отложил сименс. — Твой первый концерт, але я не приду, я буду в Польше. Зато знаешь, как я вернусь, будешь иметь ангажемент еженедельно, как ты заслужил!

Перед агентом Бангеманом Вольфганг предстал в свежей рубашке и с паспортом в кармане.

— Господин Мустерман, у нас тут возникла сложность с одним пианистом. Великолепный человек, знаток Моцарта, вот ищем ему достойную замену. Он должен выступать в «Музик-Ферейне» на следующей неделе — но тут пропал, — Бангеман беспомощно развел руками. — Плавал на яхте, где-то в Тихом океане, на экваторе, никто не знает где, почему. Давно должен был вернуться, но теперь я понятия не имею, когда он объявится и позвонит ли вообще. В краткие сроки найти замену пианисту такого уровня, это… — Бангеман нарисовал в воздухе неопределенный жест. — Слушайте, но ведь вы специалист как раз по Моцарту? — Он сделал паузу и пристально посмотрел на Вольфганга. — Для вас это шанс.

— Если дело решенное, что ж, я готов. Что, когда и где мне нужно играть?

Бангеман придвинул ему отпечатанный листок, бумага поблескивала.

— Вы могли бы взяться за такую программу?

Вольфганг вытаращил глаза. Соната для клавира, которую он сочинил и играл еще подростком, вариации на тему почти забытого дивертисмента — конечно, учитывая ситуацию, они могли стать его шансом, но этого ли он хочет? Для того ли попал он в двадцать первый век, чтобы давать концерт, который в точно таком же виде могли дать лет двести назад, и с тех пор, скорее всего, давали тысячи раз именно в этом стиле и каковой теперь стоял в музыкальном шкафу у всякого в переливчатой серебристой консерве? И как им не надоело? Ему — надоело, он сыт по горло, так что не впихнуть ни крошки: ведь если съешь семь кнедликов из печенки, проглотить восьмой уже невозможно. Вольфганг тяжело вздохнул.

Бангеман раздул ноздри.

— Ну, если программа трудновата… само собой, мы можем ее изменить по вашему усмотрению, но Моцарт… в общем, если вы чувствуете себя нетвердо, тем не менее желательно…

— Я чувствую себя нетвердо? Да твердость — это первое, что я чувствую к этой сонате, причем такую, что уморит всякое истинное искусство, тогда как я в состоянии сутенировать лишь то, от чего веет свежестью, где есть ésprit[43] супротив безвкусицы и скуки. Стало быть, если позволите, я с превеликим удовольствием дам вечер Моцарта, но в своей манере, какая, разумеется, стремится снискать успех и одобрение публики.

— Господин Мустерман, знаете, пускаться в такие эксперименты я не…

— Хорошая, свежая музыка — всегда эксперимент, ежели нет — то она будет промашкой, и ее нельзя называть искусством, не поступившись совестью. Я буду играть Моцарта. Точка. Пожалуй, что и эту сонату. В своей манере.

Теперь настала очередь Бангемана тяжко вздыхать.

— Ладно, господин Мустерман, тогда скажите мне, что вы хотите играть, чтобы мы могли написать это на афишах.

— Напишите «Вариации о любви Вольфганга М.». Ведь с любовью, любезный, с любовью не промахнешься.

вҍна, 27ого Октяб. 2007

дражайшая, милая подруга и — возлюбленная?

прошло вотъ уже болҍе двухъ недҍль, какъ тебя не слышно, и нҍтъ мнҍ письма, хотя — какъ же оно придетъ, если ты не можешь знать, куда должна была бы его писать, и слҍдовательно, я не могу получать отъ тебя почты — посему хочу, наконецъ, открыть тебҍ, гдҍ я живу, что на дҍлҍ не можетъ быть предметомъ гордости, находясь вблизи Южной станцiи, а значить, квартира незавидная, но за то и дешевая и я — какъ ты можешь судить по приложенному билету вҍ концертъ, — скоро буду въ состоянiи нанять квартиру получше и покрасивҍе, хоть нужно еще и хорошенько взвҍсить выгоду оной противъ другой — тогда какъ туть можно жить подъ одною крышей съ моимъ любимымъ другомъ Петромъ, изряднымъ скрипачомъ, и, слҍдовательно, дҍлить съ нимъ оплату, чего, стоить мнҍ найти новую, болҍе удобную квартиру, будетъ сразу же не хватать, да и заботиться о расходахъ придется ужъ мнҍ одному. Въ то же время, увҍрили меня, послҍ концерта, гдҍ я выступалъ съ большимъ успехомъ и даже надҍлалъ шуму, возникъ интересъ ко мнҍ, меня хотятъ слушать и будутъ еще ангажементы, и — voilà — вҍрно, дҍло пойдетъ на ладъ и я буду имҍть честь и удовольствiе видеть тебя на томъ, что будетъ въ «Музикъ-Ферейнҍ», и ужъ будь увҍрена, что въ этотъ вечеръ я буду играть въ тысячу разъ славнҍе и лучше, чҍмъ водится, если только буду знать, что моя любимая, милая Анджу сидитъ межъ слушателей, а какъ смогу тҍбя видеть, то буду счастливъ и играть буду цҍликомъ для тебя, поскольку — да будетъ тебҍ извҍстно, знакомо, вҍдомо, несомнҍнно и непремҍнно, ощутимо, чаемо и почуемо — приготовься, прими, предположи, подозрҍвай, разсуди, соберись, да не придерись — что я все еще люблю тебя какъ и прежде, вҍдь ты моя лучшая, милҍйшая и наидрагоцҍннҍйшая Анджу, которую я буду чтить вҍчно — а не утҍшусь, такъ повҍшусь — и будешь ею всегда, къ моей радости и вовсе безъ гадости,

а посему остаюсь отнынҍ и до нашей встрҍчи

все тотъ же твой

Вольфгангь М.

съ наилучшими пожеланiями нашему осминогому другу и мушкҍ — развлекаетъ ли она тебя еще своими ж-ж-живыми концертами? — ибо если нҍтъ, то я поспҍшу на помощь, черкну ей ноты — быть можетъ, она ихъ просто забыла!

Sanctus

Sanctus, sanctus, sanctus

Dominus, Deus Sabaoth.

Pleni sunt coeli et terra gloria tua.

Hosanna in excelsis.[44]

Прошло всего несколько дней, и Вольфганг вышел на сцену «Музик-Ферейна», старательно сыграл сонату для клавира — впрочем, не ту, что была в программе, а другую, которую подарил Анджу — а потом слушал, как рев аплодисментов летит сквозь белую стену света софитов; он вежливо поклонился, приложил руки к груди и стоял так, пока зал не затих. Вернувшись к роялю, он вспомнил золотое сопрано Алоизии и ее арию — все же она подходила ей, как ни одной другой певице. Он постепенно подвел мелодию к арии Алоизии и так перечислил всех своих возлюбленных: Памин, Сюзанн, Церлин, Деспин. Конечно, Констанцу. Нежными звуками, где фривольно, где робея, где тоскуя, он вспомнил каждую своей темой, посвященной ей лично, объединил их все в пламенном хоре и резко оборвал игру на гремящем крещендо.

Он держал паузу целых четыре такта: в это время слышно было, как зрители дышат.

Затем он заиграл в смелых, футуристических ритмах, и воскресший хоровод женщин закружился в басах, теперь он служил задником сцены и был почти незаметен, а на его фоне Вольфганг сплетал паутинку дождевой темы Анджу, легкую, как светопись.

Оглядев зал, он всех их увидел средь публики: Констанцу и Алоизию, и даже Мадо, что плутовски подмигивала из-за саксофона и, как всегда, наводила на свежие мысли. Только Анджу нет как нет, и всякий раз, когда он натыкался глазами на пустующее кресло в первом ряду, сердце сжималось. Он доиграл, и зал застыл в плотной тишине, на два, три, на четыре такта, наконец смелое «браво!» вырвало публику из транса растерянности. Грянули аплодисменты, ливнем окатив сцену. Вольфганг поднялся и ощутил тот миг, которого ждал, минуту, приподнимающую его над всеми, снова миг торопливого счастья. Эмоции распирали грудь, но стоило посмотреть на пустое красное кресло, как чувствовался горький привкус.

В зале кричали «Бис!», повторяли «Браво!» и «Мустерман!».

Вольфганг медленно подошел к краю сцены и понял, что сыграть на бис. Он обогнул микрофон, поклонился и заговорил. Тотчас все стихло.

— Я благодарю вас от всего сердца и с радостью сыграю еще. Это сочинение доселе еще никто не слышал — кроме крохотного человечка у меня в ухе, — и он поковырял мизинцем в ухе. Несколько зрителей засмеялось, а Вольфганг заговорил тише. — И я хочу посвятить его той досточтимой женщине, что вдохновила меня на сегодняшний концерт.

Он упорно искал глазами, но ее нигде не было. С ноющим сердцем он вернулся к роялю и стал рассказывать историю про Анджу и ее любовь, вкусить которой судьба дала ему так недолго. И, словно в наказание ему, в этой музыке не было нот утешения, напротив, он модулировал в ми-бемоль минор и остался в этой тяжелой низкой тональности, скорбя о прошедшем и не давая развязки.

Когда Вольфганг закончил, в зале повисла подавленность. Он быстро поклонился и, глотая слезы, ушел со сцены.

* * *

Анджу вздрогнула. Звук стих, но сердце и пульс на шее громко и отчетливо стучали вразнобой. Звонок затренькал второй раз. Анджу не сводила глаз с Барбары, покачала головой, обкусывая кожу на нижней губе. Он и в третий раз позвонит. Может быть, сегодня опять он принес письмо. При мысли о письмах потекли слезы. Она прочла только два, больше не выдержала. Почерк — аккуратный, но почти нечитаемый — казалось, был из позапрошлого века, как и язык — то высокопарный, то грубоватый, спотыкавшийся о неловкие шутки, и все же в письмах было столько симпатии к ней! Письма больного. Опять затрещал звонок, и Анджу вскочила со стула, побежала из кухни в свою комнату и заперлась. Всякая мысль о нем отдавалась физической болью. Непостижимое откровение, вмиг превратившее его в другого человека, в сумасшедшего, безо всякого предупреждения отняло у нее любимого. Да, он умер, ведь как ни рвись она к нему, ясно было, что она никогда не сможет найти того мужчину, который недавно обнимал ее и был как никто близок. Осторожно, будто опасаясь разрушить что-то, она села на краешек кровати, закрыла лицо руками и опустила голову на колени.

Самое ужасное — их ночь, их любовь, в которую она, пусть ненадолго, поверила, — не существовала. Анджу вытерла мокрые руки о джинсы и свернулась на одеяле.

Она часто представляла себе то утро, когда Вольфганг проснулся и, видимо, помочился в ее чашку. Раньше она списывала все на попойку, на пьяную лавочку и бредовые идеи, которых можно ожидать от мужчин, и легко простила. Теперь все переменилось, выглядело фальшиво и неправильно, как в кривом зеркале, и все, что она могла выведать об этом дне от Йоста и Энно, только сильнее било под дых.

Но оставалась и другая сторона, крепнущая с каждым воспоминанием, что она посмела сохранить. Внимательные, ясные глаза, глядящие, казалось, прямо в душу; его тепло и руки, ласкавшие ее так чутко. И так же, как он никогда не дотрагивался до Анджу случайно, так же и в разговоре никогда не возникало чувства, будто он болтает просто так: всегда, даже в шутках, он отдавал все внимание ей.

Она опять задрожала, всхлипывая. Тоска примешивалась ко всему, словно болезненно проникающий яд, а единственное противоядие — была мысль о безумии Вольфганга — отнимало все разом и причиняло не меньше боли.

Скрипнул порог. Она подняла голову: зашла Барбара с новым письмом в руке. Она медленно подошла и остановилась у кровати, будто не решаясь сесть рядом с Анджу.

— Эй, — Барбара положила письмо на подушку и заботливо убрала волосы у Анджу с лица. — В его возрасте почти все мужчины женаты.

Анджу покачала головой.

— Он не женат, — выдавила она.

— Тогда что? Что он такого натворил? Ладно, кончай. Хватит лить слезы из-за мужиков, сама говорила.

— Уйди, пожалуйста. И знаешь… Барбара. Не говори ребятам, ладно?

Дверь за Барбарой закрылась, и Анджу встала поискать носовые платки. Она взяла подушку, обняла ее, села на корточки у стены и повертела в руках конверт. Вспомнила первое письмо, с билетом на концерт. Она скучала по Вольфгангу невыносимо, но долго боролась с собой и не могла решить, идти или нет. В конце концов изорвала билет в клочки и выбросила в мусор, понимая, что после концерта все станет только хуже.

Вечером в день концерта она стояла на коленях у мусорной корзины и вылавливала клочки билета, кое-как склеила их и поехала в «Музик-Ферейн», снова тянула время перед входом и вошла, когда концерт уже начался. В зал ее не пустили, и она осталась под дверью, слушала музыку, которую он подарил ей, а потом убежала на улицу вся в слезах. Она знала, что ей нельзя дожидаться конца, нельзя его видеть на сцене, великого и настоящего, нисколько не сумасшедшего — иначе она взвалит на себя ношу не по плечу.

Она оторвала край конверта.

Vienne, се 3 de Novembre 2007

любимая, досточтимая, неподражаемая —

мной оБожаемая! синьора Божiя Коровка

нҍжная головка, Мотылекъ мой, Паучокъ,

scarabella мой жучокъ, mia bella улетҍлла!

какую исторiю я теперь тебҍ разскажу, я прямо до сихъ поръ держусь за сердце, такъ больно, ты въ жизни не повҍришь, что случилось съ бҍднымъ, краснымъ, безутҍшнымъ, плюшевымъ стуломъ, какъ его жаль — слушай разсказъ, каковой навҍрняка тебя огорчить какъ уже огорчилъ и меня, все же — не могу умолчать, стоить о немъ подумать, сердце разрывается и кровью обливается, бҍдный, какъ онъ тамъ краснҍетъ, никто его не жалҍетъ, стоить и стоить стоить стоить и — пустуетъ! |: и такъ онъ и пустуетъ:| — ну скажи, неужели твоему сердцу не больно, что онъ стоить въ первомъ ряду, прямо у меня подъ носомъ, и стоить а я сидҍлъ и игралъ и все игралъ тебҍ одной — но кому, хотелось бы знать — и все не могу забыть о плюшевомь стулҍ, играю — нҍкую сонату фа-мажоръ, не понимаю, гдҍ я ее слыхалъ, ааа, нҍтъ, не можетъ быть — и тҍмъ не менҍе — онъ стоитъ стоитъ стоить — и все пустой, какъ я ни взгляну — стойко сноситъ весь аплодисментъ а потомъ — пустой! |повҍришь или нҍтъ| но это правда! — только концертъ былъ оконченъ, какъ на него посмотрҍли — и воистину, онъ обливался горючими слезами!

Что жъ, перейдемъ къ другимъ вещамъ, надобно умҍть забывать старыя кресла; когда поутру я разрҍзалъ булочку, то наложилъ внутрь конфитюру, цҍлыхъ три большихъ громадныхъ полныхъ набитыхъ толстыхъ жирныхъ жуткихъ ложки — можешь сказать, я талантъ, конечно не безъ того, вҍдь я слизывалъ и облизывалъ, а когда укусилъ — онъ въ меня плюнулъ! нямъ-нямъ, красная смородина, теперь у меня пятно, смородина, за тҍмъ писалъ я Ноты, написалъ ихъ цҍлый мҍшокъ, въ коемъ было шестьдесятъ три А, четырнадцать В, сто двадцать восемь С, девяносто шесть D, сорокъ восемь Е, девять тысячъ восемьсотъ семьдесятъ шесть F, одно G, триста тридцать три Н, сорокъ пять I, три J — что!? ты мнҍ не вҍришь? не довҍряешь моему глаголу!? у меня на окнҍ гадитъ голубь, это онъ посмҍлъ, пока въ отъҍздҍ Петръ, иначе они не срутъ, завтракъ все еще тутъ, солнце тҍмъ временемъ взошло, что нотабене меня не удивляетъ, затҍмъ что я этого естественно ожидалъ, ибо до сей поры оно восходило каждый день, сколько я себя помню, а помню я себя давно, давнҍе, чҍмъ думаютъ прочiе, и ужъ тҍмъ болҍе давнҍе — чҍмъ они сами.

прощай, ragnolina mia цҍлую тебя тысячу кратъ

|пусть даже только мысленно|

Вольфгангь М.

Benedictus

Benedictus qui venit in nomine Domini.

Hosanna in excelsis.[45]

Просто ее нет дома. Конечно, она вышла, и остальные тоже куда-то подевались. А иначе — она бы открыла дверь, правда? Но он все не уходил, стоял у подъезда, задрав голову, смотрел на окна фасада, и ему даже показалось, что в третьем этаже виднеется тень. А затем он развернулся и побрел по улице, шел себе прямо и прямо, а в горле собирался ком. Нет, разумеется, в окне никого не было, и свет не горел, хотя день стоял по-осеннему хмурый. Но ему все равно чудилось, что кто-то смотрит в спину, хотя он прошел уже целый квартал. Сердце сжималось, и скоро он заметил, что лицо намокло не от моросящего дождика. Он упрямо брел дальше, проходя улицы одну за другой и никуда не сворачивая, как делал уже не раз. И где-то в глубине души, в потайном уголке, оставалась надежда, что шагает он не бесцельно; что стоит пройти достаточно улиц — и можно будет прийти домой, открыть дверь и очутиться там, где его прежде ждала любовь. Она всему придавала смысл. Улиц, по которым шел, он не знал, людей и витрин не замечал, не вспоминал о пустой квартире Петра, забыл, какой день недели и нужно ли сегодня вечером играть в Blue Notes. Он знал только, что ни в одно из этих мест идти не хотелось. В нем все болело. Он еле успел расслышать лязг из строительного рва, перегородившего тротуар; переходя на другую сторону улицы, он с трудом протиснулся меж экипажей, выставленных на обочине. Он решил держаться за музыку и запел канон, который выдумал однажды под настроение, но мелодия звучала пресно и глухо, в нее ворвались фанфары, и Вольфганг, как зачарованный, не сводил глаз со слепящих ламп. Услышав резкий свист и скрежет, он отпрянул, тяжелый удар в плечо и в голову развернул его, и он упал; вспомнил Анджу и провалился в черноту.

Первым ощущением явилась тупая боль в виске и твердая мостовая, мокрая и холодная; словно издалека доносилась ругань мужским голосом. Он приоткрыл глаза, увидел свинцовое небо, сощурился и осторожно сел. Мимо, ревя гудками, проносились кареты.

— Мужик! Слышишь меня? Встать можешь?

Вольфганг увидел подле себя мужское лицо, с прямой вертикальной морщиной на лбу, на голове — синий картуз.

— Оставьте меня, я не хочу.

— Ерунда. Давай-ка, сходим с проезжей части.

Вольфганг схватил протянутую руку, подтянулся, и заболело плечо.

— В следующий раз пойдешь бросаться под колеса — только не в мое дежурство. Что за люди…

С трудом Вольфганг влез за этим человеком в большую повозку — поискал для нее подходящее слово, но не нашел — обнаружил, что внутри уже много людей, и все глядят, как он поднимается и как его сажают в самый дальний угол. Одна женщина причитала в голос. Глаз ему заливала теплая жидкость, и Вольфганг понял, что на куртку капает кровь.

Это омнибус.

Платье его промокло и липло к спине и плечам. Баба всё голосила, люди один за другим выходили, мужчина в картузе сообщал что-то в сименс с интонацией agitato.

Самоубийца.

— Но я ведь не… — Вольфганг осекся и не стал возражать, какая теперь разница?

Вскоре на мокрой мостовой ритмично замелькали синие огоньки, набежали люди в ярко-красных куртках, взяли Вольфганга из омнибуса и положили на носилки, задвинули в большую повозку, по стенам — ящички, трубки и аппараты.

— Вы меня слышите? Вы можете пошевелить рукой?

В ответ Вольфганг поднял руку.

— Как вас зовут? Вы знаете, какой сегодня день? — Один из них наклонился, стал щупать его глаз, мучить его ярким светом, а другой туго обернул ему шею толстым компрессом. Вольфганг закрыл глаза и молча повернул голову набок.

— Сейчас мы отвезем вас в больницу, кому из близких об этом сообщить?

Нет, только не доктора, он сопротивлялся, пока его пристегивали ремнями к носилкам, но потом сдался и теперь всем телом чувствовал вибрацию повозки.

— У меня никого не осталось, — ответил он в конце концов, но не был уверен, что его кто-нибудь слышит.

Люди в алых куртках выкатили его на носилках из экипажа, накрыли одеялом; в глаза ударил свет стеклянного подъезда, носилки внесли в портал и покатили по длинным, светлым коридорам, потом другие носилки, он лежал и щупал пальцами грубую бумагу, на которую его положили, белые халаты, ходят туда и сюда. Рану на голове покрыли повязкой. Какая-то девица обмотала ему руку тесемкой, что растягивалась и сжимала плечо, как удав, потом раздался писк и Вольфганг испуганно вскрикнул.

— Перестаньте, оставьте, ну зачем вы мучите меня?

— Успокойтесь, пожалуйста.

— Что здесь происходит?

— Доктор, он не говорит, как его зовут, и я думаю, скорее всего, тут не в порядке страховка.

Над ним склонился человек в белом халате.

— Ну-ка, дыхните.

— С докторами я не желаю иметь дела и сверх того не в состоянии оплатить консультации.

— Ну, это мы уладим… Сестра, сейчас приедет полиция, возьмите анализ крови под наблюдением, потом всё как обычно.

Вольфганг смотрел, как белый халат покачал головой и вышел из комнаты, потом он повернулся и сел, ощупью поискал туфли, но не нашел.

Врач вернулся, за ним шел человек в синей куртке. Вольфгангу снова наложили ремешок на руку, он сперва послушно терпел, но потом вздрогнул от колющей боли. Увидел, что из сгиба локтя в трубочку брызнула кровь, вскрикнул.

— Хватит кровопусканий, прекратите, я не хочу. Вы и так виновны в моей смерти!

Врач, чертыхаясь, протянул синекурточному пузырек с кровью.

— Вот пока и все результаты, — заметил он с ухмылкой. — Теперь он — ваш пациент. Всего доброго!

Его спутник побарабанил пальцами по фуражке, взял себе стул, постучал карандашом по маленькой книжечке.

— Простите, нужно записать ваши паспортные данные, господин…

— Мустерман, Вольфганг Мустерман.

Человек в синей куртке записал и участливо уставился на Вольфганга.

— Господин Мустерман, водитель автобуса показал, что вы пытались покончить с собой. Это правда?

— Вряд ли Господь согласился бы оказать мне такую милость.

Чиновник смущенно помолчал, потом осторожно спросил:

— Но документы у вас имеются?

Вольфгангу стало не по себе, как будто болели все мысли в голове.

— У меня… есть паспорт.

— Отлично. Давайте его сюда, посмотрим.

Он в куртке, вон там.

Синеформенный протянул ему сырую куртку, и Вольфганг выудил из внутреннего кармашка карточку — вдруг уловил запах пыльного подвала, лестничной клетки, Анджу и ее комнаты… Глубоко вдохнул и отдал паспорт чиновнику.

— Эберхард В. Палл-о-ус-т-с-ч-ык? Это вы и есть?

Вольфганг кивнул.

— Вы же только что сказали, что ваша фамилия — Мустерман. А здесь написано — Паллоус… Как это вообще читается?

— Видите ли, — устало ответил Вольфганг, — в этом и кроется затруднение.

Сам он больше часа бился над той же загадкой, пытаясь читать фамилию так и эдак и подыскивая самый благозвучный вариант.

— Ни один артист не добьется порядочной славы, выступая под этим именем.

— То есть Мустерман — ваше сценическое имя? Ну, его тоже надо внести в паспорт. — Он вздохнул и продолжил: — Итак, Эберхард Палл-оу-с-т-с-чык. Проживаете?..

— Пока живу, разумеется. Квартирую у друга… — Тут Вольфганг испуганно замялся, ведь Петр заставил его поклясться памятью покойной матери, что он не выдаст их адреса. «А то попаду в чертов переплет, заруби на носу», — сколько раз он это слыхал. — То есть…

Чиновник поднял брови.

— Как это — квартируете у друга?

Вольфганг осторожно потянул воздух.

— Что ж, можно сказать, что в определенном смысле, или же нет — это квартира моей любимой, где…

— Не морочьте голову, назовите адрес! Есть у вас регистрация?

У синекурточного странные глаза — неопределенного цвета, как будто художник вылил в них краску из всех баночек сразу.

Вольфганг сжал губы.

Чиновник громко и отчетливо дышал, откинувшись на спинку стула и на секунду прикрыв глаза.

— Послушайте, господин Паллоустсчык, вы можете объяснить, как произошел этот несчастный случай?

— Я… не знаю, я…

— Вы сами бросились под автобус?

— Нет… я…

— А куда вы шли?

— Прочь.

Человек в синей куртке откашлялся, встал и ненадолго вышел из комнаты. Вернувшись, он смерил Вольфганга мрачным взглядом.

— Значит, вы утверждаете, что вас зовут Эберхард Паллоустсчык? И вы родились одиннадцатого мая шестьдесят восьмого года?

Вольфганг робко улыбнулся.

— Разумеется, ведь там так и написано? У меня в паспорте…

— Интересно получается, господин Паллоустсчык, — чиновник стоял перед ним, скрестив руки на груди, — но тогда, по нашим сведениям, восьмого ноября две тысячи шестого года вы умерли.

Вольфганг почувствовал, как затрясся подбородок, и едва слышал собственный голос.

— Это… впрочем, ошибка, было пятое число декабря месяца, я точно помню.

— Простите, что?

— Ну как же, это… — Он прервался и уставился в пол, обводя завитки на линолеуме пальцем ноги. — День моей смерти. Декабря пятое.

— Господи, — чиновник хлопнул себя по лбу, — все с вами ясно. Может, теперь-то скажете, как вас зовут? По-настоящему?

Он умер. Нет больше Эберхарда, чье имя он носил, как донашивал старые штаны Энно. Задумался ли Вольфганг о нем хоть раз? Что знал он об этом человеке: что тот не дожил до сорока, и все? Может быть, накануне, ноября восьмого числа, он, ничего не подозревая, строил планы на завтра, на всю неделю, на год. При этой мысли Вольфганг почувствовал, что ему трудно дышать. А сколько раз он сам говорил, что в жизни нет ничего определеннее смерти? И ничего более неопределенного, чем ее день и час? Но он-то знал свой день и час, и скоро уж минет год с его наступления. Что ждет его в этот день в новой жизни? А вдруг осталось совсем немного времени?

Он дышал тяжело. Губы беззвучно двигались, как бы сами по себе. Наконец он откашлялся и произнес:

— Умоляю вас, сударь, разрешите мне пойти домой.

— Так-так, и где у вас дом? — Чиновник отвернул манжету и посмотрел на часы.

— В Вене.

— Понятно, в Вене. Ваш адрес?

— Назвать его отнюдь не просто, поскольку…

— Господи ты боже мой! — и чиновник звонко хлопнул книжкой по столу. — С меня хватит! Почему всегда я? Пятница, вечер, ей-богу, я тоже хочу домой! Просто назовите мне свое имя!

Вольфганг поднял взгляд, посмотрел собеседнику прямо в глаза. Рассказывать можно всякое, но надежна лишь истина. Давно надоело изворачиваться и врать, и хотелось старой доброй правды, твердой почвы под ногами — она манила, как земля обетованная. Он улыбнулся:

— Моцарт.

— Моцарт?

— Совершенно верно, — тихо подтвердил Вольфганг. — Иоганн Христосом Вольфганг Теофил Моцарт. Родился в Зальцбурге двадцать седьмого января тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Прошу вас, можно мне теперь уйти?

Синекурточный уставился на него, поморщился, энергично потер лоб, приложил ладонь ко рту. Казалось, он судорожно хватал воздух и не мог заговорить. Наконец он ответил:

— Понятно. Моцарт. Лучше не придумаешь. Тоже, к сожалению, умер, как тот ваш Паллоус… ну и так далее. — Он подошел к Вольфгангу вплотную и ткнул его пальцем в грудь. — Как ваше настоящее имя?

— Это мое настоящее имя. Неудивительно, что веры мне мало, однако же — это правда, но для здешней жизни, стало быть, пришлось выбрать другое, не столь известное имя, каковое я и ношу вот уж скоро год, и, видите ли…

— Уже год? — засопел чиновник. — Вот как. А какое имя у вас было до того?

— Настоящее! Вольфганг Амадей Моцарт. Единственно что — прежде я и был там, где все меня знали тем, кто я есть.

— Хорошо. Я понял вас, господин Моцарт. — Человек в синей куртке кивнул и ласково улыбнулся Вольфгангу, словно ободряя. — Тогда нам нужно приложить все усилия, чтобы вы смогли вернуться туда как можно скорее.

Вольфганг, не отрываясь, смотрел в окно. Мимо проносился город, в боковое стекло кареты в замедленном темпе постукивал нестройным хором дождь. Иногда несколько капель отделялось и сливалось в одну, которая неуклюжей мелодией стекала сама по себе.

Ему сказали, что отвезут в госпиталь имени Отто Вагнера. Там смогут помочь. «Я не болен», — многократно ручался он, но такой вариант, очевидно, был не предусмотрен. Ехали все время в гору, центр города остался далеко внизу. Вольфганг пытался вспомнить, когда он в последний раз видел так много деревьев. Заехали в ворота и покатились медленнее, по медово-желтой листве, налипшей на дорогу, как мокрые почтовые марки, и наконец остановились у широкого здания цвета темного холста. Вольфганг представил себе, как мило выглядел этот дом, пока с окон не облупилась краска. Внутри пахло капустой и старой штукатуркой.

— Новенький, неизвестный к доктору Гросс! — объявил человек в синей куртке и скрылся.

* * *

Анджу допила последний глоток чая из чашки с цветами и склонилась над толстым арахнологическим справочником; потом откинулась в кресле и посмотрела в окно. Было пасмурно, вечерело. Сосредоточиться не получалось. Приходилось все время отгонять мысли от Вольфганга, от его писем, признаний, утраченной нежности. Решительно поточила карандаш. Она забудет Вольфганга, она должна — как бы ни было трудно.

Но вскоре ее оторвал от работы стук в дверь.

— Ты дома? — спросил Йост и ввалился, не дожидаясь приглашения.

Анджу ответила, не глядя:

— Как видишь. А что такое?

— Слушай, а этот твой новый хахаль, как его зовут?

— Закрой дверь.

— А имя-отчество?

— Отвали!

— Ну ты чего, тебя человек вежливо спрашивает, откуда я знал, что он у тебя в черном списке… — и Йост прошел на середину комнаты. — Тем лучше. Тогда у тебя найдется время и для меня.

Он взял со стола пустую чашку с золотым ободком и приставил к молнии на брюках.

— Ну что, давай и я тоже?..

— Поставь на место и выйди вон!

— Да ладно, просто скажи, как его зовут, компониста твоего.

Анджу сердито вскочила.

— Проваливай сию секунду и не смей ко мне заходить! — Она вытолкала его за дверь и повернула ключ.

* * *

— Здравствуйте, — в комнату к Вольфгангу зашла женщина и кивнула отрывисто, но по-доброму. Она была почти такого же маленького роста, как и он, и выглядела необычно сухопарой, законсервированной — Вольфганг дал бы ей лет тридцать, но мог дать и пятьдесят.

— Меня зовут доктор Гросс, я заведующая отделением. Мы хотели бы вас обследовать.

Она перевела его в другое помещение, абсолютно пустое, так что голоса вызывали эхо.

— Как мне вас называть? Вы можете назвать свое имя?

Вольфгангу показалось, что она говорит не с ним, а с кем-то еще. А к нему она не обращалась, и он поэтому не знал, как отвечать.

Где-то в доме послышался страшный крик, кричали истошнее, чем женщина в родах, ужасно, почти как свинья на бойне. Вольфганг не дышал, руки и ноги покрылись холодным потом.

— Это дом для умалишенных, да?

Она покачала головой, на секунду прикрыв глаза.

— Вы находитесь в психиатрическом отделении клиники Отто Вагнера. Знаете, почему вас сюда доставили?

И да, и нет. Он знал, что нельзя было называть ни одно из настоящих имен. Даже то последнее, под которым он надеялся жить спокойной жизнью. На самом деле ни одно из них ему больше не подходило — тем более что новое нравилось больше старого. Он почти кивнул, но тут же нерешительно покачал головой — получилось робкое круговое движение.

— Как бы вы хотели, чтобы я к вам обращалась?

— Меня зовут Моцарт, Вольфганг Моцарт.

— Договорились. У вас есть близкие? Жена, дети, может быть, живы ваши родители?

— Умерли все.

— Может быть, вы хотите сообщить кому-нибудь, что вы здесь?

Петру.

Петр сейчас в Польше. В городе на букву М. Как его сейчас найдешь? Телефон он оставил тут, на случай, если Вольфгангу будут звонить. Петр. Если бы Петр смог прийти… Петр, понимающий этот мир и крепко стоящий на ногах, так что Вольфганг всегда мог за него ухватиться. О том, чтобы беспокоить Анджу, не могло быть и речи. А кто еще мог бы прийти и вызволить его из больницы, куда его бросили, обрубив концы. Черни? Адриан? Либерман? Ему стало стыдно. Нет. Никто.

— Господин Моцарт, вы раньше бывали в психиатрических учреждениях?

Вольфганг непонимающе развел руками. Врач задала еще несколько вопросов — о его специальности, работе, друзьях, спросила, случалось ли ему заблудиться в городе и не жалуется ли он на память. Она невозмутимо писала, не удивляясь ни единому ответу, затем отложила ручку.

— Я… премного вам благодарен, — тихо заметил Вольфганг. — Вы первая, кто мне поверил.

Он почувствовал ее взгляд, уверенный и спокойный.

— Господин Моцарт, думаю, все, что вы сказали, соответствует реальности. Вашей реальности. Но моя реальность — и реальность большинства остальных людей — немного другая. Вы побудете у нас несколько дней, господин Моцарт, и, возможно, нам удастся выяснить, чья реальность соответствует истине.

Вошел человек в белом халате, Вольфганг сдался и снял одежду, как было велено. Врач внимательно осмотрел его и ощупал, расспросил о болезнях и о таких вещах, смысла которых Вольфганг не понял. Потом ему разрешили одеться и перевели в другую комнату.

— Я хочу пойти домой, — настойчиво требовал он, — мне нужно работать.

Сказали, что придется остаться, и снова возникло такое чувство, будто сказанное касается не его, а какого-то незнакомца. Он встал, взял куртку и решительно двинулся в коридор, но его взяли за руку и вернули. Ему выдали другую одежду, затем он услышал лязг дверного замка. За окном на корявых ветках дрожали последние листья, небо наливалось чернильной синью.

Вольфганг медленно устроился на высокой кровати, она заскрипела, как калитка осенью, обхватил колени, завозился пятками под одеялом, чтобы согреться. Опять послышался жуткий крик, проходя сквозь стены бесплотно, будто кричали сами стены. Контуры предметов расплылись, посинели, потом почернели. Казалось, он повис в воздухе, в пузыре, недоступный течению времени. Он с удивлением осознал, как давно и сильно скучает по Констанце, до боли в затылке и в груди. Он почти чувствовал ее рядом, ее близость, ее тепло, и наконец нащупал ее по-настоящему — дыхание, лоно, но к утру сон порвался, как папиросная бумага, и рассеялся.

Некто отвел его в столовую, где сидели за завтраком мужчины и женщины разного возраста, большинство — в таком виде, будто только что поднялись с постели, нечесаные и неодетые. От голода и следа не осталось, Вольфганг развернулся и ушел.

Ему дали бумагу — нелинованную, а затем и нотную в изобилии. Он писал Анджу, хотел просить у нее помощи и поддержки, но выходило одно дурачество, нелепый фокус, в котором слово «дурак» встречалось в разных видах раз двадцать — как приходило на ум. Писал он и Черни, но не знал, как его подурачить, поэтому разорвал листок на клочки размером с монетку.

— Ну что, Моцарт, контора пишет? — с этими словами женщина, которая хотела, чтобы ее называли сестрой Терезой, с силой раздернула занавески и распахнула окно. Вольфганг быстро собрал листки и поставил на них бутылку с водой, чтобы не разлетелись по комнате, как вчера, и не пришлось бы сортировать их заново.

— А вот и конфетка на сегодня, — и она протянула Вольфгангу продолговатую пилюлю, какие он вынужден был глотать каждое утро. Затем убрала с подоконника тарелку от завтрака, всю в крошках, и посмотрела через плечо, что он пишет.

— На вид что-то сложное… а когда допишете, то что получится?

— Соната для фортепиано, ля бемоль-мажор. Между тем довольно легкая… если только уметь играть.

— Да… Я-то в этом ничего не понимаю, Моцарт. Вот Никки — она у нас играет на пианино, учится. Внучка моя, дочка Ханса, ну вы же знаете, Ханс — это мой сын.

— Дочкам это пристало, делает ей честь.

— Может, напишете для Никки что-нибудь, она так хорошо играет, может, рождественское? В прошлом году она играла «Завтра будет праздник, дети» — у нее хорошо получается, еще немного — можно будет подпевать.

Рождество Христово.

— О, разумеется.

Накануне двое санитаров повесили под потолком в зале большой венок из еловых веток.

— Я напишу ей маленькое рондо, на Рождество. А сейчас — нельзя ли попросить еще немного чаю, — и он протянул ей пустую кружку.

Тереза с улыбкой взяла ее, еще раз подтянула заправленную постель и вышла из комнаты. Он пробежал глазами последние такты и снова взялся за карандаш, вписал длиннющую паузу и неожиданный переход, а затем прибавил к остальным голосам немного хандры, привкус которой в этом доме чувствовался во всем: замороженное время, как будто действительность замерла.

Опять позовут разговаривать, нужно будет отвечать на вопросы докторицы, один за другим, что он любит делать, да кого он любит и почему никогда не вспоминает своих сыновей. А потом нужно будет написать третью часть. Да, и рондо. А что потом?

Постоянно приходила мысль, что надо бы послать за Петром — скрипач, верно, давно приехал. Но он не решался, как будто жизнь вне бледных стен клиники выскальзывала из рук, отходила все дальше с каждым днем, проведенным здесь.

Оставалась тяжесть, наваливалась усталость, отнимающая днем бодрость, по ночам — сон, и все чаще — звуки.

* * *

«Вольфганг?» — Петр толкнул дверь и втащил сумку в комнату. Пахло несвежим бельем, повсюду валялась одежда и кучи нотной бумаги, постель Вольфганга скомкана на диване. «Ну ты и свинтус!» — Петр открыл окно настежь. Затем перевел взгляд на раковину, где в чашке на остатках кофе плавали пушистые бледные островки. Он рванул дверцу под раковиной, вытащил ведро и попытался сложить в него коробку от пиццы, лежавшую на плите. Она оказалась не пустой, Петр с подозрением сунул туда нос, потом оторвал край. Выскользнула пыльная серо-зеленая лепешка в пакете. Петр утрамбовал ее в ведре и внимательно осмотрелся в комнате. Что-то здесь не так.

Телефон оказался на подоконнике, совершенно разряженный. Петр прослушал сообщения — Вольфгангу четыре раза звонили из Blue Notes, причем один раз — хозяин лично, дважды — из концертного агентства, один звонок от дочки Петра — она сообщала, что папа забыл картинку, которую она ему нарисовала — и еще несколько звонков, происхождение которых еще предстояло выяснить.

Вскоре он уже барабанил в стеклянную дверь Blue Notes, а через минуту с той стороны подходил чернокожий бармен — качая головой и показывая на часы.

— Вольфганг! Где есть Вольфганг? — Петр вопросительно потряс руками, потом еще раз постучал по стеклу и изобразил в воздухе, будто играет на пианино.

Негр отпер дверь.

— Прости, не узнал сперва, ты же Петр — скрипач?

Петр кивнул.

— Где он есть?

— Понятия не имею, у нас он уже две недели не появлялся. А что… случилось что-нибудь?

— Не знаю, сам только час как приехал с Польши, так вижу, он уж много дней не был в квартире — и то есть мне беспокойно, разумеешь?

— Ну, фигово. Что, и записки нет?

— Нет, но у Вольфганга была женщина, снова другая.

— Про нее я в курсе, она даже приходила сюда. — Он смотрел на Петра жуткими белыми глазами и криво улыбался. — Тогда не беспокойся. Скорее всего, он объявится. На этот раз вышло подольше, чем на четыре дня — значит, что-то серьезное.

* * *

— Когда наконец меня отпустят домой?

— Господин Моцарт, пока мы не узнаем, где ваш дом и можете ли вы там жить, мне придется еще подержать вас здесь. Но в наших интересах, чтобы вы как можно скорее снова влились в нормальную жизнь, вне наших стен. Возможно, вам приятно будет узнать, что можно пользоваться роялем у нас в театральном корпусе.

Вольфганг насторожился.

— Разумеется, это истинная радость, ежели инструмент годный…

— Да уж, будем надеяться, что он удовлетворит вас — мы, по крайней мере, всегда пользуемся им на спектаклях — а сейчас, перед Рождеством, может быть, вы поиграли бы для других пациентов?

В тот же день Вольфганг получил сопровождающего и обнаружил в актовом зале довольно обтрепанное фортепьяно, однако ж чисто настроенное, так что он сел и заиграл, не останавливаясь, пока в зале не зажегся свет.

Вольфганг повернулся в зал. Оказалось, там в три ряда сидят люди, большинство из них он видел впервые. Они смотрели во все глаза, кто-то непрерывно тряс головой, будто задавая ритм, остальные сидели неподвижно, и только теперь один из них затопал в ритме стаккато и сипло крикнул «Браво, браво!».

Несколько человек присоединились к возгласу, другие зашаркали. Затем один слушатель встал — верзила, темные волосы топорщатся на затылке — и подошел к Вольфгангу, плюхнулся рядом с ним на бархатную скамеечку и прошелся странно закостенелыми пальцами по клавишам, озаряя Вольфганга безудержной радостью.

Верзила играл так, как некоторые здесь разговаривали: путано, невнятно, сбиваясь с ритма. Вольфганг не сразу понял, что он играл, но потом узнал серенаду, которой некогда Петр останавливал туристов, ту самую, которая, казалось, звучит изо всех щелей и только раздражает, так что и не понять, зачем ему понадобилось сочинить ее; а ведь он решил как-то раз, после перепалки доказать, что иногда чем меньше — тем лучше, что чистое и истинное искусство использует лишь самое необходимое. Да и показать, что лишь тот смеет называть себя величайшим артистом, кто откажется от украшений и мишуры и явит настоящую, чистую суть музыки.

Он присоединился к грубому танцу негнущихся пальцев, соединяя и связывая, шутя и спотыкаясь, грохоча и дурачась, пока верзила не остановился, и Вольфганг продолжил игру один, провел всю тему, наполнив ее новыми мыслями, приподнял и вернул обратно — туда, откуда все началось.

Наконец он встал, поклонился, и они снова зашаркали, застучали и затопали: сначала — ему, потом — вместе с ним, и в конце концов — по направлению к выходу.

С тех пор он играл каждый день, импровизировал то всерьез, то в шутку, показывал разные фокусы и выдавал в изобилии все номера, которые ему, как цирковой лошадке, уже приходилось проделывать мальчиком.

Однажды рядом с ним встала женщина небольшого роста и запела, это было физически больно; он играл медленные вальсы и лендлеры, как в старые времена, а они вокруг танцевали, смеялись и спотыкались. И только одна женщина всегда тихонько сидела с краю, подолгу смотрела на него, покуда он не отвечал ей серьезностью и играл серьезное — тогда она плакала, и щеки у нее блестели в холодном верхнем свете.

Вена, 16-тое №ября 2007

нетъ ответа — ни слова не пишешь! слышишь? а потому буду слать новые письма — покуда не велишь мнҍ заткнуться — въ пустоту и надҍяться что ты ихъ темъ самымъ получишь, |: хочешь того или нет:| Ведь тутъ какая штука съ хотҍнiем и обретҍнiем, обретаешь ли то что желаешь, или желаешь то что получаешь — колоссальная разница — что скажешь? Спрашиваю — въ пустоту — и хочу, поскольку все еще пребываю въ неизменной надежде, что мои предыдущие письма как и сие письмо благополучно дошли, быть въ спокойной уверенности, что тебя так же радует получить добрую весть обо мнҍ, как и самъ я почелъ бы себя на вершине счастья получить приветъ, писанный любимой рукой.

apropos слушаешь ли ты еще звуки теплого дождя, у меня за окном сидит на ветке воробышекъ, ищет беседы съ моей персоной, я не ленюсь, отвечаю ему свистом, онъ отзывается — говоритъ чирик — конечно, потомъ я свищу — йоуоуоуоуу — тутъ уж онъ не знаетъ отвҍта, вертит головкой, топорщит перья и… улетелъ! — то ли я виноватъ, прогналъ его, то ли приглянулся ему толстый замороженный червякъ, не знаю, да и какъ тутъ знать, коли онъ не вернется, значитъ я подожду, посвищу опять в окно и буду думать, что и у воробья своя жизнь! — хотя, можетъ такъ, а можетъ и нетъ, что такое истина коли ты не господь богъ и не обозреваешь всю землю с высоты? вернется ли мой воробушек или улетелъ навсегда, кто знаетъ, зову его каждое утро — зову въ пустоту, не устану и черезъ сто лҍтъ, и другую сотню лҍтъ.

но довольно об этомъ, не думай, будто я целыми днями вожусь съ воробьями въ этой яме где слезы ручьями — отнюдь, я усердно тружусь, исполняю то, на что гожусь, компонирую весь день один как пень, когда мой воробышекъ не ждетъ меня у окна, чирик, а если б чирикнулъ песенку из нее тутъ же сделалась бы ария, даже целая синфонiя, а то и Опера, если только я буду настроенъ… и думать о моей любимой анджу потому какъ теперь я пью чай а не кофiй, как водится, такой мне дали советъ, а такой советъ мнҍ — умеющему следить за своим здоровiемъ — всегда весьма дорогъ.

Да такъ уж обстоять съ истиной, надобно ее хорошенько обдумать; — утромъ, как поработаю, я совещаюсь въ этом вопросе съ одной милой и доброй подроугой, некой весьма ученой дамой и следовательно дискутировать съ ней одно удовольствие и она благосклонно ко мне относится какъ и я къ ней, стало быть толкуем о томъ о семь и философствуемъ, а после я занимаюсь своими делами, и сегодня День въ день аккуратъ неделя съ техъ поръ, как я снова даю концерты и Академiи — публики всегда много, вотъ только пiанофорте, какое у нихъ стоить, могло бы быть и получше, ведь если желаешь славы и чести то хороший инструментъ немалое преимущество однако не буду слишкомъ жаловаться все клавиши у него на местҍ — чего ж тутъ еще хотеть?

вспоминаешь ли ты меня такъ же часто какъ

Вольфгангъ М., постоянно и верно

тебя вспоминающий?

Agnus Dei

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi,

Dona eis requiem sempiternam.[46]

Она не вставала с постели и плакала, текло из носа, из глаз, подушка давно промокла. Казалось, будто она падает, как во сне, все глубже и глубже, в бездну, но мелькнувшая было мысль, что все могло сложиться по-другому, снова подхватывала ее, как порыв ветра, а потом опять продолжалось падение. Надо пойти к врачу, сегодня же — хотя и так давно понятно, что уточнять нечего.

Анджу выдернула несколько носовых платков из коробки, высморкалась, насухо вытерла глаза. В детстве это всегда помогало: стоило маме платочком промокнуть ей глаза, как слезы проходили. Но сейчас и это воспоминание ранило сердце. Теперь она сама будет мамой. Да нет, и думать не смей, это глупейшая случайность. Теплый, нежный поток прокатился по телу, накрыл волной, и Анджу снова бросилась на подушку.

Как можно дорасти почти до тридцати лет и оказаться такой безголовой, безмозглой дурой? Анджу вспоминала тот вечер, когда он взял ее за руку и повел в комнату. Она отдалась ему, потому что полюбила, а любовь — когда двое созданы друг для друга.

«Глупости!» — Она высморкалась и села, вытащила новый платок, а пустую коробку пнула, так что та кувыркнулась по полу. Они спали вместе, а всякий взрослый знает, что может случиться от этого. Любовь! Страсть, похоть, от нее-то мозги и отключились. Она сама, одна виновата, так что ей и расхлебывать, вот и все тут. Анджу застыла на краю кровати, уставившись на стеллаж, ногами в шерстяных носках елозя по паркету. Потом сунула в рот большой палец и прикусила до боли. Она уже представляла себе, как делятся яйцеклетки, превращаясь во множество новых клеток, в воображении проносились существа, похожие на головастиков, зародыши, сосущие большой палец и невесомо парящие в чуждом космосе. Большие глаза и курносые носики, и наконец — Вольфганг стоит на коленях, с распростертыми руками, смеется, а навстречу ему неуверенно топает карапуз на коротких ножках; Вольфганг за роялем с ребенком на коленях, пухлые ручки бьют по клавишам; она опустила голову, закрыла лицо руками и в который раз помечтала, как было бы прекрасно, если бы не случилось безумного признания Вольфганга. Потому что — при всем ее страхе, при всех оговорках — каждое воспоминание о нем ложилось мягкой рукой на плечо, словно его объятие. Ровно на один день она поверила, что встретила любовь на всю жизнь. Потом всеми силами старалась похоронить и любовь, и мысли о Вольфганге, вырвать их как сорняки, с которыми всегда нелегко разделаться. А что теперь? Зародилась жизнь. Пока почти невидимая, всего-то горсточка живых клеток, но все-таки человек. Ребенок. Ее ребенок. Ее и Вольфганга. Разве она смеет решать, жить ему или умереть? Избавиться от него, пока никто не узнал? Убить и удалить из организма, как болячку? Опять навернулись слезы, и она затряслась в плаче.

Она всегда хотела детей. И чтобы муж — их отец — был таким, как Вольфганг: умным, чутким и необычным. Видящим, чувствующим, переживающим, чтобы он дарил слова, нежность и музыку. Свою музыку. А теперь она носила его ребенка, и ей казалось, что жизнь дала трещину. И она понимала, что трещина останется, даже если ребенок и не родится, как на склеенной тарелке, которая никогда не срастется. Останется след. И будет день за днем напоминать о любви — что оказалась, как всегда, недостижимой.

Ребенок. Ее ребенок. Она несет ответственность за живое существо, у которого нет шансов сопротивляться.

Мать-одиночка. Это слово она воспринимала раньше, как чужой диагноз, про который думаешь, что тебя-то болезнь не коснется. Да так ли это ужасно? Она вспомнила свою мать — та справилась «на отлично». У Анджу всегда все было — только, конечно, денег не хватало. Отца она вспоминала редко и совсем по нему не скучала. У них не было ничего общего, кроме формы мочек и фамилии. Тут Анджу испугалась. Что, если заболевание Вольфганга — наследственное? Он производил такое впечатление, словно сам не знал о своем состоянии. Может быть, попроси она его, он пошел бы к врачу? И даже согласился бы на психотерапию? Она почувствовала, что к ней возвращаются силы, встала, шмыгнула в ванную и умылась холодной водой.

Первым делом надо поесть. Съесть что-нибудь полезное. А потом пойти к нему. Что ж, на тарелке у них теперь трещина — значит, нужно бережно, как можно осторожнее нести ее по дороге жизни.

— Здравствуйте, можно поговорить с Вольфгангом? Это Анджу Зоннляйтнер.

Слышно было, как на другом конце провода кто-то глубоко дышит.

— Нету дома, извините.

Конечно, он платил ей той же монетой, не хотел видеть, не хотел разговаривать, в сущности, она не ожидала ничего другого, ведь она сама не впускала его и не отвечала на письма.

— Пожалуйста, это очень важно. Мне нужно срочно с ним поговорить.

— Не знаю ничего, где он есть.

Анджу, хоть и была серьезно настроена, не сдержала улыбки — собеседник говорил точь-в-точь с таким же акцентом, как его передразнивал Вольфганг!

— А вы не могли бы ему кое-что передать, когда он вернется? Пусть срочно мне перезвонит. Хорошо?

— Вы с концертичного агентства?

— Нет, я… по личному делу.

— Значит, вы есть та женщина, что он дарил чашку с фарфора?

Анджу настороженно замерла. Голос прозвучал недобро, почти с угрозой.

— Да, думаю, это я. То есть чашку он мне дарил.

Поляк долго молчал. Наконец Анджу снова услышала, как он дышит.

— Пропал Вольфганг, три недели нету минимум. Так я думал, он у вас.

— Нет. Значит, где-то еще. Может, у родственников? — Ив этот миг Анджу поняла, что ничего не знает о Вольфганге. Кто его родители, есть ли братья и сестры, другие родственники — ничего-то она не знает, и ей стало неловко и стыдно.

— Нет, там у него все умерли, вся семья. Мой боже! Случилось что-то, точно. Дзвонить трэба по больницам.

— Нет, я не думаю… он же писал мне письма, последнее только вчера получила, и оно… — Анджу запнулась. — Боже мой, ну конечно.

— Да, что?

Анджу пыталась проглотить стоявший в горле комок.

— Послушайте, я, кажется, знаю, где он. С ним все в порядке, то есть не все, но… я перезвоню — Она положила трубку и закрыла лицо руками.

Все сошлось. Поведение, исчезновение, и письма, и то, что рассказывали Энно с Йостом. Она измученно выдвинула ящик, где хранила письма от Вольфганга, и перечитала их. Нахлынули ужас, грусть и стыд, смешались и превратились в сплошную боль.

Вҍна, 4 новембр. 2007

вечеръ а скорҍе даже Nocte temporis puncto пробило ровно 11 часовъ

дорогая моя: Анджу

хочешь ты меня одурачить или валяешь дурака, чтобы я дуракъ повҍрилъ, что ты меня разлюбила и больше съ дураками не имҍешь дҍла — хоть мнҍ и приходится того ежечасно опасаться — и все же, увҍряю тебя, самъ я всё такъ же безумно тебя люблю — я безъ ума, отъ того и дуракъ — сумасбродъ! знать подҍломъ мне дураку — и буду любить, до конца моей дурости — что я говорю — до конца моих дней что разумеется будетъ одно и то же, потому какъ пьяный проспится дуракъ никогда — другого пути мнҍ нҍтъ есть только вопросъ, любъ ли тҍбе твой старый дурень или ты меня дурачишь — и прошу, не своди съ ума такъ долго, ибо сердцу тяжело, такъ оно влюблено, столько нежности в нем / и все больше съ каждымъ днемъ / что скоро болҍе ничего не вмҍститься разве что маленькая дурость утромъ, крошечная — днемъ и мелкое сумасбродство вечеромъ — такъ что brucolina mia спокойной ночи и буду писать покороче — но и ты не забывай мнҍ сердечно отвечай — ответишь ли хоть разъ…

шлю тысячу безрассудныхъ поцелуевъ и остаюсь навҍки твой безумный старый дурень Вольфгангъ М. Д.-уракъ!

На Баумгартнерской горке, где располагалось здание клиники, было так необычно тихо, словно время здесь текло по другим законам. Анджу не смогла заставить себя сразу пойти в тот корпус, который назвали в справочной. Она гуляла по мокрому осеннему парку, напоминавшему театральные декорации и сцены из прошлого, с корпусами-особняками, которые называли здесь павильонами. Поднялась к церкви, постепенно отвыкая от учащенного пульса города, и бродила, пока не настроилась на мирный ритм этого места.

Пациент, как сообщили, только что ушел к себе в палату. Санитар провел Анджу по коридору, постучался в серую, крашенную масляной краской дверь и приоткрыл ее:

— Господин Моцарт, к вам пришли.

Со спазмом в горле она перешагнула порог и подавила мгновенный порыв — развернуться и убежать.

— Анджу, Анджу, дорогая! — Вольфганг замер, а потом подошел и хотел обнять ее.

Она попробовала улыбнуться, как ни в чем не бывало, и справилась с задачей неожиданно легко. Сначала она увернулась от объятия, но его руки — обычные мужские руки, от него исходит тепло, и даже аромат — в гнетуще затхлом воздухе больницы у Вольфганга был свой аромат, как и тогда в метро.

— Стало быть, ты нашла меня?

— Хорошая комната, — соврала она и осмотрелась в тесной палате с высоким потолком. На зарешеченных окнах — занавески в желтый цветочек, они боролись с безотрадным интерьером, но борьба была неравной. Повсюду разбросаны страницы, нотные листы, где исписанные, где — только начатые, несколько строк, меж которых дожидалась белая тайна.

— Как у тебя дела?

За этот абсолютно бессмысленный вопрос ей хотелось себя стукнуть.

Вольфганг посмотрел в сторону, как бы осматриваясь.

— Хорошо, настолько, насколько это возможно для человека, оставшегося без любви. — Он придвинул ей стул. — А как поживает мой восьминогий друг?

Анджу опустилась на стул, вцепилась в сиденье и пыталась остановить слезы.

— Вольфганг, пожалуйста…

— Voilà, pour toi, — Вольфганг протянул ей несколько исписанных нотных страниц. — Вот что я собирался тебе послать, а теперь весьма удобно — почта не понадобилась.

Внезапный взгляд так тронул Анджу, что она опустила глаза в пол.

— Я назвал ее «Соната паучка», но вполне возможно, что по-настоящему она — соната дурачка, кто знает? Впрочем, разница как будто всем известна. Паучков я в этом доме не обнаружил, а уж дурачков хватает. — Он убрал с другого стула бумагу и свитер и сел, пошевелил пальцами в воздухе, будто играл на пианино, поморщился, а потом даже заткнул уши. — Нет! Увы, не могу тебе ее сыграть, инструмент у меня расстроен безобразно. Но надеюсь, это не расстроит тебя, любимая Анджу. А если ты расстроишься — стало быть, мне тебя и веселить, верно?

Улыбаться больше не было сил. Она ясно понимала, что боится, и страх парализовал ее, хотя больше всего хотелось выбежать из палаты и унестись подальше от этого места, где все явления обращались в свою противоположность.

— Вольфганг, скажи все-таки, как ты тут? Пожалуйста… Чем помочь, что принести, может быть, что-нибудь нужно?

— Как ты могла заметить, весьма полезен был бы настройщик, однако — не буду жаловаться. Нет-нет, ничего не нужно.

Он снова пошевелил руками в воздухе и тихонько запел, на этот раз остановить слезы не получилось, и они потекли, Анджу вскочила, бросилась к окну, нащупала в пальто мятый носовой платок и стала вытирать глаза, словно стирая события.

Она услышала, что и он встал и сделал шаг к ней, но остановился, так что она не успела почувствовать его тепло.

— Стало быть, ты пришла погрустить со мной. Ну вот, так ты развеселишь меня не намного — я только тем буду счастлив, что смог тебя обнять. Ведь как мне не грустить, если я знаю, что ты несчастна?

— Вольфганг, — выдавила Анджу, — просто это… — и она замолчала. Нет слов, которые можно было сказать ему, это место сковывало движения, словно не безумие, а сама больница отнимала у нее Вольфганга. Она видела перед собой мужчину, вполне здорового, она скучала по нему, хотела быть рядом с ним, ждала его прикосновений — но в то же время понимала, что не знакома с человеком, которого видит. Она подняла глаза, прощаясь, сдернула сумочку со стула и выскользнула из палаты.

В коридоре было пусто и сумеречно, из входного холла доносился шум голосов. Она быстро пошла на звук и была даже рада, чуть не сбив с ног женщину в белом халате.

— Простите, я хотела… поговорить с заведующим.

Врач пожала ей руку.

— Меня зовут Эльвира Гросс. Чем могу быть полезна?

— Я хотела спросить про Вольфганга Мустермана. Вы тут… то есть он сам называет себя Моцартом.

Врач провела Анджу в маленький кабинет и предложила сесть.

— Вы родственница?

— Нет, то есть… я невеста.

— Да? Это прекрасно. Он про вас не говорил.

— Знаете, мы давно с ним не виделись, потому что… поссорились немного. А потом я… не знала, что он у вас, — Анджу разнервничалась от собственных слов. — Вы не могли бы сказать мне, что с ним?

— К сожалению, не имею права, информацию мы предоставляем только родственникам.

Анджу закрыла глаза и схватилась за голову.

— Прошу вас. Я должна… это знать.

— Знаете, сначала — представьтесь, пожалуйста.

— Зоннляйтнер, Анджу Зоннляйтнер.

— Очень рада, что вы пришли, госпожа Зоннляйтнер, потому что до сих пор у нас не было ни малейшей информации о жизни и окружении господина Моцарта.

— Пожалуйста, не надо его так называть. Его фамилия Мустерман.

— Вы правда его невеста?

Анджу молчала, плотно сжав губы.

— Тогда вы должны знать, что он ни в коем случае не Мустерман. И не Паллоустчык.

— И не — кто?

Анджу вдруг почувствовала себя на оползающем краю пропасти, с которого уже сыпались камешки.

— Госпожа Зоннляйтнер, а я-то надеялась, что вы знаете его настоящее имя. Или хотя бы адрес. Есть у него друзья, которые знают больше?

— Может быть, Петр.

— Кто это?

— Поляк, скрипач, у которого он живет. А как же его зовут?

— Если бы можно было поговорить с этим скрипачом, нам бы это очень помогло, госпожа Зоннляйтнер. — Врач что-то записывала на планшете. — Вы не расскажете, давно ли вы знаете господина… ну хорошо, господина Мустермана?

Анджу разглядывала деревянный узор столешницы и отвечала подавленно и еле слышно:

— Наверно, где-то с полгода.

— Так… Он никогда не вел себя странно в вашем присутствии?

Почва ушла из-под ног, гора осыпалась и увлекла ее в пропасть, Анджу закрыла лицо руками, и плечи затряслись от рыданий. Наконец она почувствовала, что кто-то гладит ее по плечу.

— Он… считает себя Моцартом. Он рассказывал мне на полном серьезе, что он Вольфганг Амадей Моцарт, что он умер, а год назад воскрес. Но когда он говорит, то… — Анджу засопела, — сначала я думала, он опять шутит, знаете, он шутит иногда ужасно смешно. Но тут говорил совершенно серьезно… Ну и я… просто не выдержала.

— Это трудно, я знаю. Особенно когда случается неожиданно.

— Спасибо, — Анджу взяла предложенный носовой платок, убрала волосы с лица. — Но скажите хотя бы, эта болезнь — наследственная? Пожалуйста.

Врач молчала, и Анджу посмотрела ей прямо в глаза.

— Вы беременны, да?

Взгляд Анджу затуманился от слез, теперь врач не сводила с нее глаз. Она слышала ее ровное дыхание.

— Такие случаи мы не называем болезнью, госпожа Зоннляйтнер. Ваш друг физически здоров. То, что вы воспринимаете как болезнь, на самом деле — глубокое расстройство личности, результат длительного внутреннего процесса.

— То есть он уже давно жил с этим… расстройством?

— Вероятнее всего, да. И возможно, до сих пор — без проявлений. Представьте себе воздушный шарик, который все время раздувается. А в его случае однажды появился раздражитель, от которого, так сказать, шарик лопнул. Вероятно, это год назад и случилось.

— И что это за раздражитель?

— Лично я предполагаю, что он сравнительно недавно пережил амнезию. Возможно, в результате несчастного случая.

— Вы имеете в виду, он забыл, кто он?

— И не только это. Если верны мои подозрения — он полностью потерял память. То есть в этот момент он забыл, как устроен окружающий мир. Такие случаи очень, очень редки, но тем не менее это бывает.

— А откуда тогда этот бред про Моцарта?

— Ну, я думаю, что ваш друг раньше долгое время исследовал Моцарта, подражал ему, Моцарт был его кумиром. Для музыканта это не так уж и странно. И когда он потерял память, то, сам того не сознавая, осуществил свое желание и придумал новые воспоминания, а тем самым — новую реальность. Так сказать, внутренний мир гения восемнадцатого столетия.

Анджу вспомнила своеобразную речь Вольфганга, поразившую при первой же встрече. Она думала, он нарочно так разговаривает, шутит, а может быть — его воспитывали очень старомодные, допотопные интеллектуалы, этим объяснялось и странное поведение.

— А вы уверены, что он не играет? Не притворяется…

— Уверена. У него, так сказать, аутентичное поведение, как бы парадоксально это ни звучало. Мы это, конечно, проверили.

— А каковы шансы, что он вспомнит, кто он на самом деле?

— Сложно оценить, бывают пациенты, которые живут годами без идентичности, а то и всю жизнь. Иногда нам везет — находятся родственники.

Анджу снова почувствовала ком в горле.

— Значит, он останется здесь еще очень надолго?

— Что вы говорите! Нет, конечно; ради бога, мы сами заинтересованы выписывать пациентов, которые в состоянии жить самостоятельно, в нормальном мире. Но без сопроводительной терапии не обойтись. — Врач помолчала. — Вы не знаете, оставлять ли ребенка, да?

— Да нет, то есть… Если честно, я вообще не знаю, как быть.

— Если хотите моего совета: я убеждена, что ваш друг в состоянии быть хорошим отцом. В данный момент у него острая фаза, но потихоньку он смирится с тем, что у него есть проблема, и научится с нею жить. Послушайте, — доктор Гросс повертела шариковую ручку, потом подняла глаза, — я не имела права вам ничего говорить, и я рассчитываю, что все это останется между нами. Но думаю, в такой ситуации…

Как под наркозом Анджу спускалась по серой каменной лестнице. Мелкая изморось холодила лицо. Она накинула шаль на голову. Вольфганга звали не Мустерман. А может быть — и не Вольфганг. Она повела плечами и поняла, что морозец, пробежавший по спине, — не от погоды. Пропал человек, которого она продолжала любить, на его месте осталось болезненное слепое пятно. Она спряталась в нишу в стене и поискала в сумочке телефон.

Communio

Lux aeterna luceat eis, Domine,

Cum Sanctis tuis in aeternum, quia pius es.[47]

Он летел во мраке, летел — ив ночном воздухе сплетались звуки, он слышал собственное звучание, симфонию без конца и начала. Он сам и был музыкой — бесплотной, невесомой, чистым звуком, вне пространства и волн — простым ухом он никогда не слышал такого звука. Потом что-то отделилось, упало и смолкло. В поисках потерянного он огляделся и снова почувствовал, как из него вырвалась секвенция, отзвучала — и ему стало больно. Боль дерева, которому отрывают ветку. Он по кусочкам терял себя, и стал почти неслышным, лишь тихий шелест, да и тот — он знал — скоро стихнет.

Проснувшись, он заметил странную тишину. Слишком тихо. Он сел и огляделся в недоумении, но увидел все те же предметы на своих местах: вот стальная блестящая спинка кровати, гнойно-желтые стены и узкий шкапчик, притворявшийся деревянным. Он уставился на складку желтой занавески в цветочек, мысленно соединяя неодинаковые половинки цветов.

Было тихо, но тишина подступала не снаружи, потому что слышно было, как тарахтит проезжающая карета, чавкают шлепанцы в коридоре, как звенит телефон — нет, тишина болезненно давила изнутри. Наступило молчание, такое глубокое, что он бессильно закрыл глаза, заткнул уши. Внутри больше не было музыки. Ничего. Как будто у механизмуса выключили звук.

Он проснулся окончательно, свесился с кровати и вынул из тумбочки нотную бумагу, с трудом вспоминая последнюю версию реквиема. Сколько времени прошло с тех пор? Кажется, было лето? У него получилось представить себе все такты реквиема, но музыка не бежала сама собой: ее приходилось все время подталкивать.

Какую уйму бумаги он исписал за последние месяцы! — да, скоро уж будет год; не только исписал, но и разбросал: бесчисленные варианты траурной мессы валялись теперь в разных столетиях тут и там. И только Lacrimosa, эту последнюю часть, беспощадную, он все время таскал с собой, как каторжник — кандалы. Неужели и в этот раз не получится дописать ее? По слабости? Никогда раньше ему не мешали чувства — нив одной пьесе. Или еще не пора? На миг ему вспомнился посланник, заказавший реквием, — выплыл из воспоминаний, как из тумана, и живо предстал в воображении.

Да, он хорошо поработал в этом году, в этом новом времени, хотя заказов и не было. Почти все сочинялось по желанию, родилось из сиюминутного настроения, без принуждения и строгих рамок — как он и хотел всю жизнь. Будут ли эту музыку слушать? И если да — то суждено ли ему при сем присутствовать? Зинглингеру он отнес немало. «Своенравная музыка», — говорил тот, имея в виду, вероятно, «продаваться не будет». Вольфганг глубоко вздохнул. Да, может быть, всему свое время.

С этой мыслью на него сошла абсолютная покорность. Да, может быть, хватит. Может быть, это конец. Дописана ли его Lacrimosa, нет ли, — если она, и есть его долг — значит, он снова останется должником.

Вольфганг заметил, что совсем не сердится — не то, что в прошлый раз, когда люди не старались понять его музыку, а вместо этого поклонялись излияниям кокетливых шутов, имена которых теперь никто и не помнит. Медленно поднимаясь, как тихое, нежное соло на бассет-кларнете, росла в нем догадка, превратилась в уверенность и подчинила себе настроение, утешая.

Вольфганг выпил воды и заткнул подушкой неудобный угол между матрацем и спинкой кровати. Прислонился и стал смотреть в окно, на спутанную сеть узловатых черных веток и белой железной решетки.

Теперь у него можно отнять только одно, самое важное — его любовь, которая давно ему не принадлежала, — да и была ли когда-то его? — и потому теперь наверняка предстояло самое болезненное.

* * *

— У нас помер кто-то или что? — Йост посмотрел Анджу вслед, покачал головой, покрутил пальцем у виска.

Барбара сделала ему знак, чтобы помолчал, осудила взглядом. Входная дверь за Анджу защелкнулась — только после этого Барбара тихо прикрыла дверь в кухню.

— Сколько раз повторять, оставь ты ее в покое, ради бога! Ей правда тяжело.

— Все из-за того малахольного типа? Он ее бросил, что ли? Так у нее же есть я! Тыщу раз говорил.

— Дурак. Он ее не бросил, просто он в клинике.

— Ах, извините, я не знал — у нее на лбу не написано. Под машину попал? Член отдавили? Не повезло.

— Перестань, а? Он сейчас в Штайнхофе лежит, это правда не смешно…

— В Штайнхофе? — Йост застыл, уставившись на Барбару, а потом так и хлопнул себя по коленкам, довольно и громко ухмыляясь. — В Штайн-хо-фе? Вот так номер! А я сразу говорил, ему там самое место, ком-по-нисту вашему. — Он замолчал, потом перешел на серьезный тон: — А ты точно знаешь? Что он в Штайнхофе?

— Вот что я тебе скажу. Еще раз ты пошутишь с Анджу на эту тему — и можешь искать себе новую квартиру, понял?

— Мадам, вы все прекрасно изложили, — и Йост помахал перед ней воображаемой шляпой, пятясь из кухни. — Молчу как партизан — я очень вам признателен, мадам! Как там его зовут, старого доброго компониста?

И он потянулся за телефоном.

* * *

Анджу с облегчением встряхнула шарф — на улице оседала изморось, как иней — и устроилась на бархатном диване. Она разглядывала бледного мужчину, относившего ее куртку на вешалку и теперь подходившего к их угловому столику. Он улыбался — то ли робко, то ли участливо. Глаза у него такие же темные, как и волосы, а прическа… назовем ее, чтобы не обижать, «классической». Движения энергичные, но скованные, будто он стесняется. Конечно, подумала Анджу, сообщая официанту заказ, ему эта история тоже далась нелегко.

— А я так надеялась, что ты знаешь, кто он на самом деле.

— Не знаю, кто есть, но знаю, что он мне друг.

— И давно он у тебя живет?

— Уже так с год. Пришел — одежды нема, багажа нема, ходит по улице просто так. С мешком. Я думал, бомж — поначалу.

Петр смотрел в чашку с кофе.

— Как же ты пустил его к себе жить?

Он поднял взгляд.

— Музыку его послухал, сразу понял — особенный человек, большое сердце.

На душе сразу повеселело.

— А как ты… ну, когда я позвонила, ты сказал, что его уже давно нет. Ты не удивился, куда он пропал, ты искал его?

Он опять уставился в чашку и долго молчал, отодвигая ложечкой пену.

— То есть не первый раз. Пропадал-то он часто, только раньше на пару дней. Я спросил в Blue Notes, у Черни, он сказал, была женщина, красивые черные глаза, ну… я думал, он у тебя. Глупо. Неразумение.

— Не-до-разумение! — Анджу чуть не засмеялась, она уже почти оттаяла. — Но твое слово подходит лучше. Неразумение.

Он виновато улыбнулся.

— Много слов имею в немецком, все про запас, только достаю иногда неправильные. — Петр задумчиво посмотрел на нее. — С Вольфгангом у меня другой язык, у нас музыка. Только если с Вольфгангом играть, тоже будешь как иностранец. Он есть лучший музыкант, кого я слухал. Честное слово. Я много слухал, и в Вене, и в Мругове. Там фестиваль у нас бывает — знаменитый.

— Ну, знаешь, был бы он лучше всех — не играл бы в дурацком подвале, согласись?

— Это хороший джаз-клуб, Blue Notes, там концерты, знаменитые джазисты бывают. Только он не джазист на самом деле. Он пианист классичный, а как сочиняет… — Петр покачал головой, — у него даже концерт был, в «Музик Ферейне», начало большой карьеры…

— А вместо этого он лежит в клинике. — Наворачивались слезы. — Господи, у него был такой грустный вид.

— Если меня спросить — так он гений. А что творит со своей жизнью? Бросает на ветер. Но быть может, — лицо Петра посветлело, будто лучик пробежал, — если будет помогать хорошая жена, может выздороветь и будет прекрасно опять работать.

— Ты правда так думаешь?

— Что будет, не знаю, але думаю, душу может лечить только любовь.

* * *

На следующий день она не приходила, пришла через день: села на диван в холле — со стеклянным взглядом, с отстраненной улыбкой. Горела свеча на рождественском венке.

Он сел рядом с Анджу, прислушался, как волна, которую он всколыхнул своим телом, передалась ей. Они долго молчали. Потом он почувствовал, как она кончиками пальцев гладит его по лицу — тепло. Вспомнил отвратительных, чудных животных у нее в комнате, и ему показалось, что он стал теперь одним из них — только крупнее, ей как раз по руке.

— Пойдем погуляем, сегодня тепло. Я хочу… сказать кое-что.

Он молча пошел за ней. Наверное, расставание всегда начинается так.

Они ходили по спящим дорожкам, между павильонов, дошли до корпуса легочных заболеваний и поднялись еще выше, к церкви. Птицы пели зимними голосами — тихое, грудное пение, без обещаний и без восторга.

Несомненно, сейчас она скажет. Вот-вот. На прогулке. Он подготовился, зная, что будет больно и что эта последняя боль — тоже часть целого.

— Вольфганг, нам нужно поговорить, — начала она, и тут его покорность как ветром сдуло, и больше всего хотелось закрыть ей ладонью рот, обнять ее, прижаться к ней — приходилось сдерживаться изо всех сил. Он вцепился в полы куртки, запахнулся плотнее.

— Поймай меня! — бросил он ей и помчался по лужайке, обогнул дальнюю груду листьев и увидел, что Анджу так и стоит на дорожке, как мама, которая ждет разыгравшегося ребенка. Он прибежал, запыхавшись — сердце колотилось, но теперь этому было явное объяснение. — Знаешь, сколько я уже так не бегал!

— Вольфганг, пожалуйста, послушай меня.

Он огляделся. Кругом — только аккуратные горы опавшей листвы, и отвлечь Анджу нечем.

Она стряхнула с каменной скамейки невидимый мусор и села. Он помедлил, но потом проделал то же самое.

— Вольфганг… — Анджу взяла его за обе руки. Он чувствовал, как беспокойно она потирала большими пальцами его ладони, и мучительно старался придумать хоть одну шутку — ничего не приходило в голову. — Вольфганг, знаешь… в общем, слушай, у нас будет ребенок. — Она замерла, а он почувствовал, будто зашумел теплый ветерок и подхватил его.

— Анджу! — Он смотрел в ее глаза птицы, видел слезы в уголках, прижал ее ладони к сердцу. — Анджу. Любимая. Анджу. Ты знаешь наверняка?

— Сначала тест купила, а потом сходила к врачу.

— Ребенок! Ведь это чудесно! — Глядя на нее, он сиял, и сам не знал почему. Дитя. Его ребенок. Который родится и попадет в то время, что ему не принадлежит. Казалось, это неправда, невозможно, опасно. Разве может он оставить след в чужом мире?

Она опустила глаза.

— Вольфганг… я боюсь. Я не знаю, что с тобой, господи, я даже не знаю, кто ты, как тебя зовут по-настоящему!

— Анджу. Родная! — Он поцеловал ей кончики пальцев. — Я тот, кто сидит здесь с тобой. Тот, кто хочет быть с тобой во всякое время, кто тебя любит, почитает и уважает! А имена у меня отобрали, и ежели теперь я и буду когда носить имя, то не иначе, как имя того мужчины, которого сможет любить всем сердцем — всем умным сердечком — моя милая, лучшая, самая досточтимая и прекрасная Анджу, — и он посмотрел на ее ладонь в руке. — А если она не сможет меня полюбить, то имя мне не понадобится.

— Вольфганг, это…

— Вольфганг? — Он наклонился, посмотрел вдаль на дорожку — налево, потом направо. Сердце стучало alla breve. — А где же Вольфганг? Вольфганга нет. Или… ты имеешь в виду меня? Безымянного?

Анджу вскочила, закрыла лицо руками.

— Перестань! — И она ушла от него, прямиком по траве, и все его надежды умолкли. Слышно было, как она всхлипывает — она не пошла дальше, стояла к нему спиной, на отнимая рук от лица. Он робко встал, ступил на незнакомую землю: шутовство и веселье больше не указывали пути. Он обнял ее одной рукой, повернул к себе и прижал к груди.

— Анджу. Любимая. Анджу, — он бережно погладил ее по блестящим черным волосам.

— Я… так хотела, чтобы мы были вместе. Мы так понимали друг друга.

— Я тебя не прогонял. — Он укрыл ее, обнимая. — В этом мире мне нельзя быть тем, кто я есть, но меня это не пугает, и я буду доволен, если смогу составить ваше счастье — твое и ребенка… — Он замолчал, опустил глаза. — И стать твоим благоверным супругом?

Она еще боролась с улыбкой, а он положил руки ей на затылок и боязливо прижался губами к ее губам. На крошечную вечность они застыли, прижавшись ртами, а потом ее губы поддались, и он понял, что теперь наконец все правильно и хорошо.

* * *

Профессор Михаэлис не успел ответить на стук, как распахнулась дверь кабинета.

— Господин профессор!.. Извините, здесь один ваш студент говорит, что это срочно, вы меня простите, но… — Тут мимо секретарши протиснулся Гернот, и она заткнулась.

— Ничего страшного, Зиглинда, я ему сам так шею намылю, что не обрадуется.

Михаэлис подождал, пока дверь закроется, скрестил руки на груди и посмотрел на студента — тот стоял у его стола, не дыша.

— Ну что? Надеюсь, вы пришли по серьезному делу — иначе зачем было вламываться?

— Я узнал, кто он! — не получив ответа, Гернот прибавил: — Помните, реквием.

— Я понял вас, Гернот. Что же, слушаю.

— Фамилия его Мустерман, зовут Вольфганг. То есть на самом деле его зовут по-другому, но только там все так сложно, я сам запутался.

Он остановился перевести дух.

— Во всяком случае, он лежит в Штайнхофе!

— Мустерман? Мустерман… — Профессор почесал левое ухо. Где он раньше слышал эту фамилию? — В Штайнхофе? Ну что ж, это не первый музыкант, угодивший в сумасшедший дом. Недавно то же самое было в Англии, несколько лет назад… — И вдруг он вспомнил. Мустерман. Ну конечно!

— Хм, да, но тот оказался симулянтом. Значит, и наш тоже притворяется. Наверно…

— Притворяется? Вольфганг Мустерман? Думайте, что говорите, Гернот! Вольфганг Мустерман — гений, а не притворяется! — Профессор Михаэлис отвернулся и стал перебирать стопку бумаг на столе. — Куда это подевалась программа-то?

У Гернота дрогнул голос:

— Вы его знаете?

— Да. То есть я его слышал, несколько недель назад — в «Музик-Ферейне». Фантастика! Я не припомню другого пианиста, который играл бы с таким умом и талантом!

— Но с другой стороны, у него ж не все дома.

— Да? Это потому, что он в психиатрической клинике? Стыдно, Гернот.

— А что будет у меня на экзамене?

— Об этом мы поговорим, когда вы нормально запишетесь ко мне на прием и придете, как вам будет назначено. До свидания!

Михаэлис покачал головой, глядя вслед молодому человеку, конфузливо выходившему из кабинета.

Вольфганг Мустерман. Это забавное имя врезалось в память не только ему, но и журналистам. Пианист, возникший ниоткуда, без биографии, так что никто не мог сообщить никаких подробностей. Феномен! Роберт Михаэлис выдвинул ящик, вынул папку и внимательно рассмотрел оригиналы Мустермана, которые Гернот хотел выдать за свои — ну и болван! Михаэлис давно уже сделал копии и отдал знакомому дирижеру, все сходились на том, что такую музыку нужно исполнить. Он с благоговением, почти нежно провел пальцем по мелкому почерку. Наконец-то нашелся человек, которому по плечу «Реквием» Моцарта, кто мог завершить его и даже (эту мысль Роберт Михаэлис едва решался додумать) превзойти гений Моцарта, да с такой легкостью, в какую профессор никогда бы не поверил.

Трагедия, когда болезнь мешает таланту творить. Будь судьба благосклоннее, сколько еще сочинений мог бы оставить нам Моцарт, сколько написать за каждый дарованный год?

(Профессор сложил в стопку бумаги, над которыми собирался работать. Бывают дела поважнее. Он посмотрел на часы. Интересно, до скольких можно навещать больных на Баумгартнерской горке? Нащупал в кармане ключи от машины.

Держась за руки, они гуляли по дорожкам между корпусов, вверх и вниз. Анджу не сводила глаз со светлой щебенки, а Вольфганг искоса наблюдал за ней, рассматривал ее темные волосы, как всегда собранные косынкой, — впервые он разглядел в них светлый луч. У них будет ребенок. Его дитя. Для которого новый мир с первого же дня будет своим. Ребенок укоренит его здесь — ведь у него самого корней не осталось. И он выживет, не умрет, а Вольфганг будет смотреть, как он растет. На этот раз он все сделает правильно.

— Мы раньше никогда не встречались на улице, знаешь, Анджу, любимая?

Она удивленно посмотрела, улыбнулась и крепче взяла его за руку. Под ногами шуршали сухие, по-зимнему бурые листья, и казалось, что листва говорит с ним. Из листьев неожиданно разлетались звуки — каких он никогда раньше не слышал и не сумел бы передать нотами. Мелкие брызги и шорохи, тихое, мягкое парение над землей, легкий трепет и взмахи, пение и шепот, каких не сыграть ни на одном инструменте, звучали у него в душе в темпе adagio.

Он остановился и с выпученными глазами прислушался. Вдруг он их расслышал повсюду: в колыхании веток вяза, в серебристых голосах птиц, в движении ветра. Даже в далеком сигнале автобуса звучало что-то новое, чего он ни разу не слышал, — а ведь оно наверняка присутствовало всегда. Изначальное пение вещей, музыка без нот, сущность звука, подчиненная изменчивому ритму, и даже не ритму, а дрожащему скрипу времени, содроганию нот. Вот пульс эпохи, ему по-прежнему чуждой.

— Все нормально? Вольфганг? Может, пойдем обратно?

Даже в голосе ее Вольфганг расслышал то, что раньше считал невозможным, и он раскинул руки и закрутился, ловя звуки, летящие со всех сторон. Он чуть не упал, закружилась голова, он споткнулся и хрипло засмеялся.

— Всё! — удивленно сказал он. — Всё вокруг — музыка!

Потрясенный, еле держась на ногах, он почувствовал, что Анджу положила руку ему на плечо и повела в комнату. Его ноты валялись повсюду. Он хотел предложить ей стул, сгреб в охапку одежду и снова почувствовал, что его шатает — пришлось сесть на кровать.

— Хватит, Вольфганг, ты так устал. — Она помогла ему снять ботинки. — Ложись, я завтра опять приду.

Он опустил голову на подушку, закрыл глаза, почти не почувствовал, как она поцеловала его в лоб, и ему показалось, что он проваливается все глубже и глубже. Звуки продолжали взлетать, без остановки. Звуки, которых он не знал, своеобразно красивые, окружали его как бесплотные духи и представали перед ним во всем великолепии. Вольфганг лежал и слушал, забывшись, пытался понять услышанное, но звуки не укладывались ни в один знакомый порядок. Казалось, они никак не связаны, не подходят друг другу, и все же они были необходимы друг другу, и все вместе соединялись в симфонию невообразимого, почти апокалиптического полнозвучия. Никогда, ни в одной своей жизни, ни в самых смелых фантазиях он не слышал ничего грандиознее. Пред лицом этой безмерности все выглядело мелким и смехотворным — и его бытие, и все времена.

Вольфганг тяжко вздохнул. Ему казалось, что звуки проникают из чужой, неведомой сферы и заполняют его изнутри, и тут завеса лопнула и ему открылась догадка. Это… музыка будущего? С этой мыслью его охватила дрожь — сильнее, чем радость, и сильнее, чем страх. Он почувствовал, что его знобит, поискал руку Анджу, но никого не было. Он лежал один.

Из коридора к нему в комнату доносилось громыхание посудной тележки, шарканье, звон тарелок — когда тележка прыгала на стыках линолеума. На весь коридор разнесся голос санитара, потом снова все удалилось.

Его охватила беспокойная радость, хотелось елозить пятками, думать самые невозможные мысли и наконец — встать. Не обуваясь, в носках, он прошел по холодному полу к окну, потом к двери, вернулся к окну, распахнул раму и вдохнул зимнего воздуха, как будто он — сама жизнь.

Почему, ради всего святого, это знание, откровение, даже пророчество выпало на его долю? С ним происходило что-то великое, несравненное, небывалое, и он не понимал, что это. Но догадывался, что такова воля Господа, а у Всевышнего, несомненно, есть на то свои резоны.

И постепенно к нему пришел покой и предчувствие доброго исхода. Et lux perpetua luceat ii[48]. Он нужен Господу — в другом, еще более новом месте, и ОН поведет и укрепит его. Вольфганг поежился и закрыл окно, нырнул в постель и закутался в одеяло.

Из полусна его вырвал стук. Очевидно, кто-то постучал в дверь, но ему показалось, что сон и реальность соединились. Только что Господь Бог лично постукивал палочкой по дирижерскому пульту. Вольфганг приоткрыл глаза. В комнате бесцветный сумрак. С тяжелой головой он облокотился на постели, сказал «Войдите!», откинулся на подушку и ожидал увидеть сестру с подносом. Ничего не происходило. Только воспоминание о тех звуках, которые он познал, как запретную книгу, обрушилось на него и сразу привело в напряжение. И снова стук.

— Войдите!

Он повернулся к двери, открылась полоска света, она росла, и на ее фоне появился внушительный силуэт мужчины в длинном плаще.

— Господин Мустерман?

— Возможно, — со смешком отозвался Вольфганг. — А возможно, и нет.

Он пытался нащупать кнопку лампы на тумбочке.

— Господин Мустерман. — Незнакомец солидным шагом вошел в комнату, остановился и посмотрел на Вольфганга так, как будто ждал, что тот узнает его. Серебристо-серые волосы спадали на плечи. — Наконец-то я вас нашел!

Он рывком сел и выпрямился.

— Кто вы… сударь?

— О, извините — как невежливо с моей стороны. Михаэлис.

— О! — Вольфганг вскрикнул и закрылся одеялом до подбородка. Архангел Михаил!

Тот подошел ближе, расставил руки, как для объятий.

— Господин Мустерман, у меня нет слов, чтобы высказать, как я рад. Это начало новой эпохи!

— Новой… эпохи… — Вольфганг, не отрываясь, смотрел на посетителя, потом заметил, что смотрит с открытым ртом. — Воистину я… приветствую вас… святейший ангел.

Он кубарем скатился с кровати, чуть не упал, схватил стул, который приготовил для Анджу, придвинул и предложил ангелу, а сам стоял.

— Для меня это честь и великая радость, и смею надеяться, ваше посещение связано с теми звуками, каковые Господь по великой милости даровал услышать мне, Его нижайшему слуге.

— Я пришел по поводу «Реквиема».

Вольфгангу показалось, что из него разом вышел весь воздух, словно из воздушного шарика.

— Разумеется. «Реквием». — Он покорно кивнул, чувствуя, что голос глохнет. — Я… простите… мне очень жаль, виноват, ужасно, я прошу снисхождения — но только… он не готов.

— Что не готово?

Вольфганг вжал голову в плечи.

— Lacrimosa. — Он показал связку бумаг в ногах. — Уверяю вас как в твердых и добрых намерениях, так и в несомненной способности. Недостатка нет ни в умении, ни в возможностях — но сия задача слишком бередит сердце чувствительного человека.

Архангел окинул Вольфганга странным взглядом, из которого тот ничего не понял.

— Вы позволите? — Михаэлис собрал с постели разлетевшиеся листочки, сложил в аккуратную стопку на коленях и начал читать. Дочитав, поднял глаза на Вольфганга. — Невероятно. Великолепно. И особенно вот это место…

Вольфганг вздохнул с облегчением. На этот раз к нему, кажется, послали сведущего гонца — спасибо на том. Сидевший перед ним знал нотную грамоту. Если повезет, с ним можно будет договориться.

— Кстати, господин Мустерман, а вы знаете, какое сегодня число?

Он вздрогнул:

— Кажется… пятое?

— Именно. Пятое декабря, день смерти Моцарта, — архангел задумчиво проводил пальцем по последним тактам Agnus Dei, — найди я вас чуть раньше… была бы сенсация, исполнили бы сегодня.

— Простите меня, я…

— Что вы, господин Мустерман, да разве дело в вас, не нужно так говорить. Вас ждет блестящее будущее!

— Будущее? — Ну конечно, будущее. Он так и предчувствовал: посетитель говорил не о том, что ждать пришлось двести лет, а о музыке, не подвластной времени, не считавшейся со временем человеческой жизни. — Так, значит, смею ли я надеяться, что вы избрали меня для миссии — проложить пути для новой музыки, той, которую мне довелось услышать? Неужели… я и сам смогу дойти до нее?

— Господин Мустерман, пока что мне довелось узнать лишь малую часть вашего таланта, но, насколько я могу судить, перед вами открыты любые пути. С моей стороны, я тоже обещаю способствовать.

— О, не сомневайтесь, у меня готово и немало других сочинений, тем самым — я не праздно проводил время.

— Отрадно слышать, господин Мустерман. И все же я думаю, для начала нужно не разбрасываться, а закончить «Реквием». Вы говорите, не хватает одной Lacrimosa?

Вольфганг кусал губы. Оперся плечом на стену. Почувствовал, как накатывает разочарование и покорность, — и попытался унять игривое беспокойство, владевшее им весь вечер.

— Значит, чтобы достичь будущих обителей, всенепременно нужно закончить оный?

Эти тридцать-сорок тактов висели над ним, как испытание — а ведь они были ничем иным, как дверью, что пора распахнуть.

— Я догадывался об этом, — прошептал он. И, словно призыв грядущих блаженств, на него вновь хлынули ни на что не похожие звуки, от которых захватывало дух.

— Ну, видите ли, на одном фрагменте далеко не уедешь, господин Мустерман. И я не думаю, что может найтись кто-нибудь, равный вам по способностям, кто в состоянии сделать за вас эту работу. Не вполне понимаю, впрочем, с чем связаны трудности. Может быть, самочувствие не позволяет вам дописать эту часть?

К нему стремился сонм звуков, соединенный по неизвестным законам и светившийся неземной красотой: Вольфганг понял, что это не просто мелодия. Он не мог бы повторить ее, но теперь это было не пределом таланта, а только вопросом времени. Чтобы попасть туда, где его дожидался ответ, нужен всего один шаг. Его охватило блаженное предчувствие.

— Святейший ангел! Что вы! Хоть я и получаю довольно пилюль и инъекций — в той мере, какой впору уж стать предметом для беспокойства, — но чувствую себя бодрым и полным сил и готов справиться с любым испытанием — тем более грядущим. Особенно меня подкрепило то Откровение, что ГОСПОДЬ послал мне сегодня, как бы на пробу — и теперь у меня столько сил, как без Божией благодати и не… Ах ты Господи!

— Господин Мустерман?

— Анджу!

— Простите?

— Я не смогу.

— Но что, господин Мустерман, чего вы не можете? Господин Мустерман. В чем дело?

— Жена!

Он не мог ее бросить. Не теперь, когда она носит дитя.

— Она ожидает ребенка, мне нужно о ней заботиться! — В глубине души он признавал, что отказываться жаль, и совесть его почернела.

— Господин Мустерман, я думаю, вы просто не представляете своих будущих возможностей. Я слышал, как вы играете, — недавно в «Музик-Ферейне». И я знаю несколько частей обработки «Реквиема». Если начистоту — знаю их наизусть. Поверьте, жену и ребенка обеспечат всем необходимым, да если в этом дело — пускай рожает хоть целую ораву.

— Ораву!.. — Он хотел было возмутиться, но опомнился. А Констанца разве не вступила в новый брак? Вероятно, один лишь почтенный возраст лишил ее счастья нового материнства. Но Анджу — молодая, цветущая, не нужно ей всю жизнь носить траур. По нему — не надо.

— Вы, сударь, уверены?

— Честное слово, господин Мустерман! Можете на меня положиться.

Он тяжко вздохнул.

— Тогда пусть все пойдет в пользу жены и ребенка; соберите все, что найдете, и здесь, и на квартире моего друга Петра — его вы, разумеется, знаете: послать мне такого верного спутника могло лишь само Провидение и Божья милость.

Бремя жизни снято. Он чувствовал нетерпеливый напор, его влекло и манило изведать те пределы, куда он еще не попадал. Музыка, прораставшая за рамки всякой жизни, — вот его предназначение и крест, во все времена, и вовеки. Он запнулся. Сможет ли он теперь, после откровения будущего, записать Lacrimosa? Создать версию, достойную его нынешнего времени — которое уже казалось ему прошедшим, хотя только что приходилось называть его будущим? Решительность боролась с сомнением.

— Я готов, — наконец твердо сказал он и вгляделся в ангельский лик. — Будьте так любезны, передайте мне бумагу и писчий прибор, вот, что на сундуке…

Он с облегчением взял протянутую нотную тетрадь и ручку и на миг положил их на колени. Перекрестился.

— Господи, помоги.

И вдруг свершилось.

Знакомые звуки приближались, как хлопанье крыльев, доносящееся из давних времен, они подлетали ближе и ближе, кружились вздохи — как ночные тени, они взмывали ввысь, подхватив его, уносили все выше, и он чувствовал, что бояться нечего, страх и боль остались далеко позади, а он поднимался, чувствовал пение неба и шорох земли, и звуки захватили его и несли, пока не осталось ничего, кроме музыки, и он зазвучал вместе с ними в открытое время.

Постлюдия

Он прищурился. Тускло светит свеча, колышется пламя. Она все так же сидит у постели, держит его за руку. Вокруг тишина, везде.

— Станц… — он не договорил, задыхаясь.

— Да, дорогой. Я здесь. — Она гладит его по щеке. Мир и покой. Все исполнено, достаточно сделано.

— Я по тебе… — Он хотел сказать «соскучился», но не смог выговорить. Воздух едва проходит. Душно. Он дышит изо всех сил, но воздух не вливается в легкие, только раздувает щеки и тут же выходит.

Констанца всхлипнула — он знает, что не должен был этого слышать.

— Гляди, он продолжает напевать «Реквием». Опять изображает литавры.

Слегка улыбнуться еще удалось. Он мягко, почти незаметно покачал головой.

Примечания

1

Секвенция «Dies irae» цитируется в переводе с латыни М.Л. Гаспарова. (Здесь и далее — примеч. перев.)

2

Вечный покой даруй им, Господи

И свет вечный да светит им

Тебе, Боже, принадлежит хвала на Сионе

И Тебе воздастся обет в Иерусалиме. (Пс. 64. 2) (лат.)

3

Сын Вольфганга Амадея Моцарта, известный как Вольфганг Амадей Моцарт-младший (1791–1844).

4

Господи, помилуй.

Христе, помилуй.

Господи, помилуй. (греч.)

5

Оный день Господней силы

Выжжет все, что есть, что было, —

Рек Давид, рекла Сивилла.

О, какою дрогнет дрожью

Мир, почуяв близость Божью,

Что рассудит правду с ложью! (лат.)

6

Билеты на концерт? (англ.)

7

Отпускаю тебя (лат.), т. е. отпускаю тебе грехи. Формула отпущения грехов на исповеди у католиков.

8

Естественно (фр.)

9

Дай мне место в стаде овчем! (лат.)

10

Модное (фр.).

11

Да предстанут перед троном.

Персть и смерть бессильны будут,

Тварь восстанет, звук понудит

Дать ответ тому, кто судит (лат.).

12

Обозначение тактового размера 2/2, в редких случаях 4/2.

13

Да введет их во святой свет (лaт.).

14

Мустерман — фамилия, которую используют в образцах заполнения документов в немецкоязычных странах, от немецкого Muster — образец.

15

Адвент — у католиков: четыре недели, предшествующие Рождеству, Рождественский пост.

16

KV (KöchеI Verzeichnis) — каталог Кёхеля, полный список произведений Моцарта в хронологическом порядке.

17

Отлично! (фр.).

18

Властный в славе и в крушенье,

Чьи неведомы решенья,

Дай, спасающий, спасенье (лат.).

19

Пратер — большой парк аттракционов в Вене; Хофбург — дворец Габсбургов в Вене.

20

При условии (фр.).

21

В стаде козлищ я тоскую,

Стада овчего взыскую,

Дай мне место одесную (лат.).

22

Психиатрическая клиника в Вене.

23

Вознеси меня в сонм блаженных (лат.).

24

Я хотел… полет? (лат.).

25

Я хочу летать (ит.).

26

Так поступают все женщины (ит.).

27

Осужденных отвергая,

В пламя жгучее ввергая,

Дай мне место в кущах рая (лат.).

28

Устал? (фр.)

29

Тише… (фр.)

30

Подожди (фр.).

31

Да, моя дорогая, есть… (фр.)

32

Ты что, шутишь! (фр.)

33

Хорошо! Но послушай… (фр.)

34

Моя дорогая, красавица моя, мое яблочко, персик… моя сладость (фр.).

35

Здесь: вообще-то (фр.).

36

Не так ли? (фр.)

37

В слезный день Господня гнева… (лат.)

38

Пропала (фр.).

39

Знаменосец Твой святой Михаил

Да представит их в свет святой (лат.).

40

А это — сто тридцать шестой! (фр.)

41

Жертвы и мольбы Тебе, Господи,

С хвалою возносим.

Прими их ради душ тех,

О ком мы сегодня вспоминаем:

Позволь им, Господи,

От смерти перейти к жизни (лат.).

42

О! Нет, не бананы! (фр.)

43

Дух (фр.).

44

Свят, Свят, Свят,

Господь Бог Саваоф!

Полны небеса и земля славой Твоей.

Осанна в вышних (лат.).

45

Благословен, идущий во имя Господа.

Осанна в вышних (лат.).

46

Агнец Божий, кто принял на себя грехи мира.

Даруй им вечный покой (лат.).

47

Да светит им вечный свет, Господи,

Со святыми Твоими вечно, ибо Ты многомилостив (лат.).

48

И свет вечный им да сияет (лат.).

Content

Господин Моцарт пробуждается

Прелюдия

Requiem

Kyrie

Sequentia

Dies irae

Tuba mirum

Rex tremendae

Recordare

Confutatis

Lacrimosa

Offertorium

Domine

Hostias

Sanctus

Benedictus

Agnus Dei

Communio

Постлюдия

Примечания