Козин Владимир Романович

Под стук копыт

РАССКАЗЫ

СОЛДАТСКИЙ ТЕАТР

Года за два до революции с ротным санитаром Живулькиным произошло событие.

Живулькин шел по зеленой улице в Фирюзе, не отставая от кленового листочка, что быстро плыл по арыку. Санитар торопился к командиру батальона, у которого заболел бухарский кот. Когда листок застревал на поворотах арыка, Живулькин останавливался и поджидал его. Из-за дувалов пахло сеном, день был голубой, Копетдаг синий, как вечернее небо.

На повороте к Живулькину подошла барышня с тонкими ножками, в пелериночке.

— Простите, — сказала она, волнуясь, — вы солдат второй роты капитана Боголюбского?

— Так точно! — выкрикнул Живулькин и стал «смирно».

Кленовый листок уплыл. У барышни был задорный носик.

«Какая курносенькая!» — подумал Живулькин и замер. Глаза его стали круглыми и пустыми.

— Передайте это письмо командиру батальона полковнику Ридэ, — строго сказала барышня, взглянула на Живулькина, вдруг улыбнулась и скрылась за карагачом.

Капитан Боголюбский жил вблизи сторожевой иранской башни, что стояла над высокими садами Фирюзы. Дом из четырех комнат с просиженной мебелью, терраса с просвеченными виноградными листьями; в саду — подсохшие акации, розово-красное иудино дерево и водоем, сложенный из тонких кирпичиков иранскими мастерами.

Капитан был домовит. Он заставлял своего денщика не только чистить сапоги, но и возделывать огородец, разводил белых леггорнов и цесарок, выписывал журналы «Хуторок», «Сельское хозяйство и домоводство», сам был нескладен, сух и кривоног, с жидкою бородкой, шашка на ходу билась о тощий его зад, лицом красив.

В квартире были зеленые кадки с лимоном, трюмо, большой буфет, диван и кресла, иконы, обвешанные голубыми яйцами, — и ровный запах неумирающей бабушки.

На другой день Живулькин был вызван к капитану Боголюбскому на квартиру.

— Солдат пришел! — сказал капитанский сын Вася.

Капитанская собачонка остервенела.

— Папа, солдат! — закричал Васенька и показал солдату язык.

Живулькин застыл посреди террасы. Собачка кидалась на его сапоги и отскакивала: сапоги были неподвижны. Живулькин часто ходил вокруг капитанского дома в покорном ожидании Клавдюшенъки: синие сумерки, звон цикад, выбежит ли милая на дувал? — но в покоях капитана никогда не был. У террасы, впадая в водоемчик, тихо звенел арык, и солнце, разрезанное виноградными листьями, лежало у ног Живулькина.

Из комнаты на террасу выбежала Клавдюша и ахнула. Живулькин пошевелился. Клавдюша была плотной девушкой, кудрявая, с мягкими губами. Она хотела сказать Живулькину что-то свое, но лицо ее дрогнуло, она сказала:

— Барин тебя зовет.

Живулькин повернулся и вошел в комнату. Комната была низкая, с позолоченными ризами икон, с граммофоном. Из кабинета вышел капитап, распахнул туркменский халат и вскинул голову:

— Где, скотина, взял письмо?

Усы у капитана были подстрижены, лицо резкое, опаленное солнцем, лоб белый.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — крикнул Живулькин, выкатил глаза и перестал думать.

— Где взял письмо? — подняв брови, повторил капитан и сунул под нос Живулькину знакомый пакет.

— Барышня передали.

Капитан отступил.

— Так ты тоже в этой шайке?

— Никак нет, ваше выс… не могу знать шайки!

— Кто написал письмо? Кто написал о присвоении капитаном царской армии Боголюбским экономии отрубей, сена и хлеба? Мерзавцы!

Живулькин молчал.

— Так… А в морду?

Живулькин засопел в ожидании, но продолжал каменеть, глядя поверх капитана.

— Ты что же? Хочешь дослужиться до дисциплинарного батальончика? Ой, Живулькин, не минует тебя чаша сия… Говори: кто написал письмо?

Живулькин перестал понимать, покорный одной мысли: «Сейчас двинет левой. Боголюбский всегда бьет левой, ближе к сердцу».

— В кандалы закую!

— Так точно, — прошептал Живулькин и моргнул один раз.

— Не знаешь?

— Не знаю, ваше высокоблагородие! — завопил Живулькин, сорвался в крике и опять застыл, только глаза округлились еще больше.

Капитан погладил ладонью подбородок, тронул пальцами усики и сел в кресло, расставив ноги. Голенища его сапог светились: капитан любил, чтобы сапоги были начищены до сияния.

— Тебе, Живулькин, будет дана присяга. Если дашь ложную присягу, если набрешешь богу и царю в лицо, во святые их лики, бог тебя, мерзавца, покарает, он тебе, брехуну, ручки и ножки сведет, с прахом тебя, собаку, смешает, и не будет тебе, Живулькин, счастья на земле. Понял?

— Так точно, покарает, — послушно сказал Живулькин и облегченно вздохнул.

— Как ее звать, барышню? — спокойно спросил капитан.

Живулькин удивился так, что чуть не стал «вольно».

— Поверьте совести, ваше высокоблагородие…

— Врешь! — высоким голосом закричал капитан, вскочил и замахнулся.

Лампада вспыхнула и погасла. Живулькин вытянул плечи и остановил дыхание. Капитан посмотрел на него, вынул из кармана спички и начал зажигать лампаду.

— Эх, Живулькин, Живулькин, — сказал капитан, не оборачиваясь, — балбес ты бесчувственный, прости господи! Делают с тобой что хотят враги царя и отечества, и ничего ты, Живулькин, не понимаешь, начальство глазами сверлить только умеешь, а не миновать тебе все равно кандалов. Скажи открыто, как отцу, признайся, дурачок, — и в младшие унтер-офицеры представлю! Счастье-то твое — вот оно, вот, Живулькин, в моих руках. Ну, говори.

— Не могу знать…

— Тьфу!

Капитан плюнул Живулькину в лицо. У Живулькина оборвалось сердце, жить стало неинтересно.

— Бессовестная твоя рожа! Стань на два часа!

Капитан повернулся и хлопнул дверью. Хрустальные подвески на большой лампе зазвенели. Живулькин отступил на шаг в угол и стал «смирно».

В квартире было тихо. Луч солнца пробрался в дверь и вытянулся до сапог Живулькина. По улице прорысили двое.

«Какое-нибудь благородие с вестовым, у вестового подкова шлепает, — подумал Живулькин и боязливо вытер с лица плевок. — Эх, барышня, тонкие ножки… с письмом твоим!»

Длинные настенные часы начали бить и пробили одиннадцать.

«До часу простою. Жена штабс-капитана Савинкова звала, чтобы я у ней посмотрел козу».

В комнату заглянула Клавдюша. Живулькин вобрал в себя живот и скосил на нее глаза.

— Вася, — прошептала Клавдюша, не отрываясь от двери, и оглянулась. — Вася, что же это?

Губы у Живулькина дрогнули.

— Бил тебя, что же ты молчишь?

Живулькин заморгал и пошевелил пальцами ног. Потом чуть отвел ладопь от бедра и помахал ею. Клавдюша смотрела на него, не понимая и жалея.

— Клавдюша, — закричал капитан из кабинета, — неси кофе!

— Несу, барин! — тихонько вскрикнула Клавдюша и исчезла за дверью.

Через неприкрытую дверь кабинета Живулькину были видны угол красного текинского ковра и на ковре сапоги капитана, носками врозь. Мимо Живулькина пробежала с подносом Клавдюша и обмахнула его знакомым запахом кухни и пота.

«Лебедушка», — подумал Живулькин.

Дверь в кабинет закрылась. Было десять минут двенадцатого.

Клавдюша быстро вышла из кабинета, розовая, похорошевшая, глаза у нее блестели, поднос был пустой; проходя мимо Живулькина, она сказала, не глядя:

— Кобель кривоногий!

Живулькин подтянулся.

Его солдатское, бптое и упрямое тело постепенно уставало, и становилось нехорошо от тоски и скуки ожидания. Чтобы помочь себе, Живулькин начал думать о недолеченной козе штабс-капитанши Савинковой, о товарище землячке, что ждет его в саду с полбутылочкой и не дождется, — а как хорошо выпить бы и закусить листочком под душистою веткой сирени, — о барышне — тонкие ножки и Клавдюше. Доброй женой будет Клавдюша, если только не испортят ее как-нибудь за стаканом кофе.

«Как бы не тронули, их высокоблагородие блудящие!» В комнату вбежал мальчишка с большими ушами. Это было злое произведение капитана-неудачника и высокомерной капитанши. Капитану не везло по службе: капитан был заносчив и груб, то льстив, то откровенен не в меру, гордился собой и всех, кроме себя, считал дураками. Капитанша была сырая женщина, обидчива и забывчива, блондинка с мутными глазами. Мальчишка рос попеременно то в мать, то в отца, сохраняя тем самым единство своей натуры. У него было неподвижное лицо и беспокойный взгляд. Мальчишка вбежал в комнату и остановился перед солдатом. Это была кукла солдата с голубыми глазами и живым солдатским запахом. Мальчишка обошел вокруг игрушки и осторожно ущипнул ее. Солдат стоял на полу, как на пьедестале. Огромная игрушка показалась мальчишке забавной, он толкнул ее ногой. Игрушка дрогнула и осталась стоять. Мальчишка отошел и с разбегу ударил игрушку головой. Игрушка покачнулась, потянула носом воздух, выпрямилась и продолжала стоять, глядя на часы.

За дверью радостно взвизгнула собачонка и лапками застучала по террасе. В комнату вошла капитанша. На шляпе у нее были сирень и листья зеленые, ажурные перчатки до локтей, но без пальцев, розовый зонтик, лицо мягкое, без бровей. Она взглянула на солдата и стала во взгляде недовольной.

«Стою тут в сапожищах, — подумал Живулькин, — мешаю людям».

— Мамочка, — сказал мальчик, — я его ударил, а ему все равно.

— Иди сюда, Васенька, — позвала капитанша и прошумела в дверь мимо Живулькина.

Было полчаса двенадцатого. Живулькину хотелось согнуть колени и опустить плечи, он с завистью смотрел на мягкое кресло, стоявшее перед ним. Хорошие кресла придумали люди, сидеть бы в таком кресле с Клавдюшей да пить кофе с молоком — вот тебе и счастье!

Часы ударили раз, в комнату вплыла высокая старуха.

Дрожащая палка, черный платок, губы ввалились. Старуха достала из-за иконы серебряную рюмку и пузатый графинчик с настойкой и села в кресло за круглый стол. Налила, придерживая дрожащей рукой другую дрожащую, взглянула на Живулькина, и тень улыбки тронула ее мертвое лицо.

— Стоишь, родимый? — спросила она, перекрестилась на Живулькина и ловко выпила. — Ну, постой, на то и служба.

Живулькину бабка понравилась. Она была большая, обвислая, измятая жизнью, говорила простым языком, даже как будто прибеднялась в словах, рюмочки пила по-мужски, перед каждой крестилась и приговаривала:

— Постой, солдатик, постой, у солдата весь ум в ногах. Ничего, постой, все можно пережить, надо только, солдатик, бодрость не терять.

«Выпить бы», — подумал Живулькин и устремил усталый взгляд на пузатый графинчик.

— Рюмочку выпить тоже хорошо, — сказала старуха хмелея. — Ну что же, выпей, а я тебе про свою жизнь расскажу, как былое-то было, сколько я пережила.

Она налила рюмку, с трудом поднялась и понесла, расплескивая, солдату. Живулькин прижал руки к бедрам и вздернул голову. Старуха остановилась перед ним, икнула и бессильно засмеялась, грозя пальцем.

— Нет, служивый, нет, нельзя вашему брату, беда будет, как дохнёшь. Служи царю, солдатик! Ну, будь здоров!

Выпила сама, упала в кресло, уронила руку и пригорюнилась.

Живулькин стоял. Старуха склонила голову на плечо и запела слабым голосом:

Хотел уточку убить —

Серая закрякала,

Хотел милую забыть —

Бедная заплакала.

Ох, ох, не дай бог

В молоденьких влюбляться,

Ох, ох, не дай бог

С ними расставаться.

Я пою, пою, пою,—

Не легче сердцу моему.

Часы пробили двенадцать.

Сынок Вася разбил из рогатки окно, капитан снял с него штаны, высек портупеей и поставил в угол на колени.

— Не озоруй, мерзавец, стекло двадцать копеек стоит, только и делов у вас с матерью из отца деньги тянуть, а на отца потом клевету в конвертах посылают без подписи… Эх, жизнь армейская!

— Пей больше да мамашу спаивай, — сказала капитанша. Ее бухарский шелковый замазанный халат распахнулся, под халатом была короткая сорочка, великолепные груди, тугой живот и белые, ловкие, строгие ноги.

— Не твоя мамаша, и дело не твое, — закричал капитан. — Вот где у меня твои шляпки сидят! — и сделал рукой непристойное движение.

Жена не удивилась, только скривила губы. На Живулькина никто не обращал внимания, о нем забыли.

— Это тебе даром не пройдет! — сказала жена, резко повернулась и оказалась лицом к лицу с Живулькиным. Капптап хлопнул дверью. Капитанша дернула плечом. Мальчишка заревел, но сейчас же смолк и начал отдирать обои в своем углу, под иконой.

Пробило полчаса первого. В комнату вошла Клавдюша, достала из буфета тарелки и, прогремев ими, расставила по столу; потом разложила салфетки и выбежала из комнаты с пустой солонкой. Живулькину она даже не улыбнулась: некогда, или привыкла к нему, как и все.

Стол был накрыт, денщик вошел с суповой чашкой, осторожно поставил ее посреди стола, посмотрел на Живулькина и покачал головой. От суповой чашки подымался пар. Живулькин был бледен.

— Барыня, барин, — громко сказала Клавдюша, доставая из буфета узкий графинчик с натуральной русской водкой, — идите, кушать подано!

Разбудили бабушку, и семья села за стол; запахло вареным мясом. Был полдень, высокая жара и ослепительный свет на террасе.

Обедали медленно. Сынок болтал ногами под стулом, капитанша потела и розовела, бабушка трясла головой над тарелкой.

— Зубов у меня нет совсем, забыла, когда и были. И вкуса нет: ем-то не жуя, живьем глотаю.

— Глотайте, мамаша, на здоровье, — говорил капитан и звонко чокался с мамашей.

Капитанша мрачно сидела, покрытая обильным потом.

У Живулькина горели ступни и гудели ногп, слабела голова, жирным пятном расплывался перед глазами стол, бабушкины обвислости, полуоткрытая розовая грудь капитанши. Был второй час, обед кончался.

Капитан закурил, мальчишка с кистью винограда вприпрыжку выбежал на террасу, бабушка, пьяненькая и сытая, ушла, пошатываясь. Капитанша молча поднялась.

— Катя, — сказал капитан, — идем мириться.

Жена усмехнулась с горьким превосходством, вытерла салфеткой пот со лба и груди и неторопливо пошла в кабинет за капитаном. Клавдюша сняла со стола скатерть.

— А о тебе забыли, Васенька, — прошептала она и заторопилась на кухню.

Дверь в кабинет капитана осталась приоткрытой. В квартире стояла послеобеденная тишина.

Капитанша протяжно вздохнула.

— Довольна? — веселым голосом спросил капитан, засмеялся и закашлялся.

Живулькину было все равно. Он пошатнулся и упал лицом на пол.

ПРЯМАЯ НОГА

Пустыня остывала под первою звездой. На колодце, спиной к закату, сидел Кака-бай. Перед ним у подножия бугра бились две стаи псов. Кака-бай неслышно смеялся: его забавляла собачья вражда.

— Как люди, смотри! — говорил он, поддерживая ладонями свой живот.

Верблюдчики, присев на корточки, кормили жмыхом лежащих верблюдов. Пастухи отдыхали у высоких костров. На запад, на север, на восток от колодца темнели стада Кака-бая.

Он был хозяином трав и недр. Вода, тяжелым искусством добытая из глубины, была его. Он владел судьбой всех кочевников, блуждавших вокруг: стада их питались горькой его водой. Кака-бай сидел на своем колодце, как жирный бог воды и песков.

У него было пять жен (одна сверх предела, установленного законом Магомета). Четыре жены — как четыре времени года. Пятая — ребенок — любимая.

Ни коней, ни верблюдов, ни овец, ни денег — калыма за пять женских жизней — не жаль. Страшны безнадежность и позор. Пять жен. Один сын. Кто будет продолжать род? Кто в будущее понесет богатую славу? Если умрет Додур… О дуры, бесплодные, как солончак, пустые, как высохший колодец! Дайте сына!

У Кака-бая был жеребец — потомок одной из прославленных конских линий древнего Ахала. Жеребец имел, как и большинство его предков, прямые бабки. Носил кличку Дик Аяк, то есть Прямая Нога.

Стремительность его движений и благородная удлиненность статей создали вокруг его имени почтительную славу. Легкие ноги Дик Аяка разнесли эту славу по всему Туркменистану. Его сравнивали с птицей, с ветром, с молнией, поражающей блеском своей быстроты. Говорили, что у него сорок ног и сорок сердец.

Дик Аяк был проворен и смел. Серая масть. На лбу отметина таланта. Ахалтекинец чистой крови, представитель породы длинных линий — лошади солнца и прыжка, лошади древней и самобытной, как музыка Туркмении. Как легенда, она дошла до нас от забытых времен.

1

Оазис праздновал первый день мая. Были скачки. Ишачьи — с участием в качестве жокеев бедняцких детей — и конские, на которых состязались питомцы байских колодцев. Ишаки скакали не очень резво, но с воодушевлением. Длинная их вереница, завесившись пылью, нестройно вздымала зады. Мальчишки кричали. Старики говорили: «Тамаша!» [1] — и сдержанно улыбались.

Первым прискакал сынишка Аллаяра Сапара. Председателя колхоза насмешливо поздравили. Грустный старичок Бакэ, любитель лошадей и русских самоваров, сказал, перебирая нанизанные на ремешок ключи:

— Когда скачут несколько ослов, один всегда будет первым.

Аллаяр Сапар вытер ладонью счастливое лицо сына. Пока он обдумывал достойный ответ, началось главное. Седобородые судьи сели напротив бугра с белым флажком, означающим финиш. Всадники, открывая коням дыхание, один за другим проехали перед судьями. Последним ехал горбатый тренер — чапарман — Нур Айли на Дик Аяке. Конь шел коротким галопом. Голова его касалась груди. Он нес жокея сдержанным махом длинных ног. Конь был прекрасен, как могут быть прекрасны сила, легкость и страсть в едином движении. Зрители закричали: «Да здравствует!» Кака-бай, окаменев от гордости, чуть улыбался.

После скачек председатель колхоза долго стоял в стороне от толпы, прославлявшей непобедимого. Нур Айли — мастер быстроты! Перед финишем он так бросил коня вперед, что зрители сказали «ой» и остались с открытыми ртами. Судьи вскочили, когда Дик Аяк пронесся перед ними, оставляя за собой пыль и соперников. Такого копя — с древней кровью и легкого, как счастье, — нигде не найти!

Не раз вечерами в колхозе, в тени председательской кибитки, собирались лошадники — племя людей, несущих сквозь жизнь строгую и однообразную страсть к лошадям. Колхоз стоял на земле древней конской славы, хранившей истлевшие скелеты и легенды о конском мужестве. Лошадников в колхозе было немало. Они садились у кибитки председателя пли под теплой стеной конюшни, и начинался солидный и немирный разговор знатоков. Иногда разговоры становились острыми, как пламя вечерних костров. Колхоз приобретал ахалтекинских маток и мечтал о выдающемся жеребце.

Когда пыль состязаний осела на зеркальных хаузах, зрители собрались у чайханы Бакэ. Самовары кипели под тихим карагачом. Крона его была похожа на зеленое облако. Зрители пили чай и предавались воспоминаниям.

— Подумайте только, — сказал Бакэ, — пять фунтов геок-чая получил Кака-бай. Пять фунтов! И два шелковых халата… Золотая лошадь!

— Знаменитый копь, — подтвердил завистливый Кули Кама.

— Первый сорт, — сказал Бакэ, ставя на ковер чайники с лиловыми и оранжевыми розами.

— Этот чай — первый сорт?

— Лошадь — первый сорт!

Аллаяр Сапар, задумавшись, сидел в стороне. Кули Кама осторожно тронул председателя за рукав халата.

— Перед скачками я встретил Ходжу Баба Ишана. Он согласен, Аллаяр, продать нам буланую кобылу.

— Нам жеребец нужен! Чистой крови!

— Где пайдешь?

— Дик Аяк.

— Не наш Дик Аяк.

— Купим.

Колхозники взволновались. Дик Аяк! На таком коне действительно можно забыть и отца и мать. Но разве Кака-бай расстанется со своей славой?

— Не продаст! — с горькой убежденностью произнес Кули Кама.

— Будет наш! — уверенно сказал Аллаяр.

— Но, Аллаяр…

— Да!

Колхозники умолкли. К чайхане со своим сыном Додуром подошел Кака-бай.

Бай был весел. Он шел дородный, потный, налитый величием. Полы легкого халата отворачивались у его ног. За ним, презрительный и стройный, покачивался на каблуках Додур. Его белая папаха горделиво плыла вдоль зелени деревьев. Под кителем голубела рубаха, отороченная тесьмой. На плече лежали два призовых халата.

Угодливый Бакэ засеменил им навстречу.

— Салам аллейкум! — с утомленной важностью произнес Кака-бай и опустился на ковер.

— Ва-аллейкум салам! Ва-аллейкум салам!

Тотчас же Кули Кама подсел к Кака-баю.

Замечательных жеребцов видел я в своей жизни, — проникновенным голосом сказал Кули Кама. — Меле-Куша видел, Бек Назар Дора, Эверды Телеке видел. Твой Дик Аяк не уступает лучшим из лучших. Счастье иметь такого жеребца! Я был бы самым гордым человеком на свете, если бы владел только тенью твоего коня.

День блестяще кончался за буграми пустыни. Сады оазиса затягивались вечерней тишиной. Карагач вспыхнул, озаренный закатом.

— Сегодня праздник! — сказал Кака-бай.

— Да, Первое мая.

— Сегодня мой праздник! Бакэ, сделай плов на всех! — Кака-бай обвел рукой присутствующих. — Ради Дик Аяка ничего не жаль. Режь барана!

Стук копыт послышался за карагачом. Под веткою проплыло желтое пятно. Звякнул железный кол аркана. Раздался голос: «Стой, Дик Аяк!» — и юный колхозник Кули Тач закричал:

— Да здравствует Нур Айли!

Вошел чапарман.

Горб его почти не был заметен. Только впалая грудь и запрокинутая назад голова создавали впечатление изломанности. Широкие плечи были приподняты. Лицо — с такою законченностью линий, что казалось нарисованным.

Желтый платок стягивал голову. От платка и зеленой рубахи ложились на лицо голубоватые отсветы.

Чапарман поздоровался с колхозниками. Кули Кама сказал:

— Счастлива женщина, родившая героя!

— Спасибо. И Дик Аяк говорит всем «спасибо»!.. Он в полной исправности, хозяин. У него чистое дыхание.

Кака-бай пододвинул к Нур Айли свою пиалу с чаем. То же сделал председатель колхоза Аллаяр Сапар.

— Бакэ, чаю! — сказал Нур Айли и, поколебавшись, поднес к губам пиалу Кака-бая.

Кака-бай удовлетворенно прикрыл глаза, потом протянул руку, взял, не глядя, один из призовых халатов и бросил его на плечо чапармана.

Колхозники переглянулись. Бакэ прибежал с чайником. Кули Кама осторожно погладил свою худую бороденку.

— Хозяину такого коня, мудрому хозяину такого чапармана трудно не завидовать!

Кули Кама умел говорить приятные слова. Он льстил бескорыстно. Кака-бай покачивал головой, убаюканный этой сладчайшей музыкой. Аллаяр Сапар отсел с Нур Айли в сторону, осмотрел дарственный халат, ощупал голенища легких сапог тренера, повертел осеребренную рукоять его камчи и начал беседу.

2

Утро на колодце. В солнечной тишине скрин колодезного блока. Тени кибиток. Красные платья женщин.

Жены прилежно работали над конскими украшениями, когда из кибитки вышел сонный Кака-бай и зевнул.

— Чаю!

Легкая Ак Сона скользнула за чайником. Анна Джемал, сухая и ревнивая старуха, гордая положением матери единственного сына, поднялась навстречу Кака-баю. Обильное серебро свисало поверх ее грязной рубахи. Знаки прочного доверия — ключи от всех сундуков — неутомительно позвякивали. Взгляд старухи был боязлив и горяч.

— Как спал, отец Додура?

— Ерунда снилась, — произнес Кака-бай и, повернувшись к Ай Биби, долго смотрел на ее ноги. — Твои туфли во сне видел. Надел их и пошел по ковру.

— Дорога будет!

— Нет, — сказала Ай Биби, — туфли во сне видеть — замуж выйти!

Так начался черный день.

Сказав нечаянную дерзость, Ай Биби спряталась за спины толстой Наубад Гуль и Руби Гуль. Анна Джемал, звякнув нагрудным серебром, назвала девочку дурой. Кака-бай подумал: «Должно быть, еще раз женюсь!» И рассердился: «Когда же будет конец ожиданиям? Неужели покупать шестую?.. Тощие, жирные, старые, спелые! Второго сына родить не могут! Так всех овец и верблюдов придется обменять на жен».

Кака-бай поднялся и ударил Ай Биби ногой.

Нур Айли, покрыв Дик Аяка кошмой и подвязав ему торбочку с ячменем, подошел к кибиткам. Он видел, как Ай Биби опрокинулась, теряя барык[2], и уткнулась в несок.

— Все пропадите! Прочь! — крикнул Кака-бай и засопел.

Шестнадцатилетняя женщина поползла за кибитку.

— Зачем бьешь? — неожиданно для самого себя спросил Нур Айли — и отступил, смущенный непочтительностью вопроса.

Ай Биби скользила по песку. Черные волосы блестели под солнцем. Нагрудные украшения, повиснув, оставляли на песке неровный след. На разбитом подбородке висела капля крови.

— Ее надо бить трижды три раза в день. Всех бить! Они не женщины… Тебе что нужно? — прошептал Кака-бай.

Нур Айли подошел к хозяйским кибиткам, чтобы за пиалой чая узнать, не пора ли ему, избалованному тренеру, быть готовым к тревогам времени. Колхозники хотят купить Дик Аяка. Все может быть. Аллаяр Сапар настойчив в своих желаниях. Он сказал после скачек:

— Нам нужен жеребец, а не пачкун без рода и племени. Зачем Кака-баю Дик Аяк? Любоваться? Пусть любуется своими женами. Мы хотим купить коня у Кака-бай. Помоги нам.

— Хорошо, — ответил. Нур Айли, — вы купите жеребца, а я куда? Конскую спину я себе всегда найду. Но я хочу, чтоб это была спина Дик Аяка. Другой мне не надо.

— Пойдешь к нам с Дик Аяком. У нас семнадцать маток. Будут жеребята!.. У баев теперь вечер, а впереди ночь, даже луны не видно. Подумай, что с тобой может быть!

— Что со мною может быть?

— Когда-нибудь прогонит тебя Кака-бай, как чужую собаку.

— Не прогонит.

— Ну, так пропадешь вместе с ним. Сейчас ты большой человек, тебя уважают, а ты байскую славу возишь на конской спине!

— Кака-бай жеребца не продаст.

— Ты будешь у нас первый, в почете. Может быть, продаст?

— Нет.

— Мы тебя очень уважаем, Нур Айли! Байское счастье кончается. Останешься ты без Дик Аяка.

— Хорошо, приезжайте на колодец. Я поговорю с Кака-баем.

Кака-бай сидел на белой кошме в тени кибитки. За кибиткой осторожно всхлипывала Ай Биби. Кака-бай вытянул ноги за границу тени и в горестном недоумении покачал головой. Солнце пригрело его пятки.

— Вах, — вздохнув, произнес Кака-бай, — все перевернулось! Плохое время. Даже женщины перестали рожать. Не нужно мне ни овец, ни бесплодных жен. Все продам. Надену рваный халат. Сяду на Дик Аяка, стану ездить среди чарвадаров. Коня пущу в случку, он будет мне хлеб зарабатывать.

— Я хочу сказать тебе, Кака-бай…

— Я не Кака-бай, а Кака-бедняк!

— Я боюсь, Кака… Кака-ага! Когда ты распродашь всех овец…

— Всех я не продам.

— …ты не сохранишь Дик Аяка. Его все знают. Такие лошади — в сто лет одна. Все хотят коня, с которым и ветер не может сравниться. Мой совет — продай Дик Аяка.

— Не продам.

Кака-бай был упрям. Пусть овец забирают. Пусть жен забирают, кроме Ай Биби. Но расстаться со своей гордостью?! Беспокойная гордость… Может быть, продать?

Додур бросил на песок тушу джейрана с простреленным сердцем и спрыгнул с коня. Батрак принял вспотевшую лошадь. Додур вытер папахой лицо и пошел к кибиткам.

В походке его чувствовалась настороженная мягкость. Все радости скупой и солнечной жизни песков были доступны сыну Кака-бая, но будущего не было. Ленивое байское благополучие становилось прошлым. Впереди лежала неизвестность.

Жизнь на богатом колодце сделала его презрительным к людям, неизвестность — беспокойным и злым. Кака-бай был ленив и податлив, сын Кака-бая порывист, невесел и жесток.

За кибиткой он увидел женщин. Ак Сона золой присыпала рассеченный подбородок Ай Биби. Рослая и сытая Наубад Гуль с любопытством смотрела на них, жуя по привычке чурек. Ай Биби дергала носом и бессильно вздыхала. Бледность ее лица и открытая голова удивили До-дура. Он хотел остановиться, но услышал тревожный голос Кака-бая:

— Не продам!

— Кого, отец? — спросил Додур, появляясь из-за кибитки.

— Дик Аяка!

— Ты хочешь продать Дик Аяка?

— Я не хочу, он хочет, — Кака-бай показал пальцем на Нур Айли.

— Ты?.. Ты с ума сошел? Или душа у тебя, как твоя спина?

— Я только советовал, Додур-бай. Время подлое, могут отобрать.

— Я ускачу на нем в пески.

— От такой власти не ускачешь, — задумчиво молвил Кака-бай.

— Не хотите — не продавайте, — с притворным спокойствием сказал Нур Айли. — На том ослике моего вьюка нет, если упадет, то и дела нет.

— Так ты нам служишь?! — вспылил Додур.

— Довольно! — сказал Кака-бай. — Нур Айли плохого не посоветует. Не увезти ли нам Дик Аяка на другой колодец? Подальше?

Вечером приехали колхозники.

Псы, отлаявшись, ушли каждый в свою тень. Колхозники привязали ишаков за колодцем и направились к кибиткам. Их было трое: спокойный хитроумец Аллаяр Сапар, услужливый Кули Кама и Пузы Позы — человек страстный и язвительный.

Кака-бай встретил колхозников с приветливым безразличием. Он привык к гостям. К богатому его плову каждовечерне собиралось с других колодцев и дождевых ям не менее десяти человек. Посещение, как всегда, началось вежливыми расспросами:

— Спрашивайте!

— Вы спрашивайте!

— Все живы-здоровы?

— Слава богу!

Анна Джемал принесла чай с кишмишом и чуреком. Кака-бай спросил:

— Новости есть?

Рассказывал Пузы Позы. Он быстро пил чай, горстями брал байский кишмиш и говорил безостановочно об всем: чай в кооперативе дают, мануфактуру дают — белую и пеструю, новые халаты есть, трактор привезли, Ходжа Баба Ишан буланую кобылу продал, Атаджан-бай жену убил…

— За что? — спросил Кака-бай.

— В город убежала. Через четыре дня соскучилась и вернулась. Ой! Атаджан-бай, пьяный, схватил жену за косы. Косы такие — котенок с ними на полу играл. Атаджан-бай привязал косы к седлу, крикнул и помчался. В песках косы отрезал — и из винтовки в жену. Пулю в рот, пулю в грудь… Вернулся домой — одни косы у седла… Судить будут.

— Да будет благословенна его рука!

— Мы приехали к тебе, Кака-бай, говорить о деле.

Кака-бай затянулся из чилима, выпустил облако белого дыма, сел удобнее и положил руки на колени. Когда Аллаяр произнес имя Дик Аяка, Кака-бай нахмурился и отяжелел. Додур, вертя в руках папаху, с презрительной убедительностью прошептал:

— Друзей не продают!

Кака-бай остановил его движением ладони и выслушал Аллаяра Сапара до конца. Помолчал. Перетрогал все пальцы ног и долго разглаживал пятки.

— Я посоветуюсь с женами.

Это был грубый отказ. У Аллаяра сузились глаза. Пузы Позы мысленно пожелал Кака-баю сесть во сне на корову[3]. Кули Кама весь изогнулся.

— Не отказывай нам, Кака-бай! Мы просим тебя, аллах да пошлет тебе благочестие, продай нам Дик Аяка!

— Я сказал — нет!

— Пусть увеличится твое богатство!

— Нет.

— Пусть будут у тебя сыновья-двояшки!

— Нет.

— Чтоб твое семя высохло! Чтоб на этом месте, где ты живешь, только ветер дул! — пробормотал Пузы Позы.

Аллаяр Сапар поднялся.

— Пожалеешь, Кака-бай! Захочешь вернуться по своим следам — следов не будет.

— Раньше времени и муха не умирает.

— Скоро умрет! — проговорил Пузы Позы и повернулся спиной.

Колхозники уехали.

Ночью Кака-бай с сыном поскакали в оазис к Ходже Баба Ишану узнать о близости недобрых дней, на которые намекал Пузы Позы.

Две младшие жены Кака-бая сидели на бугорке за кибитками. Ай Биби, прикасаясь пальцами к подбородку, смотрела на закат. Была тишина близкой ночи. За колодцем пастух играл на туйдуке свою сердечную печаль.

— Разведусь, — сказала Ай Биби и порвала нагрудные украшения. — Не нужно мне ничего! Убегу, — прошептала она и заплакала. Потом собрала упавшее серебро, плакать перестала и нахмурилась.

— Только не возвращайся. Убьют. Прижгут каленым железом — все расскажешь. Привяжут за косы к седлу… Я бы тоже убежала. Страшно! — Ак Сона прижала к лицу кулачки.

— Жизнь превратил в пепел. Уйду или умру.

— Он думает, сыновья делаются от солнца. Согрелась на бугорке — готов сын. Салтык![4] Ни один молодой мулла на колодец не приезжает. Лечиться не у кого.

— Мужчину надо. Где него возьму?

— А Нур Айли?

— Он горбун, не мужчина!

— Нет, мужчина. Красивый.

— Сын от него будет горбатым?

— Н-не зпаю… Если баран пестрый, ягнята тоже рождаются пестрыми.

— «Пусть будет горбатый!

— Что ты… Ой, страшно! Убьет тебя Кака-бай, а твоему Нур Айли отрежет ухо. Сын родится горбатым — и сына убьет. Не делай этого, Ай Биби!

— Он разорвал мне сердце жилка по жилке. Я от горя пьяная. Он всегда меня будет бить и кричать: „Давай сына! Давай сына!“ Пусть его сын будет горбатым!

— Ай Биби!

— Если скажешь, на тебе останется моя кровь. Молчи!

Дик Аяк был серой масти. Он мог обжечься о горячий песок. Нур Айли купал его в песке вечерами.

Жеребец катался в чистой ложбине, храпел от наслаждения и стучал копытами, потом сел на зад по-собачьи. Вскочил и, вытянувшись, встряхнулся, закинув голову, понюхал воздух и задрал в вожделении верхнюю губу.

Нур Айли повел Дик Аяка к колодцу.

У колодца он привязал жеребца арканом, покрыл войлочной попоной, стреножил и принес два снопика люцерны. Поправил на шее сердоликовое ожерелье с амулетом и поцеловал коня в храп.

День кончен. Пустыню занимала ночь. Нур Айли пошел к стаду, где пастух играл на туйдуке.

В стороне от кибиток стоял купол глинобитной печи. У тандыра одиноко сидела Ай Биби. Удивленный Нур Айли остаиовился.

— Зачем сидишь здесь?

— Так. Сижу.

— Почему не спишь?

— Не хочу. Боюсь. Сумасшедший снится.

— Кака-бай?

— Да. У меня подбородок болит.

Нур Айли подошел к тандыру и посмотрел на Ай Биби. Она была растрепана. Стояла тишина. В тишине пропадала последняя черта заката. Нур Айли усмехнулся.

— Где твое серебро?

— Для кого надевать? Когда женщину бьют, она должна ходить оборванной.

— Еще раз побьет!

— Тогда я умру… Я сына должна родить. Твой сын будет горбатым, Нур Айли? Похожим на кангарак?[5]

— Что? Я родился прямым. Отец мой был великий чапарман. И дед был чапарман. Я сел на лошадь, когда не доставал подпруги. Однажды рядом со мною скакал дурак — ему на ишаках ездить! — он перекрестил мне дорогу. Я ударил его. Он выбил меня из седла. Конь наступил на меня и сломал мне спину.

— Твой сын будет обыкновенный?

— Мой сын будет прямым, как ты. Высоким, как Дик Аяк. Сильным и ловким, как уздечка в моей руке… Нет у меня сына! У Кака-бая пять жен, а я всегда один.

— Ты хочешь сына, Нур Айли?

— Ты смеешься надо мной? Я не хочу бранить тебя, женщина, а смеяться над собой…

Нур Айли ударил уздечкой по сапогу и пошел прочь от тандыра. Ай Биби поднялась.

— Я не смеюсь над тобой.

Нур Айли шел, стараясь быть прямым.

— Я ничего не знаю. Постой, Нур Айли! Я такая молодая…

Нур Айли приостановился, не оборачиваясь.

— За что бьет меня Кака-бай? Отец мой тихий, он меня не бил. От сумасшедшего не может родиться сын.

— Ты дерзкая. Кака-бай любит тебя.

— Любит? Он свой живот любит. У тебя нет жены, Нур Айли?

— Нет.

— Ты никогда…

— Я никогда не любил женщин.

— Никогда не полюбишь?

— Кто полюбит меня?

— Женщины отворачиваются от тебя?

Нур Айли обернулся и пошел.

— Подожди, Нур Айли! Я не отворачиваюсь от тебя.

— Я думала, ты не мужчина.

— Глупая!

— Да. Я не смотрела еще ни на одного мужчину.

— Чего ты хочешь от меня?

— Сына!

Нур Айли вплотную подошел к Ай Биби.

— Ты сказала? Повтори!

Женщина опустила голову.

— Стыдно!

— Ты — девчонка!

— У меня душа болит.

— У многих болит.

— Да. У тебя добрые глаза. Ты хочешь иметь жену?

— У меня не будет жены.

— Будет!.

Ай Биби отступила за тандыр и, стоя боком к Нур Айли, лукавым голосом запела:

Длинная ночь, прохладные тени…

Милый, ляжем вместе, пусть страдают другие!

— Хорошая песня!

Ай Биби улыбнулась и вскочила на тандыр.

Я на тандыр встала, цветами стала играть, Закрыла милого своею тенью.

Нур Айли замер.

— Посмотри мне в глаза! Хорошо посмотри.

— Я смотрю на тебя, Нур Айли!

— Как смотришь на меня?

— Как на… милого!

Нур Айли снял Ай Биби с тандыра и охватил ее плечи. Ай Биби откачнулась и пальцами уперлась в его грудь.

Этой ночью придет ко мне мой милый, И она пролетит для нас, как сорок дней!

3

Задолго до рассвета Анна Джемал открыла сундуки и начала собирать шелк, серебро и халаты. Старуха проворно двигалась в привычной тесноте. Только снимая с деревянного крючка детскую люльку Додура, вдруг уронила ее и застыла.

Ночью прискакал из оазиса Кака-бай. Конь задыхался. Кака-бай сам привязал его и разбудил старую жену.

— Быть черным дням. Собирай ценности!

Скинул с плеч пропотевшие халаты, выпил русской водки и лег на кошму до первого света.

Женщины с утра стали печь хлеб. Верхоконный поехал к дальним стадам. Пастухам было приказано пасти овец у колодца. Удивленный Нур Айли подошел к тандыру, чтобы узнать новости.

Анна Джемал прозвенела мимо него с окаменелым лицом.

— Каждый день может быть днем несчастья. И каждый час! Все узнаешь в свое время, Нур Айли!

У тандыра в длинных лучах солнца сидела Ай Биби и отделывала пестрый ремень для Дик Аяка. Нур Айли увидел ее спину, согнутую, как ветка, и перевел дыхание.

— О чем жалеешь? — прошептала Ай Биби. Прошептав, взглянула на тренера снизу вверх мимолетно и лукаво.

— Хочу тебя увезти.

— Куда?

— Если б Аллаяр купил Дик Аяка!..

— Ну?

— Ушел бы в колхоз. С тобой!

Я боюсь колхоза. Лучше просто убежим!

— А Дик Аяк?

— Прекрасных коней много!

— Такого нет.

— Уходи!

Кака-бай возвращался из стада в белой рубахе, без халата. Он торопился и терял кауши. Увидев Анна Джемал, издали закричал:

— Все собрала?

— Все, все! Осталось в сундуки…

— Что случилось, Кака-бай, скажи, пожалуйста? — почтительно спросил Нур Айли.

— Я знаю? Ничего не знаю. Ума одного человека не хватит на все это. Ходжа Баба Ишан говорит — со света сживут. В пески надо уходить. Скажи пастухам, чтоб овец далеко не гнали!

К колодцу подходили стада. За солнечными буграми протяжно и призывно кричали пастухи:

— Э-э-геть! Э-геть!.. Э-э-э-ге-ге!

Додур мчался на вороном коне. Копыта звенели по такырам. По буграм струился за копытами песок. Конь уставал. Жидкий пот брызгал с брюха. Ноги слабели. Коня настигало несчастье.

Кака-бай первый услышал конский топот по такыру. Он побежал к бугру.

Из-за бугра с белой папахой под мышкой вылетел Додур и на ходу скатился с коня.

— Все кончено!.. Отец! Собирай стада!

— Постой! Не кричи. Что?.. Загнал коня! Говори спокойно.

Конь пошатнулся.

— Будут раскулачивать. Ничего не оставят. Пропали! Конь стал заваливаться и завалился. Кака-бай сел.

— Кто сказал?

— Ходжа Баба Ишан. У него родственник в аулсовете. Ты уехал. Было собрание. Читали список. Мы первые. Пузы Позы кричал…

Подошел Нур Айли. Посмотрел на издыхающего коня, потом на Додура. Быстро нагнулся, снял уздечку и отпустил коню подпруту. И так остался, согнувпшсь у ног ло-шадп.

— Что Пузы Позы? Что кричал?

— Пузы Позы кричал… „У Кака-бая, кричал, наша гордость стареет на аркане! Кака-бай от всех скрывает жеребца! Разве жеребец — молодая жена? Дик Аяк, производитель, Кака-баю забава! Он родился не для бая. Мы вырвем Дик Аяка — или позор!“

— Вырвать черный его язык! Довольно! Не надо мне Пузы Позы! Дальше говори.

— Пузы Позы… „У Кака-бая, кричал, шестнадцать батраков! Кака-бай — басмач!“

— Что?

— Басмач.

— Дальше!

— Аллаяр Сапар — уполномоченный. Он должен все отобрать. В колхоз. И овец, и верблюдов.

— А этих? — торопливо спросил Кака-бай, показывая на столпившмхся женщин.

— Не знаю. Их тоже!

Ак Сона вздрогнула, вытянулась, замерла и закричала воющим голосом. За ней заплакала жирная Наубад Гуль. Анна Джемал безмолвно разорвала на себе рубаху.

— Нас угонят в Сибирь! — воскликнул Додур.

Анна Джемал, томясь, прохрипела:

— О, хыдыр[6], помоги нам!

— Молчи! Не до святых! — крикнул, подымаясь, Кака-бай. — В пески бежать!

— Они найдут нас.

— Что решил Ходжа Баба?

— Ходжа Баба Ишан сказал: „На все воля аллаха!“ Сел у кибитки и закрылся руками. Ему некуда бежать.

— Надо и нам подумать.

— Некогда думать. Овец погонят в колхоз. Их всех, — рукой на женщин, — Пузы Позы потащит за косы. Сядут на Дик Аяка, на твое седло, взмахнут камчой…

— Яму вырыли. Конец жизни… Завтра хоронить будут… Ничего не оставлю! Никому! Скачи, Додур, к пастухам — пусть гонят овец через Большой такыр. Разбирайте кибитки! Нур Айли! Беги к верблюдчикам! Верблюдов сюда!

Кака-бай уходил в Афганистан.

Меж бугров рассыпались стада. Чуть звякали верблюжьи боталы. Спали женщины. На бугре дремал Кака-бай. На коленях его — винтовка. Тень Дик Аяка вытягивалась на песке. Возле конской тени неподвижно сидел Нур Айли.

Он не хотел бежать с Кака-баем.

Когда заголились ребра кибиток, заметались женщины с подушками и чувалами в руках, покатился казан, отброшенный торопливой ногой, и тысячи овечьих копытцев зашелестели по песку, Нур Айли понял, что пришло непоправимое. Он не побежал за верблюдчиками, он подошел к Дик Аяку, вытер коню запылившийся глаз — и ему отчетливо представилось, что Дик Аяка уже нет и он один стоит среди истоптанных песков, исчезли кибитки и нестройный шум бедствия, уплыла на верблюжьем горбу согнутая спина Ай Биби и не слышно человеческих звуков каравана. Все, чем жил Нур Айли, ушло за границу жизни… Так что же? Бежать с Кака-баем? Оставить родину? Могилу отца? Друзей? Кончить жизнь в чужих песках?

— Милый, собирайся! Возьми новый коврик на седло!

Ай Биби прошелестела мимо и бросила коврик на руки Нур Айли.

— Я не поеду, — сказал Нур Айли и уронил коврик.

Пастухи кричали: „X… х! Чок! Чок! Чок-чок!“ Подходили верблюды и ложились. К верблюдам несли сундуки, кошмы, переплеты кибиток, тюки с каракулевыми шкурками.

Кака-бай прикладом винтовки разбивал неубранную кибитку.

— Подавитесь моими остатками! Пропадай всё! Нет больше Кака-бая!

Темнело. Еще раз, с шубой на плечах, возникла у конской головы Ай Биби.

— Я с тобой, Нур Айли! Спрячешь меня? Бежим!

— Куда бежать?

— Куда хочешь! В колхоз. Все равно.

— А Дик Аяк?

Среди пустоты и остатков бродила Анна Джемал с детской люлькой в руках. Кака-бай крикнул ей:

— Э! Посади гелинбай на верблюда! На белого![7]

— Все готово! — сказал, подбегая, Додур.

Бросил папаху на песок и ладонью собрал пот со лба.

— Кончена жизнь, — проговорил, отвернувшись, Кака-бай.

— Мы вернемся, отец! Все вернется… Нур Айли, давай отцу Дик Аяка! — И взял Дик Аяка за повод.

— Не трогай! — сказал Нур Айли с силой.

Он поддержал стремя Кака-баю, подобрал с песка новый коврпк, положил его на ишака и поехал за караваном.

Под утро Кака-бай сделал привал у древней могилы недалеко от границы.

Тень Дик Аяка была неподвижна. Нур Айли сидел возле коня и тихо пел:

Я покрою поцелуями всю твою голову, о мой Кыр-ат[8], Даже ценой человеческой души нельзя тебя купить.

Ай Биби приподнялась на локте. Могила стояла в тишине. Только Нур Айли шепотом делился с ночью нечалью своего сердца:

Широкую грудь мою сжала тоска. Плачут мои глаза.

Сердце источает через пих свои слезы…

Если бы чирей вскочил на моем теле,

То и он стал бы плакать обо мне![9]

Ай Биби, притаясь, слушала робкие и заунывные жалобы Нур Айли, потом подползла к нему.

— Ты жалеешь, что ушел со мной и Дик Аяком? Зачем поешь такое?

— Что мне петь, Ай Биби? Через несколько часов взойдет солнце. В последний раз!

— Я буду с тобой.

— Аллаяр прав: случись что-нибудь — и Кака-бай прогонит меня. Куда я пойду в чужой стране? Зачем я бегу от родины?

— Тише!

Анна Джемал подняла голову. Осмотрелась и подкралась к могиле. От гробницы, одетой куполом, падала на песок скошенная тень. У подножия, отделенного от суетного мира глинобитным возвышением, были расположены углубления. В эти куполообразные погреба вели глубокие и узкие приступки. Старое туркменское поверие гласит, что пребывание в недрах святой могилы излечивает от болезней. Рядом с могилой на двух подставках, сбитых из глины, был дугообразно утвержден прут, обвязанный множеством тряпочек. Анна Джемал оторвала длинную полоску от штанов, привязала к пруту и несколько раз, согнувшись, прошла под ним.

— Лечится от бесплодия, — прошептала Ай Биби. — Надеется подарить сумасшедшему второго сына. Она хочет этого день и ночь.

— Пусть привяжет тряпки к своему верблюду!

Ай Биби тихонько засмеялась.

Шаги и незнакомые голоса послышались вблизи. Кака-бай зевнул, вздрогнул и быстро взял винтовку.

— Все спокойно, отец! — сказал, появляясь, Додур. — Смотри, кого я встретил в буграх и едва не застрелил.

Два человека шли сзади. Один — старичок, прикрытый пышной чалмой. Другой — богатырь. Старик шел семеня и кланяясь. Голова его неустанно вертелась из стороны в сторону. Кака-бай, увидев старичка, воскликнул:

— Бэ, Оджор Аймет! Откуда ты?

— Оттуда, почтенный Кака-бай!

— Куда идешь?

— Из той страны в эту.

— Как живешь?

— Аллах милостив. Оджор Аймет — маленький человек, между двух великих стран его и не заметно.

Скромный Оджор Аймет занимался контрабандой. Пал-ван Мамед был его джигитом и вьючной силой: он уносил за ночь, не останавливаясь, тюк с шевиотом, английскими бритвами и терьяком[10]. Кака-бай рассказал старичку горькие новости последних дней и ночей.

— Вай-вай, — сказал Оджор Аймет, пригорюнясь, — какое поразительное несчастье! Такой достопочтенный, богатый человек — и бежит с винтовкой от могилы предков. Недаром в этом году много скорпионов и змей… Аллах милостив, он развеет нечестивых. Он уберет их с земли, положит всех в длинную коробку и проткнет одной большой иглой. Потом поджарит на хорошем огне и накормит своих чертей.

— Когда же, — спросил Кака-бай, — аллах начнет их кормить? Пока он соберется, у меня ни одной овцы не останется. Уже отстала отара с ягнятами. Не знаю где. Пропала, наверно.

— Аллах все вернет!

— Боюсь, всего не вернет… Оджор Аймет! Ты легкий человек. У тебя верный глаз. Ты все видишь и знаешь. Проведи овец и моих домашних через границу. Значительна будет моя благодарность.

— Хорошо, — вздохнув, ответил лукавый Оджор, — я проведу тебя стороной от „зеленых фуражек“. Я знаю незаметное место. Там нет следов ни лошадей, ни человека. Только луна и барсы. Ты спасешь свои стада… Посади, пожалуйста, Палвана на сильного верблюда, а меня на быстрого коня. Аллах говорит: „Помогай людям в несчастье, и все, что получишь от них, останется твоим“.

— Что делать, если ты так дружен с аллахом!

— Я знаю, что делать, — сказал Додур. — Все плачут и стонут. Я не плачу. Я мужчина.

Он подошел к могиле.

— Клянусь на святой могиле: мы вернемся на наши колодцы! Я верну тебе все, отец! Оджор Аймет! Есть люди справедливости в твоей стране?

— Для справедливого дела люди найдутся, были бы деньги для людей.

— Денег не жаль, — взволнованно сказал Кака-бай.

— Нам ничего не жаль, — повторил Додур. — Мы потеряли одну отару. Я верну сорок отар! Я соберу джигитов, я буду биться. Буду сердар[11]. Отец! Стыдно сыну Кака-бая сидеть на бедняцкой лошади. Не о ней ли поется, что плеть с железной ручкой — просьба ее? Мне — ездить на кляче?

— Чего хочешь, Додур?

— Отдай мне Дик Аяка!

Нур Айли выпрыгнул из могилы.

— Кака-бай! — сказал он и задохнулся. — Не отдавай! Я буду твоим слугой всю жизнь. Твое сердце скакало от радости, когда ты сидел на Дик Аяке. И ты отдашь его?.. Он (к Додуру) не умеет держать повод мысли в руке, Кака-бай!

— Молчи, — прошипел Додур, — в рот тебе прах и камни!

— Я не буду молчать, нет! — взвизгнул Нур Айли. — Я сделал его победителем. Ради Дик Аяка я бросил свою страну. И я буду молчать? Кака-бай! Ты хочешь, чтобы твоя гордость сдохла?

— Довольно! — сказал Кака-бай. — Я знаю, что делать. Я хочу жить там, где умер мой отец. Возьми Дик Аяка, Додур!

— Не отдам! — прошептал Нур Айли.

— Эй, горбун!

Додур плечом толкнул Нур Айли. Тренер пошатнулся и отступил.

Луна стала низкой. Могила потемнела. Пастухи начали собирать стада:

— Гурр-роу, гурр-роу, гур-гур-гур-гур гурр-роу!

Женщины подымались, зевая и ежась от предутренней свежести. Додур и Кака-бай ушли к пастухам.

Ай Биби скользнула к могиле.

Нур Айли, озираясь, подтягивал подпругу Дик Аяку. Он ждал Ай Биби.

Все кончено. Осталось бежать.

Кака-бай вернулся, чтобы поторопить женщин. Возле могилы он неожиданно наткнулся на Ай Биби.

— Ты что здесь?

— Святая могила!

— Знаю. Иди!

— Я лечиться…

— Что?

— Живот болит.

— Собирайся. Сейчас едем.

— Ой, болит!

Стада потянулись за бугры. Нур Айли дрожал от ожидания. Вдруг он услышал сердитый голос Кака-бая и жалобный Ай Биби. Он безвольно махнул рукой, схватился за холку Дик-Аяка. Быстро осмотрел все кругом, повернулся и побежал к могиле.

— Кака-бай!

— Валла! Еще что?

— Тебя Оджор Аймет зовет, Кака-бай! Люди появились.

— Вай! — вскрикнул Кака-бай, звякнул винтовкой и исчез за могилой.

Нур Айли схватил женщину за руку.

— Скорей! Нет никого!

— Уходи, Нур Айли, — сказала, неслышно подойдя, Анна Джемал. — Нехорошо мужчине быть возле женщин.

— Я лечилась, Анна Джемал, — быстро заговорила Ай Биби. — Нур Айли мне показывал. Он все знает. Ты тоже лечилась, я видела. Неправильно ты лечилась!

— Что неправильно?

— Неправильно! Так не действует!

Ай Биби потянула Анна Джемал за длинный рукав шубы к одному из углублений могилы.

— Сперва надо сюда залезть, потом тряпочку привязать. А ты не лазила! Лезь. Я помогу тебе.

— Что выдумала? Некогда сейчас.

— Такой могилы нигде нет. Самая святая, — сказал, заикаясь, Нур Айли.

— Посидишь там — сын родится. Лезь. Будешь рада.

Анна Джемал нерешительно спустилась по узким приступкам в подмогильный купол.

Через несколько минут голова ее вынырнула над углублением могилы. Кака-бай возвращался, крича:

— Нур Айли! Дейюз![12] Смеется он? Никаких людей! Никто меня не звал. Нур Айли! — И увидел вылезающую из могильного углубления Анна Джемал. — Ты?

— Я лечилась, отец Додура!

— Головы у всех помутились! Где Нур Айли?

— Сейчас был…

— Где Ай Биби?

— Здесь была!

— С ума сошла!.. Нур Айли!

В ответ раздался конский топот.

Толстая Наубад Гуль удивленно закричала:

— Поскакали, поскакали! Го-оля!

— Кто поскакал?

— На Дик Аяке!

Кака-бай взбежал на бугор.

— Стой! Убью! Нур Айли, сто-ой! — И окаменел, наклонившись вперед.

— Как скачет! Хороший конь, — заметил Палвап Мамед, подбегая к бугру вслед за Додуром и Оджором.

— Дик Аяк! Гелинбай!

Кака-бай бросил папаху и стал ее топтать. Додур поднял винтовку.

— Мы догоним его! — пискнул Оджор Аймет.

Кака-бай, обернувшись, сказал с гордостью и горечью: — Дик Аяка никто никогда не догонял!

— Кроме пули! — пробормотал Додур, прицелившись.

Кака-бай бросился к нему.

— В кого?.. Безумец!

Додур вздрогнул и выстрелил.

4

Человек, высокий и толстый, как холм, стоял среди поля, вдали от колхозных кибиток. Между человеком и колхозом по тропе вдоль арыка крупным галопом шел серый конь. Он весь был в поту, но просил повода. На спине его лежало не туркменское седло, и всадник сидел не по-туркменски, а стоял на очень коротких стременах, склонившись к конской шее.

Конь достиг излучины арыка. Всадник повернул его и, поворачивая, подозрительно взглянул на одинокого человека. Человек стоял неподвижно и глядел на коня. Всад-пик пустил лошадь рысью, потом перевел на шаг. До самого колхоза он ехал в задумчивости, не беспокоя каблуками потные бока.

Человек богатырского роста казался знакомым. Нур Айли, припоминая, где он мог его видеть, вспомнил внезапное свое бегство.

Было такое же раннее утро, чуть раньше. Солнце, а за ним конь вкатились в долину, где колхозники пасли косяк своих маток. Тлел костер, бубенцы на шеях лошадей перезвякивали. Нур Айли положил ослабевшую Ай Биби у костра.

Юный Кулп Тач взял за повод Дпк Аяка, зевавшего от усталости. Пузы Позы молчал от удивления, потом обнял Пур Айли и бросился раздувать огонь.

Нур Айли улыбался. Он был покрыт пылью. Голенища его сапог пропитал конский пот.

Пузы Позы покачивал головой, растерянно чмокал губами, посматривал на Ай Биби и не верил. Наконец побежал посмотреть, подлинного ли Дик Аяка водит за повод Кули Тач.

— Ты герой! — воскликнул он, возвращаясь к костру, у которого закипал кумган. — Ты знаменитый человек! Конь, жена — еще что?

— Больше мне ничего не надо.

— Кака-бай все-таки сел во сне на корову. Говорили ему: „Продавай жеребца!“ Он думает, ум растет только на жирном месте… Пей чай, Нур Айли! Ты устал. Пей, атлы айал![13]

— А где Кака-бан? — спросил Кули Тач, проходя с жеребцом мимо костра.

— Хочет перейти границу. Со всеми стадами.

— Черт с ним! Овец жалко. Далеко отсюда?

— Дик Аяк скакал полночи не останавливаясь. Он летел — земли не видно. Только ветер и звезды от копыт. Он все понял.

— Надо бы на погранпост, сказать командиру.

— Конь устал! — испуганно проговорил Нур Айли.

— У вас много лошадей, — робко молвила Ай Биби, подымаясь и подходя к Кули Тачу. — Бери лошадь и скачи к командиру: пусть он убьет Кака-бая и Додура! На том месте, где останется их кровь, ничто не будет расти.

— Ты знаешь, Кули Тач, где байская могила?

— Нет.

— Как же ты покажешь дорогу командиру? — разочарованно сказал Нур Айли. — Я не могу оставить Дик Аяка.

— Я знаю, где могила! — сказала Ай Биби.

— Ты знаешь, где погранпост? — спросил Пузы Позы.

— Нет.

— Скачем вместе! — крикнул взволнованный Кули Тач. — Надо задержать стада!

— Она не может. Она ослабела.

— Я отдохну, когда Кака-бай будет кричать под пулями. Давай хорошего коня, колхозник.

— Возьми чурек, атлы айал, — сказал Пузы Позы, — ты ничего не ела! Возьми мой халат. Положи ей мое седло, Кули Тач, оно мягкое! Гоните какабайских овец назад!

Была осень. Стояли дни, обласканные солнцем, и был прозрачен воздух.

Нур Айли готовил Дик Аяка к осенним скачкам.

Он возвращался после вечерней проездки. Аллаяр Сапар одиноко стоял на стропилах недостроенной конюшни. Колхозники собирали хлопок. Председатель делил свое время, ум и страсть между полем и конюшней. Увидев Нур Айли, он крикнул:

— Как идет Дик Аяк?

Нур Айли привязал жеребца. Аллаяр спустился с конюшни. Поговорили о кобылах, особенно о гнедой с лысиной и золотистой со звездой во лбу, о люцерниках, о благополучно закончившейся случке, о весне.

— Весна у нас будет вся в жеребятах! — сказал Нур Айли.

Солнце упало в арык. Колхозники потянулись с поля. Вдали призывно закричали, сзывая на учебу.

— Подожди-и, учитель! — крикнул Аллаяр Сапар. — Не учи без меня. Сейчас иду! — И побежал.

К конюшне подошла Ай Биби.

— Нехорошего человека видел я сегодня утром, — сказал ей Нур Айли. — Тень от него падала на Дик Аяка.

— Не пугай меня, Нур Айли!

— Я поставлю на ночь Дик Аяка возле кибитки.

Вдоль кибиток возникли огни костров и печей. Ночь. Тишина.

Огни погасли. Луна. Тени.

Тень, лежавшая на зарослях арыка, шевельнулась.

Шепот:

— Сегодня утром Нур Айли скакал на Дик Аяке. Ой, как скакал!

— Тише! Больше не будет скакать. Где он?

— Здесь, за кибиткой.

— Перережь аркан и веди. Я буду сторожить.

Тень отделилась от арыка. Палван Мамед подкрался к кибитке. Дик Аяк, белый в лунном свете, настороженно водил ушами. Палван, оглядываясь, приблизился к нему. Конь тревожно всхрапнул, заложил уши и поднял заднюю ногу. Палван вынул нож и потянулся к аркану. Дик Аяк повернулся и высоко ударил копытом.

— Ой! — вскрикнул Палван и сел на землю.

— Дурак! Что шумишь? — прохрипел Додур подбегая.

— Он бросается. Копытом ударил.

— Вырви кол. Сразу!

— Сейчас… Ой! Голова моя!

— Я сам!

Дверь кибитки приоткрылась. В лунную ночь выглянула простоволосая Ай Биби.

Додур застыл на открытом месте.

— Кто здесь?.. Нур Айли, проснись!

Конь заржал. Женщина переступила порожек и увидела Додура.

— Ты? Здесь?

Из кибитки выскочил Нур Айли. Напротив, в камышовом шалаше, вспыхнул огонь. За кибитками залаяли собаки.

— Додур-бай, люди! — крикнул Палван.

Додур повернулся, перепрыгнул через арык и побежал. Убегая, он слышал, как кричала Ай Биби:

— Я убью собаку!

Жизнь повернулась черной стороной.

Кака-бай вырыл в Афганистане всего один колодец: половину стада накрыли на границе „зеленые фуражки“. Джигитов не было. Додур был молод и неопытен в лихом искусстве грабежа и отсечения голов. Только Оджор Аймет согласился уступить ему Палвана за десяток хороших овец. Не мчался под Додуром и Дик Аяк. Додур страдал. В нем росла сила ненависти и отчаяния. Он мог бы стать опытным бандитом, по мешала молодость — беспутная ярость и недостаток терпения.

Додур не мог забыть Дик Аяка.

Весть о скачках взволновала его. Палван присыпал золой потайных костров разбитую голову и понемногу худел. Он боялся аулов.

Но Додур решил еще раз увидеть Дик Аяка.

Осеннее утро. Долина скачек.

Песок и небо.

В конце долины, за бугром, две осторожные фигуры, одетые в отрепье. Голова одного повязана тряпкой.

— Напрасно мы пришли сюда, Додур-бай!

— Не твое дело. Никто нас не узнает в этой рвани — примут за нищих.

— Место открытое, трудно бежать. Народу будет много.

— Где народ?

— Плов кушает. Сегодня большой праздник.

— Я хочу видеть, как поскачет Дик Аяк.

— Только бы нас не увидели!

— Молчи, трус!.. Вдруг будет глотать пыль конь Кака-бая?

— Нет! Я видел, как он скачет.

— Его могли испортить!

— Это не конь — шайтан! Шайтана не испортишь. Он разбил мне голову!

— Дик Аяк знает, кого бить. Он не позволит всякому хватать себя за холку. Дик Аяк умнее человека. Хочу, чтоб был он мой!

— Люди идут, Додур-бай!

В долину собирались ближние и дальние колхозы. В поводу вели закутанных в попоны коней. Шли старики, бежали мальчишки, толпились стороною женщины. Ржали кони. Колхозы вели на состязание своих любимцев. Лошади чуть касались песка легкими ногами и высоко держали головы. Их всегда любили. Сегодня они были героями. Туркменистан поет страстные и нежные песни о своих лошадях.

Зрители располагались на возвышении. Говорили о конских достоинствах и вспоминали былые победы. Седобородые судьи рассаживались против белого флажка. Коням задавали скаковой ячмень и щупали мышцы крупа: если мягкие, надо напоить; если твердые, как ладонь, поить перед скачками не нужно.

Зрители начинали волноваться.

— Дик Аяк в настоящем теле, — сказал один из колхозников. — Я провел рукой по его крупу — шерсть встала передо мной, как будто я начальник на параде. Хороший чапарман Нур Айли!

— Сегодня утром он так проезжал Дик Аяка, что конским потом можно бы полить наш хлопок.

— Вот Нур Айли!

Тренер был одет в голубую рубаху. Голова повязана красным платком. За ним, улыбаясь, шла Ай Биби в полутуркменском, полуевропейском наряде. Нур Айли направился к судейскому месту, где среди торжественных бород уверенно сидел Аллаяр Сапар.

— Дик Аяк в порядке, Аллаяр, — сказал Нур Айли. — Не пора ли начинать? Становится жарко.

— Давай начнем.

— Ну, — дрогнувшим голосом проговорил Пузы Позы и обнял тренера, — заставь всех глотать пыль. Опасайся вороного копя!

— Помоги тебе аллах! — промолвил Кули Кама.

— Не успеет твой аллах!

— Скачи так, как ты скакал ночью со мной, — тихо сказала Ай Биби. — Пусть сядет на тебя птица счастья!

Судьи пошевелились и замерли. Зрители столпились сзади. Всадники один за другим проскакали перед судьями коротким галопом.

— Выехали! Выехали!

Толпа сдержанно зашумела:

— Это чей золотистый?

— Колхоза „Кызыл Пахта“.

— У него ноги слабые, — заметила Ай Биби.

— Гнедой! Смотри! Красивый конь.

— Дик Аяк!

— Все можно отдать за такого коня!

— И отдам! — прошептал Додур.

Лошади прошли к концу долины и скрылись за поворотом.

— Сейчас поскачут! — сорвавшимся голосом крикнул Кули Тач.

Настала тишина.

— Палван! — шепнул Додур.

— Что, хозяин?

— Дик Аяк придет первым?

— Дик Аяк — самая быстрая птица на земле.

— Мой конь!

— Да, хозяин!

— Я вырву его из-под Нур Айли, клянусь Кораном!

— Нур Айли — хороший чапарман.

— Вор! Мой язык молчит — руки не будут молчать! Ты поможешь мне?

— Да.

— Я не боюсь ни людей, ни смерти. Ты сделаешь все, что я прикажу.

— Да, хозяин.

— Убью всякого, кто встанет на моей дороге!

— Убей.

— Скачут!

Зрители вздрогнули и окаменели.

Лошади вырвались из-за поворота и кучно пошли в пыли, прорезанной взмахами камчей. Кто-то крикнул: „Наш первый!“ — и страсть ожидания прорвалась беспорядочными возгласами. Все стало движением. Многие, втянув головы в плечи, непроизвольно двигали локтями, повторяя нетерпеливые посылы всадников. Палван рванулся в толпу и пробил ее плечом. Додур скользнул за ним. Они остановились у дорожки. Их не заметили. Кругом кричали:

— Дор-ат [14] впереди!

— Где Дик Аяк?

— Да здравствует „Восьмое марта“!

— Отстал ваш „Март“!

— Нур Айли пустил Дик Аяка.

— Вороной первый!

— Смотри! Смотри!

— Обогнал Дор-ат.

— Не сдавай, вороной!

— Сравнялся с вороным.

— Да здравствует Дик Аяк! — закричал Палван.

— Молчи, дурак! — рванул его Додур. — Мой конь всегда так скачет!

— Вместе идут.

— Вырвался! Дик Аяк первый!

Страсть охватила зрителей. Колхозники обнимались. В воздух полетели папахи.

— Первый! Первый! — приплясывала Ай Биби.

— Всех запылил!

— Да здравствует наша гордость!

— Мой Дик Аяк! — вдохновенно вскричал Додур.

— Какой к черту твой! Наш конь, — толкнули сзади Додура.

Додур побледнел. Он сжал с силой руку Палвана и потянул его к скаковой дорожке. Дик Аяк увеличивал за собой просвет. Он скакал один, завесив соперников пылью.

Нур Айли начал придерживать коня.

Додур, не отрываясь, смотрел на Дик Аяка, растянувшегося светлым телом.

— Не мой конь? Что они говорят, Палван? Сумасшедшие! Дик Аяк не мой?

— Я не знаю, хозяин.

— Да здравствует Дик Аяк! — кричали колхозники.

— Никогда не будет моим?

— Да здравствует победитель!

Зрители сбились по сторонам дорожки. Стали слышны удары копыт о песок.

Топот ближе.

— Не мой — так ничей! — сказал Додур и нащупал под халатом рукоять ножа.

— Что ты хочешь, Додур-бай?

— Ты клялся мне. Останови Дик Аяка. Останови — или убью тебя!

Часть судей поднялась. Толпа с двух сторон сжала дорожку. Нур Айли оглянулся и потянул повод. Он мчался навстречу ликующим крикам. Крики подхватили его и пронеслись по спине и затылку острым ощущением счастья. В глазах мелькнули мальчишки, папахи, застывшие высоко над толпой, пестрый вихрь халатов.

Дик Аяк вздрогнул от рева. Огромный человек с завязанной головой возник перед ним. Толчок. Нур Айли вылетел из седла и, падая, увидел блеск ножа и морду Дик Аяка, уткнувшуюся в песок.

— Убили Дик Аяка! — закричал в тишине пронзительный голос.

Нур Айли не слышал его.

Люди смешались. Палван остался лежать на песке. Додур, согнувшись, побежал.

Кто-то выхватил винтовку у милиционера. Додур бежал по скаковой дорожке навстречу пыли и коням. У самых их ног свернул в сторону.

Выстрел.

Додур подпрыгнул и побежал быстрее.

Выстрел.

Додур перескочил через бугорок, взмахнул рукой и запрокинулся.

— Конец! — сказала Ай Биби и выронила винтовку.

Когда Нур Айли пришел в себя и увидел располосованное горло Дик Аяка, он хотел покончить с собой ножом, на котором высыхала конская кровь. Его удержали. С того момента Нур Айли замолчал, и, когда смотрел на людей, в глазах его была спокойная пустота.

Целыми днями, а иногда и ночью он сидел на высокой могиле Дик Аяка и смотрел в пустыню. Он ничего не спрашивал, никому не отвечал.

Потом достал пастушеский туйдук и научился тихо петь свою печаль. Песнь его была простая и строгая. Всегда он пел одно и то же.

Немало беспокойных ночей провел Пузы Позы, придумывая, как вернуть к жизни друга. Ничто не помогало.

Ветер уносил и приносил песок к могиле, и Нур Айли все так же неподвижно сидел на ней.

Каждый день к нему приходила Ай Биби и робко останавливалась у могилы.

— Я принесла тебе поесть, Нур Айли! Вот чурек, сыр, кусочек дыни. Очепь холодно, Нур Айли! Ветер холодный. Я принесла ойлик [15], надень его.

Нур Айли молчал.

— Пастухи спрашивают, Нур Айли, где им пасти маток. Аллаяр покупает новую кобылу, хочет тебя видеть.

Молчание.

— Ну, пожалей хоть меня, Нур Айли! Словно камень, дни и ночи ты на этой могиле! Не пьешь, не ешь… Ты простудишься, ты умрешь, Нур Айли! Ты мой разум и мой покой. Что ты делаешь? Разве нет в мире других лошадей? Разве Дик Аяк тебе дороже жены?.. Ты хочешь умереть на могиле Дик Аяка, Нур Айли?

— Хочу!

— Что будет со мной? Что будет с твоим сыном, Нур Айли?

Молчание.

Ай Биби клала на песок принесенное и, плача, уходила. Нур Айли смотрел ей вслед.

Ай Биби шла к Пузы Позы.

— Ну?

— Молчит. Не ест, не слушает меня. Душа у меня готова выскочить от горя. Он так и умрет на этой конской могиле!

— Не плачь, Ай Биби, пожалуйста, не плачь! Я тебя очень люблю. Мы все тебя любим. Я что-нибудь придумаю. Мы вместе что-нибудь придумаем!

И Пузы Позы придумал.

Через несколько дней Аллаяр Сапар предложил Нур Айли на колхозные средства поехать под Ашхабад на тренировочную конюшню, поучиться там научному тренингу. Нур Айли отказался. Ай Биби собрала его хуржум, ему купили билет и насильно посадили в вагон. Пузы Позы провожал его до ближайшей станции.

КОВЕР

1

Все стало прошлым. Началась жизнь под солнцем — лошади, овцы, пески.

В Ашхабаде Кулагин снял у иранца, за Текинским базаром, две комнаты с мебелью, оставил жену привыкать к новому городу и уехал в пески, к стадам каракульских овец.

В Туркмении начиналась весна; на улицах Ашхабада продавали розы, вокруг города зеленели холмы, белые дувалы, тянулись к синему Копетдагу, с утра до вечера было голубое небо. В выходные дни на холмах играли оркестры, юноши бегали за девушками, и девушки смеялись. В Туркмении цвела джида, а когда цветет джида, ни одна девушка не в силах отказать в ласке.

Кулагину было трудно одному в песках, без любимой, Тине — одной в весеннем городе, и они писали друг другу наивные письма, после которых Кулагин садился на рыжего иноходца и пускал его по песчаной тропе, а Типа вздыхала всю ночь.

Она поступила машинисткой в Туркменкульт и торопливо стучала на машинке в белом здании, у подъезда которого поставлены скульптурные изображения туркмена и туркменки; по выходным дням ездила по белому, ослепительному шоссе в Фирюзу через Фирюзинское ущелье, где громоздились голые скалы, бесконечные в лунную ночь.

Наступило лето, пыль повисла над улицами. Тина начала кашлять.

В стаде кончился окот; он прошел дружно, ягнята были здоровые, крупные; кончилась и стрижка, стада тронулись на летние пастбища, к глубоким колодцам Геокча.

Для овцевода настали спокойные дни.

Кулагин вскочил на коня, с коня пересел в поезд Мургабской ветки, в мягкий вагон. Поезд шел медленно, песчаные бугры пылали зноем, пассажиры сидели на подножках вагонов и пели песни русских равнин.

Жена очень похудела. Кулагин пригласил ашхабадскую знаменитость — доктора Невзорова. Это был большой человек, лобастый, грубый, язвительный.

— Ну, вот что, хорошая женщина, — сказал Невзоров, осмотрев и выслушав Тину, — надо вам из Ашхабада удирать как можно скорее, куда-нибудь повыше, в горы, на чистый воздух. Как у вас с деньгами? — спросил он Кулагина.

— Я достану.

— Поезжайте в Нальчик, в Теберду или в Каракол, на озеро Иссык-Куль, славное, прекрасное для жизни место!

— А если в пески, в Рабат? — сказал Кулагин. — Шестьсот метров над уровнем моря, чистейший воздух, ноль осадков летом.

Невзоров назвал Кулагина фантазером. Когда он ушел, Кулагин раздраженно заговорил о том, что все люди страдают инертностью мышления и только гений способен разрушить силу этой инерции. Конечно, он не гений — и очень уважает доктора Невзорова, он попытается мужественно переносить одиночество три или четыре месяца, но почему бы Тине не поехать в Рабат вместе с ним?

— Ну, сделаем попытку, опыт, один месяц! Будет тебе плохо — поедешь в Каракол, а Рабат — замечательное место.

Жена согласилась. Она никогда не заботилась о себе.

Невзоров назвал ее самоубийцей.

— На один только месяц, понимаете — опыт! — прошептала Тина и растерянно заморгала глазами.

— Умеют некоторые женщины любить! — сказал Невзоров недовольно. — Напишите мне, как будете себя чувствовать, может быть, я приеду в Рабат.

В поезде ехали белуджи в белой просторной одежде, с черными волосами; на станции Иолотань встретился огромный, оборванный, гнусавый терьякеш с лошадиным лицом. На станции продавали фисташки, в купе сел невысокий мужчина с рыжим бухарским котом. Хозяин кота ехал из Термеза, с афганской границы, где он прожил в ссылке до революции пятнадцать лет и за это время убил семь тигров. На площадке вагона стояла молодая пара, он — с четырьмя квадратиками в петлицах, загорелый, зеленая фуражка набекрень, шашка в серебряном наборе, она — высокая и красивая, в длинном сером шелковом платье, с накрашенными губами, в лакированных туфлях. Пара спрыгнула с большими чемоданами на песок полустанка, на котором поезд стоял одну минуту.

— После отпуска, наверное, — сказал Кулагин, улыбаясь, — жену везет на пост.

К вечеру, когда длинные тени вагонов полетели по буграм, даль песков сделалась глубокой, и в окна ворвалась прохлада, в вагоне начались разговоры. Народ ехал бывалый, бойкий, и о чем не говорили, кого только не вспоминали! Рассказывали события из своей жизни, жизни друзей, республики, страны, мира.

Поезд шел в прохладе, пустыня темнела, закат застыл светлою чертой.

Ночью в вагоне свечей не зажигали, колеса постукивали в темноте, пустыня чувствовалась за окном теплой прохладой.

Поезд пришел на пограничную станцию к утру; холмы светлели, городок еще спал, кое-где светились одинокие, забытые огни.

Шофер жил при конторе совхоза, у здания бывшей гарнизонной тюрьмы; он вышел в одном белье, сонный, но вежливый.

— Прости, Вася, — сказал Кулагин, — только что приехал с женой, отвези домой, в поселок.

— Одну минутку, Андрей Петрович, штаны надену!

Дни в глинобитном доме украинской стройки под тополями — круглые, ровные. Горячий воздух, мелкая речка, полдень за толстыми, прохладными стенами и чувство простора.

Вокруг городка, привязанного к стране железнодорожной веткой, лежала пустыня. В пустыне дул "афганец", и верблюды задыхались: это был ветер солнца. В пустыне росла трава, яркая издали, и были колодцы с соленой водой; здесь могли жить овцы и люди.

Кулагин ездил в долины, в пески, к стадам, возвращался на машине или верхом, ругался, хохотал, мечтал, называл свой совхоз счастливой дерзостью человечества, если хорошо шли его дела.

Тина загорела ровным загаром пустыни, стала задорной. Ей правились огород, рассеченный тенями тополей, блестящая речка за тополями. Никогда не жила она так беззаботно и просторно, все начинало ей казаться веселым и смешным. Она готовила обед себе и мужу, встречала его, когда он возвращался из совхоза, покрытый пылью, по вечерам читала книги и рано ложилась спать. Отдых был полным.

Кулагин отправлялся с экспедицией в пески. На рассвете, готовясь уезжать, он постучал в окно. Тина выбежала на улицу. Караван уходил вдоль улицы, всадники толпились у колодца.

— Тиночка, — закричал Кулагин, — дай на прощанье молочка!

Серый копь под пим перебирал ногами. Тина вынесла два кувшина, члены экспедиции заулыбались.

Женщину окружили конские морды. Никто не хотел сходить с коня. Поселок расцветал, улица была прозрачна и пуста, долгий звон каравана уходил в пустыню. Члены экспедиции принимали из рук женщины молоко, пили, вежливо козыряли и пускались догонять караван.

Кулагин, склонившись с седла, поцеловал жену. Она поставила кувшины на мостик и обняла мужа. Серый конь круто повернул, блеснув гладким телом.

— Не скучай! — крикнул Кулагин и пустил коня.

Длинный топот прошел по улице, за топотом потянулась, пыль, всадник скрылся под низким солнцем. Солнце входило в улицу.

Женщина вздохнула и подняла свои кувшины.

Вокруг Рабата были холмогорья, за холмами — Афганистан. Все на этой пустынной земле было для Тины новостью: ничем не украшенные природа и люди, рассказы о пустыне и воде, опасное солнце, термиты, звон караванов ночью и шелест тополей на краю пустыни.

Дом у колодца, где жили Кулагины, выходил окнами на большую улицу, двор был чист и просторен. Тине нравился этот русский двор с птицей, собакой на цепи и двумя поросятами. Она гладила поросят, поросята, опрокинувшись на спину и закрыв глаза, сладко стонали.

К приоткрытым воротам подъехала легковая машина. Из-за руля вылез директор совхоза, лицо у директора было крупное, губы толстые.

— Здравствуйте, — сказал он Тине, крепко пожал ее пальцы и внимательно посмотрел в глаза. — Давайте всю руку, как следует!

— Грязная, поросята.

— Ничего. Ну, вы — тоненькая! Как дудочка. У нас таких мало. Рассказывайте, как устроились.

— Спасибо, мне здесь правится, вот только термиты!

— Милая, не обращайте внимания, в каждом месте есть своя дрянь.

— Они белые.

— Зато вы загорели! Но днем на солнце не лежать, понятно? Солнышко у нас дикое.

— Чаю не хотите?

— Нет, вот холодного молочка бы!

В долинах строили овчарни, коровники, конный двор, контору, дом для специалистов. Над долинами стояла пыль, дорога была разбита в прах. Каждый день директор ездил на машине из Рабата в долины через поселок и останавливался на минуту у дома под тополями выпить холодного молока.

Кулагин уехал с экспедицией в пески, Типа осталась одна, ждать, вспоминать, волноваться.

У директора без старшего зоотехника прибавилось забот и огорчений, он начал забывать о молоке. Но как-то, возвращаясь из долин, он остановил машину у колодца в поселке.

В этот день большая долина его порадовала; колодезные мастера расчистили Мясной родник, и по долине обильно пошла пресная вода.

В комнате у Типы был послеполуденный полумрак. Директор опустился на стул и с удовольствием вытянул ноги, лицо его горело от солнца и пыли. Тина принесла из подвала молоко, она была обрадована и смущена, движения ее стали быстрыми.

Директор выпил залпом стакан, встал, поцеловал руку женщины, потом — изгиб локтя. Тина застыла. Руки у директора были большие, сильные.

— Ну, ну! — сказала Типа.

Директор разжал руки и сел на стул.

— Больше не дам молока, не приезжайте, — ласково сказала женщина и убрала кувшин.

— Простите. Честное слово, никогда не буду. Дайте еще стаканчик!

— Запомните, милый!

— Не дразнитесь!

Директор выпил кувшин молока, рассказал Тине о Мясном роднике, перелистал свежие зоотехнические журналы на столе Кулагина и, прощаясь, сказал:

— Дорогая, вы на меня не сердитесь, хорошо? Это у меня случайно.

— А я надеялась…

— Насмешница!

— Думаете, вы мне очень нужны?

— Змея! Типа Алексеевна, времечко как реченька, успевай поворачиваться! Жизнь короткая, а жить страшно хочется. И любить.

— Ну и любите. Не очень вы, кажется, на это способны.

— Некогда. Слушайте, почему вы ничего не делаете?

— Я поправляюсь.

— Довольно поправляться, расцвела так, что смотреть нельзя!

— Язык у вас у всех!

— Язык живой, народ мы простой, пастухи да пограничники.

Типа проводила директора до ворот. Машина понеслась вдоль улицы, распустив за собою пыль.

Над поселком стояли зной и тишина.

— Странный! — прошептала женщина.

Пыль от машины дотянулась до нее и окутала. Женщина торопливо захлопнула калитку.

2

Директор заехал через неделю, под вечер. Тина повела его в сад.

Сад у дома, где жили Кулагины, был очень пожилой, время изуродовало в нем много деревьев, одни из них напоминали толстых стариков, другие — засохших змей; под солнечной листвой росла свежая трава и протекал арык; старый сад оберегал собою воду и казался вечным.

Тина разостлала у чистого арыка текинский ковер, положила на него скатерть и поставила большое блюдо с пловом.

После сытного плова директор лег навзничь у края ковра и стал слушать тихую воду. Солнце над садом было яркое, близилось к закату. Тина вместе с хозяйкой двора принесла самовар, заварила черный чай и села, сложив ноги по-туркменски.

— Хорошо! — сказал директор, смотря на ветку, с которой слетел нарядный удод; ветка дрожала в знойном небе, у арыка пахло прохладной землей. — Спасибо, Тина Алексеевна!

— Вам покрепче?

— Обязательно. Не знаю, как вы, а я устал. Иногда вернусь с работы домой поздним вечером и долго сижу печальный, как старая обезьяна.

— Это славные папиросы!

— Спасибо. Пустеешь от забот.

— Нервы.

— Да, все жалуются. Отвечаешь за каждый гвоздь и каждого человека. Надо быть ученым, и политиком, и лучшим в мире хозяином своего дела, а я ведь простой питерский маляр.

— С тех пор прошло двадцать лет. Что вспоминать детство?

— Конечно, времечко что реченька, бежит и бежит. И странное чувство: когда вспоминаешь прошлое, кажется, что это не твоя жизнь! Если бы моя власть, я держал бы в школах стариков рассказчиков, пусть дети учатся не бояться ничего и в самых безобразных бедах находить начало победы.

— Очень устали?

— Устал. Когда живешь изо дня в день — ничего, будин и будни, а когда вспомнишь, что наворотил за свою жизнь, — устаешь. От удивления. Я — простой питерский маляр, и пусть я тысячу раз совершал ошибки, но и не могу не хвалиться даже своими ошибками: кто другой осмелился бы на такую смелость? Черт возьми, думаешь, я повернул историю. Миллионы людей — и я!

— Ну, отдыхайте! Вечер хороший.

— Я ни разу в жизни не отдыхал и не буду отдыхать до самой смерти, не умею. Вы думаете, я устал, выветрился, опустел? Нет, устал оттого, что нельзя каждый день делать великие дела. Устаешь от мелочей.

— Налить вам свежий?

— Покрепче. Трудные у нас будни, большое хозяйство, и все меняется каждый день и каждый час.

— А времечко что реченька, течет и течет.

— Да. Я, откровенно говоря, не прочь бы начать жить сначала: начинаешь понимать, что такое опыт поколений. Представьте же себе, как было трудно первому поколению и какая у него была смелость: даешь неизвестность! Я — маляр, я знаю, как трудно делать большие вещи, но, кажется, еще труднее делать мелочь. А я делаю ее изо дня в день.

— Не получается?

— Нет, кое-что получается. Но хочется отдохнуть, тишины. Временами! Вы меня понимаете?

— Вы хорошо ездите верхом?

— Очень хорошо!

— Сели бы на копя и проехались бы!

3

Было очень жарко, как всегда под летним солнцем в начале заката.

Серый копь вспотел, но Кулагин не замечал, что голенища его брезентовых сапог давно стали мокрыми. Он ехал спокойной рысью по долине, возвращаясь один из пустыни: экспедиция осталась изучать колодцы Ак-Чешме.

Долина повернула налево, потом — направо, и открылись железнодорожное полотно, поселок в тополях, отчетливый под красным небом, дальние сады.

Конь весело шел вдоль глубокого, заросшего арыка и вдруг прянул с дороги в сторону.

Из арыка вылезал человек.

— Здравствуйте! — сказал Кулагин и затянул повод. Конь нетерпеливо стал.

Человек взглянул на Кулагина, ухватился за верблюжью колючку, отдернул руку и провалился в арык. Кулагин засмеялся.

— Не хватайтесь за что попало! — крикнул он и спрыгнул с коня. — Подождите, я вам помогу.

— Мне не надо помогать, — сказал человек, выползая на животе из арыка на дорогу. Копь с любопытством следил за движениями его длинного тела. Человек встал на ноги, стряхнул пыль с груди, живота, колен и протянул Кулагину руку. — Помните, я говорил, что приеду к вам в Рабат?

— Что вы делали в арыке?

— Спал. И ловил саранчуков. Кроме того, поймал одну великолепную сагу: огромная и очень нежная. Но было так жарко, что я залез в арык и заснул.

— Борис Сергеевич, наш дом рядом, рукой подать!

— Спасибо. Я зашел бы к вам, но увлекся своими насекомыми. Весь день ловил. Как поживает ваша жена?

— Хорошо, цветет, она будет вам очень рада. Вы с каким поездом приехали?

— Пешком.

— Из Ашхабада?

— Потом расскажу. Как ваши овечьи дела?

— Ничего. Нет, плохо! Все идет слишком медленно.

— Ну, дорогой мой, вы не знали старой жизни!

— А мне плевать на нее, я сравниваю свою жизнь с будущим. Тина вам будет страшно рада, она вспоминает вас чуть не каждый день. Влюблена она в вас, что ли?

— Она? Да, она добрый человек. А вы говорите глупости.

— Нет, она влюблена в вас. Честное слово, она влюблена во все хорошее.

— Спасибо.

— Рассказывайте, как вы попали пешком в Рабат!

— Из-за негодяев.

— Ну, не ограбили же вас!

— Нет, ограбить меня трудно, со мною только сачок для ловли насекомых: когда мне одиноко или грустно, я ловлю разную славную мелочь. Это счастливое занятие: бегаешь по горячей земле, как новорожденный, крадешься, замираешь — и так весело, когда схватишь какого-нибудь крылатого, голоногого музыканта. Забавная публика, у каждого — свой талант и характер, и ни один не станет заниматься пустяками или чужим делом. Мне с ними очень хорошо, и всегда жаль опускать их в морилку. Набегался я за день так, что от усталости свалился в арык и заснул. А вы откуда?

— Две недели был в песках, на колодцах. Изголодался и соскучился.

— Значит, я не вовремя?

— Не говорите ерунды, доктор, вы уже пожилой. Идемте!

Доктор вытащил из арыка большой, длинный сверток и улыбнулся Кулагину.

— Это что?

— Чудо.

4

Тина, стоя на коленях, наливала директору стакан чая, когда в сад вошли Кулагин и доктор Невзоров.

— Тиночка, — крикнул Кулагин, — принимай любимых!

Женщина уронила стакан, обожглась, вскрикнула, вскочила, обняла мужа и стала его целовать, не видя никого и ничего не чувствуя, кроме сильного, родного человека, чудесного своею привычною близостью, своим неожиданным возвращением. Директор поднялся с ковра и стоял, застенчиво улыбаясь. Доктор подошел к нему, пожал руку и сказал:

— Умеют некоторые женщины любить!

— Доктор, доктор! — вскрикнула женщина, подбежала к Невзорову, взглянула в его длинное, обветренное лицо, обняла и запрыгала. — Я не знаю, что мне с собою делать. Я такая счастливая. Какие вы оба чудные, что приехали!

— Пыльные насквозь! — сказал директор.

— Сейчас же мыться, — сказала женщина, — чиститься, переодеваться, потом — плов и чай! Идемте!

— Тина Алексеевна, — сказал доктор, — налейте мне, пожалуйста, крепкого, горячего чайку и ведите своего Кулагина! Я не могу.

— Что вы говорите, доктор, что вы не можете?

— Я не могу уйти от самовара!

Невзоров сел на текинский ковер, снял свою широкополую шляпу, посмотрел вслед Тине и Кулагину и придвинул к себе стакан чая.

— Хорошо! — сказал он и засмеялся.

— А вид у вас не очень счастливый.

— Пустяки. Какая женщина! Поправилась! Нет, хорошо жить на свете! Была пустыня, дикое солнце, одиночество. Теперь — сад с арыком, вечерняя тень, сердечные люди. Жизнь. Люблю противоречия и человеческую радость. И самоварчик очень задушевный!

— Самовар хороший.

— И ковер, на котором мы с вами блаженно сидим, лучший в Туркмении.

— Какая это счастливая вожжа под хвост попала вам, доктор? Что вы все хвалите?

— Удивительно легкий коврик! И чуть-чуть горькие линии, чуть печальные цвета. Где я видел такой же ковер?

— Мало ли в Туркмении богатых ковров!

— Во сне? Когда спал в сухом арыке?

— Чего ради вы таскаетесь по пескам?

— Ловлю саранчуков. Поймал редкую сагу!

— А мне, признаться, не до саг!

В сад, веселая и проказливая, вошла Тина с ведром в руке.

— Устал! — сказала она, улыбаясь, палила из самовара полведра горячей воды и убежала; убегая, крикнула: — Времечко что реченька!

— Насмешница! — ласково сказал директор. — Завидую: здоровая женщина! И любовь в глазах.

— Умница. А ведь умирала!

— Молодость.

— Любовь! Был у меня случай…

— Случаи бывают разные! — проговорил директор. — Вы — доктор: что мне делать, чтобы так не уставать?

— Вы любите свое дело?

— Ну, люблю.

— Полюбите еще больше, и уставать не будете.

— Может быть, мне верхом чаще ездить?

— Пешком!

— Отвык.

— Вы знаете, почему я пешком гулял по пустыне?

— Бабочек ловили.

— Не всякое насекомое — бабочка, дорогой директор!

— Понимаю.

— Сейчас — мой отпуск, но мне сказали в Ашхабаде: не хотите ли поехать с санитарной экспедицией по окраинам Туркмении? Думаю: чем грустить мне в каком-нибудь санатории, лучше я отдохну среди чистых песков, на легком деле — народу полезно, и мне полезно и приятно. Но в экспедицию собрались негодяи.

— Люблю простые слова.

— Нечистые люди! Многое я ненавижу на свете, но более всего — некоторую разновидность людей. Ошибаются они без пользы и горя — и пусто с ними, невесело, будущего не видно, и в прошлом — ничего, и делать они умеют только маленькие дела и, делая маленькое дело, думают: выгодно это им или не выгодно! Негодяи, одним словом. Их много, они незаметны, как москиты на закате. И сколько эти тихие, скромные, удобные для самих себя люди погубили даровитых, беспокойных людей! Так вот я и попал в экспедицию к этим тихоням. Поехали на самые забытые окраины, в общем — к вам. По кишлакам и далеким колхозам. Даже странно, что есть такие далекие колхозы. И в одном полузабытом кишлаке, среди тишины и развалин, я нашел случайно девушку. Опио-манку. Она лежала под глинобитной развалиной, в тени, у какой-то древней ямы, перед полуденной пустыней, в солнечном одиночестве, и курила трубку с терьяком, с вареным опиумом. А я ловил змейку. Есть такая тонкая и длинная — окилан — змея-стрела, пастухи считают ее смертельной, а она не очень ядовита. Девушка, наверное, приняла меня за какого-нибудь песчаного отшельника из бывших святых. Что только не сохраняется в углах! Она смотрела на меня с любопытством и доверчиво: потерянный человек ловит змей. Я приветствовал ее и показал в морилке свою змеиную добычу. А по-туркменски я говорю, как аллах, могу — и речи!

— Завидую.

— Разговорились. И слово за слово, узнал я, что люди, любя, не только выздоравливают, но и умирают. Туркменочка умирала от любви.

— Не верю.

— Вы не имеете права этому не верить!

— Честное слово, не верю в отчаянную любовь.

— Я — старый врач, знаю, что говорю!

— Хорошо, уговорили. Рассказывайте про девушку.

— Расскажу. Девушка полюбила человека, у которого была любимая жена. Ну, все это обыкновенно для тех, кто любит только себя: убей чужое счастье и создай счастье для себя. Представьте себе, директор, что он тоже полюбил мою девушку, и я его понимаю: нельзя не полюбить такой девушки — ясной и стройной, с огромными, несчастными глазами.

— А я не мог бы полюбить несчастную.

— Он сказал моей девушке: "Я люблю вас обеих". Она ответила ему: "Этого не позволяет советский закон". — "Тогда я оставлю жену и буду любить тебя". — "Зачем, — сказала она, — ведь ты любишь ее!" — "Но что же мне делать?"

— Говорят, такие загадки ловко решал бывший царь Соломон.

— Она решила сама. Оставила своего любимого и его прекрасную жену, ушла в далекий кишлак, к старику дяде, — он жил один, питался старым искусством, — ткал, вместо покойной своей старухи, текинские ковры, и терьяком отучал себя от жизни, — и стала жить его хлебом и его отравой и вместе с ним ткать ковры. Мог я оставить ату девушку? Мог или нет?

— Конечно, жаль!

— Врач не может только жалеть. Я сказал своим товарищам: надо взять эту девушку с собой, привезти в Ашхабад и сделать для нее все, что можем мы, врачи и люди. Но негодяи отказались.

— Конечно, это сложно.

— Сделать человеку добро — сложно, а ничего для него не сделать — легко. Правильно! Мои негодяи сказали мне то же.

— Доктор, я устал от вас!

— Кажется, вы только и делаете, что устаете.

— Ну, кончайте скорей: как вы поступили с несчастной? Женились на ней? В пустыне можно выдумать все! Никакой девушки не было, и змей вы не ловили, — просто поругались с членами своей нелегкой экспедиции и дали тягу.

Доктор ничего не ответил. Он вынул из большой сумки банку со змеями и молча показал ее директору.

— Змей вижу, — сказал директор.

— Я на ней не женился, — спокойно проговорил доктор, — но она, кажется, меня слегка полюбила.

— Сомневаюсь.

— За то, что я сказал своим товарищам, отказавшимся взять ее, что они змеи, скорпионы и негодяи, — черт с ней; со всей санитарной экспедицией, если из-за, нее надо оставить человека одиноко погибать в песках, — взял девушку за руку и ушел с нею в пески.

— Девушки не вижу.

— Убежала: она не могла жить без терьяка ни одного дня! Она совсем ослабела, потеряла волю и чувства. Ушла. Но мой отпуск еще не кончился. Я отдохну немного здесь, у добрых людей, и найду ее в кишлаке, у старых развалин. Я сделаю ее человеком — полезным и прекрасным. Я ее вылечу! Вы мне не верите?

— Если девушка красива…

— Девушка красива, а вы, директор, свинья, клянусь аллахом!

— Ну, знаете ли!

— Я говорю с вами как человек с человеком.

— Лучше говорите со мной как доктор!

— На что вы жалуетесь?

— Нет, ничего, только устаю очень.

— А я ее люблю.

— Девушку?

— Жизнь. Она меня не утомляет. Даже когда негодяи заставили меня бросить их неодушевленную экспедицию и уйти в пустыню с обидой и гневом! Даже когда хорошая моя, с огромными раскосыми глазами надежда оставила меня одного и я, с помятой немного душой, стал ловить саранчуков, чтобы забыться. Даже тогда я любил пустыню, солнце и жизнь. Я живу один раз, но могу жить прекрасно, и поступать прекрасно, и прекрасное создавать. Ловко я устроился? А вы устали?

— Немного устал: у меня — большое хозяйство и много мелочных забот.

— Все трудятся!

— И сарапчуки?

— А как же? Есть, пить надо? Линять надо? Любить, плодиться надо? Спасаться надо? Без забот — не жизнь. Посмотрел бы я на саранчука, которому делать нечего!

5

— А я с вами не согласен, Борис Сергеевич! — сказал Кулагин.

Он был чисто выбрит, темное от загара лицо, белый костюм, брюки со складкой и легкий летний галстук; он лежал на ковре, голова — на коленях жены, и курил.

Закат краснел за старым садом, люцерники в саду синели, далекая пыль пробивалась к закату: по улице шло вечернее стадо.

Доктор тоже умылся и сидел на ковре свежий и небритый, опустив подбородок на тощие колени; он во второй раз поведал всем историю одинокой девушки.

— Вы не имели права покинуть экспедицию!

Доктор долго молчал, глядя на спокойную, яркую под закатом воду арыка.

— Я знал, что вы это скажете.

— Почему?

— За это я вас уважаю, Андрей Петрович, может быть, и люблю.

— Ну, за что же?

— Вы — человек долга, а я — человек жизни, я поступаю так, как чувствую.

— На вашем месте я вернулся бы!

— К негодяям? — весело сказал Невзоров и засмеялся.

— Люди делают свое дело.

— Андрей Петрович, это такая разновидность…

— Они на трудной работе.

— Я не могу вернуться.

— Вы обманули своих товарищей.

— Я никого не обманывал! Я честно сказал им, что их путь — на запад, мой — на восток. Мы разошлись, как расходятся в пустыне караваны: один идет к колодцам, другой — от колодцев. Лучше спасти одного человека, чем собрать тома статистических данных о несчастных людях. Я — врач. Мне не нужны ни деньги, ни слава, ни почести: мой долг — спасать людей от смерти.

— Спасите девушку, Борис Сергеевич! — сказала Тина.

— Вы должны вернуться к экспедиции, это нечестно! — сказал Кулагин. — Вы можете и должны браниться с кем угодно, если считаете нужным, по разрушать дело не имеете права. Если вы завтра вернетесь к своим товарищам, вы — мой лучший гость, посланник бога, если нет — мне и жене будет стыдно за вас.

— Андрюша, что ты говоришь? — прошептала женщина.

— Директор даст вам лошадь и проводника.

— Дам. Пожалуйста.

— Борис Сергеевич, вы можете по пути найти свою девушку? — спросила женщина.

— Никакой девушки у него не было, — сказал директор, — старый доктор выдумал себе мечту: отдыхать в наших песках трудно, доктор устал от солнца и пришел к нам в сад. Вот и все. Возвращаться в пески ему, конечно, не хочется.

— Девушка была!

— Уверен — не было.

Доктор спокойно достал большой, длинный сверток, на котором он сидел, развязал его и развернул.

Это был текинский ковер, такой же, как разостланный в саду, у вечернего арыка, только чуть проще был его рисунок, строже и задумчивей цвета.

— Она? — спросила Тина.

— Да. На вечную память.

6

— Оставьте этот ковер пока у меня, — сказал Кулагин.

— Нет.

— Я повешу его на степу и никому не позволю прикасаться.

— Нет, не могу.

— Через месяц я привезу его вам, в Ашхабад.

— Нет, — резко сказал Невзоров, — лучше я подарю его директору.

— Мне?

— Вам, чтобы вы часто смотрели на него!

— Коврик мне нравится.

Доктор свернул ковер в трубку, сел на него и показал директору дулю.

— Я понимаю, — сказал директор, — почему вы драпанули из экспедиции: с таким застенчивым характером…

— Этот ковер я нес под мышкой через пустыню двое суток.

— Нехорошо, Борис Сергеевич! — печально произнесла Тина. — За что вы придираетесь к нашему директору? Сердитесь на Кулагина, хотя ему до санитарной экспедиции, кажется, никакого дела нет!

— То есть как это? Выехал с товарищами в пески и с легкой совестью исчез? Его для этого посылали?

— Меня никто не посылал, дорогой Андрей Петрович!

— Вы сами себя послали! Если бы я был начальником вашей экспедиции, я догнал бы вас, взял бы повод вашего коня…

— Я ушел пешком.

— Взял бы вас за руку и привел бы к товарищам: они ваши сотрудники.

— А я бы не пошел!

— Со мною?

— С вами пошел бы.

— Хорошо, я довезу вас завтра до ваших колодцев.

— Андрей?

— Надо.

— Опять в пески?

— Да ведь и я оставил своих негодяев.

— Тебе там делать больше нечего, ты сам сказал!

— Посмотреть.

— Ну, нет, — проговорил директор, — довольно вам кататься по пескам, здесь тоже дела до черта! Я вымотался один.

— Он очень устал, — сказала женщина, — даже молока больше не дает…

— Что?

— Ты что говоришь, Тина?

Доктор хохотал.

— Обмолвилась. Простите… не пьет!

— Проказница!

— А времечко что реченька, хочется жить и любить. Не пускайте Андрея в пески!

— Не пущу.

— Но позвольте!

— Андрей Петрович, — сказал доктор, — я оставляю вам свой ковер!

— Ой, пожалуйста! Я не видел ничего прекраснее и благороднее…

— Девушки далеких песков? — спросил директор.

— Это чистый текинский ковер, — сказал Кулагин, — а доктор был в песках Пендинского оазиса, пендинские ковры толще и белее красками. Текинских ковров в Пендинском оазисе не ткут! Уличающая подробность, доктор, не забывайте никогда: без живых подробностей выдумка мертва!

— Ничего не было? — спросила Типа.

— Не было девушки! — крикнул директор.

— Ну, — гневно сказал доктор, — попался опытному зверю, оставляю ему свой ковер на месяц!

— Девушки не было! — обиженно прошептала Тина.

— Тина Алексеевна, — сказал доктор, — вскипятили бы мне еще один самоварчик: я ваш лучший гость — посланник бога!

НОЧЬ У КОСТРА

Задумчивый Витя и трехлетний озорник Васька утром проснулись с воспаленными глазами. Был май, над совхозом стояли пыль и солнце. Глаза мальчиков слезились, дети смотрели на родителей с жалобным недоумением и хныкали. Васька презрительно отмахивался от материнской ласки, Витя, попискивая, лез утешаться к отцу.

— Забери детей, Люба! — сказал Метелин. — Что ты хочешь, Вит?

— Васька меня ударил и в арык толкнул.

— Вит, это было вчера.

— Я его и сегодня побью, — оживившись, сказал Васька.

Витя взглянул на обидчика, опустил руки и негромко заплакал. Метелин поставил его на пол.

— Иди реветь к матери. Рева.

— Зачем рожал?

— Я без детей не могу, и довольно, Люба, — сказал Метелин, взял папиросы и вышел.

— Приезжай скорей! — закричала жена вслед.

Метелин вернулся и крепко поцеловал жену. Рот у него был большой, губы толстые. Любовь Андреевна расцвела, поправила мужу галстук и приодела Ваську. Метелин взял его с собой, Витю оставил дома.

— А я буду в арыке купаться, — дерзко заявил тихий Витя и долго с обидой смотрел вслед машине.

Дом, в котором помещалась канцелярия совхоза, был построен из белого камня, с высокими окнами и торжественным крыльцом. Метелин широкими шагами поднялся на крыльцо. Васька побежал за ним, но раздумал и остался на крыльце.

Хозяйство ждало своего директора и сразу окружило его людьми, бумагами, событиями. Метелин прошел в кабинет и стал совсем другим, чем полчаса назад, — подтянутым, решительным, энергичным.

Васька с восторженным изумлением наблюдал утро большого хозяйства.

Копыта, колеса и гусеницы тракторов разбили песок долины в пыль, она лежала на дороге высоким слоем. Ноги лошадей были по колено белыми. Все было присыпано пылью, только солнце стояло в чистом небе. Мимо Васьки двигались арбы, грузовики, ослы, верблюды, люди — в чалмах, папахах, тюбетейках, кепках, картузах, разноголосые, черные, смуглые.

Толстяк в полинявшем халате, усатый и потный, подъехал к крыльцу верхом на ишачке; его босые ноги были в чарыках, из чарыков сыпалась пыль. За ишачкой бежал белый испуганный ишачонок. Толстяк слез с ишачки и важно поднялся на крыльцо, ишачонок сунулся к вымени. Васька решил во что бы то ни стало погладить ишачонка.

Из-за белого здания выехал трактор и остановился у крыльца. Тракторист с открытой грудью, масленый и блестящий, забежал в бухгалтерию и сейчас же выскочил назад, бормоча: "Насажали бюрократов!" Трактору развернуться было негде, тракторист дал от крыльца задний ход. Ишачка прыгнула в сторону, ишачонок за ней, Васька не успел.

Метелин в это время вышел на крыльцо.

Колесом трактора мальчику раздавило голову, он умер в пыли, мгновенно.

Два дня Метелин держался как мужчина. После похорон, к вечеру второго дня, в нем накопилось столько горя, что он захотел быть один. Жену с сыном позвала к себе подруга, в соседний дом.

Метелин сказал:

— Иди, Люба, пожалуйста, иди, я приду через час.

Он потушил свет в первой комнате и остался один в своем домашнем кабинете, сел за стол, закрыл глаза и долго сидел. Потом опустил голову на руки и заплакал. Плечи его вздрагивали, он плакал все громче, не сдерживаясь, вытирал нос, размазывал слезы по щекам и опять плакал.

Слезы его не облегчили. Он напрасно сдался. Все стало ненужным. Метелин обессилел: горе, затвердев, давило на плечи.

— Ну и все равно, — беззвучно шептал он, — все равно.

Голова и веки тяжелели. Он открыл глаза, прищурился на корешок одной из книг и вздрогнул. Овчарка Герда, опираясь лапами на стул, тянулась мордой к его лицу; ей только что удалось лизнуть заплаканное лицо хозяина, она хотела повторить. Метелин, отбросив овчарку от себя, крикнул нехорошим голосом:

— Уйди, ради бога!

Герда обиженно взвизгнула и, скуля, опять полезла к хозяину.

— Эх ты, дура, дура, — сказал Метелин, дрожа от волнения, — дурочка!

Он погладил длинную морду собаки и заглянул ей в глаза. Герда осторожно освободила свою голову от его ладоней, прислушалась, зарычала и бросилась в соседнюю комнату. Метелин вскочил.

— Я никого не хочу, — сказал он злым шепотом, прерывисто вздохнул, вытер лицо и спокойно открыл наружную дверь.

Перед дверью стоял зоотехник Кулагин.

Две недели, прожитые в пустыне, на седле и у вечерних костров, сделали Кулагина размашистым и грубым. Он быстро привык к знойному простору, к жизни, оторванной от всего мира, в которой нельзя ни болеть, ни плакать, к соленой воде, сухой лепешке, терпеливым товарищам, склонным к насмешкам, и сам научился ловко подсмеиваться над ними.

— Ну, Михаил Павлович, — громко сказал Кулагин и слизнул кровь с губ, растрескавшихся от зноя, — я нашел место для новой фермы, овцы будут довольны!

Метелин молчал. Движением руки он пригласил Кулагина в комнату. Пол был затоптан, на полу осталась роза. Кулагин не обратил на это внимания, он был возбужден возвращением в мир, где музыка, тени на окнах, слабый шум тополей. Электрический свет слепил ему глаза. В этих резких переходах от утомительного величия пустыни к внезапному множеству огней, лиц и слов Кулагин ощущал полноту жизни. Он становился мальчишкой, жадным и веселым от сознания своей силы и молодости, которой наплевать на прошлогодние обычаи и повседневные заботы.

Нос у Кулагина облез и облупился, с губ три раза сходила кожа, лицо было гнедым от загара, рубаха расстегнута, штаны оборваны и прожжены, от него воняло дымом и верблюжьим потом, а в глазах было столько решимости, задора и веселого ожидания, что Метелин отвернулся.

— Знаете что, — сказал он и посмотрел на затоптанный пол, потом на обожженную солнцем грудь Кулагина, — давайте все эти разговоры… Что ж вы стоите? Садитесь.

— А где ваша жена? Я не помешал?

— Жена с сыном ушла.

Овчарка понюхала колени Кулагина, подошла к хозяину и просунула морду между его ног. Метелин не глядя погладил ее. Он смотрел на Кулагина с завистью и одобрением и, не удержавшись, вздохнул.

— Это хорошо, что вы приехали, очень хорошо! Дома уже были?

— Нет, из песков к вам, по дороге. Знаете, какие у нас богатства? Пампасы, я видал кулана!

— Поезжайте домой, Андрей Петрович, помойтесь и отдохните. Жена, наверно, ждет.

— Конечно, ждет!

— Ну вот… Поезжайте на машине.

Метелин торопливо пожал руку Кулагину и открыл дверь. Под звездами чуть качались верхушки тополей. Воздух был чистый, далекие звуки наполняли ночь. Овчарка выскользнула в дверь и взмахнула хвостом.

— Вот что, — сказал Метелин и стал закрывать на ключ наружную дверь, — я вас провожу.

Шофер не спал. Он недавно женился. Жена у него была разбитная. Она вышла и, посмеиваясь, протерла фары. Шофер Вася включил свет, он ударил женщину в грудь.

— Давай скорей, Вася, — сказал Кулагин, — поедем по короткой дороге, мимо мельницы.

— Лучше по шоссе, — отозвался Метелин. Он уже сидел в машине. — На шоссе можно развить скорость.

— Слушаю, Михаил Павлович, — с почтительностью сказал шофер.

Жена шофера подошла к Кулагину и взглянула на него искоса.

— Долго вы не спите, — прошептал Кулагин и полез в машину.

— Работы много! — ответила женщина и тихо засмеялась.

— Ну, иди спать, — сердито сказал шофер.

Машина вышла со двора, осветила сухой арык и подняла за собой пыль.

Кулагин забыл пустыню, пампасы, куланов. Им овладело нетерпение встречи, и все, что ожидало его впереди, казалось удивительным и прекрасным: жена, книги, чай с молоком, чистая постель. Ему надоели лунные пейзажи соленых озер, величие закатов, — скорее к газетам и книгам, к женским рукам, в уют домашнего вечера.

Тени холмов падали на шоссе. Метелин, покачиваясь, молчал в углу машины.

"Мною, что ли, недоволен? — подумал Кулагин. — Молчит и молчит, ну и черт с ним! Я свое дело сделал".

— Прибавь, Вася! — сказал Метелин, наклонившись к шоферу.

Машина неслась по топям; крупный гравий, подскакивая, бил ее в кузов. Холмы раздвинулись, и небо, полное звезд, растянулось над долиной, обрисованной тополями.

— У вас никогда не было детей? — спросил вдруг Метелин.

— Была дочь, умерла… вместе с матерью.

— Больше не было?

— Нет.

Машина свернула в долину, в пыль совхозной дороги, и подпрыгнула на мостике. Залаяли собаки, шофер затормозил у темного домика за деревьями.

— Вы меня извините, Андрей Петрович, — сказал Метелин, — жена вам расскажет… Мойтесь, читайте письма. Все забрали? Завтра потолкуем.

— Зашли бы?

— Ну зачем я вам буду мешать? — сердито ответил Метелин и сел за руль.

Кулагин ударил в калитку. В окне вспыхнул свет.

— Я поведу машину, Вася, следи за тормозами.

— Иду! — раздался на дворе женский радостный голос.

Машина завернула и унеслась. У ворот стал слышен арык.

— Поедем по долине, — сказал Метелин шоферу, — жена тебя подождет.

— Пожалуйста, Михаил Павлович, только здесь дорога не очень.

Метелин не ответил. Соленый ручей блуждал по долине; шофер, склонившись рядом с директором, не отрывал от дороги усталых глаз. Холмы сдвигались, становились темней и прохладней. Машина налетела на камень, ее подбросило, шофер затормозил и взглянул на Метелина.

— Не видно было в пыли, — сказал Метелин. — Садись за руль, давай к конному двору.

Дежурный конюх был удивлен, но быстро оседлал директорского жеребца. Это был зверь вороной масти, страшного роста, резвости и силы. На него никто не отваживался садиться, даже Кулагин. Метелин надвинул плотнее кепку, подтянул повод, жеребец под ним взметнулся и исчез в пыли, в светлой ночи.

— Беспокоен стал Михаил Павлович, — слазал конюх.

— Горюет, — отозвался шофер.

Они покурили и поговорили о детях.

— У меня их пять, — сказал шофер, — старший на инженера учится, да вот мать умерла, молодую взял.

— У меня трое, и все девчонки!

Вокруг совхоза стояли холмогорья, покрытые выгоревшей травой. Холмы, небо в звездах и теплый запах земли. Ночь летела Метелину в лицо, жеребец, храпя, шел в гору. Метелин чувствовал под собой его огромное, могучее в движениях тело. Он осадил коня на вершине; конь ударил копытом, прислушался и стал.

За холмами лежала пустыня, из пустыни дул ветер. Метелин стоял на стременах под звездами, и ему казалось, он очень высоко, один в таком просторе, что становилось нестерпимо. Далеко внизу были рассеяны огни совхоза — вон у конного двора, у конторы, а тот, самый дальний, чуть подмигивает. Наверно, Кулагин отдыхает после пустыни с молодой женой.

Конь заходил под Метелиным, просясь с вершины куда-нибудь, все равно куда. Метелину тоже было все равно. Он пустил коня.

За холмами стояла ночь; конь мчался вкось по холму, споткнулся в суслиной норе, и если бы Метелин не был кавалеристом, он вылетел бы из седла метра на три вперед. На подтянутом поводе он спустился в узкую долину: ее сильно теснили холмогорья. Метелин крупной рысью поехал по дну долины, подымаясь вверх, к фисташковым зарослям, и за поворотом увидел огонь.

Над огнем поднялась тень, белый пес выкатился из ночи под ноги коню; долина запахла овцой.

Конь бил задом, стараясь попасть в пса. Метелин подъехал к костру. Высокий, пронзительный голос закричал на собаку.

От костра отделился старик и взял копя за повод. Конь переступал передними ногами и косил глазом на костер. Пламя костра розовым светом разливалось по его шее и бокам. Старик робким голосом сказал Метелину привет и прикоснулся рукой к стремени.

— Что ты делаешь здесь, старик? — спросил Метелин и огляделся.

Камыш стоял темной степой, к высокой крыше овчарни клонились звезды, в стороне сочилась вода.

— Я пастух, начальник, овцы спят, а моя старая голова не спит.

Метелину показалось, что старик вдруг стал еще старее, плечи его опустились, высокая папаха задрожала.

— Ты здесь один?

— Один. Слезай, чай есть.

— Чаю я выпью, — сказал Метелин и слез с седла. Конь, осторожно ступая, ушел за стариком.

Чай был крепкий и горячий. Метелин вытянул ноги на кошме и смотрел, как отблески костра замирают в темноте. Старик тихо возился с костром и раскладывал вокруг кумгана сухие веточки. Ночь молчала. Пес лежал в стороне от кошмы и смотрел на одиноких людей.

— Старик, — сказал Метелин, взглянув на согнутую спину и дырявый халат, — тебе, наверно, трудно ходить за овцами, скучно одному?

Пастух повернулся, лицо его чуть тронула улыбка, и в обманчивом свете костра Метелину показалось, что лицо старика совсем не старое.

— Овцам некуда торопиться… Хочешь, я сыграю, начальник, чтобы тебе не было скучно?

Он отодвинулся на край кошмы, и через минуту Метелин услышал простые и жалкие звуки пастушьей дудки.

Камыш стоял стеной, и одна метелка чуть покачивалась высоко в небе, окруженная звездами; костер потухал, конь за овчарней стукнул копытом. Старик играл что-то тихое и неспокойное; дудка его вздыхала; по лицу Метелина покатилась слеза; он стал торопливо пить холодный чай.

Старик перестал играть.

— Двадцать лет не плакал, — проговорил Метелин, — вот, отец, какие дела! Спасибо за дудку, не играй больше. У меня сынишка умер, Васька, три года было мальчишке.

— И у меня сыновья умирали, — сказал старик еле слышно, — пять сыновей умерло.

— Детей больше нет? Никого не осталось?

— Человеку нельзя без детей.

— Как же ты?

— Новых сделал, три сына растут.

— А пятеро, значит, погибли?

Старик рассказал Метелину о своих сыновьях. Один погиб от женщины, один от коня, один от своего ума, один от голода.

— Одного я убил сам, — спокойно сказал старик и вздохнул.

Метелин осмотрел старика с головы до ног: он был маленький и тощий.

С двумя старшими сыновьями, Рахманом и Аллаяром, старик некогда служил Илли Мирахуру Шир Непесу — самому умному баю в бурдалыкских степях. В тридцатом году Илли Мирахур-бай бежал со своими стадами в Афганистан, и Рахман бежал с ним. Аллаяр остался с отцом; во время несчастного бегства Илли Мирахура Аллаяр угнал его любимого жеребца. Жеребец поступил в колхоз, а через некоторое время Рахман вернулся за ним из Афганистана. Но Аллаяр уже был старшим конюхом при колхозном жеребце. Всю ночь братья пили чай и спорили, кто из них прав; на рассвете Рахман ударил Аллаяра палкой по голове и повел жеребца из конюшни. Долго скакали колхозники по его следам, а когда начали настигать, Рахман перерезал горло коню. Тогда старик прило жился из старого длинного ружья, из каких бьют джейранов, и убил сына.

— Конь мне был больше сыном, чем Рахман, — сказал старик.

Метелин взволнованно зевнул и поджал под себя ноги.

Третий сын старика, Курбан, был ловкий и хитрый парень, он все понимал и ничего не боялся. Дейхане звали его Курбан-жулик. Он служил батраком у Агахана-ростовщика. Агахана лишили прав. Курбан сказал ему: "Устрой поминки по усопшим родителям, хороший той, позови всех дейхан аула, и они будут говорить за тебя". Агахан устроил богатый той, дейхане хорошо поели, а утром Курбан сказал им: "Видали, какой Агахан богатый, надо отобрать у него воду и землю и выгнать из аула". Дейхане так и сделали. У Агахана от злости помутился разум, и он зарезал Курбана.

— Жаль его, — сказал старик, — самый веселый был из моих сыновей.

Ораз с дядей работал в колхозе. В то время некоторые колхозы были так плохи, что лошади их отвыкли от люцерны. Однажды летом по большой дороге ехали на машине начальники и у обвалившегося мостика увидели труп человека — он был наполовину голый и совсем тощий. Труп перевезли в город, доктор осмотрел его и сказал: "Умер от голода". Это был Ораз, ему исполнилось пятнадцать лет. Его колхоз был недалеко от афганской границы, и вскоре на границе поймали троих бежавших из этого колхоза; один бай, один ишан и табиб — знахарь. С ними поговорили как следует, они признались, что однажды схватили Ораза в джангилях, завязали ему рот и руки, опустили в сухой колодец и стали ждать, когда он умрет от голода. Ораз умер через четыре дня, и баи бросили его труп на большую дорогу: пусть думают, что люди умирают от голода в колхозах Туркмении.

Додур был тихим человеком и хорошим пастухом. Он встретился со смелой женщиной, ее звали Бал Саят. Девочкой ее продал Кака-баю двоюродный брат. Баю было восемьдесят лет или больше, и она играла вместе с его детьми, но однажды Кака-бай взял ее к себе на кошму. Бал Саят была испугана байской любовью, переоделась мальчиком и убежала. Она шла песками, встречая на пути стада джейранов и одичавших верблюдов, которые сами паслись в отдаленных углах пустыни, и обессилела в сыпучих буграх, когда ее подобрал караван, шедший в оазис с грузом каракулевых шкурок; плыла на каюке по Амударье и наконец достигла Чарджоу. Но и в Чарджоу было страшно, и Бал Сант осталась в одежде мальчика, чтобы ее не нашли. Есть ей было нечего, она за хлеб стала служить мальчишкой — бишарой — на побегушках у другого бая, ушла от него, таскала кирпичи, работала на хлопке, была пекарем, попала в пески, подпаском в каракулеводческий совхоз, и встретилась на колодце с Додуром. Бал Саят была веселая, приветливая с пастухами. Додур любил веселых мужчин и стал ее другом, пока она не упала с ишака, провалившегося в суслиную нору и не повредила себе ноги. Ее положили в больницу. Додур не оставил в одиночестве своего друга, ухаживал за ней, и она полюбила Додура, открылась ему в больнице, и Додур узнал, что его друг — женщина. Бал Саят поправилась, они женились и были так счастливы, как никто на этой недолгой земле. Но однажды Бал Саят заболела тифом и умерла. Сердце Додура не выдержало, он начал глотать терьяк, чтобы не помнить Бал Саят мертвой, высох, стал глупым и ушел куда-то далеко.

— Мне неизвестно куда, — устало закончил старик, ногой расшевелил угли и стал греть ладони над потухшим костром.

Зеленый рассвет вставал за холмами, на небе вырос черный камыш; у овчарни стал виден круп коня. Метелин простился со стариком и сел в седло. Жеребец застоялся и рвался вперед, но Метелин держал его.

На конном дворе уже наступило утро. Конюхи чистили лошадей и выбрасывали подстилку из окон конюшни. Слышался перестук копыт, звенели недоуздки, от свежих куч навоза струйками подымался пар, пахло русской деревней.

Метелин удивился, увидев посреди двора Кулагина; он прыгал на одной ноге, садясь на серого высокого копя.

— Андрей Петрович, вы чего тут спозаранку?

— Михаил Павлович! — радостно закричал Кулагин и соскочил на землю, не коснувшись седла. — Где же вы? Ваша жена ко мне приезжала. Шофер устроил такую панику…

— Напрасно! Я был в овчарне. Ездил в долину, проверил старика… Хороший старик!

— О, старик замечательный, — сказал Кулагин, развеселившись, — мы с ним как-то вдвоем жили на колодце.

— У него пять сыновей умерло, бедняга!

— У старика? Пять сыновей?

— Умерли, трое живы. Он мне всю ночь рассказывал.

— Да у него никаких никогда сыновей не было! Холостяк, выдумщик, его все пастухи знают! Рассказчик, небылицы выдумывает, замечательный старик… Михаил Павлович, мне же поговорить надо с вами… впрочем, нет, как хотите!

— Не может быть, — сказал Метелин, — чтобы старик мог так выдумать? Зачем?

— Он не может не выдумывать. Фантазер. Вы вернетесь?

— Вернусь.

Солнце показалось над холмами, когда Метелин подъезжал к дому. В окнах его квартиры горел свет. Жена выбежала ему навстречу и припала к груди.

— Мне сказали… Где ты пропадал всю ночь? Я думала…

— Ну, полно, Люба, — проговорил Метелин и увел плачущую жену в комнату.

ЛЕГКИЙ СТАРИК

Над долиной стоял закат, на холмах, отчетливые в свете заката, паслись овцы. Молла При медленно поднялся на холм и сел на камень. Вокруг была тишина, и в тишине — шорох сухой травы под ногами овец. У камня, на холме, Молла При заметил конские следы. Они были глубокие, копыта разорвали стебли трав.

"Что, если басмачи?" — подумал старик и улыбнулся своей пугливой мысли: если нападут, что он может сделать? Сыграть песенку на дудке?

Молла При никогда не был героем. Большой нож он носил для дынь и ягнят. Когда-то он шел с Красной Армией через пески и миражи на Серахс, бойцы падали, другие шли вперед, и Молла При удивлялся их солдатскому терпению, но сам никогда не чувствовал тяжести родной винтовки.

"У меня плохие овцы, — улыбаясь, подумал Молла При, — что пользы разбойникам от плохих овец? Никому от худых овец нет пользы".

Молла При много выдумал в своей жизни сказок, небылиц, рассказов и снов, много слыхал, много в жизни видал, весело путал места, события и годы. Весь мир, известный ему, был его собственностью. В этом мире он чувствовал себя больше чем аллахом, он заставлял людей и события рождаться вновь.

Молла При сидел на холме, забыв об овцах. Хорошо было сидеть на теплом камне, под высоким закатом, придумывать сказки и тихо посмеиваться легкой своей выдумке.

Ночь была, как всегда, в тишине, только издали доносился лай собак. У входа в долину стояли тополя, отблеск ночи лежал на рельсах. Вдоль насыпи спал поселок.

Тина сидела на кровати в длинной ночной рубашке и заплетала косы. Кулагин читал. Чтение книг не по специальности жена считала развлечением: заплетая косы, она болтала ногами и говорила восторженно и удивленно, как девчонка. День был тесным, переполненным впечатлениями, нужно было перед сном поговорить о самом удивительном: о лошадях, о старике в долине, дынях, овцах, пустыне.

— Перестань, Тинка, — сказал Кулагин, — целый день ты пристаешь ко мне со всякой ерундой, дай спокойно почитать.

— Ну, ложись, поговори со мной.

— Спи!

— Никогда не поговорит.

Жена заплела две косички, вытянулась под простыней и сразу заснула. Сон ее был тихим, даже дыхания не слышно. Кулагин догадался, что жена спит. Им овладела зависть к спящему человеку. Он снял сапоги и задул лампу.

В окно постучали. Кулагин удивился и замер в ожидании. Постучали второй раз — настойчиво, грубо.

В окне было темно. В темноте чуть выделялось незнакомое лицо. Из темноты донесся глухой голос:

— Товарищ… беда!

Кулагин задержал дыхание и носом прикоснулся к стеклу. Он увидел ствол тополя и лицо Семена Чика с разинутым ртом.

— Овец угнали… басмачи!

— Что? — закричал Кулагин.

Окно не открывалось.

— У конюшни собираются, идите скорей!

Портянки были еще влажные, сапог не налезал и бился о пол.

Жена проснулась и села на кровати.

— Что такое? Что случилось, Андрюша?

Кулагин молча натянул сапоги, встал, притопнул каблуками и торопливо затянул пояс на гимнастерке.

— Только не волноваться, спокойно! Басмачи угнали овец, ничего еще сам не знаю.

— Ой!

— Винтовку и патронташ, быстро!

Жена босиком скользнула в кабинет, на пол посыпались, стуча, патроны.

Женщина появилась с винтовкой, глаза — в тревоге.

— Разбуди хозяйку, — сказал Кулагин громко, — огня не зажигайте. Хорошо, хорошо…

В поселок уже проникла тревога: в окне за тополями возник огонь и погас, стукнула калитка, по соседней улице пронесся одинокий галоп, за ним рассыпался лай собак; собаки невесело залаяли по всему поселку.

Чик осветил фонарем Кулагина и быстро пошел. Свет фонаря ложился на дорогу то далеко впереди, то у самых ног: пыль дороги подымалась вокруг фонаря, иногда в его скользящем свете появлялись и вырастали серые стволы тополей.

— Всю баранту к границе погнали, — сказал Чик, мотнув головой, и пошел быстрее. — Догнать бы басмачишек, давно постреляться охота! — добавил он и побежал.

Кулагин за ним.

Молла При любил поспать. Сны у него были хорошие, иногда детские, что-нибудь небывалое: слоны величиною с жука-навозника, львы, беседующие с человеком: "Салам аллейкум, лев!" — "Валлейкум асалам, человек, какие у тебя новости?" Или — лисичка-плясунья: пошла лисичка погулять к реке, а на берегу стояла красивая женщина, увидела лисичку и стала наблюдать за ней; лисичка видит, что ею заинтересовались, и проплясала весь день.

Молла При задремал на камне. Закат спускался, овцы торопливо ели прохладную траву. Передвигаясь, они взошли на холм, на котором сидел, уронив голову, старик, и закрыли его собой.

Молла При проснулся от негромкого голоса внизу, под холмом. Закат сгорел, у края неба осталась яркая полоска. Темнело. Голос был незнакомый, звякнуло стремя, овцы сгрудились на вершине холма. Одна овца наступила острым копытцем на ногу Молла При. Он хотел ее оттолкнуть, но не оттолкнул, а быстро засунул голову под брюхо овцы.

Послышались скрип седла и дыхание лошади, овцы, толпясь, стали спускаться с холма. Молла При, низко пригнувшись меж двух овец, спустился вместе со стадом.

Трое сидели на копях. Овцы, за которых держался Молла При, прошли у ног ближайшего коня. Над стадом поднялась пыль, папаха старика сливалась с шерстью овец. Становилось темно.

Всадники согнали стадо с холмов, один, спешившись, поймал козла, взвалил его на седло и поехал впереди, время от времени сдавливая козлу бока. Козел покрикивал, стадо, вместе с Молла При, шло по долине за всадником.

Над холмами показались первые звезды.

На конном дворе блуждали фонари и сталкивались быстрые голоса, конюхи торопливо седлали коней, звенели стремена и цепи недоуздков. Два жеребца, близко поставленные, захрапели и взвизгнули, ударив по воздуху передними ногами. Раздались злые крики. Вдоль дувала пронесся мягкий топот по пыльной дороге: три пограничника въехали рядом на конный двор.

У ворот Кулагин увидел Метелина в шипели, директор обеими ладонями опирался на карабин. Перед директором стоял Молла При. Полы его халата были оборваны, и клочья ваты свисали вниз. Старик вытирал папахой голову и лицо, икал и рассказывал все, как было.

Он задыхался в пыли среди овец, басмачи поспешно гнали стадо к границе. Овцы, теснясь, выжали Молла При из середины стада на край. Старик ослабел. У подножия высокого холма темнела каменная россыпь. Молла При упал среди камней, овцы прошли по его спине.

Стадо пропылило мимо, отчетливо прозвучали конские копыта.

Старик остался в тишине. Сердце его больно билось, он лежал без движения, прильнув к камням. Ночь очистилась от пыли, старик поднял голову, огляделся и пополз по холму, перебрался через холм, потом через другой и пустился бежать.

Он бежал с холма на холм, халат его развевался, горячий пот заливал лицо, старик споткнулся и упал, снял папаху, зажал ее под мышкой и, оглядываясь, побежал дальше, перепрыгивая через камни и суслиные норы. Он скатился по колючкам в большую долину, встал, задыхаясь, и увидел вдали, у конюшни, спокойный огонь.

Старший конюх подвел Метелину вороного коня, Кулагин вскочил на своего серого, начальник совхозной охраны, бывший пограничник Шепотков, высохший под солнцем, сел на горбоносого гнедого. Конюхи окружили всадников, тени коней горячились и скрещивались. Шепотков сказал Чику:

— Езжай головным, ты знаешь!

Чик выехал вперед, в воротах оглянулся и ударил коня.

— За мной! — негромко произнес Шепотков и поднял коня на галоп.

Вороной жеребец Метелина подхватил.

— Левой, левой! — раздался крик, и топот копыт пошел по долине.

Долина пошла на подъем и завернула, кони занеслись на повороте. Долина раздвинулась, холмы прилегли к земле.

— Арш, арш! — вполголоса крикнул Кулагин. Серый конь его выскочил вперед.

Молла При стоял у конюшни, конюхи толпились у ворот, смотрели на дорогу и тихо говорили, прислушиваясь. Тишина протянулась над воротами, и далеко вдали была тишина. Молла При надел папаху и подошел к конюхам. Он был утомлен и озабочен своим несчастьем.

От конюхов пахло конским потом и махоркой, они беспокойно говорили о басмачах, конях, седлах. Один из них сказал:

— Эх, старику бы раньше прибежать!

Молла При незаметно отошел от них к верблюжьему навесу.

Под навесом сидели верблюдчики — белуджи, туркмены. Они тоже, с тихой тревогой, говорили о басмачах. Молла При сел рядом. Туркмен с раскрытой грудью и большими усами, с головой, обвязанной красным платком, сказал, что басмачей, кажется, было мало. Молла При стало неприятно, что о басмачах говорит человек, который, наверное, никогда их и в глаза не видел. Молла При произнес негромко, но уверенно:

— Нет, разбойников было не мало.

Верблюдчики посмотрели на старика. Молла При остался доволен общим вниманием.

— Разбойников было много, они сидели на сильных конях, один на вороном коне, другой — на сером, а третья была женщина.

Молла При сказал и удивился самому себе: откуда появилась женщина? Но слово было произнесено. Верблюдчики заинтересовались.

— Что за женщина? — спросил рослый, статный белудж. — Не от страха ли, старик, тебе показалась женщина среди разбойников? Ты, наверное, такой же храбрец, как те братья-храбрецы из Афганистана, которых весь мир боялся. Если не знаешь, я тебе расскажу.

Однажды мы пошли воевать против Пешан Али. Одного убили… Кого? Нашего. Э! Это был трус. Мы решили отомстить Пешан Али за кровь брата. Убили одного… Кого? Нашего. Э! Это был терьякеш. День за днем — погибли одиннадцать. Кто? Наши. Я остался один, чтобы отомстить, и погнался за Пешан Али. Он — за мной. Я увидел за скалой укромное место, проскочил туда с конем и стал наблюдать. Пешан Али разъезжает на коне перед скалой, а меня не видит, я был хитрый. Целый месяц ездил Пешан Али, сукин сын, а у меня не было воды. Я пил мочу лошади и свою, потом лошадь зарезал и сырое мясо ел. Наконец Пешан Али ушел. Ох как я был сердит на него! Я выбежал из-за скалы и начал рубить следы и помет его лошади. Рубил, рубил, за всех братьев отомстил!

Рассказ белуджа был недостойным мужчины, уважающего своих собеседников. Молла При отвернул лицо от обидчика.

— Разбойников было двенадцать человек из Афганистана, — сказал Молла При, — воевали ли они до сегодняшнего дня с Пешан Али или с кем-нибудь другим, я не знаю.

Верблюдчики рассмеялись.

— Я простой пастух, мне нет дела до сказок афганских арбабов и богачей, которые от нечего делать скачут верхом на копях, но я своими глазами видел: впереди разбойников ехала женщина. Она привела их за собой сюда, в Русею, сделать богатыми, чтобы все белуджи им завидовали.

— Белуджи не будут завидовать, — гневно сказал белудж, — наши начальники догонят разбойников, видал, какие богатырские копп у начальников, как они поскакали, земля задрожала под их копытами. Они упадут наразбойников, как страшные бузланги, только прах останется за ними. Советские начальники — непобедимые воины. Главный начальник на вороном коне самый храбрый и сильный, он может тигру кулаком выбить зубы.

— Я это знаю, — проговорил Молла При, — поэтому я и сижу здесь спокойно.

Старик помолчал и задумчиво потрогал волосики на бороде.

— Я хотел скакать за басмачами, но главный начальник мне не позволил, он сказал: "Твоя жизнь, Молла При, дороже стада".

Ночь становилась высокой. Под навесом пахло верблюдами и сухой люцерной, верблюдчики сидели тихо и прислушивались. Никто не спал на конном дворе. Одинокий фонарь то появлялся в воротах, замирая, то исчезал.

Молла При встал и отошел от верблюдчиков — трудно было сидеть в такую ночь. Старик остановился посреди двора.

— Стадо было небольшое, — прошептал он.

Два конюха, с охотничьими ружьями, вывели подседланных коней со двора и шагом, переговариваясь, поехали по долине. Старик хотел сказать, чтобы они взяли его с собой, но побоялся насмешливого отказа и ничего не сказал.

У ворот не осталось ни одного человека. Молла При вышел за ворота и прислонился спиной к дувалу, потом опустился на корточки.

Он долго сидел так в тревоге и одиночестве и слушал тишину долины. Ночь была спокойная, в звездах. Звезды меняли свои места. Где-то далеко, у самой границы, блеяло стадо, скакала погоня.

К старику подошел человек и остановился. Молла При вздрогнул, хотел подняться, человек в белой плечистой бурке опустился на корточки рядом с ним. Молла При узнал пастуха ослов.

Старики обменялись тихим приветом и помолчали. Потом ишачий пастух спросил, что случилось нехорошее, куда поскакали люди.

Молла При не торопясь рассказал, как он сидел на холме при свете заката, вокруг него паслись овцы, вдруг спустились по холмам в долину двенадцать разбойников, их сердаром была женщина с лицом большим и прекрасным, как луна. В руках она держала богатую саблю и короткое ружье, разбойники были с винтовками и ножами, патронташи обтягивали их груди в несколько рядов. Увидев такую силу, Молла При спрятался за камни.

Разбойники собрали овец и погнали по долине, им приказывала высокая женщина на гнедом коне. Шерсть коня отливала золотом, он плясал под женщиной и весь переливался. Глаза коня и женщины сверкали в пыли, поднятой овцами. Молла При едва не задохнулся, сердце его болело от скорби.

Стадо уходило из долины, копь женщины вспыхнул, как огонь, и поскакал, разбойники — вслед, по один остался, у его седла ослабли подпруги. Молла При вынул свой большой нож и выпрыгнул из-за камней, вскочил на спину разбойничьего коня, ударил разбойника ножом и свалил его на камни, завернул коня и поскакал прочь — скорей привезти начальникам весть о несчастье, преследовать разбойников и наказать их так, чтобы от них остались только свежие кости, разбросанные по долине.

Разбойничий конь под Молла При оказался пестрой масти, ловкий и резвый. Через его холку была продернута веревочка и завязана кольцом: стоило дернуть за это веревочное кольцо, и боль заставит коня лететь быстрее ветра. Молла При дернул за кольцо, конь ахнул и помчался по долине.

Такой скачки Молла При никогда в своей беспокойной жизни не испытывал. Закат падал, холмы подымались и опускались, гетер рвал папаху, копь скакал с холма на холм.

Молла При оглянулся. Женщина на гнедом коне летела за ним, прекрасное ее лицо было в пыли и гневе. Молла При затянул повод, чтобы приостановить своего коня, но копь, одичавший от боли, несся меж холмов.

Охваченный боевой страстью, Молла При прыгнул в пыль с копя на всем скаку. Конь ускакал за холмы…

— А женщина? — спросил пастух ослов.

— Нет, — сказал Молла При, помолчав. — Никакой женщины не было. Если начальники догнали бы мое стадо, я поцеловал бы их стремена.

Ночь близилась к утру.

Тина сидела на постели, в темноте, неодетая. Она не боялась ночи, ни пустой тишины в тополях, что стояла за окном. Она не думала о себе. Она любила так, как любят некоторые женщины, — негромко, всем сердцем, всю жизнь, в своей неслышной любви не зная предела. Она боялась за Андрюшу Кулагина, по верила, что с ним никогда ничего не случится, такой он здоровый, счастливый. А вдруг? Споткнется конь на скаку, вылетит из-за холма басмаческая пуля — и страх потери, страх остаться в жизни одной, когда сердце привыкло любить изо дня в день, заставил женщину выйти на крыльцо, на двор, за калитку.

Тополя стояли строго, провожая ночь, за поселком, обрисованные светом ночи, подымались дальние холмы.

Женщина стояла в одной сорочке, на плечах старая кавалерийская шинель мужа. Грубое сукно кололо плечи и руки, от этого женщине становилось холодно.

Она взошла на мостик, под ногами зазвенел арык. Тополя уводили улицу в обе стороны. Слева, в конце улицы, над пустыней зеленел рассвет. Ни топота копыт, ни конского шума.

На околице медленно светлела пустыня. Рассвет приближался вдоль улицы поверху, по вершинам тополей. Женщина вдруг увидела себя, голые ноги, рукав шинели. Она стояла не двигаясь. На мостике стало светло, тишина была последней, полной, готовой уже уступить первым звукам дня.

Из переулка вышли голоса и смолкли, окруженные тишиной. Женщина ступила в пыль дороги. Кто-то, черный и отчетливый, уходил вдоль улицы. Пыль насыпалась в туфли, женщина подняла ногу, сняла туфлю, вытряхнула и подпрыгнула, удерживаясь на одной ноге.

Сзади охватили ее руки, запахло табаком.

— Тинулька, ты что тут?

— Андрей! — прошептала женщина и уткнулась носом в пропахшую потом гимнастерку.

Молла При первый услышал далекий топот коней. Это было под утро.

Директор в воротах соскочил с седла. Вороной его поводил мокрыми, запыленными боками и вытягивал шею, зевая, потом расставил задние ноги и стал звонко мочиться. Старик подошел и несмело взял жеребца под уздцы. Возле высокого откормленного копя Молла При выглядел совсем игрушечным.

— Ну, старик, — сказал Метелин, — ты молодец, быстро бегаешь. Стадо мы отбили.

Молла При грустно улыбнулся: он не понял, за что его похвалил начальник. К Метелину подбежал конюх.

Конный двор проснулся. В ворота въехал Кулагин и спрыгнул на рыси с седла. Серый копь встряхнулся, склонил шею и фыркнул ноздрями в пыль. Молла При робко улыбнулся. Кулагин похлопал его по плечу.

Всадники настигли стадо у границы, там, где долина расходится вширь пологими холмами, одинаковыми на советской и афганской стороне. Овцы рассыпались по холмам и мирно паслись под звездами. Услышав погоню, басмачи оставили стадо, увезли с собою на седле одного козла.

Пограничники поехали вдоль границы. Чик погнал стадо назад, в долину.

Утро распустилось над холмами. Молла При пошел к своему стаду. Рядом с ним шагал молодой верблюдчик.

Кулагин послал его со стариком. Выйдя за постройки, молодой человек пошел хорошим шагом. Молла При почти бежал за ним. Голова его была пустой, ни одной повой сказки не возникало в этой насмешливой голове.

Старик устал от долгой ночи, ему хотелось спать, он спотыкался о камни, по семенил за верблюдчиком, не останавливаясь, пока не услышал вдали знакомого блеяния овец. Тогда Молла При остановился, перевел дыхание, вытер папахой пот с лица и пошел медленно и спокойно, как старый, всеми уважаемый человек, пастух своего стада.

Холмы были голы и безлюдны, стадо блеяло за поворотом долины.

Молодой верблюдчик продолжал идти быстро. Молла При коснулся рукой его плеча.

— Куда можно добежать, туда можно и дойти!

— А разбойники?

— Они не вернутся.

— Кто знает? Станет им жалко своей добычи…

— Нет, овцы худые, разбойники сами их бросили. Утром увидали, такая хурда, гнать таких худых овец не стоит.

Стадо показалось из-за большого бугра. Впереди шли старые, вонючие, бородатые козлы, остриженные, как мальчишки, наголо, за ними — толстые, раскормленные валухи.

ПРОСТОЕ СЛОВО

1

В тридцатых годах по станциям Мургабской железнодорожной ветки бродил нищий белудж — высохший великан в оборванном халате. На голове его лежал клок шерсти, повязанный тряпкой; голые до колен ноги — в синих язвах; лицо похоже на лошадиный череп; пустые глаза.

— Давай двадцать копеек, — говорил он спокойным гнусавым голосом и с силой дергал пассажиров за рукав.

Ему не подавали.

— Иди работать. Помоги вагон разгрузить. Рубль на хлеб получишь.

— Нужен ему хлеб! Он терьяк глотает, терьякеш несчастный. Отойдп, бесстыжий!

Белудж смотрел бессильно и нагло. К нему поворачивались спиной. Он шел дальше, согнувшись и выставив громадную ладонь. За пим по пыльному перрону ползла скучающая тень.

2

Мы возвращались из пустыни.

Тени неслись впереди коней. Лошади шли крупной рысью по узкой заветной тропе.

День был удачным.

Среди отдаленных бугров мой товарищ Парчагин разыскал ловко скрытые стада Джапар-бая. Напрасно лукавый старик в блестящей чалме разводил руками и обиженно тряс бородой: Парчагин хорошо знал пустыню. Напрасно миловидные байские жены, звеня серебром нагрудных украшений, хлопотали над богатым пловом и сам старик раскладывал перед нами узорный дастархан[16]с сабзой, фисташками и крашеными леденцами. Парчагин, напившись зеленого чая высокого сорта и наевшись до отвала, по неразборчивым следам отыскал отары отборных каракульских овец. Мы выбрали то, что нам полагалось.

На закате мы пересекли песчаную возвышенность и начали спускаться к станции.

Перед синей ночью встала красная водокачка. Внизу протянулись огороды, улица, кибитки. Пустыня кончилась у старого арыка.

Арыки переплетались, как линии ладони. Горбатая тропа тянулась вдоль дувала. За дувалами бывшие кочевники возвели глинобитные кибитки, но жили рядом — в войлочных. У кибиток на аркапах скучали круторогие бараны.

Мы миновали железнодорожный переезд и спешились у знакомой мазанки.

3

Глинобитный пол кибитки был устлан кошмами и пендинскими коврами. Со степ свисали шкуры барсуков, пятнистых кошек и гиен. В углу стояли мешки с рисом и ящики с зеленым чаем. Мы растянулись на ковре. Разговор наш коснулся событий утомительного дня.

Парчагин был озабочен.

— Стадо большое, гнать далеко. Еще одного подпаска обязательно надо!

— Что же они, подпаски, по станциям валяются? Подпасков, Александр Ильич, теперь не найдешь: кишлак пустой, весь парод на хлопке.

Ветеринарный фельдшер Живулькин с облегчением зевнул: он устал от солнца, седла, байского плова и щупанья сотен беспокойных овец. Ему хотелось спать. Услужливый агент Джума Мухамед начал стелить нам кошмы и засаленные одеяла. Живулькин вышел из кибитки, я — за ним.

Луна мечтала над кишлаком. Буланый иноходец Живулькина стриг ночь ушами. Тень коня, закутанного белой кошмой, чернела на стене кибитки.

— Завидный у вас конь, — сказал я Живулькину.

— Не конь, а лебедь! — с чувством проговорил ветеринарный фельдшер и щекой прижался к морде жеребца.

4

Утром мы обнаружили, что буланого иноходца украли вместе с белою кошмой.

В печальной растерянности Живулькин пил утренний чай. Джума Мухамед сочувственно качал головой. Парчагин молча накинул шинель, поправил кобуру нагана, и мы пошли на станцию отправить телеграммы.

Начальник станции выслушал рассказ о грабеже. Он был в восторге от свежей новости. Рыженькие усы его подымались, красная фуражка вздрагивала. Он сам сел к аппарату. Счастливо улыбаясь, он выстукал "задержите" в Тахта-Базар, Иолотань и Мерв.

На перроне к пам подошел Джума Мухамед и сказал, что ночью на станции были белуджи и в кибитке Араб Раим-оглы курили терьяк.

— Протерьячили моего буланого, — прошептал Живулькин.

— В момент накроем! — сказал Парчагин.

Мы пошли искать терьякхану.

За кооперативной лавкой и арыком, под платаном, мы увидели слепую мазанку. Парчагин отвел рукой гнилой мешок, висевший вместо двери, и мы, нагнувшись, вошли.

Лица сидевших расплывались в полутьме. Глаза сверкали влажным блеском. С потолка свисала черная древняя копоть.

— Есть! — сказал Парчагин и сапогом прижал хуржум. Из-под хуржума торчал тазик.

Курильщики вздрогнули и зашевелились. Один неловко встал. Другой бессильно усмехнулся. Третий отвернул лицо, похожее на лошадиный череп, и забормотал. Только старик — с сизыми щечками и седенькой бородкой — спокойно сидел и смотрел на нас глазами, в которых были слезы, забвение и счастье.

Парчагин поднял хуржум и высыпал на рваную кошму все, что в нем было.

По кошме рассыпались тазики для варки терьяка, жестяная тарелка, щипцы, банки, трубки и медные коробочки с вареным терьяком.

Старик вдруг задрожал и протянул к нам руки. Они были прозрачны; лиловые жилы обвивали их. Рот старика искривился. С губ потекла слюна. Глаза блудливо блеснули. Старик тянулся к медному тазику и беззвучно молил.

— А ведь здоровенный был парняга!

Парчагин с презрительным вниманием смотрел на терьякеша с лошадиным лицом и тряпьем на голове.

— Надо позвать милиционера!

— Не надо милиционера, — пробормотал белудж, не оборачиваясь.

— А может, ты моего буланого увел? — закричал Живулькин. — Какой был конь! Лебедь!

Белудж молчал, не понимая.

— Слушай, ты! — Голос Парчагина стал прост и деловит. — Как тебя зовут?

Терьякеш равнодушно повернул к нам громадное угасшее лицо.

— Имя как?

— Батыр Эюб Гуссейн.

— Хочешь работать? Нам подпаски нужны.

Парчагин был порывист в решениях: коммунист и бывший пограничник, он не умел откладывать возникшее решение в сторону, как запасную пару брезентовых сапог. Он схватил белуджа за плечо, приподнял и вытолкнул из мазанки.

— Сукин сын, — сказал Парчагин, — дыши воздухом, а не отравой. Ты, отребье! Будешь подпаском, — прозодежду дам.

Терьякеш стоял под платаном, опустив ладони. Пятнистая тень играла на его нищем лице. Он смотрел на Парчагина. Движения тени были легки и обманчивы.

— Да что ты, право, Александр Ильич? — растерянно проговорил Живулькпп. — Какой из терьякеша подпасок? Знаешь, что терьякеши говорят: "Нет у меня ни жены, ни дома. Терьяк для меня — и жена и дом". Без терьяка он убежит!

В молчаливом раздумье Парчагин пес на станцию хуржум с трубками и терьяком. За ним семенил взволнованный Живулькин. Сзади, взрывая дорожную пыль, плелся, спотыкаясь, Батыр Эюб Гуссейн.

5

Стадо передвигалось к станции Кум на собственных ногах. Мы отправляли его до зари.

Пастухи закричали высокими голосами и погнали перед собой навьюченных ослов. Овцы, всколыхнувшись, тронулись навстречу зеленоватому рассвету.

Сбоку, очерченный прозрачным мраком, в белеющих лохмотьях удалялся терьякеш. Тряпка на его голове дрожала от утреннего холода.

Стадо скрылось за увалами. В последний раз мы увидали терьякеша на остром бугре. Утро рассветало над ним.

Парчагин смущенно надвинул папаху на лоб и сказал с задумчивой усмешкой:

— Убежит или не убежит?

— Убежит! — сказал Живулькин, ногой распахивая дверь кибитки. Он скинул прожженный кострами халат и почесался. — Будет он овец пасти — черта лысого! Терьяк жрать — вот его дело!

— Ты, Живулькин, водки никогда не пил?

— Ну, пил. Так то водка, не терьяк!

От обидных напоминаний Живулькин поджал рот, как старуха, и стал смотреть в сторону.

— Теперь бросил?

— Ну, бросил. Что ты, право, Александр Ильич!

От смущения голубые глазки Живулькина стали круглыми, как блюдца. Он поднялся с кошмы и распахнул халат.

— Вот и терьякеш…

— Нет! Терьякеш — дело конченое! — сказал Живулькин. — Загубит он наших овец.

6

Мы приехали на станцию Кум с утренним поездом.

Сквозь небо сочилась заря. Пустыня тихо лежала перед нами.

Справа, открытые солнцу и ветрам, стояли на розовом песке белые домики. Дымчатый пес и бледно-рыжий песик встретили нас сдержанным лаем. Мы подошли к просторной веранде, когда солнце выкатилось на равнину и ударило в окна.

Собаки, отслужив ночь, укладывались спать в прохладные ямки. За сыроварней протяжно и нежно заржал жеребец.

Из двери вышел заведующий — голый по пояс, волосы на груди, полотенце на смуглом плече — и удивленно нам улыбнулся.

— Ну как, удачно? — спросил он и подошел к медному умывальнику. — Угощал вас Джапар-бай ханским пловом и фисташками? Поводил, льстивый старикашка, за нос по пескам?

— У нас носы скользкие, — сказал Парчагин, — не ухватишь.

— Отобрали?

— Такая ставочка получилась! Гоном идут.

— Молодцы! — сказал заведующий и стал мыться у медного умывальника.

Мыльная пена вскипала и лопалась на его коричневой шее и плечах. Водяные капли, рассыпаясь, катились по смуглым бокам. В воздушных пузырях, брызгах и по всей здоровеннейшей спине играло солнце.

— Ну, а теперь, — сказал заведующий, растирая спину полотенцем, — будем пить чай и говорить о деле. Когда ожидаете стадо?

— Третьего дня утром вышло.

— Значит, вечером должно быть здесь.

После чая мы выехали на ближний колодец, навстречу стаду.

От овчарни до колодца Шура-кую — четыре часа езды на легконогом коне. Среди просторной котловины колодец выделялся, как белый платок.

Парчагин долго ходил вокруг него, дивясь обширному бассейну, цементированной отделке бортов и строгой законченности всего колодца.

— Здорово, черт возьми! — завидуя, сказал Парчагин. — Это колодец! Инженер строил?

— Ну, инженер! — Заведующий был польщен вопросом. — Мы сами — пастухи и я. Ничего особенного!

В стороне от колодца стоял большой шалаш, сделанный из саксаула и крытый кошмами. Перед шалашом, как всегда у кочевников, полукругом возвышалась ограда из верблюжьей колючки. Овцевод Ораз Нияз, гордый туркмен с выразительным лицом, обрисованным тонкой бородкой, откинул кошму, заменяющую дверь, и пригласил нас войти.

Шалаш пастухов представлял собою ленинский уголок.

Плетеные саксауловые стены были закрыты красными полотнищами. Среди обветренных складок висел портрет Ленина во весь рост. В песок были врыты кривые ножки стола. На столе — национальные газеты и журналы, присыпанные пылью Каракумов.

Ораз Нияз опустился на кошму, указав нам почетное место у красной стены.

Живулькин беспокойно сидел на кошме; с недоверчивым вниманием он осматривал пастуший шалаш. Жизнь Живулькина прошла в знойных и древних городах юга Туркмении, в тени колодцев и в песках. Он видел азиатское рабство: батраков, исхлестанных байскою камчой, худеньких девочек, проданных в жены седобородым сифилитикам. Он видел многое, — чего в Туркмении уже не увидеть.

— Смотри пожалуйста, — прошептал Живулькин, — разукрасили стены, словно в городе. Ну, народ же дошлый пошел: ко всему притолкался!

7

В полдень солнце скрылось. С песков исчезли свет и тени.

Заверченная пыль столбом пронеслась по котловине. Псы полезли за бассейн. Ветер просвистел над шалашом и задрал кошмы. У лошадей над репицей вздуло хвосты и разметало гривы.

Пустыня порывисто надвинулась.

— Быть буре, — сказал Парчагин и надел в рукава шинель.

Пески, растрепанные ветром, неслись по склонам; песок взбухал и с протяжным свистом вырывался из-под ног. Мимо шалаша вереницей катились шары верблюжьей колючки. Котловину охватило мраком, пылью, бурей.

Пропыленные пастухи, крича и задыхаясь, пригнали из песков свои стада. Овцы сбились в кучи — задом к ветру, головами внутрь. Заревели верблюды, легли и вытянули шеи.

Шалаш дрожал и заголялся. Мы перекинули через него веревки и привязали на концы верблюжьи седла.

Дышать стало трудно. Песок бил в лицо и скрипел на зубах. Пастухи вошли в шалаш и завернули головы плащами.

— Кара-ель! — тревожным голосом проговорил Ораз Нияз и начал собирать разлетевшиеся по кошмам газеты и журналы.

— Кара-ель! — волнуясь, повторил он и торопливо сел на собранную пачку; его мужественное лицо было забелено пылью; концом чалмы он протирал глаза.

Шалаш трепало. Вокруг были вой, мгла, смятение — черный вихрь пустыни.

Парчагин спрятал за пазуху кобуру с наганом и опустился на корточки, закрываясь рукавом. Потом вдруг поднял голову и осмотрелся.

— Ораз Нияз!

Порыв ветра взметнул в шалаше песок. Пастухи стали отплевываться.

— Ораз Нияз, — услышал я злой крик Парчагпна, — а наше стадо?

Ораз Нияз не ответил.

Черпая кошма трепетала по ветру. В отверстие шалаша мы видели, как в желтой мгле неслась пустыня.

8

К вечеру ветер упал. Тишина. Бугры улеглись по-новому, и небо стало голубеть.

Пастухи собрались у колодца. Они взволнованно переговаривались и вытрясали из чалм песок. Собаки, заискивая, помахивали обрубками хвостов. Воздух, проветренный бурей, был прозрачен. В котловине шевелились стада.

Ораз Нияз молча повернул меня за плечи и торжествующим пальцем указал вверх.

Над пустыней, краями упираясь в синие пески, стояла необозримая дуга. Высокая и праздничная, она спокойно опоясывала небо. Очарованные пастухи смотрели на нее, задрав головы, и причмокивали от удивления.

— Гассан Гуссейн аи, — почтительно произнес Ораз Нияз.

Лук Гассана Гуссейна — радуга невиданного величия и чистоты простиралась через всю пустыню.

К нам подошел Парчагин. Он был взволнован. Черная его папаха стала бурой. Лицо забито пылью. Воспаленные глаза глядели настойчиво и нетерпеливо.

— Ораз Нияз, — с досадой закричал он, — что же это, товарищ? Где наше стадо? Ведь осталось в песках!

— Я сказал. Седлают, — спокойно ответил овцевод.

Мы галопом поднялись из котловины и повернули на запад, по следам ветра.

Пустыня лежала перед нами, пересыпанная заново. Западины выпячивались буграми; где была тропа, там возникли крутые, усеченные склоны остановившихся увалов. Из песка торчали зеленоватые верхушки саксаула. По округлым склонам легкими узорами ленилась рябь — песчаные следы последнего дыхания бури.

Пустыня с воем и свистом была рассыпана, изрыта и брошена неубранной.

На закате, молчаливые и встревоженные, мы подъехали к колодцу Шура-кую второму. Он белел в низине. Черная кибитка стояла среди песков и тишины, озаренная закатом.

Навстречу нам вынеслись собаки. Мы прорвались сквозь них, спешились и вошли в кибитку.

Посреди кибитки спал пастух.

Парчагин откинул халат, закрывавший его лицо. Пастух поднялся, озираясь.

— Ягмур, — спросил Ораз Нияз по-туркменски, — ты не видел овец?

— Каких овец?

— Новых. Отборных.

Пастух задумался.

— Нет, — сказал он, почесывая грудь, — здесь их не было.

9

Мы сели в седла до восхода солнца. Кони вынесли нас из низины — к рассветающим буграм. Было тихо. Мы придержали коней. Пески в беспорядке цепенели вокруг. Мы посмотрели в глаза друг другу: где же стадо? куда ехать?

— Чертова петрушка! — сказал, отчаявшись, Парчагин и ударил кулаком по седлу.

— Да нет, Александр Ильич, — торопливо проговорил Живулькин, — мыслимо ли теперь отару найти! Овец ветром разметало.

Ораз Нияз, подумав, тронул вперед своего гнедо-белого жеребца. Я поехал за ним. Передо мной, над крупом лошади, неподвижно цвела спина овцевода в ярком халате.

Солнце выросло сзади нас. От коней, выгибаясь по буграм, уплывали тени. Кругом была солнечная тишина. Мы двигались в угрюмом молчании.

На дне сверкающих котловин начали попадаться кусты кандума, одетые зелеными веточками. Они упорно росли, не задерживая собой ни ветра, ни песка. Их становилось все больше. Они заполняли ложбины. Легкие, насквозь просвеченные солнцем, заросли их — не выше конской головы — растянулись перед нами.

— Гляди! — прошептал Ораз Нияз и указал рукой.

Мы сбились в кучу. Из-за куста кандума вышла овца и, увидя нас, остановилась. За ней — другая.

Мы смотрели на овец, вытянувшись в седлах.

Солнце лежало на песке среди узорных теней. И мы услышали, как сбоку, над кустами, гнусавый голос закричал:

— Э-э-геть!

Солнечные заросли наполнились шорохом стада. Зеленые веточки упруго всколыхнулись. На длинной гряде показались овцы.

Среди кандумовых кустов по пояс вырос пастух.

Голова его была обвязана платком. Он шел, хромая, и призывно гнусавил.

— Батыр! — сказал Парчагин.

Терьякеш остановился. На лице его, обезображенном пылью, была нечеловеческая усталость.

Стадо вышло из зарослей кандума и потянулось мимо нас.

10

Месяц скитались мы по пескам, разыскивая кочующие стада и принимая овец. Мы работали под солнцем, в поту и пыли, иногда голодали, спали в байских кибитках, под шелковыми вшивыми одеялами, или на песке, завернувшись в козьи шубы, и курили в усталом молчании у высоких вечерних костров. Были дни, наполненные строгим поскрипыванием седла, и голубые ночи, ветры, бугры за буграми, пустыня. Только солнце, наши тени и мы.

Так прошел месяц с лишним.

Обветренные, грубые, веселые, привыкшие к лишениям, жадные к новостям, мы вернулись к колодцу Шура-кую и лежали на знакомых кошмах, в шалаше, мечтая о близком городе, городских обыденных встречах.

Ораз Нияз готовил нам зеленый чай и обильный плов.

Нас вызвали из шалаша.

Стадо спускалось в котловину. Под голубым небом, по желтому склону россыпью двигались овцы. Даль была легка и прозрачна. Полуденный простор пустыни, сияющий высоким солнцем, волновал и томил, как жажда. Нас окружал мир света, воздуха, горячих красок.

Пастух у колодца играл с двумя псами. Это были знаменитые псы — черный Караджа и белый великан Сакар. Короткошерстные овчарки могучего сложения. Летом тридцатого года, вместе с отборной ставкой каракульских овец, они совершили путешествие из туркменской пустыни на международную выставку — и удостоились медали.

Псы скакали и подымались на дыбы. Черный Караджа казался тенью белого Сакара. Пастух стоял к нам спиной. Он размахивал руками, шатаясь под бурным собачьим натиском. Движения его были порывисты и неуклюжи.

Мы подошли к колодцу.

— Эй! — закричал Парчагин.

Псы, вздрогнув, затихли и медленно, со спокойной угрозой, отошли к бассейну. Постояли. Потом легли в свои ямки и, вытянув морды, стали следить за нами непримиримым взглядом.

— Батыр! — сказал Парчагин и схватил обернувшегося пастуха за плечо.

Батыр Эюб Гуссейн стоял перед Парчагипым, длинный и сутулый. Пальцы его рук дрожали. На нем был брезентовый плащ и бязевая рубаха, опоясанная красным платком. На голове — серая чалма, неумело завязанная. Из-под чалмы торчали большие бледные уши, прежде скрытые тряпьем. Зеленоватая кожа его лица покрылась нездоровым загаром.

— Салам аллейкум, Батыр! — задорно проговорил Парчагин и хлопнул пастуха по правой ладони. — Какой нарядный стал!

Батыр, смутившись, отвернулся.

— А я все собирался о тебе узнать.

Пастух опустил глаза.

— Иолдаш Парча — очень хороший адам!

— Ты что же сегодня — не работаешь?

— В-вахадной!

В голосе Батыра мне послышалось самодовольство.

Парчагин усмехнулся и с веселым удивлением мотнул головой: черт его знает, какие интересные штуковины бывают в жизни! И сразу стал серьезным:

— Терьяк куришь? Или бросил?

— Чуточку курит. Запас кончает, — покровительственно промолвил сзади нас почтенный овцевод Ораз Нияз.

БЕГСТВО С НИЗМЕННОСТИ

1

— Стадо топает!

Светлана — маленькая женщина с белой кожей и подстриженными волосами — звонко засмеялась и пошла по тротуару, постукивая каблуками. Глаза у нее были зеленоватые, ресницы черные.

— Девчоночка! — прошептал ветеринарный врач, улыбаясь ей вслед, тронул лошадь и выехал на шоссе, за колонию.

Стадо заворачивало из степи на улицу.

Впереди на вороном жеребце ехал зоотехник Волков, за ним с лукавым спокойствием шагали старые козлы и шло, волнуясь, черное и белое стадо.

Светлана остановилась. Волков сидел на коне подбоченившись, в пыли за ним качались папахи пастухов, злые псы жались к их ногам.

Конь пошел поперек улицы, лицо Волкова окаменело, как у капитана, подплывающего к родным берегам.

Из-за угла выехала мажара.

— Стой! — крикнул Волков и поднял руку.

Возница в удивлении натянул вожжи. Волков стал рядом с мажарой и пропустил стадо мимо себя, как на параде.

За козлами шли белые ангорские козы, каракульские и мериносовые бараны, отягощенные крутыми рогами, и до самой степи теснились овцы с ягнятами. За стадом ехал высоко нагруженный фургон.

Стадо перекочевывало на эйлаги.

— За мной! — сказал Волков, торопливо улыбнулся Светлане и проехал по тротуару.

Встречные останавливались и с любопытством смотрели на переселение овец.

— Чьи это?

— Государственной племенной овчарни, — ответила Светлана и побежала за Волковым.

Волков жил в немецкой колонии, на полпути между овчарней и горами, что светились на закате. У ворот дома он соскочил с седла и обнял Светлану.

— А я тебя во сне видала.

— Подержи повод!

— Он не убежит?

Волков отдал Светлане повод коня и распахнул двустворчатые ворота.

Двор был обширен; хозяин вышел во двор в расстегнутой жилетке, с трубкой и улыбнулся Волкову: за овечий ночлег и сено уже было заплачено, хозяин уважал Волкова и его семью за то, что они были чистоплотные, честные люди, имели свое пианино.

Два старых козла недоверчиво заглянули в ворота. Пастухи закричали, стадо наполнило двор.

На террасу вышла старуха с белыми волосами, сложенными в старинную прическу, и властным лицом; в седых волосах сверкал непроданный бриллиант. Старуха прислонилась к перилам и с озабоченным вниманием оглядела двор.

Двор блеял, овцы обнюхивали своих ягнят, козлы звякали колокольчиками, пастухи расталкивали сбившихся овец. Стадо устраивалось на ночлег. Молодой козел взобрался на террасу, понюхал край тяжелого платья старухи и высыпал из себя на пол черные орешки.

Старуха растерянно улыбнулась. Она была взволнована необыкновенным видом двора и странной профессией мужа своем внучки: до сих пор она слышала только разговоры об овцах, полные деловых непристойностей, но никогда не видела Волкова среди овец и пастухов. Все на вечернем дворе было удивительным: жирный запах овечьего пота и пыли, веселая драка молодых козлов, суровые и усталые лица пастухов.

— Светланочка, ты куда?

— Андрюша мне трешку… Андрей мне деньги дал на вино, я сейчас.

— Тебе за вином? Андрей Петрович сам это может!

— Но мне некогда, Варвара Константиновна!

— У соседа продают хорошее вино, бабуся!

— В паше время женщины не ходили за вином.

Старуха оперлась руками о перила, ноздри ее раздувались. Светлана прижалась к стене и посмотрела на Волкова.

— Давай четверть! — сказал Волков.

— Не чуди, я сама, тихонько.

— А ну вас!

— Идем вместе?

Волков подмигнул Светлане и крикнул пастухам:

— Мойте руки, бабушка вам даст воды!

Конь был привязан к перилам террасы. Волков поднял Светлану и посадил в седло. Старуха неслышно ахнула.

— Андрей Петрович, что вы делаете?

— Шагом.

— Ой, я в седле, — кричала Светлана, вертясь, — только ноги у меня короткие! Бабуся, Андрюша вас тоже потом покатает!

Светлана сидела в высоком казачьем седле, как мальчишка, юбка ее поднялась; правой рукой она схватилась за конскую гриву, левой держала четверть. Волков вложил ее ноги в путлища стремян, взял четверть и повел коня за ворота.

Улица вечерела, деревья стояли притихшие. Волков оглянулся, Светлана склонилась с седла, конь стал. Муж и жена поцеловались под деревьями, Светлана чуть не упала с седла. Они весело рассмеялись. Волков сказал: "Держись!" — и побежал. Конь рысью пошел за ним.

Вернулись они быстро. Волков с четвертью белого натурального вина шагал по тротуару, Светлана ехала верхом посередине мостовой. У ворот она сказала:

— Лошадка симпатичная!

У края террасы стояло ведро; старуха держала большой белый кувшин, через плечо ее было перекинуто несколько чистых полотенец, на перилах стояли мыльницы с туалетным мылом; под террасой толпились пастухи.

— Пожалуйста, прошу вас, берите мыло, я буду поливать, — с бесстрастной вежливостью говорила старуха.

Пастухи смотрели на нее опасливо и с любопытством, никто не подходил.

— Не бойтесь, — крикнул Волков, — бабушка у нас хорошая!

Он отвел коня в конюшню. Вернувшись, взял мыло и протянул старухе руки.

— Становись в очередь, я первый.

Пастухи заулыбались и стали в очередь.

Старуха с надменной и сдержанной заботливостью поливала темные, овцой пропахшие руки и каждому подавала полотенце. Пастухи украдкой нюхали мыло, чуть прикасались к полотенцу и бережно клали его на перила.

Двор расплылся в сумерках, стадо засыпало. Волков вынес стаканы и разлил вино.

— Поужинайте в столовой, — сказал он пастухам, — а сейчас выпьем, пусть овцы здоровыми придут на эйлаги!

Пастухи неторопливо взяли стаканы. Старик Хунчинос из Нагорного Карабаха вытер папахой лицо и сказал слово на ломаном русском языке, полное старинного благородства и лести. Светлана легонько толкнула Волкова:

— Налей мне немножко, мне старик понравился.

— Нельзя тебе!

— Мне хочется. Ну, налей!

Она подошла со стаканом к старику и сказала:

— Будем с вами здоровыми! — расхохоталась, тряхнула волосами и с силой стукнула стаканом о стакан.

Старик пришел в восторг, пастухи потянулись к Светлане со стаканами, Светлана закричала:

— Ура!

Пастухи гуськом шли в столовую, старик Хунчинос приостанавливался время от времени и говорил, покачивая головой:

— Ах, хороший девчонка!

Старуха в комнате накрывала на стол.

Комната была разделена плюшевым покрывалом, спускающимся с потолка, как занавес. Покрывало было синее, оно неравномерно отражало свет и украшало комнату. В первой половине были круглый обеденный стол, диван с вышитыми подушками, пианино и две вазы на подставках, во второй — письменный стол Волкова с книгами и бумагами, разложенными в строгом порядке, и беспорядочный угол Светланы; на ее столике валялись пудра, духи, учебники и игрушки.

Светлана была самостоятельная женщина, но игрушки в магазинах приводили ее в долгий восторг, она цепенела перед витринами.

— Купи мне лягушку, маленькую лягушечку!

Волков покупал ей лягушек, осликов, зайчат, носил по комнате на руках и говорил, целуя ее лицо и колени:

— Светланка, кто тебя сделал такой?

— Не буди во мне зверя, — отвечала Светлана.

— Светланочка, — укоризненно спрашивала старуха, — когда ты станешь взрослой?

— Я взрослая, только мне хочется лягушку.

Старуха открыла высокий сундук, — на внутренней стороне его крышки была приклеена надпись, сделанная старческой рукой: "Материальное благополучие есть залог душевного и всякого благополучия", — достала новую скатерть с узорами, накрыла стол, разложила тарелки и поставила посреди вазу с полевыми цветами.

Она делала все это бесшумно и плавно, с тем вниманием к удобству близких людей и заботливостью к мелочам их уюта, какие отличали женщин старых времен, занятых только семейными заботами.

В комнату, размахивая полупустой четвертью, вбежала Светлана.

— Мы пили за здоровье овец!

— Ты пила?

— Я наливала! Один старик похож на Дон-Кихота, он оратор.

— Какая странная профессия у Андрея Петровича!

Волков обошел двор, посмотрел, лежат ли у ворот собаки, заглянул в конюшню, подбросил коню люцерны и окликнул дежурного пастуха.

Комната его ослепила. За месяц, прожитый в овчарне среди торопливых забот, креолиновых ванп, стрижек пыльной шерсти, Волков отвык от ласковых рук и уюта. Комната была наполнена чистотой, спокойствием ярко освещенного вечера, от женщин чуть пахло знакомыми духами, старинные вазы отсвечивали синеватым светом.

— Очень хочется есть, Варвара Константиновна!

— Сейчас, дорогой, все будет готово.

Старуха вышла в кухню. Волков осторожно взял пальцами с тарелки ломтик колбасы, другой рукой обнял Светлану и прижал к себе.

— Как туманится в голове! — прошептала Светлана. — Я не знала, что от вина так хорошо туманится, теперь буду выпивать.

— Девчонка ты!

Старуха внесла на блюде жареное баранье жиго.

Она спокойно сидела за столом, согласилась выпить немного вина, молодые глаза ее блестели. Ее тело давно стало тучным и немощным, оно раздулось и увяло, но голова была светлая и легкая, лицо, измятое старостью, сильным и живым.

— Я пью за ваши глаза, Варвара Константиновна, — сказал Волков.

— Не смей больше пить, — проговорила Светлана, — ешь баранину.

Волков взглянул на растерянное лицо Светланы и расхохотался; за ним засмеялась старуха.

Светлана нахмурилась.

— Я ревнивая? Ну, говори, а то все кильки в тебя полетят!

— Светланочка, как тебе не стыдно!

— А зачем он трепется? — закричала Светлана со слезами в голосе и толкнула Волкова, который раскачивался от смеха из стороны в сторону. — Я тебя ненавижу!

— А говорила: полюбила с первого взгляда и до гробовой доски.

Светлана открыла рот и засмеялась с таким удовольствием, так полно отдалась радости смеха, что Волков тоже захохотал, а старуха стала вытирать глаза.

— Давно я так не смеялась, дети!

— Весело! — сказала Светлана, выскочила из-за стола и подняла крышку пианино.

— Сыграйте, бабуся, что-нибудь, пожалуйста!

Светлана поставила на пианино лампу.

Старуха надела золотое пенсне, села удобнее, с напряженным вниманием заглянула в поты, лицо ее сдержанно отразило глубокое волнение, застенчивость, страх, взгляд стал пристальным, суровым, она подняла голову и заиграла:

Очаровательные глазки, очаровали вы меня…

Я опущусь на дно морское, я подымусь на облака.

Старуха старалась играть хорошо, старалась, как девочка, лицо ее было сосредоточенным, брови сдвинуты.

2

Утро чуть начиналось, собаки спали у ворот, самый старый пес проснулся и неторопливо зевал, почесываясь, когда Волков открыл глаза.

Первое, что он увидел, — чистое лицо Светланы, ее тонкий нос и зеленоватые глаза; они смотрели на мужа с детской доверчивостью.

— А я выспалась! — громко сказала Светлана и перелезла через Волкова.

Волков, зевая, натягивал брезентовые сапоги. Очень хотелось спать, тело окаменело за ночь, но начинался новый день, стадо ждало своего пастуха.

— "Я первый пастух своего стада", — говорил Волков.

— Ты сейчас уедешь? — спросила Светлана.

— Пятый час! — прошептал Волков и в одном сапоге выскочил на террасу.

За колонией, где жили Волковы, ближе к горам расстилались холмы, на всхолмленной равнине росла высокая сытная трава. Волков хотел пройти равнину медленным гоном, с пастьбой, и остановиться на ночь у подножия гор. Пастухи поднялись на ноги, стадо беспокойно блеяло.

— Я провожу тебя до речки, — сказала Светлана, когда Волков кончил свой быстрый завтрак, вытер губы и взял нагайку.

— Нет, Светлана, не до тебя! Овцы в полдень лягут на отдых, я прискачу на часок. Ну, не грусти.

Открыли ворота. Волков, взмахнув нагайкой, выехал на улицу, за ним пошло стадо.

Последней прохромала рогатая овца, старик Хунчинос улыбнулся Светлане и кивнул папахой, проскрипел тяжелый фургон. Светлана выбежала за ворота; стадо колыхалось вдоль улицы, потом завернуло за угол.

Старуха поднялась с дивана. Лицо Светланы горело.

— Поставь-ка, милая, градусник.

— Я здорова.

— Светлана, делай, что тебе говорят!

Был день. Надо убрать постель, подмести комнату, приготовить сытный обед: наверно, Андрей Петрович прискачет, он любит поесть.

Старуха прошла в кухню, по-немецки чистую: печь под вытяжным колпаком, чтобы кухня не знала чада и ничем не пахла, светлая посуда, расставленная и развешенная в блестящем порядке, кружевные занавеси, мешочки и настенные сумки с вышитыми наивными надписями, кухня торжественная и сияющая — гордая отрада последних лет старухи.

Старуха зажгла керосинку и покачала головой, вспомнив, что Андрей Петрович уехал без чая, только выпил на дорогу стакан вина, поставила чайник на огонь, вернулась в комнату, взглянула на часы и вынула из-под руки Светланы градусник.

— Я сама, — вскрикнула Светлана и потянулась за градусником, — не смейте смотреть, это моя температура!

— Нормальная, тридцать шесть и восемь.

Светлана взяла свои учебники и села на террасе под яблоней. Отсюда были видны вершины гор под облаками, на альпийских высоких лугах остановится Волков со своим стадом.

Светлана училась в заочном институте водного транспорта, она любила воду и простор. Мать умерла, когда Светлана была девочкой, отец — красавец с мягкими руками — немедля спутался с какой-то женщиной. Светлана росла беспризорной, больше всего на свете любила шлепать босиком по лужам; когда она подросла, ее приручила к себе бабушка, но страсть к лужам осталась у Светланы на всю жизнь.

Однажды над колонией упал ливень, улица понеслась в мутной пене, сбитых листьях и пузырях. Светлана сбросила туфли и побежала на улицу, вскрикивая от восторга и хохоча. Волков в брезентовых сапогах, — а их нельзя мочить, — носился по террасе с кулаками:

— Ты с ума сошла, вернись, простудишься!

— Андрей! — кричала Светлана, брызгая ногами. — Сколько воды.

Волков стащил сапоги, поймал Светлану и принес ее под мышкой, как носят детей, совсем мокрую.

К обеду Волков не приехал.

— Значит, дела задержали, — грустно сказала старуха.

— Зачем обещал? — спросила Светлана. — Давайте подождем его еще часик.

Волков не приехал и через час.

— Ты опять ничего не ешь, — сказала старуха внучке, — суп с грибами, очень вкусный. Может быть, сметаны мало?

— Скачет! — сказала Светлана и отодвинула стул.

Старуха ничего не слыхала.

— Уже у ворот! — закричала Светлана и выбежала на террасу, распахнув дверь, зацепилась ногою за порог, упала, вскочила и потерла колено.

Волков ногой ударил калитку и, нагнувшись, въехал во двор.

Конь был мокрый и лоснился, с брюха капал пот, с конских губ падала пена.

— Беда, Светланка! — сказал Волков, не слезая с седла.

Лицо его похудело, взгляд был острый и недобрый. Светлана ничего не ответила, она стояла, раскрыв рот, и не двигаясь смотрела на мужа.

— Пироплазмоз, — проговорил Волков, облизал губы И слез с коня.

На пастбище упала каракульская овца. Она лежала в траве под ярким солнцем, стиснув зубы и дрожа; зрачки у нее были желтые, дыхание затруднено, из ноздрей текла слизь.

Другая каракульская овца помочилась, моча ее была кровавого цвета, овца тихо заблеяла и легла. Бледный Хунчинос подвел Волкова к больным овцам и с сожалением почмокал языком. Волков похолодел.

Он не был ветеринарным врачом, даже не умел прощупать пульс у овцы, но пироплазмоз занимал его мысль, он наизусть знал все наружные признаки этой скрытой болезни, разрушающей красные кровяные шарики, хотя и в "Спутнике ветеринарного врача" и в "Болезнях овец" смертельная "клещевая лихорадка" описана поверхностно и не было никаких действительных средств ее лечения.

Волков склонился над дрожащими в забытьи овцами. Здесь, в солнечной траве, у подножия чистых гор, может лечь половина стада.

— Хунчинос, больные есть еще? Отвечай, есть пли нет!

— Один барашек, товарищ начальник, пропал, — с боязливой улыбкой ответил Хунчинос и опустил голову, — не знаю где.

— Надо знать! — закричал Волков, вскочил и побежал с нагайкой вокруг стада.

Пастухи пронзительными криками подняли овец и погнали стадо через холмы, к дальнему лесу. В фургон торопливо запрягли гнедую лошадь, Хунчинос собирал кошмы и плащи, брошенные в траве пастухами. Стадо бежало в горы, оставив за собой двух овец, бежало как можно дальше от пастбищ, зараженных смертью.

Волков оставил у обреченных овец Хунчиноса, дал ему хлеб и берданку, проводил стадо за холмы, наказав старшему идти до ночи не останавливаясь, ночевать на поляне у ручья, и поскакал в колонию за ветеринарным врачом.

— Уехал в город, — в отчаянии прошептала Светлана, — я его вчера видела, когда ты трепался на лошади перед стадом.

— Не может быть!

— Уехал он!

— Сейчас будете обедать, Андрей Петрович? — спросила старуха, выходя на террасу.

— Не буду я обедать! — сказал Волков, поднялся на седло, круто завернул коня и выехал в калитку.

Ветеринарный врач был старый холостяк, мастер своего дела. Он жил один и беседовал только со своим конюхом. Шесть дней он работал и разъезжал, известный всему району своей легкой тучностью, безошибочным опытом и знанием животных, в седьмой пил. В трезвые дни ветеринарный врач ночевал дома, один на двуспальной кровати; пьяный — на конюшне, в фаэтоне, но обязательно раздеваясь.

Дом, в котором жил ветеринарный врач, стоял на краю большой улицы, — врач любил уединение. Ворота были открыты, конюх, он же кучер, Никита Петрович, мыл посреди двора фаэтон.

Волков счастливо улыбнулся конюху и фаэтону: Мясников дома!

— Леонид Сидорович?

— Отдыхает, — неторопливо ответил длинный Никита и приподнял одной рукой фаэтон. Лицо его при этом ничего не выражало.

— У себя?

— Вон он где отдыхает!

Под развесистой грушей был привязан конь с мохнатыми ногами, у его передних ног полулежал, закрыв глаза, большеголовый и непричесанный ветеринарный врач, поперек его живота растянулась собачонка. Волков соскочил с седла и пошел к груше.

— Не приказано беспокоить, — с ленивой строгостью проговорил конюх.

— Леонид Сидорович! — крикнул Волков.

— Пошел к черту, — пробормотал врач и столкнул с себя собачонку. Она отбежала в сторону и залаяла.

Волков рассердился и потряс ветеринара за плечо.

— Не приказано будить, — строгим голосом повторил конюх и оставил фаэтон.

— Он пьян, Никита Петрович?

— Выпимши.

Ветеринарный врач приоткрыл один глаз, посмотрел на отцветающую грушу, потом на мохнатую ногу копя.

— Леонид Сидорович, поедемте!

— Пошел к свиньям, — пробормотал врач.

— Напрасно вы это, — сочувственно сказал конюх Волкову, — он притворяется, что трезвый, а сам выпимши, ничего не смыслит. Приходите ужо, пусть отоспится.

— В стаде пироплазмоз, Никита Петрович!

— Кровью мочатся? Давайте писулечку, я передам.

Конюх сунул записку за голенище сапога, вынул из кармана чистый платок с желтой каемкой и прикрыл лицо врача. Волков пожал твердую ладонь конюха и поскакал домой.

— Пить, пить, чего-нибудь выпить! — сказал он Светлане, привязывая повод к перилам.

Светлана бросилась в комнату, принесла стакан холодного чая и стакан молока. Волков выпил чай, молоко, в комнате выпил стакан вина, сел на диван, не снимая фуражки и нагайки с руки, и молча закурил. Светлана смотрела на него с жалостью и страхом.

— Андрюша, и ягнята умрут?

— Ягнятам пироплазмоз не опасен, — ответил Волков и посмотрел на окно: уже смеркалось. — Светланка, помоги мне!

Старуха внесла блюдо жареной свинины и молодой картофель в сметане. Со скромной торжественностью она поставила кушанья на стол, достала редиску, сливочное масло и прислушалась к тому, что говорил Андрей Петрович. От Волкова на всю комнату пахло конским потом, и этот крепкий рабочий запах не могли перебить ни вечный запах бабушкиных духов, ни жирный запах свиной подливки. Старуха поморщилась. Волков держал Светлану за руки.

— Когда немного стемнеет, ты пойдешь к Мясникову, его дом самый крайний.

— Знаю я, как ты долго рассказываешь!

— Найдешь на дворе Никиту Петровича, конюха, он раза в три выше тебя…

— Длинный, как макарона, однажды он ехал с пустым фаэтоном и говорит: "Садитесь, подвезу, коням от вас тяжелей не будет!"

— Хорошо, скажешь ему, кто ты, напомнишь о моей записке, пусть он проводит тебя к Мясникову; добейся, чтобы Мясников немедля выехал к больным овцам, это недалеко, километров семь; я скажу Хунчиносу, он разведет костер.

— А ты?

— Еду в стадо. С Мясниковым вдвоем не оставайся.

— Ладно, не пищи над ухом так много о Мясникове.

— Светлана, — сказала старуха, — ты никуда не пойдешь!

Волков повернул голову:

— Варвара Константиновна, не до ваших церемоний!

— Андрей Петрович, что вы требуете от Светланы? Вы отдаете себе в этом отчет? — с тяжелой сдержанностью произнесла старуха и оперлась руками о край стола. — Маленькая девочка, одна, ночью, к старому нетрезвому холостяку!

— Наплевать! — сказала Светлана. — Хотя пьяных я боюсь.

— Ты не пойдешь?

— Конечно, пойду!

— Слово?

— Я сказала, Андрюша!

— Проводи меня.

На террасе Волков обнял Светлану, поцеловал ее губы, шею, грудь, рванул повод, вскочил на коня.

— Зайди к ветеринару с конюхом!

Закат опускался за яблонями, конь звонко скакал по мостовой; потом смолкло.

Старуха неподвижно стояла, пальцами опираясь о стол.

— Бабуся! — вскрикнула Светлана. — Андрюша так и не пообедал! Вся свинина застыла.

— Завтра я уезжаю, — тихо проговорила старуха и села. — Я не могу жить с Андреем Петровичем, он никого и ничего не уважает.

Светлана с ужасом посмотрела на высоко поднятую блестящую голову старухи, на цыпочках отошла от стола, лицом прикоснулась к синему занавесу.

Старуха сидела прямо и строго.

— Андрюша хороший парень, — прошептала Светлана, — только горячий.

— Девчурка ты моя светлая! — проговорила старуха, обняла Светлану и с силой прижала ее голову к себе. — Светланочка, ты не пойдешь к этому ветеринару?

— Я честное слово дала, бабуся, теперь я обязана идти!

— Хорошо. Мы пойдем вместе.

3

Двор темнел, груша была ярко освещена закатом. Мясников открыл глаза, розовый цвет груши ослепил его.

— Никита! — закричал он, потёр лоб ладонью и сел. — Черт знает какая гадость!

Яркая груша вдруг сдвинулась с места и пошла в сторону.

— Никита Петрович!

Конюх осторожно закрыл калитку, приблизился к груше и заботливо осмотрел Мясникова.

— Ну, чего смотришь, дай пить!

— Леонид Сидорович, — торжественным шепотом сказал конюх, — вас спрашивают одна старуха городского вида и с нею барышня. Старуха важная. Кстати, писулечку просили передать.

— К черту писулечки, у меня все горит!

— Помыться бы, Леонид Сидорович, барышня интересная.

— Запри ворота!

Конюх спокойно отошел и скрылся в конюшне. Мясников охватил руками ствол груши и замер в ожидании. Конюх вернулся с конским ведром, полным воды, грубым полотенцем, куском серого мыла и конскою щеткою.

— Опять ты! — прошептал Мясников.

— Извольте мыться, — безразличным голосом сказал конюх.

В калитку несмело постучали, калитка пискнула, в нее просунулось лицо Светланы. Конюх пригладил конскою щеткою мокрые волосы Мясникова.

Старуха редко выходила из дома. До окраинного дома ветеринарного врача Светлана почтительно вела бабушку под руку и молчала, так была удивлена ее тихим подвигом.

Старуха рассматривала яблони и груши, посаженные вдоль улицы, и, волнуясь, сжимала богатую шаль в темных узорах, накинутую на плечи.

Когда конюх широко открыл калитку и сказал, покачиваясь от чувства уважения к старухе: "Можно, Леонид Сидорович готов", — старуха первая вошла во двор.

Мясников стоял под грушей, гладко причесанный, опухший и неподвижный. Старуха пошла прямо на него, взволнованная и суровая, и вдруг остановилась, вспомнив, что не знает ни имени врача, ни дела, о котором надо говорить.

— У вас кошка пли собачка? — пробормотал Мясников, глядя на конюшню. — Кошек не лечу, для войны бесполезное животное.

Светлана стала рядом с бабушкой. Глаза ее сделались большими от удивления, она протянула руку к врачу и расхохоталась.

— Светлана! — вздрогнула старуха.

— Кто-то его наоборот причесал, посмотрите, бабуся, да посмотрите, какой он нечеловеческий.

— Никита! — тонким голосом вскрикнул Мясников, схватился за голову и пошел к конюшне. — Никита, чертов парикмахер!

Старуха в растерянности застыла у груши. Светлана, смеясь, побежала за Мясниковым.

— Давайте расчесочку, я вас причешу.

— Нет у меня расчесочки.

— А чем же вы причесываетесь?

— Ладонями, черт возьми, отстаньте от меня!

Мясников в смущении обернулся и злобно посмотрел на Светлану.

— Вы чего лаетесь? — обиженно спросила Светлана. — Не стыдно?

— О! — произнес Мясников и скрылся в темноте конюшни.

Оттуда вышел конюх, поставил перед Светланой скамейку и сказал вполголоса:

— Протрезвился.

За ним показался Мясников, причесанный как следует, в пиджаке.

— Здравствуйте, бесконечно рад вас видеть!

— Почему вы вдруг стали вежливым?

— Прошу извинить. Чем могу быть полезен?

— Значит, кошек вы не лечите? Наотрез?

— Кто вам сказал? Все животные передо мной равны.

Ветеринарный врач был любезен и оживлен. Он похвалил старинную шаль старухи и отметил, что всякая эпоха приобретает новые черты не иначе как что-нибудь потеряв, отозвался о внучке как о самой привлекательной в колонии девушке ("Я женщина", — поправила его Светлана), заявил, что очень уважает Волкова, его молодую энергию и преданность делу; узнав, что до больных овец только семь километров, позвал конюха:

— Никита Петрович, подавайте фаэтон, быстренько! — и предложил женщинам прокатиться с ним — вечер тихий, через час они вернутся, приятнейшая прогулка.

— Конечно, поедем, — сказала Светлана, — и думать нечего!

— Мы должны поблагодарить доктора за его любезное приглашение, — проговорила старуха, — но поехать мы не можем, уже поздно, я немолода.

Кучер выехал на середину двора и остановился. Фаэтон был чист, копи высоки и спокойны.

— Разрешите покатать вашу внучку, — сказал Мясников старухе и посмотрел на Светлану косым откровенным взглядом, — а вас (Мясников поднялся вместе со старухой и сделал руку колесом) позвольте проводить.

— Поезжайте с бабушкой, я останусь, — сказала Светлана.

Старуха укоризненно покачала головой, Мясников усмехнулся.

— Валяйте один! — вскричала Светлана. — Как вы долго собираетесь, уже вечер, а овцы ждут!

— Прошу доставить мне удовольствие.

— Бабуся, он никогда один не поедет, что же это такое! Рядом с шоссе была протянута меж холмов мягкая дорога. Кони шли ровною рысью, дальний лес темнел на закате, вокруг был спокойный простор, озаренный последним светом, и где-то сбоку, в вышине, над холмами — птичка. Кучер сидел на козлах, высокий и строгий.

Старуха откинулась на кожаную подушку, слабый ветер шевелил ее белые нежные волосы. Вечерний ветер пахнул травой и лошадьми, глаза старухи мягко блестели, ей было весело, хотелось ехать долго, чтобы Ночь не наступала, навстречу синему лесу и горам.

— А ну, прибавь немного, Никита Петрович! — сказал Мясников, и старуха улыбнулась.

Кучер приподнял вожжи, произнес позывно:

— Эх вы, голуби, ячмень жрете, а не летаете! — и ударил вожжами по крупам коней. Кони взяли крупною рысью, стебли придорожной травы полетели назад, сбитые колесами, и в лицо с силою понесся воздух — теплый на холмах, прохладный в низине.

Ночь приближалась, конские головы были отчетливо видны над светлой дорогой. Звезда задрожала над холмом, лес исчез.

Из-за холма выступил огонь и стал увеличиваться, лошади свернули с дороги, огонь вырос, от него побежали красные отсветы. Из темноты вышел старик Хунчинос; свет костра сделал его ярким и легким.

Колеса остановились в траве.

— Здесь хворые бараны? — спросил кучер пастуха.

Светлана выпрыгнула из фаэтона, обежала его и остановилась.

У костра лежал, стекленея глазом, труп овцы, другая овца, вытянувшись, трудно дышала, освещенные стебли трав качались у ее ноздрей.

Мясников опустился перед ней на колени, пастух зажег фонарь.

Старуха сидела в фаэтоне и пугливо смотрела на огонь. Кузпечик заиграл у колеса звонкую песнь и смолк; старуха вздрогнула и закутала плечи в шаль. Ночь шла на холмы, фаэтон темно поблескивал в длинном свете костра; кони повернули головы, левый конь выпрямился и заржал.

Старуха оглянулась: от дороги неслышной рысью приближался всадник.

Старухе стало страшно. Всадник остановил коня.

— Хупчинос!

— Андрей Петрович! — прошептала старуха и улыбнулась темноте.

Хунчинос принял коня, мужчины склонились в высокой траве над овцами, фонарь бледно осветил сапоги и руки. Врач приподнял жирный хвост овцы, вынул из заднего прохода градусник и поднес его к фонарю.

— Сорок один и пять.

— Пироплазмоз?

— Надо бы анализ крови.

— Что делать, доктор?

— Гоните отсюда стадо к…

— Куда?

— В горы, на чистую траву.

— Гоню, доктор!

— Ну и умница, гоните быстрей. Видали? Вот легкая жизнь.

— Видал, у всех овец до черта, надоело очищать, — устало сказал Волков.

Врач отвернул широкий хвост овцы и осветил фонарем гладкую с внутренней стороны жировую подушку. В нее всосались клещи, несколько мелких — темных и плоских, два были светлые, крупные, как ягоды. Волков с трудом оторвал пальцами крупного клеща; мелких можно было отодрать только пинцетом.

— Не трогайте, — сказал врач, — я возьму их с собой вместе с овцами, давно собираю этих паразитов, все пастбища на низменности в клещах, сплошной рассадник пироплазмоза.

Сдохшую овцу положили в козлы, издыхающую — в фаэтон, под ноги старухи. Она быстро вышла из фаэтона и стала в стороне. Светлана поддержала голову больной овцы. Хунчинос затаптывал костер.

— Вы где будете завтра в полдень? — спросил врач Волкова.

— У последнего армянского селения, за речкой.

— Ладно, приеду.

— Захватите акт на овцу.

— Светлана, — в тревоге прошептала старуха, — мы не можем ехать с заразной овцой!

— Она для людей незаразная.

— На нас переползут клещи!

— Прощай, Светланочка! — сказал Волков.

— Андрюша, поедем с нами? Поедем, а завтра рано-рано поскачешь к стаду!

— Стадо останется без меня?

— Я привезу вам глауберовой соли для овец, — сказал врач и взял старуху под руку, — прочистить желудок никогда не Мешает.

Кучер сел на козлы, поставив ноги на труп овцы, врач подвел старуху к фаэтону. Волков вложил ногу в стремя.

Светлана подбежала к мужу, прижалась и заглянула ему в лицо. Костер погас, равнина стала светлее. Хунчинос с фонарем и берданкой пошел через холмы к стаду. Конь, звеня мундштуком, торопливо срывал верхушки черной травы. Волков поцеловал свежие щеки и губы Светланы.

— Поедем со мной?

— Что ты? Вдвоем на одной лошади?

— Ну да, иноходью. Спать будем у костра, в бурке.

— Вместе?

— Конечно.

— Светлана, сейчас же садись в фаэтон! — отчаянным голосом сказала старуха.

4

Конь шел усталою иноходью. Поздний вечер посветлел от звезд. Равнина спустилась ровным скатом к подлеску. Молодые деревья толпились не сплошь, а стадами, подлесок местами был прозрачен, над ним стоял чистый шум реки.

У берега запоздавшая тюрчанка брала воду в медный кувшин, речка и кувшин чуть сверкали. Волков подъехал к прибрежным камням и крепче охватил рукой Светлану.

Копь остановился посреди речки, потянулся к воде и всхрапнул. Светлана чуть не соскользнула с седла, Волков прижал ее к себе обеими руками. Конь попил воды через удила; расставил задние ноги и стал мочиться в быструю воду; тюрчанка, забыв кувшин, с удивлением смотрела на мужчину и женщину, обнявшихся на коне посреди реки.

Освеженный конь бодро вышел на берег, обдав тюрчанку брызгами. Она вскочила и засмеялась. Волков, улыбаясь, крикнул ей "салам", тюрчанка прошептала "яхши иол" — счастливого пути.

Конь пошел, задевая ветви, по кривой тропе, в гору. Светлана сказала:

— Ты ни одной женщины не можешь пропустить.

Селение, низкое и темное, спало сбоку горы; на плоской кровле окраинного домика лаяла, подняв морду, собака. Копь косился на тени домов, за последним домом он пошел иноходью. Светлана закачалась в седле и вздохнула.

— Тебе неудобно?

— Ой, Андрюша, кажется, я беременна!

— Что ты говоришь?

— Правда.

Волков затянул повод и соскользнул с задней луки седла на круп.

— Сиди просторно, поедем шагом. Знаешь, это будет удивительный мальчишка!

— У меня сердце очень бьется.

— Сильно?

— Попробуй! Не меньше сто двадцать в минуту. Правда, здорово колотится?

Волков остановил коня и ладонью послушал сердце Светланы. Оно торопливо билось. Тишина стояла на горе. Конь вздохнул.

— Теперь я у тебя послушаю, — сказала Светлана, расстегнула рубаху мужа и провела рукой по его груди. — Я больше без тебя не могу, люблю тебя очень, Андрей!

— Пусть бабушка уезжает, одни останемся?

— Жалко бабушку!

— Отвезти тебя к ней в колонию?

— Нет, я с тобой! — быстро и громко сказала Светлана и охватила мужа за шею.

Волков засмеялся и тронул коня.

— Светланочка, — произнес он с беспокойною мужской нежностью, — надо тебя к врачу!

Лес расступился с правой стороны и показал открытую темную полянку. Поляна пахла дымом костра.

— Ну вот мы и дома, — сказал Волков и повел коня по траве.

За деревьями показался костер, потом другой, вершины деревьев были освещены беспокойным светом, поляна развернулась незаметно и широко, в траве просочился ручей, залаяли собаки, у ближнего костра поднялся пастух, и стало видно под деревьями большое темное стадо.

— Хунчинос! — удивленно вскрикнул Волков.

— Я, начальник.

— Когда же ты успел?

— Я быстро шел, — печально ответил пастух. — Я заплачу государству, начальник.

— Что?

— Барашек пропал, не нашли.

— Ну, полно, что ж поделаешь!

— Здравствуйте, Хунчинос, — сказала Светлана.

Старик подошел к коню.

— Ай, хороший барышня!

— Я с вами ночевать буду.

— Пожалуйста, костер сделаем большой, чай будет!

Волков спросил, благополучно ли стадо, и повел Светлану к костру. Собаки почтительно последовали за ними. Костер разрывал ночь неровным светом, старый дуб стоял огненный и черный, листья его шевелились в ярком дыму, белый козел лежал с открытыми глазами на краю темноты.

Старуха благополучно вернулась в колонию.

Дом стоял с темными окнами. Старуха осветила кухню и тяжело опустилась на резной табурет у плиты, потом быстро поднялась и посмотрела, нет ли на ногах клещей. Клещей не было. В кухне было спокойно, тепло и домовито. Старуха сняла с плеч шаль и уронила руки на колени.

Она собиралась с силами перед тем, как начать действовать. Все было прочувствовано, обдумано и решено в фаэтоне, на обратном пути. Ветеринарный врач в начале дороги обиженно свистел, потом стал рассказывать о пироплазмозе, наконец замолчал. Пара рысаков резво шла под уклон, домой.

— Грустно мне, Варвара Константиновна, — сказал врач, когда фаэтон остановился у дома старухи, — обидно за свою жизнь и грустно. Хотел стать профессором — не стал. Хотел любить — за сорок лет никого не полюбил. Позволите, приду к вам с коньячком, выпьем вместе, "где же кружка, сердцу будет веселей".

— Благодарствую, Леонид Сидорович, но простите старуху, я устала.

Долго отдыхать на резном табурете в теплой кухне было свыше сил. Старуха прошла в комнату, осветила ее и подняла крышку сундука. "Материальное благополучие есть залог душевного и всякого благополучия".

Старуха разобрала вещи в сундуке, сняла со стены свой портрет в черной раме — молодая женщина с властным лицом в пышной блузе — и положила его в сундук, между отрезами материи и подушками; оглядела комнату и подошла к синему занавесу.

— Потом, — прошептала она, — сперва кухню.

Кухня скромно сияла. Здесь было все необходимое для кулинарного вдохновения; здесь царили строгие привычки старой любви и высокое самоуважение. Кухня была закончена и выразительна, как художественный образ, подчеркнутый пятью блестящими сковородками, развешанными на стене.

Старуха сняла сковороды с голубой, вымытой мылом стены, вложила их одну в другую и задумалась. Над сковородками была полка с кастрюлями и глубокими тарелками в старинных искусных разводах.

Корзина для посуды, обшитая изнутри парусиной, хранилась в углу конюшни, под лестницей. Старуха вспомнил о корзине.

— Не донесу одна!

И почувствовала, какая она старая и как надоело ей жить. За семьдесят четыре года всяческой жизни в ней накопилось столько одинокой усталости, столько прошло над ее высокомерной головой событий, чужой радости, страданий, что она давно сказала себе:

"Еще годика два — и можно умереть".

На эти два последних года она устроила себе мягкий уголок: в тепле и умирать приятнее, а к вечеру, когда начиналась тишина, старуха знала про себя, что проживет, пожалуй, еще лет десять.

Она зажгла фонарь и пошла в конюшню. Двор был большой и тихий, хозяин уехал в виноградники, просить его помощи можно только утром; до утра — долгая ночь, не спать, смотреть в темноту… лучше через весь двор проволочить корзину.

Старуха осветила фонарем дверь конюшни, потянула ручку и отшатнулась.

Из конюшни выбежал ягненок. Он сделал по двору быстрый круг, остановился посреди двора и заблеял. Старуха подняла над головой фонарь.

Ягненок был пестрый — белый с черными боками — и казался безголовым: черная голова сливалась с темнотой ночи. Он деловито пошел к воротам, от ворот со всех ног бросился назад, чуть не налетел на старуху, отпрыгнул в сторону и замер, удивленный. Старуха тоже была удивлена.

"Чей? У хозяина овец нет".

Она вздохнула и пошла за корзиной. Ягненок потрусил сзади.

Корзина высилась в углу конюшни, огромная, засыпанная сенной трухой. Старуха повесила фонарь на гвоздь и поволокла корзину. Конюшня была не убрана, старуха ступила в конский помет, поскользнулась, ослабела от горечи, перетащила корзину через порог и встала, задыхаясь.

Дверь комнаты была открыта, в комнате был свежий запах ночи и помета, запах лошади. Корзина стояла на газетах у синего занавеса, старуха отдыхала на диване.

В дверь вошел ягненок, осторожно простучал по полу копытцами и неслышно начал делать лужицу, но не кончил этого долгого занятия, испугался тишины и заблеял.

Старуха приподняла голову и долго глядела на ягненка; глаза ее оживились, она поднялась и принесла из кухни блюдце с молоком.

Пить из блюдца ягненок не умел, старуха напрасно тыкала в молоко его черную мордочку. Ноги ягненка расползались по полу, он пятился и отчаянно тряс головой. Старуха обмакнула в молоко палец и сунула его в рот ягненку. Ягненок зачмокал, ударил копытцем о пол от жадности и сладкого нетерпения и пошевелил жирным хвостиком. Потом понюхал молоко, высосал его, тут же закончил свою лужицу и пошел стучать копытцами по комнате.

Ночь проникала в комнату; через дверь был слабо виден ствол яблони и две далекие звезды. Старуха села на круглый табурет. Ягненок подошел и понюхал ее ноги. Старуха погладила его и медленно приподняла крышку пианино. Лицо ее стало строгим, глаза сдержанно блеснули.

Очаровательные глазки, очаровали вы меня…

Я опущусь на дно морское, я подымусь на облака.

ПОД СТУК КОПЫТ

1

Днем у Конской щели бандиты поймали заведующего и убили его. К вечеру пастухи карантинной фермы в страхе разбежались, бросив свои кошмы и государственный скот.

На синей горе, очерченные закатом, долго были видны два последних беглеца. Ветеринарный врач Нелюдова смотрела на закат и била себя по ноге камчой, не чувствуя боли.

Беглецы скрылись за хребтом. Женщина на ферме осталась одна.

Джейранчик на паутинных ножках подошел к Нелюдовой и понюхал ее сапог. Сапог привычно пахнул конским потом, пылью и единственной в мире женщиной, какую знал джейран. Он мотнул головой и сделал на месте скачок.

Женщина улыбнулась и перестала смотреть на закат.

Пастухи оставили стадо у голубой реки. Две коровы брели по берегу к снеговым хребтам. У Нелюдовой дрогнула губа. Она сделала шаг вперед и тотчас же повернулась.

В раскрытых воротах, как в раме, стоял, любопытствуя, одноухий ишак. Из пастушьей юрты супоросная свинья тащила белую кошму. Двор был пуст. Женщина ударила ишака камчой и побежала к конюшне.

Вороной жеребец ветеринарного врача был высок и проворен. Он боком, волнуясь, вышел за ворота, торопливо заржал и, длинный, как тень, ворвался в прохладную степь. Женщина, пригнувшись, мягко сидела на неоседланной конской спине. Рыжие волосы ее растрепались, в пальцах путалась черная грива.

Длиннорогие коровы сразу остановились и с угрозой посмотрели на коня, выскочившего из сумрачной степи. Потом повернули и бок о бок, стуча копытами о камни, побежали обратно к стаду.

Далекое и пестрое, оно было видно женщине в овале качающихся впереди коровьих рогов. Стадо блуждало у берега быстрой реки. Оно приближалось к Нелюдовой сквозь ветер и запах трав, вместе со степью, несущейся под ноги коню. Коровы становились большими, пегими, красными — близкими, живыми.

Нелюдова загнала стадо во двор, спрыгнула с горячего копя и закрыла ворота.

День кончился. Трава потемнела.

Снаружи хижина выложена пастбищным строительным материалом — дерном; внутри были полумрак и блестящая выпуклость колб. Походная лампа с бумажным колпачком стояла на выструганном столе. От прикрученной лампы падал на женщину мягкий свет и вычерчивал под глазами тени. Нелюдова сидела на кончике табурета и слушала тишину. Рука ее, тонкая и грязная, лежала на белом столе.

На дворе вдруг завыл кобель Байкутан. Голос у Байку-тана был дикий. Он пел собачью песнь несчастья, один среди звездной ночи.

В дверь стукнули снизу: раз и два.

Кобель замолчал. Огромная тишина встала за плечами женщины. Тишина пробежала по спине и затылку и, как ветер, шевельнулась в волосах. Женщина прижала руку к груди и потянулась к лампе.

Стук повторился. За ним послышался низкий трубный звук. Нелюдова открыла дверь, и в лабораторию, озираясь, вошел джейранчик.

Он проснулся в укромной ямке между забором и лабораторией. Встал, потягиваясь, выгнул спину и увидел, что кругом — пустыня ночи. Завыла собака, и джейранчик пошел искать случайную свою мать, которая могла дать разбавленное коровье молоко и ощущение покоя.

Нелюдова взяла беспомощное животное на руки и двумя пальцами погладила жесткую шерстку на лбу, меж роговых шишек; потом поцеловала… "милый!" — и усмехнулась внезапной своей нежности. Джейранчику была приятна теплота женской груди, но пугала неустойчивость положения, и он задергал ногами. Женщина поставила его на глинобитный пол и потушила лампу.

Небо было расписано звездами. Ясно выступали гладкие туши коров. Женщина шла через двор, и большие уши джейранчика чутко двигались подле ее юбки. Сквозь тишину, притаясь, шумела речка.

Байкутан, заносчивый кобель с коварными ухватками, подошел из темноты и понюхал знакомый белый джейраний зад. Джейранчик подпрыгнул и прижался к ноге Нелюдовой. Женщина остановилась: в движении маленького животного была волнующая доверчивость. Тоскующий кобель угодливо изогнулся и лизнул руку Нелюдовой.

В своей хижине Нелюдова зажгла "летучую мышь" и поставила из предосторожности фонарь на пол. Под деревянной койкой, крытой телячьими и волчьими шкурами, в неясном свете показались старое голенище, истертое путлищами стремян, клочья оранжевого потника, лакированная туфля, забрызганная навозной жижей, пропыленный чемодан и граммофонная труба. Нелюдова сбросила с плеч измятую кожанку, закрыла глаза и опустилась на койку.

Джейранчик нетерпеливо сунулся к женским ногам. Женщина взяла со стола бутылку и вдруг проговорила с силой и отчаянием:

— Сволочи!

Джейранчик сосал молоко, восторженно трубил и стучал копытцем.

Кобель лежал у порога открытой двери. С собачьей самоуверенной деловитостью он сторожил до рассвета тишину ночи.

…Ночь.

На дворе разостланы огромные тени. В тени лежит стадо. Тень рассекает крайних коров пополам. Дверь в пекарню открыта. Нелюдова остановилась посреди двора, у пастушьей юрты.

Коровы жевали, и это был единственный звук. Тишина была бесконечной. Никого. Черное небо, размеченное звездами, застывшие коровы, двор, усеченный углами строений. Ни одного человека. Так пусто и тихо, что нельзя громко вздохнуть. А вчера в юрте волновался огонь. Пастухи говорили усталыми голосами, и сдержанно пересмеивались подпаски. Если заглянуть к людям в дверцу, можно в тесном полумраке увидеть улыбку, белые зубы, озаренные костром, и приветливое движение черных фигур. Кто-нибудь сказал бы: "Иди, доктор, чай кушать!" — и она села бы против входа на кошму, среди сапог, вдыхая домашний запах овчин, кумыса и пота.

Юрта чернеет, как памятник. Звезда скользит по краю неба сверкающей чертой. Чем кончится эта безлюдная ночь?

Нелюдова обошла двор и прислонилась к воротам. Отсюда было чуть слышно, как река разбивалась о камни. Такое же отдаленное звучание доходило из глубины Конской щели. Нелюдова вспомнила Конскую щель, на дне которой над белым потоком летают птицы, и одинокую смерть заведующего фермой.

Ночь расстилалась над воротами в звездах и тишине. Нелюдовой стало холодно. Она стиснула руки и быстро пошла к себе в комнату. Надела полушубок и до зари просидела на пороге рядом с Байкутаном.

2

Был полдень, когда на конце долины, справа от снегового обломка, показались трое верховых.

Над степью стояло легкое солнце, и цвели холмы. У ворот фермы Нелюдова чистила вороного коня. Голова его была задрана вверх на развязках; на крупе и спине черная шерсть отсвечивала золотыми искрами. Щекотливый жеребец безумным глазом косил на строгие руки женщины, наваливался боком, стонал и поджимал зад.

Долговязый Байкутан сидел в воротах и с презрительным любопытством наблюдал за движениями жеребца. Кобель только что вылакал пиалу ячменной похлебки и был снисходительно настроен ко всему. Передние лапы его спокойно упирались в траву; грубая шерсть на загривке была пронизана светом, солнце лежало в раскосых глазах.

В степь пришел ветер. Полдневный и слабый, он спустился с высоких хребтов и оставил за собой прохладный след в глубокой траве. Он покачал длинные стебли трав, но вдруг устал, и травы застыли. Кобель внезапно повернул голову, выпрямился и исчез за воротами.

Жеребец прянул в сторону.

— О-ля! Стоять, сволочонок! — взволнованно проговорила Нелюдова и взглянула вслед удаляющемуся кобелю. Кобель мчался, мелькая спиной, в голубую степь.

У первого всадника была русская посадка. Двое остальных, по обычаю степей, сидели в седлах прямо. На белом хвосте последнего коня, извиваясь, волочился Байкутан.

У Нелюдовой высохло лицо. Путаясь, она начала отвязывать жеребца. Не отвязала, бросила и выпрямилась у кривых ворот, головой прислонившись к сучку. Рядом с ней, на облезлой траве, застыла короткая тень.

Всадники спустились в лог. К воротам подошла свинья и тревожно всхрапнула подле нелюдовской юбки. Нелюдова не оглянулась. Над зеленой долиной, совсем близко, возникли три головы. Нелюдова увидала казахские шапки, и колени у нее ослабели.

Вороной жеребец ударил по воздуху копытом; распятый в воротах развязками, со вздернутой мордой, он заржал прямо на солнце. Ему неуверенно ответила пегая кобыла с белым хвостом. Сквозь конское ржанье с обманчивой ясностью донесся знакомый голос, и сразу стало видно под шляпой энергичное лицо со вздернутым носом.

Кулагин, в светлой рубахе, приветливо взмахнул камчой и блеснул зубами. Степь стала яркой, неизмеримой, прекрасной. Нелюдова вздохнула, улыбнулась, крикнула, — нет, только что-то прошептала, — и ударилась затылком о сучок.

— Жеребца уберите! — ласково сказал Кулагин, подъезжая к воротам.

Женщина проворно отвязала коня и отвела его в сторону.

Кулагин был веселый человек, здоровый и ловкий. Он любил лукавых девчонок, огромное небо степных закатов и высоких коней и беспощадную настойчивость своего поколения. Он спрыгнул с рослого коня и с чувством почтительного удивления пожал осыпанную конской перхотью руку Нелюдовой: эта женщина, рыжая и тонкая, как свеча, осталась там, где ее ждала смерть, и Кулагин не мог не удивляться спокойной простоте ее поступка.

Нелюдова привязывала жеребца в конюшне. Она шелестела в дневном сумраке стойла особенно, по-своему, как всякая женщина, и отрывисто звякала железом недоуздка. Из стойла доносился стук копыт. Кулагин искоса, с озабоченным вниманием наблюдал за тем, что происходило в полумраке конюшни, прорезанном лучом.

У этой женщины была удивительная стройность движений — та сухая, свободная сдержанность, что порой незаметна, как дыхание. На ней была растерзанная юбка, на ногах — грязные сапоги со стоптанными каблуками. Она вошла в полосу солнечного луча и вся загорелась — длинная и тонкая, с яркой головой.

У дверей конюшни Нелюдова взглянула на притихшего зоотехника. Кулагин знал ветеринарного врача давно и вдруг впервые заметил глубокую настойчивость ее прозрачных глаз.

— Вы, — сказал зоотехник, застигнутый женским открытым взглядом, — как хотите, а вы совершили поступок большого масштаба.

— Ерунда! — ответила Нелюдова и смахнула с юбки соломинки и пыль.

— Нет, не скромничайте. За это дают ордена. Ведь на ферме, кроме вас, остался только один верный человек — и тот кобель.

Язвительное легкомыслие собственной фразы понравилось зоотехнику. Нелюдова не обратила на нее внимания; она стояла напротив, молодая и растрепанная, на лице ее было странное выражение удовольствия и насмешки.

— Пастухи разбежались, потому что не были вооружены.

— А вы?

— Я врач.

Рассеянная улыбка легла на худое лицо Нелюдовой; улыбка задрожала на кончиках рта. Усталое лицо женщины неожиданно стало солнечным и живым.

— Бандиты не трогают стариков, врачей и пекарей.

Конный объездчик подошел к конюшне и вопросительно посмотрел на Кулагина. Это был высокий казах в поярковой шапке, украшенной малиновым отворотом. У него было лицо монгола с твердой кожей, натянутой на скулы, прорезь острых глаз и нерастущая бороденка в виде запятой.

— Вот, товарищ Нелюдова, — сказал Кулагин, — ваш телохранитель и новый сторож фермы. Рыскул Батыр Кан, добровольно согласившийся разделить с вами опасность…

— Что можно сделать с одной винтовкой?

— Да, конечно!

Кулагин замолчал, снял шляпу и вытер лицо. Во двор вошел Байкутан; с языка его капала слюна. Он повалился на землю возле Нелюдовой и с недобрым вниманием начал следить за чужими ногами.

— Товарищ Нелюдова, в совхозе ждут бандитов каждую ночь. Все на ногах, сам директор ночует в конюшне. Ни одного лишнего человечка!

— Я понимаю, — сказала Нелюдова и отвернулась.

Кулагин уехал через степь, мимо Конской щели. Рыскул Батыр Кан закрыл ворота. Потом снял с седла свой полосатый хуржум и отнес его в юрту. Нелюдова прислонилась к открытой двери пекарни и закурила.

В пиале с кумысом отражались голубой круг неба и стройный переплет юрты. Нелюдова сидела на белой кошме, расшитой красным орнаментом бараньего рога, и держала пиалу на коленях. Рядом проворный Рыскул завязывал кожаный кумысный мешок, привезенный из совхоза. Темные пальцы Рыскула двигались с уверенной быстротой. Завязанный бурдючок стал похож на голый сытый живот. Рыскул поднял от бурдючка лицо и сверкнул узким глазом.

— Хороший кумыс? Моя баба делала. Совсем молодая, — и похлопал по бурдючку.

— Значит, ты недавно женился?

— Ого! — Рыскул поспешно допил остатки кумыса из нелюдовской чашки и щелкнул языком. — Три месяца. Очень красивая. Раит-кан. У другой девки такого имени нет. Хорошо, да?

— А старая где?

— Старую в колхоз сдал. Она пятилетку делать хочет.

Рыскул заправил за голенище высунувшийся войлочный чулок и искоса, с наивным задором, взглянул на Нелюдову.

— Умная у тебя была первая жена.

— Очень умная, — покорно согласился Рыскул. — Только совсем старая. В колхоз захотела — я держать не могу. Нынче каждая баба свободная. Как в одной песне слова поются: "Жена не варит больше мужу чай — она делает в колхозе кирпичи".

— Откуда ты такие песни знаешь?

— Я все знаю. Я в Алма-Ата был, и в Джаркенте, и в Каркара был. Я сам песни петь умею.

Рыскул поднялся. Упрямое здоровье многих поколений, живших среди трав и солнца, распирало его плечи и грудь. В узком просвете Рыскульих глаз Нелюдовой почудился скрытый блеск лукавства и пренебрежение.

— Какие же ты песни петь умеешь?

— Разные. Меня слепой из Каркары научил.

— Ну, спой! — сказала Нелюдова с усмешкой. — Интересно, что за песни.

Рыскул улыбнулся застенчиво и самодовольно. Достал из хуржума скомканную баранью шкуру, опустился с ней на кошму и скрестил ноги. Лицо его стало неподвижным. Он бережно вынул из шкуры домбру и пальцем провел по жильным ее струнам. Через весь долгий звук двуструнной домбры протянулись жалость и скорбь.

3

Рыскул проснулся первый. В юрту смотрели сверху две звезды.

Из разорванного внезапно сна возникли ночь, треножник и легкий запах кумыса. За юртой, в ночной тишине, Рыскул почувствовал недоброе. Он встал на колени, осторожно, как ребенка, приподнял с кошмы винтовку и высунул голову наружу.

Прямо против юрты неподвижно стоял Байкутан. Голова казаха почти столкнулась с собачьей мордой. Пес отскочил в сторону и зарычал.

У Рыскула вспотела в руках винтовка. От растерянности и наступившего безмолвия он заерзал сапогами по кошме. Тело его опустело; над ухом зашевелился мускул.

Потом Рыскул рванул мешок, висевший вместо двери, нагнулся и выскочил с оскаленным лицом.

На дворе было пусто. Коровы лежали под звездами. Черная перекладина ворот рассекала Млечный Путь. Холод обвил колени Рыскула и прикоснулся к голому затылку. За юртой залаял Байкутан. Лай его был странный, с высоким горестным подвизгиванием, как у обиженной собаки. Рыскул сосредоточенно прислушался к жалобному лаю, оглянулся вокруг и бросился за юрту.

Карантинный двор был построен у подножия Небесных гор. Двор с четырех сторон был заставлен незатейливыми строениями и забором из тяжелых пластов дерна. Внутри двора находились юрта для пастухов и, рядом с лабораторией, столовая и пекарня под низкой кровлей.

Из-за юрты навстречу Рыскулу выскочил кобель. Он сделал по двору нелепую восьмерку и исчез возле хижины, где спала Нелюдова. Рыскул повернул голову за кобелем и втянул в себя воздух: во дворе пахло дымом.

Дым выползал из дверей пекарни и вырастал в прозрачности ночи. Дверь была обвита дымом, как морозным дыханием.

Горький запах бедствия сдавил горло Рыскулу. Он кинулся к пекарне. Ближайшее окно озарилось вдруг изнутри и стало живым. Ночь отступила и тревожно сомкнулась позади опаленными краями. Рыскул остановился.

Он стоял в озаренном пространстве, наклонившись вперед, и не ощущал в руках винтовки. Ночь завивалась дымом, вздрагивала и расползалась, как прожженная ткань. От окна, раздвигая черный двор, протягивались к воротам беспокойные отблески.

Рыскул подбежал к двери и дернул веревочку. Дверь отворилась, из хижины вывалился дым с огненным хвостом и отбросил Рыскула назад. Он вытер глаза, бережно прислонил винтовку к юрте и снял рубаху.

Потом с разбегу выбил кулаком окно и отошел, задыхаясь.

— Рыскул! Что случилось! Что ты делаешь?

Нелюдова выбежала из мрака, кожанка упала с ее плеч. Пламя озарило рассыпавшиеся волосы и тонкое плечо.

Дверь пекарни сгорала на глазах. Пламя вылизало окно и выбросилось наружу, осветив угол лаборатории, поросший травой.

— Рыскул! — закричала Нелюдова. — Неси воды! Скорей!

Сквозь крышу пекарни просунулся язык и исчез. Дверь вздрогнула и осыпалась на землю вихрем искр. Красный дым поднялся к небу.

Мокрая бочка, отблескивая, въехала во двор. Непривычная к упряжке кобыла рвалась в хомуте и тяжело дышала. Полуголый Рыскул торопливо подталкивал бочку сзади. Нелюдова тянула повод. Свет пожара розовел на ее вздернутой руке. Залитая водой юбка липла к коленям. Растерянный Байкутан шел возле кобылы и озабоченно следил за ее движениями.

Бочку остановили у юрты. Рыскул выхватил из рук Нелюдовой полное ведро, размахнулся и выплеснул воду в раскаленное пространство пекарни. Белые струи воды дугой пролетали, рассекая окрашенный воздух, и исчезали в клубах дыма. Бочка пустела.

Языки прорезали крышу. Закурилась стена столовой, и вдруг осветились ее окна. Лаборатория вся — с дверью, окнами, трещинами — выступила из мрака. Нелюдова бросила ведро.

— Вози воду, заливай! — закричала она Рыскулу. Пуговица на спине ее отлетела. Не поправляясь, она соскочила с бочки и кинулась в дверь лаборатории.

Когда Нелюдова выдвинула за порог ящик, переполненный лабораторным имуществом, вытерла лицо и оглянулась, она не увидела Рыскула. Кругом был дым, и по двору носился Байкутан.

— Рыскул! — позвала Нелюдова упавшим голосом.

— Ага, доктор!

Женщина подняла голову. Рыскул стоял на крыше столовой. Туман медленного дыма подымался вокруг него. В тумане раскачивалось голое тело и вздымались руки. Движения Рыскула были отчетливы и яростны: киркой он разрушал опасный угол крыши, прижавшийся к лаборатории.

4

У порога юрты лежали твердые и блестящие плитки грязи, отвалившиеся от сапог. Джейранчик не торопясь понюхал их; потом с деловитым видом вошел в юрту и замер, напуганный собственной смелостью.

В полумраке юрты он увидел ноги в перепачканных сапогах, пахнущих гарью и землей. Он переступил через них и копытцем надавил неподвижную ладонь. Ладонь дрогнула. Джейранчик скакнул на грудь распростертого человека и прыжком вынесся за дверь.

Рыскул замычал, почесал грудь и проснулся.

Солнце показывалось над двором. Скалы Алатооского хребта казались вылепленными из голубой глины. Рыскул вышел из юрты, вдохнул росистый воздух с приторным запахом недавнего пожара, зевнул, плюнул, с почтительным сожалением осмотрел свои истерзанные руки и направился к пожарищу.

Левая половина пекарни зияла содранной и пробитой крышей, правая, рассыпавшись, лежала на земле. Из развалин торчал обугленный столб. Одинокий дымок подымался из кучи обгорелого дерна и синей извилиной перечеркивал дальний хребет.

Рыскул с огорчением покачал головой и заботливо раскидал ногой тлеющую кучу. Комок, завитый струйкой дыма, откатился в сторону. Рыскул поднял пепельный комочек, закурил от него, выругался и повернулся к лаборатории.

Ящик, вынесенный Нелюдовой, стоял наклонно, одним углом опираясь на порог. Солнце, приподнявшись над юртой, ударило в стекло и белый металл хирургических инструментов. Луч сломался, и выпуклое стекло засверкало невыносимым пятном. Рыскул подошел ближе.

Некоторое время он стоял и, очарованный, смотрел на неподвижное сияние преломленного луча. Внимание постепенно сменялось на его измазанном лице восторгом и недоумением. Рыскула радовал необъяснимый отблеск груды пробирок и банок, строгое и хрупкое совершенство всего того, что находилось в ящике, но было совсем непонятно назначение этих сверкающих предметов. С осторожной улыбкой он взял из ящика резиновую грушу и стал разглядывать ее, держа в ладони, как яйцо.

Груша была красная и мягкая, с костяным пожелтевшим наконечником. Рыскул надавил ее пальцем, вздрогнул и засмеялся: из груши с хрипением выбрызнулась фиолетовая жидкость. Посмеиваясь, он поставил забавную грушу на землю и извлек из ящика кружку Эсмарха.

Стеклянный сосуд с одним плоским боком и другим выпуклым, с длинной и яркой кишкой удивил его загадочностью своего применения. С опасливым недоумением он потянул кишку, пощупал черный наконечник и подул в него. Воздух со свистом вышел в кружку. Это было занятно, по лишено всякого смысла: такой любопытной и никчемной штуки он никогда еще не встречал. Стеклянный горшок мог бы, правда, пригодиться для кумыса, но что делать с никудышной кишкой?

Рыскул положил кружку назад. Нагибаясь, он заметил в углу ящика на синем скомканном халате стальной ножик. Это была настоящая вещь, с безукоризненным лезвием. Ясный и плоский, с законченной простотой отделки и назначения, он был соблазнительно прекрасен. Рыскул оглянулся.

Груша кирпичного цвета стояла на земле, на солнечном ее боку висела фиолетовая капля. Рыскул взволнованно посмотрел на спелую, упругую каплю и нахмурился. Ноздри его раздулись. Он приблизился к ящику. Постоял. И быстро засунул грушу в карман.

Из-за юрты вышел Байкутан. Голова его была повернута назад, длинное тело изгибалось. Впереди него вытягивалась тень. Тень остановилась, потом медленно скользнула вперед, достигла ног казаха и поднялась по его согнутой спине.

— Рыскул!

Нелюдова проснулась на своей расшатанной койке. Сбросила грубошерстное одеяло и спустила ноги. На измятой подушке были следы копоти. Спутанные волосы осыпались на плечи, одна рыжая прядь пересекала тонкий рот. Нелюдова завязала волосы, отшвырнула сапоги и надела лакированные туфли. В теле были усталость от горячей ночи, настороженность чувств и бессилие. Нелюдова застегнула кожанку и вышла.

Просторное утро подымалось над землей. Утро было в росе, в желтых глазах Байкутана, в немом беспокойстве стада, собравшегося у ворот. Радость жизни охватила Нелюдову. Байкутан шел впереди; он петлей загибался у ног Нелюдовой и вилял обрубком хвоста.

Рыскул с неумытым лицом, исполосованным копотью, стоял перед женщиной; трещина на его губе кровоточила. Он стоял молча, уронив плечи, с потерянным взглядом. Нелюдова всунула кулаки глубоко в карманы кожанки и спокойно проговорила:

— Гражданин Рыскул, положите все назад.

Лакированная туфля женщины касалась пышного зеленоватого помета, нашлепанного коровой; в трещине другой белел мизинец. Строгие ноги женщины были обрезаны юбкой, красные отвороты кожанки отчеркивали шею. На шее, сбоку, билась жилка. Это была верхняя граница зрения; выше ее Рыскул не подымал глаз.

В его глазах жило одно стремление: бежать! Но бежать было некуда и незачем.

— Рыскул! — повторила Нелюдова; в голосе ее было все то же спокойствие.

Шея Рыскула раздулась; глаза исчезли, грудь поднялась и задохнулась. Он отвернулся и с трудом извлек из кармана мокрую резиновую грушу.

Нелюдова переступила с ноги на ногу.

— Все?

— Все.

— Теперь, — сказала Нелюдова и подошла к ящику, — убирайся отсюда к чертовой матери, куда хочешь!

Буланая кобыла с темным ремнем вдоль спины сосредоточенно щипала траву. Стебли летней травы достигали стремян, в теплой траве был медовый запах. Над степью стояло продолговатое облако, касавшееся дальних холмов. Рыскул лежал на бугре. Задние ноги кобылы по внутренней стороне ляжек были в путаном рисунке выпуклых жил; на черном вымени выделялись два нежных соска. Кобыла порою подымала голову и шевелила надрезанными углами.

Извилистая река Ир-Су блуждала по узкой долине. За рекой высились разорванные снеговые хребты. У реки темнела, как родинка, карантинная ферма. Рыскул смотрел на далекую ферму и грыз стебель травинки.

Его изгнали.

Когда Нелюдова втащила ящик в лабораторию, Рыскул ушел в юрту, растерянный и гневный. Он сидел на кошме, щелкал прицельной рамкой винтовки и не хотел уходить. Тогда Нелюдова принесла записку и велела отвезти ее директору совхоза. От этого Рыскул не мог отказаться, и женщина закрыла за ним ворота.

Рыскул глядел на хребет, снеговыми изломами застывший над фермой, и думал о женщине, рыжей, как лошадь, о проклятой резиновой груше ("шайтану ее в рот!") и о горьких случайностях в жизни. Мысли его были обидные и холодные. Они скользили, как облака, под которыми буря треплет на земле траву и качает в горах пирамидальные ели. Рыскул думал о докторе-бабе.

Он развернул записку. На кривой бумажке была одна строчка и подпись. Он сердито сунул бумажку в норку полевой мыши. Потом поспешно вынул, опустил в карман и взнуздал кобылу.

На бугре, среди степи, долго стоял всадник. На всаднике белела поярковая шапка с малиновым отворотом; поперек седла лежала винтовка.

Всадник тронул лошадь, спустился с бугра и поехал к ферме.

…Весь день Рыскул пролежал за холмом, ближайшим к ферме с южной стороны.

Сквозь чащу спутанных трав он видел карантинный двор, косо поставленный к речке. Переполненная река зигзагом катилась с крутого подножия, вспениваясь на углах. Край двора чернел обвалами пожара.

Когда солнце, вздрогнув, прикоснулось к хребту, из конюшни вышла женщина, ведя в поводу вороного коня. Конь на ходу опустил шею и задом ударил в воздух. Пес, разыгравшись, пронесся вокруг жеребца и вспрыгнул на забор. Женщина открыла ворота, закинула повод на высокую конскую шею и вскочила в седло. Рыжая голова пригнулась и промелькнула под перекладиной ворот. Жеребец, широко ставя задние ноги, рысью пошел к реке.

У реки было рассыпано стадо. Коровы, не двигаясь, думали в воде, под ними волновались их тени. Конь с женщиной на спине огибал долину. Выйдя из воды, коровы постояли и с величественным спокойствием понесли свои раздутые бока к воротам фермы. Рыскул смотрел на жеребца, коротким галопом идущего над степью, на сытое, яркое стадо, на открытый карантинный двор и остро чувствовал себя покинутым.

Из ущелий надвигалась ночь. На холмы легла прохлада. Рыскул вздохнул и оглянулся. Сзади, ощерившись, грозила небу Конская щель; закат протянул над ней длинные полосы; ржавые скалы сделались черными; птицы летали над их подножием.

На восток, пропадая в буграх, уходила совхозная дорога. Рыскул долго глядел на ее пустынные изгибы и рассеянно дергал бородку. Потом нахмурился и отвернулся.

Хребты полиняли. Очертания ущелий стали неразборчивыми. Последняя корова подошла к воротам и остановилась, вытянув шею.

5

Нелюдова села на койку и опустила руки. За дверью коровы мерно шлепали помет. В конюшне ржал, тоскуя, жеребец. Байкутан лег поперек открытой двери, почесался и вздохнул. Ночь овладела степью.

Нелюдова сбросила с ноги сапог; потом, помедлив, скинула другой. Сапоги лежали на полу, скрестившись. Два года женщина не видела города. В беспощадных поисках блохи пес головой ударил о косяк. Прошла корова и заслонила на мгновение двор. От подушки пахло сухими шкурами. В дверь заглянула звезда. Можно было всю ночь смотреть на одинокую звезду и думать о городских огнях.

Ночь шла над степью, перемещая звезды. Степь захолодала. Холод коснулся ног Нелюдовой. Подобрать ноги, прижать к лицу ладони и окаменеть, свернувшись. Пастбища, стада, пробирки; тени гор, запах лошади и разогретых трав, ветер из-под солнца, юрты и седло.

Хотя бы один звук! Нелюдова встала с койки, отбросила сапог и не торопясь зажгла свет.

Лампа выпустила жало копоти. Байкутан скромно остановился в дверях. Женщина сжимала руками край стола и смотрела в черное окно.

Тишина.

Женщина отошла от окна, нагнулась и вытащила из-под койки граммофонную трубу.

Кобыла дремала на склоне холма. Трава ночной прохладой охватывала Рыскула. Он надел чапан и опять опустился в траву.

Ферма стояла внизу, черная и тихая. Рыскул смотрел на скупые очертания забора и с ленивой обидой думал о том, зачем он, как камень, лежит на бугре. Разве он обязан сторожить всех тощих и хитрых баб, какие встречаются в жизни? Подумаешь, начальник! Скотский врач! А он, Рыскул Батыр Кан, певец и смельчак, не раз во время козлодрания увозивший на седле славу, лежит в траве, как пес, и не может уйти от чужих ворот. Правильна песнь, что нет больше мужчин, имеющих власть, как прежде, говорить с женщинами. Надо отвезти записку в совхоз (вот только — что эта злая баба могла о нем написать?), попить в своей юрте кумысу и лечь спать с Раит-кан.

Рыскул взволнованно передохнул и стал на колени. Черную стену фермы прорезал огонь.

Единственный среди ночи, он был жалок и неотразим. Рыскул стоял на коленях и смотрел на него не отрываясь.

Ночь склонялась над степью, увлекая к земле Млечный Путь. Высокие травы чернели по пояс. Огонек был неподвижен. Вдруг сзади, за холмом, Рыскул услышал легкое похрапывание — предвестник ржанья. Он оглянулся. Кобыла стояла, вздернув голову и насторожив уши. Светлая голова ее была направлена к ферме. Рыскул взглянул туда же и припал к траве: возле фермы, за углом, он увидал неясное движение, мгновенный блеск, медленно двигающуюся массу.

Нелюдова поставила на стол граммофонный ящик и трубу. Красная труба от пыли и света чахлой лампы казалась розового цвета. На пыльном, продавленном ее теле пересекались царапины. Ящик не вытаскивался из-под голенищ и старых потников со дня открытия фермы.

Это было шестнадцатого мая, в неожиданный мороз; за фермой замерзла верблюдица, и на пастушьих бородках леденели нарядные сосульки. Утром из совхоза привезли на ферму граммофон, завернутый в кошмы и обвязанный веревками. Толстый рабочком примерз к седлу, и пастухи втащили его в комнату вместе с граммофоном и пластинками. Байга не состоялась, но той — праздник конных пастухов и молодых строителей, неторопливый праздник со свежею кониною и кумысом, с перетягиванием каната я с бесконечным успехом играющей трубы — промелькнул, переполненный событиями.

Нелюдова раскопала за чемоданом граммофонные пластинки. Верхняя была разбита. Нелюдова сдула пыль со следующей, прочитала надпись и усмехнулась: рабочко-мовский репертуар был не совсем идейно выдержан; в совхоз попали дореволюционные пластинки фирмы "Сирена гранд рекорд" (с твердыми знаками).

Нелюдова выбрала "Марш кавалергардов", вытерла пластинку юбкой и накрутила ручку. В звуке завода была мягкая прерывистость, знакомый ритм, вызывающий улыбку ожидания. Перед глазами лежал черный диск, усеченный желтым отсветом лампы. Он имел строгую законченность формы и отделки. Среди нищего света, неотделанных стен, шкур, корявого стола, стоптанных сапог он привлекал почтительное внимание. Нелюдова осторожно прикоснулась пальцами к пластинке и опустила иглу.

Рыскул лежал, высунув голову из травы. Он ясно различал скрытые движения толпы; она отделилась от угла фермы и медленно приближалась к огоньку, застывшему среди черных холмов. С терпеливым вниманием Рыскул следил за этим движением. Он предугадывал и соображал. Расплывчатую массу составляло, по-видимому, не много людей. Они спешились. Лошади остались сзади; высокой и плотной кучкой они прилепились к дальнему углу фермы. Люди растянулись. У передних были видны головы. Первую, отчетливую и неспокойную, можно было взять на мушку.

Рыскул отодвинул винтовку и подобрал ноги к животу. Внезапная мысль охватила его. Он может увести кобылу и уехать неслышно в сторону, в ночь. А доктор? Эта хитрая баба с длинными ногами? Которая осрамила его и закрыла за ним ворота? Которая, как птица, летает по степи верхом?

Рыскул провел лихую молодость: он был воин и барантач. Рыскул Батыр Кан никогда не был трусом. Он боялся смерти, но не смертельных встреч. У него была мужественность, яростная мужественность, что поражает своею неудержимостью, сила степняка и в руках винтовка. Он верил в испытанность своего глаза и с напряженной чуткостью остерегался, но не страшился опасностей темноты. Доктор, наверно, сидит у огня. Еще можно успеть.

Он подполз к кобыле. Она все так же стояла, подняв морду. Рыскул свел ее к подножию холма, снял уздечку и спутал ей ноги. Кобыла губами захватила верхушки стеблей и, не дожевав, прислушалась.

Степь окружала ферму спокойствием холмов. Трава подымалась по забору, прорастала на степах и кровлях.

Низиною, сквозь мрак травы, Рыскул добрался до фермы. Перед ним зияли развалины недавнего пожара. Здесь еще обитал горький запах обугленных бревен. Рыскул сделал выемки в дерне, перекинул винтовку за плечи и влез на забор.

С забора, с одинокой высоты, ночь казалась острой и близкой. Рыскул перегнулся. Развороченная крыша обрывалась во двор. Можно было спрыгнуть вниз.

"Только бы не залаял Байкутан!" — подумал он и приготовился к прыжку. И вдруг прижался к забору и сдернул с плеча винтовку.

С противоположной стороны, оттуда, где к огоньку медленными тенями подбирались люди, донесся хриплый звук. Он прорезал холодную тишину, захлебнулся и расширился, настигнутый другими — крикливыми и торжественными. Звуки росли, становились непонятно громкими, дерзкими. Они заполнили весь двор, порывистым, подхватывающим ритмом прорвали его оцепенение и стройным галопом помчались в ночь.

Рыскул слушал, ошеломленный. Не двигался и ничего не понимал.

Постепенно возбуждающий мотив кавалерийского марша, настойчивый среди ночи, начал вызывать в нем приятное удивление. Он приподнялся и сел поудобнее. Двор был неподвижен. Звуки вырывались из хижины. Из приоткрытой ее двери падала полоска слабого света; порой она прерывалась. В хижине ходила женщина.

Рыскул спрыгнул на кучу развалин. Прокрался мимо юрты, увидел сонное стадо коров и, вздрогнув, остановился. В хижине раздался хрип. Все смолкло, и полоска из двери погасла.

Рыскул перевел дыхание. Отчетливо было слышно, как рядом корова поднялась на ноги. Джейранчик понюхал Рыскулий сапог, отскочил и исчез в темноте. Потом Рыскул услышал мягкий, накручивающий звук. На двор опять лег узкий свет. Из хижины, плавно нарастая, вылилась музыка новой песни. Она была проста и величественна.

Рыскул приблизился к хижине. Быстро обогнул ее и тихо подошел к забору. Прислонил к стене винтовку. Уцепился за выступ и просунул голову в широкую расщелину.

Снаружи стояли люди.

На них были войлочные шапки с опущенными полями, возле шапок торчали дула берданок.

Из расщелины были видны двое. Один поднял к небу лицо. Он был оборван и недвижим. Другой опирался на винтовку, словно на пастушью палку. Длинная голова его на голой шее покачивалась, как ветка.

Бандиты стояли не двигаясь и слушали так, как только могут слушать казахи необыкновенную музыку старого граммофона.

ВОЕНМОРЫ

Блестящих гнали мы — вшивые.

Удачливые, бессильные классы, безутешные голубые сословия — мастера битв и барахолок, бессмысленные герои и бессмертные спекулянты, — грозная сволочь, давленная! — стремительно стекали в Крым, как в бочку.

Приказ: пресечь эту последнюю подлость.

В Херсоне было солнечно. За всю свою гражданскую войну я получил армейский паек: серый хлеб, залитый подсолнечным маслом ("А куда его?" — "В хлеб лей! Давай! Катись!"), и сахарный песок в левую ладонь.

Я сел на солнце, на панель, сахарным песком осыпал промасленный хлеб и, осчастливленный, двадцатилетний, жрал, раскинув ноги. Счастий много!

Утро было дрянь, лютый туман над Днепром. Через стылый Днепр буксиренок волочил большую деревянную баржу, а в барже нас, бойцов. Бригада была пешая, стрелковая. Мне полагался конь, я был при штабе полка.

Ветер рванул и унес туман, и омертвели мы от сырого ветра, жестокого, пристального, безрассветного: шине-лишки сношенные, обожженные, призрачные.

В Алешках я — адъютант рваный! — свел своего коня с баржи, на просторный промерзший песок.

Мы должны задержать у Крыма летящую в Крым конницу Врангеля — шли ей наперерез.

Спешили.

Блестящих гнали мы — вшивые!

1

Рельсы были тусклые, на шпалах лежал бурый конский навоз. Неуклюже и голо чернели на путях холодные теплушки. За теплушками — всяческая поездная дрянь и мусор, облупленные артиллерийские ящики, хомуты, седла, фурманки, истрепанные бездорожьем войны.

Дневальный в шлеме сидел на куче сухого навоза и ел серый хлеб, макая его в кружку с подсолнечным маслом. На коленях бойца лежала винтовка с треснувшим прикладом, с веревкой вместо ремня.

У длинных обгрызенных коновязей стояли тяжелоногие, густогривые лошади, тупо смотрели в загаженную землю и задумчиво вздыхали. Голод застыл в конских глазах.

Артиллерийский эшелон, эвакуированный с фронта, застрял в Дагестане. Сено кончилось. Кормить лошадей было нечем.

Пытливо приглядываясь, пригибаясь набок, Павел Резников прошел вдоль конских крупов и остановился у белоногого мерина. На взъерошенном коне спокойно сидели зеленые мухи. Резников прощупал скакательный сустав, плюсну, пясть, могучие колена, потрогал почку, спину, соколок, потянул челку, посмотрел коню зубы и заглянул под хвост.

Мерин прикрыл глаза. Шевельнуть хвостом у него не было сил.

— Вот конь! Тощий, но ах и конь же! — завистливо прошептал Резников и оглянулся.

За коновязями, вокруг бочонка, на седлах и ящиках, покрытых попонами, сидели артиллеристы, играли в карты.

У Резникова хищно сузились зрачки. Он хлопнул белоногого мерина, выхватил портфель из-под мышки и зашагал к бочонку.

— Позвольте познакомиться! — с ходу сказал Резников артиллеристам, встал, расставив ноги, и раскрыл портфель.

В портфеле было фунта два гвоздей, круглая печать, патроны, литера, большой садовый нож, брошюра с коровьим выменем на обложке, коробка хороших папирос, партийный билет и аккуратно сложенный мандат.

— Угощайтесь, — сказал Резников, протягивая открытую коробку папирос.

Артиллеристы закурили. Резников закрыл коробку.

— А вы? — спросил бородатый артиллерист.

— Я не занимаюсь.

— Зачем же возите с собой?

— Для контакта. — Резников убрал папиросы и вынул мандат. — Скажите, ваши кони подохнут через педелю или, может быть, раньше? — деловито спросил он и покрыл бочонок длинным мандатом.

— Фуража нет, — нахмурившись, ответил бородатый артиллерист и неприязненно взглянул на мандат.

— Вон того, белоногого, — за пять тюков сена?

— А вам, собственно, зачем? Конскими хвостами корабли украшать?

— Для флотского хозяйства, в мандате прописано, — раздельно и внушительно ответил Резников.

В мандате было: заведующий садо-огородным хозяйством Упродкаспфлота военный моряк Павел Резников имеет право личного сношения со всеми правительственными учреждениями и частными лицами и самостоятельного вхождения в контакт с ними на предмет приобретения для хозяйства живого и мертвого инвентаря, а также беспрепятственного передвижения по всем линиям железных дорог и водных путей сообщений, в вагонах и поездах всяких наименований; всем правительственным учреждениям и предприятиям и частным лицам оказывать товарищу Резникову всемерное содействие; противодействие же будет рассматриваться как противодействие интересам Красного Военного флота.

Бородатый прочитал мандат, нерешительно переглянулся с остальными и угрюмо проговорил:

— Берите. Все равно сдохнет. Или крестьянам отдадим.

— А того, крайнего? Вместе с хомутами?

— Может быть, и с пушкой?

— Один капитан предложил мне однажды продать батарею — с лошадьми, снарядами и прислугой! — ехидно сказал другой артиллерист, чином пониже.

— Есть анекдот: "Руки вверх! — Продай наган. — Купи!" — сказал третий.

Резников отступил от бочонка и захохотал. Артиллеристы вздрогнули от неожиданности. Воронье испуганно взмыло над коновязями. Отсмеявшись, Резников начал торопливо пожимать руки артиллеристам.

— Люблю веселых! Айда ко мне! Все! Тут близко, в гостинице. Закусим. Фуража-то у вас нет! — Резников подмигнул и щелкнул себя по шее. — Потолкуем!

Бородач усмехнулся внезапному оживлению у бочки.

— Ты, братишка, видать, из быстрых! — Он внимательно посмотрел на Резникова: литые бедра, обтянутые высокими голенищами сапог, широкоплечий бушлат на полосатой тельняшке, высокий лоб, рассеченный каштановым чубом, и решительный взгляд.

Бородатый поднялся с седла, оправил гимнастерку и неуверенно пробасил:

— Черт с вами, берите! Вместе с хомутом!

У Резникова на станции стояла теплушка с сеном. Он обменял сено на голодных лошадей. Лошадей, хомуты, фурманки, разную утварь, подобранную по разбитым станциям, погрузили в вагон. Так, подбирая упавшее и растерянное, заботливый Павел Резников из ничего упрямо сколачивал хозяйство.

Сопровождать лошадей и имущество Резников послал одноглазого военмора Артюшку Арбелова по прозвищу Расстрелянный. Глаз Артюшка потерял в девятнадцатом году. Деникинцы расстреляли его под Сулаком; пуля, войдя в шею, вышла под правым глазом. Артюшка остался жив, вылез из оврага, дополз до знакомого духанщика и отлежался в подвале за бочкой с розовым мускатом.

— Ну, желаю вам удачи, только ни хрена из вашего хозяйства не выйдет. Врать вы все мастера! — сказал бородатый артиллерист прощаясь.

До разъезда Араблинского, где разместилось садо-огородное хозяйство моряков Каспийского флота, было несколько часов.

2

Шел тысяча девятьсот двадцать первый год.

Гражданская война кончилась. История была сделана.

С окраин страны увозили лохмотья знамен, у Перекопского вала остались проволочные заграждения и трупы лошадей с примерзшими хвостами. Мертвые копыта раздирали небо.

Махновцы в генеральских мундирах, поставив пулеметы на мануфактуру и награбленный кишмиш, катились карьером через Перекопский вал. Колоппы махновских тачанок преследовал Первый конный корпус.

Кочевья гражданской войны, переправы, броды и победы, боевой пот и бегство без сна, лихое время — его обветренные дороги, тачанки, смертельный труд, смертельная усталость, последний вздох растерянных одиночек и смерть побатальонно — стали воспоминанием. Следы войны заметала пурга.

В стране был голод, опустошенность. Заводы обледенели. Сквозь окна помещичьих усадеб смотрело небо. Страну надо было создавать вновь.

Победители разъезжались на оседлую жизнь, мечтая через год, самое большее через два построить социализм: завод со стеклянной крышей в мировом масштабе, а в каждом хуторе коммуна — или как-нибудь иначе. Бойцы хотели домой, баню, в мечтах они уже раздевали жен и касались забытого их тела.

Военные моряки, ставшие за гражданскую войну бойцами разного рода оружия, возвращались на свои суда. От судов Черноморского флота осталось лишь золото букв на черных ленточках. Балтийцам, метавшим на фронтах гранаты по наступающей контрреволюции, не близок путь до Балтики. Каспийский военный флот имел моряков всех красных флотов и флотилий.

— Через два года на всем земном шаре будет революция, податься буржуям будет некуда — ни в Черное море, ни в Тихий океан! — говорили моряки.

Ещё не закончена эвакуация прославленных армий, а на горячих развалинах страна начинала строиться.

Упродкаспфлот решил иметь свое хозяйство, частично перейти на самоснабжение.

История военморского хозяйства — история дел и дней первого советского хозяйствования. Военморы были отчаянными бойцами, им были привычны дороги гражданской войны и беспощадный натиск в бою с открытой грудью, по они не знали, как применить неудержимое мужество своего "даешь!" в оседлой жизни. Не знали, а многие не хотели.

Клеш и матросская форменка сделали Александра Стрельцова ловким и нарядным. Даже его курносое лицо стало энергичней.

В восемнадцатом году Стрельцов носил старую солдатскую фуражку, разноцветные обмотки — одну бледножелтую, другую зеленую, штаны с мотней, в карманах ариетки Вертинского, собственные "поэзы", пузырек с цианистым калием — и кличку "женский батальон" за припухлый зад. В шестнадцатом году Стрельцов пристал к уланам. Мальчик был крупного роста, сообразителен, смел. Во время атаки был ранен в плечо, слетел с седла. Пока он стонал на поле брани, чья-то пуля попала ему в зад.

Вернувшись в Астрахань, Стрельцов послал к черту всех патриотов тыла и воинственный пыл прапорщиков в хорошо сшитых френчах. Он стал большевиком.

Большевизм Стрельцова отличался неразборчивым характером: он собирал на "Заем Свободы", имел подозрительные знакомства. В дни офицерского восстания его повели к стенке. Матросня спасла Астрахань от белой неожиданности и не дала Стрельцову пасть неизвестным героем.

Историческое плавание в Волжской флотилии ограничили бродячий большевизм Стрельцова, придали его мировоззрению более суровые очертания. В начале двадцатого года он был назначен секретарем политотдела Каспийского военного флота. Стрельцов женился на статной неграмотной девушке из рыбачьего села и уехал в Баку.

Пренебрежительная военморская удаль никогда не была чужда Стрельцову. Смеясь, он творил революционные дела и заразительно мечтал вслух; самозабвенно комиссарил, высоким честолюбием не страдал, был откровенно и увлекательно болтлив. Недоучка, он знал латынь и изучал медицину; поэт, но его просторный талант был никак не устроен и ни на что не устремлен.

— У меня четыреста комиссаров, — говорил Стрельцов. — Астрахань, Баку, Дербент, Энзели. Хожу и думаю за всех. Комиссары думают каждый за себя, а я за всех. Марфуша в обиде: какой ты, плачет, молодой муж!

— Как дела с пехотой? — спросил Стрельцов, встретив после страдной многолетней разлуки Петра Козорезова.

Дела с пехотой были дрянь. Козорезов отличался злым самолюбием и поступался им, только если сам того хотел. Он легко приходил в ярость, близкую к самоуничтожению. Бездумно и насмешливо он относился к людям и ненавидел три их разновидности: начальников, дураков и угодников. Во время войн, революций, голода, эпидемий и переселения народов, как известно, лучше всего сохраняются средние величины. Козорезов не имел благополучного характера.

Возвращаясь с фронта, он отстал от поезда, остался один. Окоченев под пургой, на открытой площадке, Козорезов утром на станции Пятихатка высадил окно пассажирского вагона. Пока он лез, царапаясь о разбитое стекло, все купе било ему морду. Не в морде счастье, а в тепле. Козорезов утерся и сел рядом с красноармейцем, одетым в шинель на нижнее белье. Сорочка на красноармейце шевелилась от вшей, как от ветра.

Козорезова довезли до Волги и бросили в тифозный барак. Он бредил, ему было все равно. После тифа на соломе, без присмотра и лекарств, безнадежный Козорезов неожиданно выжил. В губернии начинали есть корешки и падаль. Козорезова подобрал бывший командир полка. Когда желудок перестал быть для Козорезова вселенной, а ноги окрепли, ему выписали проходное свидетельство по месту жительства в Баку.

В загаженной фронтовой шинели, с котомкой за плечами Козорезов явился в штаб бригады. Его назначили сотрудником административной части.

— В канцелярию не пойду, — сказал Козорезов с равнодушной ненавистью ко всем штабным чернильницам.

— А что такое воинская дисциплина, знаешь?

— Знаю. Под Перекопом был.

— Не хочешь быть писарем, будешь кашеваром.

— Лучше кашеваром, чем задрипанным приказистом…

— Ни хрена! — сказал Стрельцов. — Народ у нас свой. Из пехоты вытащим. Будешь сухопутным военмором, форсить на Парапете форменкой. Приходи завтра в политотдел.

С друзьями клешниками Стрельцов ходил в штаб военно-морских сил. Военморы скандалили, задирались, по из пехоты Козорезова вытащили.

— Надо тебе на некоторое время смыться из Баку, пусть пехота успокоится, — сказал Стрельцов пришедшему Козорезову.

— Хорошо. Смоюсь. Куда?

— Ты был студентом на агрономическом?

— Был. В Саратове.

— Назначим тебя агрономом. У нас хозяйство образуется. Военморам приварок нужен. Война кончилась, сами кормиться будем. Завтра придет Пашка Резников — познакомлю. Черноморец, твое начальство. Энергичный, черт! Вместе поедете в Дербент, красные помещики. Я к вам тоже приеду потом. Будем у костра ночами поззы писать.

Стрельцов сел на пол разбирать тюк с агитационной литературой. Козорезов любил книги. Охотно помогая другу, он задумчиво рассказал:

— В Армянском Базаре в доме, где мы остановились, по всему полу была рассыпана энциклопедия. Махновец первый оторвал клочок, закурил — перед тем, как идти на расстрел. В лист из энциклопедии ординарец комбрига завернул на дорогу смалец. Мы поспорили: рвать или не рвать? И, чтобы не замерзнуть, обернули ноги.

Среди брошюр Козорезов увидел книжечку, в которой не было ничего агитационного. В каком-то кооперативе издали полсотни страниц — о древнем колокольном звоне, о дворянине, изгнанном революцией из усадьбы, о смертельном, которое манит, о волчьих следах…

Это была первая книга о революции, попавшая в их руки, написанная после революции.

Друзья читали до самого вечера, до зеленых звезд.

Заперев политотдел, они спустились по широкой горбатой улице, мимо ворот Старой Крепости, к морю. Дул норд — северный ветер. Они сели на гранитном берегу и задумались о жизни. Жизнь была всякая, большая и бедная, вспоминалась легко.

За их спиной шумно и звонко стоял вечерний город, по бокам расстилался тихо — в огнях — вдоль берега бухты. Город был родной с юных лет — и далекий, незнакомый, как новая книга.

Норд свистел над крышами.

Бледным, пыльным утром Козорезов вошел в политотдел, когда красный, волосатый кулак опустился на зеленое сукно и, сдерживая взволнованную грудь, Павел Резников спросил:

— Этим вот рукам — тоже верить нельзя?

Он шевельнул плечом, повернул кулак, раскрыл руку. Как вековые кургапы из смуглой степи, каменные мозоли выперли из ладони. Тяжелыми пальцами он придавил жалкий стол, вокруг которого сидели военные моряки.

— Кулаку твоему действительно верить можно, — с ехидным уважением проговорил короткий моряк. — А голове?

— Голова не кулак, на стол не положишь, — смешливо сказал другой.

Павел Резников отступил на шаг, с мгновенной медлительностью провел рукой над головой — квадратный могучий лоб его засверкал открытым торжеством.

— Лобаст! — упоенно закричал восторженный матросик.

— Богат чердаком!

— Так я полагаю… — сурово начал короткий.

— Пусть хозяйствует! — отмахнулись моряки, радостно побежденные.

Стрельцов представил Козорезова Резникову, дал им прочитать приказ начальника морских сил, что агрономом Каспийского военного флота назначается военмор Петр Козорезов.

Это звучит странно, но великие годы начала революции, гражданской войны, раннего социализма обильны такими живыми странностями, о каких и не снилось дореволюционным поколениям.

В мае тысяча девятьсот двадцать первого года Павел Резников, Петр Козорезов и два военмора спрыгнули с поезда перед Дербентом, на разъезде Араблинском, постояли у открытого моря и теплыми песками пошли искать усадьбу и землю.

Они нашли брошенное поместье: сад, виноградник, поливные угодья и двухэтажный дом у самого зеленого моря. В саду — постройки, бывшие промысловые.

— Наше добро! — сказал Павел Резников.

Военморы долго валялись в рослой прохладной траве забытого сада: знакомый необычайный запах земли тревожно радовал их, и мечталось без слов, солнечно, просто.

Землю нашли. Упродкаспфлот дал Резникову бочки с постным маслом и вином, муку и пшено, десяток лопат и полсотни военморов — братишек отчаянной жизни. Живой и мертвый инвентарь они должны были добыть сами.

Военморы стали его добывать. Властные мечты Павла Резникова начали облекаться упругой плотью.

3

Путь Артюшки Арбелова растянулся на шесть суток — в стране была разруха.

Первые дни Артюшка сидел на полу теплушки под мордами лошадей и, свесив ноги, распевал во все горло, под строгий ритм колес, всякую похабель. На станциях он ходил брать начальников станции на господа бога. Артюшка был волосат. Черные волосы росли у него на руках, на ногах, на спине и слегка порыжевшим курчавым треугольником заполняли вырез форменки. Обилие волос, лихой вид и простреленный глаз служили сильным средством воздействия. Зато бродячие девушки, подсаженные в теплушку ночью и соблазненные сенным уютом, утром обязательно покидали Артюшку.

На третьи сутки пути сено у Артюшки кончилось. На четвертые лошади начали глодать деревянные части вагона. Потом сожрали собственный кал. Лошади объели друг у друга хвосты и гривы. Они смотрели на Артюшку так, что храбрый военмор опасливо сказал:

— А ну вас к черту! — И залез на крышу.

Крыша теплушки была раскалена. Горячий ветер летел навстречу. В придорожных разлившихся арыках, измазавшись илом, лежали буйволы; выставив черные рога и длинные морды, они отдыхали от зноя и насекомых в мутной воде. Призрачные горы стояли на краю земли.

Артюшке было жаль лошадей, оставшихся с голыми репицами; они перестали даже тихо ржать. "Мать иху так! — угрюмо думал Артюшка. — А впрочем, все подохнем!"

И сразу пришли воспоминания…

…Из подвала духанщика Артюшка вылез на заре, шел наугад весь день.

Солнце неторопливо закатывалось — и закатилось за степь. Вся степь запахла теплыми, сухими травами.

Сумерки сделали степь невеликой, ласковой, близкой; захотелось прилечь, спать до рассвета на разогретой невидимой земле. Артюшка почувствовал, как горит его лицо, загоревшее от степной пыли и высокого солнца, каким неловким, бессильным стало тело.

В просторных сумерках темнел омет. Артюшка оставил дорогу.

Вокруг омета было мягко, среди вечерней прохлады так чисто пахло разбросанным солнечным сеном, что Артюшка счастливо вздохнул.

Кровавая луна показалась в стороне от омета. Большая и круглая, ей трудно было подыматься с земли, подымалась она багровея, — степь порозовела, стала неясной, прекрасной. Артюшка вздохнул еще раз, удивленный легкой, спокойной красотой близкой ночи.

— Что ты вздыхаешь, как мерин? — спросил его из-под омета веселый голос.

Артюшка отступил.

— Кто здесь? — спросил он, рассердившись.

— А тебе какое дело! — Из-под огромного омета вылез нерослый человек и сел, скрестив ноги. — Садись и ты, — сказал он Артюшке. — Ночевать будешь?

— Буду.

— Ну, милости просим!

Луна поднялась, и степь посветлела, под ометом зародилась тень. Ночь была теплая, — казалось, и в лунном небе тепло.

Артюшка лежал на сене, в полудремоте шевелил пальцами босых усталых ног: остывая, ноги счастливо отдыхали от долгого пути. Незнакомый человек все говорил и говорил; голос у него был грубый, насмешливый, как жизнь. Слушать его было и печально и радостно. Мартын Веточка, военный моряк, бежал от белых.

Утром на краю степи, один под ясным небом, стоял верблюд. Моряки пошли прямо на него.

Солнце пригревало степь, она начинала звенеть, все теплее становился дальний ветер.

— Степь какая ровная! Целый час идем до этого верблюда, а он все далекий! — сказал Мартын Веточка непоздним утром.

Слабая пыль, как длинный след, стояла в воздухе за путниками. Высокое неподвижное солнце, зной, прозрачный воздух. Земля и травы высыхали.

— На Кубани, под Благодаркой, пили мы грязь, — сказал в полдень беспокойный Мартын Веточка.

— Ты все запомнил?

— Все. Память у меня запасливая.

— А я не хочу вспоминать: было — и словно не было!

— Сколько дней может верблюд без воды стоять под солнцем?

— Смотря по тому, какой верблюд: привычный или не очень.

Друзья напились из придорожного болота и повеселели. Дальний верблюд так же стоял перед ними на краю света.

Солнце незаметно катилось к закату. Верблюд вдруг ушел — и степь стала безотрадной.

— Куда верблюд наш смотался? — устало спросил Мартын Веточка.

— Домой.

— Какой домосед!

— Простой ты человек, Мартын!

— Простой. Но не очень.

— Мартын, куда мы идем?

— Хиба я знаю? В чей-нибудь дом!

— Выкупаться бы!

— Ты купался в Феодосии?

— Ничего не помню.

В раннем — еще безлунном — вечере даль стала смутной, близкой. Степной колодец возник перед ними как в тумане.

— Кто идет? — окликнул моряков невидимый часовой, слившийся с тенью колодца.

В степи отдыхал отряд красных бойцов…

…Рассвет начал открывать землю и открыл ее всю задолго до солнца. Вместе с солнцем показалась станция. Блеснуло море, лизнуло песок у шпал. Поезд остановился, и зашумели тополя.

Араблинский.

Вагон отцепили.

Артюшка прибежал в хозяйство к Резникову.

— Ехал как в зверинце! — орал он. — Гнедой вырвал у меня клок волос — соломинка запуталась!

— Белоногий жив? — вскричал Резников и поскакал на станцию.

Лошадям привезли сено. Военморы вытащили их из теплушки, поддерживая своими спинами. Один конь пал. Белоногий был жив.

Тех, кого насквозь просолило море, кого, рассобачив, не приняла революция, кто каждоминутно материл богородицу, свою жизнь и ближайшее начальство, — тех отправляли с судов в полуэкипаж.

Командиром полуэкипажа был белокурый зверь Савоськин в клеше на полтротуара. Когда и он в недоумении разводил руками, братишечек остервенелой жизни переводили в штрафную роту.

Летом тысяча девятьсот двадцать первого года штрафная рота пустовала — военморов штрафовали работами в садо-огородном хозяйстве.

Это были кадры.

Под Дербентом глубокое дно, волна и высокий прибой. Вдоль прибоя тянулись сад, огород, поле, виноградник. Внизу двухэтажного дома устроили склад, на верхнем этаже жила и работала администрация. Стены были прозрачные, — дом дрожал и шатался в шторм.

Военморов разместили в каморках, напротив моря. Каморки они называли каютами, нары — койками, повара — коком, завхоза — баталером, мальчишек — салагами.

Рабочих не хватало. С соседних промыслов с удовольствием потопали во флотское хозяйство промысловые девчата.

Лишь только заря появлялась на небе, дежурный десятник бил в буфер, подвешенный к столбу: растреснутый звон звал от сна к земле.

С моря тянулся соленый ветерок, катились озаренные волны, берег был пуст.

Десятник звонил вторично.

Из кают показывались военморы. Они были измяты и, стоя в дверях, лениво чесали грудь. Некоторые, зевая, отпускали по адресу десятника непристойные шуточки. Из-за спин военморов выныривали девчата — простоволосые, босые, часто в одной торопливо натянутой юбке — и закрывались руками.

Те, кто до зари успел спровадить своих, гоготом встречали заспавшихся и норовили хлопнуть их по голой спине. Девчата огрызались, иногда в поспешности бегства теряли юбки. Тогда наступало веселье, берег оживал, хохот и свист заглушали прибой.

Буфер звонил в третий раз.

Ругая небо и десятников, военморы шли умываться к морю. Заря становилась смелой, выкатывалось обнаженное солнце.

Десятники в клешах, как колокол, размеренной поступью направлялись к каморкам. Это были отборные моряки, походившие на битюгов. Они получали добрый паек и красное вино, присылаемое из Баку против малярии заботливым Стрельцовым. Десятники шли по каютам и вытаскивали всех, кто сопел на койке после третьего звона. Иной раз десятника поджидал ловкий удар голой ногой. Тогда он осторожно брал полуголого военмора в охапку и, обливаемый с ног до головы матерной яростью, пес его в море купаться. Волна по утрам была прохладная, бодрящая.

К огороду вела песчаная дорога. Песок по утрам свеж и ласкал босые ноги. Лопаты и тяпки сверкали солнцем. Девчата затягивали визгливые песни. Визг уносился за обветренные дюны, в зеленое море. На огороде, споря и ругаясь, начинали работать.

Утро стояло над морем. Воздух был чист. Работать тяпкой не трудно. Но не веселит земля тех, чьи ноги привыкли к палубе. Напрасно лаялись десятники: чуть солнце подымалось над морем и наступала первая жара, военморы бросали лопаты, принимались крутить девчат. Над торжественной землей и неоконченными грядками несся девичий хохот. Под высоким небом, меж глыб земли и отчетливых форменок с воротниками цвета морской волны, взлетали подолы и сверкали голые икры.

Десятники смущенно чесали бычьи шеи и посылали к такой-то матери весь этот чертов огород.

Никто толком не знал, как сажать овощи в землю, которая без полива ничего не давала. Обращались к агроному.

В огородных делах Козорезов понимал не больше огородного чучела, в виноградниках тоже. Он запоем читал брошюры, давал общие советы, предпочитая помалкивать и делать вид, что знает больше, чем говорит.

Козорезов был студентом агрономического факультета одну зиму. Бродячая жизнь солдата не позволила ему собирать и возить с собой излюбленные книги, — его сельскохозяйственные знания были случайны и сомнительны. Военморы называли его "профессором кислых щей" или "кобыльим профессором".

Если бы не смекалка Резникова и не счастливая случайность, ничего из садо-огородного хозяйства не получилось. Счастье пришло вместе с голубоглазым, бледным мужичком, подкрашенным рыжей бородкой. Тихоня мужичок был льстив и ломал перед Резниковым шапку.

Павел Резников столкнулся с ним в Дербенте и привез как находку в хозяйство вместе с двумя его дочками и чесоточными верблюдами. Маруська и Любка в ту же ночь познали сладость мужского шепота в кустах и обольстительную матросскую хватку. Мужичок же научил военморов сложному огородному ковырянию и рытью оросительных канав. Стали сажать помидоры, лук и чеснок, свеклу, морковь, картошку, капусту, дыни.

На огороде цвели и лопались такие горячие словечки, что рыжий мужичок только стыдливо вздыхал и незаметно крестился. Но словечек было много, и мужичку креститься скоро надоело.

Девчата встречали матросскую словесность покровительственным хохотом. Все знали друг друга, в кустах и на койках все породнились меж собой.

В середине лета на капусту напала совка. Белый червь сделал листья прозрачными и бесполезными, весь капустник стал дырявым. Утром и вечером Петр Козорезов таскался по огороду с опрыскивателем за спиной и проклинал всех капустных червей.

Обед военморов по тому пайково-безжировому времени стал довольно богат. Обыкновенно ели селедку залом, такую жирную, что селедочный жир растекался по столу, — рыбу получали на ближайших промыслах в обмен на плоды огорода. Пресный красный суп из помидоров, заправленный растительным маслом, съедали с великим количеством чеснока. И стакан вина или винограда вволю, из мешка.

После вечернего звона, потные и грязные, шли к морю — купаться. Грубый мужской хохот, счастливые вскрики и визгливый смех девчат переплетались с шумом прибоя. Купались долго, до черного неба и ярких звезд.

Павел Резников отобрал часть военморов и уехал с ними в горы, на покос. На втором этаже администрации Козорезов остался один. Военморы менялись, как волны, новых приучать к лопате было не просто.

Козорезов подседлал строевого коня, старой выучки, умевшего ходить в ногу с музыкой, и поехал на огород. Десятники ушли за виноградом — свой был невкусный, крали соседний. Военморы сидели на грядках и рассказывали соленые анекдоты. Не слезая с коня, Козорезов послушал, потом спросил:

— Почему никто не работает?

— Ты, агроном, салага! Ни хрена не знаешь, а делаешь вид! Слезь с седла да сам поработай! — разом закричали все.

Матросы вскочили и с возбуждением начали требовать отпустить их на неделю в Баку. Козорезов отказал, а отказав — оглянулся: его окружили. Длинноногий анекдотчик поднял руку, потянулся к поводу. Кто-то спокойно сказал:

— Слезай, сволочь!

Козорезов понял: если не согласится, будут бить. Он не видел ни огорода, ни зелени сада, ни моря — только несколько пар нацелившихся глаз и протянутые руки.

— Расступись! — вдруг крикнул Козорезов и ударил копя каблуками.

Копь поднялся на дыбы и вынес его на дорогу. Был полдень. С коня стекал прозрачный пот. Дальние бугры приближались, подымаясь к небу, тропа следов вилась у их подножия.

Козорезов стал ездить по хозяйству с десятником Иваном Дудкиным. Матрос с Черного моря, огромная туша, с трудом затянутая в клеш и тельняшку, был горяч и ходил с наганом. Военморы его боялись.

Вскоре десятник погиб.

В выходной день, после обеда, Козорезов и Дудкин сидели на втором этаже у мешка с виноградом.

В дверь постучали. Козорезов встал.

Дудкин пересел на его табурет, чтобы забавляться виноградом было удобнее.

Вошли три военмора.

— Отпусти нас в Баку по делам, — сказал Козорезову старший, со свернутым на сторону носом.

— Здесь тоже дела.

— Здесь мы уже наделали делов! Нам доктор-батюшка нужен.

— Зачем?

— Развели заразу — да зачем?

Раздался выстрел. Козорезов оглянулся: табурет, с которого он встал, был опрокинут. Дудкин лежал на винограде — мертвый. Козорезов бросился к десятнику. Крови было не много. Пуля прошла через пол, меж колен, пробила насквозь лоб и влипла в потолок. Внизу, на складе, баталер Андрей Котов чистил винтовку и не заметил, что в канале остался патрон.

К вечеру баталер Андрей Котов напился вдрызг, до полного помрачения. Он был самый сильный человек в хозяйстве. Он был незаменим, матросский бог с Балтики, когда по утрам помогал вытаскивать моряков из кают. Он лодыря подымал над головой одной рукой, рысью нес к морю и бросал в волны. Напившись, Котов бродил по берегу, ломая остатки промысловых сооружений, и плакал вместе с ветром.

В смятении, в смуте, окаменев, сидел Козорезов на втором этаже. Среди случайностей фронтовых он привык смеяться над смертью: "Пропала шинель, а с шинелью пропала и тысяча вшей!" Теперь все было иначе.

"Убит Иван Дудкин! А я — случайно! — остался жив!

Возник, словно из капитализма, — социализм: желанный и неведомый, наглый, благой; истлевшие миллиарды неповторимых предков вопили благим матом — моим розовым откровенным ртом:

— Даешь!

Давали — до семнадцати лет.

Потом я — один! — отправился в мир, кишащий новизной событий и рваными людьми — зачарованными, разочарованными, паскудно праведными паскудами.

Было голодно, чечевично, пулеметно, великолепно. Молодость спешно целовалась в придорожных сортирах, в тифозных бараках поэты бредили новыми стихами. Буднями были битвы. Революции не хватало сапог, бязи, коней. Сильные люди мечтали о чистых портянках — долгий пот разъел ступни ног. В бой шли за баню, мировую революцию ожидали на днях.

Все было просто и ясно".

Козорезов захотел тишины. Он спустился со второго этажа, пошел по берегу моря. Какая легкость простора! Величие волны и ночи тянуло вдаль, в бесконечность.

Он разделся, вошел в море; ныряя под волну, радуясь своему молодому, сильному телу, плыл все дальше и дальше, пока к нему не вернулось спокойствие.

Повернув обратно, Козорезов не увидел земли. Он плыл вместе с черной волной. Долго плыл.

Берега не было.

Козорезов устал и перевернулся на спину; отдыхая, лежал неподвижно, стараясь определить по звездам: где же берег? Волны несли его. "На сушу или в море! В волнах умру?"

Козорезову стало холодно; согреваясь, он энергично поплыл. Долго плыл.

Ни огня, ни земли.

И вдруг услышал: впереди — прибой. Огромная волна подхватила его — и выбросила на песок.

Козорезов выполз на берег, лежал без сил, тяжело дышал. Отдышавшись, увидел огни. "Хозяйство ты мое, мое хозяйство!" — с нежностью подумал он.

Теплая, темная ночь. Дружелюбно, однообразно шумит море.

Козорезов торопливо пошел на огни, опасаясь встречи с Андреем Котовым. Мокрое тело дрожало; он трусцой побежал по берегу — искать свою одежду.

Резников вернулся с идеей переселения хозяйства.

— Так хозяевать, лучше не хозяевать! — говорил он. — Нет у нас ни помещений, ни доброй земли. Ерунда на свежем воздухе! Сидим у моря и сажаем капусту, а зимой, конечно, перемерзнем здесь, как сучки. Отвезешь рапорт Стрельцову, — обратился он к Петру Козорезову, — надо перетаскивать хозяйство. Не черта здесь поливать песок да девок портить!

Козорезов был рад хоть неделю пожить в Баку, хотелось гоголем пройтись по бульвару, посмотреть на ярких бакинских женщин, — ему недавно исполнился двадцать один год.

Поехали втроем: Петр Козорезов, невольный убийца Андрей Котов и ловкий, бесстыдный, как обезьяна, Женька Ларский. Поздно вечером они залезли на крышу теплушки.

Глазам было мягко, полуночно; телу неудобно, но привычно. Живо проносились свежие звуки: ударный, тревожный звон буферов, стон усталых теплушек, паровозный дых и посвист.

С болью дернулись, тронулись, встали; дернулись, закачались, пошли; паровоз взвыл, дернулись на ходу, замелькало белое, черное; убыстряясь, покатились в ночь, в дымный ветер, в безглазье: ни огня.

Поехали.

Расписание было со станции отправления, далее — в безответном пути — состав следовал с переменным успехом от смутных развалин одной станции до неспаленной другой.

Поезд несся в ночном пространстве, очарованный, одинокий, или мерзко, жадно тащился, как вошь по мокрому брюху. Мужество в терпении. За четыре года гражданской войны Петр Козорезов познал эту истину сполна. Он стал вынослив, неутомимо терпелив в мелочах голого, нагольного, наглого бытия — в голоде, холоде, вшах — и в главном — предсмертном.

Знание спасает; знание питает день, ночь делает удачей, жизнь прочной. Теплушки надо знать.

Военморы отлично выспались под звездами и паровозной гарью, к утру замерзли и перекочевали в теплушку, выбросив оттуда двух бородатых мешочников.

Маленький, юркий Женька тотчас пристроился возле ехавших женщин.

— Я без бабьей ласки жить не могу, у меня отупение сердца происходит, — говорил Женька, и бабы ласково теснились, давая место возле себя веселому матросу.

Втиснувшись, Женька раскинул руки, обнял сидевших рядом и громко заговорил, привлекая внимание:

— Здорово я раз на войне испугался!

— На войне только и делаешь, что пугаешься, — издали отозвался Андрей Котов. — Кончилась война, Женька!

— Кончилась!.. Война никогда не кончается. Передышка!..

— Рассказывай! — закричали женщины.

— Дежурил я ночью в штабе, прилег в полночь на скамейке…

— Такому дежурному кусок мяса отрезать и свиньям отдать, — снова вмешался Котов.

— Дежурному позволено спать пять часов в сутки в полной амуниции, ничего с себя не снимая.

— Ладно, ври дальше.

— Прилег я на скамейке, только чуть ремень распустил. Вдруг — конный с береговой заставы; докладывает, слышны голоса с моря.

— Почудилось?

— Нет, не почудилось, а ясно, говорит, слышен подозрительный крик. Я послал ординарца Петьку Шапошникова с донесением к комиссару, потому что по бригаде приказ был: командира полагать сломавшим на разведке ногу, на домашнем лечении, в отпуску. И в журнал записал, что ровно в двенадцать часов ночи был слышен с моря, у песчаной косы, ночной крик.

— Писарь!..

— Поди ты знаешь куда! Записал в журнал, а в это время подскакал другой конный, с заставы; слышен, говорит, открытый крик в ста шагах, — наверное, врангелевский десант с моря. А ночь черная, не видно ни хрена!

— Врать ты мастер, Женька! За это тебя и дежурным по штабу назначили, хоть ты и был наипростейший ординарец!

— Завидуешь?

— Я, братишка, на своем веку все видал и перевидал. На войне разных людей очень много, а завидовать некому: позавидуешь человеку, а его и в живых уже нет, и белого тела не разыщешь.

— Смерть — дело житейское; жизнь не возлюбленная, можно и расстаться.

— Ну, ври дальше.

— Прибежал комиссар, вызвал пулеметную команду на тачанках и команду конных разведчиков. Поскакали к Черному морю. Остался во всем штабе я один, и спать мне уже не хочется. Проверил свой наган, вышел на крыльцо, стою, слушаю: море шумит, и больше ничего. И вдруг с моря крик, осторожно кто-то кого-то зовет. Я за наган — и к телефону. Звонить, а куда? кому? Ничего не известно! Будут потом надо мной смеяться, — скажут, струсил — первый раз в штабе, и в штаны наложил!

— Должен был испугаться, для этого тебя и держали на передовом фронте, чтобы пугался, смотрел бы зорче. Бреши дальше.

— Позвонил я в бригадную пекарню. "Как, спрашиваю, не спите?" — "Нет, отвечают, у нас тесто подходит". Я опять вышел из штаба, в штабе мне одному не сидится. Слышу, скачут.

— Кто?!

— Не знаю.

— Ну?!

— Не доскакали до крыльца, остановились. И сделалась тишина. Слышу я — с моря опять ночной крик! Тревожно кто-то кого-то кличет. А те, в темноте, засмеялись — и поехали. Я как закричу не своим голосом: "Кто?!" А комиссар из темноты отвечает: "Гуси!"

— Чего?..

— Гуси перелетные на косе кричали!

В теплушке засмеялись, заговорили, наперебой вспоминая веселые случаи.

Козорезов познакомился с настоящей, застенчивой девушкой. Она скромно прижималась к стенке, густо краснела от крепких матросских шуток.

Козорезов присел рядом — ловкий, стройный, лицо в угрях. Девушка отвечала робко, потом осмелела, некрасивое лицо ее оживилось. Козорезов отгонял от нее своих озорных друзей, угощал припасенным в хозяйстве харчем, и ему самому нравились его заботы о ней.

Утром следующего дня прибыли на станцию Худат.

Босой, голый по пояс, Котов выпрыгнул из теплушки. Умываясь и держа воду в своих больших ладонях, он сперва осторожно дул на нее, потом с силою плескал себе в лицо. Так он привык умываться с юности.

На правой ноге Котова не было трех пальцев; через всю голову белел ровный, старательный шрам; на гладкой спине был розовый след от раны, похожий на расплясавшегося медведя; под ним синел хорошо вымуштрованный конь, бьющий задом; под конем — орел.

Сзади к Котову подошел моряк в полосатой тельняшке, очень белобровый, и неуверенно спросил:

— Андрюша?

— Андрей Митрофанович! — строго ответил Котов не оборачиваясь и продолжал с удовольствием умываться.

— Буйвол!

— А твое какое собачье дело?

— Родных друзей не узнаешь?

Котов медленно обернулся, внимательно осмотрел ботинки незнакомца, его черный клеш, форменку, бушлат, толстую смуглую шею — и недоверчиво поднял глаза к широкому, грубому лицу. Лицо улыбалось. Котов деловито и равнодушно спросил:

— Что улыбаешься? Давно голодаешь, что ли?

Незнакомец удивился, нахмурился, перестал улыбаться. Он осмотрел Котова с его бритой головы до босых ног, укоризненно покачал головой и сказал:

— Андрей, перестань, браток, притворяться! Память у тебя на друзей, как видно, очень дырявая, с ветерком.

Вспомни: степь, колодец — Артюша Арбелов и я, Мартын Веточка.

Котов выпрямился, твердо встал на голые пятки и откинул голову.

Паровоз дал гудок, вдоль длинного состава теплушек прошла, замирая, дрожь первого движения; буфера звонко запели, и поезд тронулся, словно через силу.

Лицо Котова стало бессмысленным от восторга. Он схватил Мартына Веточку за руку.

— Вот радости-то, господи!

Состав спокойно двигался мимо них. Моряки побежали к большой теплушке. Котов на бегу кричал во все горло бессмыслицу, хохотал. Он прыгнул первый и животом упал на пол теплушки. Его втащили. За ним втащили и Мартына Веточку.

Так весело доехали до станции Хачмас. В Хачмасе яблок как в раю! Военморы побежали на станцию, а вернувшись, увидели: носатый князь, в мягких сапогах, с красным башлыком на плечах для форса, с кинжалом, карабином, маузером, кривым клинком в сверкающих ножнах, гонял двух амбалов — грузил мешки с яблоками в их тесную теплушку. Баталер Андрей Котов подошел к князю сзади.

— Сними!

Князь, не оборачиваясь, ловко прыгнул в вагон.

— Слезь! — сказал ему Котов громче.

Князь не оглянулся.

Андрей Котов взял его за ноги и, как стул, бросил на перрон. Стукнувшись, носатый князь увидел над собой могучую фигуру Котова. Разбросавшись башлыком и кинжалами, князь так и остался на земле, боясь шевельнуться.

Поезд пошел. Военморы на ходу выбросили князю яблоки, один мешок оставили себе — за беспокойство. Они щедро угощали пассажиров, в первую очередь оделяя женщин.

Всю дорогу военморы отбивали свою теплушку от озверевших мешочников.

За Кюрдамиром, на четвертые сутки, кончились арыки, стройные тополя в бледном небе — жизнь зеленая, населенная, где горячая земля, оживленная водой, не была пустой и одинокой: поселения были часты.

Поезд приближался к станции Баладжары. Простиралась, изрытая ветрами, пустая равнина. Это была голая степь Азербайджана, его неодушевленный край, бесплодная земля Апшерона с черными нефтяными вышками, поставленными прямо на пустыню.

Вечер. Поезд проплыл мимо вокзала и остановился.

Баку.

Козорезов выпрыгнул из теплушки: ничего не изменилось! Высокие освещенные окна вокзала, возбужденная, громкая речь, каракулевые шапки, темные платки, длинные платья. Пестрая, разноязыкая толпа, нагруженная мешками, баулами, хурджинами, узлами, текла по перрону к выходу.

Козорезов сбежал по широкой лестнице на привокзальную площадь и столкнулся с фаэтоном, запряженным парой тяжелоногих кляч, медленно скакавших по асфальту. Он остановился и осмотрелся: пыльная зелень акаций, мальчишки, чистильщики сапог, щетками выстукивали марши на своих ящиках, амбалы неистово предлагали прибывшим свою силу и спину под привезенный груз. В отходящих от вокзала улицах — южный черный вечер.

Горячая ночь. Прерывистый сон.

Мыслями и мечтами Козорезов всегда оставался в Баку — городе своей молодой жизни. Он проснулся на рассвете, вышел из дому и спустился к морю.

Море не дышало, огромная сонная гладь светилась под ранним солнцем. Начинался норд; море очищалось у берега, сияло прибрежной мелкой рябью.

Свежесть необозримого простора, чувство вечной жизни овладели Козорезовым, захотелось радостно, по-детски вскрикнуть, он зажмурился; низкое солнце ласково било в глаза — огромной была радость жить.

Сентябрьское утреннее солнце крепко пригрело город.

Петр Козорезов очнулся и заторопился. Знакомыми кривыми улочками он направился в политотдел. Улочки плохо подметали, кругом лежали пыль и мусор; город привычно шумел, был в движении, хлопотлив, озабочен, весел.

Козорезов свернул на набережную, под чахлые деревца, и пошел по бульвару, вдоль моря. Смолистыми, грязными сваями оттенялась вода. Черные полосы резко межились зеленовато-прозрачными. У спадающего песчаного берега лопались круги бурого мазута.

Там, где кончалась тень мостков, сидел неподвижный, оцепеневший человек. Под играющими лучами солнца странно топорщились лохмотья и взъерошенные волосы.

Белая рубаха стала черной, колени вяло лезли из штанов. Тонкими пальцами ног он ковырял в песке однообразно, не переставая, — вверх, вниз.

Козорезов подошел. Человек держал удочку — простой корявый прутик со слишком далеко привязанной ниткой.

— Без поплавка вы ничего не поймаете, — сказал Козорезов.

— А? — Человек обернулся резко, как от толчка. — Нет поплавка. — Глаз не поднял. На свинцовом лице — глубокие синяки под глазами, болезненно торчащие скулы.

— Насадите хоть пробку на спичку, привяжите к нитке.

— Все равно, я так, без пробки.

— Ничего не выйдет!

Человек поднял глаза — взгляда не было; остановившаяся, прозрачная мертвенность.

— Давайте удочку, я вам сделаю, — сказал Козорезов, взял прут, вытянул из воды нитку — на ней болталась белая английская булавка.

— Вы что? Это ж глупость — на булавку!

— Где же крючок взять? — ответил рыбак и забросил булавку в воду. Он говорил отрывисто, дрожаще.

— Вы откуда?

— Я? С голодающего Поволжья. — И вдруг хихикнул слабо, из желудка выхарканным звуком. — Клюет, вот! Тащите, ради бога, тащите! — Он дернулся неожиданно, боком, рванул удилище и всем телом рухнул на песок, давя прыгающую, завивающуюся рыбешку. Поймал, оторвал. — Можно? Мне? Дайте, дайте!

Человек отвернулся. Было отчетливо слышно, как вдавливались зубы в трепыхающее мясцо.

Козорезов сзади, через плечо, подал ему кусок хлеба с маслом — взятый из дома обед. Человек медленно принял.

— Мне? — спросил он, и что-то впервые сверкнуло в остановившемся взгляде.

Он положил в карман рыбешку с отъеденным хвостом и закусил хлеб. Жевал, сперва быстро двигая желваками, потом осторожно, тише.

— Странное чувство, — сказал он однотонно. — Казалось бы, голод крутит внутренности, озверяет. Кусок хлеба — недосягаемость, мечта. Теперь я должен был бы давиться им. Но знаю: мой он, мой — этот кусок, и я медленно насыщаюсь. Я теперь не спешу, почти спокоен, даже какое-то равнодушие. Вы думаете, эту рыбешку я ел с отвращением? Нет! Разница небольшая, масло только вкуснее. Если у вас когда-нибудь сверлил и скрючивался желудок, если кружилась голова, ныли ноги от голода, вы поймете: над всем единственное — кусок хлеба! А знаете, у меня были дети — бросил их: маленького и другую, старшую. А нет к ним жалости. Но если вдуматься глубже — да, если только почувствовать самой глубиной.

— Кем вы были, чем занимались?

— Неважно! И жена была — любили друг друга; когда началось, ушла к другому — паек у него был хороший.

Он жевал хлеб, остановившимся взглядом упирался в свои голые колени.

— В Астрахани на вокзале ночью все лежали на полу неподвижно, особенно один — маленький, скрученный. Утром, чуть светом заиграло за окнами, плохо одетые люди с винтовками погнали эту голодную массу за дверь, на утренний холодок. Лишь с двоими пришлось повозиться: маленький был мертв, другой, рядом с ним, слишком крепко спал. Его наконец подняли. "Ведь с мертвым спишь!" — "Ну что ж, не все равно?" — и, равнодушно неподвижный, потащился к двери. Да и сам в полдень у бочки с водой — финита ла комедиа! Безразличие на грани жизни — смерти. Голод в Поволжье!

Он доел последний кусок хлеба, слизал крошки с руки, потрогал карман.

— А рыбешка еще жива!

Голыми пятками скользнул по песку, разогнув колени. Лег, закинув руки за голову, безресничными веками закрыл глаза. Колючей щетиной, волосами обрисовался широко, полно.

— Желудок сильно съежился, я уже сыт. Как хорошо быть сытым! Стихия отбросила человека в первобытность. Великость человека только в том, что он всегда ползет за надеждой. Английская булавка — такой тонкий, ничтожный голосок надежды, а ждешь его. Ну, а если у человека нет даже английской булавки, тогда все кончено. А все-таки я возьму ее.

Дрожащими пальцами он оторвал белую булавку от нитки, положил в карман, подогнул ноги — и заснул.

Распускалось бакинское утро — много солнца, слабый еще ветер. На бульваре звенели воробьи.

Козорезов поднялся и снова быстро зашагал в политотдел.

4

Заведующему хозяйством Павлу Резникову и Петру Козорезову выдали мандаты, — каждый был длиной в аршин. С этими мандатами они ездили всю осень, главным образом на крышах вагонов, от Каспийского до Черного моря, искали землю. В хозяйстве под Дербентом были старые сады, плохой виноградник, бедный огород. Морякам было нужно хлебное хозяйство. Землю нашли на кабардинской равнине, им отвели бывшее имение Колубейко, в восьми верстах от станции Докшукино.

— Нашли кусочек! Имение! Вот земля, ой, какая ж земля! — радостно говорил Павел Резников.

Рыжий мужичок наварил две бочки томата. Одну отправили в Баку, другую оставили себе. Это была вся продукция садо-огородного хозяйства за период его беспечного и смутного существования на берегу Каспийского моря.

Осенью переехали в Кабарду.

Потянулись кони и люди, потом всякий скот.

С яростной эпергпей Резников перевозил хозяйство. Эшелоном везли лошадей, верблюдов, петуха с двумя курицами, сено, плуги, бороны, сеялки, косилки, культиваторы, фурманки, кучи мелкого инвентаря и смазанную дегтем упряжь; бочки с томатом, сельдью, вином, солеными огурцами и помидорами, мешки с мукой и ячменем, котлы, кормушки, доски, гвозди, столы, койки, кузнечный и слесарный инструмент, ящики с махоркой и мылом, брезентовую робу, матросское барахло — и девчат.

Через станции эшелон проталкивали сам Резников, баталер Андрей Котов, Женька и волосатый черт Артюшка Арбелов. Эшелон двигался быстро, не задерживаясь. Стояла кавказская осень с бесконечным небом, военморы наглели от поездного безделия и удачных станционных встреч с негордыми мамзелями.

Наконец теплушки заслонили изгородь палисадника станции, меж деревьев замаячило: "Докшукино".

Лошади дернулись всем корпусом вперед и, раскорячившись, застыли. Зашелестели и остановились перед теплушками станционные тополя. Ярко-рыжий петух закричал с железного переплета ограды. Ему немедленно ответил из теплушки петух военморов.

Паровоз, вздохнув, ушел к водокачке. Солнце было осеннее, мягкое. Степь просторная, с дымком и крапчатым лесом. Вдали туманились горы.

По щербатому перрону побежали матросы, под солнцем забелели форменки, зарябили тельняшки, зачернели клеши.

Начальник станции, в старой красной фуражке блином, неуверенно двигался мимо остановившихся теплушек и столкнулся с босыми грязными пятками.

Он заглянул в теплушку и увидел юбку с зубчатым краем и бедра, трясущиеся от смеха.

— Приехали, Маруська! Приехали! — кричал Женька, похлопывая женщину.

В теплушке был мусор, привезенный с другого конца страны, из другой республики; с одной стороны стояли плуги и косилка, на которой висели мешки и мытые Яшенькины портянки; с другой — над балкой свисали конские морды, отупевшие от долгого пути и пугающей новизны ощущений.

Пес начальника станции от волнения поминутно поднимал ногу к колесам вагонов.

Из задних теплушек недоверчиво глядели длинные морды верблюдов, и кто-то ругался — протяжно и вдумчиво.

Под низкой крышей верблюды казались громадными, неуклюжими; мозолистыми подушками они переступали по занавоженному, занозистому полу мягко и тихо; в глазах, в поворотах упружных шей была животная гордость.

Свесив ноги в рваном клеше, на полу отупело и безучастно сидел Петька Бугай — рябой, белый и грязный. Безнадежный сифилитик, он не знал, умрет ли он завтра иль еще будет жить, всеми отвергнутый. Зараженный человеком, он мог заразить других и жил с верблюдами, знающими только законы своего громоздкого, мощного, чистого тела.

Утлая платформа покорно скрипела под новыми сапогами Павла Резникова, полуденный воздух вздрагивал от зычных, властных покриков:

— Готовь, ребята, трапы! Авраль! Сгружайте имущество, время не ждет!

К вагонам перекидывали доски, баталер Андрей Котов наколачивал поперечины. Был он грудаст, широк в плечах, под рубахой топырились мускулы, и когда двигал в напряжении спиной, она лоснилась, могучая, как круп тяжеловоза.

— Готово, Павел Алексеевич. Сводить будем?

— Сводить.

Котов и Козорезов влезли в теплушку. Лошади пугливо переминались с ноги на ногу, чутко стригли ушами. Над лошадьми кружились мухи и лезли им в глаза и ноздри.

— У твоего серого парша на репице. Откуда взялась? — спросил Козорезов.

— Бог ведает. Всю дорогу лечил керосином, как будто проходит.

— Ничего. Теперь, на месте, пройдет. Ты всю дорогу с лошадьми ехал?

— Угу! Как султан среди баядерок.

— Ну, если такая баядерка лягнет по сердцу, не сладко будет, — сказал Козорезов.

— Держи, ребята, трап! — зычно крикнул Котов.

— Держи трап, — строго повторил Резников.

Женька потянул за повод серого. Высокий, статный, нарядный кавалерийский конь упрямо уперся передними ногами в пол теплушки и сердито взмахнул головой. В его напряженно растянутом теле, в запрокинутой голове была пугливая сторожкость, недоверие к тем, кто суетливо кричал, бранился и отпрукивал в пыльной, тесной теплушке.

— Укрутку хочешь, серый дьявол? — звенел Женька, скользя по доскам, и, сорвавшись со вздернутого вверх повода, прокатился по трапу на землю.

От раскатистого матросского хохота попятились лошади, сердито закричал рыжий петух, испуганно тявкнула собака начальника станции и поддала паршивый хвост под облезлое брюхо.

Женька лежал на земле и, отирая пыль с лица, ругал и конскую морду, и повод, и сходни, и обладателя рук, кто их делал.

Андрей Котов подставил плечо под круп серого, крепко уперся руками и ногой в стенку теплушки, и конь медленно сполз вниз, оседая задом, вытягивая от удивления длинную шею.

— Господи во кресте спасителя и пресвятую богородицу!.. Ты, Андрей, не человек, а домкрат, — завистливо сказал Женька. — Вот, сволочь, сила!

Из теплушек выгружали сельскохозяйственные машины, ящики, бочки, запасы, утварь.

Солнце было на исходе.

Лошадей и верблюдов поспешно впрягали в фурманки, десяток загребистых рук хватался сразу за машины и бочки, сбрую и домашнюю рухлядь. От треска и лязга, от разухабистых выкриков и размашистых движений растерянно сжималась маленькая, захудалая станция. Лохматый матросский Затвор снюхивался с псом начальника станции. Звонко ругались Маруська и Любка из-за порвавшегося платка.

Павел Резников ловко, спокойно, без лишних движений, собирал большую фурманку и деловито ругал Женьку за потерянный в дороге большой шкворень. Ростом Резников был ровно в сажень. Темный кудерь лез ему на лоб из-под синей фуражки, новые сапоги чуть поскрипывали.

Фурманка была готова, в нее закладывали лошадей. Резников оглядел копошащихся людей хозяйским взглядом, выругал еще раз Женьку за шкворень, крикнул Андрею Котову:

— Смотри за всем, чтоб порядок был! — И пошел на станцию.

Петр Козорезов и делопроизводитель Серега торопливо сверяли накладные у начальника станции. Длинными костистыми пальцами прыщеватый Серега любовно, аккуратно складывал зелено-синие бумажки.

— Значит, так, — говорил начальник станции с невинными глазками. — Был помещик Колубейко. Колубейку выгнали, а поместье разорили. Мужики думали — теперь ихнее, ан перехитрили: оказалось матросское. Значит, так. Сеять будете или просто жить, кораблей не стало?

— Будем хозяйствовать, — сквозь зубы процедил Козорезов. И вдруг улыбнулся неожиданно задорно, широко. — Я — агроном Каспийского флота.

— Легка у матросов жизнь, по мордам видно. И где только, прости мне боже, таких буйволов делают?

В дежурку вошел Резников и, не замечая старика, хлопнул Козорезова по плечу:

— Ну, Петр, едем на хутор. Солнце садится. Теперь Серега с Котовым сами управятся.

Похлестывая по голенищу нагайкой, Резников вышел на заднее станционное крыльцо. Женька подвел ему гнедого коня. Шумный матросский обоз катил по дороге, залитой закатом. Резников сел в седло, стал объезжать обоз.

Вдогонку потрусил Козорезов.

Прислонившись к окну дежурки, старенький начальник станции смотрел на небывалую платформу, на потные матросские шеи, на громадного, зоркого Резникова — и шевелил протабаченными усами.

Дорога от железнодорожного переезда пошла широкая, наезженная крестьянами. По сторонам густо жался зеленый подлесок. Солнце скользило по нему устало и кротко.

Обогнав несколько подвод, Резников придержал гнедого, поравнялся с Козорезовым.

— Здесь просторно, есть где развернуться, — протянув руку, сказал он. — В этих местах можно поработать. Плодороднейшая земля! Только к зиме нужно отстроиться — имение разорено здорово. Теперь такую горячку загну! Авралить будем с утра до ночи!

Козорезов одобрительно кивнул головой, а сам подумал: "Представляю себе грядущее!"

Гнедой храпнул, боком отжался в сторону. В синеющей темноте кустов зашевелился заяц, перебежал дорогу. Резников обтянул по брюху коня нагайкой, и всадники тронули вперед крупной рысью.

— Твой рыжий как будто засекает, — проговорил Резников, прислушиваясь в предночной тишине к гулкому конскому топоту.

— Нет, просто подковы сволочинские.

Солнце стало багровым, дальние горы синими, иззубренными. От кустов пошла свежесть, земля остывала.

— Вправо мельница, теперь наша. Завтра осмотрим ее вместе с тобой, там кое-что осталось — поставы и даже вальцы. Может, удастся пустить. Ну теперь до хутора две версты всего.

Переехали речушку вброд. За темными садами смутно забелели мазанки. Собаки залаяли вразброд, за плетнем замычала корова. Баба вышла из калитки и посмотрела вслед — в конские хвосты, в удаляющиеся человеческие спины.

5

Все было не так, как в Дагестане: постройки, климат, лес и люди.

На горах лежали вечные снега, под темными хребтами шумела речка; пашня за годы гражданской войны покрылась порослью и зайцами; усадьба — с воротами, правильный сад; во дворе стоял большой амбар. Барский дом был почти разрушен, людская сохранилась лучше. Все было просторнее и разореннее.

На открытом дворе усадьбы отрывисто застучал кузнечный молоток, заходила двуручная пила. Павел Резников, сверкая высокими голенищами и грудью заслоняя горную даль, сам руководил ремонтом помещичьего дома — из четырех комнат, с большой верандой, — и длинной людской, казармой для рабочих. Настилали полы, новые крыши, чинили печи, вставляли оконные рамы. Военморы еще не вошли в контакт с хуторскими девчатами и вели скромную жизнь. Сердца их были свободны, они хорошо работали.

Большой украинский хутор белел в трех верстах от имения. Между хутором и имением установилась постоянная инвентарно-товарообменная связь. Лишний плуг шел в обмен на кур. Запасной кузнечный инструмент — на семена озимой пшеницы, пара хомутов (Резников набрал их по разбитым станциям чертову гибель!), косилка и мешок спичек — на бугая.

На стружках, чутко вздрагивая, звякая цепью, спал страшный пес, полученный Резниковым в придачу при обмене ящика гвоздей, махорки, бочки керосина и старого мерина — на трех стельных коров и гусака с пятью гусынями.

Конюшню строили под одной крышей с коровником и свинарником. За свиней отдали точильный камень, штуку бязи и ящик стекла. У кабардинцев Резников выменял шматок овец за седла и муку, предварительно выменяв муку у хуторян за сельди.

Когда приехал Стрельцов, по гибкой доске перешел речку у мельницы, в имении стучали строители. Моряки встретили Стрельцова со сдержанным чувством превосходства: они работали на просторной земле.

— Вот оно, имение! Одобряешь? — спросил Резников.

— Построек мало, — ответил Стрельцов.

— Земля есть, луга есть, мельница есть. Домики починим, мельницу пущу.

— Сад огромный!

— Баб водить!.. Сад — последняя статья. Им займемся при социализме, когда делать будет нечего. Сейчас конюшню надо строить. Колубейко без конюшни жил, дурак барин!

— Колубейко тишиной наслаждался, он соединял приятное с полезным.

— Приятное без пользы не бывает.

Резников мечтал, прикидывал, строил, обрастал, укоренялся и был счастлив. Он чувствовал себя вольным хозяином. На его тугих моряцких ладонях заблестели свежие мозоли.

Каждый день к дверям амбара подъезжали хуторские мужики. С недоверчивым вниманием они осматривали двор и строения, искали Резникова, спорили с ним, советовали, смеялись над его матросскими шуточками, крутя тугими шеями, и взволнованно хлопали по ладони.

С помощью хуторян Резников вспахал и засеял озимый клин, начал чинить мельницу. Над бывшими помещичьими воротами сверкала надпись: "Военное кооперативно-производительпое хозяйство "Производитель" Каспийского военного флота".

Военморы рубили лес, воздвигали высокий забор вокруг усадьбы. Время было тревожное. На кабардинской равнине, в лесах и забытых кошах — овечьих зимних стойбищах — таились бандиты. В конторе имения стоял пулемет "максим", над койкой каждого военмора висели винтовки и гранаты. Резников договорился с хуторянами о взаимной помощи в ночь опасности.

С утра до ночи в седле, пешком или в одноколке метался Резников по осенним просторам, изучал возможности разнообразных угодий. Вокруг усадьбы стояли синие, в осенних подпалинах, леса, в тумане лежали луга и кустарниковые пастбища, пестрели полосами поля и осыпался тихий сад.

Стали готовиться к зиме.

Своего хлеба в хозяйстве не было; и в стране его было не много. Павел Резников умело освободил хозяйство от лишних ртов; на земле осталось двадцать пять военморов и две женщины.

Высокая, пышная Маруська осталась в имении, при кухне. Она могла бы загордиться, эта неутомимая флотская единоличница, если бы силы военморов не начали оттягивать хуторские женщины.

Прельстительная Любка с раскосыми грудями выскочила замуж за хуторского зажиточного гармониста, через нее холостая молодежь получила доступ на хутор.

Марфуша Стрельцова готовилась быть матерью: глаза расширились, затаились, душа поблекла. Марфуша думала о будущем своей семьи.

Смутно было вокруг: земля незнаемая, народ неведомый, леса облетели, сделались прозрачными, дикими.

В темном воздухе — первые снежинки; жизнь остановилась, ни одного дальнего звука. Павел Резников, коммунист, собрал военморов в просторной конюшне — отборных моряков, двадцать пять человек, — и сказал, что мучки маловато и будем ее жалеть, но есть ячмень, жмых, овес, яблоки; пухнуть с голоду не будем, здесь Кабарда, не Поволжье; выжить надо, весной засеемся.

В людской военморы устроили камбуз, кубрик с койками в два ряда; в небольшом господском доме была контора, комнаты заведующего и "специалистов". Козорезов и Стрельцов жили в одной комнате.

Козорезов первый заболел возвратным тифом. Он спал и болел в углу, на узкой койке. Александр Стрельцов имел старинный медицинский справочник, знал некоторые лекарства. В хозяйстве он числился лекпомом, все верили ему, другого не было такого. Он лечил Козорезова дешевыми средствами — диетой и умными разговорами, — пока сам не заболел.

Стрельцовы болели на двуспальном топчане, крытом лоскутным одеялом. Марфуша заболела, когда Козорезов начал поправляться, но был еще слаб. Ноги не держали его, ему снились бесконечные обеды, сочные пироги с мясом, селедки. Задыхаясь и нехорошо потея от слабости, он ухаживал за больным другом и его женой.

Александр в бреду слагал поэмы без начала и конца, бледным, больным голосом бормотал, чуть подвывая, поразительные строфы: рождаясь, они умирали, горячие, не нужные никому. Марфа ласкала молодого мужа бессильными руками, уговаривала одуматься:

— Ну что ты чушь несешь, все чушь, поговори со мной, как жить-то нам дальше, семейный ты!

Потом и она начала бредить; бред ее был деловым.

Александр Стрельцов не умер от тифа, и друзья мудрствовали ночами у остывающей печки. За дощатой перегородкой в конторе храпели дежурные военморы, беспокойный одиночка Григорий Новокшонов тачал морякам сапоги и пел самому себе задушевную песню без слов. Его воинская биография была коротка: раненный в ногу в самом начале гражданской войны, хромой, шел он за армией и, чтоб не быть бесполезным, стал сапожничать. Павел Резников подобрал его по дороге в Кабарду.

Ночи были ветреные, длинные. На деревянном топчане, под старым одеялом, спала, раскинувшись, прекрасная Марфуша — недобрая подруга мечтательной жизни Александра.

Ночник, по приказанию Резникова, стоял на полу, чтобы свет из окна не служил мишенью для окрестных бандитов. Нескладный и восторженный Стрельцов сидел на скамье, и высокорослая тень над ним грозилась длинной рукой.

Речь Александра Стрельцова, не пристроенного ни к жизни, ни к людям, образна и легка, исполнена той неустойчивой силы, какая свойственна безвольным одаренным людям. Он говорил так, что нельзя было отличить, где кончалась правда и начиналось пленительное вранье.

Беседа друзей, не пересыхая, сочилась в полутьме.

— Ты удивлялся линиям его ног? — говорил неуважительный Стрельцов о Павле Резникове. — Идеальная анатомия! Такие линии человеку даются не часто. На эту классическую скульптуру натянуты юфтевые сапоги, и ты заметил, как липнет земля к Пашкиным сапогам? Пашка, крестьянский сын, нашел свой хуторок в революции. Он мечтает, чтобы с нашего военсельхоза рисовали плакаты: до самого горизонта — урожай желтый, как солнце, впереди коровы с интеллигентными мордами, миловидные овцы, завитые до пят, свиньи, уже при жизни похожие на колбасу, нарядные кони — эх, лебеди-кони! И яблоки, — чтоб каждое яблоко было как румяный мир. На него завидно глядеть, как он добивается своего.

— Он своего добьется, — сказал Козорезов, вспоминая Пашкины высокие ноги, крепкое стремительное лицо.

— Наш Пашка как нищий монах. Что ему все препятствия мира? Ты заметил у него меж бровей две новые морщины? Знаешь, это от чего?

— Нет, — с тревожным любопытством отозвался Козорезов.

— Пашку грызет мужичье честолюбие. Пашенька почувствовал землю — заскучавшую, близкую. Матушка моя, какая земля! Была чужая, теперь своя! Когда липнет к сапогам такая землица, у Пашки слюна набирается во рту и ноги дрожат от доступности счастья. Он готов вселенную со всеми потрохами пустить под откос, чтоб сделать из военсельхоза картинку! Пашка может увлекать людей. Но где ж ему найти себе помощников?

— А ты?

— Ну-у! Я для Пашки неудача. Так, человек, конечно, хороший, из доброжелателей, но, в общем, зануда, хоть и умственный. Пашке нужны люди не для сердца, а для хозяйства. Чтоб были парни с матросской хваткой, лихачи!

— Вот и трепется каждую ночь напролет, — заговорила Марфуша. — То пишет, как приклеенный, то трепется. Ну чего ты не спишь, последнее жжешь? Муж, называется! Нет от тебя ни покою, ни мужниной ласки! — Марфуша сидела на раскосом топчане, уронив белые ноги, и рылась в своих прекрасных, легких волосах. — Не добудешь у мужиков хуторских одеяльце ребеночку моему скорому, на глаза мои не кажись, бесстыжий!

— Одеяльце! — нездешним голосом повторил Александр и спросил Козорезова: — Шекспир написал бы трагедию о революции?

Иногда среди простора и одиночества ночи Стрельцов лежал на полу, приютившись у ночника, писал, дрожа от холода и возбуждения. Великий, беспокойный разум человечества, тревожную волю к лучшему он видел в законченной конструкции триера и в благородной сложности сноповязалки. Он вдохновлялся ими, писал о пользе их для неграмотных крестьян Кабарды. Поля кабардинцев лепились по склонам гор разорванными клочьями.

Александр ничего не видел, кроме плуга и бороны, он только рассматривал чертежи и фотографии в сельскохозяйственных книгах, но писал — его поразила идея освобожденного труда. Ему хотелось, чтобы все кабардинцы пересели со своих гибких, полетистых коней на металлические седла машин. У Стрельцова был верный слух, он смело шел на голос будущего.

Ночник над головой Александра Стрельцова колыхался оранжевым кругом и вздрагивал. Безобразное лицо, курносое и отощавшее, было бледным. Задумавшись, он осторожно нюхал пальцы или закрывал ладонью рот.

Писал он длинными, стрельчатыми буквами, строчки его взволнованной мысли были похожи на растрепанный бурею лес — они теснились на мятой голубой бумаге, расплывались лучистым рисунком на отпечатках потных, мягких пальцев.

Свои немудрые агитки Стрельцов напитывал такой силой неистового воображения, что и Козорезову хотелось стать простосердечным кабардинцем, приобрести первый сакковский плуг. Он восторгался Стрельцовым так, что даже не мог завидовать ему.

Мечтатель, не удовлетворявшийся ничем, Козорезов был интереснее своей биографии. Сам он писал о том, чему удивился:

"За окнами стоит ночь, глухая ночь диких просторов, ночь суровых гор. Здесь, на этом далеком клочке земли, одичалые и грязные, оторванные, мы продолжаем неуклонно делать то, что делает весь мир, все живое и все растущее.

На север и на юг, вдоль и поперек земной поверхности, везде, где движутся жизни, так же, как и мы, люди родятся и избываются. Сейчас, ночью, тысячами звуков раздается первый писк новорожденных и последний, смертный вздох умирающих.

Вот она ночь — страшная и одинокая за маленькими, тусклыми окнами. В ней, в этой ночи, идет и смертная борьба. Дерутся люди — с глазу на глаз и за тысячу верст; дерутся скопищами, класс за класс, дерутся в одиночку.

Борьба и страсть — вот мои законы; это — законы и дикаря и гения. Закон извечной борьбы и страха и закон извечных желаний — два сильнейших закона.

И разве всякий герой — не человек, в котором слишком много страсти, он слишком полон жажды борьбы?

Сегодня мы уничтожили класс, душивший всех остальных, и завтра будем душить всех, кто против нас. Мы строим наш социализм.

Так мыслю я.

Пусть мир крутится с грохотом и ревом, — в течение недолгого времени с ним покручусь и я. Потом сдохну.

Мир будет бешено крутиться дальше, а меня не будет.

Только и всего!"

Друзья увлеченно писали и оба вздрогнули, увидев перед собой высокие сапоги Павла Резникова.

— Так и знал! — Резников посмотрел поверху на спящую Марфушу и загородил рот рукой. — Не спят наши интеллигенты, пишут! Хорошие вы ребята, только порченые. Ты, Александр, от тифа слабый, — смотри, тут, на полу, простудишься. Айда ко мне, будем дела рассуждать.

Раннее утро. Зеленый рассвет. На дворе начали пилить дрова. Из дома, в такт движения пилы, раздался звук одинокой трубы.

Резников стоял — большой, насмешливый, сильный. Блестящий чуб расчесан. Смуглое мужественное лицо, развернутые плечи, женской узости талия. Он смотрел на друзей с пренебрежительной лаской.

Резников преследовал одну только цель: создать хозяйство.

Новый мир стоял, как утро, на одичалой земле. Новый Мир раскинулся на отвоеванных помещичьих угодьях, как табор на распутье больших дорог. Никто еще не забыл острого запаха кочевий гражданской войны.

Александр Стрельцов был человеком разнообразных увлечений: поэзия и политическая экономия, море и земля, ботаника и товароведение, литература и языки. Хозяйство не могло использовать его познания, моряки лишь развлекались ими в бедные осенние и зимние вечера.

Резников любил, когда при скудно горевшей лампе отчаянные военморы, ставшие скотниками и кузнецами, смирно сидели на лавках, слушали прелестные речи Александра, не все понимая, смутно волнуясь, чуя даль времен, огромную даль земли, человечность истории. Александр любил и умел говорить о будущем, о мировой революции, о близком социализме, что станет во всей Вселенной. Все верили, что иначе быть не могло.

Гражданская война окончилась победой, моряки начали строить социализм, не зная, как будет это долго, — задумываться было некогда. Лихие головы, чубы, открытые лбы, бескозырки, форменки, брезентовые робы, бушлаты — сила в плечах, шеях, задорных руках, сила прищуренных и задумчивых глаз, — сила дышала в тесной комнате, и Александр владел ею: он был коммунист, поэт, оратор, вдохновитель.

Резников слушал его, как молодого бога, смотрел на него молитвенными глазами, и лицо его было прекрасным.

В конторе светилась семилинейная лампа.

На одном конце большого стола играли в шашки, на другом — играли в карты. Высокий, жилистый Григорий Новокшонов тачал сапоги и напевал:

Сормовска больша дорога

Вся слезами залита.

Вся слезами залита,

По ней ходят рекрута!

В углу, утешаясь махоркой, беседовали военморы. Было тепло, дружно.

— Нам только перезимовать! Куда драпать? Разруха и голод повсеместный, — сказал степенный баталер Андрей Котов.

— Нас Деникин рыбой кормил, на Волге, — произнес веселый Женька. — Бил с аэроплана огурцами, — рыбы глушепой до черта! Улетит, — сразу на шлюпки, собирать, пока щуки не очнулись.

— На Волге, против Самары, я жил летом в восемнадцатом году, — заговорил Стрельцов. — Ловил рыбу и писал в шалаше стихи о вечной любви. В Самаре тем летом расстреливали больных проституток, чтоб не заражали революцию. На заре вижу: плывет женщина, а за ней длинные волосы. Я и вытащил ее за волосы к моему шалашу. Она очнулась. Таких женщин я никогда не видел: глаза как серые камни, тело строгое, грудь легкая, круглая. Лежала она навзничь, как распятая, смотрела в небо над Волгой и молчала. Я тут же, у ее открытых ног, написал о ней стихи и склонился поцеловать ей колено. А она подняла мою голову и устало спросила: "А деньги есть у вас, молодой человек?"

Громкий хохот покрыл слова Александра Стрельцова.

В контору шумно ворвался Артюшка Арбелов и подошел к сапожнику:

— Поёшь, дратва?

— Пою, медведь.

— Я тебе дам медведя, черт худозадый! Ноги я промочил к чертовой матери. Двадцать пять лет с коровами не возился, могу еще столько же. Один помет, молока и не видно!

— Какое же молоко зимой? Специалист! — засмеялся Новокшонов. — Сапоги твои к завтрему готовы не будут.

— Это почему же?

— Ругаешься.

— Я в чем же ходить буду? Грязь страшенная!

— Извинись передо мной, как перед рабочим человеком.

— А в морду хочешь? Сволочь тонконогая!

— Сапоги твои к завтрему не поспеют.

— Зараза!.. Извиняюсь.

Григорий Новокшонов протянул Артюшке сапоги.

— Готовы?!

— В полдень сделаны.

— Хорошие сапоги стачал, старый хрен!

— Я свое дело знаю.

— Твое дело при всех режимах — шило да дратва!

Артюшка надел сапоги, прошелся чечеткой мимо Резникова и Сереги делопроизводителя, сидевших со счетами за малым столом, потом подошел к военморам.

— У Таврических целинных степей, — рассказывал Петр Козорезов, — на глазах у скифских каменных баб и древних курганов раскинулся заповедник ученого помещика Фальцфейна. Из всех стран света ему привозили диких животных: лошадей, бизонов, зубров, лам, антилоп, страусов; они бродили в степи за высокой проволочной оградой. Война сорвала ограду, но животные продолжали жить на привычных местах. Комбриг послал меня с секретным пакетом. Я засунул пакет за голенище, сел на коня, поехал — и встретил страуса. Он подошел к коню, с любопытством оглядел, вырвал из-за голенища белый пакет и проглотил — страусы любят все блестящее. Я снял винтовку и погнал страуса в штаб полка. Там посмеялись. Начальник штаба приказал дать страусу рвотное или слабительное, или то и другое вместе, но врач сказал, что поздно, желудок страуса все переваривает, он уже переварил пакет. Я оставил страуса под наблюдением при штабе и вернулся к комбригу, доложил о происшествии. Меня разжаловали в кашевары. Но в кашеварах я пробыл недолго: меня едва не избили котелками бойцы, — не у каждого бойца желудок страуса!

Легкий смешок прошел среди военморов.

— "Ой калина, ой малина, ворона коня купила…" — вполголоса пел Новокшонов.

— У Серафима Бабкина язва в желудке. Рентген показал, какая-то штуковина, на аэроплан похожа, — сказал Женька.

— У нашего капитана Чеботарева на броненосце "Воля России" тоже была язва — пил здорово. Броненосец сам строил, сам спустил, сам плавал — и затопил! Всю корабельную казну поделил на всю братву — гуляли в Новороссийске! А себе взял только икону.

— Вот и доплыли мы до твердой земли!

Павел Резников встал из-за стола.

— Ну, братишки, спать пора!

Окно зазвенело, в стол, у локтя Марфуши, вонзилась пуля. Вторая пуля попала в Маруську; она закричала и вцепилась в ногу. Резников схватил лампу, поставил под стол.

Бандиты!

Каждый знал свое место и дело.

Здоровые, сбитые гражданской войной, кровавой удалью искалеченные, военморы расхватали со стен винтовки и гранаты.

— Пулемет на террасу, Петр! — скомандовал Павел Резников. — Котов, в казарму, буди братву! Александр, Маруська ранена, займись!

— Ой, нога! — стонала Маруська.

Козорезов и Артюшка Арбелов покатили пулемет.

— Артюшка не умеет стрелять, у него одного глаза нет! — бросился за ними Женька.

— Винтовку возьми! — крикнул ему вдогонку Резников, схватил гранаты и выбежал на террасу.

— Погибли мы, Марфа Антиповна, — дрожащим голосом сказал Серега из-под стола. — Зачем я только сюда на службу поступил!

— Не могу я больше! — причитала Маруська, дрожа и плача. — Больно! Боюсь! Всех убьют, снасильничают!

— То-то тебе привыкать! — зло отозвался с пола Серега.

— Пошел ты, чернильная задница, — толкнула его Маруська.

Серега снизу осторожно выглянул в окно и прошептал:

— Спасайтесь, братишечки, под частоколом стреляют!

— Тихий ты человек, работящий, но сволочь, — раздельно сказала Маруська. — Надраить бы тебе!

За окном, под ветром, на голых сучьях качалась ночь. Кругом был черный лес, пустыня снежных гор и неизвестность. Бандиты стреляли из леса.

— С винтовками на частокол! — приказал Резников.

Военморы рассыпались. Строчил пулемет, стреляли винтовки, военморы были в своей стихии, соленой рослой жизни своей не жалели. Нормальный бой!

Резников оставил у пулемета Козорезова и послал Артюшку и Женьку на хутор за помощью.

— Прорвитесь, братцы, — болота не забудьте, пропадете в такую темень. Строчи, Петр, поливай, отвлекай внимание.

Козорезов дал очередь.

Военморы держались стойко, отбиваясь винтовками и гранатами всю ночь. Под утро раздался сильный винтовочный залп — и стихло.

— Братцы, наши! — крикнул кто-то. — Мужики!

— Отворяй!

— Пулемет за ворота! — перекрывая крики, заорал Резников.

Хуторяне с Женькой и Артюшкой ударили бандитам в спину. Бандиты смешались, стали отходить, преследуемые выскочившими за ворота военморами.

Бой был кончен.

Женька и Артюшка, с ног до головы залепленные грязью, были невредимы.

6

Близилась весна, снег и небо голубели. Военморы плохо кормились, берегли для лошадей овес, ячмень, жмых. Им надоело подголодывать, хозяйственно мечтать о весне, вечерние беседы стали резкими.

Почти каждый день Павел Резников ездил верхом на хутор, разговаривал о посеве с бородатыми знатоками земли. У моряков были сеялки, но мало семян, были лошади, но не хватало плугов. Надо было договариваться, хитро, яростно спорить, меняя живой инвентарь на мертвый, мертвый — на живой.

Марфа Стрельцова умела ловко спорить с мнительными хуторянами. Она была на восьмом месяце беременности, но стройно сидела в седле, лишнего не говорила, с полуслова чуяла скрытые страсти мужиков.

Хуторяне с тяжелым уважением посматривали на ее приподнятый живот. Они завидовали морякам, пришедшим из неведомых морей на жирную свободную землю, и Марфа Стрельцова, не обижая их стародавних завистливых чувств, почтительно пользовалась ими. Она изобрела новый вид аренды: право заарендовать на год не использованную в первую весну землю будет иметь лишь тот, кто поможет семенами, плугами, тягловой силой.

— Це дило треба разжуваты! — опасливо говорили хуторяне: всякая новизна казалась им сомнительной, если она немедленно не приносила старых выгод.

Но матросские гладкие земли расстилались рядом с хуторскими, были зримо заманчивы. Мужики туго думали, жаловались на товарища Марфушку, угощали ее толстыми пирогами, по подмаслить не могли: самогон Марфуша не пила, лептами и бусами не интересовалась, а длинные яркие рушники на пеленки, по ее наущению, приобретал Александр; он лечил мужиков бесплатно, а за лекарство брал натурой.

Павел Резников учился на бедствиях хозяйства. Он ценил и берег настоящих рабочих — кузнеца, сапожника, делопроизводителя; поцеловавшись, расстался с теми, кто осенью ходил на бандитский черный лес с одной гранатой в руке, но весной засыпал, обнявшись с плугом, в первой же борозде. Слабые уходили сами с первым теплом.

Весна вздыхала под снегом, близилась. Каждый день прибавлял забот, и Павел Резников назначил Александра Стрельцова своим помощником; надо было объездить матросские земли, удобные и неудобные, проверить, оценить, — один Петр Козорезов не справлялся, ездить по весне тяжко.

Весна открывала землю, все становилось просторным. Сквозь голые леса голубело небо, дальние горы синели на нем.

Козорезов часто останавливал коня, дышал прелыми, прохладными запахами, забывал себя, чуял близость далей, казался самому себе великим, легким, способным на все. Гражданская война, тифы, катастрофы, а он остался жив! Жизнь казалась подарком, ему хотелось узнать ее сполна.

— Ого-го, даешь! — подымаясь на стременах, кричал он далям, глупый, счастливый.

— Не бреши! — однажды отозвался ему мягкий строгий голос.

Александр Стрельцов выехал из лесочка. Друзья спешились, присели на теплой опушке. Сквозь влажную прель остро пробивалась первая травка. Любуясь ею, Стрельцов почтительно сказал:

— Нежность, сила!

— Трава.

— Жизнь! Смотри, как точно сделано, ничего лишнего, — вековой отбор. — Стрельцов лег навзничь, курносым носом в голубое небо. — И искусство есть совершенство отбора. Отборное слово — сила, вечность. Все приблизительное смертно. Природа не терпит приблизительного, оно гибнет. — Он забормотал невнятное, слагая стихи. — Смерти в природе больше жизни, но жизнь бесконечна. Диалектика! — неожиданно закончил он.

В имение друзья возвращались медленным шагом, беседуя о близкой демобилизации: жить землей — или поэзией? Кони шли согласно. Проехали через солнечный сад, — в воротах, прислушиваясь, стояли Марфуша и Резников.

— Не трожь семейную жизнь! — догадливо сказала Марфа. — Надумал нас оставить, — оставляй, а мужа мне не порть.

Козорезов не был таким покладистым, влюбленным в стяжательницу девчонку, как Александр — в обществе революционер, с женой слюнтяй. Козорезов мечтал об учебном заведении, познании мира. Похлестывая нагайкой конский бок и гневно осаживая встревоженного коня, он с яростью ответил:

— Не мечта портит, а нужда. Тебе, конечно, наплевать на мировую революцию и мировую поэзию. Кого ты делаешь из мужа? Стеганое одеяло на двуспальный топчан!

Александру понравилось резкое слово, он засмеялся; улыбнулся и Резников. Марфа вздрогнула и замерла. Окаменела.

Они притихли.

С этого началась борьба за Александра. Будь Козорезов постарше, пожестче, возможно, он и победил бы в этой бесстыдной борьбе.

К двадцати одному году Козорезов знал то, что познавать не надо. Сила отзывчивости, сила влюбленности была вытеснена вшами, тифами, голодом. Послушные девушки с непокорной грудью не пытали его: он мечтал о человеческой доброй жратве ("жарь жареху!"), о непроношенных штанах (хотя бы с блестящей белизной гнид по швам!), о подлинной красоте сапог без дыр.

Александр Стрельцов так не голодал, не вшивел, как Козорезов. Он женился и так разъяснил причину и суть своей безвременной страсти: он женился сознательно; он хотел сына, здорового, как его юная жена-рыбачка, одаренного, как он, отец, — поэт, мечтатель.

С пятого месяца беременности Марфа начала тощать и дурнеть, на девятом месяце ходила пузатая, бесстыдная, свирепая. Александр загнал свою единственную прекрасную собственность, большой, легкий ковер, но первых родов жены не облегчил. Марфа рожала жестоко, кроваво. Связи тела омертвели: голод!

Сына назвали Максимом.

Стрельцов воспитывал молодую неграмотную мать; она была памятлива, гневно красива: чуяла свою женскую силу, подлая.

У Стрельцова и у Козорезова будущее, укрепляясь, жило в мыслях, как восход солнца; их произвела революция, они были отчаянны в делах, душевны, коренасты духом (подводил он их порой — озорной дух!). У Марфы был сынок — неверное, жадное, голозадое будущее с чистыми глазами. Они дрались убежденно за все, что человечно, Марфа дралась одиноко: сына кормить!

Стрельцов был влюблен в поэзию революции и в дела ее. Дело рождает слово. Стрельцов был влюблен в стремительную поэзию призывных слов.

Козорезов был влюблен в Стрельцова. Как влюбленным не нужен никто, так и им порой никто не был нужен: они яростно наслаждались мыслями, мечтами, крупными, звенящими словами, созревавшими в бедах человечества.

Марфа обзывала их постыдниками: плечистые, костлявые, окаянные — они могли околевать в мечтах, но Максимку кормить надо: светлое прожорливое будущее с голубыми глазами подголодывало и вопило.

Козорезов убеждал Стрельцова быть стойким, преданным страсти, идее, зовущему слову, лучшему, на что люди способны: поэзии.

— Разрушитель семейной жизни! — грубо отозвалась Марфа, кормившая сына упрямой, несытой грудью, прекрасная в бессильном гневе.

Козорезов ушел от нее, любуясь ею; уходя, сказал Стрельцову:

— Не будешь поэтом, не победишь быта, — как зерно невсхожее, погибнешь!

Как расстаться с другом-учителем? Редки друзья, у которых столько светлых чувств, обширных мыслей, такое богатство интересов, заботливой ласки. Стрельцов был неутомимо увлечен жизнью, он открывал перед Козорезовым новые миры.

Козорезов не хотел расставаться с другом-коммунистом. Но Александр Марфуше был нужен не меньше, чем ему, а она умела защищать себя и нападать. Она показала себя отвратительной бабой: не Александр — поэт, человек порыва и мысли, нужен был ей, а муж; муж; муж.

Козорезов возненавидел Марфу, ему стало жаль Александра: поэту легко погибнуть. Марфа не позволит ему сочинять прозорливые, безумные поэмы, он будет "работать" на семью.

Друга больше не было, никогда.

Жена полонила Александра Стрельцова; она была красива своей незрелостью, семнадцатилетним острым, ненасытным телом. Она любила загадочного мужа и первого сына, любила без слов всю привычную, страшную простоту жизни, а поэзия — что это?

Поздней весной был демобилизован год Козорезова.

— Удерешь? — спросил Козорезова Павел Резников.

— Куда?

— Учиться надо тебе! — сказал Стрельцов. — Морской агроном — липа! Никакого образования!

Провожали Петра Козорезова хорошо, хотя хозяйству весной был дорог каждый честный, выносливый человек. Каспийский флот послал своего агронома в высшее учебное заведение. Павлу Резникову льстило, что его военмор будет студентом, но и не хотелось отпускать его.

— Прощай, братишка! Зря я тебя любил, — сказал Павел Резников. — Выпьем на дорогу!

— Посошок! — прибавил Александр Стрельцов.

Резников подошел к сорокаведерной бочке, что стояла в углу склада, и налил до краев три кружки, сделанные из консервных банок. Потом налил еще раз. Красное вино в подарок недавно прислали из Баку.

— Значит, поплыл?

— Поплыл, Паша, не сердись.

— Помощник он тебе плохой, надо ему свою жизнь искать. Верно ведь? — сказал Стрельцов.

— Зря я тебя любил, — повторил Резников, обнял Петра Козорезова и крепко поцеловал в губы. — Если будешь пропадать, приходи назад, прокормлю.

— Спасибо.

— Ну, по разгонной! — сказал Резников, налил еще раз три кружки, запер двери амбара, проводил бывшего агронома до ворот усадьбы и пошел в поле.

Утро. Длинные тени в голубом просторе.

Необыкновенное флотское хозяйство продолжало свою беспокойную жизнь под синими горами Кабарды.

Неверен мой труд воспоминаний: ни одной строки из былого, — прелестной бы записи! — ни единого бывальца — лица неистовых времен (веселого страдальца!)!

Одиноки ночи мои; а сколько усилий!

Спроси стариков страны, помнят ли голь и распятость двадцать первого — первого мирного кавказского года. Нет, не отзываются покойные старики, усталые старики, перебитые старики, пережившие и сытые: опустели-истлели братские могилы, опустились; в осколках память долгожителей, в пролежнях, — страсти какие: ночи и дни в последних бедах теряют.

В былые времена бодрей страдали.

Тревожусь.

Один пишу ненаглядную историю. Необщительно.

Прости отставшему, товарищ!

ЗНОЙНАЯ ПОВЕСТЬ

КНИГА ПЕРВАЯ

1

В тюрьме было прохладно, спокойно.

Мы сидели в здании бывшей гарнизонной тюрьмы, построенной основательно, заботливо; это строгое убежище было любезно предоставлено нам, пока хозяйство не воздвигнет своих зданий. Мы строились медленно; отдаленная, солнечная страна, отведенная огромному совхозу, простиралась перед нами; она богата, неодушевленна, неведома; самая большая ценность в ней — человек.

— Людей, людей! Где взять людей?

Заместитель директора смотрел в узкое окно, забранное древней решеткой. За окном порывисто неслась пыль: дул афганец — опаляющий ветер пустыни. Рослый, сытый ишак, на котором зоотехник Кабиносов совершал короткие внутрихозяйственные поездки, стоял задом к ветру; когда грозный порыв ветра кидал в ишачий зад камешки, ишак лягался. Заместитель директора Питерский с безнадежной улыбкой смотрел на задорного ишака.

— Не едут! — сдержанно, с угрозой произнес заместитель, крупный телом, лицом, каждым плечистым движением. — Сколько объявлений?

— Двадцать одно! И почти семьдесят писем послали. Как в дырку!

— Ну, а знакомым? Пишите кому попало, пусть едут, голубчики, здесь разберемся!

— Сестре можно? — спросил бухгалтер Самосад, заслонив собою дверь: он был дороднее Питерского.

— Родственников не надо! — брезгливо сказал директор Артыков. — От родственников разводится семейственность, от семейственности разводится групповщина, от групповщины разводится фракционность.

— Какая групповщина, Артык Артыковна, когда и людей нет!

— Специальность у вашей сестры имеется? — с мрачной деловитостью спросил бухгалтера заместитель.

— Высшее незаконченное, в институте.

— В каком институте? — недоверчиво спросил зоотехник Кабиносов.

— Моя сестренка всем здесь носы утрет!

— Такой штатной единицы нет у нас! — сказал Артыков. — Я против женских специалистов, где женщина, там завязка, неувязка, развязка, на этом поприще в результате — несогласованные дети.

— В каком городе училась ваша сестра? — спросил Кабиносов.

— Приедет — узнаете! Так выписывать?

— Выписывайте! — отчаянным голосом произнес заместитель. — Она здоровая?

— Пригожа, кровь с молоком, вся играет, всем вам носы утрет!

— По штату не положено, — уныло заметил Артыков. — Но все равно пусть едет, пусть носы утирает, пусть играет своею кровью с молоком, нам всякие нужны.

— Два типа у крыльца ждут, — улыбаясь, сказал бухгалтер. — Впустить?

— Почему типы, а не товарищи? — сказал заместитель. — Надо выбирать выражения, Лука Максимович.

— Эй, товарищи типы! — весело вскричал Самосад, оборачиваясь. — Шастайте сюда, начальство зовет!

Первым вошел рослый, ладный мужчина с непримиримо красивым, отчетливым лицом; голова его была небрежно, украсно, туго обвязана расписным украинским полотенцем; полосатая ветхая тельняшка; штаны заношенные, задрипанные; на одной ноге — лакированная туфля, на другой — блестящая узконосая галоша. За красавцем спокойно и крепко, как истукан, шел низкий, до предела плотный, каменный человек; на нем белела рубаха без пояса, солдатские штаны с завязками; ноги босые, в лаптях.

— Мы не типы, а прототипы! — Красавец кивнул всем, произнес густым, убедительным голосом: — Я — Виктор Ромэнович Табунов. Мой приятель — Ванька-Встанька! Прошу любить и жаловать.

— Ваше настоящее имя? — оживившись, спросил заместитель.

— Зевс Венерович Негименей-Аполлонский!

— Так вот, товарищ Липа…

— Пардон, Виктор Ромэнович Табунов! Вам нужны специалисты. Один заменяю четверых!

Табунов засунул ладонь за тельняшку, достал бумажки и, разгладив их, разложил на столе заместителя. Питерский, не касаясь бумажек, с увлечением прочитал вслух:

— "Инженер-электрик!.. инженер-строитель!.. инженер-заготовитель!.. инженер-организатор!.." Еще есть?

— Новыми возможностями пока ограничен.

— Липа.

— Первичность впечатлений классики марксизма истиной не считали.

— Простое удостоверение личности имеется, Виктор Липович?

— Виктор Ромэнович! Пардон. Простое удостоверение? В настоящем времени? Банально. Не держу.

— Ну хотя бы метрика?

— Милорды, рано нам впадать в детство! Как это?.. О милая, милая пора детства, вспомнишь тебя и…ать хочется! Сколько проникновенности! Нет, сеньоры, моя метрика осталась у родного отца.

— А где остался родной отец?

— Ушел за горизонт, как говорили древние египтяне. Скончался. От переутомления, устал слушать нас — строителей будущего.

— Что умеете делать, Виктор Романович?

— Виктор Ромэнович! Во французском языке акцент, то есть ударение, — на последнем слоге… La plus grande des immoralites, подлость — браться за дело, которое не умеешь делать, — мысль Наполеона. В предлагаемых обстоятельствах — редкая эпоха и редкое население — могу быть директором. Или заместителем.

— Опоздали. Занято.

— Жаль. Могу быть консультантом по всем современным проблемам, которые представляются смутными, — могу служить вашим, так сказать, сверхинтеллектом.

— На конюшню зачислить, — сказал директор.

— Согласны, Виктор Ромэнович?

— Ведать верблюдами, — сказал директор.

— Верблюд — предмет величественный. Пожалуйста.

— А ваш приятель?

— Ванька-Встанька неотделим от меня: базис, я — надстройка!

— Верблюды у нас обезлюдели, — скорбно произнес Артыков, — бродят, страдальцы, беспризорно, как звери!

— Отныне они будут ходить стройными колоннами, с пламенным плакатом: "Все — верблюдам", — сказал Табунов, дружелюбно махнул нам рукой и с достоинством, опираясь на плечо Ваньки-Встаньки, вышел в смежную комнату, где в скупых страстях томилась, тучнея, бухгалтерия.

2

Сильная весна. Обширный двор… Острая луна. Крупный пес на цепи. За тополями — лунная пустыня.

В теплой тени дувала, на бревне, сидели хозяйка двора и экономист Ель. Беседа была простосердечной.

У хозяйки — лицо крепкое, не первой красоты; сложена заманчиво, выпукло, стройно. Ель невзрачен, одухотворен избытком воспоминаний, счастьем светлого вечера — вдвоем с веселой женщиной.

Надия Вороная сказала, положив твердую ладонь на плечо экономиста:

— Жизнь люблю, ой вкусна жизнь! А вы, Валентин Валентинович, женщин любили? Удачно или как?

— Концы неудачны.

— Много было концов?

— Большой любви четыре.

— А любовей всяких, мелочных?

— Влюбчив. Женщины меня волнуют, но времени нет.

— Видимо-невидимо поразвели детишек, да?

— Ни одной жены не получилось. Одинок.

— Беда!

— Невезучий. В первый раз — с трамвая слетел, во второй — с моста, из-за овец, в третий раз — взорвался, в четвертый — чуть не отдал душу богу из-за кинозвезды.

— Ой, страсти!

— Вдохновение!

— Баб жалели?

— Истину искал в женщинах. Что истинно в любви, Надия Макаровна?

— От одних ваших слов сердце слабеет.

— Человек не чует ног: крылья, полет! Накопились мечты: сила! Не может кляча быть крылатой! Рассказывать исторически — или наоборот?

— А кинозвезда? Что оно такое — кинозвезда?

— Звезда была недавняя, молодая. Приехал я в Ашхабад, осенью, комнатку снял на околице, деньгами был слабоват.

— Некоторые мужчины без денег застенчивы.

— Мне все равно, я застенчив от рождения. Невезучий. Не успел опомниться в столице республики от неудачи третьего счастья, как начинается у моего окна, со стороны песчаных бугров, идейная киносъемка с верблюдами, ослами, скачками, приключениями — о классовой борьбе в пустыне. И героиня — тревожной красоты. Смотрю на нее из оконца — тысячью глаз, — и пустею: вся душа моя — в глазах!

— Я бы подмигнула вам, улыбнулась.

— Не могла она, снималась по сценарию.

— А что оно такое — сценарий?

— Вроде инструкции: кого любить, кого бить, когда страдать, когда скакать, во что верить, от чего погибать, а в конце концов — счастье: социальное, иногда и личное, то есть двуличное, если женятся две главные личности.

— Ой, по сценарию жить скучно!

— Жизнь без достоинства, конечно. Игра. Преображение. Искусство. Невозможный мир, Надия Макаровна, перевоплощение во плоти своей, а пота, пота — потоки, арыки!.. Гляжу я на героиню, как ее, в силу творческого воображения, терзают на окраине Ашхабада, — и глазам не верю: дура! До тошноты: красива и глупа. Я и влюбился.

— Невезучий какой!

— Надия Макаровиа, была ли Венера Милосская или Лилпт Вавилонская умна? Женская красота меня подсекает, я падаю…

— Падшему мужчине — привет из пустыни!

За дувалом — звонкий, насмешливый голос зоотехника Кабиносова.

Мы вернулись из песков.

3

Вы водили караваны?

Мне надоело их водить: солнце жжет, влажный зад прилипает к седлу, из тела выпотевает соль, — сидишь в седле, обугленный солнцем, упрямый, горько-соленый, — и сколько однообразных, злых будней, если товарищи непривычны к лишениям и бедам пустыни, нестойки в будничных страстях! Истомленный нещадным блеском песков, бедными заботами, лихой задачей: отвечай за все и за всех! — притворяешься неутомимым, бывалым; весело притворяешься день за днем: верблюды воняют и будут вонять, караван идет, и с рассвета до заката дело надо делать.

А если видного интеллигента начинает нести от соленой водички древних колодцев, и ученый, ценный интеллигент избывается, не сидит в седле, не сидится ему, никак; солидный становится унылым, поносным привидением — и даже не пахнет потом, выжался весь, лишь худой зад его стонет и плачет, плачет, — тогда как быть мне — караванбаши, начальнику экспедиции? Одинокого интеллигента не оставишь умирать в тишине песков — и каравана не приостановишь: караван должен идти — караван идет!

Нелегкое занятие — водить караваны.

Но странное счастье в далеких песках — быть с бывалыми, озорными, небрежно стройными, зоркими. Эй, деловые друзья мои, Кабиносов и Чик, Табунов и Камбаров! Все добро мира, всех времен и народов, пусть станет вашим — обогащайтесь и обогащайте это яркое душевное добро!

Понаездившись на резвом осле по близким долинам и холмогорьям, понасидевшись в толстом здании бывшей гарнизонной тюрьмы, сняв домик, что прилип к саду, у хозяйки широкого двора Надии Вороной и поразмыслив о множестве нетронутых дел хозяйства непочатой солнечной страны, Константин Кабиносов сказал Питерскому:

— Еду в пески!

— Ваш ишак будет заменять вас, Константин Кондратьевич?

— Будет. Хозяйство где? В песках, а здесь — бумажечки и разговорчики!

Директор Артыков достал громадную записную книгу, подаренную ему бухгалтерией, перелистал, нашел искомое и неуверенно произнес:

— Сверхинтеллект. Здесь!

В дверях возник бухгалтер Самосад.

— Не будь я финансово-счетным работником, обреченным на задний образ жизни, давно проскакал бы все наши Каракумы: клинок — в правой, наганчик — в левой, повод — в зубах. Коня мне!

Вдохнув воздух высокой грудью, вложив два пальца в рот, Самосад свистнул с присвистом так, что девы бухгалтерии — в страхе, смятении, смехе — вылетели из тюрьмы на улицу. Питерский уважительно сказал:

— Пишите записки о гражданской войне, Лука Максимович, приступайте немедля.

— Не могу, нет у меня печатного дарования. Грозная память, страдаю беспощадно, пытался облегчить себя; пусть бумага терпит всю нашу обильную кровь и за что боролись и мечтали умирая, сделал из себя подлинный отрывок — фрагмент из жизни называется, — послал в газету и, как ребеночек, ждал: весь мир узнает, каким был Самосад Лука! Газета истомила меня, истерзала безгласием — и ответила: "В рукописи Вашей больше непечатных слов, чем печатных!" А я честно старался, писал как в жизни бывает: кто живой говорит одними печатными словами?

— Я не страдаю воспоминаниями, мне некогда, — сказал Кабиносов. — Пусть мой ишак Жан-Жак здесь остается вместо меня, отдайте приказ, я еду: ни ляпа не знаем о нашей пустыне, никто в ней не был, кроме Семена Чика, а собираемся планировать, предвидеть, создавать!..

— Надолго?

— Несколько дней! Я возьму с собой Семена Агафоновича и трех верблюдов.

— Трепло ваш Чик!

— Он знает пески — наши пастбища, наши колодцы, наши угодья, богарные земли. Мы не знаем и командуем. Кто из нас трепло?

— Ладно, отправляйтесь! Изучайте. Винтовочки возьмите и патронов побольше.

Конный двор был в лунных тенях. Готовили караван.

Семен Чик отбирал крепких, полногорбых верблюдов, Ванька-Встанька, почтительно слушая его изобретательную брань, наполнял пресной водой плоские вьючные бочата.

В двустворчатых воротах конного двора показался Кабиносов; навстречу ему, своей обычной неслышной, бедовой походкой, пошел Табунов; он остановил зоотехника, тихо сказал:

— Пригласите меня с собой в пустыню, Константин Кондратьевич.

— Не прогулка, Виктор Ромэнович, не могу. Вы — при верблюдах.

— О краткости жизни вы не думали? Никогда?

— Нет, мне некогда. Простите.

— Человек возникает, живет, умирает. На все про все мимолетному человеку дано полвека, или чуть больше, или чуть меньше. Краткость жизни необычайная, неприличная! Что делать краткосрочному человеку, чтобы познать разнообразие — подлинность жизни, зорко мыслить? Я не был в пустыне. Я должен быть.

— Польза? Дело? Задача?

— Знание прекрасно само по себе. Мысль Платона. Польза? Ни слова никому! Я умею наблюдать, запоминать, фотографировать.

— Чем? Нет у нас…

— Есть у меня. И кассеты, и две коробки пластинок. Ландшафты пустыни, фотоснимки колодцев, растительность — крупным планом, виды соленых озер! Показ убедительней рассказа. Прикажете собираться?

— Верхом умеете?

— Я командовал эскадроном.

— Не забудьте зарядить кассеты. Через два часа быть здесь!

— Слушаю.

Заночевали под утро, у развалин. Некогда, в стройности истлевшего былого, они назывались крепостью Сорока Дев. Во всякой стране есть легенды о прекрасных девственных неудачницах.

Проснулись после солнца. На песке прозрачно зацвел костер. Кабиносов поднял голову с надувной подушки, Что лежала на седле, сбил с луки седла скорпиона, прикладом винтовки вдавил его в песок и стал натягивать брезентовые саноги; сзади раздался счастливый смех.

Стоя на коленях, Табунов разжигал костер из кандыма, стволиков и водосборных чаш джейраньей травы; Чик смотрел на него и хохотал.

— Что ржете на заре? — спросил Кабиносов.

— У Романыча зад голенький, як у младенца!

— "Свидетель бог, не я тому виной", — не отрываясь от костра, отозвался Табунов. — Ванька-Встанька клялся: штаны его все на свете вынесут, но они, клятву нарушив, лопнули, только я сел в седло!

— Вы и гарцевали перед верблюдами, я думал: красуется Табунов, эскадрон вспомнил!

Конь красовался, зверь!

— Что конь-огонь, вороной, с подпалинами, что седло канадское, что уздечка наборная, с мундштуком, — ну первейшие в хозяйстве! — задумчиво произнес Чик. — Добродушен стал начальник конного двора.

— Директорский Басмач! — воскликнул Кабиносов, вглядываясь в блестящего, высокомерного жеребца, крутившегося на аркане — далеко от серого коня зоотехника. — Увели?

— Официально. Документированно. Взял я престарелого меринка, пришлепал к директору, на дом, — когда вы, Константин Кондратьевич, отпустили меня на два часа, для сборов, — склонил ничтожество свое перед всеобъемлющим величием начальства в голубом халате, потерся лбом покорности о прах непорочного порога его: "Башуста, Артык-ага, голова моя у ног ваших, сотворите солнце милости, Артык-ата, сыновья, внуки, правнуки и праправнуки мои будут за вас молиться аллаху — да возвеличится имя его и прославится упоминание его! — покажите мне, почтительной пылинке, небо достоинства вашего, рубин власти вашей, прикажите начальнику конного двора дать мне возможность не осрамить светлый лик вашего могущества выездом в пустыню на дерьмовом мерине с веревочным недоуздком!" И Артык Артыкович Артыков извлек меч справедливости из державных ножен и начертал, не задумываясь: "Дать Табунову из конюшни лично мой срочный приказ в Каракумы пусть катится". Записка без знаков препинания, на директорском бланке. Я, из праха возвеличенный, выбрал директорского жеребца с директорским седлом и оголовьем. Бот и вся легенда.

— Натрут мне впоследствии холку вашей остроумной легендой! — задорно отозвался Кабиносов: живописное, живое озорство Табунова нравилось ему. — Понадобится Артыкову…

— Помилуйте, зачем директору жеребец? Директор сидит в тюрьме, в покое и прохладе, и будет сидеть, всемогущий, а холуи раскормили жеребца до безобразий, ваш покорный слуга истерзался на нем, ползада стер и руки занемели; до безумия горяч и силен, — жеребцу аховая проминка нужна! Польза?

Чик поставил в костер кумганы с водой, достал из вьюка обрывок кошмы с пиалами, лепешками, Овечьим сыром и сел на халат по-туркменски, скрестив ноги; он сидел безмятежно, бестурботно, здоровый, рыжий, пятидесятилетний, грудастый, шеястый, — и детски счастливо улыбался: хороша жизнь на чистом, дальнем песке, без начальства, хорошо весеннее утро пустыни с блестяще покойным небом, хороши потешные рассказы Табунова.

Когда вода в кумганах закипела, Чик рукавом халата вытащил из костра кумганы и заварил их зеленым чаем. Кабиносов насмешливо сказал:

— Виктор Ромэнович, поведайте нам легенду о фотоаппарате.

— Пожалуйста. Из всего можно творить легенды, была бы способность воображать: сила воображения создает события. Фотографический аппарат подарил мне инженер Реверанс. Такого у нас нет!

— Пардон. Инженер Книксен.

— Нос! — закричал Чик. — Всем носам нос, як дончак, горбоносый! Шляпа шикарна, плащ до колен, загаженный, ноги длиннющие — цыбатый щибко, — сапоги обвисли до пят — петух полудраный, голосок унылый: кукареку кричит, а не слышно. Мужчина!

— Жена красавица, — прошептал Кабиносов.

— Играет! — взволнованно сказал Табунов. — Слушать нестерпимо, как она — белокурая, гладкая, несытая — терзает стариковенькое пианинишко, а спина у нее ликует, голая, и плечи желанные, белокурые, крутые!

— Тьфу! — воскликнул Чик, вскочив. — Зараза! — И побежал к ишаку, тянувшему из вьюка мещок с мукой.

Табунов прилег на туркменский халат Чика, протянул босые ноги на прохладном утреннем песке.

— Влюблен строитель Книксен в молодую жену — личико детское, тело зрелое, — снимал ее в разных позах и без поз: и на фоне саксауловых куч, и на фоне печи для обжига, и на верблюжьем фоне, и на холме — на одной ноге, и на тюльпанах, под холмом, — пока, в поисках фокуса, не свалился в яму, откуда берут белуджи глину для кирпичей. Молодая жена рыдает над ямой, как в опере, инженер попискивает глубоко-глубоко, в глубине одиночества, кругом незримо — ни души, праздничный день. Мы с Ванькой-Встанькой подгоняем верблюдов, я трогательно говорю белокурой: "Вашего неудачника мы извлечем из пропасти падения, но наш общественно полезный труд!.." — "Да все, что хотите!" Античный роман: рок разлучает влюбленных, появляется разбойник-стяжатель, продает — романтичный прохвост — героиню в рабство и так далее! Мы связали шерстяные арканы и вытянули длинного строителя к белым ногам жены, а он весь в пыли и глине, как червяк, и лезет целоваться. Конец легенды!

— А фотоаппарат?

— В яме.

— Разбился?

— Инженер Книксен, прикоснувшись к недрам земли, естественным образом слегка обалдел; обалдевши, не приметил, что фетровая шляпа и фотоаппарат скатились ниже Книксена, под выступ. Белокурая, отдохнув, вновь рыдает, как в опере, ломает красивые руки, жить не хочет без фотоаппарата, — инженер приказывает мне: достань! Ванька-Встанька отвечает античному неблагодарному герою тремя древними словами, и мы возвращаемся к исполнению служебных обязанностей, гоним верблюдов на пастбище.

— А фотоаппарат?

— С верблюжьего седла далеко видно: супруги удалились от нас в закатном свете — она впереди, иноходью, с бранью на пухлых гневных устах, он сзади. С одного полета перекосило его и обезмолвило. А мы, переждав, вернулись, добыли из ямы фотоаппарат и шляпу — и поехали в конец долины, под первого звездою, на пастбище, в тишине ночи.

— А фотоаппарат? Не пострадал?

— Проверен.

— Вернемся — вернем!

— Где красоточка — шляпа инженерская, фетровая? — зачарованно спросил Чик.

— Ваньке-Встаньке подарил за бескорыстную помощь при спасении провалившегося строителя, от имени его. У меня головной убор — предмет искусства, полотенце с петухами, а у Ваньки, народного сына, голова без прикрытия, смотреть на него прискорбно. А фотоаппаратик пусть служит хозяйству и обществу, не видать его герру Книксену, как своей белокурой девчонки: отобью.

— Голый? Не отобьете! — деловито заметил Чик и начал вьючить верблюдов.

Через полчаса тронулись в открытую пустыню.

4

Всякий человек радостен Елю; обиды осыпались с него, как пух у птиц весной; он не чуял дурьей человеческой спеси, угрюмой косности, зла; если его нагло оскорбляли, он удивленно говорил: "Опять не повезло мне!" Он был влюблен в порывистых, остроумных, отважных людей.

Он обрадовался Кабиносову.

— Вернулся, вернулся дорогой, невредимый, вернулся! — сильным голосом вскричал Ель и бросился открывать ворота.

Всадники въехали, звонко сталкиваясь стременами. Кони послушно остановились посреди двора; вытянулись и отрадно встряхнулись, лишь только седла опустели. Кабиносов и Табунов сняли с них переметные сумы — хурджины, Чик увел лошадей и верблюдов на конный двор.

— Долго вы страдали в пустыне! — вдохновенно произнес Ель.

— Попотели, дело большое, — удовлетворенно отозвался Кабиносов. — Вам бы, Валентин Валентинович: экономика пустыни, какие неоткрытости!

— Мы открывали! — сказал Табунов. — Забытые колодцы, на картах не обозначенные, горячие пастбища, дикие угодья, урочища без имени и следов! Отныне копи наши легендарны, и копыта их, и всадники. Жрать хочется!

— Ой, зараз! — Надия Вороная стояла не двигаясь и смотрела на Табунова откровенным, неподвижным взглядом: зачарована. Прекрасна женская зачарованность: женщина ждет; она открыла нового человека — и ни возгласа, ни движения; какое терпение в ее нетерпеливости!

Табунов почуял это, приосанился, стал выше — и глаза блеснули; сочная луна, покорный вечер, молодая, весенняя женщина.

— Две недели в песках, хозяйка!

— Ой и рваный, ой и грязный, ой какой! Ой, я зараз! — И убежала; летучее тело, ножки маленькие, полетистые.

— Счастливость! — прошептал Ель.

— Все прекрасно после пустыни! — сказал Кабиносов.

— Диалектика прекрасна, — сказал Табунов. — Богатый замысел — строить социализм в пустыне!

Стол — посреди двора, под вершинами тополей, под луной; знакомые тени, понятливый пес, доверчивый ежик у крыльца.

Мылись истово — пресной водой.

Счастье.

Вымывшись, Кабиносов надел белые туфли, новые белые штаны, шелковую белую рубаху. Табунов сел к столу босой, в черных трусах, подаренных ему Чиком в песчаный потный полдень. Строгое лицо Табунова, черное от пустынного загара, обросло черной бородкой; силой полны были его шея, плечи, грудь.

— Глядя на вас, начинаешь мечтать о пустыне, — сказал Ель.

— Я полюбил пустыню, — сказал Табунов. — Мы прикоснулись к ней и удивились: какая безмолвная необозримость — сады будущего! Древность приготовила социализм, — подлюгой надо быть, чтобы не уважать усилий былых поколений. Вам понятна диалектика их страстей и стараний?

— Валентин Валентинович Ель — старый марксист! — сказал Кабиносов.

— Вот вам чистая рубаха, мой подарочек, — важно, взволнованно произнесла Надия Вороная: белая рубаха обнаженно блеснула под луной и легла на плечи Табунова. — Муж-летун уронил второпях, не побрезгуйте.

— Со дня рождения брезглив только к скупердяйкам! — сказал Табунов и весело, звучно поцеловал хозяйку в губы.

Ель строго поднялся.

— Если все будут целоваться…

— Все не будут.

Туркменская луна! Я люблю чистоту ее огромного сияния. Завидую ей, хотел бы стать таким же надежным, новолунным, чаровательным, будь луна близка земле: издали отлично воображать, наблюдать плохо.

Видела ли моя туркменская луна Табунова в девятнадцатом году?

Без воды и хлеба воевать нельзя. Гражданская война в Закаспии неслась по железной дороге. Вы знаете "войну эшелонов"? Расскажу о ней потом; сейчас я вспоминаю молодую, беспощадную, вздорную жизнь Виктора Табунова.

Он родился в год начала века в Астрахани — низком, откровенном городе, где напоказ и буйная бедность и дикое, нечистое богатство, от которого пахло воблой, тухлым тузлуком, свежим девичьим потом промыслов, немытыми шансонетками загородных садов. Весенними, летними, осенними вечерами богатство на дутых шинах шикарило вдоль Варварциевского канала, известного астраханцам под кратким и точным названием Канава. Лихие, малограмотные сыновья купцов, рыбопромышленников, пароходчиков, прасолов носились вдоль Канавы на звонких породистых рысаках: слава, счастье, спесь лабазников всех времен, партий, общественных укладов — в блеске собственности.

Сын астраханского врача ("Бедных лечу бесплатно!"), начитанный гимназист Виктор Табунов ненасытно, ненавистно завидовал тем, кто правил крупными, чуткими лошадьми, промыслами, банками, буксирами, гулящим городом.

Пятнадцати лет Виктор Табунов бежал из отчего дома на фронт: часть человечества унижалась и уничтожалась в первой мировой войне — мечтательному, крепкому юноше Табунову не терпелось принять в этом постыдном деле посильное участие. Все безрассудства в своей жизни Табунов совершал удачно; станционные жандармы не уловили его, не вернули с полпути домой на радость родителям, на посмешище. Табунов прилип к обозу казачьего полка; станичники научили его кормить, убирать, седлать коня, владеть клинком, винтовкой, пикой, сквернословить и озоровать.

Из седьмого класса гимназии Виктора Табунова исключили с волчьим билетом, лишив права поступать в иные учебные заведения: с молодой яростью, открыто, на уроке он назвал длиннотелого рыжего словесника шпионом (это была истина). Табунов уехал из Астрахани в Асхабад, к старшему брату — нотариусу и охотнику, жившему одиноко, с прехорошенькой горничной. Табунов влюбился в нее и, блуждая в скалах Копетдага, сочинял стихи, подражая Александру Блоку и Саше Черному, пока не застрелил барса, случайно.

Победа!

Когда спало удивление, Табунов закричал; барс строго вытянулся на скалистой покатой площадке у пещеры, лишь задние ноги его медленно подтягивались к прыжку — и успокоились. Избыток восторга был невыносим, и Табунов поцеловал братнино ружье.

Такое же чистое, летящее чувство победы Табунов испытал, когда был командиром эскадрона, в годы "войны эшелонов". Вам не доводилось брать в плен корнетов? Табунов взял в плен презрительного корнета и послал белым записку: "Меняю вашего корнета Камиля Бекбулатова па ахалтекинца с полной седловкой — и чтобы в каждой кобуре была белоголовка, на память". Обмен одушевленными предметами состоялся, Табунов раздел корнета и отдал его — голого — за чистопородного коня. Завистники стали болтать, что командир эскадрона сменял белого корнета на водку. Табунова разжаловали в рядовые.

Корнетов было много, "война эшелонов" катилась от станции к станции, близясь к Красноводску. Виктору Табунову не терпелось добыть другого белого офицера, постарше чином, по война есть война — a la guerre comme a la guerre, — и озорной, обиженный Табунов сам угодил в плен: "Двуводочный попался, ваше высокоблагородие!"

Белые послали красным записку: "Меняем вашу сволочь Табунова на две белоголовочки". Табунова обменяли; белые высекли его и выдали голым. Табунов бродил черный лицом, в обносках и пыльной рвани, без коня, без славы, без славной офицерской одежды. Горе выбитым из седла, высеченным, вшивым!

В "безводном походе" на Серахс он отличился; после песчаного легендарного похода отбил часть белого каравана, нарядился в туркменский красный халат, белый тельпек, сел на чистопородного иомуда.

Табунов знал туркменский, персидский, французский языки (сын астраханского врача, учившегося во Франции, много бродившего по странам Азии); он стал переводчиком при штабе красных. В конце "войны эшелонов" он вновь захватил в плен Камиля Бекбулатова и высек его: "Око за око, плеть за плеть!" Но до штаба не довел: ночью корнет бежал.

Гражданская война кончилась. Табунов уехал из Закаспия в Астрахань; отцу хотелось, чтобы сын стал врачом.

— Я люблю лошадей, — ответил Виктор Табунов.

— Прекрасно, будь ветеринаром.

— После "войны эшелонов" меня интересует лишь история войн и великих идей.

Виктор Табунов стал студентом историко-филологического факультета Саратовского университета.

Почти вся профессура страдала разорванным мышлением. Табунов страстно, всеми молодыми силами, изучал мировую историю.

— Я хочу знать, что делало, как бедовало, ошибалось, унижалось, потело в трудах, сечах, игрищах человечество, как оно в неутомимости тысячелетних страданий сумело создать рабочую идею неизбежности всеобщего земного счастья, точность, живость революционной мысли — и Революцией заменило свою извечную бездарную жадность и свирепость. Хочу знать то, чего не знают мои ветхие профессора: холеные мозги почили на лаврах своего добычливого класса.

Три года Табунов неистово учился и крепко, удало бился за счастье человечества с десятком интеллигентов, ослабевших от своей брезгливой, ленивой учености и потомственно сидячего образа жизни; порой он неугомонно отдыхал, влюбляясь в глупеньких, смешливых студенток и навещая артистический погребок. Однажды, будучи в предрассветном смутном сознании, Табунов твердо решил "лягнуть алму матер" — самому изображать историческую дурь и страсти человечества, то есть стать артистом.

Очнулся Табунов в Баку. Приятель, драматический актер Динозавр-Подольский, исполнявший — с барским талантом — любые роли "силой своего отзывчивого нутра", исчез, оставив записку: "Молись аллаху и режиссеру Гусику-Оптимисту, помогут!"

Гусик был небрежным последователем Всеволода Мейерхольда. Оборотистый мозг Гусика-Оптимиста стремился использовать все одаренное и удачливое, что создали до Гусика — и создавали в свободную эпоху Гусика избыточные силы России.

Избыточность — источник изобретательности. Революционную изобретательность российских мастеров сцены мог обобщающе использовать лишь великий революционный образный ум. У Гусика и намека не было на такой гордый, ураганный ум; чего не было, того не было.

Однако доходный ум Гусика жил не мелким местечковым, но столичным оптовым "творчеством": одно видное заимствование — это сценическое воровство; полсотни разнообразных заимствований — это новый шумный спектакль. Гусик умел делать славу; он был в славе.

Наивному Табунову, доверчиво уважавшему и блестящих, и мутно поблескивающих властителей дум, шустрый Гусик показался сценическим сверхчеловеком. Вдохновение проворного добытчика зачаровало Табунова. Он преклонился перед Гусиком — предтечей (о!), предтечей (ого!), предтечей (о-хо-хо!) новых сцен человечества, сдирающего с себя многоцветную ржавчину многовекового рабства, — и Гусику понравилось голубоглазое восхищение Табунова; он назначил начитанного студента ведать литературной частью театра.

5

Домик, который снимал у хозяйки Кабиносов, имел две комнаты: большую, сельски нарядную, убранную иконами, радостными полотенцами, подкрашенными родовыми фотопортретами (недавние люди, совсем отличные от нас!), — и малую комнату, рабочую, где лишь необходимости Кабиносова: простецкий стол, деревенский стул, узкая койка, винтовка, мелкокалиберное ружье, брезентовые сапоги, папки, образцы растений и трав пустыни, розовые куски самосадочной соли, черепа овец, круторогих баранов, архара и козерога — зоотехник увлекался и краниологией; книги — везде.

Кабиносов спросил Табунова:

— Где вы живете?

— У конного двора, с верблюдами. Ванька-Встанька уделал туркменский шалашик, кепу, — из саксаула и селина. Здорово, поэтично и вонюче, пахнет верблюжьим потом и мазутом: мажем чесоточных верблюдов.

— Пластинки не проявляли?

— Негде. И нечем.

— Я куплю проявитель, закрепитель, фотобумагу. Приходите вечером ко мне, у меня удобно. Я пишу докладную записку о наших пастбищах, колодцах, угодьях, первый обзор. Интересно, какие снимки.

Оконце рабочей комнатки завесили солдатским одеялом, дверь легким постумом — туркменской шубой на козьем пуху, зажгли красный фонарь и сели у стола, заставленного ванночками, склянками, стойками, — томиться, огорчаться, восторгаться; тишина была медленная, горячая.

Под оконцем, в лунной пустоте двора, Надия Вороная спросила:

— Валентин Валентинович, когда вы свои концы закончите?

— Все было внебрачно, Надия Макаровна, зачем вам подробности неудач? Браки вдохновляют женщин!

— А которую терзали у Ашхабада, тревожной красоты?

— Нет, не могу; я привык вспоминать исторически: злосчастье первое, злосчастье второе, третье, четвертое. И оборванные страсти требуют последовательности изложения.

— Ну первая — трамвайная!

— Необычайная! — воскликнул Ель. — Вся она была женственность, девственность, сочность, зовущий мягкий смех!

В черной комнатке звякнуло. Табунов расплескал проявитель и выругался. Кабиносов строго спросил его:

— Мы будем проявлять или жеребцевать?

— Пусть романтик заткнется — экономист дворовый!

— Сам неладный, а голос и глаза — сила!

— Голосом и берет, неудачник.

— Мы будем проявлять или ревновать?

Ель сказал:

— Мне было двадцать пять лет, и я влюбился впервые.

— Бедный, сколько лет ждал! — В голосе Надии Вороной прозвучала такая осуждающая, гневная сила, словно все невесты мира были виновны в том, что Валентин Валентинович Ель ожил столь поздно.

— Я был очень занят, идейно: мой незрелый мозг, разболтанный праздной философией, был смятен гражданской войной. Не всякому дано водить полки по земле, летать в бурке на бешеном иноходце, грозной дерзостью окровавленных клешей опрокидывать офицерские пулеметы. Я стал секретарем небывалых сражений и бед, у меня четыре чемодана записок о гражданской войне.

— Чемоданы добрые, я думала, вы зажиточный, с достатком.

— Нет у меня пристрастия к домоводству, Надия Макаровна, хочу я этого или не хочу, но я — человек социализма: я более ценю прочность чувств, подвижность мысли, нежели сруб и сундук — собственность на цепи.

— Без прочности не любовь, а праздношатание, — сказала Вороная и звонко зевнула. — Кончайте с трамваем, Валентин Валентинович!

— Прежде чем прикоснуться к своим запискам о гражданской войне, я замыслил познать все о столкновениях классов и пародов, битвах и полководцах, — человеческая история овладела мною; я жил в Питере, на Васильевском острове, читал, разгружал баржи, голодал, учился машинописи, просиживался в библиотеках, натирал полы до приторности у нэпачей, — и читал, читал до того, что начинал путать Гая Юлия Цезаря с самим собой, — и однажды, обалдев от книг, заметил, что моя библиотекарша — красавица!

— Ну, наконец-то! — облегченно прошептал Кабиносов и расплескал закрепитель.

— Ну слава богу! — похвально произнесла хозяйка.

— Она пытала меня четыре месяца.

— Позвольте, Константин Кондратьевич, я пойду и набью ему морду! — сказал Табунов.

— Отлично, Виктор Ромэнович, — сказал Кабиносов, — пастбище Намаксар, какой — на первом плане — травостой! Удачнейший снимок.

— Я с благодарностью верну фотоаппарат инженеру Реверансу, пардон, Книксену.

— Не торопитесь.

— Я обнищал до срама, — покорно произнес Ель, — я незаметно клал и ящик ее стола конфеты почти каждый день — и вдруг услышал, как Симона ответила подругам: "Не знаю, какой-то богатенький дурак!.." — "Это я!" — спокойно сказал я Симоне, и Симона стала доброй ко мне, она прощала мне все: и застенчивость, и лапотошность. Она всегда улыбалась. Она никогда не позволяла поцеловать ее. И я подслушал, как подруга сказала Симоне: "Дура, преданность — редкость, завидую тебе, дуре!" Белые ночи на Севере — как ночи цветения акации на Юге, или джиды в Туркмении. Белыми ночами Симона целовала меня. И прошептала, ослабев: "Навсегда!" Я догнал последний трамвай, вскочил на заднюю подножку прицепного вагона, я кричал от счастья, я ликовал, несясь сквозь безночную ночь, — и на повороте меня сдуло, я затылком стукнулся о мостовую. Сотрясение мозга. Долгая больница. Милая записка: "Я вышла замуж за другого, не сердитесь, поправляйтесь!" И я поправился.

— Месть непротивленца, — сказал Табунов.

— Виктор Ромэнович, ша наконец! — сказал Кабиносов.

— Вас трогают слезы мужчины?

— Ель — образованный, честный экономист, это надо ценить. И довольно трепотни!

— Не гавкайте, Константин Кондратьевич, не люблю двуногих псов!

— Вон! — тихо вскричал Кабиносов, вскочил и в безумии гнева распахнул дверь ногой.

Табунов мгновенно закрыл ее и вновь завесил постумом.

— Мои снимки! Засветить хотите? — В потной темноте комнатенки мужчины запаленно дышали; красный фонарь чуть вздрагивал. — Счастье мое и ваше, — устало произнес Табунов, — что я изменил свой нрав.

— Трепитесь осторожней, слово — вещь опасная.

— Слово сделало нас людьми, Константин Кондратьевич!

Протяжная тишина. И в тишине (за оконцем) такой звучной откровенности поцелуй, что Кабиносов и Табунов рассмеялись.

— Отобью! — сказал Табунов.

— Не смейте: Ель — ваш товарищ!

— Белокурую отобью, — вкусно, мечтательно произнес Табунов. — Свистну у Реверанса праздничные штаны и отобью его пианисточку.

— Штаны я дам.

— Мы одного роста, давайте! Дарственные трусы, дареная рубаха, новые штаны. А сапоги? И балет утомляет, я устал выступать босоножкой.

— Брезентовые сапоги не подарю, дам напрокат. Но — прошу исполнить частное поручение, — важно сказал Кабиносов. — Дело в том, что уехал в командировку в Ашхабад, Чарджуй, Самарканд, за рабсилой, бухгалтер Самосад…

— Дьякон-расстрига, нахал, самохвал, обжора!

— Питерский поручил мне встретить на станции его сестру, прислала телеграмму…

— Молодая?

— Бросьте играть кобеля, Виктор Ромэпович!

— В "Синей птице" Метерлинка я играл пса.

— Пес псу рознь. Питерский сказал, что Самосадиха — по моей части. Не знаю, по какой она части, но женщину надо встретить и временно устроить: бухгалтер повесил на свою дверь громаднейший замок!

— Ванька-Встанька открывает все.

— Придется просить вашего всеоткрывателя… Вы не смогли бы встретить Самосадиху? Я с утра стану печатать фотоснимки, дополню свою докладную записку. Поезд приходит на рассвете. Иногда опаздывает.

— Новые штаны — моя лучезарная мечта! Она сбылась. Я сделаю все для вас, Константин Кондратьевич!

6

Прекрасно смотреть, как светает пустыня.

Белое станционное здание на светлой земле; рабочий запах шпал и рельсов; путь. Глаз ждет; человечье сердце бесконечно; сколько прошлого, сколько будущего, когда барханы розовеют и рельсы чуть озарены!

Ванька-Встанька и Табунов сидели на станционной ограде, под утренней голубизной неба, перед рассветом пустыни. Ждали. Табунов был старательно побрит; лицо мужественно четкое, черное, довольное, одежда белая, опрятная. Он смотрел на просветленные вершины барханов, играл концом черного шерстяного аркана, которым был подпоясан, и, вздрагивая, икал.

Ванька-Встанька покорно произнес:

— Жрать хочется.

— Древнее чувство! — Табунов задумчиво икнул. — Душа с богом беседует о международном положении.

— Поезд опаздывает… У тебя, Виктор, и красота лица, и новые штаны!

Табунов. — Я поэт, мне дарят!

Ванька-Встанька. — Галах!

Табунов. — Зависть — чувство собачье, Ваня.

Ванька-Встанька. — Я не завидую, я жрать хочу.

Табунов. — Терпению конец — врагам радость, — сказал Авраамий Палицын.

Ванька-Встанька. — Пойдем, Витюша, ну ее, твою красавицу заморскую!

Табунов. — Я — человек долга, нельзя.

Ванька-Встанька. — Солнышко!

Солнце встало на бархан. Послышался дальний, чистый в утренней пустыне гудок паровоза. Табунов сказал:

— Я поэт, я жду необычайного. Кто она? Красавица или стерва?

— Зачем красавице пустыня, Виктор? Она — рыло. И дура.

— Почтительно встретим дуру и рылу.

Начальник станции Кушрабат отличался от своей супруги тем, что благородной упитанности супруга обожала сплетни и соленые огурцы, а начальник станции — сплетни и пиво. Он был слабого роста, подвижный; в большой красной фуражке — словно солнце, он быстро вышел на перрон, — и перрон ожил: начальство оживляет жизнь.

Из-за барханов показался неторопливый паровоз, и рельсы заблестели. Табунов спрыгнул с ограды, оправил рубаху и встал рядом с начальником станции. Начальник тревожно осмотрел его.

— Вы кто, гражданин?

— Представитель!

— Он встречает заморскую красавицу, — сказал Ванька-Встанька.

— Что мне будет! Почему не предупредили? Умоляю, сбегайте за моей женой, она коз доит, не могла подоить после третьего звонка: такая нечуткая!

Красноколесый, торжественный паровоз провез удалого машиниста — и, закрывая барханы, вытянулся состав с зелеными и желтыми вагонами, на них надпись: "Orta Asia" — "Средняя Азия".

Ванька-Встанька ударил Табунова сзади по плечу, в счастливом ужасе прошептал:

— Красавица!

Табунов подбежал ко второму желтому вагону; на ступеньке вагона, в красном платье, с гордой, открытой головой стояла молодая женщина. Табунов протянул к ней руки, и она спрыгнула — свежая, легкая, незрелая. Табунов склонился перед ней и порывисто сказал:

— Вы необычайная, я ждал вас!

— Все прокозлила, все! — свистящим от досады голосом произнес начальник станции. — Жена! Соленый огурец, а не жена. Нечуткость какая!

7

Сила нежного совершенства творит события.

Познакомившись с Александрой Максимовной — сестрой Самосада, директор сказал:

— Она будет моим секретарем.

— Зачем вам секретарь? — взволновавшись, спросил Питерский. — Секретарь не может подписывать за вас приказы.

— Она будет писать мои доклады.

— Артык Артыкович, ни одного вашего доклада я не читал до сих пор!

— Не было секретаря, не было и докладов.

— Секретарем у нас незаменимая Настасья Степановна, — возникнув в дверях, сказал Самосад. — Второго секретаря не положено по штату.

— Мы положим! — сказал Артыков.

— Нарушение финансовой дисциплины! — весело воскликнул Самосад. — Образно выражаясь, поставят нас за это раком, Артык Артыкович!

— Приказываю: в целях повышения квалификации кадров, с сего числа уволить Настасью Степановну как несовершенную…

— Я иду в райком! — внезапно, в полный голос, вскричал Питерский и грузно-яростный поднялся из-за стола.

— В Ашхабад, в Совнарком, лично от меня, копия в Мерв, три телеграммы: развал, неисполнение, заместителю ставлю на вид, снимаю ответственность!

— Получается четыре телеграммы! — весело воскликнул Самосад.

Под рукой Самосада вспыхнула пуховая пышность волос Настасьи Степановны; не протиснувшись в дверь, заставленную телом бухгалтера, она — с откровенным спокойствием — произнесла:

— До сей поры я не знала, что все ответственные мужчины — сукины псы!

— Настасья Степановна, выбирайте выражения, — сев на стол, ласково сказал Питерский.

— Псы — неприлично. Сукины — неприлично. Два выговора в приказе за неприличность, — твердо сказал Артыков.

— Получается три приказа, Артык Артыкович! — весело воскликнул Самосад.

— Вы — бухгалтер, Лука Максимович? Бухгалтер! Бухгалтерия — зеркало? Зеркало предприятия! Три так три, вам виднее.

— Моя Санька, сестренка, не мечтает быть секретарем — водить под уздцы командирского коня, она с высшим полуобразованием!

— Ваша сестра, Лука Максимович, может быть спецом по кролиководству, птицеводству и свиноводству, кормить и разводить млекопитающих нас — подсобно, конечно?

— Санька все может, у нее — высший незаконченный университет!

Кабиносов рассмеялся; он смеялся раскачиваясь, раскатисто, неудержимо; ослабев от смеха, покачнулся и сполз со стула на пол.

— Млекопитающие куры! Птичье молоко! Специалист по куриному молоку с высшим полуобразованием! Три приказа! Два директора!

— Выбирайте выражения, Константин Кондратьевич, ставлю на вид: старший спец допускает неприличность в общественно-хозяйственном месте, — твердо сказал Артыков.

— Прошу извинить, — прошептал Кабиносов, подымаясь с пола. — Отвалитесь от двери, Лука Максимович, закупорили нас, дышать нечем! С каких пор, Артык Артыкович, я стал старшим специалистом?

— Мы назначили. С товарищем Питерским. По согласованию. Ваш доклад о пастбищах и колодцах, с разными хозвыводами, нам понравился. Фотографии очень хорошие.

— Отличный доклад! — сказал Питерский.

— Не забудьте: все фотографии сделал Виктор Табунов. У него прочная память, живая мысль, он — деловой человек, сильно помог мне. Я прошу оставить его при управлении: надо продумать и наметить наконец, где будут фермы.

— Нельзя, — твердо сказал Артыков. — Такой приказ подписать нельзя: диплома нет, мысль есть, оставить при управлении. Безответственно.

— Главный строитель, — брезгливо произнес Питерский, — инженер Книксен тоже не показывает своего диплома, говорит: дома, у мамы хранится!

— Хорошо, я буду думать, — утомленно отозвался Артыков. — Дипломов нет, социализм строим.

8

Украинская белизна, украинское убранство, украинская чистота украшали хаты и надворные постройки Надии Вороной. Быстрая хозяйка накормила розового поросенка, до темного блеска начистила коровник и стала подметать двор.

Солнце показалось над тополями. Пес вздыбился на цепи, в калитку стукнули, и вошел рослый, отлично одетый молодой человек.

— Здесь живет зоотехник Кабиносов?

— Туточки, — певуче ответила хозяйка. — Константин Кондратьевич в пески отбыл, на колодцы, отары принимает, овец богато будет в хозяйстве, а товарищи его Виктор Ромэнович и Валентин Валентинович всю ночь в хате потели да бранились, ну сейчас не слыхать, притомились петухи. Кликнуть их?

И вечером и ночью Табунов и Ель работали в хате Кабиносова: перед отъездом он наказал им сделать расчеты, обдумать, доказать выгодность устройства двух ферм — первоначально: одну среди пастбищ Намаксара, другую у просторных фисташковых зарослей Пинханчешме. Табунов был полон замыслов, предвидений, планов, — стремителен и счастлив. Он командовал; он вновь, как десяти лет назад, на змеином, злом коне, на знойном ахалтекинце. В восторге от своей неудержимой мысли, он наотмашь отбивал, отсекал, отвергал сомнения, возражения, суждения Еля.

Ель устал; поник; замолчал. Тихо вышел на крыльцо. Табунов крикнул ему:

— Незнание сильнее гения! Вы мыслите поверхностно, то есть абстрактно, следовательно — бездарно. Ступайте в пески, на колодцы, освежите свои мозги, возьмите данные у самой жизни!

У крыльца стояла Вороная, подслушивала; она сказала Табунову:

— Валентин Валентинович незадачлив, слаб он для окаянных песков.

— Поезжайте вместе!

— А корова?

— Посадите Еля на корову, напрягитесь втроем — и пустыне конец!

— Корова моя растелится не сегодня-завтра.

— Любовь или корова — выбирайте!

— Нахальный вы мужчина, Виктор Ромэнович, хотя и красавец писаный.

— Пожалуйста, провалитесь вы со своей единоличной коровой и единоличным Елем!

— Вот и хорошо!

Через час Табунов и Ель помирились. К утру Ель задремал; Табунов, раскинувшись на постели Кабиносова, бодро заснул.

Поздним утром проснулись. Печальный Ель вышел на крыльцо. Табунов выскочил за ним.

— Экономисту стыдно и срамно торчать в кресле!

Вороная. — Где кресло у него, трогательного?

Ель. — Не страдайте из-за меня, Надия Макаровна, я — старый отшельник, я в пустыню поеду один.

Табунов. — Старый непротивленец!

Вороная. — Не поехать ли Валентину Валентиновичу на колодцы, где Константин Кондратьевич овец принимает?

Пришедший, стоя у крыльца, слушал со спокойным вниманием, чуть улыбаясь; сказал:

— И я поеду на колодцы вместе с товарищем экономистом. Давайте знакомиться! Я — Камбаров, сотрудник энабадской газеты.

Табунов подтянул трусы, приосанился, глаза его излу-кавились:

— Обожаю свежий запах газет! Вы имеете удовольствие видеть крупных специалистов юного советского хозяйства: Валентин Валентинович Ель — экономист, самородок, я — заведующий пастбищами и колодцами — de facto, числюсь штатным специалистом по лекарственно-техническим растениям, ибо ни черта в них не смыслю! Надия Макаровна Вороная — милейшая наша хозяйка, чистюля и певунья — широкая натура: влюблена в меня, любит Еля, уважает Кабиносова, всех смачно кормит украинским борщом и варениками. В средние века говорили: "Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок!" Если тихий Ель отправится к овцам, на колодцы Геокча, и я поеду: Табунов жаден и завистлив до головокружения. "Копя, копя! Корону — за коня!"

Камбаров. — Ричард Третий!

Табунов. — Вы туркмен? Вы знаете ахалтекинскую лошадь? Напишите статью, что здесь, на пастбищах Намаксар, — заманчивые условия для коневодства.

Камбаров. — Наша газета охотно печатает статьи специалистов. Напишите сами.

Табунов. — Идея! К черту овец, поехали к Намаксару! Камбаров. — Нет, сперва на колодцы, к отарам.

9

Лука Самосад — бывший дьякон, в гражданскую войну, в Семиречье, командовал конной разведкой.

"Бей беляков! — кричал он, а голос у него был просторный, соборный, с гулом. — Бей их в хвост и в гриву, и в господа бога единого, троичного в лицах!"

В атаку Лука Самосад ходил с двумя клинками, в каждом кулаке — по клинку; дрался умело, силой и ловкостью обижен не был; носил кличку-прозвище Суета: шуму и бестолочи вокруг него всегда было излишне. Самосад не знал, куда деть свою земную силу, от избытка ее страдал — и был лют до кровавой драки; когда крадется, кидается, в бой летит, весело смотреть на него: крылатый зверь; не дьякон, а дракон сверкающий, свистящий.

К поповскому ябедному быту, к возвышенной тоске богослужений дьякон-дракон привержен не был. "Мне, — говорил, — в храме божьем служить не сладко, утеснительно, и богом Саваофом зван я был на поприще войны гражданской! Унаследовал я крестьянский пот отца своего — противны мне, с малых лет, попы и кадры поповские, архипастыри и все святое руководство, от народа скрытое".

Новую экономическую политику, бесстрашно продуманную, дерзкую эпоху, Лука Самосад не воспринял ни умом, ни чутьем. Потрясения чувств и умов в эти неописуемые годы были страстные.

Луку Самосада спасла любовь к сестренке-сиротинке Саньке. "Дурень я церковнославянский, безалаберный, малограмотный, но Саньку-красавицу — глазастенькую, пригоженькую мою, голубку миленькую, единственную — воспитаю умницей с высшим дипломом, пусть Санька Самосад всем паразитам носы утрет!"

Бывший командир полка, в котором шумел своими подвигами, подвизался Лука Самосад, стал ведать зерпо-вым хозяйством в самарских степях; он вызвал Самосада на сытную должность кладовщика, и Санька-красавица раздобрела от братниных посылок. Раздобрев, не поглупела.

"В меня, ну вся в меня!" — степным разгульным голосом восклицал Лука Самосад, когда Санька, окончив среднюю школу, поступила в университет, на физико-математический факультет. Самосад послал ей копченый окорок, сало невиданной толщины, цветастую дамскую материю маркизет и большие деньги — двести рублей. Пославши, упился; упившись, похвалялся громоподобно, суетно. Продравши очи, усовестился: "Санька-девчонка — инженер, а Лука все дурень, кладовщик! Не добре". И начал ездить за шестьдесят степных километров в город, на курсы бухгалтеров.

Он их окончил. И поехал в Ленинград посмотреть студентку-сестру — и себя показать на легендарном Невском проспекте.

Александра Самосад жила у подруги, на улице Некрасова; подруга — дочь ученого кораблестроителя, профессора; о жизни его можно было судить по книжным шкафам. Профессор имел громадную старинную квартиру, самая вместительная комната — шестьдесят светлых квадратных метров, кабинет (я видел это чудо человеческой жизни, я пишу об этом с невозможной завистью, я не брешу!); две стены этого вдохновенного кабинета заставлены грузными книжными шкафами: одна стена — труды кораблестроителей, мореплавателей, океановедов, механиков, физиков, биологов, другая — искусство всех времен и народов; мысль профессора была настроена и логично и образно.

Дочь унаследовала пристрастие отца к точным наукам. Александра Самосад, увлеченная седой жадностью ученого к разным способам познания, жила то у "стены науки", то у "степы искусства". Это и помогло вдовому профессору прочно влюбиться в Александру; любовь живет изменчивостью образа любимой.

Зависть овладела Лукой Самосадом, когда он сутки проявил в книжно-зеркальнованной квартире кораблестроителя. "Хватает жизнь, зараза! — гневно, униженно думал Самосад, бродя по берегам Невы, белой ночью, одиноко. — Почему не я? Откуда такое классовое безобразие? Кровь проливали, а грошей не добывали! Гроши добыть, гроши, гроши — и сиди в тепленькой ванне перед зеркалом круглый день с бутыльком самогона-первача, по горло сиди в интеллигенции блаженства да строчи мемуарии о былой, о грозной гражданской войне!"

Лука Самосад покинул самарские степи и уехал за длинным рублем в Туркменистан — и социализм построить в этой великолепной стране.

Александре Самосад стало завидно и тягостно, захотелось необычайных конных скитаний, отважного озорства, невиданных раздолий. Неладная любовь глубокоуважаемого профессора — это лестно и утомительно; игривая властность в солиднейшей квартире — это лестно и скучновато; сколько жизни в дальней жизни, и физмат годик подождет, и остынет благородный старик — пусть сохраняется в полезном одиночестве, умеренность показана его возрасту.

Когда Александра приехала в Кушрабат, Лука сказал ей:

— Санечка, сестричка, тут, на окраине социализма, один — паршивец — рвется к партбилету, другой — босяк аховый — по портфелю тоскует, третий — зимогор урожденный — из прохвостов прохвост, четвертый — круглый лишенец, а в анкетах пишет красивым почерком: мать моя — от сохи, отец — от станка, я сознательный рабочекрестьянский сын. Тут пустыня, горячий ветер, песочек безымянный, нет следов, никому не верь — ни директору, ни спецу, ни прорабу, ни конному, ни пешему, ни красавцу Виктору: прибыл в одной галоше, а ныне — с окладом, специалист травяной, липовый!

— Он мне понравился.

— Поостерегись! Сиди, Саня, дома, в холодочке, копи силы для аудиторий, отдыхай душой и телом от белых ночей, от страстей ленинградских! Нам не нужны златые кумиры, к черту чертоги профессорские!

— Осади, Лука! — спокойно сказала Александра, и Самосад почтительно умолк. — Верхом хочу.

— Организую.

— Я и седло забыла!

— У рук, ног — своя память.

10

Хороша — с высоты седла — гладь пустыни с дальними барханами.

Камбаров ехал рядом с Табуновым; сказал, усердно подбирая и связывая слова:

— Мне все думается: огромное совершается помимо меня, я и не знаю, а я все должен знать! Это вдохновение познанием, нелегкая страсть началась у меня с гражданской войны, когда я вдруг стал видным человеком, и это сделало меня бесстрашным. Я востоковед, книголюб, но преобразился в газетчика, чтобы все видеть, всюду быть. В газете ценят меня не за мои статьи, — за мою подвижность. Я бываю на таких окраинах, где не всякий отважится наблюдать новизну жизни: я не боюсь ни зноя, ни страданий, ни басмачей, ни фаланг, ни соленой воды, ни отчаяния в одиночестве.

— Самодельные стремена не очень красивы, — сказал Табунов, оправляя под собой яркий потник.

— Я не бахвалюсь, Виктор Романович, — это благодарность революции. Падение в сухие колодцы — самое позорное и подлое, чем жизнь может оскорбить революционера. Три смертельных колодца: колодец страха, колодец себялюбия, колодец отсталости.

— Не знаю, в колодцы не падал.

— Я люблю плотные слова. Речь моя исказилась аллегорией, метафорой, но это — производное от действительности. Ничто так не унижает, не обедняет человека, как страх: он порождает нищету чувств, гниль мысли, дурь отсталости, насилие невежества. Революция сделала меня отважным, прочным.

— "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые"! — неожиданно строго отозвался Табунов. — Блажен ли?

— Думаю, что да. Всякий день мой полон удивления. Все сопротивляется новизне, а сколько изменили мы в заблудившемся мире?

— Предстоит бесконечность новых изменений, связей, совершенств. Революция мышления! Революция представлений и суждений! Это подлинный подвиг, отвага мысли, героика духа, не пещерный героизм каменного человека, — это меня воодушевляет. Долой гадость устаревшей, ослабевшей красоты! A bas!

Ничто так не сближает людей, как путешествие в седле через пустыню.

Впереди ехали Семен Чик и Валентин Ель, за ними — Александра Самосад и Артык Артыков — на вороном жеребцующем великолепии, сзади — Виктор Табунов и Кара Камбаров. Путешествие было легким, вдоль железной дороги, до станции Сарыджа; от этой станционочки — в тишину полных песков, до колодцев Геокча.

В незрелом хозяйстве раннего социализма было три отменных седла (одно — Кабиносова, зоотехника), все прочее — срам и страдание. Александра Максимовна Самосад и Артыков сидели на директорских завидных седлах, Чик — на мешке с шерстью, Табунов и Камбаров — на потниках и кошмах; путлища стремян были скреплены ремнями. Под маленького Еля бережная Надия Вороная приладила было свое лоскутное семейное одеяло, но старый опытный страдалец Ель сразу сполз с дивного дырявого одеяла — сполз так застенчиво, безобидно, покорно, что даже лошади удивились. Надию Вороную осенило бесстрашие; она приказала, не дрогнув:

— Валентин Валентинович, сидайте на ишака Константина Кондратьевича, я в ответе!

Ель сел в ладное ослиное седелко и — блаженный — выехал в пустыню на великорослом Жан-Жаке.

Для наблюдательного глаза пустыня — зрелище бесконечное. Чик не наблюдал, он знал пески (как я — поэтичную пластичную прозу) и ехал, посвистывая, радуясь озорной жизни. Пожилому здоровяку все казалось смешным. Напрасно Ель старался направить насмешливую мысль Чика на полезное, предметное, познавательное; деловой беседы не получилось: Чик был увлечен критическим человековедением.

— Вы, Валентин Валентинович, человек никудышный…

— Неудачник, я знаю.

— Человек никчемный для басмачей, мазуриков, баб лихих, для директора нашего Артыка Артыковича, для всяких термитов и скорпионов государственных, а для меня — уважаемая модель. Константин Кондратьевич Кабиносов при стаде, как пастух, живет — так он ученый спец с дипломом и совестью; Виктор Ромэнович сквозь по пескам, як кулан, сигает — так он человек вездесущий, пытливый; а вы на Жан-Жаке, не стыдясь, красуетесь и предовольны — вы человек рабочий, пролетарий пустынь: гордость у вас не личная, отличная гордость — для пользы дела вам себя не жаль.

— Не надо хвалить меня, Семен Агафонович, не за что.

— Я не хвалю и не хаю. Овцам заводят ушные метки, а я ставлю пометку каждому человеку: годен для социализма — или ему неприятель! Вы думаете: Семен Чик — незаменимый проводник по бесследным пескам. Нет, ошибаетесь: Чик — проводник социализма на окраине своей родины Туркмении!

Вторая пара верхоконных беседовала о любви.

Артык Артыков сказал:

— Александра Максимовна, я хочу говорить с вами официально.

— Держите подальше своего жеребца, мой иомуд бесится!

— Я знаю старый туркменский обычай, я не могу открывать женщине все свое сердце.

— Открывайте кому-нибудь другому!

— Я не бедняк, не подпасок, пусть моя красивая молодуха жена…

— Сколько жен у вас, Артык Артыкович?

— Было три, сейчас — в силу партийной дисциплины — ни одной.

— Продолжайте в том же духе!

— Мой дед и отец были чарвадары, их овцы достались моему старшему брату, он сделал драп в Афганистан, я отрекся от него, в Каракумах остался один колодец, Артыккую, призовой жеребец ахалтекинец, триста каракулевых шкурок — первый сорт, сур и цветные — Ширази, камбар, два десятка текинских ковров, четыре верблюда, отара сараджи…

— Когда будут раскулачивать вас, Артык Артыкович, скажите мне, пожалуйста, очень интересно, я никогда не видела, как раскулачивают.

Третья пара верхоконных беседовала об умном и глупом в советской жизни. Табунов сказал:

— Меня удивляет сила простого человека. Когда невидный человечек перестает думать о деньгах, он становится великаном.

— Великан со слабостями! — убежденно ответил Камбаров.

— Великаны обязаны развиваться, если не хотят отмереть.

— Я навьючен слабостями, — насмешливо сказал Камбаров. — Они оскорбляют меня, паршивые!

— А я не боюсь. На сцену будущего без "нахалина" выходить нельзя.

— Не понимаю, — смущенно сказал Камбаров. — Я должен знать. Объясните.

— "Нахалин" — термин Станиславского: он учил робких актеров вышибать порок застенчивости воспитанием в собе деловой сценической наглости. Трусость никогда ничего не создавала! Мой афоризм.

— "Нахалинчик" есть у вас.

— Неустойчив, к сожалению.

— Как вы преодолеваете порок нестойкости?

— Перевоспитываюсь, сам!

— У вас есть продуманный метод?

— Я сам делаю свой характер! — задорно воскликнул Табунов. — Я беру все от жизни. Я совершенствуюсь, используя всякую ерунду, что падает на меня с пестрого древа жизни. Я не боюсь пыли и вони, я презираю лишь покорность чувств, немощь мысли — исламы, кораны, библии, талмуды современности. Великим надо быть всегда, не только во время великих событий. Бывают стремительные эпохи, когда и ничтожества становятся знатными, передовыми — от силы толчка. Я ненавижу всякую властительную бездарь. Образец ее гарцует перед нами на вороном жеребце!

Мощный вороной скакун Артыкова прикоснулся к иомуду, вскинулся, всхрапнул, призывно, яростно заржал. Александра Самосад закричала:

— Артык Артыкович, прочь, или я камчой огрею вашего зверя!

— Никто не усидит на нем, я один сижу, один я, Александра Максимовна, могу держать Басмача.

— Счастье ваше, что я держу свои нервы в руках.

— Слово скажите, Александра-джан, я улечу с вами в Самарканд, Ленинград, в Алма-Ату, в Бухару, Москву…

— Верблюдов у вас маловато!

— А, девочка моя красная, Артык-ага на своем колодце…

— Директор?

— Нет, хозяин!

Камбаров сказал Табунову:

— Я учусь в просторах жизни, места и времени. Я бывал в Кызылкумах, в бурдалыкских чулях, в амударьинском каюке познакомился с зоотехником Кабиносовым: крупный профессионал! Здесь, в юго-восточных Каракумах, я впервые.

— Богатства! — вскричал Табунов. — Горячих людей сюда, и оживилась бы пустыня — сыта и весела! Пока — ни дыма, бездумие: куланы, вараны, джейраны! Человека надо!

— А дирекция?

Артыков сказал Александре Самосад:

— О колодце Артыккую не знает никто. И вы, Александра-джан, молчите, как могила, мазар. Я прошу.

— Надоела мне ваша брехня, Артык Артыкович, плевала я на ваши скопидомные кошмы, казаны, каракуль, ковры!

Артыков. — "Плевала" — нехорошее слово! Ничего:

скоро вы скажете мне сладкие слова.

Александра Самосад. — Пусть холуи ваши стараются!

Табунов развеселился.

— Дирекция! Липа в цвету, неплодоносящий пейзаж! Директор Артык…

— По-туркменски "артык" — значит "лишний".

— Артыков — подлая смесь дурака с прохвостом, заместитель Питерский — провинциальный трибун, честен и понятлив, но в туркменском сельском хозяйстве смыслит не больше неандертальца. "Я, кричит, бывший питерский рабочий!" — а сам, кроме дамских ножек, ничего в руках не держал. "Я, кричит, Зимний брал, из "Авроры" стрелял!" — а жена его гордо говорит: "Весь семнадцатый год мой муж в ярославском селе Собачьем страдал поносом, на нервной почве!" Питерский — краснобай, любит вкусно жить. "Я трагедию жизни претворю в грезофарс!" — истрепал свои способности, обворовал себя, — надо его неутомимо воспитывать, чтобы умел отличать социализм от "бабизма", а не орать лишь о звездах человечества. Но это — моя одинокая мысль, запыленная, босая мечта бродяги. Артыков и Питерский воспитывают и перевоспитывают — по образу своему и подобию — Кабиносова, меня, экономиста Еля, и прочих и прочих невинных послушников. Постепенно и мы окосеем, одуреем, опрохвостимся.

— Вы — злой оптимист, Виктор Ромэнович! — вскричал Камбаров и засмеялся так охотно, воодушевленно, что конь под ним заплясал.

Засмеялся и Табунов; смеясь, припал к конской шее, гикнул, взмахнул камчой — и пустил буланого наметом.

Все дрогнуло на твердой пади, меж барханов.

Услышав сзади конский топот, вороной жеребец Артыкова подхватил, заиграл, рванулся вперед. Артыков обернулся — и отдал повод. Жеребец сделал блестящий прыжок и понесся — гордый, безумный. За ним летел темно-гнедой иомуд Александры Самосад; его настигал высокий буланый копь Табунова.

Бывший командир эскадрона Табунов отлично знал копюшню хозяйства: самым резвым был директорский жеребец, по перекормлен; иомуд отличался выносливостью; молодой буланый конь был красив благородной удлиненностью линий, в нем чувствовалась древняя кровь ахал-текиица, он был порывист, полетист.

Табунов догнал Александру Самосад, послал ей воздушный поцелуй — и оставил позади, вместе с Камбаровым и Чиком. Ишак Жан-Жак отчаянно скакал, порой подкидывая задом и лягаясь. Ель, держась обеими руками за переднюю луку седла, самозабвенно болтался на осле и тихо кричал:

— Жанчик, Жанчик, куда, зачем, не наше дело!

Обгоняя Еля, Табунов заорал:

— Ставьте на меня, я запылю начальство!

Буланый был лошадью солнца и песков — сухой и страстный; он летел длинными прыжками — как джейран, как борзая собака тазы; он настигал директорского жеребца, пот с него брызгал на песок.

Вороной жеребец вдруг резко скакнул в сторону — и вздыбился: перед ним стоял варан.

Варан, земзем — великолепный ящер, прообраз всех драконов.

Дивных пресмыкающихся нещадно ловили и продавали заготовителям и государственным торговцам: из жесткой вараньей шкуры крокодилового рисунка делались портфели, бумажники, дамские сумки, туфли.

Потребитель потребляет все нежное, грозное, отважное, поэт — воссоздает. Но поэтов мало.

Варанов почти истребили, они остались лишь в безлюдных песках.

Мне приходилось ловить варанов — я отвозил их в крепких ковровых переметных сумах старому коммунисту, старому туркестанцу Шанскому: старик родился в Закаспии, он любил разнообразие пустынь и оазисов Туркменистана, древность его растений и зверей; у старика была славная толстостенная туркменская кибитка с поместительным двором и садом; прочный телом и умом старик разводил джейранов и варанов, розы и виноград, персики; старика радовала бесконечная, страстная изобретательность природы.

Угрожая, варан становится на дыбы — опирается на репицу своего длинного сильного хвоста, — подымает растопыренные лапы и разевает малиновую пасть; шипит.

Необычно.

Вздыбившись перед невиданным вараном, вороной жеребец мгновенно повернулся на задних ногах; директор вылетел из седла. Жеребец метнулся прочь от варана и понесся за барханы, звеня пустыми стременами.

Всадники завернули коней и помчались ловить пугливого жеребца.

Ель подъехал к варану. Артыков медленно поднялся, сел на песок, вытер лицо папахой, строго произнес:

— Расстрелять всех земземов!

Ель соскочил с ишака и побежал к варану. Он был наслышан о земземах, но видел земзема впервые. Варан был большой, с хвостом длиннее метра. Ель изловчился И схватил варана за горло. Чешуйчатая варанья кожа впилась в ладони Еля, варан грузно извивался и с жестокой силой бил экономиста хвостом.

— Держите негодяя, приказываю, держите! — вскричал Артыков и кинулся к Елю.

В ярости отчаяния земзем могуче шлепнул директора до шее, директор отпрыгнул на Еля, экономист упал, и варан — с прямой стремительностью — побежал по песку и тихо исчез в зарослях кандыма.

— Шляпа-котелок! — сказал Артыков упавшему Елю, сел на ишака и поехал.

— Куда? — прошептал Ель, встав на ноги.

Жан-Жак высыпал из себя черные блестящие персики помета и скрылся за барханом.

Следы ослиных копыт, изредка оживленные свежим блеском ослиного помета, извивались у подножий барханов, пропадали в песчаных осыпях, становились вновь приметными на крепких ложбинках. Кругом — барханная тишина, она казалась вечной, высокая тишина бархан-пых песков.

Ель печально, настороженно шел по неверным следам Жан-Жака; порой ясно было, как ишак останавливался, директор слезал и, осыпаясь вместе с летучим песком, трудно подымался на вершину бархана; потом следы ишака меняли направление.

Ель упрямо шел, не надеясь догнать резвого осла. Было послеполуденно; неподвижный зной; губы и рот высохли, очень хотелось пить.

Тело высохло. Ель не потел.

За полдень барханные тени удлинились, сделались просторнее. Было явно: у отрадного куста селина директор спрыгнул с Жан-Жака, помочился. Ель подумал ненавидя: "У него есть еще моча! Эксплуататор!"

К закату помочился Жан-Жак.

"Сколько влаги пропадает!" — подумал Ель и пошел дальше, по четким следам, мерным солдатским шагом.

Барханы распались, вдали открылась пустынная равнина; с нее потянуло первой прохладой, Ель остановился, поднял лицо навстречу скудному счастью пустыни. Но нельзя останавливаться: устанешь. Идти все легче, песок твердел, тонкие редкие травинки желтели на нем. На обширный край равнины стал закат.

На закате Ель увидел далекого ишака с директором. Закат пустыни быстро зрел, делался необозримо разноцветным. Все западное небо цвело закатом.

Закат медленно опускался, меняя цвет, — призрачный, величественный; низ изменчивого заката воспаленно густел, Жан-Жак вошел в красную закатную густоту, исчез.

Ель размеренно шел, один, на последнюю черту заката.

Рожденный в песках — кумли — не заблудится в пустыне.

Артыков не знал пути на колодцы Геокча, но в нем жило чутье пространства. Пустыня разнообразна, у нее свои тихие приметы. Закат ослабел, последние лилово-сине-красные полосы замерли над прохладою песков, ночь близка, колодцев не видно, и нет запаха вечерних костров. Артыков встревожился: кому верить, если обманывает собственное чутье? Никому не верь. Опасайся трав и звезд. Сядь посреди пустыни, держа узду ишака, сиди и молчи. До рассвета.

Жан-Жака надо покормить: жизнь директора — в ногах осла. Артыков слез с ишачьего седла и — в тлеющем свете заката — начал рвать селин с рассыпанных барханов, негромко, умело бранясь по-русски: древнейшее растение пустынь было неподатливым, сухим, с глубинным корнем.

Директор собрал добрый сноп и вышел из-за барханов. Осла не было.

Александра Самосад осталась одна, в стороне от мужчин. За огромным жирным жеребцом, обезумевшим от избытка сытости и страха, гнались врассыпную.

Самосад скакала по коротким полуденным теням барханов — и выскочила на ослепительный такыр; увидела в середине такыра вороного взмыленного жеребца и, счастливо вскрикнув, помчалась за ним, не чуя своего тела, чувствуя лишь уносливую, мягкую силу упругой конской спины.

Это было вдохновение скачки.

Все унеслось; в мире осталась только девушка, звонкий такыр, дальний жеребец.

Услышав настигающий стук копыт по такыру, жеребец всхрапнул, взметнулся и с грузной резвостью начал пересекать такыр. У края его, из-за барханов, обходя вороного жеребца, выскочил Табунов на буланом полуахалтекинце. Жеребец резво свернул. Вдали, навстречу, показались Камбаров и Чик. Жеребец приостановился — и поскакал назад, стремясь прорваться в барханы.

— Врешь, шкода, не уйдешь! — звенящим победным голосом закричала Самосад.

Жеребец был близко. Жидкий пот брызгал с его брюха на такыр. С подножий барханов протягивались легкие косы песка. Темно-гнедой иомуд Александры Самосад несся ровно — и вдруг девушку выбросило из седла. Она пролетела несколько метров и ударилась о песок. Рядом с ней упал на спину иомуд. Седло затрещало и — тишина. Сверкнув подковами, иомуд повалился на бок; полежал — и сел по-собачьи, озираясь.

Подскакал Камбаров, на ходу спрыгнул с коня и склонился над девушкой. Иомуд осторожно приподнялся и встал на ноги, дрожа мелкой дрожью. Камбаров ладонью вытер лицо девушки — прекрасное, влажное, засыпанное песком.

— Живы?

— Не знаю. А иомуд мой?

— В суслиную нору провалился, обычная история. Не болит? Нигде? Ну, благо нам!

— А иомуд?

Камбаров пощупал запястья, скакательные и путовые суставы лошади, поправил седло, огладил испуганного копя. Иомуд стоял смирно, лишь вздыхал порою.

— Ноги целы.

— Черти суслики! Нагнала бы я вороного!

— Александра Максимовна, вы летели поразительно правильно! — закричал Табунов, подъезжая на коротком галопе. — Я любовался вами, когда вас выкинуло из седла: ноги не застряли в стременах, вы даже вытянули в воздухе руки вперед — как в воду! Красивое падение, кавалерийский шик! Поздравляю!

— Где вороной? — с охотничьей деловитостью спросила Самосад. Она стояла, окруженная взволнованными конскими головами, — строгая, бедовая. — Все прискакали ловить девушку, а жеребец удрал!

Мужчины сели под барханом и закурили. Камбаров сказал:

— Я приехал сюда не для того, чтобы гоняться за директорским жеребцом.

— И меня мама рожала не для этого, — сказал Табунов.

Камбаров, Табунов и Александра Самосад завернули коней к колодцам Геокча.

Семен Чик порысил по следам директорского жеребца.

Закат стал слабой, падшей полосой. В несветлом просторе все сделалось четким. Артыков стоял, не двигаясь, прижав к животу сноп селина, не чуя его тяжести; высокая папаха директора казалась невиданно высокой, белая длинная рубаха — ярко-белой; камча тревожно свисала с руки.

Артыков прислушивался.

Пустынная травянистая полустепь — чули — стлалась к закату. За последним, ветрами усеченным барханом замер, оскалившись, громадный черный пес, на него со спокойным удивлением, вытянув шею, смотрел Жан-Жак. Ослы чутки и умны.

С вершины бархана Ель смутно различил — в неверной, невозможной близости — крупного, неслышного в ярости пса и любезного Жан-Жака. Пес! Значит, близки отары, колодцы, люди, счастье чабаньей кошмы и зеленого чая.

Ель слетел к подножию бархана, огладил уши и голову осла, поцеловал его в храп и занес ногу в стремя, по пес властно встал перед ослиной мордой. Ель развел руками, не понимая. Пес осмотрел человечка и, оглядываясь, пошел к кусту селина.

Под селиновым кустом лежал каракульский серый ягненок.

— Умница, хороший мой! — сказал Ель псу, взял ягненка на руки и сел в седло.

Пес деловито побежал впереди осла, порой недоверчиво приостанавливаясь и пропуская мимо себя незнакомца: везет ли ягненка, отставшего от отары?

Под первой звездой начали спускаться в просторную падь. Запахло овцой, блеснули костры.

11

"Ай хороша девчонка, ой хороша!"

Табунов откровенно любовался Александрой Самосад; Камбаров — стыдливо, недоверчиво: в смугло-розовую молодость, в незрелую женственность, в ответную девичью улыбку, в стройность ног, в задорность податливого тела влюбиться легко, особенно в пустыне, — а потом?

Храбрый не думает о послечувствиях.

Табунов влюблялся отважно, не остерегаясь будущего: у жизни, у любви столько неожиданностей, что расчетливое предвидение невозможно. Камбаров требовал от чувств, от страстей задатков совершенства; он обожествлял женщин; эта светлая предубежденность нежизненна, следовательно, опасна; Камбаров чуял божественную беззащитность и боялся безумий любви.

А Виктора Табунова не манила прелесть умной любви; он утверждал: девичья прелесть умна сама по себе.

Табунов сказал, держа своего буланого так близко от иомуда, что звякали, звонили стремена — правое мужское, левое женское:

— Был у меня неповторимый случай…

Самосад. — Наверное, много в вашей жизни было неповторимостей!

Табунов. — Любовь неповторима.

Камбаров. — Виктор Ромэнович не юбочник, ему молено верить.

Табунов. — Я — юбочник! Я люблю силу нежности. Что прекраснее радостной женщины?

Самосад. — Постоянство.

Табунов. — Человечество живет постоянством, труд и потомство требуют преданной любви. Вы правы, Санька-Прелесть! Но поэзия воспевает любую любовь. "Любимая — жуть: когда любит поэт, влюбляется бог неприкаянный!" Это не моп стихи.

Самосад. — А свои, чтец-декламатор? Или… обезьяна качается на великих ветвях?

Камбаров хотел сказать: "Из миллиона незнатных поэтов десяток сочиняет стихи, прочие просто творят незаписанное. Великие поэты — лишь образы забытого или несотворенного, звучные образы дивного безмолвия". Камбарову очень хотелось сказать так, но он промолчал. Застенчивость вредна. Как преодолевать ее? Много застаревших, недобрых сил придавил или ослабил у себя Камбаров, но застенчивость живо сохранялась, как черный блеск удлиненных глаз, как чувственный, властный голос.

— Вы не поэт, Кара Сахатович? — пытливо, доверчиво спросила Самосад и поехала рядом с Камбаровым так близко, что звякнули стремена — правое девичье, левое мужское.

— Он поэт, он влюбленный, он безумный Меджнун! — крикнул Табунов, оборачиваясь всем телом; буланый полуахалтекинец подпрыгнул под ним и заплясал.

Все нравилось Александре Самосад на окраине туркменской земли; и молчаливая внимательность Камбарова, и забавная резвость мыслей Табунова были радостны; она наслаждалась простором беззвучных пространств, смелостью слов и чувств, неутомимостью своего молодого зреющего тела; отлично жить, не опасаясь ничего, улыбаясь всякому дню жизни.

Умный день творит нежданную смелость будущего.

— Революция поэтична! — сказал Камбаров. — Все народы — поэты, коммунисты — поэты! Наверное, и я поэт — бессловесный, невлюбленный.

— Влюблен, влюблен, вечно влюблен! — закричал Табунов, и буланый вновь сплясал под ним старинную польку. — Кара Сахатович живет плотной, полнозвучной жизнью. Следовательно? Эрго? Не морочьте мне голову: он влюблен! Прислушайтесь. О чем звенят стремена?

Самосад. — О том, что Табунов — трепло!

Табунов. — Богиня сказала глупость, это звучит божественно.

Самосад. — А плеткой?

Табунов. — Сердечный дар дурака Артыка: байская камча! Бейте: плетью поэта не перешибешь.

Самосад. — Какая встречная-поперечная дольше всех выносила вашу трепотню?

Табунов. — Две. Мама и дочь. Они отбивали меня друг у друга, и обе так трепались, что я исхудал от зависти, ничто на мне не держалось, все волосы выпали из меня, я стал унылый и голый, как градусник, — и меня бросили, сперва дочь, затем, после некоторых раздумий, мама; прощаясь, она сказала, вся дрожа: "Ты не оставил мне ни рдной иллюзии, голодранец!" Но и до встречи со мной моя бедная решительная подруга-мама иллюзиями не питалась. Женщины обожают быть вечно невинными: это их молодит!

Самосад. — Вы смутили лошадей!

Табунов. — Пардон. Машу хвостом, прошу прощения! За полдень солнце ожесточилось. Табунов приумолк. Прозрачный день накалялся и жег. Но не было еще лютого солнца июля, и мысль жила.

Солнце казалось невиданно огромным; оно неподвижно опаляло; солнце давило. Все было солнце. Пески сверкали; их бледное сияние томило. Стремена разогрелись; пот высыхал на лошадях и людях, ноздрям было знойно, горло фляг обжигало губы, трескалась кожа на губах; глаза и ободранные губы просолились потом.

— Хорошо холодного нарзанчика! — сказал Табунов.

— Мороженого бы! — сказала Самосад.

— Пивка со льдом!

— Неву бы! — сказала Самосад и открыла флягу.

— Не пейте, — сказал Камбаров. — Нет смысла: вода выйдет потом. Сделайте один глоток — промочить горло.

— Я не могу удержаться.

— Отдайте мне флягу!

— Фляга моя!

— Ну нет, Санька-Прелесть, — весело произнес Табунов, снимая со своего плеча ремешок фляги и протягивая его Камбарову, — в пустыне надо быть послушным пустыне: здесь вода — закон, терпение — жизнь! Лошади терпят, и вы терпите! Разве вы породистей своего иомуда?

Солнце крепче прилипло к плечам, лошади дружно, неслышно шли, стремена не звякали. Кончились барханные пески. Открылась странная пустыня, обильная высохшими травами, со странными растениями: стебли их были тонкими и высокими, с водосборными чашами; туркмены называли их джейраньей травой; в незнойные времена года эти стройные чаши собирали влагу, и джейраны якобы пили ее. Джейранья трава была совершенно сухая — от удара камчи бледные стебли разлетались звеня.

Длинные пустые гряды, измятые ветрами, рассекали травянистую засохшую равнину.

Всадники поднялись на строгую песчаную грудь, остановили копей, осмотрелись. Где колодцы? Безмолвие. Сияние неведомой пустынности. Прозрачный жар. Зной неба. Зной песков. Ни следов, ни примет.

— Красиво! — сказала Самосад.

— Пусто! — сказал Табунов.

— Коней беречь! — приказал Камбаров и поехал вперед.

Гряда за грядой. Солнце. Пот. Александра Самосад оцепенела в седле. Казалось, в горячей пустыне — только три человека, три лошади; вся жизнь — в них, они бедны и велики; человек горько смотрит на бледную легкость водосборной травы, в человеке осталось одно слово: вода!

Кони ломали стебли — они звенели, рассыпаясь.

— Один глоток! — сухим голосом произнесла Самосад, протягивая руку к спине Камбарова.

— Терпение, Александра Максимовна, скоро будет прохладнее.

Тени стеблей удлинялись. Гряды стали ниже, пригладились; открылся простор.

— Колодец! — хрипло вскричал Табунов и поскакал.

Он спрыгнул с коня и склонился над бедным, неприметным колодцем; от него медленно, мягко отлетели крупные черные бабочки. Темная вода была странно близкой. На воде плавали мертвые жуки-навозники, пауки, жужелицы, скорпионы. Буланый конь сильно тянулся к колодцу, припадая на передние ноги, и тревожно всхрапывал. От воды пахло сероводородом.

Горловина колодца была узкая, оплетенная саксаулом.

— Брошенный колодец, — сказал Камбаров. Он перелил остатки из фляги Александры Самосад в свою флягу, снял с иомуда недоуздок, достал из колодца воду, попробовал и выплюнул: вода была горько-соленая.

— Насмешка пустыни! — сказала Самосад.

— Вымоем коней и сами обмоемся, — сказал Камбаров. — К флягам не прикасаться!

Солнце склонялось к обожженным пескам, смягчалось; тени становились длинными.

— Не буду думать о колодце, — прошептала Самосад. — Не буду — и все. Это просто жидкость для смывания пота.

Она вытягивала из колодца флягу за флягой. Лошади были неспокойны, они били передними ногами песок, просительно, жадно похрапывали, рвались к колодцу. Мужчины расседлали лошадей, протерли подседельные места жгутами из сухой травы, вымыли конские головы и ноги, обмыли конские тела. Лошади влажно заблестели и мгновенно высохли, покрывшись белым налетом: соль.

Когда мужчины облились колодезной водой, и они стали белыми, как статуи. Самосад смеялась, любуясь ими, и кричала:

— И я хочу быть статуей!

Мужчины увели лошадей от колодца, за последний рассыпанный увал. Самосад, раздеваясь, громко спросила:

— А вы не станете подсматривать?

— Станем, — ответил Табунов, — вам будет интереснее!

— Психолог недоразвитый! — отозвалась Самосад, укрепила недоуздок за саксауловое плетение и по веревке недоуздка спустилась в колодец.

— Остроумно! — сказал Камбаров. — Мы не догадались.

От обильной прохлады колодезной воды Самосад испытала такой восторг жизни, что запела без слов: "А-ля-ля-ля-ля!"

Она пела недолго: запах сероводорода стал крепко противным, возмутительным, — Самосад выскочила из колодца, почуяла легкость дыхания и просторов, свежесть обрадованного тела — и заплясала на твердом песке.

— А-ля-ля-ля-ля-ля!

— Красивая девчонка! — сказал Табунов.

— Она прекрасна! — сказал Камбаров.

Солнце горячо закатилось, оставив великий закат; из-под него потянуло чуть прохладой — счастьем пустыни. У крутого подъема, где был чистый песок, Камбаров приказал ночевать.

Через беззубый край десен он влил лошадям из своей фляги по большому глотку воды; из другой неполной фляги дал глотнуть Александре Самосад и Табунову.

— А вы, Кара Сахатович?

— Пусть мал-мало останется: я — потом!

Камбаров снял седельную подушку с казачьего седла, на котором сидела Самосад, положил седло на песок, потниками вверх, чтобы песчинки не попали на потники и они хорошо просушились; верхние кошмы с буланого полуахалтекинца и своего серого коня расстелил на песке.

Человека в пустыне скрывает простор.

На кошме можно спать спокойно, фаланги не тронут: овцы жрут их с удовольствием — фаланга опасается запаха овцы, овечьей шерсти.

Когда собрали сухой травы лошадям, Камбаров сказал:

— Два часа караулит Александра Максимовна, остальные спят, затем — Виктор Ромэнович, под утро караулю я.

Ночью тревога ответственности разбудила Камбарова. Цветущая, полная луна поднималась в небо, начиная блестеть. Александра Самосад не спала. И Табунов не спал.

Опп сидели на вершине песчаного подъема, спиной к теплой луне. Слова их и песок осыпались к подножию высот-кп, где лежал Камбаров. Они беседовали о любви.

Табунов. — Я никогда не произносил общечеловеческое слово "люблю". Кажется, сейчас я скажу…

Александра Самосад. — От вас пахнет потом.

Табунов. — В поте лица, в поте сердца зарождается любовь!

Самосад. — От вас пахнет конским потом.

Табунов. — Есть жеребцы-однолюбы.

Самосад. — Это не ваш идеал.

Табунов. — Что знаете вы, Александра Максимовна, о страстных противоречиях любви?

"Воды бы, водички, — подумал Камбаров, — я высох, все сухо во мне, а они — про любовь, бродяги, дети, страсти в пустыне, легендарная беспечность! Мы заблудились".

Самосад. — Не страдайте, Табунов, не верю вам.

Табунов. — Мне наплевать, я влюблен — и баста, кутарды! Я влюблен в женственность всю жизнь. Я в женственность вашу влюблен, Санька-Прелесть!

Самосад. — Успокойтесь, Виктор.

Табунов. — Я влюблен — и…

— Точка!

— Вы не безумная, я безумен!

Восторженный Табунов обнял Александру Самосад и опрокинулся; с гневной силой она оттолкнула его, он скатился с вершинки, вместе с потоком песка, ногами — на голову Камбарова.

Камбаров. — Разуться надо, Виктор Ромэнович, ноги отдохнут.

Самосад. — Мы разбудили вас, Кара Сахатович?

Камбаров. — Нет, я спокойно сплю при удвоенном карауле.

Табунов засмеялся. Самосад спустилась с высотки, села рядом с Камбаровым, сняла брезентовые сапоги.

— Как отрадно!.. Скажу Табунову при свидетеле, пусть запомнит навсегда: красноречие — это превосходно, страсть — благородно, за прочее буду бить морду, наотмашь! Всё.

Камбаров сбросил ноги Табунова со своей головы. Табунов вскочил в ярости. Самосад сказала:

— Не спорьте со мной, я крепкая!

Легла и заснула.

12

Через день Камбаров вел остальных по теням и звездам, на юг. Медленно ехали верхом, шли пешие, ведя в поводу покорно обезумевших коней. Глаза лошадей и людей были воспалены; с губ много раз сползала кожа, губы почернели, потрескались, кровоточили; мысль замирала, голоса стали жалкими; лошади смотрели на людей со скорбной жадностью, чуть ржали скуля. В рваных, обожженных снах люди видели воду, одну воду, только воду — в разнообразных соблазнах: воду рек и каналов, тихих арыков и кяризов, прохладных колодцев и родников, воду в кувшинах, кумганах, каугах, ведрах, бутылях, прозрачных стаканах, пиалах. Спали днем, в ложбинах, падях, под буграми: так приказал Камбаров. Шли предутренней порой, в ясной свежести утра, в недолгой ласке вечера.

Шли за Камбаровым — в сомнении, ярости, тоске, бессильном послушании, отчаянии, безразличии, покорности; и преданности, когда Камбаров, чуя опасный миг, говорил уверенно, с неподвижным спокойствием:

— Табунов, вперед, я — за вами.

— Самосад, вперед, мы — за вами.

На юг. К пограничной линии.

До нее не дошли.

Поздним утром, на широкой гряде, круто спадающей, вдруг увидели дальнего всадника; не поверили; окаменели.

За всадником показались еще трое — они понеслись вниз по склону, держа винтовки у бедра.

Хвосты коней были обрезаны.

— Пограничники! — нелепо высоким голосом вскрикнул Камбаров, и Табунов заметил зеленые фуражки.

— Пограничники! — приоткрыв опаленный рот, беззвучно прошептала Самосад и вся ослабела, упала лицом на пыльную гриву своего иомуда — и выпрямилась, грязцой ладонью отирая глаза. — Чистые пограничники! Лица чистые. Лошади чистые. Пограничники.

Порыв уплотняет силы и утомляет; человек порыва быстро устает — мгновенно обновляется. Грозно-спокойный вид пограничников воскресил Табунова, он приосанился на своем истощавшем полуахалтекинце и, подняв руки, весело крикнул:

— Сдаемся, сдаемся, счастье — быть в плену у вас!

Через полчаса, на ровном песке — белизной высоких дувалов и плоских кровель — блеснул погранпост.

Недалеко от ворот стоял большой колодец; длинная колода была полна, солнце сверкало на прозрачной воде. Лошади взметнулись и понеслись; лошадей нельзя было удержать, они подскакали к чудной колоде, опустили в воду воспаленные головы и замерли — в неподвижности счастья.

Люди прилипли к сладкой колоде; они стояли на коленях, рядом с лошадьми, и пили, пили. Вода!

Вода наполняла людей и лошадей, бока их раздувались. Самосад села у колоды на влажный песок и продолжала пить, обеими руками крепко держась за колоду; вздыхала в забвении и опять пила.

Пограничники улыбались. Старший дал зпак, и разъезд скрылся в воротах поста.

Красноармеец принес ведро, конскую щетку, полотенце, мыло, сказал, встав "смирно":

— Приказано мыться, вашему начальнику явиться к товарищу командиру! За конями вашими я догляжу. Ой и высохли копи, дуже спали с тела!

Начальник пограничного поста был высок, подтянут, приятен; он любезно встретил Камбарова, открыл большой кожаный портсигар, произнес отчетливым, театральным, волнующим голосом:

— Кто вы? Что вы? Почему направлялись на границу? Разъезд доложил мне о вас так: "Задержаны три ученых оборванца, с помутнением в мозгу: вдрызг изнурены!"

Камбаров, кратко рассказав, вручил начальнику свой корреспондентский билет. Длинноногий начальник долго, сосредоточенно рассматривал его.

— Я мечтал стать поэтом и путешественником. Не стал. Мечтал быть живописцем и журналистом. Не получилось. Сейчас мечтаю написать толстую книгу о всевозможных забытых подвигах, с таким названием: "А ты сражался с феодализмом и капитализмом?" Неповторимое дело — судьба человеческая! Сколько я знаю историй и событий, сколько видел, сколько слышал, а слов у меня — всего сто или двести, и все старые или пустые, неплодородные! Диалектика? Свирепая. Мой дед был крепостной, поддужный барский, на графском конном заводе, мой отец всю жизнь ходил неграмотный, в лаптях, с медным крестом на корявой шее, у леса дремучего учился, уголь жег — дремучий пролетарий, а я — передовое человечество, я штудировал Маркса и Ленина, Герцена и Белинского, я читал Шекспира и Бальзака, Льва Толстого и Ромена Роллана, а письма пишу по-деревенски, статьи в стенгазеты — древним бюрократическим языком, от которого у меня самого выступают на шкуре родимые пятна рабовладельческой эпохи!.. Прошу извинить, зовите ваших товарищей, будем пить зеленый чай! Вы — член партии? А прочие? Вы им доверяете?

— Мулла, доверяющий только муллам, подобен обезьяне, испражняющейся в свою ладонь.

— Здорово! Надо записать. Я давно завел тетрадь для записи умных изречений. Ваша фамилия Камбаров? Ну, вы полезный собеседник! Пожалуйста, пригласите ваших к моему столу!

Пустыня упоительна противоположностями. Когда Александра Самосад села на стул, в комнате начальника поста, она зачарованно почувствовала, как прекрасны простые белые стены и потолок, как прохладно тверд, красочно ровен крашеный пол, как удивительно удобен, отраден простой стул. Над солдатской койкой начальника висел ковер. Счастье — смотреть на вечную щедрость текинского ковра глазами, оскудевшими от песков; счастье — пить зеленый чай благородного сорта, после горькой вони испытаний. Счастье не знает бедности и богатства; у счастья — богатые глаза.

Начальник был счастлив: беседа с людьми просторной жизни и неутомимого ума обновляет сердце и помыслы. Побыли бы вы начальником пограничного поста! Граница — колеи сыпучей дороги; она сворачивает к незримому оазису, где тополя, магазины, высокие окна, в которых сказочно отражаются лошади и грузовики; паровозный пар, блаженный стук бильярдных шаров, бассейн на площади — в лунной воде смеются влюбленные, — дорога улетела, пограничные колеи пропали, пески — здесь, пески — там; пески, горячая тишина, солнце — в безграничной тишине. Оружие, кони, воинские дела, зоркость, наблюдательность, книги, учения; сколько мыслей скапливается в простой комнате начальника поста! Красивая беседа оживляет ум, жизнь становится важной; новые книги нужны, новые, небывалые слова.

Камбаров рассказал о первом советском хозяйстве в туркменских юго-восточных песках. Табунов рассеянно слушал, всматриваясь в большую карту-двухверстку, приколотую к стене; он сидел на табуретке, болтая ногами; голенища его брезентовых сапог были пропитаны конским потом и до дыр стерты путлищами стремян; лицо, сильная шея, грудь были красно-черными; он блаженно, окаменело держал пиалу зеленого чая, не пил, лишь ноздри его раздувались.

— Это не хозяйство! — воскликнул Табунов. — Кто до нас строил социализм? Никто. Отлично. В чистом поле можно быть умными. Человечество тысячелетиями копило ум и дурь. Мы начали с дури. Директор — неутомимый Дурак!

— Артыков не дурак, — сказала Самосад.

— Кавалер! — сказал Табунов.

— Перестаньте, Виктор Ромэнович, вы не дома — не в пустыне на кошме. Болтать умеете, а делать — не ваше дело, — уверенно произнесла Самосад.

— Я назначил святого Артыка, просветителя?

— А если бы директором совхоза назначили вас, товарищ Табунов? — спросил начальник поста.

— Это было бы чудо, чудно, чудесно, чудно, чудотворно! Я? Прежде всего я в совершенстве изучил бы вашу карту, товарищ начальник. Мы строим хозяйство по плану, но карты чураемся, вместо карт вешаем авторитеты в рамочках — древняя традиция, благородная и бесполезная: культ предков! Умельцам каменного века было известно, что незнание сильнее гения. Если бы Октябрьская революция совершалась так беззаботно, как мы выдумываем на летучем песке наше гигантское хозяйство!.. Косность человеческого мышления — страшно старческая сила, только молодой, горячий ум парода может победить ее! Революция — молодость всегда, все герои гражданской войны были молоды, начиная с Ленина: разве мысль его страдала навязчивой неподвижностью? Народ не может быть ни дураком, ни прохвостом, ни слизняком, ни задолизом; директор — пожалуйста! Изучив карту и пески, я посоветовался бы с пастухами и пограничниками, как направлять, обогащать наше советское хозяйство, директором совхоза предложил бы утвердить Кара Сахатовича Камбарова: он рассудительнее, надежнее, чем я!

Самосад. — Скромность украшает…

Табунов. — Скромность украшает человека, если у него иных достоинств нет! Я не рыцарь подозрительно скромного образа мышления, я просто люблю социализм преданнее, чем самого себя, но любовь моя прерывиста, яростна, чересчур часто я встаю на дыбы, а постоянно вздыбленный директор — это конная статуя на площадях минувших веков, — польза от него сомнительна… А, брехня! Я знаю восторг незаменимости, счастье стремительного труда, когда всем ты нужен, события и люди рвут тебя в клочья, а ты цел и целеустремлен, изворотлив, властен, изобретателен, напорист, как молодой бог. Я был бы лихим директором. Скорость увлекает. Народ любит сердечную силу вдохповения и простоту, которая не страшится ни пота, ни соленых слов, ни горького труда. Пустыня богата. Я создал бы здесь живой социализм.

Самосад. — Людей нет, мошенников много!

Камбаров. — Мошенниками не рождаются, ими становятся.

Табунов. — Первый мошенник тот, кто, не зная, не любя человека, нагло берется его перевоспитывать. В нашем хозяйстве нет другого молодца, познания, мысль, одаренности которого превосходили бы мои. Почему мощь должна покоряться немощи? Дайте мне седло Артыка…

Самосад. — И я ускачу за тридевять земель!

Табунов. — Божественна глупость в устах богини.

Начальник поста. — Как, как? Повторите, пожалуйста! Сейчас запишу.

Табунов. — Товарищ начальник, накормите меня — и я насыплю вам полную тетрадь мудростей!

Длинный прохладный полуподвал — столовая погранпоста. Гости обедали с красноармейцами. Были: украинский борщ со сметаной, гречневая каша, вареники в масле, сладкий чай.

Табунов дважды распускал поясной ремень; он наелся так, что совсем осовел; встал из-за стола, блаженно улыбаясь.

— Смысл жизни познается в развитии, прелесть жизни — в контрастах!

— Вам поставили палатку за колодцем, — сказал начальник поста, — пойдите прилягте. Ваши лошади убраны. Отдыхайте спокойно, счастливых снов!

— Сны снятся несытым! — победоносно произнес Табунов и поплелся к колодцу, зевая, отирая глаза кулаками, — Александра Максимовна, почему вы не доели вареники? Красавица моя, это святотатство!

— Не могла, облопалась!

— Полтарелки вареников!..

Спали до рассвета. Ночью Табунов выскочил из палатки, отбежал, присел на песок, по-туркменски. Вернувшись в палатку, он сонными глазами, в лунном сумраке, увидел, что нежноволосая голова Александры Самосад крепко спит на груди Камбарова.

"Случайно, так просто? Или случайно по-женски?" — подумал Табунов, осторожно снял голову девушки, положил свою на мужскую надежную грудь и мгновенно заснул.

Проснувшись на первой заре, Табунов удивился: нежно разметавшаяся голова Александры Самосад вновь счастливо спала на груди Камбарова; губы девушки чуть припухли от сна; лицо прекрасно.

"Поцеловать или не поцеловать? Даст по морде пли ле даст?" — подумал Табунов, наклонился — и заметил девичий приоткрытый, лукаво блестящий глаз.

— Поцелуйте Камбарова! — прошептала Самосад.

И рассмеялась так звонко, что Камбаров вздрогнул и сел, закричав:

— Коня!

13

Две кибитки стояли на колодцах Геокча.

Константин Кабиносов сидел на верблюжьем седле и с горькой яростью смотрел на большую, бывшую байскую, кибитку.

Луна влажнела над сухими пастбищами, даль и близь были призрачны — обычно, прекрасно. Ишак Жан-Жак пришел с пастбища и приостановился подле Кабиносова: чуткий человек, понимает нашего брата — однокопытного.

"Однокопытник мой!" — с приветливым лукавством хотел сказать осел зоотехнику, но сдержался: начальство — и самое чуткое — страдает порочной привычкой к почтительности.

И Кабиносов был сдержан: грозное бессилие, близкое к отчаянию, оскорбляло его; он опасался войти в кибитку, лишь бормотал, злобпо рассевшись на верблюжьем седле.

В кибитке сидел Артыков.

Некогда я был похож на зоотехника Кабиносова. Неодушевленность богатых, далеких просторов заражала и меня возвышенным чувством своей незаменимости: какой удалец и резвец придет в место мое, если я покину потную весну социализма? Нечестный придет, кулаковатый придет, придурковатый придет, а другой истовый, мыслящий, народный, ученый зоотехник не придет!

Старший зоотехник Кабиносов начал позволять себе лишнее; он прослыл злоязычным, бедовым — не среди пастухов, водоливов, стрижеев, сотоварищей, но у прилипших к гордыне власти людей — властоблюстителей.

Ишак лизнул шею Кабиносова: вкусен пот у человека — солененький.

— Отстань, мудрец, — нестрого прошептал Кабиносов, плюнул на большую кибитку и пошел к малой — в стороне от главного колодца.

Перед бедной кибиткой, сумерничая, красно, зелено догорал саксауловый костер; по темным, вдруг озаренным рукам пастухов небрежно, чинно передавался самодельный чилим — сосуд для курения табака, сделанный из тыквы: в нее наливалась вода — табачный дым просачивался через воду.

— Сидит? — озабоченно спросил Кабиносова овцевод Джума Пальван.

— Сидит, собака! — брезгливо отозвался зоотехник.

— Сидит? — задумчиво спросил старший пастух Яхья Гундогды.

— Сидит, чтоб его — сидуна — запор замучил!

— Ой, товарищ Кайгысыз (так пастухи перевели на туркменский язык трудное имя Константина Кондратьевича Кабиносова), что делать будем?

— Худай биляды! (Бог знает!) Сидячая власть — или летучая власть — не знаю, что лучше! — сказал Кабиносов и отдохновенно затянулся дымом из чилима.

Четвертые сутки сидел Артыков в кибитке на колодцах Геокча.

Он оцепенел в тишине песков и властных дум, среди пастушьего быта, привычного с детства; дни и ночи на чистоплотном песке, вблизи колодцев и отар, были стройны и просты, как счастье.

Запахи томили Артыкова; стойкие запахи откровенной, жадной жизни. Пахло костром и пловом, подушками и одеялами, седлами и кошмами, овцами, собаками, верблюдами. Так издревле пахло и на колодце Артыккую — байском владении в прозрачности пустыни.

Удача: брат сбежал. Артык Артыков — наследник глубинных вод и легких пастбищ. Какой жир богатства топится в пустынном зное — жир сараджинских и грубошерстных овец, жирнохвостых каракульских — жир счастья! Пустые очи были у Артыкова, узкие руки. Что слова надежд и голые годы, сделавшие его коммунистом? Прах. Жизнь в голубом халате ждет его, угодливые дни, ночи с юными женами. О четырнадцатилетие невинные глаза влажных в покорности жен!

Все жирно и легко. Лень и почет. Твой колодец, твоя трава. Никто не поворачивает твою голову в будущее, ты сам смотришь и приказываешь, ты — не пятилетка, ты — хозяин, ты сам печать власти, пустыни, и миражи пустыни твои. Всех дави — без бухгалтерии.

Собственность.

Сладость счастья и богатств.

Близко.

Каждый вечер, на закате, Артыкову подавали плов; байский плов из ханского риса, на большом блюде; рис был сварен отлично, отборно — зерно не прилипало к зерну; поверх белой жирной сочности лежали, как дары, куски ягнячьих тушек, поджаренных в сале, и подпеченная рисовая корка — для избранных.

При отарах оставались лишь подпаски и псы. Все пастухи и водоливы, ополоснув ладони водой из кумгана, присаживались к вечернему изобильному блюду. Артыков был безмолвно щедр; пастухам это нравилось. Валентин Ель наполнялся пловом с проворной солдатской деловитостью, словно перед штурмом Зимнего дворца, Кабиносов ел умело, хитро; он сидел на почетном месте, рядом с директором, и ловко, не стесняясь, перехватывал у Артыкова лучшие куски ягнятины.

После четвертого праздничного плова, насытившись до бездушия, Кабиносов повернулся к директору и сказал ему в лицо:

— Тушки каракульские надо сдавать государству, а не жрать его… то есть их!

— Я не жру государство.

— Как же не жрете, Артык Артыкович! Валентин Валентинович подсчитал…

— Какой-сякой Валентин-во-вич?

— Экономист Ель! За четверо суток вы облопали государство почти на четыреста рублей: мой месячный оклад, цена хорошего барана!

— Я подарю Советской власти облопанного барана, официально!

— Составить акт?

— Не надо. Я думать буду.

Иногда ночью Артыков выходил из кибитки и любовался жеребцом зоотехника.

Кроме серого коня, Кабиносов имел для разъездов трехлетнего жеребца светло-гнедой масти, с проточиной во лбу, ноги по колено в "чулках", кличка Пролетарий; это была лошадь всех аллюров: просторный шаг, удобная тропота, мягкая рысь, уносливый мах, яростный намет. Кабиносов чуял, понимал, знал сельскохозяйственных животных; так иные одаренные профессионалы поразительно верно оценивают — народу неведомые, еще непризнанные произведения искусства: симфонии, спектакли, статуи, пейзажи, портреты, поэмы, повести.

С девятьсот восемнадцатого года жизнь Константина Кабиносова стала увлекательно пестрой; он так привык к вдохновению крутых перемен, к острой новизне впечатлений, мыслей, страстей, что неизменность бытия в течение полугода казалась ему скотским насилием. "Я постоянен в своем непостоянстве!" — лукаво говорил он, чтобы удивить, но это было истиной. Наследственные возможности Кабиносова были разнообразны, нестойки. Порывы событий и судеб, бедствий, обидных приспособлений, непрочных удач, свирепых столкновений, нелепых счастий сорвали многие потомственные возможности Кабиносова, они погибли, не развившись, в пыли и стуже бедных забот, в жадности ("Меня хватит на все!"), в хвастливой суетности, забвении. "Я — оборванный потомок революции!" — уверял студент Кабиносов смазливых неподатливых девчонок. Он был влюбчив, вспыльчив, простосердечен; ему нравилось поражать людей своими поступками, суждениями, делами. Девчонок с крепкой брачной мечтой он не привлекал: они считали его особью опасно интересной, неосновательной, внебрачной.

Когда Кабиносов уставал от плутоватой рассудительности девушек, он влюблялся в покорную красоту живого одиночества, в легкость его дыхания и просторов: "Я, книги, мысли — моих горячих предков, моих бесстрашных предшественников, моих современников!" Кабиносов наслаждался познавая, сочетая неблизкое, дерзко обобщая ("Мир осознает себя через человека!"), вдохновляясь силой намеков, домысливая. Он изучал историю и экономику сельского хозяйства, наследственность и ее изменчивость, происхождение животных, приспособляемость и жизненность, общую и частную зоотехнию. Будучи студентом третьего курса, он отважно спорил с профессорами; они предсказывали ему славную научную будущность, но Кабиносов более всего уважал независимость мышления и поведения. Он горделиво защитил дипломную работу, отмеченную ученым советом как подлинный вклад в науку, и простым зоотехником уехал в Каракумы ("Черная пустыня? Нет. Великая пустыня! Так надо переводить!").

В стране пустынь, чуть принаряженных оазисами, Кабиносов увлекся каракулеводством. Терпеливые века создали редкое своеобразие животных; они плодились ягнятами прекрасной ценности: рисунок и цвет их шкурок вызывал порой эстетический восторг. "Каракульская овца, — говорил Кабиносов, — творит предметы искусства!"

Одна из человечнейших черт русского человека — почтительная чуткость к языку и облику жизни иных племен и стран. "Мы — народ для пародов!" — утверждал Кабиносов; он усвоил туркменский язык, ладно жил среди скудного величия песков, словно пустыня была его отчизной, резво ел плов руками, сосал едкую зелень наса — табачную пыль и удало сплевывал ее, как истый туркмен; его друзьями были тучный, смешливый овцевод Джума Пальван и пастух хурды Язмурад.

До нашествия директора на колодцы Язмурад и Кабиносов-Кайгысыз вечерами развлекали пастухов воодушевленной трепотней: пастухи требовали новостей, чтобы сердце и действительность, труд, мысль не высыхали, как забытый колодец.

В годы прасоциализма на далеких пастбищах не знали радио, и газеты возникали реже, чем юный девичий месяц; а в чем радость пешей жизни у стад? Конечно, благополучие отар, сладкая вода, вечерний плов, табачные отрады — нас и чилим, добрые чарыки, брезентовый плащ или ойлик, кошма, постум, дутар — и новости! Человек, не одаренный новостями, досаднее лишенца.

"Хабар бар?" (Новости есть?) Это и призыв, и тревога надежд, и близость очарований.

У краснобороденького хабарчи Язмурада всегда был полный хурджин новостей: жизнь вечно изменчива — жизнь есть событие; уметь наблюдать ее — весенние страсти черепах и верблюдов, битвы псов, скарабеев — жуков-навозников, скорнпонов и фаланг, движение окилана — змеи-стрелы, ветра и песков, человеческих глаз и рук, старые и свежие следы — есть дар познания, чутье бытия; событие; и сила знойного беззапретного воображения творит события.

Человек создает вещи и войны, революции и особняки, всенародные связи, скиты, изуверства, истины, идеи, подлости, чудеса, небылицы; брехня должна быть вещей, небывалой, как и поэзия. Брехать народу, чтобы он хохотал и, хохоча, обновлялся мыслию и волею, — наглое развлечение, искусство бесстыжих и жизнерадостных. Пастухи, вежливо прощали грубость слова — была бы смелость вымысла, радость неожиданности.

Ель сказал Кабиносову:

— Может быть, я и вы — навоз…

— Перегной? Оставим эту болтовню!

— История меняет социальные знаки, Константин Кондратьевич, плюсы перевоплощаются в минусы — и наоборот!

— Есть древнеегипетский знак вечности.

— Некогда нам заниматься вечностью, мы стремительны, земля в страшном беспорядке, всюду сор и пыль веков, неубранность и неизвестность!

— Все есть процесс.

— Вы не даете закончить мысль!

— Разорванное мышление отвратительно.

— Он — не коммунист! — став стройным в гневе, вскричал Ель; издали, с лысого бугра, он указал на большую кибитку.

— А что оно?

— Он угнетает, он — шкура, самозванец, оборотень! Думаете, я не знал подлинных коммунистов? Нет знал и знаю! В Питере я отдался марксистской философии, я ослабел от отчаяния, сомнений, неловкой жизни, и Шопенгауэр грыз меня, как шакал, будущее казалось мне кукишем, прошлое — кровавой лужей, и был лишь один человек, который считал меня человеком; он был поврежден пытками офицерья в плену у генерала Шкуро, он испытал голое одичание, спасаясь в пустынных снегах, он плача расстрелял двух лучших друзей — одного за простодушие, другого за самовластие, он был бездетен, и любимая жена бросила его, — он добровольно уехал работать в район, где люди пожирали трупы (и до этого способны довести народ кабинетные теоретики!), и он был падежным человеком науки, когда мы познакомились, он жил безбытно, одиноко, с утра до ночи — в терпеливом мире лабораторий, — и у него всегда находились для меня хлеб и колбаса, насущные мысли, насмешка и чуткость. А что я ему? Человек. И он был подчеркнутый человек, коммунист. В кибитке же у нас сидит отребье — и смрадно дышит!

— Директор имеет право сидеть, где захочет.

— Оставьте, Константин Кондратьевич, не прикидывайтесь вахмистром, старослуживым!

— Не вижу я ничего социально преступного в том, что директор одиноко воняет в кибитке.

— Эксплуататор! Мировой прохвост!

— Вы умеете ненавидеть.

— Классовое чутье. Я хочу пользоваться дарами социализма. Я хочу быть человеком крупных знаний, больших помыслов. Я хочу неустанной человечности. Полноценная личность — бог социализма! Все, кто подтачивает или растрачивает мой кровный социализм, враги моей мечты! До революции я не знал классовой ненависти, я был ничтожен, сейчас я человек надежды, я будущее люблю, я ненавижу сволочь вчерашнего века, насильников, вельмож, воров, льстецов, холопов, паразитов, растлителей социализма!

— Артыков вас не слышит. Жаль.

— Вы обязаны обезвредить его!

— Я не укротитель змей.

— Вы — гражданин? Или беспартийный?

— Где же я вам в пустыне найду милиционера?

— Легкомыслие! Не ожидал, Константин Кондратьевич!

— А я плевал. Социализм будет — вопреки всем директорам.

— Нет, нехорошо у нас на колодцах!

— Валентин Валентинович, идея социализма есть идея, то есть познание плюс помысел, следовательно — процесс. Идея живет в нас? Жива, мы впитали ее. Мы — пролетарии пустыни, советские пролетарии, творим, обманываемся, изменяем, деремся, изобретаем, учимся, умнеем, хитрим, дабы вылепить новизну небывалого человека — его мировой мир.

— Не агитируйте меня, я зол.

— Я не агитатор, я зоотехник, рабочий человек, мастеровщинка.

— Вы — спец! И я — полуспец. Мы — пятнистые интеллигенты, заразы, в родимых пятнах капитализма.

— Феодальная сплетня, клевета недобитков! Я — мастеровой, мал-мастер, куюнуста. Я твердо знаю, деловые мысли, потные портянки, зоркие руки — чьи? Наши. Социализм делаем мы!

— Дальнозоркости нет!

— Садитесь на Жан-Жака, Валентин Валентинович, поезжайте на станцию Сарыджа, первым поездом — в Кушрабат, все расскажите Питерскому, я ему сейчас записку настрочу. Жан-Жака оставите на станции у нашего агента, накажите, чтобы кормил ишака, как свою девочку-красоточку, — и ни-ни, никуда на нем, до моего распоряжения! Ну, якши иол, действуйте! Привет Надии Макаровне!

Ночью Язмурад проснулся от бесчувственного ужаса: ему приснилось, что волк в кудрявой ворованной папахе отрезал хвост у стройного беззубого старейшего барана. Язмурад поднялся с кошмы, на которой спал (близ второго колодца), и, отравленный подлым сном, пошатываясь, пошел к своей отаре изуродованных жизнью овец — хурде.

Седая каракульская отара, сливаясь в лунном свете с бледным песком, важно спала, отстраненная от мира строгими псами. Ближний пес подошел к своему богу — пастуху и почтительно встал перед ним, виляя обрубком хвоста.

— Якши, Кызылджа! — сказал Язмурад рыжему псу и повернул к большому колодцу — напиться сладкой воды.

Не дойдя до колодца, он лег на песок, густо усыпанный сухим овечьим пометом, и затаился. За колодцем директор Артыков неслышно, с хозяйским спокойствием, седлал встревоженного, задорно послушного Пролетария.

Конь был напоен, оседлан, взнуздан. Из кибитки Артыков вынес хурджин и набил его снопиками люцерны. Конь чуть заржал. Артыков закинул уздечку за заднюю луку седла — конская голова вздернулась к луне, конь затих, встал изваянно. Артыков наполнил водой две фляги, оправил папаху, сел в седло, взмахнул камчой и скрылся в лунных песках.

Язмурад сел на колоду, у колодца.

"Куда порысил начальник ночью? — рассеянно думал пастух. — На станцию? Люцерна на станции есть. Почему Кайгысыз не знает? Надо бы спросить начальников. Но начальство — как смерть, на вопросы отвечать не обязано. Должен ли я доложить старшему чабану Яхье Гундогды? А, поцелуй не свою мать, как русские говорят, у всякого начальства своя дурь. Пойду спать!"

Обширна равнина, на которой чернели колодцы; рассветное солнце — из-за дальних барханов — озаряло равнину не сразу. Равнина была полусветлой, когда специалисты древних колодцев Геокча — зоотехник, овцевод и старший пастух — вошли в большую кибитку. Она была пуста.

— Конокрад! — сказал Кабиносов. — Идол, пять суток просидел в кибитке, ни слова не сказал народу и увел моего Пролетария, ночью. Нравственный образец! Модель. Падаль.

— Дурак пропал! — сказал Джума Пальван и засмеялся, веселый великан.

— Дураки не пропадают.

— Я мог бы одной рукой всадить его в землю, из него выросла бы верблюжья колючка!

Яхья Гундогды ничего не сказал; он прошел за колодец и шепнул несколько слов своему сыну — подпаску.

Весь день была тишина.

Подпасок вернулся на колодцы в предлунные сумерки, когда пастухи курили чилим у пустой кибитки; мальчик-подросток очень устал, по хотел быть мужчиной, достойным отца; он старался не показать своей слабости, лишь робко вздыхал.

— Говори! — приказал сыну Яхья Гундогды.

И мальчик деловито, чуть волнуясь, рассказал, что следы золотого коня (дор-ат), на котором скрылся грозный начальник, вели к станции, но не довели, свернули вдруг по крепким подошвам барханов на Кара-такыр и пересекли его наискось; у пустынной железной дороги начальник слез с седла и повел коня в поводу, по шпалам. Не к станции Сарыджа, а в другую сторону.

— Ахмах! (Дурак!) — сказал Джума Пальван. — До Мерва далеко.

— А в вагон коней не сажают, они не умеют сидеть сложа ноги! — заметил Язмурад.

— Говори! — приказал сыну Яхья Гундогды.

— Начальник долго вел по шпалам коня, но у него треснула подкова на правой задней ноге, начальник хотел оторвать ее, полподковы оторвал, бросил и сел на рельс. Полподковы блестела под солнцем, вдали от шпал; возле нее конских следов не было.

— Не нашлось у начальника трубы с дымом, иначе он, сидя на рельсе, легко докатился бы до Мерва! — проговорил Язмурад.

— Начальник сидел на повороте железной дороги, где высокие бугры. Наверное, выскочил поезд: конь испугался, и начальник перепугался.

— Так испачкал рельсы, что поезд остановился! — заметил Язмурад.

— Нет, рельсы были чистые, — сказал подпасок. — Конь вырвал повод из руки начальника, начальник упал, конь поскакал прочь от железной дороги, начальник за ним…

— Куда? — нетерпеливо спросил Кабиносов.

— К Мургабу.

— Директор догнал коня?

— Нет. Он побегал-побегал и пошел опять на железную дорогу. И начал ходить по шпалам вперед-назад. И сидел на рельсе, один. И вновь ходил назад-вперед. Потом свернул от рельсов к дальним-дальним кибиткам. Было после полудня, солнце горело, я помнил приказ отца быть до ночи на Геокча — и вернулся.

— Директор ушел на колодец Артыккую! — сказал Яхья Гундогды.

КНИГА ВТОРАЯ

14

Лука Самосад жил обстоятельно, бездарно, с барским достоинством.

Поразительно, сколько удальцов и резвецов времен гражданской войны опустилось через десяток лет! Нетленными остались у многих лишь памятные клинки и страсть воспоминаний, от долгой брехни ставших стройными. Все прочее, чем невозможно побеждали, у многих прошло, как праздник, и человек сделался будней, прибранной пустотой.

Лука Самосад жил обстоятельно и завистливо. Судьба — невежда и дура общепризнанная — обделила его образованием, познаниями, литературным даром и прочими достатками, — и нет у него, дородного, прочного советского гражданина, ни родного двора, как у задрипы соседки, ни высочайшего оклада, как у белобрысого зоотехника Кабиносова, ни благолепия пролетарской речи, как у заместителя, Питерского, ни былинных писаний о гражданской войне, как у паршивца Еля. Нет ничего у громогласного Луки Максимовича Самосада… так — барахлишко: ну два ковра афганских, два пендинских, три текинских, ну ковровые чувалы, ну плотные казахские кошмы, узорно обшитые, ну пять пар сапог — сапоги ничего, отличные! А душа босая — и бязевой портяночкой не обернутая.

Тоска.

Как жить одному, тихими собачьими вечерами, с избытком здоровья и грузной прелестью воспоминаний, когда кругом — пустыня, а с поселковыми певучими бабами лучше по связываться: стяжательницы, сплетницы, стервы, приворожат и разденут; алименты будут — ковров не будет; проворный миг счастья — полгода сплетен; или умудрит господь бог бабенку, остервеневшую от разлуки, занесет она прямо в контору свое произведение, положит тебе на казенный стол, ляпнет при всех: "Делали вместе, владейте одни!" — и уйдет, двухвостка, потупив глазки.

Тоска.

Говорят, славу делают потомки. Брехня, пропаганда! Славу делают газеты. Без освещения в печати, без черной строчки нет правды подвига. Целеустремленного народища — невпроворот, попробуй втиснись в это "Отче наш, да святится имя твое", — все Каракумы удобришь с натуги, а в сей престольный ларец славы не проникнешь, ни передом, ни задом, нет, хоть кровь свою и пот проливал конскими ведрами. И загнешься, и замрешь бесславно, як шансионетка, прости господи!

Тоска.

Без славы — не жизнь, а гнида тихая, эмпиризм — по-ученому, — гадость значит!

Когда Надия Вороная проводила своего неладного, желанного Валентина Еля на колодцы Геокча, она деловито подумала: "Принарядить бы мне моего листика-экономистика, бродит милый-неказистый, як запыленная овечка, уберу я его и обошью всего, будет ему пятая любовь, як первомайский праздник!"

Все свои одежонки, нательное и постельное белье, черный костюмчик из бостона и портянки Ель укладывал в старую, ветхую корзинку; четыре прочных чемодана с записями о гражданской войне были неприкасаемы.

Надия Вороная смахнула с чемоданов пыль, поставила их проветриться и занялась неряхой корзинкой.

Мимо ехал верхом Лука Самосад.

Через выбеленный дувал он заглянул на двор и затянул повод: четыре исторических чемодана сверкали под косым закатным солнцем, как узкие лики святых, как непорочные лики святых, как безликие лики святых.

"Четыре счастья! — подумал Самосад, пачкаясь голенищем сапога о дувал. — Одному паскуде — четыре предвечных счастья, а мне? Мне, герою, — ни фига!"

Сытый пес позвонил цепью и надменно зарычал. Самосад отъехал от дувала.

"Четыре чемодана! Четыре чемодана! Четыре чемодана! — шептал Самосад тоскуя, — задумчивый, гневный, потный, — медленно пересекая горячий поселок. — Вместо откровения — захоронение! Кто откроет массам потомков истину ушедшего? Господи, сколько истории скрыто заживо! Какой цвет мемуарий горько усыхает! Здоровому советскому человеку зреть сие нестерпимо. Что делать, господи, черт побери?"

— В атаку! — тихо вскрикнул Самосад, рванул повод и, завернув копя, понесся назад, к белому дувалу.

У дувала приостановился.

"Нет, — подумал Самосад, ослепленный сиянием ограды, — старое не повторяется, на господа бога не возьмешь!"

Самосад поскакал домой, достал добрую кость из кастрюли с бараньим жирным супом, промчался вновь к белому дувалу и через ограду метнул сладкую кость спесивому статному псу.

Минутку спустя кость перелетела назад, ударившись о грудь Самосада, и неслышно упала в пыль; лукавый женский голос пропел за дувалом:

— Мой пес костей не жрет!

— Хозяюшка, будьте ласковы, дайте ковшик прохладной водицы: перегорел весь!

Надия Вороная приоткрыла ворота, и Лука Самосад въехал во двор, сполз с седла и стал, удивленный: двор был убран, свеж, два домика и надворные постройки — в чистоте и миловидности; красивый, важный пес, предупредительно облаяв потного коня, лег на белый песок, в светлую тень, и начал, облизываясь, наблюдать за жирным человеком. Вороная возникла из подвала с двумя кувшинами — с холодным молоком и холодной водой, — поставила их на стол, принесла два стакана и сказала, присев:

— Совхозский вы, я вас угадала, угощайтесь! Бедно вы живете, совхозские!

— Не все бедно.

— Жизнь у вас без достатка, "Напрягись!" да "Напрягись!".

— Фундамент социализма недостаточен, — все в будущем, так вот!

— И попы сытые так балакают.

— Попы брешут, а у нас — генеральная линия!

— А что оно такое — линия генеральская?

— За молочко, хозяйка, благодарствуйте, а о политике мне с вами балакать нельзя: место здесь не общественное, И ведают политикой агитпропы, они жалованью хорошую получают.

— А что оно такое — политика?

— Ну, политзанятия, политчас, газеты, докладчики, — не корову доить, не богару сеять. Политика, красавица, — предмет неземной!

— Так я и разумию, иконы не снимаю: может, пригодятся.

— Бывшие для поклонения иконы и храмы тоже дело не мое: сему обучены служители атеизма! Мое дело — мемуарии сочинять.

— А что оно такое — мемуарии?

Лука Самосад отвернулся от четырех чемоданов, на которые смотрел с таким недугом желания, словно это были не чемоданы, а ласковые, сочные девы без чехлов.

— Мемуарии — это наша незапятнанная жизнь для разных потомков, но без брехни.

— Ну, теперь я прояснилась, спасибо! — с удовольствием произнесла Надия Вороная. — Посидите в холодочке, отпотейте, я вам, миленький, кураги из садика принесу!

Окрыленными ножками Вороная полетела по двору, подхватила два чемодана и, согнувшись, понесла.

— Ой, да я ж помогу! — вскричал Самосад и в тот же миг был у чемоданов.

Тяжело бессмертие нетронутых записей, но Самосад был яростно здоров и вдохновлен. Он внес чемоданы в прохладный сумрак чистоплотной хаты и поставил у занавешенного окна; Вороная прикрыла их плотной кошмой и убежала.

"Господи, на подвиг вразуми!" — в отчаянии надежды безмолвно взвыл Самосад и бездумной рукой приподнял толстую занавеску окна; сверкнули листья и стволы плодовых деревьев; под окном, у ограды, стояла рослая трава.

Самосад выдернул засовик у оконных створок, нажал — оконце, пискнув, приоткрылось.

Два чемодана Самосад спустил из окна в теплую траву, в тополиную тень, два чемодана — в тишине тревожной комнаты — широко прикрыл кошмой, как было, честь честью, уладил оконце, стеганый занавес и обмер.

— Совхозский, а совхозский! — донесся со двора певучий зов хозяйки, заржал конь, прося воды, и залаял пес.

Самосад вышел на крыльцо и, трясясь, соборным голосом прорычал, смотря на голые, нежные, гладкие ноги Надии Вороной:

— Я в прохладце, тут я!

Ночью Лука Самосад перенес два чемодана из садовой травы — через белый дувал — в свою комнату, в дальнюю хату, что стояла в конце проулка, у пустыни.

Лука Самосад жил небрежно, нахально, самодовольно. Казалось: чины, сословия, классы, звания угнетателей, приобретателей, неприкосновенных мошенников, изуверов, лабазников, служилых холуев исчезли, а их пороки и рвань страстей остались, окутав многих недозрелых людей; побежденные отцы тяжко ушли в америки и парижи, в необитаемые сибирские леса и горькие раздолья полупустынь, а иные сыновья, всенародно отрекшись от кровопийцев-родителей, понесли по Руси усадебные, особняковые, барские, поместные, угодливые, домовые помыслы; долго несли — юные староверы — с немым сердцем и речистой мыслью, несли, старея, костенея, — и многие донесли.

Подлость удач! Лука Самосад был удачлив. Подлец.

Его стол был покрыт текинским ковром; под столом незримо стояла слава.

Каждый вечер, попоздней, когда тишина пустыни утишала поселок и лай собак был дальнетихим, Лука Самосад запирал дверь гладким брусом и открывал чемоданы.

В чемоданах плотно лежала жизнь; пока она не была оглашена, она считалась мертвой; свяжи ее в образы, пропитай события кровью своих мыслей и мечты, вылепи чудо, поведай о нем людям — и былое станет живым.

Жадными, неверными пальцами Лука Самосад разбирал по листикам, строчкам записи покойных и беспокойных о своей канувшей жизни, вере и неверии, обидах, ошибках, о подвигах и бездарной суете, некогда пылкой, о народных страстях, безразличии, о нечеловеческих бедах, битвах — ради человечности.

Множество было поспешных воспоминаний, рассыпанных писем, легендарных приказов, оборванных записочек, потешных призывов. Было и такое: "Донесение о смерти Резвухина, объявленного вне закона"; и подпись "Старший мститель Ель".

15

Начальник пограничного поста был любезен: отправляя в Кушрабат военную фурманку, он посадил в нее, на сено, Александру Самосад; Камбарову и Табунову позволил, сопутствуя фурманке, порой отдыхать в ней от седла.

— Спасибо за чуткость, товарищ начальник, — сказал Табунов. — Органы опоры наших персон действительно остались без кожи, поизносились: все стирается со временем, особенно при неумеренном употреблении!

— Вы мне понравились! — прощаясь, сказал начальник погранпоста, жестоко, от всего сердца, пожал руку Камбарову и обнял потешного, утешительного Табунова.

Александра Самосад откровенно, жарко поцеловала начальника; он застыдился, прикрыл лицо фуражкой и свирепо приказал красноармейцу, державшему пару гнедых:

— Берегите пострадавших товарищей!

Фурманка вылетела за ворота поста, за ней порысили Табунов и Камбаров; голый, без седла, иомуд был привязан к задку фурманки.

Табунов возвратился на приветливый двор Надии Вороной как в свое родное, родовое поместье: поднял на руки Надию Макаровну и, неутомимо долго волнуя ее, целовал так вкусно, звучно, что мимохожие приостанавливались у ворот, пораженные завистью.

— Вот я и дома! — закричал Табунов, посадив обессилевшую, нежно вспотевшую женщину на ступеньки крыльца и распростершись над крыльцом. — В пустынях я был, драконов видел, страстей натерпелся, покорил немые пространства, — жажду женственности, зрелой ласки, теплой водички, чистую рубаху!

Не успел Табунов обмыться после песчаного, пыльного пути, как на крыльце возник Валентин Ель. Он вздрагивал.

— Занедужили? — небрежно спросил Табунов.

— Я ограблен.

— Уголовно или духовно?

— Двояко.

— Ваши претензии?

— Чемоданы уперли.

— Не надо обрастать.

— Два чемодана. Записки о гражданской войне. Свистнули. Я обезглавлен.

— Будем рыдать или действовать?

— Лучше бы меня украли!

— Нет на вас социального спроса: товар — денежки — товар! На эту тему можно сделать полезный познавательный доклад, с историческими ссылками, цитатами и перспективами на ближайшее будущее.

— В чемоданах — одни записные книжки, бумаги, фото, письма, копии, выписки. Ничего ценного для нормального воришки!

— Тяжелые чемоданчики — ценность предметная. Всякий активный человек соблазнится. Конечно, содержание прежде формы, — чемоданчики вскроют, прежде чем транспортировать их в даль далекую.

— Историю свистнули!

— Много историй слямзили, сколько летописей, поколений погибло бесследно! Чем пользуется историческая наука? Остаточками. Сипа неведения!

— Кому нужно мое счастье?

— Почти всем: зависть внеклассова, Валентин Валентинович, и трудящийся волосатый семьянин каменного века, и шкурник двадцатого века бесстыдно стойки в этой сучьей эмоции.

— Завидовать мне? Я нарком? Я академик? Я славой заношенный артист? Я пролетарский поэт? Только и было у меня — четыре чемодана задушевного накопления о бедствиях и мужестве простонародном: революционную веру, вдохновение исторически необычного народа хотел запечатлеть! Завидовать?

Влажным полотенцем Табунов ударил о перила крыльца.

— Цыц! Не расстраивать меня, в смятении мысли я буен и бесплоден! Пригласите сюда, на вечер, Настасью Степановну, секретаря: умнейшая сплетница, все знает.

— Не поедет: у нее муж — Отелло, командир взвода, однажды с обнаженным клинком скакал по Кушрабату за Настасьенькой, на белом копе, как генерал Скобелев, кричал: "Верность или смерть!"

— Приедет. Я напишу две записки, отнесите их, пожалуйста, на конный двор.

Исполнительнейший Ванька-Встанька, за истовую службу и привязанность к животным возведенный в благородную должность старшего конюха, поздним вечером привез на драндулете Настасью Степановну. Она была полна счастливого любопытства и чисто женских опасений.

Табунов почтительно встретил ее у ворот.

— Дорогая, завтра пятница — день отдыха, сегодня празднуется возвращение блудных сыновей пустыни и блудной дщери Саньки Самосад, мы пригласили вас на лунную вечерю как возлюбленного товарища!

Стол на дворе был накрыт старинной скатертью, убран тарелками с редиской и луком, жирным холодцом, солеными огурцами, крепкорозовым салом, громадными пирожками, пампушечками в сметане; стояли две домовитые бутыли.

За столом сидели Александра Самосад и Кара Камбаров. Из-под навеса летней кухни Надия Вороная и Валентин Ель вынесли блюда с жареной курицей и поджаренными украинскими колбасками.

— Вы живете как в раю. Остроумно! — сказала Настасья Степановна.

Табунов поцеловал стройные ручки секретаря и подвел ее к столу, молвив:

— Представляю: лучшая богиня нашего хозяйства, родилась из пены морской.

Камбаров. — Лакшми, Падма — индийская богиня счастья, славы, красоты!

Александра Самосад. — Эрудированность для мужчин особенно полезна в женском обществе.

Табунов. — Вы, Александра Максимовна, родились на кладбище страстей, на бешеной суше, а Настасья Степановна — на лотосе. Родина ее — море синее Хвалынское, и глаза у нее синего влажного сияния, ей имя бы — Измореада, по скажут, оно украдено у Велимира Хлебникова — гения, моего поэтического земляка, бокалы, Ель, выпьем за раскрепощенных женщин и мужчин пустынно-жителей! Да здравствует пустыня! Долой глупость! Долой зависимость! Долой застой!

— Ванька-Встанька, драндулет, горбатый мостик через арык, резвая луна, все неведомо, я тревожилась, — тихо сказала Настасья Степановна. — Сонный проселок, темные ворота — и такой человеческий вечер! Спасибо, Табунов!

— Я люблю радовать людей. Давайте дружно пить вино удельного ведомства Надии свет Макаровны, веселиться — после солнечных жестокостей пустыни, подле молоденькой редисочки и желанных колбасок! Пусть смеется мысль, пляшет сердце, мы — "будетляне", изобретатели будущих времен, а bas приобретателей и обывателей всех классов и сословий! Кто не целуется с нами, тот против нас!

— Сперва надо выпить и закусить как следует, — жадно произнесла Настасья Степановна.

Она изголодалась.

Нелепая неподвижность брачного быта истомила ее и озлобила; только в бывшей гарнизонной тюрьме, в трудовые часы, порой было увлекательно жить или просто забавно. Дома — обычность занятий, предметов, забот: кухня, посуда, муж, белье, убогие наряды, непристойный породистый щенок мужа, армейские философии и безмозглые словечки мужа, соседки-прилипалы, их бойкая ничтожность и юбочное озорство, грузные шлепанцы мужа, постельная пятиминутка с мужем, перед сном.

Страна впервые строила социализм — танцы, а равно другие безыдейные развлечения в общественных местах были запрещены. У всякого времени — свои запреты, неприкосновенные нелепости.

А двор Надии Вороной с тополем и луной, с пленительным столом и красноречивыми гостями — это был не двор, а дворец, придворный с беседой двор, вкусная сказка, заразительная легенда, соблазнительная новость, счастье беззапретности — на час, на два.

Настасья Степановна запрокинула голову, вздохнула — и стала нетерпеливой, юной, и грудь приподнялась.

Ну, будем — не забудем. Стихи прочтите, Виктор, никогда мне никто стихов не читал и рук не целовал, — только вы, один!

— Я мог бы напомнить вам "Стихи о Прекрасной Даме" Александра Блока: "Отдых напрасен. Дорога крута.

Вечер прекрасен. Стучу в ворота". Есть общее с пашей ночью. Не правда ли? Пустыня ждет нас, она — за двором, и луна у нас одна, и век наш непокорен, "прет впереди вперед и вперед!". Мы скитаемся среди пространств и неясных угодий будущего, мы — "пророки, певцы и провидцы!". Каких стихов хотите вы, моя Измореада? "Сказать певцу: "Туда, где грязь, иди и грезь!"? Сегодня я опьяняюсь собой, любя вас, рабочие люди, "сегодня я иду беснуясь…", "сегодня вещи нежны и вещи", и "песенка лесенка в сердце другое" — и все это гениальная неповторность Велимира Хлебникова! Но мы — народ народов, и я прочту стихи блистательной японки Мурасаки Сикибу, они написаны тысячу лет назад: "Есть конец пути, есть конец пути разлук, и печален он. Но хочу тот путь пройти! Жизнь, как ты желанна мне!"

— Приятно, хотя и непонятно.

— Жизнь — это дорога разлук, Измореада синеокая!

— Мне нравится сознательная поэзия:

Как у нас в садочке,

Как у нас в садочке

Липа расцвела,

На радость всем трудящимся

Липа расцвела!

Содержательно и призывно.

— Плутовка вы, Измореада пенистая, и грудь у вас стройная, как парус!

— Спасибо. Но я придурковата, ей-богу, и в анкете на вопрос "ваше социальное положение" отвечаю: "Для дуры сносное".

— О лукавства древний облик!

— Здравую дурь уважают, Виктор, и начальство со мной от души советуется. Лука Максимович, бухгалтер наш… Александра Максимовна, позволительно ли посплетничать о вашем грозном брате?

— О нем одном? Сплетничайте обо всех!

— Благодарю. С удовольствием. Начну с бухгалтерии: это самый непорочный орган нашего заведения, а сплетничать о святых, ей-богу, атеистично! Лука Максимович вновь начал сочинительствовать, утром придет в тюрьму, загородится счетами и строчит, потеет, как лошадь, и, дрыгая ногами, строчит и строчит. Спрашиваю: "Что это вы, Лука Максимович, лягаетесь сидя?" Отвечает: "Мемуарии переживаю".

— Литературные притязания бухгалтерию не порочат, — сказала Александра Максимовна.

— Русский, немец и поляк танцевали краковяк! — заорал Табунов. — Ель и Камбаров, вы краковяк сыграть могли бы на пустых бутылях и пресыщенных губах?

— Виктор, я на ложечках сыграю тебе, что твоя милая душа закажет, — сказал Ванька-Встанька.

Разгулявшаяся Надия Вороная борзо принесла две старинные, червленым чудом расписанные, украинские ложки. Ванька-Встанька, встав, окаменел и, неподвижен, с беспризорной удалью грянул краковяк. Табунов выхватил из-за стола Настасью Степановну.

— Хороший мой, — шепнула Камбарову Александра Самосад. — Но, конечно, не танцор!

— Могу! — И уверенно повел девушку.

Девушка загорелась внезапной радостью; она порозовела сквозь каракумский загар, она стала, право, нездешней, вся — чувственность.

— Возлюбленные мои! — вскричал Табунов, всмотревшись в Александру Самосад. — Съездим за Лукой Максимовичем: один ночует — одиночествует, слезно жаль пожилого молодца! Ваня, в драндулет вместимся?

— Женщин можно.

— Мужики за юбками, как звери, побегут!

Женщинами набитый драндулет, сверкая горячими лицами и голыми руками, понесся по лунной отчетливой улице, и мужчины нестройно поскакали за дрожайшим, дразнящим драндулетом. Восторг озорства пленил Ваньку-Встаньку; кобыла, запряженная в драндулет, была сытая, молодая, Ванька-Встанька приласкал ее вожжей, и кобылой овладел восторг состязания.

Все летело, ликовало, кричало, хохотало.

Улица раздвоилась на переулки. Дальний проулок кончался пустыней. У крайнего дома стояли тополя, острый свет окна рассекал их старые стволы. Табунов догпал драндулет, перегнал, схватился за оглоблю; задыхаясь, крикнул:

— Стой! Медамочки, тихо, silence, умоляю! — Он перескочил через глинобитную ограду, прильнул к светлому окну — и вновь возник на дувале. — Здесь! Тишина! Александра Максимовна, Ванька-Встанька — за мной!

16

Ярки тайны текинского ковра: боль веков, густой пот одинокой радости, помыслы одаренных, злых невольниц в его знойной, тугой глубине.

Стол был покрыт текинским ковром; вокруг стола лежали текинские, пендинские, афганские ковры; на коврах — связки тетрадей, записных книжек, полевых листов, застарелых, оборванных, любовно заклеенных, старательно перевязанных папок; в раскрытых чемоданах — небрежность бумаг, листопад. На столе — письма, истрепанные пакеты, ветхие конверты.

Склонившись над столом, покачиваясь, горько и мощно плакал Лука Самосад — бывший дьякон и конник. Перед пим было письмо, писанное крупными, ровными буквами, с твердым знаком и ятями; на второй странице убористого письма были строки: "…мокра от слез задорная грудь моя, — ты касался ее губами, как ребенок, — теперь ты мертв, наверно, любимый!" И внезапно Луку Самосада осилила жалость.

Были у него и походные жены, и степные жены, и городские даже, затейливые в любви, но почитаемой, возлюбленной жены с красотой преданности не было, и с каждым годом Самосад все жалостней мечтал о такой зоркой и строгой, с обнаженным сердцем жене, чтобы властная и вся для тебя, как в сновидениях; и чтобы письма сочиняла литературно-пронзительные, как очарованный профессор.

Причудилось Луке Самосаду, что пал он в конной атаке (действительно мог бы — и не раз!), а незрелая годами, в терпении разлуки, жена его, глазастая, скорбная, пишет ему, покойному, напоминает, как он всю ее лобызал, всю желанность ее задорную.

Такой привиделась Луке Самосаду тихая в одиноких слезах, безнадежная в молодости, топкая страдалица — дальняя юная жена его — и сам он, безвременно порубанный, — в кровавой пыли, с грудью, истоптанной за власть Советов.

Так нещадно кончилась от чтения нетленных мемуариев любовная, сильная жизнь, что Лука Самосад не вынес горечи своего воображения, печали первой своей легенды, не выдержал — и заплакал.

В плаче разгорячился; сидел, содрогаясь, потный, весь слезился — обильно, крупно, струйками; когда стало до немощи душно, стесненно и больно от поганого чувства, что потеряна такая плечистая, особая, нескладно могучая жизнь, Лука Самосад скинул с двери гладкий брус и, утираясь полотенцем, вышел к тополю, под пустынную звезду.

Несветлая пустыня чуялась огромной, тихой прохладой; безмолвное величие начиналось у самой хаты; поселковые псы лаяли в бесконечность.

— Удаль, а податься некуда, — прошептал Лука Самосад и вернулся к живому столу на горьких коврах, забыв о двери.

Через полчаса в комнату неслышно вошла Александра Самосад, внимательно огляделась и громко, грубо спросила:

— Чемоданы чьи?

Лука резко обернулся и встал, отяжелев, мокрый, грузный, грустный. У двери смирно стояли Табунов и Ванька-Встанька.

— Чьи чемоданы? — повторно спросила Александра Максимовна.

— Товарища Еля, соблазнительные исторические воспоминания, — сказал Табунов.

— Ты зачем явился? Не зван. Ступай отсюда, бродяга! — закричал Лука Самосад.

— Вы мне не тыкайте, Лука Максимович, мы не из одного храма божьего, и я не слаб в седле, и двойную итальянскую бухгалтерию слегка кумекаю, и вас уважал до сего момента, а теперь потрудитесь стыренные вами чемоданы талантливого товарища Еля собрать, все, как было, листок к листку, слово в слово, словно молитву "Отче наш".

— Геть! Пшел! Нечисть, расшибу, интеллигент беспаспортный, пес приблудный, скорпион! — Лука Самосад замахнулся на Табунова.

Табунов свистнул, Ванька-Встанька отошел от двери.

— Ваня, будь добр, подержи, пожалуйста, Луку Максимовича, как ты один умеешь, до полного успокоения личности, а мы с честной Александрой Максимовной осторожненько соберем эпохальные записи товарища Еля: бывший дьяк, или дьякон бывший, осквернил их дыханием смрадным, яко Иуда, — хам бесчувственный и наглый.

— Бить? Организованно? Меня? Я бил, меня не били, никогда, соловьи-разбойники! На скорпиона я плевал, клопа выкину!

Лука Максимович приблизился к Ваньке-Встаньке. Ванька-Встанька стоял, чуть улыбаясь, простосердечный, но глаза прищурил. Лука Самосад толкнул его плечом, Вапька-Встанька остался недвижим. Лука Максимович ударил его кулаком в грудь. Ванька-Встанька недвижим. Лука Самосад яростно поднял над ним кулаки. Ванька-Встанька обхватил Луку Максимовича и прижал к себе. Лука Максимович дернулся. Ванька-Встанька прижал его сильнее. Самосад ударил Ваньку-Встаньку по уху.

— Это уже противочеловечное уродство, Лука Максимович, придется посадить вас, — сказал Ванька-Встанька и стал сажать бухгалтера на пол, сдавливая мощь Самосада с размеренно нарастающей удавной жестокостью.

Лицо у Луки Самосада начало густо менять цвет, глаза расширились безумно (как и у Александры Самосад — от ужаса).

Лука Самосад сел на пол, невинно высунув язык.

— Будет сидеть. Долго! — уверенно сказал Табунов. — Если Ванька-Встанька начнет давить — задавит: русская душа, невыносимая! Сидите на своем полу, Лука Максимович, по рыпайтесь, покоритесь: святая необходимость.

— Он будет сидеть, — тихо сказала Александра Самосад. — Оставьте его, Ваня, помогите Табунову собрать чемоданы, унесите их. Лука, сиди, не двигайся, ни слова!

Табунов. — Ваня, друг, отпусти раба божьего Луку Максимовича, подберем Елины "уголки".

Ванька-Встанька отошел от Луки Самосада и сказал добродушно:

— Лука Максимович, как вы их слямзили? Мне очень интересно знать ловкость вашу!

Лука Максимович неподвижно сидел на полу.

— Бес попутал. Валентин Ель — летописец страстей наших покойных — забывает закрыть дверь свою, ну я и изъял его чудотворные записи во временное использование: историю мы создаем сами, а у Еля такая многосердечная история лежит и лежит — без пользы для поколений! Взял я ее, решив оформить раз и навсегда, приступил, прочитал памятную страничку, другую — и раскаялся: о пашей гражданской войне писали и писали — и полководцы, и войсководцы, и политические, и без политики, и воины бесстрашные, и бесстрашные писаки, а суть великого дела, оказывается, не в том, о чем писать, а в том, как писать! Покорил меня Ель своим живописанием, жизнеописанием покорил! Мы, бухгалтеры, знаем всю правду. Почему? Всякое человеческое действие-движение — все оформляем! Без точного оформления нет правды на земле. Убедил до слез меня Ель своим умным сердцем: всяк может творить историю, да не всем дано живописать ее! Раскаялся я — с первого взгляда на исторические записки. Приперли вы, соловьи-разбойники, — и мне, раскаянному, чуть кишки не выпустили. Случай непредвиденный. Каюсь вторично. И никогда более в историописаниях пользоваться чужой мыслью-сердцем не стану. С семнадцатого года — как расстригся, разоблачился — не клялся. Ныне перевоспитан, клянусь!

Чемоданы увезли в драндулете домой — на задушевный двор Надии Макаровны. Сестра и брат остались вдвоем, в комнате, истоптанной силой небрежных событий.

— Лука, завтра принесешь извинения — запомни, извинения чистосердечные, — Елю, Табунову, Ваньке-Встаньке и помиришься с ними навсегда!

— Три кукиша: раз! два! три! Бачила? — быстро ответил Лука Максимович и поднялся с пола.

— Сделаешь!.. Или…

— Сделаю… стерва!

— Ступай поброди до утра, обдумай себя: почему ты до сей поры несоветский?

— Стараний много, а воздаяний мало!

— Для кого стараешься, Лука?

— Саня, сестреночка, чистоха моя сознательная, не томи ты меня, суету, запью от скорби, непотребно запью от скуки мучительной!

— Дурносон ты, Лука!

— Ну что прилипла, что ты прицепилась ко мне, убогому! Ты лучше себя обдумай, как дальше процветать станешь, красавица моя единоутробная! Цветешь для кого, дура грудастенькая?

— Замуж выхожу.

— Коллективом господу помолимся! Анархистка наглая!

— Буду женой Камбарова.

— Очам отемнение! Сделал предложение руки и сердца?

— Я сделала.

— Уму омрачение! А что погубитель невинности? Возликовал, чай, постыдный?

— Любезно пока отказался.

— Сволочь!

— Нет, будет по-моему.

— А после — слезы?

— Пойди освежись, Лука, ты мне здорово надоел.

— Почему же от брачного счастья отказался Камбарчик твой непослушливый?

— Путешествовать хочет.

— Олух царя небесного! По каким окаянным государствам блудить мечтает?

— Я с ним поеду.

— Разлучитель! Смутьян! Не позволю! Рукам трясение! Не будет сего, срамница, влюбилась в бездомного, безумного, беспортошного, в прессу, прости господи! Сиди, Санька, жди, нрав мой ты знаешь, лют я, во злобе нелеп, я его приволоку — Камбарчонка шалого, женю на тебе тут же, и жить здесь будете душа в душу!

Лука Самосад выскочил за дверь.

Провожали Настасью Степановну.

У ворот темнел драндулет, на нем стояла Настасья Степановна, взволнованно разводила белыми чуткими ручками и улыбалась всем.

Все мужчины — Табунов, Камбаров, Ель, Ванька-Встанька, — положив руки на плечи друг другу, плясали у драндулета мужскую сильную пляску дружбы — своеобычную, крепкую, сердечную пляску (прочное чувство сближенных здоровых плеч!), что издревле веселит дух многих народов; плясали истово, дружно, словно горячее тело — одно на восьми ногах; подпевали:

Русь пошла, Русь пошла,

Русь-то плечиком пошла,

Русь без боженьки пошла,

Русь пошла!

В ворота стукнули четко, звонко, словно копытом, и тоненько, заливчато, просительно заржал жеребенок. Табунов подбежал к воротам и приоткрыл.

Верхом, на плечах брата, въехала Александра Самосад; она сияла; сияя, ржала высоким, полным голоском, убедительно жеребячьим. Лука, приодетый, в белых просторных штанах, в белой рубахе, был осанист, налит осторожным спокойствием, — грудастый, строгий, прямой. Табунов осторожно снял с его неподвижных плеч Александру Максимовну, бережно поставил ее на землю и поклонился в пояс.

— Жар-птице от всего двора салам! Повернитесь ко мне хоть однажды лицом, а не святым задом! Аллах милостивый, милосердный, склони небывалую красавицу на брак со мною. Честное слово, решился бы, расписался, была не была!

— У жар-птички иная заноза! — задорно пропела Александра Самосад и метнулась к Камбарову.

Табунов уехал с Настасьей Степановной.

— Не стоит, нет, лучше я — одна!

— До конного двора — вдвоем!

Надия Вороная усадила Луку Самосада за стол, налила ему и Валентину Елю по стаканчику победительной-убедительной домашней настойки особого впечатления. Лука Максимович подобрел и завел с Елем беседу о гражданской войне. Надия Вороная, вскрикивая, обнимала Еля, смеялась, ужасалась: такой близкой была гроза воспоминаний Самосада.

Александра Самосад увела Камбарова за калиточку, в огород.

— Унесите меня!

— Куда?

— Просто несите, пока хватит сил! Пока не упадем!

— Я не хочу влюбляться.

— Ну, один раз!

Камбаров унес Александру Максимовну к последним, предпустынным тополям. За ними таилась призрачная речка; вода была лишь в донных ямах, речоночка чуть слезилась меж сухих камней.

— Выдохся! — прошептал Камбаров, опустил на песок Александру Максимовну и сел рядом, у немой речки.

— Я поцелую тебя, отдыхай! — сказала девушка. — Не бойся, Камбарчик, я не тигра, клянусь.

— Простите, Александра Максимовна, влюбляться некогда мне.

— Ну не влюбляйся, просто лежи и люби меня!

— Мысли моей некогда любить вас.

— Ты люби не думая.

— Нет, вы странная. Я мыслю, следовательно — живу: все человечество — во мне!

— Бедовый какой! — Александра Самосад уверенно погладила Камбарова по крепкочерной вздыбленной голове. — Успокойся, черпепький, разве я требую, чтобы ты сходил с ума?

— Есть ли у вас склонность воображать, Александра Максимовна? Вы представляете себе, как мало, — изнемогая в ямах своей предыстории, — успело сделать человечество, как много совершенств должны добиться мы? Виктор Табунов отлично знает древнюю историю Востока…

— Плевала я на Виктора Табунова!

— Так нельзя. Можно не любить, но нельзя не уважать тех, кто знает и не устает познавать: это страсть, следовательно — сила! Мы побеждаем разными силами — и знанием, героизмом познания.

— Я знаю, ты умный, мой Кара Камбаров, но нужен и отдых от ума.

— Это невозможно. Я оцениваю себя, всех людей, чего мы еще не сделали, что они еще не совершили. Требовательность чрезвычайная, конечно, но исторически разумная. Всеобщая отсталость человечества необычайна; за пять или семь тысяч лет своей грамотности человечество столько сражалось и губило ценностей, что, честно сказать, оно человечно не жило еще, постоянно, страстно, стойко не развивалось; мало познало, изобрело, маловато создало. Мы предисловие, предыстория подлинности человечества! Ничтожную душу это может смутить, сильную, несытую душу обогатит. Всякий день я хочу познавать, мыслить, отвергать, мечтать, творить. Утверждать, разнообразно развиваться. Влюбляться некогда мне, Александра Максимовна! Любить — не люблю, ни одну женщину! Бывают, признаюсь, предрассветные помыслы, бывают и избываются.

— Очень хорошо, лежи, познавай, а я тебя буду целовать!

— Но я не глинобитный!

— Я люблю, Камбарчонок, тебя, первого! Философию твою люблю, слова твои, страну твою люблю, твою отвагу, честные мечты, все, что ты, люблю! Счастье, что ты на свете! Свет счастья — для меня, а для тебя — предыстория! Смешно? У тебя удачи мысли, у меня — удачи чувства. Ты не родился из пены морской?

— Меня родила революция.

— Все равно: простор!

17

В конторе пустовато, начальники — вне Кушрабата. Бухгалтер Самосад не мог работать — прекрасны ноги секретаря!

Вышел отвлечься.

Приехал дородный, барского вида, в ослепительном колониальном шлеме, Антиохов с сыном-подростком Юрочкой.

— Проводите меня к директору в кабинет!

— Директор на колодцах.

— Заместителя!

— Заместитель выехал вчера в Ашхабад.

— Разминулись, черт возьми! Кто старший у вас?

— Старший зоотехник — в стаде.

— Ну, с кем поговорить можно?

Усмешливый секретарь Настасья Степановна чуть не ляпнула: "С бухгалтером Самосадом!", — но мгновенно одумалась.

— Поговорить? С товарищем Табуновым, он глазастый, способный, все знает, все дела и всех воров, в курсе всего. Наш спец пастбищ и колодцев.

Табунов умел быть значительным.

Антиохов не сделал за тридцать лет своей сознательной жизни ни одного сердечнопрочного, общечеловечного дела — и всех подозревал в корыстной косности и свальном небрежении к делам народа.

Секретарь открыла директорский кабинет, сказав:

— Мы скоро уйдем из тюрьмы, первое здание в Шорабской долине подведено под крышу.

— Садись, Юрочка, в любое кресло, — сказал сыну Антиохов; он снял свой колониальный шлем, чистейшим платком вытер с лица пот и пальцем постучал по некрашеному столу директора. — Бедно живете!

— У нас все впереди. А у вас как? — невинным голосом спросила секретарша.

— Позовите вашего этого самого… глазастого!

— Она дура? — спросил смышленый сын курносого отца, когда секретарь презрительно медленным шагом вышла из кабинета.

— Она хорошенькая. Но тебе рано это знать.

— Мне рано, а тебе поздно.

— Не суйся в мои дела, Юрка, ты клятву дал!

— Мужчины легко забывают свои клятвы. Так не раз говорила мама. Помнишь?

— Кто из вас — начальство? — обаятельным голосом спросил Табунов, внезапно, неслышно возникнув в кабинете. Он был одет во все белое; выбрит, выглажен; он умел одеться, когда были деньги.

Прелестная галоша на одной босой ноге, худая туфля на другой, веселая ветошь на плечах делали Табунова прирожденным босяком; строгий белый костюм, нарядный галстук под цвет носков, дорогие лаковые туфли делали Табунова пренебрежительно значительным: перевоплощение — радость.

"Опаленный вельможа, сохранивший достоинство свое и комчванство. Забавная роль в эру раннего социализма. Сыграю".

Табунов упереппо сел в кресло директора и лениво произнес, смотря на мальчика:

— Я слушаю вас. — Искоса взглянул на легкое, бравое брюшко Антиохова. — С кем имею честь?

— Что за хозяйство? — брезгливо произнес Антиохов, став задом к Табунову, лицом — к оконной решетке. — Опустошенное хозяйство, ни директора, ни заместителя, ни старшего зоотехника! Вы в состоянии доложить мне кратко, толково?

— Предъявите ваши документы.

— Я — Антиохов.

— Документы, пожалуйста.

— Ты не мошенник, папа? — развеселясь, спросил мальчик.

— Это ваш сын?

— Да, мой.

— И тещу завезли?

— Прекратите глупые вопросы!

— Любезность — не глупость. Присядьте, Александр Сергеевич, успокойтесь, ваше командировочное удостоверение в порядке. Что вам угодно знать?

— Строительство. Штаты. Отрасли. Состояние стада. Планы. У вас бумаги нет? Почему так редко посылаете доклады? Небрежность? Безделье? Для чего вы держите смазливеньких секретарш?

— Эстетическая необходимость.

Антиохов не понял: слово "эстетика" было неведомым; не поняв, рассердился:

— Не с этого надо начинать!

— Условия места и времени, Александр Сергеевич! Нельзя не учитывать.

— Включите в промфинплан в таком случае! Вы призваны построить политический и хозяйственный гигант. К чертовой бабушке ваши скромные планы!

— Бабушка не советовала выражаться в командировке! — назидательно произнес мальчик. — Папа, можно побегать вокруг этой тюрьмы?

— Бойся солнца, бегай в тени.

— Почему вы не воспитываете сына спортивно? — спросил Табунов, когда мальчик надменно и чинно вышел в дверь.

— Спортсмену легче сесть отцу на голову.

— У вас много сыновей?

— Сын и дочь.

— Цвейкиндерсистем!

— Какая система? Жена перестала рожать: потомство зависит от жилплощади.

— Вы не имеете особнячка с верандочками, садиком?

— Дорогой, у меня приличный оклад, полный портфель неприятностей, честное имя без диплома. Это не фундамент для собственного домика, не светолозем для персиков и роз, соловьев и…

Толстыми пальцами Антиохов страстно обнял сам себя и, раскрыв рот, закатился изнурительным, беззвучным смехом; безвольное лицо его синело, белело, краснело, по лицу жирно стекал пот и слезы. Антиохов, не издав ни звука, грузно пошатнулся. Табунов, приподнявшись, испуганно спросил:

— Вам помочь?

— Гурий! Садик, полный соловьев и голых гурий! Для тещи!

— Картина, достойная кисти Айвазовского!

— Кисть высохнет! (Беззвучный смех.) Теща высохнет! (Продолжительный беззвучный смех.) А гурии будут гулять по верандам, пока меня не вытурят со службы за бытовое разложение! (Бурный беззвучный смех, переходящий в грузные содрогания.)

— И я в свое время пострадал! — покаянно промолвил Табунов.

— Голубчик, да разве с теми холерами, с какими мы живем, не разложишься? Удивляюсь, как от нас еще свежестью пахнет!.. Докладывайте.

— Моя сквозная идея: в древних формах искать вечно новое. Я небывало применяю маккиавеллиевский принцип: "Цель оправдывает средства". Конечно, есть средства, позорящие цель, по не будем касаться этой опасной темы. Моя цель: познать пустыню, чтобы действовать в пустыне, как на площади Революции. Я пользуюсь любыми средствами познания, всем и всеми, я ветошник и академик: я познаю пустыню непосредственно — и посредством книг, сказаний специалистов, народных преданий, бесед с пастухами, пограничниками, колодезными и кяризными мастерами, погонщиками верблюдов, шоферами, журналистами, басмачами. У нас работают два бывших басмача…

— Легковая машина работает?

— Настасья Степановна! — Табунов позвал секретаря так властно, певуче, словно перед ним стоял эскадрон. — Пригласить ко мне старшего конюха! Пустыню прекрасно смотреть с коня, Александр Сергеевич, есть у нас веселые кони, мы добыли два новеньких отменных седла, по лицензии…

— Настасья Степановна! — крикнул Антиохов. — Вызвать ко мне шофера! Мы проедемся по долине, я покажу Юрочке новостройку.

18

Огни Ашхабада измельчали и скрылись. Поезд пошел тропой оазисов, стесненных песками: кругом — пустыня. Каракумский ветер летел навстречу. Пересыпались летучие пески, незримо далекие. Душно.

— Выдуют все пиво, — сказал Бухарцев-Рязанский. — Айдате-ка в вагончик-ресторанчик!

Сидеть в вагоне-ресторане было просторно — словно веселая комната неслась в пространство. Все только начинали пить — шумели, потели, беседовали сдержанно; Бухарцев-Рязанский грузно, удобно сел у окна и задумчиво произнес, слегка играя пожилой, пятнистой рукой:

— Люблю через окно наблюдать жизнь. Однажды подъезжаем к станции, торчат черные развалины после гражданской войны, а меж развалин белеет прехорошенький задик: приспичило девушке…

— Мемуары бы вам писать, Вадим Вадимович, — сказал Питерский, — литературные способности у вас загнивают!

— Способностей у меня!.. Не думайте, пожалуйста, что у меня только диплом агронома, диплом зоотехника, диплом ветеринара и экономиста. Я — путешественник, географ, землепроходимец, первооткрыватель! Зов моей души — путешествия! Где я не бывал? Вот — Азия. Слово какое соблазнительное: древность, история в развалинах, сплошь одни памяти смерти… Заказывайте, Михаил Валерьянович, и водочку, и пивка побольше, пу и закусочку разную, заказывайте, рассчитаемся потом, воспоследствии… В Средней Азии — черепах бездна, змеи с меня ростом, а жарища какая… Край любопытный — до неприличия, честное слово! Поехал я однажды за Байрамалп осматривать мертвый город. Ну, там — ни души, была в далеком прошлом жизнь, любовь, теперь — неодушевленность, одни змеи ростом с меня — о! И жарища такая, что пот градом катится по всей заднице! Разные развалины и толстые башни; одна такой невозможной высоты, что и потолка почти не видно, а на потолке жирной краской написано русское слово из трех букв. Как мог человек достичь такой поднебесной высоты — до сей поры думаю, думаю и придумать не могу. Дерзновенность какая сверхчеловеческая! Очень любопытный край — Средняя Азия, познавать ее да познавать! И тянет меня на это познание неудержимо. Где я только не был, весь Союз изъездил вдоль, поперек, во все необъятные стороны. Приезжаю в Астрахань. Край прелюбопытный, матушка-Волга разлилась — ну до неприличия, берегов не видно, а в рыболовецких колхозах у Каспия девки работают, ножища у них — ростом с меня, и смеются так, что волны по морю гуляют, наш кораблик подгоняют: плыли мы на баркасе-карабасе, так их в Японии называют, и к берегу причалить нет никакой силы. Матрос бросает девкам на берег чалку, а чалка — в воду. Девки — в хохот. Разворачиваемся, второй раз — опять чалка в воду. Любопытный край, люблю русскую душу, от одного девичьего посмеха весь наш баркас-карабас дрожмя дрожит. Разворачиваемся, третий раз заходим, капитан сине-буро-малиновым стал. Матрос прицелился — и в воду чалка! Береговые девки так смехом разъярились, что до пояса заголились, а здоровы, каждая — с меня ростом, ноги — силища, и смеются-заливаются, весь каспийский берег ходуном ходит, ржанье небесное. Матрос-зануда от ярости спокойным стал, кричит девкам на берег три русских слова, но слова какие, ни у одного русского классика не найдешь, из души народной! Люблю русский язык, могучий язык — и до того сочный, весь сочится, удивление уму. Бездны любопытного в нашей стране, все познать надо!

В Мерве ночью, перед рассветом, была пересадка на Мургабскую железнодорожную ветку. Мургабский поезд отходил утром, Питерский усадил пьяного Бухарцева-Рязанского на краю привокзального пустыря, наказав:

— Карауль чемоданы, землепроходимец, смотри у меня! Нализался, первооткрыватель! Разнотравье, зубровочка… твою мать!

Шаги Питерского были точны, в голове — нестройная, задушевная отрешенность от мира рвачей, брехунов, пьянчужек. Питерскому сладко было идти под хмельком по теплым, пыльным, пустым улицам малознакомого города. Он бродил под огромной усталой луной, вспоминал лучшее, что переполняло его жизнь: революция, возрасты политической мысли, война в пустыне и горах, одна надежная любовь и несколько летучих — незабвенных.

Луна просветлела над полосой рассвета, когда Питерский вошел в парк и остановился, услышав женский плач.

Парк был скуден и пустынен, на сломанной скамейке сидела молодая женщина и плакала, склонившись.

— Ну, что? — вежливо вздохнув, спросил Питерский. — Кто обидел?

Женщина подняла лицо; оно было такой удивительной красоты, что Питерский стал "смирно". Страстными, изнеможенными глазами женщина осмотрела рослого Питерского и внятно произнесла:

— Он умер.

— Простите. Могу я чем-нибудь помочь?

— Все пили-ели. Все. Смеялись. Потом исключили из партии. Он застрелился. Все пьют и цыплят едят. Живые! Почему его исключили из жизни?

— Ваш муж?

— Ровно два года. Если бы не баня, утопилась бы. Сегодня.

— Вчера?

— Я пошла в баню, я долго мылась, очень! — И вздохнула внезапно. Легко, — Каждый раз — каждому по цыпленку, в сухарях. Бытовое разложение. Сто цыплят может иметь секретарь райкома?

— Зачем?

— Угощать гостей: хлеб-соль!

— Нет, секретарь райкома — не старообрядец, у него — партмаксимум!

— Угощать нельзя, а угощаться можно? Я разводила породистых цыплят. И кроликов, и цесарок. Я — специалист, я окончила Тимирязевку. У меня жили павлин и пава. Теперь все — выстрелено. Я не хочу жить, не надо мне жизни!

— Вам нужно уехать, — уверенно сказал Питерский, присел на сломанную скамейку, и она развалилась.

Женщина проворно вскочила, чуть улыбнулась. Питерский удивился; он остался сидеть на сухой земле, удивленный, восхищенный, вдохновленный ликующей красотой женщины, скорбным сиянием ее влажных упрямых глаз.

— Едемте, — сказал Питерский, — нам крайне нужны чистые люди, спецы.

В вагон Мургабской ветки сели вдвоем: Питерский и женщина, потерявшая мужа. Бухарцев-Рязанский исчез; исчезли и чемоданчики. Женщина сказала Питерскому.

— Как вы доверчивы, Михаил Валерьянович!

— Прикинулся пьяным, проходимец! Я знал, что этот ветеринар — трепло без диплома, но мошенником он не казался: солидности — пудов десять!

— Хорошо, что портфель свой не оставили на пустыре. Я никому не верю. Я — одна.

— Мария Афанасьевна, самое, трудное — отличать подлинное от подлости. Полгода я вне Красной Армии: в полку все не так смутно, как на гражданской работенке. У насв хозяйстве работает бродяга Виктор Табунов: босяк стал крупным специалистом. Почему? Мы ему поверили.

— Михаил Валерьянович, я знаю: вкусно жить, когда веришь людям. Так хочется быть хорошей!

— Покажите ваш диплом.

— Пожалуйста.

"Красавица с высшим образованием — дипломированная красавица", — почтительно подумал Питерский. Отличный диплом, на плотной бумаге, был выдан Сельскохозяйственной академией имени К. А. Тимирязева ученому агроному Марин Шавердовой, публично защитившей дипломную работу на тему: "Разведение белых леггорнов в Средней Азии и сопредельных странах".

— Вы — моя блестящая находка! — сказал Питерский молодой женщине. — Теперь у нас два ученых агронома: Константин Кондратьевич Кабиносов и вы, Мария Афанасьевна. Сила!

Питерский выскочил из купе, вернулся, схватил свой портфель, исчез. Удивленная женщина вышла в проход вагона; половина его была мягкой, крайнее купе — двухместное; жесткое отделение заполнилось народом, мягкое — слегка.

Было чисто, тревожно, пусто.

Второй звонок.

— Слезу! — прошептала Шавердова — и на площадке столкнулась с Питерским. Распахнутый, широколицый, шумный, он весело втолкнул Шавердову в двухместное купе, закрыл дверь, поставил на столик две бутылки, положил сверток.

Поезд дернулся. Питерский подхватил падавшую бутылку, прижал ее к сердцу, сказал, задыхаясь:

— Билеты сменял, купе наше, выпьем за удачу, дорогая, закусим и спать, пока жарищи нет. Вам — красное, легкое, мне — белоголовочку, я — русак, простите, люблю крепкую жизнь!

— Я выпью с вами! — просто сказала Шавердова, открыла свой кожаный чемодан, постелила на столик салфетку старинной, необыкновенной вышивки, поставила две серебряные стопочки, достала длинное полотняное, строченое полотенце монастырской работы, несессер желтой мягкой кожи. — Я на минуту, помоюсь. Вы не свистнете мой чемодан?

Улыбнулась и легко ушла.

— Богиня! — пораженно прошептал Питерский. Он открыл бутылку, налил стопочку. — Да здравствует жизнь, пью из серебра!

За окном выстроились стриженые тутовые деревья, арыки, полетела солнечная даль.

Света не было; чуть окрасился восток пустыни: рассветало. Питерский разбудил Марию Шавердову:

— Ну, строгая женщина, через полчаса — Кушрабат!

Пустыня просветлела, стала отчетливо бесконечной; слева, вдали, поднялись, желтея, холмогорья; справа внезапно вырос пожилой обветренный тополь, за ним широко протянулся поселок. Солнце ударило по рельсам, паровоз загудел, железнодорожный путь изогнулся; приветливо забелело станционное здание.

"Хорошо, если ни одного знакомого олуха не будет на перроне!" — думал Питерский и понес к выходу чемодан Шавердовой; она была сонная, сонно прекрасная, легко шла, легко несла стройные груди, стройная, с длинными глазами.

"Не зря ли я привез эту богиню с характером, будет мне хана, влюблюсь!" — растерянно подумал Питерский, бодро соскочил со ступенек вагона и сказал, обернувшись к женщине:

— Попервоначалу я устрою вас в гостинице, приличная гостиница.

— С приездом, Михаил Валерьянович, давайте помогу!

Табунов подхватил чемодан, занемогший в руке Питерского, и почтительно поклонился Шавердовой; бессонная ночь не помяла его, он был выбрит, выутюжен, блестящ: белые туфли, белые носки, белый костюм, малиновый галстук, чернозагорелое настороженное лицо.

— Что вы торчите на станции ни свет ни заря? — спросил его Питерский.

— Думаю. Событий много, мыслей множество. Когда видишь даль, думается легче.

— Что случилось?

— Прибыл из Ашхабада чинодрал высокого ранга.

— Знаю. Где он?

— В лучшем номере гостиницы.

— Познакомьтесь, Виктор Романович, это наш новый специалист Мария Афанасьевна Шавердова. Сможете устроить ее в гостинице, пока? Дел у меня невпроворот: начальство, планы, проекты… Где Кабиносов?

— На колодцах Геокча, вместе с Валентином Елем.

— Не вовремя начальство приезжает — всегда!

— Совершенно верно: древний административный порок, историческая бесчувственность!

Привокзальную площадь затеняли старые карагачи, кроны их были круглы, плотны, тенеобильны, соборны. В святой тишине крайнего карагача Питерский, досадливо вздохнув, произнес:

— Мойтесь, Мария Афанасьевна, отдыхайте, я зайду к вам, как только отпотею от окаянных дел и начальства! — И быстро ушел, плечистый, шаговитый, грузный.

— Прекрасная Мария Афанасьевна, на кой ляд вам гостиница? Раскосый шкаф, казенная койка, голая лампочка в мухах, вельможные постояльцы за нечистой стеной. Я вас отвезу в поселок, в домик Кабиносова, старшего зоотехника: две комнаты, ковры, удобства, тишина, чистота, прохлада. А?

— Удобно ли? А если Кабиносов вернется с колодцев?

— Будет вам рад! На худой конец поселитесь у хозяйки двора, веселой Надии свет Макаровны: это — человек! У нее тоже две комнаты. Убедил?

— Мне все равно.

— Ну, приободритесь, утро как праздник! Я отнесу ваш чемодан к начальнику станции, до кушрабатского конного двора доберемся древним, доколесным транспортом, то есть своими ножками, а на конном дворе мой друг Ванька-Встанька даст нам драндулет с парой резвых. Лошади у нас хороши — отборные, ретивые, воспитанные!

19

Питерский был раздражен, возбужден, насторожен, поэтому сверхподвижен. Двойная ревность: что делала без него Надежда Мефодиевна? И что Табунов — с Марией Шавердовой? И жена встретила равнодушно, без радости, и вдруг стало жаль чемоданов, стибренных в Мерве липовым спецом.

Жена спросила, где чемоданы, и сказала: прибыл Антиохов — великое начальство. И Питерский взорвался, налетел было на невинную Надежду Мефодиевну, но дети… И настороженная злоба Питерского направилась на Антиохова.

— Видел я его в Ашхабаде — устойчивый толстяк!.. Где взять людей?

— Древний Диоген искал днем с фонарем.

— Не такой уж, наверное, древний, раз ты его вспомнила!

Надежда Мефодиевна тихими вечерами — дети спят, мужа нет — читала: муж приучил.

Ее убежденность в своей пожизненной правде покоилась на вере в то, что она внутренне прекрасна, она новая, восходящая сила, ей дано все, она может все познать, преодолеть, преобразить, сделать. Ее бедным счастьем было то, что знала она очень мало, нестройно. Познания свои она сравнивала с познаниями тех, кто вырос и непоколебимо остервенел до тысяча девятьсот семнадцатого года.

Питерский помылся, пожрал, приоделся и пошел в гостиницу. Марии Шавердовой не оказалось.

Он постучал в дверь Антиохова.

Веселы родники долины, раздвинувшей холмы до границы Афганистана. Вода в пустыне — прекрасней жизни!

В долине, знавшей только величавую поступь верблюдов, началось обыкновенное для нашей эпохи и необычайное для сонной страны Бадхыз: началась стройка.

Под солнцем Бадхыза беспокойно сверкали громадные чалмы, задорные козырьки, пробковые шлемы, и черный дым густо валил из печи для обжига кирпича. Коварное солнце было неподвижно, и прозрачный пот обильно выступал на белых, коричневых и бронзовых лбах разноплеменных рабочих. В клубах навязчивой пыли, под град молотков, судорожный ослиный рев, тракторный грохот и ленивые крики верблюжьих погонщиков, рождался у самой границы совхоз.

Перед совхозом, осваивающим пустыню солнечной окраины, с первых же дней существования встала во весь рост тревожная проблема человека. Неумолимые просторы требовали людей с широкой грудью, настойчивым взглядом и отважной волей; людей с гибкими мышцами и непреклонными мечтами, умеющих работать и создавать там, где жизнь на каждом шагу говорит "нет"; людей, смелая уверенность которых похожа на героическое упорство фисташки, растущей среди унылых расщелин и голых круч.

Антиохов остановил машину.

Мимо, рассыпая шорох сухой травы, прошло стадо нагульных валухов. Среди грубошерстных кастратов царило оживление; взбодренные солнечной прохладой утра, валухи ездили верхом друг на друге. Вслед за стадом в блистательной чалме и сером ойлике прошел пастух-джемшид; он сверкнул белками глаз и сказал чуть слышно: "Салам!" За ним просеменило стадо ослов; ослиные головы равнодушно свисали меж ног и едва не волочились по сырому песку. За ишаками вереницей протянулись оседланные верблюды, и простор наполнился сдержанным стоном верблюжьих ботал.

Начальники вошли на конный двор.

В конюшне было сумрачное спокойствие. Склонив над кормушками головы и ревниво заложив уши назад, лошади ели саман с ячменем. У фуражного ларя конюх рассматривал в зеркальце обольстительные завитки своих рыжих усов. Над ларем, испечатленная мухами, висела таблица кормовых дач; рядом с деловой старательностью синим карандашом была выведена раскосая надпись: "В конюшне непотребными словами выражаться запрещается, ибо это не подобается".

Ванька-Встанька лежал на кошме и читал. Восторгаясь, в нетерпимости образного познания, он вырывал волос за волосом из головы своей. Крестьянское лицо Ваньки-Встаньки сияло интеллигентской залысиной. Взглянув на Антиохова, Ванька-Встанька приподнялся и строго сказал:

— Гражданин, это конюшня. Бросьте папиросу — вот ведро с водой.

— Товарищ Сокирник, перед вами — товарищ Антиохов, из Ашхабада! — воскликнул Питерский.

— Товарищ Антиохов, бросьте папиросу в ведро с водой, в конюшне не курят, — еще строже сказал Ванька-Встанька.

— Простите, товарищ Сокирник, вы абсолютно правы! — Антиохов посмотрел в ведро, совершенно чистое, и послушным движением бросил папиросу в ведро. После этого важным голосом спросил: — А вы кто здесь?

Ванька-Встанька встал медленно, спокойно, с сознанием собственного достоинства.

— Вы имеете дело со старшим конюхом Иваном Ивановичем Сокирником, временно исполняющим обязанности начальника конного двора.

— Очень приятно, — сказал Антиохов. — Будьте любезны, покажите ваше хозяйство.

— Как у вас люди расставлены! — вскричал Антиохов, осмотрев образцовую конюшню. Он был знаток и любитель лошадей. — Не кадры решают все, а всеобщее безобразие! Интеллигент Иван Сокирник работает на конюшне, а кавалерист Лука Самосад расселся в бухгалтерии!

— Лука Максимович — мастер счетоводства, талант, — ответил Питерский.

— Талант — понятие условное, народный суд с ним не считается. Конюшня у Сокирника — чудо труда и дисциплины, ударнейшее предприятие! Предлагаю товарища Сокирника Ивана Ивановича выдвигать и выдвигать!

— Вплоть до наркома? — съязвил Питерский.

— Чей сын Сокирник? Крестьянский сын! Ну и выдвигать! — кричал Антиохов.

— Вплоть?

— Вплоть!

— Но у товарища Сокирника — никаких документов!

— Призрак может быть без документов, а человек без документов быть не может. Выдайте Сокирнику тридцать рублей как энтузиасту конного двора и объявите в приказе. А на основании этого приказа издайте приказ о назначении.

— У Сокирника Ваньки-Встаньки — ни паспорта, ни бумажечки, одни штаны!

— Превосходно! Паспорт — наследие царизма, капитализма, деспотизма. При полном социализме паспорт исчезнет: какому лешему нужен будет паспорт? Мумия последнего мошенника станет музейным сокровищем.

— Не дожить Ваньке-Встаньке до этакой славы!

— Назначить Ивана Ивановича Сокирника начальником конного двора. Чудо! Образец для всех, — торжественно произнес Антиохов. — Все прочее в вашей пустыне — сплошное безобразие. На колодцах Геокча до сей поры нет заведующего!

— Обходятся, — ответил Питерский.

— Двадцать тысяч овец! — воскликнул Антиохов.

— Начало! — Питерский был спокоен.

— Мне — доклад о вашем начале! Вызвать зоотехника Кабиносова с колодцев Геокча, организовать совещание!

— Он принимает овец. Ответственность. Вы подпишете приказание Кабиносову? — спросил Питерский.

— А здесь кто может сделать мне доклад? Вы? — усмешливо спросил Антиохов.

— Табунов. Он много раз бывал в песках, изучал колодцы и пастбища, пачертил карты, собрал гербарий.

— Ясно! Табунов прелесть, превосходный, заслушаешься его слушать, и он заморочил вам голову — умница какая! Будь я женщиной, я не устоял бы!

— А Табунов перед вами устоял бы!

— Надо сперва его перевоспитать, а потом ему доверять.

— Зачем изменять способности человека? Просто надо умело использовать.

— Хорошо. Согласен. Послушаем вашу знаменитость.

Начальники уехали.

На Ваньку-Встаньку, как говорится, села птица счастья. Три вознесения обозначили его прямой путь к звездам: он стал старшим конюхом, он заменял начальника конного двора, он был отмечен и возвышен ашхабадским начальством! Он — начальник конного двора!

Ванька-Встанька очумел от радости. Он сел в седло, поскакал к Виктору Табунову.

Скакал и повторял: "Начальник конного двора! Начальник конного двора! Вот скачет начальник! Сам начальник! Начальник конного двора!"

20

Мокрые волосы, полотенце на шее, открытая распашонка, сияющее чистотой лицо.

На мытье, обмывание, умывание ушло два самовара. Третий — для чаепития — Табунов ставил посреди двора. Брезентовый сапог Кабиносова оказался дырявым, со слабой производительностью ("Главный спец! Новые сапожки приобрести некогда! Галах!"); второй сапог сожрали термиты. Табунов отыскал новенькие сапоги Еля (подарок Надии Вороной) и — торжествующий — раздувал третий самовар. Вкусный самоварный дым синел в горячем утреннем воздухе, пес облизывался, позвякивая цепью, Надия Вороная летала — на маленьких босых ножках — из погреба в садик, из хаты в садик, со двора в садик.

Мария Шавердова сидела на ковре, у арыка, в садике, в прозеленях солнца — теплая, умытая, умиленная, с влажными покорными волосами; казалась девчонкой: шея, грудь, руки — все девичье, сильное.

— Не женщина — картиночка! — сказала ей Надия Вороная. — Неведомая, нежданная, негаданная. Давайте я вам погадаю, пока наш Виктор Ромэнович над самоваром с третьей парой сапог страдает: другого такого страстотерпца не отыщете в наших песках, босоногий вокруг самовара лезгинку пляшет, уже и свои сапоги взял: ноженьки у моего Еля бесполезные, говорит, малы слишком, не годятся для раздувала.

— Не гадали в нашей семье.

— Что семья, то и новость! — ответила Надия Вороная и раскинула карты; лицо ее стало деловым, терпеливым. В солнечном лукавом луче грубо, нагло, тяжело выделился король пик; вокруг него кавалеры, тузы, дамочки разного вида — брехня разноцветная. Вороная бережно взяла в руку средневекового дурака с усиками — валета пик и, вздохнув, произнесла: — Пустые хлопоты.

— Ну нет, — сказала Шавердова, — я на это не пойду!

— На пороге у вас крупный разговор с казенным королем.

— Покажите-ка мне этого короля.

Король пик был с голубыми глазами, медовыми устами, благочинный; себе на уме.

— У вас с ним крупный разговор в казенном доме. И казенные бумаги от короля бубен.

— Инструкции.

Вороная смешала карты, откинула лишние, вынула другие и бросила по-иному.

— Для дома — нечаянный интерес. Для дамы — постель.

— Выспаться я не прочь.

— Для сердца — трефовый король с верностью, с любовным разговором.

Ногой распахнув калитку, возник Табунов с самоваром в руках.

— Чем дело кончится, чем сердце успокоится, — продолжала Вороная.

— Мною! — закричал Табунов и поставил шумный самовар у края ковра. — Надия Макаровна, погадайте…

Вороная собрала карты, перемешала их и протянула колоду Табунову.

— Вынь, голубь, три карты.

— Тройка, семерка, туз, — удивился Табунов. — Очко!

Вороная пытливо взглянула на Табунова.

— Натура у вас чересчур резвая.

Шавердова. — Резвость не порок. Я люблю резвых.

Табунов. — А невезучих?

Шавердова. — Что есть везение и что есть невезение?

Не по уму удача — удел посредственности.

— Ваши слова — моп мысли, Мария Афанасьевна! Продолжайте!

Вороная. — Ешьте, и пейте чаек. Зеленый, высшего сорта.

Табунов. — Мысль и дарование радуются не удачам, а неповторимости своего развития. Моя мораль: я развиваюсь — следовательно, я прав; я удачлив не развиваясь — следовательно, я прохвост, проныра, потомственный дурак, опасный член общества, подлежащий надзору.

Вороная. — Пылкий вы чересчур, Виктор Ромэнович. Отсядьте-ка подальше от самовара.

Надия Вороная палила чай в пиалы и, незаметная, ушла из сада.

Шавердова. — Я, я, я!.. Вне общества вы не можете развиваться. Или вы сверхчеловек, бог пустыни?

Табунов. — Полубог, резвый божененок. Я личность опережающего типа. Отсюда моя мнимая никудышность, беды. Меня спасает веселая выносливость россиянина. Самое обидное: сейчас моп мысли станут отвергать, а через десять — двадцать лет провозглашать их, но к тому времени у меня созреют новые мысли — или я загнусь.

Шавердова. — Не надо. Вы полезны обществу — и мне.

Табунов. — Это здорово! Честное слово, я не выделяюсь из своей среды, из общества; просто во мне сожительствуют несколько обществ: дореволюционное, революционное, пореволюционное. От одних остались опасные следы, иные — ничтожные и проворные — кусают и гложут, другие возвышают. Всякий день я сталкиваюсь с людьми, каждый из них — зримо или незримо — обвит своими обществами. Я воспринимаю их, подражая и отвергая. Так что есть я?

Табунов прислушался. Со двора донесся истовый лай пса, смех Надии Вороной и резкий возглас у садовой калитки:

— А я нашел!

В сад ворвались разбойничьи глаза, крупная голова в черных диких кудрях, черное сытое лицо.

— Завхоз! Попроси у хозяйки лишнюю пиалу и садись к самовару, — сказал Табунов.

— Ваш галстук, Виктор Ромэнович, срочно надевайте. Приказ Питерского и этого, из Антиохии. Машина у ворот. Едем!

Завхоз Мартиросянц осторожно достал из заднего кармана грузный серебряный портсигар, из портсигара — листок бумаги и протянул Табунову.

— Мария Афанасьевна, познакомьтесь, это наш Паруир…

— Паруир Суренович, но все женщины…

— Всего мира! — дополнил Табунов.

— …зовут меня просто Юрка Кудрявый. Где вы такую красивую цыпочку подцепили?

— Поджарила Надия свет Макаровна. Пригладь спои львиные космы и садись лопать сию красивую цыпочку.

— Не могу, приказано привезти Табунова. Поехали, Виктор Ромэнович!

Шавердова. — Что вам пишет начальство?

Табунов. — Читайте вслух.

Шавердова (читает). — "Виктор Романович! Поручаю Вам сделать доклад о настоящем и будущем нашего хозяйства на совещании с представителем Центра товарищем Антиоховым. Немедленно приезжайте для согласования и уточнения тезисов доклада. Я назначу совещание, как только Ваш доклад будет готов. М. Питерский".

Мартиросянц. — Катим, Виктор Ромэнович! Жареного цыпочку пошамаем в машине.

Табунов. — Вот тебе ножка цыпочки, вот тебе петрушечка, вот чуречек. Катись, жри, начальству доложи: Виктору Ромэновичу тезисы ни к чему. Пусть сообщит час вечернего совещания.

Мартиросянц. — Мне приказано привезти Табунова.

Табунов. — Паруир, ты меня знаешь?

Мартиросянц. — Идемте в машину!

Шавердова. — Виктор Романович, напишите Питерскому записку, Паруир Суренович отвезет ее.

Табунов. — Подожди меня минуту.

Табунов ушел из сада в хату. Мартиросянц сел на его место, под толстый пирамидальный тополь, жадно допил пиалу зеленого чая, взмахнул пропыленными жирными кудрями и сказал, сверкая детской хищной белизной зубов:

— Я сильней Табунова, даже товарищ Самосад — бухгалтер, очень важный человек, лютый матерщинник, — уважает меня. Клянусь, уважает! Опасается: если я обозлюсь, тьма меня заволакивает — делаюсь я бессознательным, как голодный барс, и в таком озверении могу и нож взять.

Шавердова. — Против этого есть средство.

Мартиросянц. — Против меня нет средства! Детство мое кровавое, юность беглая, я в Турции родился.

Табунов пришел с мелкокалиберной винтовкой. Мартиросянц втянул в себя голову — кудри распластались по плечам, — вскочил. Табунов мирно протянул к нему руку, любезно произнес:

— Сиди, Паруир Суренович, чай пей, пожалуйста, это тебя не касается.

Табунов приклеил к тополю, над черной, кудрями клубящейся головой Мартиросянца, отрезок белой бумаги, отошел на пятнадцать шагов и, подняв винтовку, сказал:

— Сиди спокойно, Паруир Суренович, я буду стрелять по мишени, поупражняюсь.

— Не смейте! — властно сказала Шавердова и (чуть, совсем чуть) улыбнулась: Табунов был приветливо деловит, Мартиросянц растерянно насторожен, зол.

— Что вы делаете, Виктор Ромэнович, я нахожусь при исполнении служебных обязанностей! — закричал Мартиросянц.

— Мы всю пашу краткую жизнь кому-нибудь или чему-нибудь служим, такова наша подлая детерминанта, бедная святая необходимость, ветхая, изношенная судьба, бесстыжий фатум, — и в Коране отмечено точно и строго: "Затянулся над ними рок, и ожесточились их сердца, и многие из них распутны".

Сказал — и выстрелил.

Мартиросянц сидел — как сидел — как черный камень; неподвижно смотрел вверх, белки глаз блистали.

Шавердова — к тополю: пуля вонзилась в тополь над бумажкой, чуть задев ее.

— Промазал!

Табунов перезарядил мелкокалиберку.

— Гуманизм виноват!

— Не попадешь в бумажечку, Табунов, сядешь под тополь, я буду стрелять! — тихо произнес Мартиросянц, и голос его дрогнул.

— Это справедливо! — зло сказала Шавердова.

Выстрел.

— Пуля в пулю! — вскрикнула Шавердова.

Мартиросянц поднялся, пошатнулся и пошел к Табунову, вытянув дрожащую руку.

— Приободрись, Юрий Кудрявый! — сказал Табунов, дал Мартиросянцу винтовку, два патрона и сел под тополь, по-туркменски скрестив ноги. — Мария Афанасьевна, пожалуйста, чаю пиалу, покрепче!

Шавердова не слышала: сад, самовар, голос арыка, горячее утро, жадная жизнь — все перестало быть, в мире ярко, яростно остались потные вздыбленные кудри Мартиросянца и тонкий ствол винтовки — он вздрагивал.

— Не стреляйте, если боитесь! — крикнула Шавердова.

— Молчи, женщина! — громко произнес Мартиросянц, переступил с ноги на ногу, взглянул на хитро улыбавшегося Табунова и вновь прицелился.

Табунов, вытянувшись, почти коснулся головой бумажки на тополе.

Мартиросянц. — Опусти башку, Виктор Ромэпович!

Табунов. — Пиалу чая, Мария Афанасьевна, не уделяйте внимание одному Юрочке Кудрявому!

Мартиросянц бросил винтовку и пошел из сада.

— Стреляй, шайтан! — крикнул Табунов вслед.

Мартиросянц остановился; постоял; подолом длинной рубахп обтер лицо; сел к самовару, налил себе пиалу, сказал, глядя, как его кудри черным вихрем отражались в самоваре:

— Пишите записочку, я вас не возьму в машину, Виктор Ромэнович, вы дьявол пустыни, джинн, шайтан!

Табунов снял с тополя бумажку — две слившиеся дырочки были на записке, написанной Табуновым Питерскому: "Доклад приготовлю завтра к вечеру: карты, фотоснимки, описания, выводы. Назначьте совещание на восемь часов вечера, не раньше".

21

Навоображавшись, Табунов возгордился в одиночестве; чувство восторженных возможностей нежно, жадно, полнокровно выросло у него.

В смежной комнате спала прекрасная женщина с прекрасными ногами; наивность губ, властные глаза. Влюбленность творит; будь влюбленным! Женщина поймет, она молодая, все расскажи ей — дальнозоркой. Прыгни к вей.

"Взвейтесь, соколы, орлами!" — напевно прошептал Табунов, привстав на цыпочки; на цыпочках, стройный, как зверь, украдкой приблизился к двери.

— Входите же, — донесся ясный женский голос, — не сопите под дверью.

Прекрасное влечет. Оно сильнее обиды. Табунов приоткрыл солдатское одеяло, которое служило дверью.

Печальна неуверенность перед женским спокойствием.

Женщина может быть спокойна; вся комната, хата, поселок, пустыня и небо в смуте. Безумие чувств, их ослепительный напор. — а женщина… женщина чуть улыбается и грозит теплым длинным пальцем, а женская рука вся голая, и видно плечо; такая сила нежности, что Табунов, застряв среди комнаты, произнес неожиданно бухгалтерским голосом:

— Доклад готов.

— Спасибо, что сообщили.

Избыточность чувств ослабляет человека; чувства сталкиваются, взрываются, разлетаются. Табунов стойко стоял среди комнаты, тишина глупо звенела — не надо бы тишины! Слово, слово, придумайте для Табунова призывное слово, чтобы женщина вдруг откровенно закрыла глаза.

Влюбленность немеет.

Табунов блестел от пота, весь; темпо-яркий, сильный, смешной. Шавердова смело обтянулась простыней, села на постель, сказала:

— Опуститесь на ковер, против меня, пот вытрите — и рассказывайте! Убедителен ли ваш доклад?

Все у Табунова было убедительным.

Так и отпечаталось в движении моего сознания: заполуденный полумрак комнаты, скупой свет икон в углу, полузримая женственность Марии Шавердовой и — напротив постели — на афганском ковре смуглое тело Табунова: нетерпеливая сила сдержанности, горячий блеск укрощенных движений; все упорное, жизнелюбивое тело его — чувство, и все — мысль; он был влюблен, усмирен; он восторгался, и мысль его была как сновиденье.

Сиди я, сложив ноги по-туркменски, на афганском ковре, забыл бы я о докладе: у всякого своя избирательность, порой необъяснимой чудности.

Мария Шавердова оперно, легендарно покоилась на белой постели, как на лепестке лотоса, теплый свет исходил от нее, чуть шевелились удлиненные чуткие пальцы обнаженной ноги, и тубы женщины, глаза женщины, лицо женщины были для меня счастьем — близким, запретным, бедовым. Я поцеловал бы ее живое колено, а Табунов…

Табунову стало жаль себя: никогда не ведать ему всей ее гибкой близости, не слышать чистых влажных слов: "Хочешь я буду целовать тебя всего?" Какая немолвленная радость жизни-победы! Не отведать… Табунов произнес голодным голосом, покорно:

— Хозяйство можно зачинать робко и хищно — или сразу облапить пустыню.

— Мужественный процесс!

— Действовать, а не прикасаться! Потная мечта — социализм, жадное дело, перевоплощение под черным ветром, у тухлых колодцев. Главное противоречие: первобытные богатства — и бедность человеческая. Людей! Где взять людей?

— Сядьте! — ласково приказала Шавердова, и Табунов осел на ковер, вздохнув от изумления: женственность властно пришла, сидит — теплая, и смотрит долгими глазами; властная женственность, пальцы ног изогнуты, губы детские.

— Докладывайте! — сказала Шавердова.

— Сидя? Не могу.

— Ну бегайте!

Табунов плясал; тень его порывистого тела бесновалась на стекле икон. Шавердова вдруг заметила, как ожили глаза и лики святых.

— Они воскресли! — вскрикнула женщина, засмеялась, захлопала в ладоши, простыня отлетела, нога женщины высоко обнажилась.

Табунов вздрогнул, упал на колени, лицом прижался к телу женщины, она его не оттолкнула.

"Двигайся, пока не остановят!" Табунов смело коснулся женской груди — нелепо откинулся. Шавердова отбросила его.

— Я увлеклась! — сказала она и прикусила край простыни.

— Это прекрасно! — закричал Табунов. — Увлекайтесь всегда!

— Сознание… У вас, Табунов, даже не смута сознания, а свалка: все смешано и спутано! Взрыв. Взрыв за взрывом!

— Взорванное сознание? Отлично. Точность убедительна. Признаю. Я незаконное дитя революции.

— Социальный сирота! Бедный, бедовый! Пожалеть?

— Доклад мой вас больше не интересует. Это легко было предугадать.

— Ладно, будем взрослыми. Табунов, перестаньте трепаться!

Табунов сделал стойку на руках.

Его волосы почти касались ковра, перевернутое лицо было странным, смешным, нездешним; стройно вытянув ноги к потолку, он проговорил не задыхаясь:

— Я вас люблю!

— Теперь рассказывайте спокойно.

— Благодарю. Сперва я расскажу о душе своего доклада. Я расскажу, как я готовлюсь к докладам. Предисловие. Или предыстория. Протофакт, преамбула, экспозиция…

— Не растягивайте предысторию!

— Должен много, уверенно знать и ничего не записывать: записи лишают мою мысль простора, внезапности-вдохновения, убедительности новизны. Мысль человека — это весь человек, с мечтами и потрохами! Доклад должен воздействовать на слушателей так, чтобы они смотрели на меня, как новорожденные, — чудесными, невинными глазами: прожженные персоны станут восторженно хихикать, если я захочу; интеллигент, ослабевший от грозной эпохи, ее невиданных противосказаний, почует в себе горячую силу вождя; пролетарий запальчиво подумает: "Мой класс — это я!" Всякий станет задушевным — как социализм.

— Оратор вы, а не докладчик.

— Революция не признает докладчиков-зануд!

— Представитель революции! Ваш мандат?

— Мое слово — мой мандат!

— Дерзко.

— Дерзость удачлива.

— "Даешь!"?

— Все! Весь мир! Мы боги!

— Пыльные боги пустыни.

Боги обжигают горшки.

Табунов (ходит по комнате, темно блестя влажносмуглым стремительным телом). — Мы творим небывалую вселенную. Следовательно? Эрго? Мы — боги. Мы боги и боженята первоначального социализма. Творчество допотопных богов отмечалось космическим натурализмом: раз — небо и звездочки, раз — твердь и мировой океан, раз — гады и гадюки, невинный мужчина и миловидная женщина, которая даже в раю умудрилась нашкодить! Эпические боги не страдали творческими отливами, тайфунами, наводнениями, не заражались болезнями созданного ими бытия, а мы идем — по колено в крови, по колено в счастье, по колено в грязи, по колено в мечтах, по колено в бедах, безобразиях, страстные и терпеливые. Мы лепим горшки. Мы обжигаем горшки и обжигаемся ими, бьем полнозвучные горшки и любуемся осколками, забываем старые, великолепные глины, ищем новые, бедные — и вновь обжигаем горшки, и бедные глины становятся по-новому богатыми, и мы сейчас же забываем это, истово ищем новейшие. Мы — потные боги! Покойных богов можно заменить другими покойными, сидячими, созерцающими. Но кто заменит богов социализма? богов общности? богов всеобщего трудолюбия?

Микроглава

Ночь. Шавердова ласкала Табунова и, лаская, слабела. Отдалась.

Неутомима откровенность счастья — до синего утра; до звонкого утра.

— Отдохни, — прошептала Шавердова; в глазах ее блестела сытая усталость.

Табунов был чутко, ярко статен. Он не улыбался.

Он любил бесконечно.

— Сколько в тебе силы! — заснувшим голосом пропела Шавердова. — Я и не знала, что так можно, — так много любить!

— Я — муж!

— Мой?

— Ты прекраснее жизни!

Быль небытия; влажная красота женщины — моя! И опять — моя! Обнаженное счастье.

Гордость.

Тишина вдвоем. Сон. Утро далеких людей.

22

Взрытая, разбитая, пересыпанная, в ямах и котлованах валялась Шорабская долина.

Ашхабад отвергал последовательность развития. Ашхабад утверждал немедленный переворот — все строилось сразу: крольчатник, коровник, птичник, свинарник.

Бестолочь планомерно поспешного созидания была привычной.

Самое дорогое в жизни строителей отдавалось административному гиганту — фанера и гвозди. В окна уже смотрела невинность неба и пустыни. Оставалось подвести его под крышу.

Питерский не без лукавства предложил Антиохову совещаться в новом кабинете недостроенного здания.

— Пожалуйста! Всякая новизна меня привлекает, если я привык к ней. Лучше сидеть в кабинете без крыши, чем за решеткой!

Весть вылетела с конного двора — Табунов будет делать доклад! Табунова знали все. Ударная новость, взрывная весть, как воздушная волна, пронеслась по долине: галах, бродяга, пересмешник, трепач Табунов — свой парень в доску — перед дирекцией и высочайшим ашхабадским начальством сделает небывало важный доклад: он решит судьбу хозяйства.

Первыми явились те, кого не звали. На стенах лепились товарищи с конного двора. Все энергичные, задорные умы поспешили занять лучшие места на открытых стенах административного гиганта.

Ванька-Встанька лихо подкатил на драндулете — приехали секретарь Настасья Степановна и бухгалтер Лука Максимович.

Пришли Камбаров и Александра Самосад, экономист Ель и инженер Книнксен, Чик, все служащие совхоза.

Пыль и тишина древности. Закат.

На "фордике" подъехали Питерский и Антиохов.

— Зачистить стены от народа! Что за галерка? — сказал Антиохов.

— Они не помешают, — ответил Питерский.

Закат начал назревать, вся недостроенность долины стала отчетливой, когда к административному зданию подошли Табунов и Мария Шавердова.

Шли гордые.

Начальство — в креслах. Антиохов насторожен, враждебен, Питерский внешне спокоен. Служащие — на стульях; они с любопытством оглядывали Табунова и Шавердову.

На стенах — рабочие, в гордом восторге: "Табунов — наш, пришел босиком, а теперь делает доклад начальству. Вот какой наш Табунов!" Табунов начал развешивать вычерченные им карты, диаграммы, образцы трав, гербарные листы, фотоснимки. Карта колодцев отскочила.

— Красавица, помоги спецу! — с недостроенной высоты крикнул молотобоец и бросил гвоздичку Шавердовой.

— Нет товарищей Артыкова и Кабиносова, — начал Питерский, поднявшись.

— Товарищ Кабиносов — первоавтор моих суждений. Мы — соавторы, — сказал Табунов.

— Начнем! — Питерский опустился в кресло, сел поудобнее.

Табунов преобразился.

— В пустыне все: древние законы, древность — и новизна отклонений от них; древнейшие формы фауны и флоры; жуки-навозники и драконы-вараны, куланы и скорпионы, саксаул с корнями необычайной глубины и джейранья трава с водосборными чашами; неведомые голубые пастбища, где нет ни одного колодца, — и собрания сладких колодцев там, где не растет и верблюжья колючка. Яркие далекие богатства — и откровенность легких бесплодных песков. Все — и ничего! Или страстно брать, все преодолевая, — или жить на краю, на берегу пустыни в нищете, без помысла и промысла. Социализм — или пещерный уют с древним костром! Социализм — или безопасная бедность на краю социализма!

Пустыня вдохновляла Табунова, вдохновляло чувство небывалых возможностей: строить социализм в просторах — это сверкающая удача! Крайности натуры Табунова — все или ничего! — здесь, в пустыне, становились разумными: логика нетронутых пространств! Глупо, смешно заглядываться на пустыню трусливыми глазами. Пустыни бояться нельзя: смелость и осторожность.

— Я должен мыслить и действовать как представитель человечества, так, чтобы можно было воскликнуть: человечество — это гордо звучит! Не исходите от себя — от бедности своего бытия и сознания, — исходите от полноты действительности!

— Ну, а действительность дня? — спросил Антиохов.

— Хозяйству отведено полмиллиона гектаров. Вся страна Бадхыз. Бадхыз с древних времен славится своими овечьими пастбищами! — Табунов был возбужден.

— Нужна ли нам история! Если с шахов начинать, то когда же мы копчим? — снова перебил Антиохов. — Уж очень вы горячий!

— И прах мой будет горячий! — вскричал Табунов.

На стенах раздался хохот незваных слушателей.

— Зачистить стены от народа, — сказал Антиохов Питерскому.

— Виктор Романович, не отвлекайтесь, продолжайте. Вы хорошо начали, — сказал Питерский.

…Я знаю страну Бадхыз. Я испытал это чувство, когда впервые открываешь места, которые никем не помечены на карте-двухверстке. Ты даешь свои названия — и наносишь на карту. Там отдаленные и богатые пастбища, но надо искать воду. Я поддерживаю Табунова, его предложение использовать отдаленные богатства — и не разбрасываться на кроликов и птиц, — нужно разводить овец каракульских, сараджинских, открыть ферму в урочище Намаксар. Нужно там найти воду.

23

Антиохов взял Питерского под руку и с вежливой силой вывел его за недостроенные стены административного гиганта, к машине.

— Надо бы подвезти…

— Сами доберутся! — сказал Антиохов. — Есть хочу. Он врал; есть не хотел: он нажрался зависти.

Жить бы вольнодумно, как Табунов, произносить литые речи звонким или густым вдруг, волнующим голосом, чтобы свежие, бестолковые красавицы смотрели на тебя влюбленною душой, призывным телом.

— Поедем ко мне: жена что-нибудь сообразит, — опасливо сказал Питерский.

— Не надо. В гостинице у меня чемоданчик, в чемоданчике — запасец: я запас на черный вечер про запас! А? Хо-хо! В гостиницу, шофер!

— Хочу молодости, хочу произносить речи, хочу влюбленную красавицу! Табунову — что?! Произвольный человек, безответственный: приспичило ему думать — думает, приспичило мечтать — мечтай на всю пустыню. Ни тещи, ни заслуг! Служба пакостит, живешь из дня в день как муха липучая, стараешься, думаешь — применительно к начальству, а то возьмут за опочку — и пиши объяснительные записки! У Табунова — красавица на виду, а у тебя — прокурор. Ответственность — это слово что значит? Ты смену белья и наволочку с сухариками не приготовил? Помечтай с Табуновым, он тебя устроит на общих нарах! Наивняк вы, Питерский, Михаил Валерьянович, а я был…

— Я был комиссаром саперного батальона…

— Не велика заслуга!

— И вы не Александр Македонский, Александр Сергеевич!

— Не дерзите. Все вы здесь дерзостью больны. Зарава — ваш Табунов! Миновало его времечко, ныне спрос на иных: без осторожности социализм не построить.

— Без таланта — тоже.

— Я не отрицаю многих способностей Табунова — увлекательный проходимец, богат и мыслями, и знаниями, и обаянием, и речист, собачий сын, завидно даже… Я всех презираю. Теща меня научила, в бога она верует, но не доверяет: богу, говорит, счастье мое сделать легко, а не делает! Почему? Лень-матушка!

— Самоуспокоенность.

— В какое время живем! Социализм, Карл Маркс в пустыне! Мало у нас лесов, полей, живописных городов?

Мечты и мечты, а солидности, степенности, домашности — с гулькин, образно выражаясь, нос! Вы согласны?

— Да. С докладом Табунова.

— Пресечь. Мы построим совхоз у железной дороги.

— Двадцать тысяч овец будем возить на пастбища в скорых поездах?

— Товарищ Питерский, вы были в Красной Армии…

— Комиссаром саперного батальона, гарнизона…

— Не густо с заслугами! Не шик! После гражданской я был особоуполномоченный, хозяин Семиречья, всего! Всё на нервах, все трепетали! Во!

— Что было, то сказка!

— От головы до копчика — все нервы истрепала мне та грозная сказочка! Как непогода, кладу свою бывшую удалую головушку на тещино плечо и плачу.

— Теща верит, но не доверяет.

— Боль эпохи — нервы! Больно оскорбляют они наше достоинство: потраченный человек! — и делают тебя заместителем. Ты, Питерский, заместитель, и я заместитель директора треста, и светим мы отраженным светом, как две луны.

— Две пьяные луны!

— Врешь. Выпили мы с гулькин, образно выражаясь, нос!

— Пить вы, Александр Македонский, не умеете, стаканчик коньяку — и носик ваш уже коньячного цвета. И тещи нет поблизости — приклонить на стойкое тещино плечо бывшую уполномоченную головушку.

— Табуновской дерзостью заражен, бывший комиссар…

— Боерайона!

— Врешь. Барское воображение! "Звук лихой зовет нас в бой", а ты — политграмотей, гарниза протухшая, лопата!

— На товарища не подымай руку, Александр Македонский.

— Конница Александра Македонского поила коней водою Мургаба и Амударьи, а…

— Антиохов пустыни боится!

— А семья! Дети? А положение — без единого пятна и следствия? Что пустыня Антиохову? Выжить надо! И теща говорит: "Скользкая эпоха — на цыпочках ходите!" Не вольничай, не дури, Питерский, не скачи за Табуновым в огонь пустыни: сваришься!

— Хозяйство не может жить только у железной дороги: что же мы — жрать будем шпалы, как термиты?

— Засыпешься в песках, я тебя спасать не стану.

— Ну, а Табунов? Какой доклад! Блеск и ум!

— Согласен. Дай Табунову, по совместительству, вторую должность — второй оклад, а доклад "к сведению", и пресечь! Вот так. Благодарить меня потом будешь, Питерский!

24

Шли домой.

— Как тебе понравилось заключительное слово товарища Антиохова? — спросила Александра Самосад.

Луна была низкая и полная, горячая. И ночь горячая. Полнолунная.

Камбаров молчал.

— Мы с тобою пустыню вдоль и поперек изъездили, всю ее видели. Богатая, разнообразная страна! А для Антиохова наша пустыня — звук лихой… Правда, Камбарчик?

Камбаров молчал.

— Камбарчик, ты со мной согласен?

Камбаров молчал.

— Понятно, что он с таким упорством хочет воздвигать хозяйство не в пустыне, а на вокзале. Нет, какой ведущий доклад раздраконил Табунов! Очень революционный и логичный. Разволновал и увлек всех, даже Питерского. Верно, Камбарчик?

Камбаров молчал.

— А в пустыне столько возможностей!.. Как я спала у тебя на груди, когда нас спасли пограничники! Помнишь, Камбарчик?

Камбаров молчал.

— Дракон вы бесчувственный, Камбаров! Не журналист, а могила блуждающая! Слова из вас не вытянешь! — Александра Самосад остановилась, сильно обняла Камбарова и стала его целовать.

Луна поднялась.

— Я не буду говорить. Я напишу, — сказал Камбаров, вздрагивая. Девушка была близкая, откровенная, горячая. — Я еду в Ашхабад.

25

Табунов: — Трусливая и наглая сволочь!

Шавердова. — Не все.

— Бездарная сволочь!

— Не все. Поезжай в Ашхабад, повтори свой доклад. Питерский даст командировку.

— Плацента — детское место, детишкам на молочишко, семьянин и бабник! Питерский — чиновник светлого будущего!

— Не веришь ни в кого?

— В бога, боженят и пресвятую…

— Ну беги!

— Табунов не драпает, Виктор Табунов отстраняется — от прохвостов социализма.

— Нежный марксист: ослабел от одного прохиндея!

— Скажи еще слово, и я его пристукну!

— Пожалуйста.

— Нет, правда?

— Я не человек? И социализм — не мой? Я должна идейно улыбаться Антиохову, когда он барски насилует мою веру, то есть барски насилует меня? Убей его!

— Мария, ты с ума…

— Беги, бродяга!

— Лихом не поминай!

Табунов перепрыгнул через арык, метнулся вдоль дувала и скрылся в полнолунной дали, в резвом лае поселковых собак.

Шавердова стояла на мостике, ногой опиралась на плотный табуновский брезентовый портфель и не чувствовала ничего.

Пустота ночи, луны, пустыни.

26

Надежда Мефодиевна Питерская отличалась нелепой простотой суждений. У нее был жестокий крестьянский ум — слепок потных, тяжелых, невольничьих поколений. С медлительной страстью она читала все, что лихо просматривал ее муж, — газеты и толстые журналы, легенды, написанные прискорбным языком, назидательные и переводные романы. Это было неземное познание, пособия не для будней, предметы мощные, недвижимые. Постепенно у Надежды Мефодиевны накопился второй головной мозг — без извилин, праздничный, озаренный лозунгами и цитатами.

У Надежды Питерской было странное мышление: она не понимала, что все есть процесс, признавала лишь итоги, крайности итогов, черное и белое. Жизнь — это муж, дети, заботы, быт; грязное белье есть грязное белье, чистое есть чистое. Вышивать она не умела, но костюмы мужу кроила и шила сама. История, философия, газеты, книги — это сверхжизнь, надбытие, улыбающееся удивление познанием: "За что мне такая радость?" Маркс велик, Ленин велик, я — марксистка, я возвышенная, великая, но ни гугу никому, улыбайся самой себе, изредка, горячей тихой ночью. Счастье: "Я думаю о том же, о чем думал Маркс". Он думал обо всем мире, зная все, я стану думать, ничего не зная: я — сказочная, я думаю! И миллионы думают о том же; я миллион в одиночестве тишины! А жизнь — это навсегда любимый, трудный муж, звонкая заносчивость детей, невылазные будни, чистоплотные заботы изо дня в день.

Будь я духовным наставником — ишаном кушрабатского хозяйства, я внушил бы Надежде Питерской мысль Ленина: "Противоречие… корень всякого движения и жизненности". Я сказал бы Надежде Мефодиевне: долго, дедовисто, прадедно жили ваши предки в срубах, черных от непогод и невежества, — не от них ли крапивная подзаборность вашего мышления? Сквозь дуршлаг, сквозь кухонную решетку его видите вы вселенную, и мнится она вам мелкорубленной, рассеченной на добро и зло. Но хочет ли добрая вселенная жить в срубах ваших суждений и приговоров? Лопать черную тюрю вашего предмышления? Кругом пустыня. Табунов блестящ в пустыне, вы искоса заметили его, а Ваньку-Встаньку видали ль вы?

Питерский приехал домой из Шорабской долины в лунных сумерках, голодный, со скучным лицом и злобно вздернутой бровью. Помывшись и нажравшись, он сказал в забытьи от сытости, сочный от пота:

— Сволочь сидячая! Сперва наладят, потом разладят, затем спрашивают: "Где ваш энтузиазм?"

— Кто сидячая, Миша?

— Руководящая. Прибыла. Вершит. А красавчик Табунов — умница: докладик приготовил — для академии наук!

— Не нравится мне ваш Табунов.

— Надя, не лукавь! Все женщины на задних лапках перед Табуновым: Париж, Анатоль Франс, шануар, бонсуар!

— У меня нет задних лапок.

— Надоело мне все! Взял бы сабельку, сел бы на коня, играй, горнист! Эх, Надя, что делает из меня сидячая интеллигенция!

Женщина встревожилась.

Она любила. Прекрасно быть прекрасной, но прекраснее нет прекрасного мужа. Пусть должность его будет ему пухом! Он жадный, грубый, шумный, жизнежадный, неземной: он — единственный! Он целует, он — счастье; он учит, он — мысль; он честный, как революция, он — гордость; он вера, он изменяет жизнь, — и какое оскорбление для первой в мире страны — жирные, безнародные, ползучие, сидячие!

— Миша, советский человек может ли быть сволочью сидячей?

— Птичка райская, барашек, розочка твой человек советский, вычитала его из периодики и бабьей жалостью раскрасила под орех! В идиллиях дрянь и заводится, Надя, исторически старайся мыслить, как Маркс и Фридрих Энгельс, целый месяц грызла ты его "Происхождение семьи, частной собственности и государства".

— О происхождении советской сволочи книг нет.

— Антиохов — честная скотина! Будь я пролетарским писателем, обязательно настрочил бы роман об Антиохове и Табунове. Часть первая — как в гражданскую войну командовал Антиохов бригадой, и обошел его Врангель, и разбил, и вылез из Днепра комбриг, и бродил в плавнях, вопя: "Барон, отдай мои полки!" И стал комбриг чинодралом…

— Вторая часть!

— Ты роман пишешь или я?

— Я знаю, что дальше. Бывший комбриг женился бесчувственно, отказался от подлинной любви…

— Сплетня!

В дверь крепко стукнули.

— Войдите! — барственно заорал Питерский.

И тотчас, сверкая, вошла Шавердова, прижимая плотный брезентовый портфель.

Питерский вскочил, оправляя трусы, Питерская присела на стул от удивления.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала Шавердова. — Я по делу.

— Одну минуту, — прошептал Питерский.

— Штаны? Не важно. Дело о Табунове.

— Одну минуту, — твердо повторил Питерский и проворно скрылся в смежной комнате.

Питерская откровенно осмотрела Шавердову и задумчиво произнесла:

— Я люблю красоту. Я люблю наблюдать. Красота — сила. Правда? Вы чувствуете свою силу? Я ненормальная, простите!

— Она всегда такая, она не псих, познакомьтесь с ней ближе! — радостно завопил из-за степы Питерский. — Надя моя, то есть Надежда Мефодиевна, немного с придурью, интеллигентка, любит все и всех обдумывает, тихоня!

— Все мы с придурью, — сказала Шавердова.

Есть у иных женщин повелительность; особая; мягкая; скрытая. Спокойная повелительность молодости, зрелой и произвольной во всяком движении, взгляде, повороте легких плеч, взлете ласково строгой руки. Повелительность красоты, забывшей о себе; красивая повелительность.

— Надя! — взревел Питерский за стеной. — Я ни черта не могу найти! Где носки, галстук где?

— Наденьте шляпу и выходите босой, — сказала Шавердова.

Питерский вышел с толстой бутылкой в руке.

— Давно храню! — вкусно произнес он и озорно улыбнулся. — Хотел угостить Антиохова…

— Да надоело поить вином проходимцев! — сказала Шавердова.

— Антиохов был комбригом, бывший комбриг не может быть мошенником! — Питерская зловерующе посмотрела на Шавердову.

Питерский. — Догма!

Питерская. — Он преданный.

Питерский. — Чему?

Питерская. — Не чему, а кому! Партия доверяет Антиохову.

Шавердова. — Ашхабад доверяет, трест!

Питерский. — Какой он партиец? У него чиновничье мышление! Марксиствующий чинуша. И невежда в сравнении с Табуновым.

Шавердова. — Руководящий трус! Трусость никогда ничего не создавала.

Питерская. — Табунов нам классово чужд.

Питерский. — Антиохов тебе классовая родня?!

Питерский звучно открыл бутылку.

— Бросьте, — сказал он. — Человек плодит противоречия — из эпохи в эпоху, с утра до ночи, вокруг себя, в самом себе, в потомстве — в детях и правнуках. Что писал Гегель?

— Идеалистов не читаю, — сказала Питерская.

— Ленин читал и одобрил гегелевское: "Явление богаче закона, полнее закона". Выпьем за Табунова: бродяга, пустыновед, академик, бабник!

— Ой, хорошо! — вскрикнула Шавердова. — Вы будете защищать его проект?

— Одни против начальства? Нет, дорогая Мария Афанасьевна, мне в Ашхабаде уже наломали мозги — за партизанщину!

27

До отхода поезда оставалось шесть часов.

Табунов прибежал домой, сбросил с себя парадную одежду и — гневный, потный — начал укладывать чемодан. Вещи и книги — летопись человека и времени его.

"Разумней иметь подлинной ценности книгу, нежели кастрюльку", — думал Табунов. Новых книг было множество. Новых вещей немного: мелкокалиберка, брезентовые сапоги, два белых костюма, белые туфли, редкостное седло бывшего директора, набор галстуков и плетей: нагайка кавказская, две камчи туркменские и камча казахская.

С великим трудом добывались книги из Москвы, Ленинграда, Ташкента, Ашхабада. Табунов давал справки всем: Кабиносову, Елю и главным образом Питерскому. Питерскому его справки нравились, они были короткими и содержательными.

Составлять справки было нелегко. Сведения приходилось выискивать из самых различных источников, иногда неожиданных.

Трудно быстро решить, что оставить, что взять с собой. Табунов отобрал столько книг, что они не поместились бы и в три чемодана. Он оставил половину, положил в чемодан — чемодан не закрывался. Табунов еще раз перебрал вещи в чемодане и, весь потный от нетерпения, задумался над книгами. "Отдам книги Кабиносову и Елю. И мелкокалиберку!"

До отхода поезда оставалось пять часов.

Табунов оставил в чемодане только три тома "Туркмении" издания Академии наук, антологию феодальной китайской и японской поэзии и прозы средних веков, два томика стихов Велимира Хлебникова. Положил сверху белые туфли, новый белый костюм, две рубашки и набор галстуков, захлопнул чемодан, попробовал — легкий: вес бродяги!

А Ванька-Встанька?

До отхода поезда оставалось почти пять часов.

Табунов надел старые кавалерийские штаны галифе, новые брезентовые сапоги, чистую рубаху. Выбрал казахскую камчу с рукоятью из джейраньей ножки с копытцем и побежал на конюшню.

У Ваньки-Встаньки, предки которого на бедной земле плодились, на бедной земле умирали, собою удобряли убогие подзолы, достоинство было трудовое, хлопотливое, словно ему край целины подарили: где ума добыть, прозорливого, властного рассудка? Сколько комиссий да комитетов надо держать в голове, чтобы с самим собою совещаться о мероприятиях и самоопределяться, согласно установкам и планам!

Большое дело — конный двор!

Прекрасен сон конюшни.

Все остыло и затихло под луной. Глубоко зачарованные дремали лошади; лежали верблюды, стройно вытянув шеи; беспорядочно лежали и стояли ослы, развесив чуткие уши. Грозно воспитанные псы не спали, притаясь в тени ослепительных дувалов. Огромный конный двор тихо дышал.

Горячая ночь, горячий запах сена, пропотевших шорок и потников, плотной ныли. Горячо. Боги и животные богов долго обжигали горшки; обжигались, бранились, лягались; лукавили, обманывали друг друга; устали.

Странный, строгий, знойный труд — делать пустыню доходным хозяйством, домом, отечеством.

Сладкий дым саксаулового костра, прозрачно цветущего под луной, подымался за дувалом: белуджи, берберы, сеистанцы, украинцы, текинцы, волжане варили зеленый чай и плов, курили и разговаривали на небывалом международном языке.

Прекрасен сон в пустыне — под легкою, властною, безоблачной луной.

Первым поднял голову старый, сильный пес Караит; прислушиваясь, не шевельнулся. Вскочили молодые псы. И налетели на Табунова. Табунов улыбнулся. Он обрадовался собачьей ярости — ярость на ярость! — и опоясал первого налетевшего длинного рыжего пса всей тяжестью казахской плети с джейраньей рукояткой; и, подпрыгнув, ударил по лунному, сверкающему оскалу второго.

Псы летели на Табунова беззвучно. От внезапности дерзких, грузнообжигающих ударов псы взвыли. Тогда старый Караит приподнялся, но остался в тени дувала. Четыре взрослых, зрелых пса тихо, сразу метнулись на Табунова и окружили его.

Ярость переполняла Табунова. Он был в восторге, он изливал силу своей ярости.

Его бешеная рука, удлиненная, чувственно отягощенная литой, сверхтуго сплетенной камчой (безумная плеть, невидимая в мгновенности ее движения), секла псов по спинам, задам, головам, глазам. Табунов скакал, бесновался. Он был великолепен, сверкающ — бич, призрак!

Псы удивились и отступили. Тогда пошел старый Караит.

Чем бы кончился поединок Виктора Табунова с Караитом, не знаю, но от костров — к вою и пыли побоища — бежали белуджи, берберы, украинцы, иранцы, казахи, и в воротах конного двора возник сам начальник Ванька-Встанька. Табунов подошел к нему в оборванной клыками рубахе, окровавленный.

— Что ты со мной сделаешь, теперь, Виктор?

— Отдохнул с твоими псами. Мне выдохнуться надо было. Ну и выдохся.

— Пойдем в мою конторку.

— К чертям твою конторку! Сядем, как в былые времена, на верблюжье седло.

Табунов повел Ваньку-Встаньку в дальний угол конного двора и, облизывая руки, подозрительно и насмешливо осмотрел Ивана Сокирника.

Все новое, белое, невинно чистое было на Ваньке-Встаньке: кепи, рубаха, брюки из плотной рогожки, блестящие туфли.

— Экий ты важный!

— Должность обязывает, — скромно сказал Сокирник.

Они сели на верблюжье седло.

Табунов. — Галстук прилепи к луне.

Ванька-Встанька. — Я тебе марганцовочки принесу или медного купоросу.

— Ты похож на полнолуние.

— Ну, ты тоже разлопался.

— Не хами, Ваня! Товарищ начальник конного двора.

— Начальник! А что? Худо у меня? Люди заходят на конный двор отдохнуть душой и телом.

— Не задавайся. Будь первым среди трудящихся, не среди начальства. Помни. Будь без меня, как со мной.

— Ты что задумал, Виктор?

— Слушай и молчи. Не знаю, был ли до меня подобный отшельник…

— Не отшельник ты, Виктор! Ты гордого ума человек и немножко бабник.

— Кажется, это моя последняя исповедь на верблюжьем седле, под одичалой луной. Здесь, в туркменских далях, я жил, я думал, я действовал бесстрашно, пылко. Теперь возникло страховидное начальство, страшное рыло; оно станет насаждать страх. Нет пакости, на какую не было бы способно это воинствующее рыло!..

— Ты уходишь?

— Я не хочу быть заплеванным. Стыдно помогать господам прохвостам. За тысячи лет человечество истребило во много раз больше идей, образов, мыслей, откровений, нежели сохранило их…

— Ты здесь все кончил, Виктор?

— Все. Даже больше. Любовь. Даже больше. Книги оставил.

— Подожди денька два, Виктор. Дела надо сдать. Конный двор не портки. Хозяйство.

— Благородно, Иван, и бессмысленно. Ты на прочном пути, чистые люди уважают твой труд, береги его без колебании. Ты живешь теорией и практикой малых дел, а я максималист по натуре. Понятно?..

— Ни хрена не понимаю, Виктор!

— Задница, отставшая от века!

Ослы стояли, мудро развесив уши. Длинная, смуглой масти, ослица подошла сзади к Табунову и обнюхала его.

— Отстань! — Табунов оттолкнул ослицу. — Я ишак. Ишак слышит раньше, чем люди, и я тоже.

— Начальнику конного двора не пристало бежать.

И справку мио надо.

— И жену непорочную надо, и квартирку миловидную надо, и полочки лакированные надо, и на полочках — статуэточки подкрашенные. Аквариум с золотыми рыбками тебе не надо?

— Настасья Степановна, секретарша, шепнула: мне премию дадут.

— Ты, Ваня, невинный человек, простоволосый Адам. Я отбываю, Ваня. Через три часа.

— Как я без тебя жить буду, Виктор! Кто будет мне мозги вправлять?

— Совершенствуйся и не задирай башку. Не будь звездочетом!

28

— Он удерет на заре, с утренним поездом!

Напрасно Мария Шавердова убеждала Питерского ехать с ней в поселок — уговорить Табунова остаться в хозяйстве.

У Питерского смута возбужденных чувств — не возмущенная вельможность, нет, а сплетение трех чувственностей: прелесть одиночества с отзывчивой женщиной, которая "все понимает", сладкое одиночество сна и детская боязнь жены.

Но Надежда Мефодиевна Питерская не была ревнивой.

Напрасно вы, Михаил Валерьянович, опасались завистливой подозрительности своей жены: древним недугом она не страдала. Логика ваша мучительна: "Я человек, я ревнив; моя жена — человек; следовательно, и она ревнива!" Вы пугались призрака, призрачной выдумки своей; вы не очень верили в жизнь, в преизбыток ее противоречий, в бесконечность их противосочетаний.

Напрасно!

Напрасно вы отказались от ночной поездки в поселок, с Марией Шавердовой.

Табунов ушел.

29

— Чего ради мы прикатили на станцию ни свет ни заря? — спросил Юрочка.

— Безопасности ради, сынок!

— Перед басмачами ты героически держался, папа!

— Один раз можно быть дураком, дважды — не стоит.

— До поезда — уйма времени! Что делать, ума не приложу.

— Сыграем в "подкидного".

— Не чувствую в этом эстетической необходимости.

— Нахватался блатных слов у Табунова!

— Папа, Табунов — гений?

— Босяк!

— Бабушка сказала бы: "У папы опять завихрения мозга!"

— Твоя бабушка — дура пожилая, а Табунов — босяк, даже проводить не пришел, трепло, нахал, зря хотел я назначить его старшим специалистом совхоза: пост пустует, а Табунов — проворный докладчик, все понимает, пройдоха, с ним дружить бы и дружить! Блестящая сволочь!

— Ты уступаешь ему, папочка?

— Опыта у меня больше, но он здорово начитался! Когда бродяги успевают читать?

— У них нет бабушек: сидят, развалившись, в библиотеках и читают толстые книги.

На станцию приехали Виктор Табунов и Ванька-Встанька.

— Пожрать здесь нечего!

— Проживем на нервах. Главное в жизни — устойчивость общественного положения, мон шер. Мы честно втерлись в передовое общество, где раздают награды, распределяют славу, составляют протоколы, ставят печати, дают под зад коленкой не по старинке, а с предупреждением, — это очень мило и культурно!..

— Никакой музыки мне не надо с тобой, Виктор, ты, как гармонь, заливаешься — и все в лад, слушать тебя — такое удовольствие, что и жрать не хочется.

— Да? Благодарю. Я человек гармоничный. Причины чисто биографические: битье, мытье и катанье — вот мое краткое жизнеописание. Искусство всегда познавательно, биографии современников всегда поучительны.

Чуть свет Кабиносов разбудил замдиректора. Кабиносов.

— Вы хотите сохранить Табунова? Питерский. — Виктора Романовича? Да, конечно!

Кабиносов. — В таком случае дайте ему возможность отсидеться от страстей, пожить с книгами.

Питерский. — Так необходимо быть одиноким?

— Мысль Табунова запачкана, умные книги очистят ее, он вновь поверит в людей.

— Я сам в них не очень верю.

— Живая вера ровной жизнью не живет!

— Я дам Табунову командировку в Ашхабад, в Туркменкульт, на десять суток.

— Спасибо за Табунова, Михаил Валерьянович!

— Я делаю это в интересах хозяйства. Я кровь проливал и вшей кормил, а строго социализм на мешках директив. Это — научный социализм?.. — вскричал Питерский.

— Люди копили социализм издавна, бессознательно. Никто не знает, как строить его. Надо воображать, мечтать — и знать, знать, знать! Меня научили учиться всегда! Этим я обязан старикам профессорам Михаилу Федоровичу Иванову и Ивану Ивановичу Калугину.

Кабиносов поспешил на станцию.

Кабиносов. — Почему вдруг уезжаете и зачем нашим лучшим людям ломаете мозги?

Антиохов. — То есть позвольте! С кем вы разговариваете? Я — Антиохов.

Кабиносов. — Я — старший зоотехник Кабиносов!

Антиохов. — Пожаловал наконец! У вас не хозяйство, а дом терпимости, беспутство, безобразия, басмачи! Где директор?

Кабиносов. — Задал лататы!

Антиохов. — В Ашхабад? Жаловаться? "Башуста, бисмилла, туркменчилик, хвала аллаху за ислам…" Номер не пройдет, на-кось выкуси, у меня тоже связи!

Кабиносов. — Директор Артыков ушел на дальние пески, на свой колодец. Наверное, драпанет за кордон.

Антиохов; — Басмач!

Кабиносов: — Табунов покидает хозяйство. Из-за вас.

Антиохов. — Скажите вашему Табунову: отдам под суд!

Кабиносов; — Вон сидит Табунов, сами скажите!

— Нет, я должен умолять Табунова! — вяло, с досадой произнес Антиохов, встал и пошел.

Приблизился. Осмотрел Табунова. С головы до ног. Пятясь, отошел. Вновь настороженно, хитро, начальственно осмотрел. С ног до головы.

Антиохов: — Поработайте здесь полгодика, и я возьму вас к себе, в Ашхабад.

Табунов; — Аллах, мой аллах, как вы любезны, но я привык к песочку…

Антиохов. — Довольно паясничать, пора вам, Виктор Романович, в обществе утверждать себя.

Табунов; — Здесь простор и поэзия: какие женщины, какие лошади, какое легкое начальство!

Антиохов; — В столице — театры, новости, всякие возможности, ресторанчики!

Табунов. — Столица там, где Виктор Табунов. Omnia mea mecum porto! Я увлекаюсь всем, всех увлекая. Столица — это я!

Антиохов; — Вредна гордыня для карьеры…

— Заткнись, вельможа! — сказал Табунов.

Антиохов открыл рот и занемог беззвучным, бесконечным смехом, не мог остановиться. Замирая, содрогаясь, он хохотал — немой.

— Папа выключил мозги! — закричал Юрочка.

— Ваня, — отчетливым, грозным голосом сказал Табунов Ваньке-Встаньке, — осади гражданина!

— Почему вдруг… — Антиохов задыхался.

— Я думал, вы грозный, а вы просто бедный! — сказал Кабиносов. Он подошел солдатским шагом к Табунову. — Бывает!.. Заело, Виктор Ромэнович?

Табунов (передразнивая зоотехника). — Заело, заело… Плешивые разговорчики! Хотите, мы с Ванькой-Встанькой случайно пихнем Антиохова под поезд?

Кабиносов. — Крупное начальство — паровоз остановится. Питерский даст вам командировку в Ашхабад.

Табунов. — Все свои книги я — на память вам и доброму Елю. Мне с вами было хорошо.

Кабиносов. — Спасибо, Виктор Львиное Сердце!

Табунов. — Бывший! Надувательская земля! Я прожил яростно! Влюблялся в дела и ум человека, ненавидел барство, косность, доверял всякой сволочи — и бит был нещадно. Доверчивые недолговечны. Лев разочарован.

Кабиносов. — Львиный драп?

Табунов. — Отступаю перед силой ничтожества. Я хочу строить социализм, а они — Антиохов и шакалы — социализмишко! Они произошли не от "Авроры". Явление полнее закона, сказал Гегель. Классовая борьба разнообразнее, дальновиднее всех книг. Она не погребена, она притаилась — и вздохнет, как спора, там, где ее, стерву, давно списали в расход. Пролетариату нужен социализм живой как жизнь, социализм неоскудевающих просторов и неведомых сил. Мы с Антиоховым — не друзья!

Кабиносов. — Что вам сделал Антиохов?

Табунов. — Я взглянул сквозь него в будущее и увидел розовую мерзость — жирное счастье вечного обывателя. Я драпаю.

Кабиносов. — А товарищи?

Табунов. — Античный раб ненавидел античного бюрократа так же, как я — товарища Антиохова. Ваня понимает меня. Пусть остальные поймут. Я не могу мыслить "от себя до себя". Какое смрадное имя — Антиохов!

Кабиносов. — Что сделал он вам?

Табунов. — Занятно! Ничего. Нельзя и морду набить — так он возлюбил меня, дохлятина! Я удивлен самим собой: поистине какое мне дело, будут жирные пятна портить первые страницы социализма или нет! Мечта столетий — в лапах обывателя!

Табунов был вспыльчив; и мысль его вспыльчива; от столкновений она оживлялась, разгоралась, расцветала.

Табунов любил яркую, ясную силу своей мысли, он ценил остроту беседы, крупный, зрелый спор, когда собеседники одаренно отличают главное от придаточного. Такие собеседники редко встречались, и мысль Табунова не оживлялась, не обновлялась неделями, месяцами; наступало безмолвие мысли, и Табунов был несчастен.

В мышлении счастье. Табунов был падок до счастья, он не знал мудрой сдержанности, он лакомился яростью умных бесед.

Социализм — дело мудрое и сердечное. Рассказывать о своих сердечных делах с внушительной сдержанностью, с безликим достоинством обывателя Табунов не умел: он всегда нападал. Мгновенность меткого ответа не часто удавалась Табунову, — поэтому нападать было его страстью.

Человечество открыло много способов словесного избиения противника — от скользкой светской любезности до невинной брани протопопа Аввакума и предельной точности определений Иосифа Волоцкого.

Табунова соблазняла словесная сила страстных старцев. Он изобретательно владел и староматросской устной речью. Отлично знал, как, нападая, можно использовать — в разных отклонениях — юмор, иронию, ерничество, многоточие непристойностей, но считал это не мужским, немужественным талантом.

30

Будь я ишаном, я сказал бы Марии Шавердовой: только стойкость может все спасти, все сделать! Я не сторонник искони старорусского: гни, жми, дави, давай! Диалектичнейший мир таит такие сверхумные неоткрытости, восторги обновления, богатства неведомых связей, что смешно быть стойким, как Христова невеста, как легенда, как фаюмский портрет, — надо быть стойким изменяясь, изобретая, нападая… уверяю вас!

Мария Афанасьевна, вы решили — сперва сердцем, потом умом, — что Виктор Табунов ценная, неожиданная, многозначительная находка для кушрабатского хозяйства, человек-открытие, человек-подарок; его заразительная стремительность, энергия познаний — зов современности. Он полезнее, чем иные призванные. Так вы решили; так будьте стойки!

Поселок кончался.

Тревожно. И все знакомое — тревожно, странно; и странным казался рассвет над пустыней. Знакомый тополь незнаком.

Чья пустыня за поселком?

Поезд приостановился у полустанка.

— Стой! — вскричал Табунов.

Два его новых чемодана, сверкнув, упали на песок. Поезд тронулся. Табунов соскочил с подножки последнего вагона.

У чемоданов стояла Шавердова — нечесаная, гневная, отважная, безмолвная, прекрасная.

"Избыток красоты! Утонченный избыток! Женственность красоты делает меня несмелым, черт знает что! Живое совершенство, — и я покорен ему. Глупо. Но что делать? Сила прекрасного сильнее меня!" Табунов застыл у черных шпал; за его спиной уходил поезд; уходил — и ушел. Тишина. Рабочий запах железнодорожного пути.

— Ты сбросила мои чемоданы? — не веря, спросил Табунов.

— Дурак! — печально ответила Шавердова, легко села на чемодан и — плача — огромными слезными глазами засмотрелась на Табунова.

Отчаянно огромные глаза.

Такие огромные, что лица вначале не было заметно.

"Так красива, что страшно прикоснуться к этой красоте!" Табунов в смятении сплясал на месте, словно конь всеми четырьмя ногами, поднял лицо и ладони к рассветному небу, вскрикнул не своим голосом:

— Какая женщина, о небо! — Подбежал к Шавердовой и сел на другой чемодан. — Что ты собираешься делать со мной?

— Я люблю тебя!

— Здесь я не нужен. Никому.

— Мне!

— Ты красивая, очень! Когда я вижу красоту, я начинаю доверять жизни. Я почти не знаю тебя. Я говорю не с тобой, а с твоей красотой, смотрю ей в глаза!

— Словами не балуйся — разревусь!

— Марксистка! Сыростью пахнет! "Дай вечность мне, — и вечность я отдам за равнодушие к обидам и годам". Грозный русский богатырь слабеет от нестерпимос-ти обид — и ушагивает вдаль, в одиночество, на чубаром былинном копе или в больных, от боли лопнувших сапогах.

— Злопамятные сапоги! Действительно лопнули!

— Небрежна современность — и бедна, бледна личность перед святым сиянием чиновного авторитета. Я лопнул, Мария!

— Я подарю тебе новые брезентовые сапоги…

— Тридцать девятый номер, помни!

— Шелковую рубаху сошью…

— Пожалуйста, подлиннее!

— Я подарю, я привезу, остались у меня — запляшешь от восторга! — такие книги давние, былых лет, тяжелые как золото, с полнотелыми картинками…

— Какие, назови!

— Куда бежишь, бродяга?

— Традиция! Испокон веков драпали от обид таланты с рваными ноздрями. "Неугоден господину моему"! Homo sapiens, спотыкаясь, бежит в пустыню, спасает достоинство мысли.

Слушаю я Виктора Романовича Табунова и поражаюсь: о пандиалектика, о закон всеобщности противоречий! В забвении насущных идей топим то, что творим, улепетываем от того, что любим. Очнись, Виктор Романович, отдай мне обиду!

Не спит обида. Обнаженная, жадная, воспаленная. Властная. Болтливая.

Начало солнечного дела! Я любил тебя, а ты ударило меня, словно я… словно я… словно я — пес безумный, бездомный. Кого бьешь, отталкиваешь, кому красивую ночь — ночь вдохновенных снов — обращаешь в бессонницу?

Нестерпимо, а вытерпеть надо: не боги строят социализм, по люди — незнатные лица любых спелых возрастов, сообществ, духовной остолбенелости, дивной выносливости, прозорливости; прочные люди — люди-корешки, вылепленные из подлых подзолов, злых солончаков, безмолвной, бестравной, безродной земли.

Понимать надо, дорогой товарищ Табунов, а не обижаться: ты не рыцарь усталого образа, не задрипа, не бледнолысое воображало.

"Человек — это гордо звучит", — Феофилакт Симокатта, византийский историограф, сказал так тысячу триста лет назад.

Табунов начал закуривать; не закурил. "Упоительна любовь: другой человек — иной мир, и ты владеешь им!" Он поднял женщину на руки и понес через рельсы, в ближний сад.

Людей в саду не было, одна заря.

Из поздней зари донесся мальчишеский голос:

— Дяденька, тетенька, ваши пожиточки — чемоданчики корова на рога подымает!

— Пусть отнесет ко мне домой! — заорал Табунов.

Задорный крик его кончился дальним-дальним гудком паровоза из соседней пустыни.

31

Председателю Совета народных комиссаров Туркменистана Кайгысызу Атабаеву утром, когда он из Фирюзы вернулся в Ашхабад, донесли, что директор крупнейшего совхоза Артык Артыков оказался баем и бежал на свой колодец в песках. Советизация колодцев и пустыни заканчивается, и Артык-бай — по следам многих баев каракулеводов — попытается, наверное, убрать свое древнее добро в Афганистан.

Надо: уловить байский караван в сыпучих просторах; директором необъятного совхоза назначить иного человека.

Людей, людей! Где взять людей?

Всюду строили социализм. Никто точно не знал, как создавать его.

Россия бродила.

Очень интересна повседневность истории, история повседневности, живопись социализма в поту, отчаянии, хохоте, пыли, дури, величии. Народ верил, издевался, торжествовал, дрался — поразительный: сколько у проселочного народа мысли и вещих сил!

Когда я впервые ехал Мургабским оазисом в Кушрабат, я видел многое множество неведомых людей: на что они способны, откуда древность их, какие заветные у них слова и проклятия — власть одиночества, одичалости, преданности, — кто лишенец, кто грядущий, кто бывший, кто настоящий? Что им социализм — и что они социализму? Годы и обиды сильнее их — и трудная гордость их поникла, или душа их жадной убежденности без края, меры, червоточины?

Многое множество металось по России, липло к повсеместному загадочному социализму, поклонялось фанере, гвоздям, кирпичам, мануфактуре, надувало, воодушевлялось, драпало, возвращалось, изменяло, каялось, подковывалось, перековывалось, удирало подковавшись, являлось с повинной, увлекалось новизной просторов, оседало.

Найдите директора!

В тюрьме было тихо, тревожно.

В Шорабской долине над административным зданием, над директорским кабинетом — с разноголосым, шумным, медленным усердием — утверждали крышу. Не верилось, что в долине, забытой кочевниками, караванами, заблестит, как на проспекте, завершенно властное, важное здание. Приятно, если такому многочинному и многосердечному зданию ты отдавал себя, свою мысль — неповторимость своей жизни. Но нетерпимо, когда здание завершают на твоей голове — по ней стучат и топают.

Крыша есть крыша.

Питерский выселился в здание бывшей гарнизонной тюрьмы; временно, в остатний раз.

Было смутно, одиноко, и глаз сужался: настороженность!

Прорыв бедствий: Артык Артыкович сбежал, Антиохова срочно вызвали в Ашхабад, Табунов постыдно драпанул ("Бродяга с принципами! А кто будет дело делать?"), прелестная Шавердова лика не кажет, птичий спец!

Глупое, грубое насилие — одиночество! "Не то что посоветоваться, — облегчиться, поговорить не с кем! Кадры летучие, ползучие! Брать со всех подписку о невыезде! Вызвать Кабиносова с колодца: опять живет у костров, среди пастухов и псов, овечий бог, ни страстей, ни совещаний: небо да песочек — золотой век. Камбаров где?"

— Настасья Степановна!

Сила событий вдохновила секретаря: ее возбуждала жизнь, полная острых неожиданностей (если они кололи не лично ее, а безусое подрастающее общество). Заласканная событиями, она порозовела, свежая грудь ее поднялась, глаза блестели.

Питерский зажмурился; огромным чистым носовым платком отер лицо и спросил официально:

— Влюбились?

— Давно, когда вы целовали меня. Но мне лично это было безразлично!

— Кадры!.. Господи, когда же кончится царствие твое? Где наш постоянный корреспондент?

Настасья Степановна задумчиво покивала — и на Питерского стройными пальчиками:

— Раз. Два. Три. Четвертый!

— Выражайтесь законченно!

— Четвертый день как выбыл в Ашхабад. Михаил Валерьянович, я умею выражаться раз и навсегда, вы испытали однажды.

— Беседа официальная, Настасья Степановна, и не повторяйтесь, пожалуйста: у меня отличная память, как у осла, помню все мелочи жизни. Сижу один, как божьей милостью бывший царь на престоле, "ни тебе аванса, ни пивной" — вечность! Ой, мама моя рязанская!

— За это и ценят вас, Михаил Валерьянович!

— Кто?

— Женщины.

— Почему?

— Разносторонний вы, с вами не соскучишься!

— Официальной вы наконец можете быть, Настасья Степановна, или нет? Вторично…

— Срочная телеграмма вам из Ашхабада. Пожалуйста.

— Кадры подколодные!

В кабинет смело вошли Табунов и Шавердова.

Настасья Степановна скорбно воскликнула:

— Боги святые, я и не знала! Вместе удрали? Вернулись, самозванцы?

— Тихо, товарищи! — вскричал Питерский, в солдатском вдохновении встал из-за стола, ладонями придавил стол. — Телеграмма от нового директора — Баранова!

— Липа! — уверенно произнес Табунов.

— Официальным вы можете быть или нет, Виктор Ромэнович? — строго спросила Настасья Степановна.

— Ну как дети! — грозно прошептал Питерский. — Слушайте, спецы!

Четыре срочные телеграммы из Ашхабада: Питерскому, Табунову, Елю, Шавердовой — просьба прибыть на колодцы Геокча, где, по пути в Кушрабат, новым директором совхоза будет осмотрено стадо.

32

Все казалось посторонним.

Питерский не выспался.

Напрасно жена убеждала: "Миша, ложись!", "Миша, тебе — к поезду, рано утром!", "Не сомневайся, бухгалтер принесет на станцию все планы, сводки! И не в протоколах дело, а в ясной твоей голове, раз ты окончательно уверовал в проект Антиохова!", "Вспомни, Миша, каким бодрым, несгибаемым сделало Льва Николаевича Толстого крестьянское изречение: "Все образуется". Этот положительный пример…"

— Ой, да пойди ты со своим Львом Николаевичем!

— Толстой…

— Ну святыня, ну преклоняюсь, ну и что я должен делать с благодатью этой? Нашла время терзать меня классиками!

— Миша, ты не проворовался?

— "Власть тьмы"!

— Мне судить трудно. Но борьба рабочего класса с наследием царского режима не закончена, Миша, это есть и в "Правде" и в "Туркменской искре", в подвалах и передовых.

— Ты передовой человек, все собаки знают, — и оставь меня!

— Четверть Кушрабата и половина Мерва проворовались, и у тебя — третий "Ванька-Ключник"!..

— У меня полный распад мысли, весь я разорвался, Надя, ничего не понимаю, внутренне оборван, растрепан, — образно выражаясь, без штанов, как русалка!

— Миша, как же ты поедешь?

— На кой ляд новому директору собирать меня и всех спецов на Геокча? На колодцах Кабиносов сиднем сидит, главный специалист, не добьешься от него ни сводок, ни промфинплана, без овец и пастухов жить не может, интеллигент! А что я там?

— Может быть, новый директор сам крупный спец-овцевод?

— Директором должен быть туркмен: национальная политика, воспитание нацкадров! Образованный туркмен, он же — знаток каракулеводства? Нет таких. Пока. У тебя абстрактное мышление, — абстракций как блох! Где ты набираешься?

— Газеты пишут: колхозы и совхозы — кузница национальных кадров.

— Кузница!.. Каракумы, край страны, — улыбаешься всякому летуну залетному, как балерине!

— Не кричи, детей разбудишь…

— Кузница есть! Подумать только: ответственность перед человечеством — правильно построить первый социализм, небывалый! А как?

— Марксистски!

— Мешок инструкций — каждый месяц! Забежал в пустыню бродяга Табунов, засим прибыл бюрократ Антиохов. Не дураки: у одного — знания и задор, у другого — опыт и осторожность. Кому верить?

— Приляг, Миша, скоро — рассвет.

— Табунов — умница.

— Дезертир труда!

— Нет, не сбежал. Навострился было, но — любовь.

— Это слово — не для него.

— Все есть в человеке. Из человека надо лепить человека, а не муху, не вошь, не скорпиона. Не диалектик ты, Надя, а бестолочь.

— Ты лепил.

— Не закончил… Кто брал Зимний? Ангелочки "в белом венчике из роз, впереди — Исус Христос"? Кто дрался за власть Советов? Херувимы под общим руководством архангела Гавриила? Одиннадцать лет назад, когда расцветала за лесами и туманами, в бревенчатой избе, ты знала, что есть на свете бессмертное слово — марксизм?

— Миша, не надо, не брани меня!

— Ну и не ходи подбоченившись, пузом на народ: "Я — марксистка, а вы, прочие, — слякоть, смерды и смутьяны!"

— Табунов не нравится мне.

— Собачий субъективизм! Мы строим научный социализм — пли бабий: "захочу — полюблю, захочу — разлюблю"? Объективно — Надежда, я подчеркиваю: объективно — отважный бродяга Табунов полезнее всей пустоглазой солидности Антиохова, от которого нет-нет да и пахнет колониально-чиновной стервой!

— Так зачем же ты…

— Было совещание в райкоме. Конечно, подозрительного специалиста Табунова на совещание не пригласили: подозрительно умен, подозрительно хорошо знает пески, подозрительно независим в суждениях. Не один Табунов телом и душой томился в пустыне, но никто — даже Кабиносов — не прочитал о Каракумах столько, сколько ненасытный Табунов! Все, что можно по его заявкам, требованиям, спискам, мы выписывали, не жалея денег, из Москвы, Ленинграда, Ташкента, Ашхабада. Память у Виктора Табунова действительно подозрительная — как у шпиона гениального!

— Миша, Табунов — шпион!

— А Надежда Питерская — дура святая.

— Если ты докажешь, что Табунов не шпион, я соглашусь ходить в дурах!

— Сперва ты докажи, что Антиохов не шпион.

— Его все знают, он давно в Туркмении.

— Когда, откуда, с какой целью Антиохов, он же Истомин-Закаспийский, — приехал в Ашхабад?

— Миша, ты меня пугаешь?

— Два года назад — из Баку. В Баку — из Эривани, к армянам — от грузин, в Тифлис — из Новороссийска — Херсона — Одессы. Антиохов не летун, он — деловой путешественник, бывший царский штабс-капитан, интендантская крыса генерала Деникина и барона Врангеля, человечек пестрой масти, своевременно сдал красной разведке портовые склады Каркинитского залива и лично подвел командиру передового полка четырех карабахских и кабардинских чистопородных скакунов. Интендант был прощен. Интендант отрекся от родного класса. Интенданту доверили службишку в армейском обозе второго разряда. Интендант старался. Интендант советизировался. Истомин-Закаспийский — психолог, знает слабости человечьи, умеет скромно садиться в лучшее кресло, уважает благие чинные связи — через двоюродную бабку и родную тещу! Обновленный Антиохов с настырностью искал хлеба насущного и сдобы со сливочным маслом — и нашел спокойное кресло под солнцем Туркмении! Видишь…

— Вижу: бархан, на бархане — кресло, Антиохов командует, кругом — пустыня!

— Мать… троих детей, и сама — как дите! Сказочница!

— Антиохов — шпион или не шпион?

— Трус с курдюком!

33

В вагоне сидели молча. На жесткой скамье, лицом в полноту рассвета, в открытое окно, — три спеца; напротив — Питерский с портфелем.

Портфель был избыточно тучный; в руках Питерский держал листы скверной желтоватой бумаги и, вздыхая, читал.

Табунов держал в руках длинные неспокойные пальцы Шавердовой, ласкал их, пришептывая: "Птичка, вторая птичка, ой какая птичка, четвертая!.."

— Благодарю вас, — сдержанно произнес Питерский.

— Пожалуйста! — полным голосом отозвался Табунов. — Но не понимаю за что.

— Очень помогаете мне сосредоточиться.

Шавердова поспешно сунула руки в карманы своих парусиновых галифе и сказала:

— Сосредоточивайтесь, Михаил Валерьянович.

— В классических традициях бюрократизма, — дополнил Табунов. — Мой мудрый покойный папа любил говорить: "От бобра родятся бобрята, от бюрократа — хандра!" Когда я вижу жирный портфель, мне хочется воскликнуть: "Благодарю тебя, аллах всемогущий и милосердный, что ты сотворил меня из разноцветной глины разных стран и поколений, а не из литературной халтуры, макулатуры и ведомственных архивов!"

— Аллах сотворил вас из трепотни, — уверенно сказал Питерский.

Ель засмеялся, Шавердова улыбнулась, Питерский повеселел, отложил свои скверножелтые листы и откровенно оглядел Шавердову.

— Ой и осточертели же мне бумаги-бумажонки, доклады-докладенки, и начальство, начальство, начальство, как саранча библейская! Зачем директор вызывает вас на колодцы Геокча? Не понимаю! Разводить кур в барханах? Что им жрать в песках? Змей и ящериц?

— Птицеводство на базе пресмыкающихся, — с лукавой мечтательностью произнес Ель. — Оригинально, но вряд ли рентабельно.

— Роковые яйца! — вскинув руки, воскликнул Табунов. — Вкуснейшая вещь, гоголевский предмет!

— Успокойся, Виктор! — простосердечно сказала Шавердова и положила свою длинную ладонь на крепкое колено Табунова.

"Они — на "ты"! Все ясно!" Питерский подобрал свои скверножелтые листы, стараясь не замечать откровенно открытой шеи Шавердовой — удлиненной нежности ее.

— В каждом человеке надо чуять человечество, — горячо говорил Табунов. — Талант требует к себе талантливого отношения. Но у всякого века свои холуи и хамы. Они живы-живехоньки — следовательно, они приспособляются, следовательно, они развиваются, следовательно, они изменяются. Я — пролетарий, только руки мои пахнут не машинным маслом, а конским потом, и мысль отдана не автозаводу, а пустыне.

Питерский. — Кажется, вы собирались задать лататы?

Табунов. — От гильотины, которая бесстрастно вползла в нашу могучую пустыню.

Питерский. — Зачем вы расточаете свой дар, пылаете речью перед тремя слушателями?

Табунов. — Вспыльчивый, яро мыслящий оратор — всегда оратор!

Ель. — Он призрак возмездия — мрачные честолюбцы леденеют при взгляде на него.

Табунов. — Каракумский Шекспир! Когда я ехал в пустыню, я чувствовал, что несусь к мировой славе.

Питерский. — Теперь мне понятно, почему у вас — ни одного документа: зачем Шекспиру удостоверение личности?

Ель. — И у меня нет.

Питерский. — То есть как?

Ель. — Михаил Валерьянович, вы забыли, что ранней весной мы приехали в Кушрабат вчетвером — первозачинатели: классовая сволочь Артык Артыков, вы, зоотехник Кабиносов и я. Потом возникла Настасья Степановна, составила первый приказ. Артыков подписал, документов никто у меня не спрашивал — все ко мне привыкли. Очень просто.

Питерский. — Вы действительно экономист?

Ель. — У меня есть склонность к этой сложности.

Питерский. — А призрак возмездия?..

Табунов. — Позвольте спросить, Михаил Валерьянович, у вас сколько дипломов, утверждающих ваши замдиректорские права? До Кушрабата вы были, кажется, политическим деятелем саперной роты?

Питерский. — Пытливый вопрос о правомочиях задайте и новому директору, товарищ Шекспир!

Шавердова. — К новому директору мы обратимся…

Питерский. — "Мы"! Это кто?

Табунов. — Мэри Шавердова и я!

Ель. — И я бы! Но трех спецов вы не отпустите, Михаил Валерьянович.

Питерский. — Почему я должен отпустить двух? Какого лешего?

Молчание.

Питерский не спеша сложил свои скверножелтые листы, встал, выглянул в пустынное окно и, пригладив обветренные волосы, сказал:

— Я знаю, что Антиохов — паразит, но мне велено уважать…

Табунов. — Силу паразита?

Питерский. — Он — старый хозяйственник, а я…

Табунов. — Начинающий хозяйственник? Будда был начинающий буддист, Вольтер — начинающий вольтерьянец? Бывает вредная избыточность, — например, избыток совести…

Шавердова. — Виктор!

Благородство многих предков — умение владеть собой, быть сдержанным. Наследственное благородство поколений! Питерский владел этим древним партийным даром. Ни один сотрудник не видел его во гневе. Питерский сказал:

— Полемическое сквернословие! Нужно ли оно, Виктор Романович?

Молчание.

Табунов. — Мы предлагаем вам…

— Наш план мы хотели предложить новому директору, — перебила Шавердова.

Табунов. — В Афганистане говорят: "Черпая собака или рыжая собака — все равно собака!"

— Спать! Я не спал две ночи.

Табунов. — Возраст у вас мужественный. Влюбитесь! Станете неутомимым, изобретательным.

— Какой план вы изобрели для нового директора?

Шавердова. — Необходимый.

Табунов. — Деловой.

— Рассказывайте, что придумали, довольно загадок.

Табунов. — Придумать можно, а сила воображения создает события. Воображение — это перевоплощение действительности, итог его — образ. "Образцовая" — так назвали мы нашу ферму!

Шавердова. — Полторы недели пути для верблюжьего каравана от Кушрабата!

Табунов. — Наш штат — десяток преданных сорвиголов!

— Где ваша воображаемая ферма: в вашей сорвиголове или на карте, в пустыне нашего хозяйства?

Табунов. — Где пески и скалы, одичалая фисташковая роща и камыши, у пограничной речки Герируд.

— Дичь! Неодушевленные пространства! Там — ни души. Пустая даль, заброшенность. Ни один пес, никакой псих не поедет туда.

Шавердова. — Михаил Валерьянович, вы голословно…

Табунов. — Голосите! У нас есть друзья — и семь сорвиголов согласились: отважные, деловые люди!

Шавердова. — Ты обещал, что говорить о ферме буду я.

Табунов. — Сделал ошибку.

Шавердова. — Можешь ты молча смотреть на пустыню?

Табунов. — Целыми днями смотрел.

Шавердова. — Посмотри еще десять минут.

Ель вышел в коридор и позвал Табунова. Мужчины ушли.

— Завидую Табунову! — воскликнул Питерский.

34

У пристанционного агента лошади были, но седел не было. Ель сел на любимого Жан-Жака.

Питерский досадливо, завистливо смотрел на Табунова: какие два седла догадался привезти с собой! Одно — бывшее директорское, другое — туркменское, с ковровой по-душкой и высокой передней лукой, украшенной медными гвоздиками. "И где он раздобыл, пролаза? — думал Питерский. — Умеет веселить людей, кругом у него друзья: туркмены, иранцы, белуджи, берберы! О заместителе директора ни одна собака бродячая не позаботится!"

Агент нашел для Питерского ишачье седелко, привязал к нему свою личную подушку в розовой наволочке.

Обиженный Питерский растерянно, необычно грузно сел в это издевательское седло — и пух из подушки взметнулся, поплыл в знойном воздухе за Питерским.

— Мэри, Мэри! — закричал Табунов Шавердовой. — Взгляни, какое оригинальное хозяйственное мероприятие! Отныне все будут ездить на колодцы Геокча по замдиректорскому пуху! Древнеаравийская "дорога ладана"!

Ишачье седелко выскальзывало из-под мясосального зада Питерского, пуховое облако над ним расширялось, и казалось, Питерский, залитый солнцем, едет в снегопад. Конь его начал кашлять. Питерский выдавил из-под себя весь пух и остался сидеть на румяной наволочке.

Табунов ласково улыбнулся и сказал ему:

— Я полегче вас, садитесь на моего коня!

— К чертовой бабушке, спасибо! Я возвращаюсь! И встречу нового директора на станции!

Поезд пришел на станцию Сарыджа после полудня — в час тяжелого зноя.

Питерский и агент вышли на горячий песок маленького перрона. На ходу, со ступеньки вагона, соскочил Камбаров, из тамбура ему передали два чемодана, большой, грузный ковровый хурджин — и поезд ушел.

— Опять в нашу даль? — спросил Камбарова Питерский, здороваясь. — Я получил телеграмму, я жду нового директора. Где он?.. Кто он?..

— Я! — спокойно произнес Камбаров. — Меня вызвали в ЦК и предложили стать директором совхоза. Я начал умолять: призвание мое — журналистика! И наплакаться не дали — действуйте, так надо! Кабиносов на колодце?

— Все на колодцах! Кабиносов и Ель, Табунов и Шавердова!

— Табунов — хыдыр, дух песков, вдохновитель пустыни! Он рожден ведать заселением и преобразованием Бадхыза! Он будет третьим лицом в нашем совхозе.

Выпив несколько пиал зеленого чая в кибитке агента, Камбаров сказал:

— Поехали на колодцы Геокча, познакомимся с пастухами, осмотрим отары.

— Ехать не на чем! Седел нет со дня основания совхоза! — вскричал Питерский.

— Я знал. Я привез четыре седла, — сказал Камбаров.

Проводником был агент. Три всадника переехали через железную дорогу и поднялись на сияющий бархан. Кони взмахнули хвостами, и всадники исчезли.

ИБ № 508

Редактор Л. Тищенко

Художник Б. Лавров

Художественный редактор Н. Егоров

Технический редактор Л. Киселева

Корректоры Л. Антонова, Н. Попикова

Сдано в набор 20/1 1977 г. Подписано к печати 12/1Х 1977 г. А06755. Формат изд. 84x108 1/32. Бумага тип. № 1. Печ. л. 10. Усл. печ. л. 16,8. Уч. — изд. л. 17,0.

Тираж 200 000 экз. Заказ № 7-40. Цена 1 р. 30 к.

Издательство "Современник" Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР

121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4

Книжная фабрика имени Фрунзе Республиканского производственного объединения "Полиграфкнига" Госкомиздата УССР, Харьков, Донец-Захаржевская, 6/8

Примечания

1

Тамаша — зрелище, потеха.

2

Барык — женский головной убор.

3

"Сесть во сне на корову" — быть несчастью (туркменское старинное толкование снов).

4

Салтык — устарелый, непригодный.

5

Кангарак — пастушеская палка с загибом на конце.

6

Хыдыр — хозяин песков, святой.

7

По обычаю, некогда распространенному в Туркменистане, супруги не называли друг друга настоящими именами, а присваивали друг другу клички. При обращении к жене муж просто ее окликал: "Эй!" Гелинбай— богатая невеста — так Кака-бай называл Ай Биби.

8

Кыр-ат — знаменитый серый конь, внук Дюльдюля, любимого коня зятя Магомета — Али.

9

"Песнь, заставившая плакать Хемета" ("Хемет агладан"). Слова великого туркменского поэта XVIII века Махтуикули.

10

Терьяк — вареный опиум.

11

Сердар — военачальник.

12

Ругательство.

13

Атлы айал — буквально "конская женщина". Так Пузы Позы называл Ай Биби.

14

Дор-ат — лошадь золотистой масти.

15

Ойлик— верхняя одежда из войлока.

16

Дастархан — скатерть с кушаньем.

Content

Козин Владимир Романович Под стук копыт

РАССКАЗЫ

СОЛДАТСКИЙ ТЕАТР

ПРЯМАЯ НОГА

КОВЕР

НОЧЬ У КОСТРА

ЛЕГКИЙ СТАРИК

ПРОСТОЕ СЛОВО

БЕГСТВО С НИЗМЕННОСТИ

ПОД СТУК КОПЫТ

ВОЕНМОРЫ

ЗНОЙНАЯ ПОВЕСТЬ

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

Примечания