Ирина Богатырёва

Золотое время

Серия «Другая реальность»

© Богатырёва И.С.

© ООО «Издательство АСТ»

Пролог

Беги!

Бегибегибегибегибеги!

Мама!

Ноги скользят в жирной грязи на дороге. Кроссовки разъезжаются, того и гляди – растянешься в луже. Бежать, бежать изо всех сил. Поворот, еще поворот. Как на зло, на улице никого. Попрятались все, сидят по домам в этот ветреный вечер. Кричи не кричи – не поможет. Даже окна в домах уже не светятся. Одни собаки брешут из-за заборов. Но что они могут, собаки, оттуда!

Мама, этого не должно быть! Я же рядом с тобой всегда была в безопасности. Даже из-за реки мама поможет, утешит. Ты же мне пела, я слышала, даже сегодня пела! И что теперь? Почему это все происходит?!

Качи качи. Беги беги.

В голове мешается. Просто беги! Горло режет, дышать нечем. Но беги.

Все кажется нереальным.

Ветер вот-вот собьет с ног. Вылетает с силой из-за поворотов. Она слышит свое дыхание, шумное, тяжелое. И еще шаги по грязи, свои – и его, этого мерзкого, гадкого, который выскочил из-за могилы. За руку успел схватить, к себе потянул. Что-то похабное шептал. Думал, наверное, что она испугается настолько, что сразу обмякнет. Не ожидал, что выкрутится. Что даст деру.

Но она не дастся. Нет, нет, просто так не дастся!

Беги, беги. Как же далеко еще дом! Почему он так далеко! Ничего, она знает дорогу. Гораздо лучше их. Почему – их, он же один. Или нет? Вон там, в проулке, снова мелькает тень – неужели другой? Второй? Их двое. Всегда было двое, она видела… Или трое? Тот, рыжий, который с ними тогда сидел. Цоя пел. Он тоже с ними? Нет, не может быть. Нет, нет.

Нет!

Кто-то выскакивает из-за поворота так резко, что она не успевает затормозить и влетает в грудь, в раскрытые руки. Куда ты, рыбка, стой! Побегать решила, едрить-колотить? Не рыпайся, рыба! Будь умницей… Она крутится в его руках, он пахнет водкой, пахнет ужасом. Ржет придавленно в самое ухо. Это другой, не тот, который – из-за могилы. Лиц не разобрать, но точно – другой: тот был выше, этот толще, крепче. И он не бегал по деревне сейчас. Ждал ее тут, знал, где ждать. Совсем не запыхался.

Это специально, понимает она вдруг. Они все продумали. Гнали ее, как оленя. Просто гнали – оттуда, с горы. Знали, куда она побежит. Первый гнал, а этот здесь сидел. Где? Быстро оглядывается – какой-то тупик. Успел утащить ее от дороги. Сволочь!

Вдруг узнает: это за магазином. Маминым магазином! Вон склад, подвал, глухой дощатый забор и запах, гадкий, тухлый – сгнившего лука, раскисшей картошки, он в стены въелся, она с детства помнит.

Нет, только не это! Нет, так не может быть!

Мама!

Кажется, она наконец-то кричит. Голос прорезается в животе, ниже диафрагмы, но она не слышит его – только чувствует, как сотрясается тело. И тут же получает по губам, по лицу. А мерзкая шершавая ладонь ложится на рот – зажимает плотно, дышать нечем. А ну не вой, по башке не получала? Сзади – топот, дыхание. Где ты застрял, едрить-колотить! Мешок давай! Ее толкают, волокут, пихают. Ей уже не больно. Из горла рвется вой, в глазах слезы. Обмякла, сил нет, чтобы бороться. Ее тянут вниз, под ногами ступеньки. Совсем темно – в глазах или вокруг? Запах тухлятины душит.

Мама! Мамочка!

Снова чьи-то шаги.

Эй! Вы чего! Вы… эта… чего это?!! Голос испуганный, слабый, почти на визге. Она дергается было к нему, но быстро обмякает – такой не спасет. Да, это он – приходил на точку тогда, Цоя пел. Перед глазами встает его лицо, как смотрел на нее, как следил за каждым движением. Нет, не спасет. Он слабый, безвольный. Он и сейчас боится. А ну заткнись, сукино вымя! Будешь выеживаться, один за нее сядешь, понял? Дышат рядом, под боком, пыхтят, возятся. Тебя с ней каждый дурак тут видел. Проблем на жопу надо? Будут тебе проблемы. Бьют – не ее, другого. Что-то охает, тяжело шоркает по полу. Будешь еще тявкать? Вот и помалкивай. Серый, да где мешок-то? Едрить-колотить…

И вдруг становится совершенно темно – она только в этот момент понимает, что до этого свет был, какой-то тусклый, неверный, но был, – разом тухнет, а она чувствует: дергают за руку с огромной силой, тянут и вырывают наружу. Шершавые, гадкие руки соскальзывают с ее плеч, будто уходят под воду, и она выкручивает голову, выкручивает тело, а кто-то другой, сильный и властный, кто-то бесстрашный выталкивает ее на волю. Сильный толчок в спину, и она летит по ступенькам наверх, теряя равновесие, выпрастывает вперед руки, вышибает дверь, оскальзывается и падает лицом в грязь. Дверь за спиной хлопает – сработала пружина, там всегда была эта пружина, чтобы не закрывать за собой дверь подсобки, если руки заняты. Но она уже забыла о двери, она по-собачьи отползает – как может дальше, дальше. Туда, за угол. Прижимается к стене, переводит дух. Не глядя, знает – над головой выбита штукатурка и дыра в стене от выстрела. Пальнули дважды, один раз в стену, второй – в окно, за которым – мама…

Сил больше нет, она скулит и воет, слезы душат, но она боится кричать. Страх схватил мышцы до боли, до судорог. Особенно ноги, живот. Особенно между ног. И горло. Долгие годы еще не сможет она плакать в голос, будет давиться слезами, захлебываться и икать – как теперь.

Размазывая по лицу грязь, поднимается с земли. Беги. Только беги. Кажется, что бежит, но на деле – бредет, качаясь, держась за стену, на деревянных ногах. Домой, недалеко уже дом. Совсем недалеко. Дойти бы только. Она еще не верит, что спаслась. Что никто не выскочит из подвала. Не схватит, не утащит назад, в эту черноту и тухлый запах. Почему они остались? Почему не бегут за ней, не хватают снова за руки? Она бы не сопротивлялась. Она уже почти смирилась. Она как будто уже потеряла себя, и в темноте стала видеть их – кто на той стороне, за рекой, кто проступает в тенях, в сумерках.

Мама, я знала. Я всегда знала. Что ты. Спасешь. Меня.

Ее рвет на пороге собственного дома.

Часть I

Пырра-Волла

Волла

Земля была еще сырая. Она была мягкая, как глина, и бесконечная, как Небо. Она не имела ни границ, ни формы. Она лежала у Неба в объятьях, и оно качало ее, как младенца. Моря еще не омывали ее. Дожди еще не утешали ее. Земля спала и видела время, как человек видит во сне собственный путь. Но ни человека, ни пути еще не было. Была она, Земля, и был Вонг – идешь в лес, помяни его имя.

А потом пришел Ы-нгу невыносимый и стал Землю мять. Он мял ее, как невесту, терзал, как волк, и сжимал, как старуха тесто. Он отделил Землю от Неба, и оно зарыдало первым дождем. Небо было безутешно, дождь шел и шел, пока не залил всю пустоту. Так стало море. А Ы-нгу все мял и мял, наводя границы, придавая форму. Он вылепил горы и равнины. Он вырвал свои волосы и воткнул их в Землю, и они проросли лесами. Он плюнул свои зубы и кинул их на Землю, и они поднялись скалами. Он вырвал себе ногти и бросил на Землю, и они стали блестящими озерами. Он проложил русла и заполнил их реками, он поднял холмы и разгладил долины. Он создал все, что можно увидеть на Земле, он один, Ы-пу неустанный. А потом лег и умер. Из его мяса появились животные, из костей – птицы и рыбы, его кровь стала золотом и камнями, его глаза стали туманом, а из нечистот появился гнус. Череп раскололся, мысли вылетели и стали анатами и с тех пор летают повсюду. Все это сделал он, первый кам Ы-олон, но нельзя забыть Вонга, который был изначально и будет всегда, если ты идешь в горы, помяни его имя. Это он послал первого кама, это он пустил на небо оленей Та́гу и Ба́гу, Огненного и Ледяного, и они стали Солнцем и Луною. Он рассыпал угли из своего очага, и они стали звездами, но главное, он помнит каждого из нас по имени, а камов – по трем, хотя сам имеет только одно на все времена – вот это: Вонг, идешь в лес, помяни его.

Так сделалось, значит. Сделалось и стало. А потом появился человек, потому что Вонг помыслил о нем. А потом уж среди людей и я появилась. Ну, чего зеваешь? Я говорить буду, а ты слушай. Далеко мне еще до конца.

Я давно родилась, а бабка моя еще раньше. Но бабка той бабки еще раньше того, и так до бесконечности. Было нас много, что лес и трава, но все похожи: все Пырра. Пы́рра-Во́лла звали меня в начале. Пырра-Ано́н звали потом. Пырра-То́йя теперь зовут. Пырра – так оленям кричат, погоняя. А ты просто Волла пока, потому что еще ничего не знаешь.

Слушай же. Я уже начала.

Я не всегда была Пырра. Я родилась у Камлаков, мать моя была из Камлаков. Я и ходить начала у Камлаков, и говорить они меня научили, пока Ка́мса не сказала, что анаты ошиблись, занесли меня в чужой род, а на самом деле я Пырра. У них, у Пырра, огненные анаты третий год девочек забирали. А все потому, что перепутали – не туда принесли меня, потом искали, значит, а я все это время у Камлаков росла.

Не думаю, что Камлаки обрадовались, когда Ка́мса им сказала, что я Пырра. Но правда била в глаза: я и говорила не так, и ходила не так, да и волосы у меня рыжие. Рыжие и жесткие, косы тугие. И я бесстрашной была, как будто во мне сто жизней, а Камлаки все осторожные, как из сухой глины, и болеют часто.

Вот Варна – он Камлак. Глянешь, сразу видно: волосы черные, кожа тонкая, ходит как под водой и говорит медленно, потому что думает много – ну точно Камлак.

Не хотели Камлаки меня отдавать, но Камса мором пригрозила: отдали. И все равно бегали первое время к Пырра, за домом, как телка, меня кормили. Женщины у Камлаков хорошо готовят, это все знают. А я что? Кормят – ешь, значит. Так я у двух мисок сидела. Быстро росла. Мало думала. Пырра Пыррой.

Другое дело – Варна. Он среди Камлаков, как среди сосен – дуб. Много думал, рано все понял. Стал вещи делать, каких никто до него не знал. Стал на людей смотреть и думать, каких вещей им не хватает, чтобы счастливыми быть. На женщин смотрел – скребок придумал: большой скребок с зубьями, чтобы много ягод за раз из травы брать. На охотников смотрел – снегоступы сделал, чтобы зимой по снегу легче бегать. На детей смотрел – маску из бересты сделал, на лице – бахрома, чтоб комары не кусали. Люди брали вещи, благодарили. Нужные все вещи были, значит.

В шесть лет пошел Варна к кузнецу: «Учи», – сказал. Кузнец изумился: кто-то пришел из Камлаков, ростом с олененка, олененок и сам. Что с ним делать? Выгнал, конечно. Но он не знал Варны. Варна приходил опять и опять. Сколько раз его кузнец выгонял, не знаю, но все-таки согласился. Стал Варна учиться у кузнеца. Стал ему помогать.

А я что? Я все по лесу пропадала. Как женщины от порога отпускать стали, так я за кем-нибудь увяжусь, кто идет в лес. Потом одна начала ходить. Мне бубенцы на пояс вязали. Я бубенцы отвяжу, на березу за домом повешу – и в лес. Ветер березу качает, женщины слышат – бубенчик звенит, тут я, значит, рядом. А я далеко, сама не знаю где. К вечеру прибегу, бубенцы отвяжу, в дом вернусь. Они и не узнáют. Потом работу стали мне задавать: нитку сучить, шкуру мездрить. Я сижу, сделаю – не сделаю, все брошу – и в лес. Сил нет с женщинами сидеть. Вечером приду, все доделаю, и свое, и чужое, не разбирая. Утром все встали, кто сделал? – Глупая Волла. И бить не за что. Махнули на меня. А как я рассказывать стала, где ягода слаще, где какой олень ходит и какая трава растет, так про меня совсем забыли: ходит в лес, и пусть. Лишь бы возвращалась. Надо ей так, значит.

Так я и росла, все равно что широколист дурманный.

Один раз я так вот в лес ушла. Долго бродила, уже себя забывать стала. Хожу, хожу, чую – дурно мне. Что такое? И плохо, и мутно, и под животом все тянет и ноет, гляди, порвется вот-вот. И порвалось: кровь хлынула, я как шла, так и упала.

Осень была. Лиственницы осыпались уже. Желтая земля и сырая. Лежу я, дышу в землю и думаю: умираю. Но полежала, легче стало, я поползла. До ручья доползла, руки в воду опустила. Голову кружит. Воды зачерпнула, лицо омыла, гляжу – а в ручье старуха. Не старуха даже – старухина спина, и она от меня уезжает. На двух оленях, один под верхом, другой в поводу сзади трусит. Бодро едет, бодро правит. Я подумать еще успела: вот старуха, а как бодро правит, долго жить будет, думаю, – и она обернулась и взглянула на меня сквозь воду, и я от испуга от ручья отшатнулась: была старуха слепая. Совсем слепая, оба глаза бельмами подернуты, как туманом. А все равно бодро правила, быстро ехала.

Тоже Пырра, значит, подумала я тогда.

И до нынешних времен больше не вспоминала о ней.

У ручья отлежалась и к дому пошла. Медленно шла, себя слушала. Обернуться боюсь – вдруг за мной кровь по мху тянется. Хорошо, недалеко в тот день ушла, а то волков боялась бы.

Тайга прозрачная, небо высокое. Зябко уже было, но не холодно. Тихо, ни ветерка. Зверь ветку не шелохнет. Вдруг слышу – лес ломается, ветки трещат. На меня Камса выезжает. Что ты здесь, спрашивает. А я и не знаю, что сказать. Я ее испугалась. Сколько раз среди людей видела, не боялась, но в лесу – никогда, а в лесу она грозной, страшной была. Показалось мне вдруг, что то, что со мной приключилось, – дурно. Что это грязно и плохо, и если я умру сейчас, это правильно будет, нельзя нести к людям такую грязь.

Но Камса сама догадалась. Хорей[1] протянула, держись, сказала, и в свой дом меня увела. Три дня я у нее сидела, на свет не показывалась. А женщинам Пырра Камса сказала, что я девушкой стала.

Когда все прошло, я и думать об этом забыла, снова в лес ходить начала. Думала, жизнь моя измениться не может никак. Ну, одежда другая. Ну, ленты красные нацепили. Красные ленты в косе и на поясе. Мне эти ленты сильно в лесу мешали. Мало что зацепиться норовили за все, так и видно их издали. А в лесу так нельзя. В лесу как лес быть надо, самой быть как дерево – незаметной. Я ленты эти сниму, под пенек схороню, а назад пойду – достану. Хорошие ленты были, нельзя потерять.

Один раз возвращаюсь, вижу – у привязи седловые олени. Не у дома детей, где я тогда жила, а у родительского дома. Много оленей у кормушки стоит, и среди них самый крупный – под красным седлом и рога красным крашены: княжий олень, значит. А за домом в клети – едовые олени. С десяток, все жирные, аж лоснятся. Гости приехали к Пырра, значит, даже князь, глава рода, тут. А во мне вдруг как будто заговорил кто: беги, Волла! Беги! Не ходи в дом, не надо тебе туда! Но я понять не могу, что это за голос, чего мне бояться? Гости и гости, мало ли кто к Пырра ездит, Пырра – богатый род, к ним ездить любят. Но страх не отпускал. Я как у дома застыла, так и стою ни жива ни мертва, не знаю, куда теперь ступить.

Тут из дверей ребенок выскочил, младший сын Пырра. Оленей бежал кормить. Увидел меня, закричал:

– Что стоишь, Волла? В дом иди, ждут тебя там!

– Меня? – Сердце сжалось.

– Тебя, тебя! Сваты приехали!

И засмеялся так противно, что из меня вся жизнь ушла. Даже голос в голове стих.

Пошла я в дом. Вхожу – там душно, людно. Встать некуда. Все Пырра в сборе. На почетном месте сидят гости из рода Тойгон. Дым стоит, шум стоит. Мясом пахнет, оленя варят, значит. Женщины по мискам юшку черпают, с костей большим ножом мякоть скребут. Я у двери застыла, не знаю, как и дышать.

Долго ли так стояла. Только заметил меня князь Пырра.

– А вот и она! – прогудел весело. – Иди сюда, дочка! Радость к тебе пришла, честь ты нам принесла, – смотри, какие гости приехали!

А я на гостей и взглянуть боюсь, у меня перед глазами как пятно белое. Стою, слово вымолвить не могу. Что со мной, сама не знаю. Я всегда бойкой была, веселой была, всегда бегала, никогда не стояла. А тут будто холодный бурдюк привязали к животу, ноги мне будто связали, ни шагу ступить, ни повернуться. Мне женщины уже шикать стали, за рукава тянут, а я все стою, ничего сделать не могу. Тогда взяли меня женщины, по рукам, как бревно, передали. В центр выдвинули и поставили у очага прямо перед гостями, как куклу.

– Вот какая у нас красавица Волла! – хвалит тем временем князь. – Сами смотрите, не врем: кожа как шелк, глаза как черника, косы тугие! В дому все делает. Со скотом все делает. И моет, и готовит. Сильная, как оленуха! И веселая, и духом легкая. Славная жена будет наша Волла!

Он хвалит, а у меня лицо пылает. Будто иглы втыкаются на каждом слове. И не знаю, как посмотреть, что сказать. А мне сзади женщины опять шепчут. Смотрю – в руки мне миску всунули, поварешку всунули. Я на руки свои гляжу как на чужие, что делать с ними, никак не пойму.

Князь ждал, ждал, пока я сама догадаюсь, наконец говорит:

– Дочка, угости гостя, будь доброй хозяйкой. Накорми князя.

Меня сзади уже в спину толкают. Я к котлу шагнула, в пар наклонилась, чуть в котел не нырнула. Налила похлебку с мясом, погуще да пожирнее. Подала князю Пырра. Глаз не поднимаю, в пол смотрю. А он не берет. Я снова ему в руки миску сую. Он отталкивает. Я опять, чуть горячее не пролила ему на руки. Возьми же, думаю, раз так тебе надо. А я уйду. В лес уйду и не вернусь больше. Во мне все уже ныло.

– Очень скромная у нас Волла, – сказал тогда князь Пырра. – Она чести еще не поняла. Так ведь, Волла? Гостям, гостям подай. Мне не надо.

И засмеялся. В шутку все обернуть пытался, значит. Он добрый был, князь Пырра. Меня почти как дочку любил. Я его не виню ни в чем.

Все засмеялись. Чьи-то руки толкнули меня, развернули. Я перед гостями опять оказалась и впервые решилась глаза поднять.

Напротив меня мужчины Тойгонов сидели, а перед всеми мальчик. Разодетый, как на праздник, все новое на нем, чистое. Сам умытый, румяный. Матушка за ним хорошо ходит, значит. Сидит гордо, руки в боки. На меня смотрит спесиво. А лет ему девять от силы. Маленький он совсем, оказывается.

– Это ты, что ли, князь? – спросила я. Громко спросила.

Весь страх от меня отступил – что может мне сделать Тойгончонок? А вышло грубо. Сзади опять зашикали, даже Пырра-князь не сумел все в шутку обернуть. Гости нахмурились. Один из них, большой разодетый мужчина, что ближе других к мальчику сидел, громко сказал:

– Все, что ты говорил, князь, правда, но одно лишь неправда – скромности не вижу я. Дурно воспитана она, вот что я вижу. Плохое воспитание для жены – как драное платье.

И все притихли. Я опять обмерла, руки задрожали. Наклонилась, резко миску мальчику-князю всучила, хотела сама за женщин спрятаться, но мне не дали. Впереди всех усадили, у очага, чтобы огонь меня освещал, чтобы ближе к гостям была.

Люди вокруг опять заговорили. Стали есть, горячая еда их к жизни вернула. Только мне никто не налил похлебки, а сама я не решилась уже шевелиться. Сидела, на руки свои смотрела. Руки мои перебирали пояс, в поясе красная лента мелькала. Всё ты, думала я, всё из-за тебя. Вырвать бы и закопать. В лесу закопать, след потерять. Так я думала, очень злая была, значит.

А люди обо мне уже как будто забыли. И о мальчике-князе забыли тоже. Он голоса не подавал, за него большой мужчина говорил, его дядька. Пока в силу не войдет малолетний князь, этот дядька родом правил. Тойгоны – волчий род, самые сильные, самые богатые, многолюдные и многооленные. Вот почему князь Пырра так старался его задобрить: отдать дочь Тойгону – это честь, а отдать дочь за князя Тойгона – честь честей. И мне, сироте, это вообще неслыханное везение, невозможное, все равно что в лес пойти и медовую найти колоду, уже без пчел, но с медом, прямо на земле, никуда и лазить не надо. Тут бы забыть обо всем и хватать скорее, но я не могла радоваться. Уже знала я, не головой, но сердцем знала: не может просто так лежать колода, это анаты ее подложили, а как возьмешь – догонят и втридорога снимут с тебя.

Так и в тот раз было. Как отошел княжий дядька, как наелся, напился и добрее стал, принялся он рассказывать, как обставит жизнь молодых – мою с этим мальчиком, значит. У него дом большой – княжий дом, в нем и станут они жить, говорил он, но не сразу, а как вырастет юный князь и в силу войдет. Пока же и он, и его мать живут у самого дядьки, вместе с его женой, княжьей теткой. Вот и молодуха будет жить там, места всем хватит, а пока женщины ее научат, как дом вести, он научит, как хорошей женой быть. Пока не вырос юный князь Тойгонов, не вошел в силу.

Так он говорил, довольный собой, довольный едой и праздником, а я все больше каменела. Ясно видела, чего хочет волчий дядька: себе девочку хочет. Две жены у него есть, третью хочет, маленькую, свежую. Когда еще повзрослеет мальчик-князь, да и суждено ли ему повзрослеть, малолетке. А дядька его мужчина большой и сильный, он для себя живет и для себя все затеял. Пойдут дети, так они детьми князя считаться станут – маленькими князьями, раз в браке с ним пришли в род. И неважно, кто крыл оленуху.

Я была уже как мертвое дерево и одно думала: где же увидел меня дядька Тойгонов? Где смог разглядеть и запомнить? Меня, из леса не выходившую, дома не бывавшую, с девушками вечерами не сидевшую, еще не девушку даже, а так – не то ребенка, не то аната из леса? Всякий раз, как он смотрел на меня, я вздрагивала всем телом, словно в лицо кипяток плескали. Нет, не ошибся княжий дядька, именно меня он хотел, за мной приехал, и Пырра рады были отдать меня, за десять оленей продать меня в его потные руки, в это жадное волчье брюхо.

Мое сердце и сейчас разрывается от гнева, но тогда гнев мой был еще холодный, слабый, больше страха в нем было, больше жалости к себе. Белые пятна плыли перед глазами. Страх сковал тело так, что я уже ног не чуяла, рук не чуяла. Голоса в ушах в гул сливались. Защитить некому меня было, отбить у волка некому. Видела я, как загонял он оленя в глубокий снег, на поляну выгнал из леса, чтобы ни шагу не шагнуть, и вот бросится и начнет рвать пока живого.

Олень обернулся и посмотрел на меня сквозь страх. Встретились мы глазами. И я закричала не своим голосом – голосом Вонга завопила я, идешь в лес, не забудь его имя.

В глазах у меня почернело. Со мной случился припадок, меня подняли на руки и вынесли прочь из дома.

Сколько пролежала, я не знаю. Глаза открыла – ночь. Ну, ночь и ночь, мало ли ночей в жизни. Хотела на другой бок перевернуться, но чую – на меня глядит кто-то.

Тут и вспомнила все.

– Варна! – я привстала. Это был он. – Как хорошо, что ты пришел! Ты мне поможешь, Варна?

– Спи. Ты сама себе уже помогла.

– Нет, послушай: мне бежать надо! Злые Тойгоны возьмут меня, а я не хочу. Нельзя человека против воли брать, как глупую оленуху!

– Ляг ты. Успокойся. Нет уже никаких Тойгонов. Уехали. Лежи.

Он слегка толкнул меня в плечо. Я легла, но поверить не могла:

– Уехали? Почему?

– А кому больная нужна. – Варна тихонько засмеялся.

Но я все не могла успокоиться.

– Нет, так ли? Скажи!

– Всё, Волла, спи. Камса говорит, тебе спать надо, а вставать пока рано. Правда, все правда: ты их обманула, хитрая ты, оказывается.

Тихое, еще несмелое счастье стало разливаться в груди. А следом за ним – слабость, и я стала уплывать в темноту.

– А ты? – бормотала я и искала руку Варны. – Ты не уйдешь? Ты будешь здесь?

– Не уйду. Спи, Волла.

– Варна, Варна, плохо мне без тебя, одиноко мне без тебя, никого у меня нет без тебя, Варна… – говорила еще или думала, что говорю, но уже уплывала, и теплая, пушистая тьма окружала меня. Из нее смотрели добрые глаза не то человека, не то оленя. Они любили меня, они жалели меня. И мне было хорошо.

Пырра очень в тот раз злы были на меня. Тойгоны уехали и оленей с собой забрали, конечно. Еще и хотели лишнего прихватить, мол, обмануть их Пырра пытались, больную девку подсунуть. С Тойгонами никто не захочет связываться, но тут князь Пырра заупрямился, что не даст оленя, девка здоровая, это Тойгоны своими дурными глазами ее сглазили. Тойгоны отступились. Знали, что не правы, значит.

Пырра злились, но сделать ничего не могли. Я долго пролежала. Ко мне Камса приходила, а Варна со мной все это время был. Только когда вставать начала, тогда ушел обратно к Камлакам.

Уже снег лежал. Уже Пырра с оленями откочевали. А я впервые вышла из дома. Порог перешагнула да так и застыла. Яркое, тугое солнце ослепило меня, белая пелена спустилась на глаза, и я ничего не могла видеть, одни звуки были: вон вдали собака лает, дети кричат, женщина прошла – легкие шаги, скорые, рядом Варна стоит, дышит. А вон гул какой-то в небе, странный гул, неприятный, громкий. Будто что-то большое и тяжелое, страшное по небу летит. Спрятаться захотелось, в снег упасть от этого гула. Я испугалась, брата за руку схватила:

– Что это, Варна?

– Где?

– В небе!

– Нет ничего.

– Но гул!

– Какой гул, Волла? Ничего я не слышу.

Тут солнце от меня отступилось, глаза к свету привыкли, и я увидела – снег белый, небо голубое. Дети играют. Рыжая собака лает на дороге. Торопливая женщина к соседке спешит. И в небе пусто. Только облака. И гула никакого.

Это в первый раз тогда со мной было, что глаза подвели, а уши – нет.

В тот день и ушел к Камлакам Варна.

Мамонты

Гул достигает максимума и резко обрывается, как всегда, когда самолет переходит границу скорости. Сразу становится тихо, как будто все в природе придавленно оглядывается, пропала ли опасность, повезло ли на этот раз.

Повезло.

Хотя самолеты летают здесь часто, пора бы природе и привыкнуть – город далеко, а вот летно-испытательный комплекс от авиазавода поближе, и маршруты самолетов проходят здесь – глушь, тайга, случись чего, не на город же им пикировать. Ильдар про это знает, недаром пытался поступать в авиационный. Два раза. И оба пролетел, как этот самый самолет.

Поднимает голову, всматривается в небо. Но след уже не виден. Или слишком темно – ранние октябрьские сумерки, глаза будто слепнут. Самое неприятное время. Передергивает плечами – в легкой куртёнке зябко. То ли еще будет. Не думал ведь, что застрянет тут до холодов, ничего с собой не взял. А ведь конца-края их сидению не видно.

Ладно, шут с ним. Прорвемся.

Оборачивается на могилу. Памятник на холме, открытое, голое место, даже оградки нет. Не ушла, там еще. Сидит спокойно, как за чаепитием. За чаепитием и есть: перед памятником чашечка, она как приходит, наливает из термоса чай. Конфеты кладет. Сидит, сама пьет из крышки термоса. Цветы там всегда свежие, свечка в банке. Уютно даже. Подумал: нравится ли ему такое? Самому бы хотелось так? В смысле, чтобы к нему ходили, когда под памятником будет лежать.

Тьфу, вот о чем точно думать не надо!

Рябина, под которой он стоит, зашелестела – из-под холма, с реки, тянет ветром, продирает под тонкой кожанкой. Ильдар снова ежится. Смотрит на часы: без пятнадцати пять. Полчаса прошло, скоро домой пойдет. Он никогда ее не торопит. Глупо торопить: она как ходила без него, так и с ним ходит, ей вообще по барабану, есть он тут или нет, будет ждать или нет. Это ему нужно, а не ей. Он себя не обманывает. Иногда хочется, чтобы было не так, пытается подмечать: вдруг хоть потеплее посмотрит? Нет, он для нее ничто, пустое место. Хочет ходить сюда – пусть ходит. Нет – она не расстроится. Пока идут с кладбища до ее дома, всегда молчат. Он напряженно пытается придумать тему для разговора, а ей, кажется, и не нужно. Ей вообще ничего не нужно. Для чего же ему тогда она?

Дурак ты, Рыжий, сказал недавно Серый. Она же ребенок еще. Она на тебя как на парня и не смотрит. А ты к ней привязался как банный лист. Вот он сказал – и Ильдару самому стало понятно, чего это он к ней привязался. И жарко стало от этого понимания. Он не думал о таком – ну, ходит за ней и ходит, нравится смотреть на нее. А зачем и для чего – не думал. Серый сказал – начал понимать. И что с этим теперь делать? Тринадцать лет – правда же ребенок. Хотя сам себя в тринадцать Ильдар уже ребенком не считал. Ну так то он. А она – девочка.

Дурак ты рыжий, повторяет он про себя и начинает прыгать на месте. Руки окоченели, ладони раскраснелись и опухли. Сует их под мышки, нахохливается, как ворона. Закрывает глаза, легко вызывает во внутренней темноте ее образ – черные волосы, тонкие брови, тонкие губы, узкие, чуть раскосые глаза, вообще все черты узкие, как будто вырезаны самым тонким, острым резцом по темному, смуглому дереву. Взгляд внимательный и надменный. Или так кажется – у азиатов всегда непонятный взгляд. А она азиатка? Не ясно, Ильдар до сих пор не определил. Так посмотришь – вроде да. А иначе – как будто и нет. Помесь, серединка на половинку: папа русский, видел он этого папу.

Под ложечкой потянуло. Ильдар прыгает и тихонько скулит. Но не уйти же без нее. И правда, таскается за ней, как собака. Местные уже косятся. Хотя сами ее боятся. Может, конечно, это он выдумал, но несколько раз замечал: и девчонки, ее одноклассницы, и парни – сторонятся. Она всегда одна. Взрослые на улице здороваются сквозь губу. И видно – не презирают, а именно боятся. Ильдар знает этот взгляд – показательно вежливый, а внутри – страх. Так его собственная бабушка смотрела на тетю Алию – про ту в деревне поговаривали, что она умеет оборачиваться, ходит по чужим дворам, ворует цыплят, и вообще добра от нее не жди. Ильдар мелкий был, они вместе с пацанами вечерами бегали подглядывать – вдруг и правда тетя Алия прыгнет через три ножа и обернется черным поросенком? Бабушка жутким шепотом говорила, мешая русские и татарские слова, что, если такой поросенок к тебе подбежит, нужно его по уху ножом хватануть. Тогда на следующий день тетка Алия придет с обрезанным ухом, и все в деревне узнают, что она оборотень. Больше не станет хулиганить.

Но почему, за какие такие грехи боятся здесь ее – хрупкую, тихую, – он не понимал. Неужели из-за этих вот вечерних походов на кладбище? Все про это знают, деревня – ничего не скроешь. Другого странного он в ней не замечал. Ну и пусть, ему только на руку. Никто не начнет права качать, все-таки он приезжий, и вдруг такое нахальство. Ильдар, сам деревенский, знал, что такого не любят: у них пацаны не потерпели бы, если бы кто-то таскался за их девчонкой. А тут всем фиолетово.

О, встала. С холма идет. Не к нему – по другой тропинке. Она то так, то этак ходит, знает каждый куст. А ему – угадывай, куда свернет, да догоняй. Ильдар снимается с места, быстрым шагом, лавируя между оградками и памятниками, идет следом. Темно уже, как бы ноги не переломать. Она идет быстро, не обернется – ей до него дела нет. И ничего не боится. Ни его, ни мертвяков. Вообще смелая. Обычно он догоняет ее уже на выходе, возле часовни, и потом просто идет рядом. Провожает до крыльца. За удачу считает, если она хоть раз на него посмотрит. Почему-то ему кажется, хочется верить, что, если он будет вот так каждый день с ней ходить, она наконец привыкнет. Как природа к самолетам. Не может не привыкнуть.

Что-то шуршит слева – и его хватают за руку. Ильдар не успевает испугаться.

– О, Рыжий! Сам нарисовался. А я за тобой.

Серый. Выходит из кустов.

– Телочку свою пасешь. – Осклабился – сквозь сумерки виден щербатый рот. – Ну-ну.

У него глухой, как будто всегда осипший голос. Серый высокий, но рыхлый, и Ильдару не нравится, как он смотрит вслед уходящей Насте.

– Идем, дело есть, – кивает Серый потом, дождавшись, когда она скроется из вида, и идет по тропинке в обратную сторону, к реке. Не оглядывается и не зовет его – уверен, что пойдет, деваться ему некуда.

Ильдар смотрит вниз – Настя уже в желтом круге света фонаря у крошечной часовни. Еще шаг – и канет в густой октябрьской тьме.

А он послушно, как скотина, поворачивает и идет за Серым, хотя все в нем тянется вниз с холма – за ней. Как будто раздваивается, и пока ноги несут вверх, мысленно он проходит за ней след в след, обходит часовню, выходит на дорогу и идет дальше – по центральной улице, мимо школы, мимо старого магазина и их стройки – к ее дому: большой, за забором, как и все дома здесь за глухими заборами. Собаки брешут в неуютный вечер. Редкие фонари – у школы да на повороте к магазину. Остальное тонет в блестящей, влажной и ветреной темноте. Школа единственная не за забором, но она далеко от дороги, перед ней большой пустырь, залитый светом одинокого фонаря. Напротив – их почти заброшенная стройка, недостроенные стены врезаются в ночь, как обглоданный остов животного. Ни души на улице, но Настя не боится. Ничего она не боится, только магазин всегда обходит подальше, по другой стороне улицы. Старый, приземистый, он белеет боком, темнеет выщербленной штукатуркой, зияет разбитым окном – вместо стекла вставлен кусок фанеры. Ильдар знает, что Настя никогда не ходит сюда. Почему – он не понимает и не у кого спросить.

– Быстро ты обернулся.

Высокий голос Валерика вырывает его из мыслей. Тот курит, поджидая их среди могил на холме.

– Да он тут был, далеко ходить не пришлось.

– А, бабу свою обхаживает! – тоже догадывается Валерик и начинает ржать. Смех у него гаденький, похабный. Всё-то они знают. – Так и не подступился? Ты ее к нам приводи, научим, чё делать. Да, Серёг?

Тот ухмыляется. Ильдара трясет.

– И скажи ей, кстати, что ночью жальник – не то место для девки. Мало ли кто привяжется. Упыри какие-нибудь, – продолжает ржать Валерик.

– По нашим временам людей бояться больше надо, чем упырей, – говорит Серый. Он тоже курит. Красная точка вспыхивает ярче возле лица.

– Ага, люди – те еще упыри, – шутит Валерик и ржет, и кашляет. Потом, прокашлявшись, спрашивает непонятно у кого: – Она-то знаешь, куда ходит? Вот сюда.

Щелкает фонариком, и луч выхватывает плиту возле его ног. Свечка в баночке почти догорела, фитиль еле пляшет, когда ветер задувает внутрь. На гладком камне – фотография в рамочке: те же тонкие скулы, узкие глаза, черные волосы. Но лицо пошире. И взгляд – без надменности, но еще более непонятный, странный совсем взгляд. Такие всегда бывают у мертвых на могильных фотках, как будто они смотрят оттуда. Такой взгляд живому невозможно понять.

Белые цифры внизу:

16. V.1965 г. – 20.X.1995 г.

– Мамка ее, – говорит Валерик и светит Ильдару в лицо. Тот щурится и отворачивается. – Продавщицей в магазине была.

– Это грохнули которую, что ли? – спрашивает Серый равнодушно.

– Ага. Пять лет как раз на днях. А ведь нехристи, скажи? – Валерик кивает на памятник. – Без ограды, прям так. Язычники, едрить-колотить.

– Работы нас лишают, – буркает Серый. Не то шутит, не то нет, не ясно.

Валерик гыгает:

– Точняк. Ее, говорят, муж откуда-то с северов привез, когда в геологах работал. Бабка вроде как шаманкой была.

Может, потому ее и не любят, думает Ильдар. Точно, как тетю Алию.

– Прямо так и шаманка? – сомневается Серый.

– Хер знает, не секу. – Валерик щелчком сбрасывает окурок и начинает спускаться к реке с другой стороны холма. Фонарик мечется по кустам, по жухлой траве. Серый и Ильдар тянутся следом. – А ты знаешь, что папа ее мент?

Его голос доносится до Ильдара с порывами ветра, то тише, то громче. Серый что-то на это говорит, до него не долетает. Валерик отвечает:

– Бывший, не ссы. Он ушел. Его ушли. Лез много, дознаться пытался, кто тогда магаз хапнул. Ему и намекнули популярно: много будешь знать, дочка сиротой останется. Теперь вот в городе устроиться пытается, поэтому его дома не бывает никогда. Все в город лезут, намазано им там. Они туда, а мы оттуда. – Валерик снова гыкает.

Откуда он все это знает? В любую дырку пролезет без мыла. Почему вообще про нее разнюхивает? Ильдар чувствует подкатывающую тошноту. От дыма их сигарет, от голода. И от этого разговора. Он вот ничего не знал ни про ее мать, ни про отца, даже в голову не приходило спросить. И какое ему дело, бывает он дома, не бывает…

– Так что ты смотри, Рыжий, от такого тестя подальше. – Валерик смеется и еще что-то говорит, но они уже спустились вниз, и ветер сносит его слова в сторону, к реке. – …в восьмом, нет?

– Чего? – Ильдар с трудом разлепляет губы. Язык не поворачивается, тоже как будто примерз.

– В классе она в каком, спрашиваю? В восьмом? Целка несовершеннолетняя. Ты руки-то при себе держи. От двенадцати лет отхватишь. Общего режима.

Что-то хрустит – Ильдар не сразу понимает, что это он так сжал свои челюсти. И почему он все это терпит? Снова и снова спрашивает себя и не понимает. Плюнуть на все и уехать, на автобус пока денег хватит, не все еще прожил, что из дома взял.

Только это значит – и от нее уехать. А что-то ему говорит, что это насовсем.

– Ладно, харэ языком чесать, – обрывает Серый. – Там вон.

Они уже дошли до обрыва. Тут кладбище заканчивается, внизу – река. Быстрая, черная. Блестящая. Ее отсюда не видно, но Ильдар знает, что она там. Огибает деревню. Бежит на север. Все сибирские реки бегут на север – в Океан.

Мужики спускаются по тропинке, но не прямо вниз, а забирают по обрыву вбок. Идут по осыпающемуся яру. Валерик впереди, легко прыгает, за ним сыпется земля. Он приземистый, толстый, почти круглый, как колобок, такой же верткий и быстрый. Если сам Ильдар – Рыжий, а Серега – Серый, то Валера должен бы зваться Белый: лысину обрамляет нимб белых, не седых, а именно белых, пушистых и как будто бы неживых волос; в сумерках они видны ярко, как метка под хвостом оленухи. Ильдар фыркает, подумав такое. Сам Валерик говорит, что он альбинос. Правда, нет ли, кто поймет: Валера часто так шутит, что не ясно – не то заливает, не то всерьез. Но кожа у него тоже с бледными пятнами, на руки неприятно смотреть – как будто испачкался в краске и не отмылся. Ладони всегда обветренные, шершавые, пальцы шелушатся. Но этими руками он запросто загибает стальные уголки, ломает кирпичи и гнет гвозди, Ильдар сам видел. Он удивился, когда узнал, что Валерик старше флегматичного Серёги. На шесть лет.

Как он – Насти.

– Тут! – кричит впереди Валера и останавливается. Вынырнувшая из-за реки луна освещает его сбоку, он резко очерчен над водой и сплошной черной массой прибрежных кустов.

– Чего орешь, – одергивает его Серый.

Ильдар замечает, что там, где Валера остановился, из яра торчит лопата: заметили место, значит.

– Да не будет тут никого, не ссы. По реке разве пойдет кто.

– Нам никого не надо.

В ботинки набилась холодная, влажная земля. Ильдар наклоняется, чтобы вытрясти. Серый в это время достает из кустов еще две лопаты, протягивает одну ему. Кивком отправляет выше: копай. Сам врезается в том же месте, где стоит. Валера уже бодро копает. Слышно, как лопата обо что-то гулко стукается.

– Что там? – спрашивает Ильдар, шмыгнув носом.

Ему уже совсем не по себе. Ночь, кладбище, неприкрытые забором могилы. Мало ли какие албысы могут бродить в октябрьских сумерках. Снова вспомнилась старая Алия, оборачивающаяся черной свиньей. Ей хоть ножи были нужны, чтобы перекинуться, а местной нечисти надо ли что-то?

– Вурдалак! – гаркает Валера над ухом и хохочет.

Ильдара передергивает.

– Кончай орать! – цыкает Серый. – А ты копай уже, – бросает Ильдару. Сам он злобно вгрызается в землю, комья летят с яра вниз.

Ильдар отходит повыше и тоже принимается махать лопатой. Она легко входит в податливую, напитанную влагой и почти не скрепленную травой землю. Хрен с ними, хоть согреется.

– Вот он, родной, – говорит Валера, в нетерпении бросает лопату и тянет что-то из земли.

– Дурак, что ли? Обкапывай, – говорит Серый и идет к нему.

Вдвоем они работают быстрее. Ильдар еще на стройке заметил, пока было там чего делать и заказчики появлялись хоть иногда, как слаженно эти двое умеют работать, если захотят, видно, давно приноровились друг к другу: длинный Серый делал все медленнее, но основательно, низкий Белый – быстро и хватко.

Скоро у них под ногами образуется яма, в которой что-то виднеется. Бросают лопаты и вместе вытягивают, ставят в полный рост большой металлический ажурный крест.

– Раритет! Позапрошлый век! – хвалит довольный Валерик.

– В цветмете на это посрать.

– Кило шисят будет! – не унимается Валерик.

– Откуда он? – спрашивает Ильдар. Перестает копать, переводит дух, опершись на черенок лопаты.

– Склон просел. – Серый кивает наверх, к кладбищу. – Старые могилы из него полезли.

– Поперли, – говорит Валерик. – Там еще есть, нутром чую. До утра перероем тут все, озолотимся. Можно домой дуть.

Они перехватывают крест, как бревно. Поднимаются вверх, с трудом преодолевая крутой склон, перекладина то и дело цепляет за траву и кусты.

– Тяжелый, сука, – натужно выдавливает Валера. – Все восемьдесят. А ты копай, копай, студент, – бросает ему. – Там еще есть, нутром чую.

Ильдар снова берется за лопату. Мышцы разогрелись, это приятно. И все кажется уже не таким жутким. Он давно догадался, что мужики прут металлолом с кладбища – отвинчивают рамки с могил, пилят металлические скамьи, снимают навершья с памятников. Всё это валялось потом на дне Валериной «буханки». Иногда они уезжали куда-то – сдавать. Возвращались с водкой. Его никогда не звали с собой ни на промысел, ни бухать, и он был рад – не приходилось отмазываться. Сама мысль о том, чтобы что-то с кладбища взять, казалась кощунственной. Но сейчас не то: если этот крест и служил кому-то когда-то памятником, то уже отслужил свое и явно не нужен.

Лопата жестко тыкается во что-то. Совсем неглубоко. Ильдар аккуратно окапывает вокруг. Нет, не камень, что-то длинное. Уходит перпендикулярно в склон. Ильдар прикидывает положение, делает шаг ниже на метр и начинает копать перед собой, обкапывая слева и справа. Быстро проступает что-то узкое, круглое, как труба. Обкопав побольше, Ильдар останавливается, чтобы перевести дух. Берется руками за выступающую штуковину, качает. Она неожиданно легко поддается. Земля с нее осыпается, и, прежде чем сообразить, он видит, что держит в руках белое, гладкое – длинную кость.

Он отпрыгивает, будто ошпарившись, оступается и падает. Но ловит себя, встает на колени. Лицо на уровне торчащей из земли кости. В свете луны она тускло белеет. Она огромная, широкая, круглая. Нет, такая не может принадлежать человеку. Первый ужас сходит, Ильдар может внимательнее рассмотреть.

И чем дольше смотрит, тем меньше себе верит.

Перед ним из склона торчит огромный загнутый бивень. Как будто гигантский слон застрял в нелепой попытке вылезти из яра, прорваться к реке. Еще не веря окончательно, Ильдар берется за бивень обеими руками, качает, пытается вытянуть из земли. Он скользкий от влажной почвы. Кончик потемнел и как будто тронулся тлением, а в остальном – идеальный, ровный. Ильдар крепче обхватывает его, упирается ногами в землю и изо всех сил тянет. Еще. И еще. Он поддается, как будто слон, почуяв свободу, и правда начал движение. Еще чуть-чуть. Еще.

И вдруг Ильдар понимает, что на него движется нечто большее, чем один бивень, – огромная масса прет из-под земли. Слон проснулся, зашевелился, поднял тупую башку и двинулся всей своей тушей на волю – прямо на него. Земля со вздохом ползет вниз, набирает инерцию и вдруг подается сразу огромным пластом, скользит, осыпаясь, к реке.

В последний момент Ильдар успевает отскочить в сторону, но срывается и катится тоже, цепляясь за траву. Остановившись, поднимается на ноги и видит, что склон просел, и образовалась широкая дорога – из-под земли к реке, и на ней белеют груды костей и бивней, много, он не понимает сколько.

Вдруг накатывает восторг охотника, счастье добытчика. Он чувствует, как неведомая сила подпирает изнутри, клокочет в горле, и он орет одно слово. Оно звучит первобытно и дико в октябрьской холодной ночи:

– Ма-мон-ты!

Анон

Тойгоны от меня отступились, но Пырра не хотели меня кормить просто так, на меня мясо тратить. Я плохой дочерью оказалась, ленивой. Много по лесу бегала, мало в доме работала. По лесу ходишь, так хоть дичь добывай, так Пырра мне говорили. Я и пыталась, но не охотник я, мне всех жалко. Увижу зайца – жалко зайца. Встречу кабаргу – жалко кабаргу. Самых старых только и добывала. А старое мясо что – зубы сломаешь. Пырра злые на меня жили. Я понимала: не нужна я им, избавиться от меня они хотят. Я всё старше становилась, не место мне было уже в доме детей, девочки и младше из него уходят. А куда уходить, если не замуж?

Потому, когда опять приехали сваты, Пырра и смотреть не стали на жениха: очень хотели меня спровадить.

Сваты не сразу приехали. Три года прошло, я большая совсем стала. Большая и глупая. Слух о моей болезни забылся, я и не болела с тех пор больше. Сильная была, высокая, как дерево, прямая и такая же твердая. Но и дикая, как анат. О себе не думала совсем, о нарядах не заботилась, украшений не носила.

Пырра все это знали, поэтому, когда приехали сваты, стали меня собирать. Сразу не повели в дом, а сделали баню и сказали: «Иди помойся, дочка, праздник у нас». Я поверила, пошла мыться. А как вымылась, выхожу – одежды моей нет. Чужая лежит, красивая, бисером расшитая, тонким мехом отделанная, дорогая. Обувь тоже новая, все дорогое и красивое, – но не мое. Мое ладное было, удобное. В нем хорошо по лесу бегать. А это все как колода, ни шагнуть, ни повернуться.

«Где моя одежда?» – я у Пырра-матери спросила. Тут она и сказала, что ждут меня в доме.

Я все поняла. Сердце во мне упало. Как куклу дала себя одеть. Как мертвую дала себя расчесать и прибрать. И как привели меня Пырра в дом, где гости уже сидели, все ахнули – красивой я оказалась, статной, лицо у меня было пригожее, одежда новая сидела ладно, и сама я вся сильная, рослая.

Как на оленуху на меня гости смотрели. Как оленуху оценивали. Я же стояла ни жива ни мертва. Глаз не поднимала, слова их мимо меня летали. Поняла только, что снова Тойгоны приехали, но не княжья семья теперь, а пониже кто-то. Но Тойгоны же все равно!

«Волки, – думала я. – Не дамся. Убегу, – думала. – Удавлюсь. Отравлюсь».

Как праздник прошел, не помню. Гости быстро сговорились. Назначили свадьбу через три дня. Оленей отдали за меня, меду, бисеру, еще чего-то. Я не помню, я не слушала.

А как уехали они, я в лес побежала. Змеиной травы нашла. Уже осень была, но она долго держится, до самых холодов, и силу свою не теряет. Нарвала охапку. Страшная это трава, оленя убьет, если наестся ее олень. А человеку и того меньше надо. Но я о жизни не думала, мною упрямство одно владело. Отравлюсь, думала, но не стану никому женой.

Так я бежала, дороги не разбирая, с этой травой в охапке, бежала, бежала – и вдруг кубарем скатилась в овраг. Не заметила его, забыла. И тут со мной что-то случилось. Будто жилы подрезали, сил не стало совсем. Как скатилась в мягкую палую листву на дне оврага, так и осталась в ней лежать. По дну ручей течет, под камнями журчит. Над головой небо высокое, лес шумит. Птица пролетела. Дятел вдали застучал. А я лежу на дне, прямо в ручье, с охапкой змеиной травы, смотрю на небо, на деревья, палые листья на склоне оврага, вижу – то тут, то там блеснет битое стекло, пустая бутылка, пакет зацепился, шуршит на ветру, моток ржавой проволоки выбился из-под камня, как мертвецкие волосы, сломанный стул, рваная, полусгнившая картонная коробка, битый кирпич, ножка от кровати, выцветшая, белесая пластиковая игрушка – детский самосвал… Мусорный овраг. Грязный.

А сверху летят голоса. И дымком тянет. Там, дальше по оврагу, люди сидят, огонь жгут, мясо жарят. Молодые люди, не старые. Голоса высокие, ломкие. Громко говорят и смеются. Я голоса слышу, но речи не разбираю. Не понимаю слов. Непонятно они говорят. Что за люди там, думаю. И что это за странные вещи? Откуда такие слова в моей голове? Или я уже отравилась змеиной травой?

Поднялась, вылезаю. Сумерки уже, почти совсем темно, только свет костра пляшет за кустами. Не было же костра, когда шла сюда, думаю. И людей не было. И кому сейчас огонь здесь жечь, зачем? Или дети?

Тихонько, чтобы не вспугнуть никого, подхожу к кустам, выглядываю – нет, не дети. Молодые парни там сидят, только странные все, не наши, одеты не по-нашему: ни шуб, ни парок, ничего такого. У костра сидят. Пахнет вкусно. Они смеются. Девушки там тоже есть, хотя я их не сразу признала – они совсем странно одеты, у одной даже ноги голые. Странно мне это, но интересно. Я сижу, смотрю. Один обнимает деревянный короб, на коробе – леска: струны. Я смотрю и понимаю: гитара, хотя откуда знаю, что так называется? Не видела же этого всего никогда.

Но и парень как будто не видел. Пальцами еле зажимает, бренчит, а ничего не выходит. Он напрягается, хмурится, силится звуки друг с другом связать, а все вокруг над ним смеются. И я понимаю вдруг, что мне ясны их слова. Будто сами собой они загораются в моей голове, как и в овраге чужие слова у меня в голове загорались, словно всегда там и были. Как если бы я зимой под лед заглянула в озеро, а там рыбы на мелководье толкутся, и мне понятна эта рыбья толчея и рыбья речь, только смысла для меня в ней нет – чужая жизнь, рыбья.

И тут так же.

– Мя-у, мя-у! – Вот визжит самый маленький и вертлявый парень, изображая, будто поет.

– Придурок! – смеется над ним девушка с голыми ногами и шлепает его ладошкой по голове.

– Эй, Димон, харэ кота за яйца тягать. Дай вон Ильдару, – говорит кто-то третий.

– Ильдар, ты умеешь? – спрашивает девушка. – Ой, сыграй, а! Ну пожа-алуйста.

Все смотрят на парня, он самый старший, рослый, на нем лежит тень, он поодаль от огня, и я его вижу плохо. Они тянут гитару над огнем – ему. Он молчит, а сам глядит на другую девушку – она тоже в стороне, у нее волосы длинные, черные и глаза узкие, не как у остальных. Она больше других на человека похожа. Молча сидит, на него не смотрит.

Ильдар берет гитару.

– А чего петь-то?

Вокруг говорят что-то. Он трогает струны, поправляет колки, настраивает аккордом.

– Что спеть? – повторяет, поднимая на нее глаза.

– Цоя знаешь?

У нее низкий голос. Она красивая, как сама жизнь. Я смотрю только на нее.

Ильдар ухмыляется. Пробует пару аккордов и потом уверенно начинает:

– Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле, одеялом лоскутным на ней город в дорожной петле…

Все слушают, притихают. И она слушает. И я слушаю. Обнимаю свою змеиную траву, стебли сыплются мне под ноги, и я тихонько делаю шаг из кустов. Сама не замечаю, как выхожу – на его голос, на их свет, – стою и смотрю из-за огня – на нее одну смотрю.

Она слушает, глядя в огонь.

А потом поднимает глаза. И видит меня в темноте.

И кричит:

– А-а-а-а! Уйди! Уйди! – вскакивает, отпрыгивает дальше в темноту, машет руками. В глазах – ужас.

– Ты чего? – все тоже вскакивают, всматриваются.

Гитара затыкается. Ильдар на ногах. Он прыгает за костер, к кустам – но меня там уже нет. Я со всех ног бегу обратно, к оврагу, не различая дороги, слышу, как хрустит под ногами мусор.

– Настька, ты больная? Чего визжишь, с ума совсем сошла?!

– Там кто-то был! Там, в лесу!

– Да нет там никого. Фу, дурой сделаешь.

– Был! Я видела! Там стоял!

– Да кто хоть?

– Не человек.

– Лось, что ли?

– Какой еще лось! Это кто-то… Я не знаю…

– Ты накурилась, что ли? Нам бы отсыпала. Димон, пиво тащи…

Голоса все дальше, все тише – а я скатываюсь в овраг, валюсь кубарем, качусь – и растянулась на дне, на камнях невидимого ручья.

Было тихо. Сумеречно. Осень.

Подняла глаза – вокруг ничего. Чистый, пустой овраг. Только палые листья склон укрывали. Змеиная трава рассыпалась по камням, и листья уже завяли, мокрыми тряпочками вокруг лежали. Взглянула я на них и вспомнила, зачем сюда пришла, чего хотела. Но моя решимость улетела, развеялась, как голоса за оврагом, – нет там никого, и внутри меня пусто. Не отравлюсь, поняла я. Нельзя мне, значит.

Подняла одну ветку змеиной травы, понюхала, полной грудью запах втянула. К лицу прижала, в кожу вдавила. Растерла в кашу мокрую, вялую зелень. Потекло между пальцев. Жарко стало лицу. Но совсем не страшно.

Через три дня, когда жених мой приехал, среди Пырра вой стоял: с Воллой стряслось что-то, говорили, лицо у нее размером с чан стало, цветом – как сырое мясо, волдыри вздулись, из глаз белое и густое потекло, как молоко.

– Она оправится, оправится! – причитала Пырра-мать. – Она сильная, завтра же встанет. Не уезжайте только!

Но жених посмотрел на меня, лежащую в доме, как глупое полено, забрал оленей из калыма и уехал.

Мне же в тот момент было не до него.

Глаза застило молочной мглой. Сквозь нее, как сквозь туман, еле-еле я все разбирала. Люди как тени стали. Свет очага – как яркое пятно. Тьма окружила меня. Тело горело. Горло распухло и душило. Бред навалился, и сквозь него я одно понимала: не хотела, но вот сейчас и умру. Из последних сил стала звать Варну. Думала: надо прощаться.

Вдруг вздрогнула подо мной земля и словно бы стала расти, как гора, вздыбилась и понесла меня на своей спине вверх, все выше, выше, аж дух захватило. А потом снова вздрогнула и застыла. Я лежу на спине, от пота вся мокрая, пальцами пытаюсь за нее схватиться, но ногти не войдут в землю никак – твердое вокруг, как камень.

Тогда я открыла глаза.

Небо. Белесое с размазанными, чуть сероватыми облаками. Ворон его чертит, проскрипел дважды и улетел налево. Что за знак: дурно ли, хорошо? Не знаю, только чую – мне легче. И жара нет. И одежда не мокрая больше от пота. Ветер вокруг, как будто я на горе. Мне легко и весело. Вздохнула глубже и села.

Вижу: так и есть, я на плоской скале. Совершенно плоской, как стол, и высоко – так высоко, что ничего вокруг больше не видно. Я так высоко в горах никогда не бывала. Птицы летают ниже. Деревья ниже. Какие-то звуки снизу летят, как будто там река. Пыль и жар от скалы идут, ветер пролетит, стихнет, и больше нет ничего. И странная это скала, черная и шершавая, как змеиная кожа, а по краям – борт мне по грудь. Не скала, а гигантская сковородка. Подумала так – и самой смешно: на сковородке я сижу, значит.

Вдруг слышу – снизу голоса. Потом что-то заурчало. Мне и страшно, и весело, и любопытство съедает, но шевелиться боюсь: кажется, что скала пошатнется, если я шаг по ней сделаю. Посидела так еще и понимать стала: скала не пошатнется, это у меня голова кружилась, а теперь прошло. И все равно страшно. И все равно любопытно.

На четвереньках надо. На четвереньках не страшно. Перевернулась и тихонько к краю ползу. Медленно, слушая гору. Вот уже край. Грудью ложусь на борт, только вниз глянула – голова кругом, сердце колотится. Зажмурилась я, замерла. Спокойно, Волла, сама себе говорю, не бойся. Где бы ты ни оказалась, главное, ты жива.

Опять открываю глаза – и задыхаюсь: так далеко видно вокруг! Там деревья. И люди. Или похожие на людей, потому что выглядят странно и ходят торопливо, так люди не ходят – разве что когда на войну спешат. А земля вся серая и твердая, как будто облизанные водой камни, но это не камни. И повозки странные ездят, как голыши разноцветные, оленей нет при них, и повозки эти урчат. А вокруг, на сколько хватает глаз, – плоские серые скалы с блестящими квадратами, много рядов блестящих квадратов. Солнце в них блестит, отражаясь. Солнце яркое, совсем близко – высоко я на скале сижу, значит.

А по небу птица летит, быстро-быстро. Птицы не видно, а след от нее белый, молочный. Птица летит, а крыльями не машет. Тело ее блестит в закатных лучах, будто перья у птицы серебряные. Откуда-то я знаю, что в утробе эта птица несет людей, не одного человека – сразу много.

А потом голос птицы достиг моих ушей, и я кричу. Низкий, страшный голос серебряной птицы, которая не машет крыльями и пожирает людей. От этого голоса во мне кровь стынет, и я кричу. Но не только потому, что страшно. А потому еще, что я его узнала: этот гул слышала я несколько лет назад, в тот день, как ушел от меня к Камлакам Варна.

Я закричала и села. Вокруг полумрак, светильники чуть теплились, но я была дома. Свет качнулся, чья-то тень скользнула ко мне. Чьи-то мягкие пальцы лица моего коснулись.

– Не кричи, разбудишь всех. На вот, выпей.

Мне в руку вложили кружку. Стуча зубами, я отпила и опять на лежанку опустилась. Силы оставили меня.

– Варна где? Пришел Варна?

– Зачем он тебе?

– Он пришел? Скажи!

– Пришел, пришел. И меня привел. Что еще мог он для тебя сделать?

– Камса, ты?

– Тихо. Попила? Усни теперь. Нет, скажи сначала. Ты сама это? Или кто надоумил?

– Что сама?

– Змеиную траву в лицо втерла.

Мне стыдно стало.

– Я теперь всегда такой буду? Всегда… такой?

– Какой?

– Как жаба.

– Прошло уже все, и лицо твое прошло. Так сама?

– Сама, – тихо я сказала.

– А откуда узнала про нее?

– Тоже сама, – еле слышно сказала я.

Камса молча забрала из рук кружку.

– Упрямая ты, Волла. Глупая и упрямая. Как хотела, сделала, чего хотела, добилась. Но и удачливая ты: все тебе с рук сошло. Волк не отступится от тебя, конечно. Но пока ты победила. Спи теперь. Спи.

Я удачливая, Камса не станет врать. Не умерла от змеиной травы. Не стала с лицом как чан. И даже с красным лицом, как сырое мясо, не стала. Одно осталось у меня – слепота. Белая пленка как в тот день мир застелила, так на глазах и осталась. Только плотнее становилась. С каждым днем все меньше я из-за нее разбирала. Предметы – лишь очертания. Выход из дома находила по свету. На улице понимала: вон тени – там люди, значит, или олени. Вон более легкая тьма, прозрачная – там лес, значит.

Мне туда.

Я никому про то не говорила. Я и сама не хотела верить, что глаза больше не станут видеть, как раньше. Все казалось: вот умоюсь, и пройдет. Или сморгну, и будет как прежде. Ходить стала медленно, чтобы не столкнуться с кем. В доме больше в углу сидела, чтобы не уронить ничего. Пырра меня не трогали. Злые были совсем. Забывать как будто бы стали. Кормили остатками, не звали к столу, но и от меня ничего не хотели. Если бы я померла тогда, не стали бы горевать.

Но я не померла. Я в лес продолжала ходить. Там тьма моя как будто бы отступала. Стоило войти в лесную узорную тьму, сразу я себя свободнее ощущала. Лес сам меня вел, сам все показывал. И берёг меня, и кормил.

Беда не в лесу – беда на границе случилась. Шла я домой, к вечеру возвращалась. Уже темнело, сумерки, но мне света и не надо, всё одно для меня было – что день, что ночь. Я уже прямой дорогой шла, уже дымы, голоса, крики людские различала. На опушке свернула в сторону к схрану, где все эти годы ленты свои оставляла – две красные ленты, из косы и из пояса. Там дерево было, в дереве дупло у самых корней, в дупле кусочек коры, уже трухлявый, старый, его подняла, рукой пошарила…

Нет.

Я еще, ниже, глубже – нет как не было. Будто ничего и не клала туда.

Желудок мне словно холодной рукой сжало. Может, не положила? Может, забыла? Ощупала себе косы – ленты нет. Ощупала пояс – нет ленты. Может, в другое место сунула? Так нет же другого места! Может, упали? Я к корням нырнула, шарю вокруг дерева, в листьях сухих, всюду ищу. Нет!

Тут он на меня и напал. Я же обо всем позабыла, пока искала, и не слышала, как он подошел. Напал, со спины навалился, в землю вдавил, рот рукой зажал, не успела и вскрикнуть. А второй рукой под рубахой шарить стал. Рука у него жаркая, потная, грязная. Живот мне как огнем прожгло, а он между ног ладонь положил и сжал. Я закричала сквозь его пальцы. А он засмеялся. Но я молодая была, сильная. Я изловчилась и в грудь его локтями пихнула. Он задохнулся. Я выкрутилась из-под него, нож выхватила и резанула, целя ему между ног, а сама подальше отпрыгнула и наизготовку встала, чтобы больше не смог схватить.

А он засмеялся. Он и не думал больше подходить. Стоял передо мной и смеялся. А потом сказал:

– Не бойся, завтра замуж возьму, не будешь долго срам носить. Двух оленей приведу, больше за тебя не надо. А ты помалкивай. Скажешь кому, прибью. Поняла?

Я ничего не ответила. Сердце мое от ужаса так сжало, что думала – прямо сейчас задохнусь. Развернулась и побежала. Без дороги, как есть, спотыкаясь, от деревьев отшатываясь, ветки по лицу хлестали – но я бежала и бежала, боясь только, что погонится за мной.

Но он не погнался. Смех его в спину летел, а мне казалось, это не смех – это волк завывает, повизгивая. От этого воя деревья дрожали. От этого воя камни с гор сыпались. Я бежала, будто меня плеткой гнали. Вперед, вперед. Через ручей перелезла, пустилась дальше. Земля вверх пошла – полезла в гору. Живот жгло. Между ног саднило. Грязью, липкой грязью заливало мне сердце – не отмыться теперь. И не заступится никто за Воллу. Никому она не нужна. Варна мог бы, но как про такое скажешь Варне? Стыдно, стыдно!

Я упала, споткнувшись, и заплакала.

Открываю глаза – темно. Ночь уже? Нет, не ночь. Просто темно, и пахнет сыростью и землей. Поодаль звонко капает вода. Кап-кап-кап… Я лежу навзничь с открытыми глазами и слушаю. Кап-кап… Не холодно, но неприятно зябко, будто бы я в пещере. В темноте проступает что-то, но что – не разобрать. Надо встать, думаю, и сажусь – и тут же стукаюсь головой. Загудело, будто в пустой чан ударили: бу-ум! Ложусь обратно, руками за голову держусь: больно, шишка будет.

Наконец боль отступает, но вставать мне страшно. Я протягиваю руку, и она натыкается на что-то прямо над головой. Большое, длинное и круглое. Как ствол дерева, только из железа. И деревья вверх растут, а это низко надо мной висит. Еще оно горячее, шершавое, но без коры, как оструганное, а внутри него бежит горячий ток – я чувствую его пальцами. Длинное – я вперед пощупала, назад пощупала, ни сучка, ни изгиба. Не дерево это, понимаю я, а корень. Огромный толстый горячий корень. Я под землей, в корнях. Но как попала сюда? В горы убежала, в щель провалилась? Или кто-то унес меня? Ничего не помню.

Потихоньку выползаю из-под корня и сажусь. Оглядываюсь. Вокруг такие же корни, где потолще, где потоньше. И в разные стороны растут. А поодаль – белесый свет. Встаю и иду к нему. Медленно иду, чтобы на корни не налететь. Но я их вижу. В свете – все лучше и лучше вижу. И руки свои вижу, понимаю вдруг. От удивления останавливаюсь и разглядываю свои руки. Давно я их так хорошо не видела. С тех пор, как болела после змеиной травы, с тех пор и не видела.

Так это сон, значит! Мне сразу спокойно становится и любопытно: что дальше будет в этом сне, где я в пещере с железными корнями? С легким сердцем шагаю на свет и выхожу к лестнице, тоже из железа. Чудно́, конечно: кто ж будет лестницу делать из железа, зачем? Разве что во дворце бога солнца может стоять железная лестница. Ну точно сон это – во сне все может быть. Надо подняться.

Выхожу – и попадаю как будто и правда во дворец: все вокруг каменное, и стены, и пол, и потолок, и все сияет, хоть огня нигде нет. Яркий белый свет отражается в гладком камне, играет. И правда бог солнца здесь жить может!

Рядом две двери, обе из железа и обе закрыты. Открыть их надо, наверно? Во сне всегда лучше открывать двери, интересно же, куда они ведут. Но как ни толкаю их, как ни наваливаюсь – не открываются.

Вдруг слышу – шаги: идет кто-то, значит. Стража?! Услышали, что кто-то во дворец проник, сейчас убьют! А мне и спрятаться некуда, везде стены гладкие, разве что назад, под землю сигать. Но пока думала так, смотрю – входит человек.

Нет, я не сразу поняла, что человек. Да, руки-ноги. Волосы длинные. Ноги длинные, голые ноги. Я смотрю на эти ноги и понимаю: это девушка, я видела уже таких, с голыми длинными ногами, возле костра. На этой высокие сапоги и короткая шубка. Волосы лежат по плечам, на них блестят капли и тает снег. На голове, на ушах большие пушистые шары, и как будто прямо из этих шаров шумит звук и доносится странная музыка. Девушка встает перед дверями и нажимает на небольшой выступ на стене. Она что-то жует. На меня не смотрит, как будто бы нет меня.

Не видит, конечно! – понимаю я, и сердце во мне радостно прыгает. Это же сон, она просто меня не видит. Легко мне стало, спокойно ее разглядываю. Девушка такая вся белая, чистая, и пахнет от нее каким-то незнакомым растением. Сразу ясно: не бывает таких людей, во сне только и могут они быть.

Тут железные двери разъезжаются в стороны, за ними железная комната открылась, девушка входит внутрь, а я за ней. Двери захлопнулись, и комнатка совсем крошечной оказалась, так что мне страшно: как выйти отсюда, что делать? Но девушка не переживает. Она давит на металлический кружок на стене, и вокруг все начинает гудеть и качаться. Мне страшно, сил нет уже, как страшно, кажется, нас вдвоем проглотила огромная рыба и куда-то теперь плывет, а девушке дела нет, она по-прежнему что-то меланхолично жует. Когда я вот-вот закричу от ужаса, она достает из торбы из-за плеча маленькую коробочку, открывает – и там оказывается зеркало. Я с изумлением заглядываю ей через плечо: это крошечное и очень чистое зеркало, я никогда не видала таких, в них всё как настоящее, только перевернуто в другую сторону. Она по-прежнему меня не видит, не видит и моего отражения, она смотрится в зеркало, поправляет волосы, снимает с ушей шары. «Я сошла с ума, я сошла с ума…» — доносится чей-то надрывный голос, и я не сразу понимаю, что он идет из этих шаров. А когда понимаю, девушка прячет в карман шубки свою коробочку с зеркальцем и достает другую, которая черной нитью привязана к этим шарам на голове, щелкает по ней – звук из шаров моментально прекращается.

Тут двери разъезжаются, и девушка спокойно выходит. Я стою, смотрю ей вслед и слушаю, как щелкают по полу ее каблуки. Мне бы тоже за ней выпрыгнуть, но я вижу, что пространство за дверью переменилось. Теперь тут не каменный мешок, а длинный коридор, тоже из камня, и в нем – разные двери. К одной из них девушка подходит, останавливается и выпускает изо рта большой белый пузырь. Я цепенею от изумления, руки сами тянутся, чтобы его потрогать, но пузырь лопается прежде с глухим звуком. Девушка слизывает его остатки обратно в рот и снова начинает жевать. Потом давит на выступ на стене – но что дальше случилось, я не узнала, потому что железные двери схлопываются, и я снова оказываюсь в брюхе у железной рыбы.

Только теперь одна.

Меня окатывает ужас. Что делать?! Как выбираться? Кто поможет мне?! Спокойно, Волла, шепчу, спокойно, все это сон. Сон! Но самой страшно, от ужаса сердце вот-вот выпрыгнет.

Становится темно. Я начинаю колотить вокруг себя, должны же открыться двери, даже если я во сне – и правда, рыба дрожит и гудит, качается, а потом свет снова вспыхивает, и двери разъезжаются. Я сразу прыгаю наружу, пока они не захлопнулись, а на мое место уже входит большой мужчина в дорогой одежде – парка на нем с мехом на вороте, а под ней видно алый кафтан. Но сам мужчина зол, лицо красное, не хуже этого кафтана, и кричит:

– А мне, к чертовой матери, все это надоело! Потому что думать надо сначала, думать, слышишь, а не ерундой страдать!

Тут двери перед ним съезжаются, и что дальше с ним было, мне уже не узнать.

– Боря! – слышу крик. Из одной из дверей – а я опять в коридоре, только снова в другом – выглядывает женщина. Почти раздетая, только легкая тряпочка на теле. Лицо заплаканное. – Боря! – визжит она, видя, что мужчины уже нет перед железными дверями, а потом убегает, а дверь оставляет открытой.

Я одна. Сзади – закрытые железные двери. Впереди – открытая дверь, куда ушла женщина. Все ясно: я вхожу в эту дверь.

Там большие комнаты, много света и много вещей. У меня голова кружится: я и слов не знаю таких, чтобы назвать все эти вещи. Слышу голос, спокойный и громкий, иду на звук и вижу страшное: у стены стоит большая коробка, а внутри нее – голова женщины. Одна голова, а тела нет. Я обмираю и смотрю на нее, не в силах пошевелиться. Кто может такое с человеком сотворить? Как можно в коробку одну голову посадить, но голова эта живет и еще говорит что-то! Да еще так спокойно, без страдания и боли, будто ничего с ней не произошло:

– Главные новости к этому часу. Продолжаются выборы президента Российской Федерации, на данный момент явка в регионах составила…

Голова говорит, а смысла я не понимаю. Тут за стеной что-то падает и бьется. Я иду туда: там бегает прежняя женщина, она хватает разные вещи и роняет их на пол. Под ногами у нее уже хрустит. Комната большая и светлая. Там большое окно. Я подхожу к нему.

И тут мне все становится ясно.

Я понимаю, где я. Кто эти люди. И что это не сон. Передо мной лежит мир, большой и странный. Видно далеко. Внизу маленькие тележки и еще более маленькие человечки. А вдали, насколько хватает глаз, те самые скалы, которые я уже видела, когда болела от змеиной травы. Одинаковые и ровные высокие скалы. И я в одной из них, понимаю. Но скалы эти не из камня, они полые и живые, как деревья, это их горячие корни я щупала под землей. И живут в этих скалах не люди. Это боги.

Я в чертоге богов, оказывается.

И первой я встретила Удэной, значит. Она же Гану. Она же Среброликая, бог или богиня приплода домашних оленей и охоты, дважды в год меняющая возраст и пол. Сейчас весна, поэтому она молода, и пахнет от нее цветами. Довольная она была – хорошее лето нас ждет, значит, богатый будет приплод, хороший лов.

А эта пара – Вира и Вирса, боги войны и раздора, понимаю я. С ними никто не любит иметь дела, кормят их рыбьими потрохами, чтобы они не ссорились, иначе всем вокруг будет плохо. Недокормили их, наверное. Вон ссорятся опять. Нехорошо это: быть войне.

Плач прекращается, я оборачиваюсь. Вирса держит в руках небольшую коробочку, нажимает на нее, и коробочка пищит. Потом она подносит ее к лицу и говорит, глотая слезы, как будто Вира может ее слышать:

– Боря, ты куда ушел? Прекрати немедленно, так нельзя, ты разве не понимаешь, так нельзя со мной! Где ты?! Где ты сейчас, я спрашиваю?! Я не могу без тебя! Ты смерти моей хочешь? Ты хочешь, чтобы я из окна сейчас выпрыгнула?! Нет, не надо! Я сама приду. Да, да!

Я слушаю ее, и мне весело. Кто-то, верно, вспомнил про рыбьи потроха, думаю я. Помирятся теперь. Может, и войны не будет.

Потом она опять бегает по комнате и что-то роняет, роется в своих вещах и одежде, а мне хочется смеяться. Чертог богов, значит. Вот он какой. И пахнет здесь по-другому. И живут они иначе, совсем не как люди. А ссорятся похоже. Вирса уже топчется перед дверью, обувается, натягивает шубу – простую, неукрашенную, мехом наружу. Бедные парки у богов, значит.

Вирса выходит, и я за ней. Вирса к железным дверям подходит – и я за ней. Лучше всё, как они, делать. Когда ты в гостях, лучше всё, как хозяева, делать, так проще.

А ведь где-то есть и Вонг, идешь в лес, не забудь его имя, думаю я вдруг, и страх хватает за сердце. Хотя нет, это вряд ли, его нет уже в мире, Камса говорила.

И тут, вспомнив про Камсу, я вспоминаю про свое горе. Как же вернуться теперь домой? Что же мне делать? Хотя, раз я в мире богов, я могу попросить заступиться за меня!

Эта мысль так меня захватила, что я чуть не кидаюсь к Вирсе в ноги. Но она не смотрит на меня – она меня не видит. Нельзя просить того, кто тебя не видит. Не мой бог Вирса, значит. Нужно Матерь искать. Матерь заступается за всех страждущих. А как же ее найти?

Железные двери разъезжаются, Вирса входит – и я за ней. Вокруг гудит, дрожит, но мне уже не страшно – привыкла, наверное. Двери разъезжаются снова, Вирса выходит, а на ее место, чуть не сбив меня с ног, вваливаются дети. Несколько малышей, смеясь и балуясь, а вслед за ними высокая, красивая, чистая женщина входит.

И я, только взгляд на нее бросив, замираю, забывая дышать. Потому что я узнаю ее. Ее нельзя не узнать. Сердце человека, без матери выросшего, всегда ее узнает.

Дети весело возятся, женщина смеется и шутит с ними, от них пахнет ранней весной, и мне хорошо.

А потом она говорит:

– Вам наверх? Вы на кнопку уже нажали? Нам десятый.

И смотрит на меня без удивления, прямо. Увидела. И мне не кажется это странным. Я сразу всё понимаю. Всё как-то вмиг постигаю. И на меня обрушиваются слова. Слова, слова, слова. Их, богов, имена и названия.

Вот что бывает, когда встретишь своего бога, оказывается.

Лифт дергается, едет на десятый. Дети вываливаются в коридор, женщина с ними. И я. Она отпирает квартиру, входят все вместе, но не до конца – то выставят мокрые санки, то мокрую обувь, то кто-то выглянет и юркнет обратно. Я стою, жду. Наконец голоса их стихают.

Тогда вхожу и я.

В квартире пахнет едой: хлеб испекся, жарится рыба. Дети шумят и канючат. Кто-то включил телевизор. Мне тепло и приятно. Я стою в дверях и слушаю, стою и внимаю, стою и осознаю, как устроен их мир, кто мы такие, а кто – они. И так хорошо мне, что хочется плакать. В доме у своего бога хочется плакать от счастья, оказывается.

Женщина выходит из кухни с тарелкой в руках, в тарелке – оранжевое, как брызги солнца. Женщина видит меня, глядит без удивления и страха.

– Дети, вы опять дверь забыли запереть!

Уходит в детскую. Я стою, жду. Я вечность могу здесь стоять.

– Вот вам морковка, чтобы все съели, – слышу ее слова. – Кто кушает морковку, у того всегда хорошее зрение, ясно? А кто смотрит телик, должен кушать морковку ведрами. Андрюша, ты меня понял? Нормально садись, так можно подавиться.

– Я намальна! Я хочу акаладку. Можно мне акаладку?

– Сначала морковку, потом шоколадку. Лиза! Не бери у него игрушки, сколько раз говорить!

– А чего он первый хватает!

– Я – мутик. Мама, можно мутик?

– Черный плащ! Только свистни, он появится. Черный плащ! Ну-ка, от винта, – кричит телевизор, громко играет музыка.

Она долго остается с детьми. Говорят, смеются. Я успеваю снять шубу – жарко, нечем дышать – и сваливаю ее в углу. Большая, громоздкая шуба стоит там, как беременная оленуха, тупо оглядывается, терпеливо ждет. Как и я.

Когда женщина идет назад, тарелка у нее пустая, она подбирает с нее остатки моркови, кладет в рот, и пальцы у нее рыжие. Останавливается, смотрит на меня. Кажется, она ждет, что я заговорю первой. Но я молчу. Я не знаю, как можно начать говорить с богом.

– Ты кто? – спрашивает она наконец, будто смирившись, что я не уйду.

– Я Волла. Пырра-Волла.

– Зачем ты пришла?

– Я к тебе, Матерь! О великая, от тебя я жду помощи и защиты!

И падаю к ее ногам. Успеваю увидеть ее красивые красные туфли с опушкой.

– Ой, не надо! – Она тянет меня за руку. – Вот как я такого не люблю. Идем на кухню.

Я поднимаюсь и послушно иду за ней. Мне жарко, но я не смею раздеться.

– Чаю?

Я не знаю, что сказать, но она не ждет ответа. Отворачивается. Наливает воду. Ставит чайник. Щелкает выключателем. Я стою посреди большой, залитой светом кухни. Пахнет пирогами. От голода кружится голова.

– Что стряслось? – спрашивает Матерь, наконец оборачиваясь.

– Меня зовут Пырра-Волла. Я прошу у тебя справедливости, о Матерь…

– Погоди. – По ее лицу пробегает тревога. – Ты одна пришла? Тебя никто не послал?

– Одна.

Я теряюсь. Даже оглядываюсь – вдруг кто-то стоит за моим плечом? Но нет. Я одна.

Щелкает чайник. Матерь наливает в стакан кипятку.

– Хорошо. Продолжай. – Ставит передо мной стакан и кивает: садись, мол.

Я подвигаю стул и сажусь на самый краешек. Так непривычно сидеть на высоком! Из стакана вкусно пахнет травой: чабрец, мята, ромашка. Плавают крошечные листочки. Я шумно хлебаю и улыбаюсь: язык обожгла.

Матерь смотрит и улыбается тоже:

– А я думаю, с чего это у меня голова гудит с утра. Ладно, давай. Говори.

И я ей рассказываю всё. Всё от начала, от Камлаков и Пырра, всё, как рассказала уже тебе – если слушала, ты помнишь, Волла. Матерь, конечно, и без меня все знала, но боги любят, когда им рассказывают.

Когда я заканчиваю, она уже допила свой чай, а мой остыл. Я выпиваю его залпом. Смотрю на нее и жду, что скажет. Сердце ноет во мне и скулит. Глаза у нее странные, они как будто затуманены печалью. Она задумчиво гладит пальцами стол, у нее нежно-розовые ногти. У богов цветные ногти, оказывается.

– Ты мне вот что скажи, – говорит Матерь, и голос ее звучит как будто со страхом. – Ты говоришь, ты не первый раз здесь? Ну, у нас. И что там, у костра, одна девочка… она тебя видела, да? Я все правильно поняла?

Она поднимает глаза, и я вижу в них надежду. Странную надежду. Я не понимаю, к чему она. Но я боюсь разочаровать Матерь.

– Да, о великая. Она увидела меня. Она закричала, а потом…

– Ладно-ладно, не повторяй. Ты, конечно, не знаешь, где это было?

Я не знаю, великая.

– Все ясно… Уже появилась, значит. Следующая. Уже появилась…

Глаза ее снова туманятся, а губы сжимаются, и я пугаюсь: кажется, что Матерь вот-вот заплачет. Но это неправда, Матерь не может плакать. Она сидит и молчит. Дети кричат в комнате, ссорятся из-за мультиков. Матерь слушает их голоса. Что происходит в ней, о чем она думает – мне недоступны божьи мысли.

Потом лицо ее расслабляется, она оборачивается ко мне и смотрит тепло.

– Ладно, милая. Что уж теперь. Чему быть, того не миновать, правда?

Я неуверенно киваю. Я вижу, что она от меня этого ждет, и хочу ей угодить. Матерь усмехается, и я рада: мне удалось порадовать ее.

– А что Камса твоя? Она не может тебя защитить от насильника?

– Она не знает. Я сразу пришла к тебе.

– Ясно, – говорит Великая Матерь. – Что ж, пойдем.

Она поднимается и идет к двери.

– Куда? – удивляюсь я.

– К Камсе твоей. Плохо она работает. Такую девочку чуть не проворонила. Талантливую, смелую девочку. Впрочем, я ей сама все скажу. Идем, провожу тебя. Дети, сидите спокойно, я скоро! – кричит она у двери, уже обуваясь. – Шубу свою не забудь, – кивает мне.

Боги ждать умеют долго, а действуют быстро.

Когда я вернулась, этот, что меня в лесу подстерег, уже у порога родительского дома Пырра стоял. Тоже из Тойгонов он оказался, но Тойгон ненастоящий, приблудный. У князя в оленеводах жил. Не было у него своих оленей, никогда бы он не женился, вот и задумал дурное. А меня приметил, когда князь со сватами приезжал, тогда и он в его свите был.

Я это все уже знала, когда подходила к дому. И знала, что ждут меня. Но все равно колени дрожали – чем все разрешится, не понимала.

Разве что не весь род Пырра у дома собрался. В стороне два оленя фыркали – на них жених мой приехал, их собирался в калым отдать. Люди кричали. Громче Пырра чужой голос звучал – старухи, матери моего нового жениха.

– Да сын честь ей оказал, что жениться собрался! А то так бы и ходила с позором! Кому такая нужна? Оторви да брось!

Пырра кричали. В общем гаме я не понимала, о чем они говорят.

– Вот же она сама! – взвизгнул кто-то, и чьи-то руки схватили меня, впихнули в людскую толпу. В моих глазах все уже давно тенями были, а от страха и тени эти размылись – мутная, темная стена поглотила меня.

– Подойди, дочка, – услышала я сбоку голос Пырра-матери. – Да не троньте ее! Видишь, дрожит. Не бойся. Подойди.

Я сделала шаг на голос. Глаз не поднимала, чтобы не догадались они, что я их не вижу. Вокруг притихли, потом зашуршали – осуждающе, едко. Я не разбирала слов, но сжалась.

Пырра-мать спросила мягко:

– Дочка, где твои ленты?

И я похолодела. Я поняла, о чем шуршали голоса. Стояла и молчала, как оленный столб.

– Где твоя лента с пояса? Из косы где красная лента? – повторила мать Пырра. – Что молчишь? Почему не отвечаешь?

– В глаза! Пусть смотрит в глаза! – завизжала за моей спиной старуха Тойгонов.

– Скажи, дочка. – Пырра пыталась держаться, но голос ее дрожал.

Мне стало ее жалко. Она ни в чем не была виновата. Она любила меня, как умела, все эти годы с тех пор, как Камса всучила меня ей. Как умела, так и любила. Она не виновата была, что я ее так обманула, хорошей дочкой не стала. Непонятно кем стала.

– Я не знаю, – выдавила наконец еле слышно. Это была правда: я не знала, где были ленты теперь.

Вокруг зашуршали злее. Пырра крикнула:

– Тише! Не слышу ничего. Повтори, дочка. Повтори, но подумай сначала. Где ленты?

– Я не знаю. Я не знаю, где ленты. Я их в дупле всегда оставляла. Но вчера иду – нет. Украл кто-то, значит.

Вокруг зашуршали, захихикали.

– Врет! Слышите, люди? А ты говоришь, она достойна лучшего! – заголосила за моей спиной старуха. – Да это вы, Пырра, должны нам дать двух оленей, чтобы мой сын согласился такую потаскуху в дом принять. Вот они, вот твои ленты!

Меня дернули, развернули, толкнули. Две красные ядовитые змеи вспыхнули перед глазами – и пропали.

– Сама она их сняла! Сама дала сыну, когда с ним ложилась! Не так, скажешь, все было? Не так?

Я молчала. Я дрожала и от дрожи не могла слова сказать. Тени вокруг кричали. Кто-то возмущался. Кто-то зло хохотал. Кто-то молча, надменно рядом стоял и чувствовал, что побеждает. Я подняла голову. Нет, не жених – он с тенями сам тенью был, но рядом стоял большой белый волк, ухмылялся по-человечьи сквозь зубы. Огромный волк, Тойгонов защитник.

И мне почему-то стало спокойно, как увидела его. Это он хотел меня. Не пакостник этот, Тойгонов слуга. Не другой, не мальчик и даже не князь. А сам Тойгон-волк решил забрать меня.

– Дочка, скажи: это правда? Что они говорят.

Голос Пырра-матери долетал до меня, как из-под воды. Она горевала. Она за всех Пырра горевала сейчас. Я была их позором. Мне стало очень ее жалко.

– Нет, матушка. – Я протянула руку и нашла ее плоскую, мягкую ладонь. – Это неправда.

– А то! – скрипнул рядом голос старухи. – Сможет разве она такой позор принять! Еще скажи, что ты сына моего не знаешь, лживая ты тварь!

– Сына я твоего знаю, – сказала я спокойно.

Теплая рука матери придала мне сил. Себя защищать не хотела бы я – ее защищала. Я уйду, это уже знала. Уйду и забуду все. Но Пырра не забудут. Им не дадут забыть. Мне было кого сейчас защищать.

– Вчера твой сын подстерег меня возле моего схрана и пытался завалить, как важенку. Только у него не вышло. Я нож достала и отрезала бы ему яйца. Посмотрите: слева внизу у него порезана парка.

Он дернулся, прикрывая дыру, как срам, а вокруг разразилась тишина, словно ночь повисла. Люди не ожидали такого. Чего угодно от меня ожидали, но не такого. Женщина не смеет о таком говорить. Женщина не должна, не может, это хуже позора. Но я сказала, и люди не знали, как теперь им быть. Как сделать так, чтобы не услышать. Как сделать, чтобы не понять.

– Она врет! – очнулся первым мой глупый жених. – Она сама хотела! Все же понимают: она хотела сама!

– А то нет! – пришла в себя и его мать. – Все понимают: она! Она, она! Потаскуха, одно слово!

Хотя все понимали другое. Они понимали, что я сказала правду, но правду эту нельзя было произнести. Я пошла против правил. Я должна была признать свой позор, но не чужую злую волю в нем. Мужчина всегда прав. Если он что-то совершил с женщиной, он прав, а женщина терпит. Не бывает иначе.

Тойгон усмехался. Было ясно: я сама к нему в лапы шагнула. Теперь все за то, чтобы меня ему отдать, даже те, кто раньше был против. Просто чтобы закрыть мои слова. Чтобы не нарушать правил.

– Так-так-так, что тут у нас происходит? – раздался вдруг голос в толпе, и я выдохнула – через людей протискивалась Камса. Наконец-то приехала, я уже бояться стала, что опоздает. – Стоит отвернуться, что-то обязательно стрясется. – Камса встала возле меня – теплая, потная, пахнущая лесом, как никто из людей не пах. Я ухмыльнулась. Представила, как стоит, опираясь на свой хорей, а в углу рта у нее здоровая трубка. Пустая, дымом не пахнет, но Камса никогда не ходит без нее.

Люди тоже смотрели на Камсу. Сколько их было в тот момент? Я не могла понять. Я только чуяла общее дыхание и что ветер не пробивается сквозь тела. И оторопь общую чуяла. И недовольство – от них ли, от Тойгона. Волк защелкал зубами. Но камса даже ухом не повела.

– Без тебя справимся, иди своей дорогой, – фыркнул мой неудачливый жених.

Камса круто повернулась к нему.

– Ах вон как? Без меня? И свадьбу сыграть без меня вздумал? А ты твердо ли знаешь, кого хочешь в жены?

– Не твое дело! – огрызнулся жених. Но он испугался. От взгляда Камсы, от ее прищура что-то дрогнуло в нем, я услышала по голосу.

И мать его услышала, верно. Она хорошей матерью была. Человек плохой, а мать хорошая: так бывает.

– Не суйся, старая. Слышала, что мужчина сказал? Не твое дело! И свадьбу без тебя играть можно, обычай разрешает, если быстрая свадьба, можно кама не звать. Иди, старая. Это семейное дело!

– Семейное, говоришь? – Камса была спокойна. Пожевала трубку. Потом вынула ее – голос иначе зазвучал: – Семейное было бы дело, сунься твой остолоп к любой другой девке. Было бы семейное, я бы и знать не знала, да.

– Чего это! – зашумели Пырра. – Чем мы хуже?

– Любой другой, да! – повысила Камса голос. – Но не к Волле.

– Да почему же? – услышала я голос матушки и почувствовала, как стала ее ладонь влажной.

Камса повернулась к ней и склонилась так, что я почувствовала ее тепло – совсем близко она была.

– А с тобой я особо говорить буду, – выдавила Камса. – Ты и сама знаешь: Волла не для брака. Говорила я тебе? Говорила. А ты все нажиться на ней стараешься. Не для того я тебе ее отдала.

– Да… но для… для чего же? – всхлипнула матушка.

– Для чего? – Камса ухмыльнулась. – Сейчас покажу. – Ее запах отдалился – она выпрямилась и отошла от нас. – Где ты, жених? – Рядом послышалась какая-то возня. Я представила, как Камса ловит парня за ухо, и засмеялась. – Иди сюда. Что, говоришь, с этой девкой ты лежал? Говоришь, ленты свои она для тебя сняла? И как она тебе? Хороша? Крепка? А какая часть тебе больше люба: женская или мужская? Ты уже решил, какую в жены берешь?

Вокруг ахнули. Матушка сильнее сжала мне руку. Я тоже сжала, я не ждала такого, но твердо знала: если я хочу свободы, Камсе надо верить. Что бы она ни задумала.

– Эй, что ты болтаешь?! – заговорила мать жениха. – А ты чего стоишь?! – накинулась на него. – Кость проглотил? Отвечай!

– Да я… нет… я же… как? Все у нее там… я же щупал! – выдавил он и осекся, понял, что сболтнул лишнего. Вокруг засмеялись.

– А ты чего молчишь? – бросилась мать жениха к моей матушке. – Опозорить решили нас?

– Да в чем же тут позор? – фыркнула Камса как ни в чем не бывало. – Ошибся малый, на быка залез вместо важенки. С кем не бывает.

Вокруг потешались.

– Докажи! – верещала мать жениха. – Не верю!

– Глупая ты баба: сама не видишь? Это кам. Кам двуликий. Сегодня заберу я его из этого дома. Слышите, люди: вот ваш будущий кам! – Голос Камсы зазвенел, как на праздник. Меня как будто ударило: я уже все понимала, но не ждала, что она так скажет. Что она всем скажет. И сразу. – Как меня не станет, вот вам…

– Не верю! Все ты врешь! Докажи! – продолжала верещать мать жениха.

– Ну иди проверь, – усмехнулась Камса. – Ты женщина, тебе можно. Войди в дом. Ты и мать Пырра.

– А я? – крикнул жених.

– А ты уже свое нащупал, – бросила ему Камса, и вокруг захлебнулись смехом.

– Входи, Волла, – услышала я голос Камсы рядом. – Входи и готовься. Мы следом.

Я снова стала дрожать. Тело мое обмерло, я не понимала, что мне делать, что задумала Камса. Я-то знала, что я девица. Во мне не было ничего мужского. Может, Камса ошиблась? И Великая Матерь ошиблась? Не могу я быть камом, это камы оборачиваются то мужчиной, то женщиной, как хотят, а я-то так не умею! И пусть в доме темно, пусть там только свет от щепы, как сможет Камса обмануть мать Тойгонов, ведь та-то не слепая!

Но Камса подтолкнула меня в спину, и я пошла. Чуть не споткнулась о порог, наклонилась – и в дом вошла, в глубокую темноту нырнула.

Тут же чьи-то руки схватили меня, я ахнула, но обрадовалась – эти руки я всегда узнаю.

– Варна!

– Ш-ш-ш! – он зажал мне рот ладонью. – Сюда, сюда.

Приговаривая, он быстро стянул с меня шубу, сдернул с головы шапку. Потом что-то щелкнуло, скрипнуло рядом.

– Ложись! – Варна помог мне залезть в большой сундук, что у Пырра в женской части стоял. – Тихо сиди, тебя позже откроют.

Крышка захлопнулась. Я лежала согнувшись, ноги подтянув к подбородку, как в могильном коробе, но мне не страшно было, я хихикала про себя: я все поняла.

Прошло немного времени. Вошли женщины. Недолго пробыли в доме. Я не слышала их голоса, ни слова не проронили они. Только шуршало что-то, только двигался и дышал кто-то.

А потом мать Тойгонов выскочила наружу как ошпаренная. Она кричала, размахивая перед лицом сына красными лентами из моего схрана:

– Щупал, говоришь? Хороша, крепка, говоришь? Кого обмануть пытался? Мать?! Ах ты кобель драный! Лось похотливый! Вот я тебя!

– Да за что? За что, мама?!

Она метелила его и бранила, а мой незадачливый жених только и мог, что прикрываться и выть. Или это волк Тойгонов выл, прыгая на скале, щелкал зубами? Я слышала, как кто-то отвязал оленей, повел их в закут – калым не калым, а плата за позор уже были эти олени. Жених мой, увернувшись от матери, с руганью попытался отнять хотя бы одного, но тот начал реветь и рваться к своему брату – неразлучные оказались эти олени, как небесные Та́гу и Ба́гу. Люди набежали, быстро отбили оленя, закидали жениха землей и навозом, смехом и руганью проводили их от порога. Кто-то поднял из грязи ленты и отдал их Пырра-матери. Та тоже вышла из дома, села у порога – и залилась слезами.

Тогда и я решилась вылезти из сундука. В доме темно совсем было, только белел впереди просвет – это дверь открыта была, в проходе Камса стояла, набивая свою трубку, смеялась, глядя вслед Тойгонам.

– Но ладно, – бросила потом матушке. – Не реви. Все лучше, чем такая родня.

Матушка все же ревела. Похоже, она с Камсой не соглашалась.

– Оленей я заберу. Вам не пригодятся, а ей как-то жить, – сказала Камса, раскуривая.

Сладкий дым потянуло в мою сторону, в дом. Я сделала шаг к двери и запнулась – возле сундука моя шуба лежала. И моя шапочка.

– Завтра приду, совершим по ней поминальный обряд. Кипятка приготовь, – продолжала Камса.

– Что? Как? – матушка встрепенулась. – Она же не померла.

– Для тебя все равно что померла. Хватит, сказала: не реви!

– А я думала еды ей с собой дать, мяса, рыбы, ма… ма… морошки сушеной! – выла матушка, захлебываясь.

– Да какая, к черту, морошка! Издеваешься, что ли?

Камса стала злиться.

Тут я к ним подошла, уже снова одетая.

– Готова? Я пойду заберу оленей. А вы это… ну, можете попрощаться.

И она ушла, припадая на правую ногу.

Мы остались с матушкой вдвоем, но не сказали ни слова. Она плакала. Я гладила ее по голове, как ребенка, чтобы утешить.

И никто не заметил, как из задней двери дома неслышно выскользнул Варна и быстро, задами, ушел к Камлакам.

Так он выручил меня. Потому что Варна – мой брат, у нас одно лицо и одно тело, и даже косу мы всегда носили одной длины, по-мужски от макушки. Кому еще выручать меня, если не ему?

Хорошо, что об этом не знали Тойгоны. Даже белый волк не знал. Он выл от злости и грыз под собой камни, но ничего не мог уже поделать: я ушла от Пырра, я осталась собою.

В тот день Волла умерла, на следующий по ней совершили поминальный обряд. Камса объявила, что новую камсу готовит Вонг – помяни его имя, когда идешь на болото. А пока я учусь, пока не дали мне настоящее, камсово имя, буду я Анон. Пырра-Анон – так меня с того дня звали.

У каждой камсы три имени, но кому они известны? Первое знают родители, они его дали. Второе – старший кам, он его дал. А третье известно одному Вонгу – идешь в тайгу, его вспомни. Потому всякая камса – просто камса, а настоящее имя носит глубоко в сердце, и никто по нему не может ее позвать. Вот и наша камса просто Камсой была. И я камсой став, Камсой буду.

Но обрести настоящее имя не скоро мне удалось. А все потому, что хели уже ушли из-за реки. Боги угнали их, оказывается.

Все сейчас расскажу, не торопи меня, Волла. Слушай.

Часть II

Пырра-Анон

Варна

Все мы – мысли Вонга (идешь лесом, не забудь его имя). Все живем у него в голове.

Первыми он помыслил людей и заселил ими землю. Было людей много, как цветов на поляне весной. Было их много и становилось все больше. Всюду, куда ни пойдешь, были люди. В горах жили люди. На море жили люди. В тундре жили. В конце концов им нечего стало есть, потому что съели всё, оказывается. Люди болели и голодали, но никто не умирал. Потому что не умели люди еще умирать.

И тогда один человек, Бу́ни его звали, понял, что не уместятся все люди на одной земле. Он долго думал, как быть. Вокруг себя смотрел, за животными наблюдал. Почему их не бывает много? И понял, что люди не умеют умирать. Кроме людей только олени умирать не умели, потому что Вонг (идешь в тундру, помяни его имя) придумал их вместе с человеком, чтобы помогали. Однако оленей люди ели, и их не было много. Но и те олени, кого люди не съедали, пропадали куда-то.

Стал Буни за оленями следить. Долго шел по их следу, пока не вышел на берег великой реки Сэгэде, что течет с неба на землю. Видит: пришли олени, целое стадо, прыгнули в воду и поплыли. Понесла их великая река вниз по течению. Далеко несла, уже почти не видно их. Как звезды олени стали. Смотрит Буни: вроде бы вниз плыли, но поднимаются вверх и разбредаются звездами по небу. Лежит на небе белый звездный оленный путь.

На последнего оленя вскочил сам Буни и поплыл, держась за рога. Долго плыл олень, почти из сил выбился. Но доплыл, вышел на новую землю. Смотрит Буни – земля та же и не та. Все то же, но другое. И олень перестал быть оленем – стал он хе́ли. Тело у него рыбье, ноги росомашьи, голова дикого лося, и на голове этой рога величиной с балку для дома. Длинные, гладкие, изогнутые рога. Страшные олени из-за реки – вот кто такие хели. Целое стадо уходило уже в бескрайнюю тундру той далекой земли, качая гигантскими рогами. Обернулся Буни и понял, что не переплыть ему реку назад, бурное ее течение не преодолеть. Так он умер сам и научил людей умирать. И земля та с тех пор называется Буни, туда, за реку Сэгэде, уходят все после смерти.

Но не одних людей помыслил Вонг, не забудь его имя, идя на охоту. Богов он тоже помыслил, только далеко от нас – за большими горами, у истоков реки Сэгэде. Он помыслил Виру и Вирсу. Он помыслил Матерь мира, и бога дождя, бога ветра и бога солнца, и Удэной, она же Гата, она же Среброликая, и многих других богов. Но хоть помыслил он их после людей, а жили боги гораздо раньше, потому что для Вонга – идешь в тайгу, помяни его имя – времени нет. Он один не ступал на берега великой Сэгэде, текущей с неба на землю, он один не ведает ее течения. Все же, кого помыслил он, вовек не покинут ее берегов. И вот боги живут в своей земле у истока, и если бы захотели, они бы могли спуститься к людям по реке Сэгэде, но они не хотят и о людях не знают, ведь у них свое время, им достаточно его и себя самих. А люди к богам не ходят, потому что не могут подняться вверх по течению Сэгэде. На другом же ее берегу – чертог Буни. И люди уходят в Буни. И боги уходят в Буни. Боги тоже умирают, оказывается.

Но не всех богов помыслил Вонг, назови его по имени, выходя из дома. Анарта родился сам. Анарта – бог любви, сияющий ярче солнца, питающий сильнее дождя, иссушающий сильнее ветра. Анарта милосердный, исцеляющий и дающий надежду. Его никто не мог бы помыслить, он появился сам. Анарта – сын Матери мира.

Не перебивай, Волла, сейчас расскажу, как это впервые случилось, слушай.

Три бога, три брата – бог солнца, бог дождя и бог ветра – полюбили Великую Матерь, но не могли поделить ее меж собой и решили взять силой. Но она оседлала Тагу, небесного Огненного оленя, и сбежала от них. Тогда три бога-брата достали оленей из Буни – страшных хели – и пустились в погоню. Три дня гнались они, три дня убегала Матерь, но на третий день оступился небесный олень. Матерь упала, и братья овладели ею. С того дня она понесла и родила Анарту – бога любви, прекрасного и чистого, как слеза. Ему дан дар врачевания. Все его любят.

Братья же стали между собой хели делить и рассорились. Бог ветра убил бога дождя, но не справился с грозными хели, и те растоптали его – страшная это была смерть, говорят. Видя то, бог солнца оседлал Тагу и полетел на небо. Но погналась за ними бу́си – черная птица с острыми железными зубами. Стала жалить оленя, кусать, изводить хуже гнуса. Взбесился олень и не слушал седока. Метался по небу, к самой земле спускался. Загорелось небо, загорелись леса, закипела в реках вода, вот-вот вся Земля сгорит. Понял бог солнца, что погибнут люди, если упадет на землю Огненный олень. Снял он тогда с себя парку и прыгнул на буси, накрыл ее своей курткой. Вместе упали они и разбились. А Огненный олень Тагу вернулся на небо и продолжил там за своим братом, Ледяным оленем Багу, спокойно след в след ходить.

Так было и так будет. Снова и снова будут гнаться три брата за Матерью мира, чтобы Анарта родился в чертоге богов. Ведь боги умирают, как и люди, но появляются заново, был бы только тот, кто сможет их узнать. Поэтому нужны камы. Камса говорила: мы для людей нужны, чтобы требы творить, для богов нужны, чтобы их по миру водить. Без камов плохо было бы всем: и богам, и людям. Даже за рекой, в Буни нельзя без кама, поэтому камы есть во всех трех землях: у людей – мы, за рекой – камса мертвых, у богов – Матерь мира.

Кам от человека и бога отличается: над ним не властно течение реки Сэгэде, он против него во все стороны ходит, в любые чертоги по своей воле попадает. Люди и боги никогда не встречаются, но все после смерти уходят в Буни. У камов не так. Кам рождается среди людей. Потом идет за реку – вроде бы как обычный человек. Но кам из Буни не может больше там оставаться, если новый пожаловал. Поэтому он идет дальше. А дальше что? Дальше по кругу: чертог людей – Буни – чертог богов, – вот круг Вонга, идешь в лес, помяни его имя. И камы ходят по нему, как привязанные к столбу олени. Родились среди людей – пошли за реку – родились среди богов. Спрашиваешь, куда девается кам потом, когда круг кончен? Чу, глупая Волла! Я не спрашивала, и ты не спрашивай! Не все нужно знать.

Кам родится среди людей, как простой человек, дурак дураком, Волла Воллой. Но потом начинает видеть богов, а кто-то и мертвых – говорят, такие тоже бывают. Если нового кама вовремя не поймать, как оленя в силки, не обуздать и не объездить, он много бед принесет и людям, и себе. Вот и я чуть себя не погубила. Потому дело живого кама – найти кама нового. Не хочет этого живой кам, конечно, ведь это значит, что скоро ему за реку идти. Но закон прост: в каждом чертоге – один кам. Появился новый, и все приходит в движение по кругу: старый кам идет в Буни, кам из Буни идет к богам, а Матерь мира куда? Чу, опять ты за свое! Не зли меня, Волла! Не нужно лишних вопросов.

Вот так и со мной было: Камса долго не хотела видеть, признавать не хотела, что я тоже кам, что я уже вместе с ней в одном мире живу. Но как я к богам стала попадать и Матери обо всем рассказала, не могла больше она закрывать глаза: пришлось ей меня у Пырра забрать, обучением моим заняться, а самой собираться за реку.

– Проблем много с тобой, – ворчала Камса, орудуя хореем, когда увозила меня от Пырра. – Зачем влезла в змеиную траву? Зачем Матери жаловалась? Все равно я бы тебя забрала, никуда бы ты не делась.

– Я не нарочно. Я…

– Но, ладно. С тобой разобрались. Другое, похуже есть. Камса из-за реки приходила: хели ушли. Целая семья. Будем теперь их искать. Хели просто так не уходят. Угнал кто-то, значит.

Хели – дикие твари, ярые. Только камы из Буни могут ездить на них. Кто же мог бы их угнать?

– Кто может угнать хели? – спросила я. – Кто на такое решится?

– Глупости-то не спрашивай! – оборвала меня Камса и закричала – не мне, а оленям: – Пырра! Пырра! – и полетели мы дальше, в начинающуюся метель.

Или не было метели? Нет, не было. Камса летом меня забрала, по́зднее, но все же еще лето было. Гнус сошел, тундра краснела. Олени жирные ходили. Метель позже кружила, когда Камса оставила меня – я уже давно в ее доме жила, и она меня учила всему, что камса уметь должна.

Учила, да не доучила. Ушла в ту метель. Ушла искать хели, а мне ничего не сказала. Может, и правильно сделала: побоялась, что я увяжусь за ней. А что я могла сделать, недоученная, уже не Анон, но еще не Тойя, еще не камса, но уже не человек? Она решила, что справится сама. И ушла по следу хели. Их угнали летом, она ушла зимой, только это не имеет значения: по реке Сэгэде кам ходит в любую точку времени, в какую захочет.

А у нас тогда большая война случилась, а потом Варна железную птицу нашел. Мне не до хели было. И если кто-то скажет тебе, что из-за Варны война родилась, что Варна начал ее, потому что сковал волчьи стрелы, ты не верь. Это не он выдумал, хотя Варна разные вещи выдумывать умел. Но он ничего не делал для Виры, бога войны. Он презирал Виру и никогда не носил ему рыбьих потрохов, уж я-то знаю.

Откуда знаю?

Чу, слушай, Волла. Буду тебе теперь о Варне говорить.

Нет более разных людей, чем Варна и Анон. Нет более схожих, чем Анон и Варна.

Варна черный, а Анон рыжая.

Варна умный, а Анон глупая.

Варна делать умеет все, для людей живет, а Анон как ветер – сегодня здесь, завтра нет ее.

В остальном же Варна и Анон одно и выглядят как будто их одни руки лепили.

Одни и лепили. Мать сперва Варну родила, а потом Анон, но устала очень и ушла за реку.

Это еще у Камлаков было. Женщины Камлаков детей взяли, в берестяную люльку положили, теплым мхом укутали. Кто выживет, того и будут растить.

А выжили оба. Мы – оба, значит. Нельзя было одному без другого. В люльке за руки держались. Спали в обнимку. Только ели плохо, плохо росли. Анон кормят – она Варне отдаст. Варну кормят – он выплюнет и Анон протянет. Худые были оба, но я все равно непоседой была, всюду влезть норовила, а Варна – тот больше на месте сидел и думал.

Тем временем у Пырра одна за другой девочки умирали. Камса как такое увидала: «Но! – сказала. – Не отсюда девчонка, случайно ее анаты затянули Камлачке в живот, оттого та и померла». И отдала меня Пырра. Потому что Варна – Камлак и даже лучше Камлаков, умнее Камлаков, прозорливее, а я что? Пырра Пыррой.

Так и выросли. У Варны и род свой, и брат старший от одной матери, и жизнь ровная, как снежный путь. А Анон среди Пырра чужая, среди Камлаков не своя. Пока Камса не увела с собой, только мучилась.

Остался Варна один. Но он не грустил. Варна грустить не умеет: он людям вещи делать умеет. С шести лет у кузнеца работал, все умел: и нож сковать, и крючок для рыбы, искусный и тонкий, и иголку такую сделает, что дырку от нее глазом не углядишь.

Люди любили Варну. Хоть он и ни с кем не общался, дружбы ни с кем не водил. С утра до вечера в кузне. Его и не видел никто. И не понимал. Одна Анон всегда понимала. Я, значит.

Но это неправда, что Варна волчьи стрелы выдумал ковать. Он выдумал ковать свистки. Тонкие, маленькие, как из тростинки, но прочнее тростинки. В такой свисток дунешь – он завоет холодно, жутко. Как волк на далекой горе, и у волка этого железное горло.

Но Варна не хотел их на стрелы ставить. Это брат его сделал, а Варне ничего не сказал.

Он пришел однажды и вот что сказал: «Сможешь ли сотню таких свистков сковать?»

«Смогу», – ответил Варна.

«А две?»

«И две смогу».

«А три сотни?»

«Я много смогу сделать, было бы время».

«Бери времени, сколько тебе надо, – сказал брат. – Мои люди будут тебя кормить и поить, ничего тебе больше делать не придется, только свистки куй».

«Для чего тебе столько?»

«Праздник большой будет, – соврал брат. – Развесим свистки на ветках по лесу, пусть играет музыка».

«Страшная будет музыка», – засомневался Варна.

«Какой праздник, такая и музыка», – ответил брат.

Обманул брат Варну, значит. Правду ему не сказал. Три месяца работал Варна, не выходя из кузни. Тысячу ли, больше ли свистков сковал, того теперь никто не знает. А в другой кузне зубья для стрел ковали. Тысяча зубов – тысяча свистков. И в третьем доме их в стрелы собирали. Под каждым зубом свисток ставили. Летит такая стрела – диким воем воет. Летит сотня таких стрел – как будто стая волков воет. От двух сотен человек глохнет, от тысячи – сходит с ума. Но люди еще об этом не знали. Страшное оружие делал Варна.

В то же время охотники волков по лесам били. Треть волков истребили, остальные за горы ушли. Совсем волков в лесах не стало, олени принялись тундру топтать, тайгу ломать. Летом от гнуса житья никому не стало. Но брату Варны не было до того дела. Ему шкуры были нужны. Собрал он волчьи шкуры от всех родов, от Камлаков, от Тойгонов и от Пырра. Собрал воинов от всех родов – кто мог, все пришли. Укрылись они шкурами. Взяли стрелы. Волками стали все, как Тойгоны. Седловых оленей вымазали сажей и белой глиной. Жуткими стали – люди-нелюди, оборотневое войско. И пошли на соседей, на ильчи пошли войной. Давно хотели, да все не решались, и вот пошли.

А Варна не пошел. Он когда узнал, для чего нужны были брату его свистки и какую музыку он готовил, в тот же день прекратил их делать и заготовки сломал. Пошел к брату, хотел все свистки сломать тоже, да поздно: свистки в стрелах, стрелы в колчанах, колчаны у мужчин за плечами. Мужчины стоят и над Варной смеются: не будь дураком, Варна, идем лучше с нами! Большая добыча ждет, самый богатый дом тебе отдадим, заберешь, что захочешь! Самую красивую женщину тебе отдадим, возьмешь, как захочешь! Что ты, как мальчик, плачешь! Глупый Варна! Слабый!

Но Варна не плакал, у него гнев сочился из глаз. Плюнул он в лица мужчинам и ушел из дома. Долго его никто не видел, и где он – люди не знали.

Вот почему Варны не было на той войне.

Богатую добычу мужчины принесли с того похода. Женщины купались в мехах, из дорогой посуды оленей кормили. А брат Варны не вернулся с войны. Погиб он тогда, значит.

– Анон, ты здесь? Отзовись! Ты здесь живешь?

Варна пришел утром. Я три дня не покидала дом. Бушевала метель и успела замести дорогу. Сильная буря была. Я даже оленей в клетушку внутрь дома забрала, зачем им снаружи мерзнуть, если внутри теплее? Они захоркали, услышав чужого.

Варна пробился ко мне по пояс в снегу.

– Анон! Ответь!

– Я здесь! Заходи!

Но дверь засыпало и прихватило морозом. Пришлось Варне лезть в окно.

– Что за странный дом! – сказал брат, отряхнув с одежды снег. – Никогда не видал такого? Ты здесь одна живешь?

– Я не одна. Со мной вон – Тагу и Багу.

– А Камса где? Я думал, ты живешь с Камсой.

Я пожала плечами. Камса ушла три дня назад, только начиналась пурга. Но три дня – не срок, я и не думала еще о ней.

– Как здесь странно! – продолжал дивиться Варна. – Никогда не видел такого дома! Это что?

– Это стол. Садись сюда. – Я подвинула ему табуретку. – Я согрею тебе еды.

– А это печь? У тебя печь в доме, как в кузне?

– Нет, не как в кузне. Просто похожа.

– Кто же ставит в доме печь! А там что? Как же здесь темно! Я ничего не вижу!

Он не заметил и ударился о табуретку, она загремела под столом о ведро. Варна запрыгал на одной ноге. Я забыла, что в доме нет света, мне же он не нужен.

– Прости! Лампа там, в простенке за печкой. Зажги сам. Вот кресало.

– Анон, ты сама выдумала такой дом?

– Нет, что ты! Это Камсы дом. А той он достался от другой камсы. А той… – Я не хотела говорить, что все они подсмотрели дом у богов. И многие вещи принесли оттуда – табуретка вот, тазик, пластиковое ведро и тарелки. Всё таскали, когда у богов бывали. Я сама не сразу привыкла к этим вещам. Но они оказались удобнее и легче. Боги хорошо живут, оказывается. Нам так никогда не жить.

Но Варне уже не нужны были мои объяснения. Он сел к столу, подняв табуретку. Даже с лампой было темно, и я надеялась, что он не заметит, как она сделана. Но ему не было дела до табуретки. Он был весел, свеж с мороза, от него пахло дорогой и дымом, и он устал. Я поставила похлебку на стол. Он ел, стуча ложкой. Я слушала и жалела, что не могу увидеть, какой он сейчас, как горят его глаза.

– Я вот зачем пришел к тебе, Анон, – заговорил он, когда наелся. – Я знаю, что ты скоро станешь камсой. Поэтому хочу поговорить с тобой о вещах.

– О вещах? Тебя не было столько времени, что твой дом не найти под снегом, а потом приходишь ко мне говорить о вещах? Ну, говори. Я тебе рада.

– Не сердись, сестра. Уверен, ты знаешь, почему я ушел.

– Знаю. Камлаки тебя искали.

– Искали? Здесь?

– И здесь. И везде. Они думали, ты прячешься у меня.

– Что ты им сказала?

– Что ты не был у меня. Это правда: ты у меня не был, ты не пришел ко мне даже попрощаться.

– Не сердись, сестра. Я не мог прийти. И что они ответили на это?

– Просили узнать, ходишь ли ты еще среди живых или уже среди мертвых.

– И что ты сказала?

– Что тебя нет среди мертвых. Что я еще могла им сказать?

Он замолчал. Я слышала, как он гоняет в голове мысли про Камлаков. Он не хотел возвращаться. Я решила ничего ему пока не рассказывать.

– Что же ты хотел узнать о вещах? – напомнила я.

Он встрепенулся.

– Анон, что бы ты сказала, если… Если бы я захотел сделать… – Он мял слова во рту, как будто вдруг испугался собственных мыслей и передумал. Передумал рассказывать. Я ждала. Я его не торопила. Я чувствовала, что он пришел с важным. – Захотел сделать крыло из железа. Чтобы на нем летать, – сказал он наконец, как будто уже прыгнул с этим крылом вниз с кручи.

Гул самолета наполнил мою голову.

– Где ты увидел его?

Варна молчал.

– Это было во сне?

– Это было не во сне, сестра.

– Где же?

– Это было далеко, сестра. Я не могу сказать где, ты не была там. Ни ты, никто другой не ходил так далеко от дома. Один я сходил и вернулся.

– Это было за горами?

– Это было за горами.

– Это было вверх по реке?

– Это было вверх по реке.

– Ты ходил туда сам? Один?

– Я хотел уйти, сестра. Совсем. И я пошел за горы.

Я ожидала от него разного. Но такого не ожидала. Ведь там, за горами и вверх по реке, – чертог богов. Варна не мог о нем знать.

– Сходил за горы и вернулся… Может, ты бог, брат?

Варна смеялся.

– Я не бог. Но, кажется, я видел бога.

Он смеялся, но мне было не до смеха. Потому что если Варна – кам, то что я буду делать с ним в нашем чертоге? В одном чертоге – один кам. Второму идти за реку.

– Что же ты видел? – спросила я, готовясь услышать о знакомых мне домах до неба, железных повозках без оленей, железных птицах и других вещах богов.

Но Варна сказал:

– Ничего особого. За горами леса и леса на много дней пути. Леса и болота. Я чуть не увяз. Чуть не утонул. Меня чуть не слопал заживо гнус. Я уже понял, что эта дорога не для меня, и хотел возвращаться. Как вдруг нашел ее.

Он опять замолчал. Олени вздыхали и перешептывались в клетушке. Трещали угли в печке. Снег скребся в окно.

– Кого, брат?

– Птицу. Железную. Огромную птицу. Она съела человека и умерла.

– Умерла? – не поняла я.

– Да. Она упала в болото и лежала там, когда я ее нашел.

– Ты подходил к ней близко?

– Не только подходил. Я трогал ее. Измерял. Я залез внутрь. И я взял ее кости. Они из железа, сестра! И не только кости – кожа тоже, она вся из железа! Но это другое железо, я хотел сделать из ее кожи нож, но оно слишком мягкое. Я покажу тебе! Вот!

Он вытряс на стол что-то большое и тяжелое. Я взяла в руки – оно кусало пальцы холодом, было гладким и очень, очень странным. Я никогда не держала в руках ничего более гладкого и холодного.

– Видишь, Анон, это кость и кусок кожи с крыла птицы. Я срезал там, где она полопалась. Птица давно лежала в болоте, Анон. Перья слезли с нее, кожа во многих местах лопнула, вылезли кости. А внутри был человек. Или бог. Я не знаю, Анон, кого съела птица. Но она подавилась им, человек уже сгнил, а птица была почти целая. И главное, знаешь что, Анон: ее крылья застыли вот так, как бы в полете, раскрытыми. У простых птиц крылья складываются, а эти не складывались. И знаешь, что я подумал: а что, если сделать такое крыло? Не два, а одно большое крыло. Чтобы не махать им, а прицепить на спину и полететь, как бы скользя по ветру! Как мы на санях скользим по снегу. Как ты думаешь, Анон, можно ли сделать такое крыло?

Он говорил, и голос его звенел. Стало светлее: свет, который от него шел, заливал комнату. Стало теплее: это был жар его нетерпения.

Я положила на стол куски железной птицы. Я должна была все ему сказать.

Брат, должна была сказать я, у этой птицы никогда не было перьев. И человека она не ела, он сам в нее сел. Ты видел бога, брат. Он управлял этой птицей, как мы управляем оленями, запряженными в сани. Птица никогда не махала крыльями. Она скользила по ветру, как мы скользим по снегу. Ты можешь сделать такое крыло, брат. Но если ты сделаешь его, ты сломаешь колесо Вонга, помяни его имя в тайге. И Вонг убьет тебя. Он не допустит такого.

Однако он все говорил и говорил, и я не могла его перебить. Он вытащил кусочки бересты, на которых сделал зарисовки крыла и всех размеров птицы. На другом кусочке он сделал наброски, которые были нужны ему, – крыло в пропорциях к человеческому телу.

– Ведь если та птица съела человека и все равно летала, то и крыло с человеком полетит, – говорил он. – Надо только прыгнуть откуда-то сверху и чтобы был ветер. Эта птица не могла махать крыльями, она лишь скользила по воздуху, но все равно смогла лететь очень, очень далеко и долго. Ведь никто из нас не видел такую птицу. Значит, она прилетела издалека!

Да, брат, она прилетела издалека. Она спустилась по реке Сэдэге, и я не понимаю, как она смогла это сделать. На русле реки появилась отмель, где-то выше образовалась запруда, и вода вытекает, река иссыхает, поэтому бог смог попасть к нам на своей птице. Нам бы с тобой найти эту отмель, сломать запруду, нам бы зарыть останки бога и птицы и никогда никому о них не рассказывать. Может, тогда Вонг – идя в лес, помяни его имя – пощадит всех нас.

Вот что я должна была сказать брату. Но я была глупа, Волла. И я слишком замерзла в своем одиноком доме. Я грелась жаром, который от него исходил. Я боялась его перебить.

А он был великолепен. Он смеялся. Он был Варной, и я любила его. И если я видела богов и знала, что значит жить, как боги, то Варна мог эту жизнь нам сделать. Всем нам, людям, он мог сделать такую же жизнь.

Если бы позволил Вонг.

Что-то с железным стуком запрыгало по столу, когда Варна затряс своей торбой, вынимая последние кусочки бересты. Я взяла в руки, ощупала – мороз пробежал у меня по спине.

– Что это, брат?

Мои пальцы трогали изогнутые рога, длинное рыбье тело.

– А, это было на шее у того человека из птицы.

– Ты снял это с мертвого?

– Да. Я подумал, ему это уже не нужно. Хочешь, бери себе.

– Что ты! Это же хели!

– Хели?

– Олени из-за реки.

– Хели так хели. Я когда-то сам резал таких из дерева, игрушки детям. Они мне приснились. А тут не из дерева, железная штучка. Интересно, кто сделал такую? Красивая вещь. Носи, сестра!

Моя ладонь опустела – и тут же тяжесть хели легла на мою шею. Варна проделал все молниеносно и уже забыл про подвеску – его занимало другое.

– Скажи мне, сестра! Ты же теперь как камса, ты можешь видеть вперед: получится ли у меня такое крыло? Смогу ли я полететь на нем по небу?

Да, ему надо сказать. Лучше сейчас, здесь и сразу, чем он узнает потом, дома, сам.

– Да, брат. Ты сделаешь. Я вижу это ясно. Это будет долго. Долго и тяжело. А главное, никто не станет тебе помогать. Напротив, все будут мешать тебе. Потому что люди будут тебя бояться. Ты не говори им пока. Лучше, чтобы никто не знал. Особенно твоя жена и дети.

– Жена и дети? Что ты несешь, Анон! Ты забыла: я не женат.

– Ты просто еще не знаешь об этом. Твой брат ходит среди мертвых. Золна, его жена, теперь твоя жена. Потому Камлаки и искали тебя: им надо было знать, оставлять ли Золну у себя или отправлять ее к родне, к Тойгонам. Ее и двоих детей твоего брата, дочку и сына. Но они не хотели отдавать детей, особенно сына, он родился этой весной. Поэтому оставили себе и Золну, когда я сказала, что ты не ходишь среди мертвых. Они оставили ее для тебя на случай, если ты вернешься.

– Я понял, сестра.

Он поднялся – легкая табуретка запрыгала на всех четырех, но устояла. Свет вышел из него. Голос стал старше. В один миг Варна постарел на десять лет. Как брат его стал, значит.

– Спасибо, сестра. Спасибо, что сказала.

Он пошел к двери, но вспомнил, что она завалена снегом, и вылез в окно.

– А кости, брат? – Я кинулась к окну. – А чертежи!

– Храни их, Анон. Я вернусь!

Снег хрустел под его ногами. Ясный свет заливал дом – метель прекратилась.

Я подумала, что пора бы Камсе вернуться.

Знаю, что ты хочешь спросить, Волла: сделал ли Варна крыло?

Все расскажу в свой срок. А пока надо сказать о Золне. И тогда тебе будет ясно, почему Варна постарел на десять лет, только вспомнив о ней.

Золна была из Тойгонов. Красивая и богатая невеста пришла к Камлакам в род, лучший охотник взял ее в жены – старший брат Варны. Большая и жаркая, как летний день, Золна никогда не работала с другими женщинами. Говорили, что она и не умела ничего, что обычно женщины умеют, зато умела другое: из сухих трав, костей и мужских органов разных животных она составляла сборы, которые могли приворожить и удержать любого мужчину. Она складывала все это в расшитые бисером кисеты и раздавала женщинам за работу и услуги. О том, что эти сборы имеют волшебную силу, говорила власть самой Золны: от мужчин у нее не было отбою, и жениха она выбрала себе сама, лучшего из лучших, да еще и имена у них были схожи – это считалось хорошим знаком всегда.

Брат Варны сходил по ней с ума. Он построил Золне отдельный дом, где она жила со служанками, девушками разных родов, которые оказались у нее в долгу и отрабатывали тем, что на нее трудились. Золна была большая, ее всегда было много. Она много говорила, много смеялась, много и громко плакала, много хвастала, много завидовала и много рожала. Она любила красивые вещи, любила спать на мягких мехах, любила жирную пищу, и брат Варны делал все, чтобы Золна ни в чем не нуждалась. Говорят, что и войну с ильчи он начал из-за нее: ей были нужны новые шубы и браслеты.

Когда после войны вестник пришел к Золне, служанка украшала ей лицо. Тонкой иглой из рыбьей кости она наносила точки на кожу над бровями и переносицей, чтобы Золна стала еще красивее.

«Золна, – сказал вестник, войдя в дом, – твой муж прислал тебе браслетов и шуб».

«Где же они?» – спросила Золна.

«Ты получишь их в доме князя», – ответил вестник, но не уходил. Он стоял и ждал вопроса. Он боялся рассказать все до конца.

«Хорошо, иди», – прикрикнула на него Золна и поморщилась от нового укола.

«Это не всё, Золна, – сказал вестник. – Ты должна знать: твой муж больше не ходит среди живых».

«Ай! – вскрикнула Золна и замахала руками на служанку. – Руки трясутся, что ли? Если пила с утра, так не берись!»

Красная точка набухла в месте укола. Кровь собралась в шарик, а потом он лопнул, и алая струйка потекла по виску.

«Эх ты, криворукая! – говорила с досадой Золна, глядя на себя в зеркало. – Будет теперь шрам».

Младший брат наследует за старшим все, в том числе жену и детей. Мог ли Варна отказаться от Золны? И да, и нет. Он мог, но тогда Золна считалась бы мертвой среди живых. Никто не пришел бы в ее дом, все гнали бы ее и не давали еды. Дети погибли бы в ту же зиму. За ними и Золна погибла бы, если бы только не поселилась в глуши, не стала бы сама бить дичь, как мужчина. Но она не поселилась бы и не стала. Она была грузной и тучной, она бы не выжила в тайге. Печальная участь ждала бы Золну, откажись от нее Варна. Вот если бы и он был мертв, чего боялись Камлаки, тогда Золна считалась бы свободной, и могла вернуться в свой род, и жила бы так, как если бы никогда не ходила замуж. Но дети тогда все равно могли бы погибнуть, Тойгоны имели право отказаться от них, а этого не хотели Камлаки – они чадолюбивы, как ты могла уже догадаться, Волла.

Поэтому Камлаки и оставили Золну. Поэтому и Варна не отказался от нее: он был добрым и уважал закон. Хоть и не любил Золну. Никто не любил ее.

У Золны пышные волосы и большие глаза. У Золны круглые груди, покатые плечи и бедра. Золна носит лучшие кольца, ожерелья и шубы. Она знает, как привлечь мужчин и заставить их делать для нее все. Она ни дня не провела одна, даже когда ее муж уходил на войну добывать для нее новые браслеты и мужчин совсем не осталось в станах – даже тогда находила она кого-то, кто носил ей мясо и кормил с ножа за право посидеть возле ее полных ног. Своих детей Золна не запоминала. Родив, быстро отдавала их в отдельный дом, где жили дети рода Камлаков. В тот год детей у нее оставалось двое. Мальчика приносили ей кормить трижды в день, когда груди ее разрывало от молока, а старшую девочку приводили утром поклониться и быстро уводили: Золна не терпела, чтобы дети крутились рядом. Она жила, не зная забот. Как богиня она жила.

Но вся эта жизнь кончилась, когда мужем Золны стал Варна. Она поняла это не сразу, потому что подумать не могла, что так может случиться. Что мужчине не понравится Золна. Что мужчина будет смотреть на Золну, как на обух от топора. Что мужчина не явится к Золне ни в первый день, ни во второй, ни в третий. Она просто не знала Варны.

Но прошел день, другой. А Золна все сидела одна. Варна не приходил, и другие мужчины стали обходить дом Золны стороной. Все теперь знали, что она – жена Варны. Одни мужчины уважали Варну, другие боялись как колдуна, но никто не смел сунуться к его жене. Такого не было с ней никогда. Камлаки перестали давать Золне еду, потому что она не работала, не занималась детьми и не была женой своему мужу. Страшная участь встала у порога Золны.

Когда она поняла это, она была вне себя. Когда она поняла, что все это правда, что это случилось с ней, она пришла в бешенство, разбрасывала по дому дорогие вещи, за которые мужчины убивали друг друга в войне, топтала посуду, гоняла служанок кочергой и била их палкой для выколачивания постели. Потом упала без сил. Ее белые полные руки распростерлись. Ее черные пышные волосы разметались.

Так она лежала какое-то время, но не плакала. Она думала, как жить дальше.

И придумала.

На следующее утро она сама пришла к Варне в кузню. Она пришла одна, без слуг и подружек. На ней была самая простая одежда, ни браслетов, ни наплечных колец. Волосы убрала назад, и они стекали по спине тихими струями. Глаза держала долу.

Она смиренно встала в дверях и начала говорить, только когда Варна посмотрел на нее.

Она сказала:

– Варна, ты победил. Я поняла, что не достойна тебя. Тебе не нужна жена, которая бы говорила о твоей славе и достатке. Тебе не нужна жена, которая слывет красивейшей меж других жен. Тебе не нужна жена, которая родит тебе десяток детей. Тебе нужна просто верная, тихая, смиренная женщина, которая вела бы дом и смотрела за детьми, сколько бы их ни было. Я поняла, что я не такая, Варна. Поэтому я уйду. Если ты скажешь, я оставлю тебе все и уйду.

– Глупости ты говоришь, – ответил Варна, не прерывая работу. – Живи. Мне все равно.

Он ковал ножи для охотников – большой заказ был на ножи.

– Но я не могу просто жить, Варна! Жить и не быть твоей женой! Не думать о тебе. Не готовить тебе лучших блюд. Вечерами не ждать тебя на постели.

Молот соскочил с заготовки, искры посыпались с наковальни. Варна отложил молот, клещами перенес будущий нож в воду. Из клубов пара сказал:

– Чего ты хочешь от меня?

Она вошла к нему в пар и встала так близко, как было возможно. Глядя в глаза снизу вверх – росту в ней было немного, оказывается, – сказала, понизив голос:

– Не отказывайся от меня, Варна, и я не стану ничего у тебя просить. Ходи ко мне, как если бы я была твоей женой, а ты моим мужем. Не обходи мой дом, не отводи глаз, когда встречаешь меня на улице. Оставь все, как было при твоем брате.

Он молча смотрел на нее сверху вниз. Нож остыл. Пар улетел. Волосы Золны расползлись по плечам, как змеи. Капельки пота блестели на ее красивом лице и голых плечах. От нее пахло сухой травой и мускусом – тщательно собранный утром волшебный кисет висел у нее между полных, белых, налитых молоком грудей.

– Ты придешь сегодня ко мне, Варна? – спросила она еле слышным шепотом.

– Приду. А сейчас уходи. Тебе нечего делать в кузне.

Она ушла и больше никогда у него не появлялась. Все стало как раньше. Она победила. И люди поняли, что Варна – человек, а не колдун: он тоже не устоял против Золны.

Теперь ты знаешь, Волла, почему Варна не скоро вернулся за своими чертежами и кожей с крыла железной птицы. Он вернулся, когда смог.

Бог дождя

Толчок, еще, но это не борьба – она уже знает, что она его, смирилась и не сопротивляется. Ощутив это, он врывается в нее с силой, страстью. Напряжение тут же отпускает, становится хорошо до слез. Нет, это не борьба, это любовь. Это и есть его любовь. Толчок, еще, таз делает судорожные движения – и он врывается в черноту, пустоту, не находя под собой ничего…

Горячее течет по бедрам, и он просыпается. Вскидывается в постели – так и есть! Как пацан! Матерится, зажимает член через трусы. А тело еще трясет от прожитого во сне наслаждения. Вскакивает, выглядывает за дверь – в коридоре никого, на кухне что-то шипит, мать возится. Быстро юркает из спальни – и сразу в душ. Как пацан, думает снова, и теперь чувствует от этого не стыд, а прилив сил: он-то еще ого-го, оказывается!

Хотя чего тут ого-го. Мудачный сон. Сто лет не снился. Уже думал, что пережил. Но нет, он здесь, всегда с ним. Всегда в нем. Как попытка закрыть все, попытка найти прощение. Настя при этом не снится никогда, вообще человек, женщина – никогда. Одна пустота, один ужас – отсутствие человека. И вот это: боль, стыд – и потом срамное, влажное наслаждение. С ней – и не с ней. Думал же тогда, что с ней. Оказалось – непонятно с кем. С пустотой, чернотой. С одной неведомой, жуткой пустотой.

Душ разогревает, кожа краснеет. Вдохнуть поглубже – и врубить холодную. Рычит от удовольствия. Все можно пережить. Ну, накатило, с кем не бывает. Сто лет не приезжал к матери, не спал в старой своей комнате. Специально выпросил два дня выходных к командировке, чтобы пожить у нее, хоть пообщаться по-нормальному. А тут воспоминания, юность, все дела – с кем не бывает. А поллюции у зрелого мужика – признак хорошего здоровья. Ведь так? Будем считать, что так.

Он жестко растирается полотенцем, заворачивается и идет в комнату – одеваться.

На самом деле признак не здоровья, конечно, а воздержания. Наталья уехала полгода назад. Да и до этого давно ничего у них не было. Ни с ней. Ни с кем. Пока одевается, заправляет постель, сам не отдает себе отчета, как в голове прокручивает знакомых девушек – некогда девушек, теперь, конечно, женщин, тетенек, все до одной из прошлой, из местной жизни, которую оставил двадцать лет назад. Прокручивает, вспоминает, думает, а что будет, если кому-то из них позвонить. Обрадуются? Хотя бы узнают? Нужен он им, как собаке пятая нога. Ладно, все лучше думать о них, чем о Насте, натыкаться на нее в памяти. Выкинуть надо из головы этот сон. Он все давно забыл. Одно имя, и боль, и непроходящая тоска. Но он-то знает, что это ее хотел тогда, боялся и хотел – а получил пустоту, одну пустоту. Себя не обманешь.

Он закрывает глаза.

Настя.

Сабантуй прыгает на постель, прямо на не расправленное еще покрывало.

– У, вражина! – Ильдар находит, на ком выместить досаду и мутно закипающую в душе тоску, и наотмашь шарахает кота покрывалом. Сабантуй шипит, плюется и галопом, выгнув хвост, скачет на кухню – жаловаться маме. Он вчера еще подозревал, что от гостя ничего хорошего ждать не стоит, и вот, пожалуйста. Ильдар смеется вслед – кажется, полегчало.

В коридоре переливчато заливается телефон.

– Дарик! – мама выглядывает из дверного проема. – Сними трубку, у меня руки мокрые.

– А чего сказать?

– Да реклама, наверное. Это же домашний.

Он и забыл, что дома бывают телефоны. С минуту ищет в коридоре, где же он надрывается. А, вон – трубка прикручена у косяка входной двери. Думал: домофон. А раньше он тоже был здесь?

– Алло, – холодным тоном. Тишина и треск. – Алло? – И уже тянется вложить трубку обратно в корпус, как она оживает, крякает и чей-то глухой мужской голос произносит:

– Ильдар?

В желудке брякает нехорошим предчувствием. С чего бы вдруг? Да просто – кому сюда звонить, его искать? Некому. Он успокаивает неприятное волнение.

– Кто это? – Делает голос как можно тверже.

– Ильдар, ты? Это я, Валера. Пономаренко. Помнишь?

В голове на бешеной скорости листается картотека старых знакомых. Пономаренко, Пономаренко… Нет, он не знает никакого Пономаренко.

– Вы ошиблись… – и тянет трубку на место, но она кричит надрывно:

– Нет, стой. Рыжий, это ты! Я тебя сразу узнал. Рыжий, ну это же я! Я! – Голос мужика становится плаксивым и настойчивым. – Валерик. Стройка, Буево, двухтысячный. Вспомнил? – И, вслушавшись в сбившееся дыхание Ильдара, удовлетворенно расплылся: – Вспомнил…

Так. Надо держать себя в руках. Закрыть глаза. Досчитать до десяти. Двадцати. Положить трубку. Это просто сон. Все тот же кошмар. Прошлое не возвращается. Хорошо похороненное, оно не возвращается.

– Ты мне нужен, Рыжий, – слышит он на грани восприятия. – Ты один остался, понимаешь. У меня только ты, больше никого. А мне помощь нужна. До зарезу, понимаешь? Братан, я тебя христом богом молю: приезжай. Я сдохну тут, мне сказать тебе чего надо…

– Ты зачем звонишь? – выдавливает он из себя, открывая глаза.

– Заречная, шестьдесят два, седьмая палата. Я тебя очень, очень…

– Чего тебе от меня нужно? – Он чувствует, как закипает. Убить гниду. Растоптать. Выкинуть на хер из памяти. Не было ничего. Ничего не было! – Я тебе не должен ничего. Я тебя вообще…

– Нет! Я не за этим! – Он визжит, Ильдар морщится. – Никаких долгов, братан, братишка! Я другое, мне другое надо. Двухтысячный, Буево, ты же все помнишь, братишка, все помнишь, да? Мы же там оба были. Трое нас было. Серый еще. Помнишь? Я знаю, ты не мог забыть. Такое нельзя забыть. Братишка…

– Какой в п… – Обрывает себя. Заканчивает спокойно: – Я тебе не братишка.

– Рыжий, Ильдар! Спаси меня! Христом богом, в ногах валяться буду. Ты один можешь. Ты только знаешь, никто больше. Найти ее надо, понимаешь. Найти. Ведь сбылось все, сука, как сказала, так и сбылось! Я ее, тварь, каждую ночь своими руками душу-душу, душу-душу и все никак не могу задушить. Я ее, суку, задрал бы сейчас, как не хер делать… Приезжай, Ильдарушка, спаси меня, я больше не могу, ты один…

– Чего. Тебе. Надо.

– А не придешь, я к ментам пойду, понял! – орет трубка. – Мне уже один хер. Хоть узнаю: что стало, померла, не померла, закопали где. Или чего там. Я не могу больше, понял?! Не-мо-гу…

Трубка трещит, хлюпает. Истерика, понимает Ильдар. Руки трясутся. Истерика.

– Меня не было там. Поди докажи.

– Ну уж нет, ты там был! – Трубка шипит и плюется по-змеиному. – Без палева. До дела дойдет, я все скажу: и ты там был, и Серый, мы вместе трахали ее, понятно? Втроем! Так что не закосишь. Мне терять нечего, о себе подумай. Заречная, шестьдесят два, седьмая палата, слышишь? Скажешь, к Пономаренко. Алло! Рыжий?! Алло?!

Он прибивает трубку к косяку. Бьет снова и снова, она никак не повиснет. Хочется проломить ему башку. Белую, лысую, в мерзких белесых пятнах, как будто его молоком облили, или побелкой, или дерьмом птичьим, да, куриным дерьмом!

Трубка скрипит и трещит, это его отрезвляет. Не расколошматить бы. А, хер с ней. Купит матери новую.

– Дарик, ты с кем-то говорил?

Мама выглядывает из кухни, вытирая полотенцем руки.

– Идем завтракать, всё на столе.

– Да, мам. Иду.

– Кто это?

Она озабоченно смотрит в лицо. Он отводит глаза.

– Знакомый один. Ты не знаешь.

– Знакомый? Сюда звонил? Ты кому-то говорил уже, что приехал?

– Да, вчера в «Одноклассниках» написал. Так, просто приятель старый. Предлагает встретиться.

Он врет – и сам начинает верить. И плевать, что у него даже аккаунта в «Одноклассниках» нет. Надо же как-то объяснить эту случайность, это дурацкое стечение обстоятельств. Иначе как? Ну как он мог узнать, что Ильдар здесь?

Они тогда с катушек съехали. Как только мамонтов этих нашли, им как будто вышибло крышу. Даже бухать перестали. Серый сказал: собираемся и валим. Сгрузили все в «буханку» – целая ночь на это ушла, тяжесть тех костей до сих пор как будто отпечатана у Ильдара в мышцах. Бивни, бедренные кости и черепа носили вдвоем. В свете фонаря зубы и мелкие кости копали, как картоху, – ничего не потерять чтобы.

А потом Серый сказал: валим. Им уже две недели не платили, армяне эти на стройке даже не появлялись. Давно думали валить, но Серый и Белый все тянули, на кладбище таскались и бухали. Хоть шерсти клок, говорил Белый. И продолжал чего-то ждать – хозяев, что ли, зарплаты? Или что все сдвинется с мертвой точки, привезут материалы и начнется опять стройка? Ильдар как тогда не знал, так и сейчас.

После мамонтов стало ясно, что больше ждать нечего, столько, сколько они за них срубят, им на стройке не дадут. Так что валить. Но Белый на это тогда сказал: не, погоди. Дела надо еще доделать. Серый: какие еще дела? Белый зубом так цыкнул мерзко. Да есть тут кой-чего. И при нем замолчал. И Серому, по ходу, сказал уже без Ильдара.

Надо было догадаться. Надо было все понять, ведь признаки были – как стебали его, как глаз с нее не сводили. Но разве мог он понять? Он сопляк был. К тому же запавший на нее по уши. Он такого, за что они взялись, в страшном сне придумать не мог.

Во сне теперь все это и повторялось. От раза к разу, из года в год. Темнота, борьба и стоны. Боль его и чужая – как своя. Дикая, животная страсть и такая же жалость. Все это тогда сплелось, спаялось, стало единым – и стыдом, и страхом, и грехом, от которого не уйти. Нет, он думал, что ушел. Заставил себя забыть. Выбросил из головы. Уехал подальше, в Москву, дожал эту несчастную физику и поступил все-таки в летное, женился, осел в Подмосковье. Он хотел стать другим человеком и стал им, он не Рыжий – прыщавый, влюбленный, дважды прокативший поступление в авиационный. Ильдар Ниязович Гиматдинов – первый пилот, летчик-испытатель. И только во сне мог пережить это снова и снова: и боль, и страсть, и ужас. Животный ужас от того, что все это происходит на самом деле. С ним. С ней.

Мама!

От этого крика в нем все похолодело. Он стоял тогда на проплешине перед школой, на пустыре, залитом мертвенным светом фонаря, а вокруг – ветер, тени. Кто-то промчался по улице, топая и тяжело дыша. Он видел, но не понял, не узнал. Или не хотел узнать. Серого-то узнал точно, а вот кто бежал первым, за кем тот гнался, – не понял. А когда услышал голос – ее голос, – догадался. И сорвался с места, понесся со всех ног: поворот, дом, вот их стройка, а в проулке – старый магазин, разбитая выстрелом рама, из-за стены выбивается свет. Это из подсобки. Он нырнул туда – дверь захлопнулась прямо перед ним, а за ней – сдавленный крик, всхлипы.

Обмер от ужаса. Но тут же какая-то сила толкнула его внутрь.

– Эй! Вы чего! Вы… эта… чего вы?!!

Он сам не понял, что кричал. Смотрел вниз со ступенек и не знал, что перед ним, в свете единственной тусклой лампочки все было размыто: какие-то тени. Серый и Белый. А между ними, головой как будто в чужом теле – Серый зажал под мышкой – ее тело, тонкое, маленькое.

Белый уже стягивал штаны.

Сердце оборвалось.

– Отпустите ее!

Они обернулись. Он увидел, как Белый застегнул ширинку и шагнул к нему, набычив голову и выкатив кулаки.

– Ебало завали, сукино вымя! Будешь выеживаться, один за нее сядешь!

Белый ударил его раз, другой. Бил в живот и по лицу. Кажется, Ильдар даже не сопротивлялся. Он видел только ее, все еще зажатую под мышкой, как куклу. Он не мог даже руку поднять, чтобы закрыться.

– Тебе проблем на жопу надо? Будут тебе проблемы. Тебя с ней каждый дурак тут видел. Будешь еще тявкать? Вот и помалкивай. Серый, где мешок-то? Едрить-колотить…

Ильдар сполз по стене. Кровь из разбитого носа заливала рот, текла по подбородку. Он чувствовал липкое даже за воротником свитера. И не было сил подняться. Не трогайте, не трогайте!.. Не то говорил, не то шептал, не то молча молил.

И вдруг что-то случилось. Никто из них тогда не понял что.

– Приехали, командир. Спишь, что ли? Приехали, говорю!

Ильдар открывает глаза. За окном машины – серая стена казенного забора.

– Что это?

– Хоспис. – Таксист смотрит на него в салонное зеркало и добавляет, видя непонимание в глазах: – Заречная, шестьдесят два.

Ильдар выходит из машины.

Зачем я сюда приехал? Два дня хотел побыть с матерью, специально выкроил себе выходные в начале командировки, сто лет у нее не был. И вот это все – зачем?

Забор похож на забор тюрьмы, но за ним открывается широкий двор. Весенние голые и сырые клумбы, три прутика молодых берез. Крыльцо, стеклянная дверь. На ней мелькнул плакат: «Служба по контракту – выбор настоящего мужчины». Ильдар морщится, как от фальшивой ноты: к чему он здесь, для кого? В холле неожиданно – зимний сад, зелено, пышно и влажно. Потертые кожаные диванчики в укромных уголках. У стены журчит и пощелкивает живой уголок: большой аквариум и клетка, в ней прыгают белые и желтые птички. Амадины.

Людей нет.

– Вы по какому вопросу?

Он не заметил, что справа в стене дверь. Оттуда выглядывает женщина в медицинском халате с бесцветным, даже каким-то прозрачным лицом.

– Пономаренко, седьмая палата, – заученно говорит Ильдар. Сейчас она попросит документы и отчет, родственник ли и зачем идет. Тогда развернусь, и все.

– Вешалка у нас там. И бахилы оденьте! – говорит женщина и скрывается за дверью.

Раздевшись, он идет к единственной двери в глубине сада – стеклянной, матовой. За ней начинается обычная больница. Неживой запах дезинфекции, мытого грязной тряпкой пола и болезней. Сестринский пункт прямо у входа. Но и тут никто не спрашивает документов, не докапывается, зачем он идет. Он бы и не против, чтобы к нему докопались, спросили, остановили. Хотя бы маску попросили надеть. Но докапываться некому, на пункте никого нет. Светится монитор компьютера, горят какие-то лампочки на стенке за столом. Стрелки информации указывают, что с первой по пятую палаты налево, с шестой по десятую – направо. Он поворачивает туда.

– А-а… А-а!

– Только у нас – кредит ноль процентов! Покупай с выгодой!

– Сестра! Сестра же, едрить-колотить!

Палата его оглушает – звуками, запахами, ядреным светом. Кто-то громко стонет, на выдохе. На полную мощь работает телевизор, прикрученный напротив входа практически под потолком. Лампы дневного света бьют в глаза, съедая полутона, скрадывая объемы. Четыре койки, две слева, две справа. Пахнет плохой столовской едой, лекарствами и вяленой рыбой.

– Сестра!

Обалдев с порога, Ильдар не сразу понимает, кто лежит на койках. Он видит только женщину, которая сидит возле дальней, у окна справа. Обычная, серая женщина, кажется, она плачет. У нее растерянное, потерянное лицо побитой любимым хозяином собаки. Она быстро поднимает на него глаза – и сразу же опускает на лицо старика, лежащего на койке в высоких подушках. Глаза старика открыты, рот тоже приоткрыт. Блаженное выражение тупого ребенка застыло на лице.

– Папа, папа, съешь еще, видишь, тортик, это же твой любимый, – монотонно повторяет женщина, поднося к губам старика ложку; она держит перед собой на блюдце помятый кусок торта с белым кремом.

Ильдар удивляется, как выхватил ее голос за грохотом телевизора, она же говорит почти шепотом, одни губы движутся: папа, папа. Старик молчит и никак не реагирует на нее.

– А-а. А-а! – снова раздается с койки у двери.

Там тоже старик, но он, похоже, спит. Он сухой, тощий, рот запал, глаза и щеки ввалились. Острый, как клюв, нос направлен в потолок. Рот приоткрыт, губы обмякли, стон вырывается из них при каждом выдохе. Одеяло аккуратно поднято до самого подбородка.

Еще одна койка у двери слева пустая. А на следующей, ближе к окну, лежит на боку кто-то. Или что-то. Одеяльный холм. Глыба, которая не может быть человеком.

– Сестра! – завывает оттуда, и Ильдар понимает: это тело без ног. Лысый череп с белесыми отметинами торчит из-под горы одеяла.

Он идет туда. Заходит в узкий проход между стеной и кроватью.

– Только самое нежное для нежнейших попок! – жизнерадостно сообщает над головой телевизор.

– Се… – начинает Белый и обрывает себя, поднимает глаза и осклабливается: – Ры-жий. Пришел-таки, едрить-колотить. Ну-ка, переверни меня. Они забыли, положили прохлаждаться и ушли, чаи гоняют, сукино вымя, не дозовешься никого, сдохнешь, не подойдут. Давай-ка, переверни. Вот так. Все яйца уже выстудил. Да выключи ты эту молотилку, не слышно за ней ни хера!

Белый кашляет, потом снова командует, и Ильдар почему-то делает все, что он требует. Превозмогая тошноту, берет его за руку и откатывает на спину, поправляет подушки и помогает устроиться. Находит пульт и выключает телевизор. Берет стул и садится.

– Чего так далеко, ближе садись, не съем. Чаю хочешь? Там у нас чайник, можешь себе сделать. Стаканы одноразовые. Не ссы, мы не заразные. Смерть не заразна, едрить-колотить.

И ржет. Ильдар сидит и смотрит на него, не веря, что сам сюда пришел, что он здесь. Что слушает этого мерзкого старика, обрюзгшего, лысого, злого, прикрытого казенным цветным одеялом, с раздутым животом и без ног. Под одеялом не видно, но совершенно ясно: ног нет. До самых бедер.

А ведь он не удивился, понимает вдруг. Он знал, что именно таким увидит Белого, Валерика. Валерия Пономаренко.

Она говорила. Все сбылось, как сказала она.

– А ты заматерел. И все такой же рыжий. Не полысел. Молодца. Выправка у тебя. Ну, расскажи хоть о себе, где, чего, как.

– Ты как меня нашел? – спрашивает Ильдар. Не это хотел спросить. Но и это тоже.

– Да чего не найти? Сам мне свой номер оставил, когда еще! А тут пока валяндаешься, всю жизнь вспомнишь, веришь? Вот я и стал старые номера перебирать. – Он кивнул на тумбочку. Там рядом с кружкой лежат очки, кнопочный телефон и записная книжка, старая и облезлая. Кто вообще пользуется сейчас телефонными книжками? Старики одни. Вот он и попался такому старику. – Да там и звонить-то уже некому. Куда ни ткнешь: номер не существует, или нет такого, или не туда попали. Ты один остался у меня, я же говорю.

Глаза у него слезятся, но смотрят по-волчьи, как раньше. Злой и хитрый. Верить ему нельзя. Ильдар как будто в свое прошлое смотрит. Почему этот дурной человек имеет над ним такую власть? А ведь он и сейчас попался ему так же, как и тогда. Тогда еще глупее: просто на рынке поймал. На Центральном. Ильдар приехал туда, узнав, что опять не поступил, мотался между рядами, ничего не хотелось, хотелось куда-нибудь свалить, там рядом автовокзал, у него были с собой деньги небольшие какие-то, мать дала, думал: поеду на Байкал, развеюсь. А тут этот – Валерик. Эй, паря, денег хочешь? Нам на стройку помощники нужны. Я бригадир. Плачу поденно. Кто не хочет денег? Ильдар представил, как придет к матери, принесет зарплату, скажет: не поступил, хоть работаю. И согласился. Дурак был, взял и поехал с незнакомыми мужиками в какое-то Буево. Молодой дурак.

А теперь дурак старый.

– Ты зачем меня позвал?

Он чувствует, как подкатывает злость. На себя в первую очередь. На эту развалину, дряхлого говнюка злиться нет смысла. А вот что Ильдар продолжает его слушаться, даже не видев двадцать лет, это и правда злит.

– Да хоть словом перекинуться с нормальным человеком. Ты не представляешь, как меня тут все достало. Сил же нет! На одно и то же каждый день пялиться. Лежишь тут, как бурдюк, с места двинуться не можешь. Орешь, никто не подходит. Вот хоть ты… – Ильдар молча встает. Валерик сразу обрывает себя: – Эй, куда?!

Его интонация резко меняется – никакого самодовольства. Испугался, что ли? Похоже. Что же тебе надо-то от меня?

– Нет, не уходи, ты чего, я же правда за делом, это же…

Договорить он не успевает – в палату входят, гремя посудой, две медсестры. Они катят столик, на нем огромная кастрюля, тарелки, чашки.

– А вот кому тут у нас кушать? Кто себя хорошо вел? – напевает одна из них.

Ильдар чувствует, что его поймали на месте, застигли врасплох. Медсестры проворно разливают суп по тарелкам огромным половником. Одна из них идет к женщине – сами покормите? – вручает ей тарелку и ложку. Вторая движется к Валериковой койке.

– Валерий Михалыч, да у тебя посетители? Наконец-то! Он уж весь телефон оборвал, целыми днями звонит, звонит. Я говорю: ты как из-под земли достать хочешь кого. Ну, рад, что ли? Вижу, что рад. – Она смеется. Дородная, мягкая, сиськи здоровенные. Белый ухмыляется, берет у нее тарелку, как бы невзначай касается этих сисек. Ильдар отворачивается. – Обедать с ним будете? Я вам налью.

– Нет-нет, спасибо.

– Брезгует он. – Валерик и сестра с пониманием переглядываются. – А ты не брезгуй, тут хорошо кормят. Я, знаешь, в другой больничке лежал, вот там была вообще баланда, не суп. А здесь хорошо.

– А вы, что ли, военный? – сестра смотрит на него, и Ильдар не понимает, почему она так решила, но невольно выправляет спину. – Что у вас говорят-то там? – она кивает к потолку. – Когда все это кончится?

– Что – это?

– Это, что. – Она кивает за окно. – Когда уже мы всех разбомбим?

Ильдар невольно хмурится, и Валерик, всегда-то проворный, сразу все понимает и начинает медсестру гнать:

– Ладно-ладно, не видишь, что ли, разговор у нас, иди, иди.

– Разговор у них, – фыркает сестра. – Нашли секретность!

Обиженно ставит на тумбочку тарелку с котлеткой и размазанной кляксой пюре, уходит к столу, наливает в стеклянный стакан темный, ядреный чай. Обносит остальные койки. Женщина у окна продолжает попытки накормить отца, тот не реагирует. Вторая медсестра более решительно кормит спящего старика, вливает в открытый рот по ложечке и сразу же ладонью этот рот прикрывает, чтобы не растеклось. Старик больше не стонет, а монотонно мычит: м-м-м, м-м-м. Посмотрев на это, первая медсестра увозит столик, громыхая им, как кандальник.

– Там штора, – говорит Валерик негромко. Он хлебает суп и не сводит с Ильдара глаз. – Прикрой, а.

Ильдар только сейчас замечает, что вокруг койки по потолку идет рельс, а у стены – тяжелая штора до пола. Встает и задергивает ее. Становится тише и даже как-то уютнее. Внешнее как отрезало: и стоны, и нездешний взгляд старика с другой койки, и заплаканное лицо его дочери, и медсестер. Все отрезало.

Только он и Белый.

И их общее прошлое.

– Короче, давай так: я с тобой не чай пить приехал. – Ильдар решает взять быка за рога. – Говори, чего тебе надо, и я пошел.

– А я тебя и не чай пить звал. – Валерик ухмыляется. Ему по барабану раздражение Ильдара. Он снова там, на стройке в Буево, и перед ним опять – прыщавый рыжий пацан. – Я тебе уже сказал. Мне помощь твоя нужна. До зарезу. Больше просить не у кого. А тебе это и самому нужно. Я ведь знаю.

Что произошло тогда, он не понял. Услышал только, как дверь распахнулась наотмашь и тут же захлопнулась, сработала пружина. Сразу же погас свет. Лампочка лопнула с противным звуком, как будто взорвалась изнутри. Стало темно, хоть глаз выколи. Ильдар сидел, прижавшись спиной к стене, и его трясло. А перед ним, в кромешной тьме, что-то происходило. Кто-то пихался, боролся. Слышались глухие удары. Потом зашоркало. По ступеням, мимо него. Он заметил, как кто-то рванулся к двери. Она снова хлопнула, а снизу дернулся кто-то еще.

– Стой, сука, не уйдешь! Едрить-колотить! Мешок, Серый! Сюда ее! Сбежать думала! Держи! Я первый! Руки! Первый я!

Он не видел ничего. В полной мгле что-то пыхтело, рычало, скулило и ворочалось. Свет давай! Не видно ни хуя! И снова шоркает, снова возится. Потом сбоку вспыхнул свет – луч фонаря вырвал из темноты жуткое. Он даже не понял сразу, что это. Чье-то тело дергалось, конвульсивно билось, рычало. Потом дошло: это спина. Белесая лысина серела в темноте подвала. Фонарик прыгал, Серый, не в силах справиться, кое-как пристроил его на каких-то коробках и кинулся в центр света.

– В очередь, с-сукино вымя! – прорычал Белый и глухо загукал.

Голос его уже не был голосом человека. Он выл, скулил и рычал, как зверь. Он дергался. Что он делал? Ильдар ничего не понимал.

Потом он отвалился. Или нет, это Серый его вытолкал – Ильдар не заметил. Ему казалось, что он то и дело теряет сознание. С ним потом, несколько лет спустя, случилось такое на первом тренировочном полете: картинка включалась в глазах вспышками, по мере того как сердце проталкивало кровь к голове. А в тот раз это было впервые. Вот он видит серую лысину – потом темнота, а вот – уже Серый пыхтит и пыжится. Опять темнота. Что-то падает, Серый пытается поднять, подтянуть на себя, ему явно неудобно, предмет перед ним неповоротливый, Серый сам падает на колени. Снова темнота. Опять Серый, он все еще судорожно бьется, как животное, как кобель. И опять темнота. Этот ритм. Этот стон. Эта невыносимая тяжесть во всем теле. Особенно отяжелел член, его тянет и давит, разрывает изнутри. Нет же, нет! Но ничего ведь нельзя сделать. Он ничего не может сделать! Нет!

Снова вспышка – Белый в стороне, на коробках, сыто матерится.

– Да не возись, Серый, кончай давай. Мальцу оставь. Рыжий, хочешь? Хочешь ведь, вижу. Телку-то ты нашел. У тебя на нее всегда стоял. Давай, не мнись. Имеешь право.

Тьма пульсирует, тьма рычит, и внутри него уже все пульсирует и рвется, рвется наружу. Нет, он не может, нет, нельзя! Он не такой!

Снова вспышка – и вот он видит, что Серого тоже нет. Перед ним – разверстая алая темнота. Он не понимает, что это и почему его туда так тянет. Ему страшно. Страх заполоняет грудь, страх тянет живот. Страха нет только в члене. Он держит его в руках. Он сам не понял, как сделал это. И кто-то толкает в спину.

– Давай, Рыжий, не томи, не целка.

Алая тьма приближается, наползает. Он чует ее запах. От него кружится голова. Он тянется к ней, берется за бедра руками. Она дергается от его рук – и тут же смиряется. Он чувствует ее страх, ее боль. А потом ему становится ее жалко. Нестерпимо, до судорог жалко. Жалость накрывает его с головой, а он входит во тьму, врывается в нее, и чувствует слезы на щеках, и ревет, и скулит. И растворяется в ней. Так ее, дери, сучье вымя! Давай, Рыжий!

Он чувствует только слезы.

– Ты как вообще живешь-то? – спрашивает снова Белый, хлебая свой чифирь. – Ну, в смысле, работа, деньги, семья? Все нормально? Это хорошо. – Ильдар пытается понять: он что, разве кивал? Нет, не кивал. Но Белому и не надо. – С этим делом тоже нормалек? Ты мужик же еще не старый. Тебе лет-то сколько? Мне ведь шисят четыре, прикинь. Седьмой десяток. И не думал, что доживу. А так, по жизни, нормально все? В смысле, ничего не гложет? Совесть там. А?

Ильдар держит лицо так, что мышцы сводит. Зубы сжаты. Кулаки тоже. Уйти отсюда, на хрен вообще притащился? Встать сейчас и уйти.

– А меня тоже не гложет. Я жил как жил. Свое брал. Кто не берет? Все берут, кто что может. И я брал. Что мог. До чего мог дотянуться. Это нормально, я считаю.

– Ты сейчас серьезно? – Ильдар не выдерживает.

Хочет еще что-то сказать, но осекается: Валерик хитро щурит на него глаз. Заросшая, ощетинившаяся морда – как у старого, седого волка. Такой же тяжелый, испытующий взгляд. Кожа у него сухая и пятнами. Глаза маленькие, в белках – красные прожилки. И правда, что ли, он альбинос?

– Просек, значит. – Белый осклабился, показал щербатый рот. – Я так и знал, что ты все усечешь. Ты парень умный. Что, скажи, тебе-то херово живется? С грехом-то, а? Или для тебя это как – грех, не грех? Погоди, ты же мусульманин? Ильдар Гиматдинов – мусульманин, да? Как у вас там, у мусульман, втроем бабу трахнуть – это грех или нет?

Ухмыляется. Ильдар молчит. Но почему-то не уходит. Все мышцы одеревенели. Что ты хочешь? Что ты водишь и чего добиваешься? Говори, говнюк!

И Белый продолжает:

– У меня тут помер один ваш недавно. Мусульманин тоже. Вон на той койке. Умар. Столько к нему народу навалило! Всю палату заполонили. Сидят, что-то бубнят: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Молятся. Родня какая-то, жены, сестры, братья, дети, хер поймет. Целый аул. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Весь день сидели, к вечеру помер. Тоска, сил нет. И никуда ведь не уйдешь. Лежи, любуйся. Телик включил, так они выключают. И так до вечера: бу-бу-бу. Я думал, свихнусь. И знаешь, что понял? – Он ставит на тумбочку допитый стакан. Берет зачем-то очки и протирает их. Кладет обратно. Поднимает на Ильдара узкие глаза, но отводит их и говорит в сторону задернутой шторы: – Я понял, что сам помирать буду, а ко мне ни одна собака не подойдет. Никто не сядет рядом. У меня же никого нет, ни жены, ни детей, никого. И это бы ладно. Так ведь и денег нет, чтобы дома, по-людски, пусть бы с сиделкой. Нет, я тут помирать должен. Как собака. А все почему? – Он снова смотрит на него, и Ильдар видит на его лице настоящую, неприкрытую злость. – Из-за нее все. Только из-за нее! Ты ведь помнишь, что она тогда сказала? Ты ведь там был!

Ильдар все помнит. И ее лицо. И открывшиеся черные глаза. И тихий голос, сухие губы, это состояние обморока – не своего, ее. Кровь на полу. Он тогда разглядел: лужа крови была под ней. И они все были в крови. Одежда, штаны. Руки. Он все это помнит.

– Ты дебил? – говорит он. – Она-то тут при чем? Что у тебя ни жены, ни семьи. Это ты сам…

– Сам?! – Белый взрывается. Был бы с ногами – кинулся бы на него. – Ты думаешь, я не пытался?! Ты думаешь, я не хотел?! Да когда? Десять лет на нарах! Десять гребаных лет! А потом – туда, сюда, и привет! Всё, поезд ушел! В шисят кому я на хер нужен? Без ног! Была бы хоть хата, может, за хату со мной кто жить согласился. Так и ее нет!

– Где же ты живешь? – Ильдар сам не понял, зачем спросил. Ему ведь ничего здесь не интересно. Уходить надо, сейчас вот встать – и уйти.

Но он сидит.

– Где-где. Не твое собачье дело. Я не про это, – ворчит Белый и вдруг снова оборачивается к нему, а глаза – злые и от злости красные, как у крысы: – Душить ее надо было, тогда же душить, я говорил! Я бы ее хоть сейчас, голыми руками! Всё вы с Серым: нельзя, нельзя! Вот оно вам! Вот я теперь где! Всё она, сучье вымя.

Вдруг лицо его снова меняется, так резко, что Ильдар чувствует, как будто его холодной тряпкой шарахнули: глаза у Белого плаксивые, губы скорбно поплыли вниз, он тянет к нему руки:

– Ильдарчик, сынок, я же тебя за этим позвал. Поезжай в это Буево, будь другом. Найди ты ее, суку эту. Найди, в ноги ей упади. Или сюда привези. Я сам перед ней в ногах валяться буду. Пусть снимет с меня всё. Пусть заберет. Это она сглазила меня, шаманка херова! Я знаю. Я к бабкам ходил, они как одна: не нашими сделано, не можем ничего. Она всё, понимаешь ты!

– Погоди, погоди. – До Ильдара наконец начинает доходить. – Ты что… ты считаешь, что она… живая?

– Да куда ей деться! Такие не дохнут.

– Но двадцать лет же прошло.

– Двадцать лет и два года… Разница-то? Ты же вон живой. И я. А не живая, так еще лучше: на могилу к ней пойди. Цветов там, конфет, не знаю чего. Водки. Все тащи. Я денег дам. Только сделай что-нибудь! Я был бы с ногами, сам бы поехал. Но я же понял-то все недавно только! Я вот когда здесь, в этой дыре оказался, а рядом этот окочурился, Умар ваш, меня как обухом по голове: она это! Всё она!

Ильдар вскакивает, но уйти не может. Руки трясутся. Живот перехватило. Он стоит и качается. Он никогда не думал, что она могла бы остаться жива. После всего, что они сделали. После того, как бросили ее там. Он был уверен, что ее уже нет. Да, это страшный грех. Но оказалось, что он с этим грехом давно сжился, ему так легче. А вот если она до сих пор жива. Если где-то еще живет…

– Почему – я? – выдавливает он наконец. – Я-то почему должен ехать?

– А думаешь, ты особенный? Нет, Рыженький, ты такой же. Такой же, как мы. Ты там был, ты ее тоже с нами ебал. Ты ничуть не лучше. Она нас всех тогда прокляла. Троих! И меня, и Серого. И тебя!

От напряжения в глазах темнеет. Я не такой, неправда, я не такой!

Но говорит он другое – как будто согласился, принял проклятье как данность.

– Я почему, в смысле. Не Серый.

– Серый? – Валерик вдруг лыбится. – А ты помнишь, что она тогда про него сказала?

И смотрит в глаза. Ждет. Молчит. Ильдар молчит тоже. Он помнит все как вчера. Каждое слово, каждый ее взгляд, закатывающиеся глаза, этот полубред, из которого она с ними говорила. Все он помнит. Но никогда не сможет это признать.

– Нет его, – сухо отрезает Белый, выждав и догадавшись, что Ильдар ничего не скажет. – Я его грохнул. Как она и сказала. Тогда же. Я.

Буни

Я не помню уже, когда это началось. Кажется, была осень, пора перегонки оленей. А может, была весна, и пора ставить защиту на людей и животных. А может, ничего этого не было, просто много всего накопилось – и требы, и обряды, и новые дети появлялись, и их надо было правильно принять, и новые люди уходили за реку, и их надо было правильно проводить… Много дел у камсы, но беда в том, что камсы не было.

Ее не было не день и не два. Несколько месяцев уже люди ее не встречали. И, не встретив, шли ко мне.

– Камса где? Зачем ее прячешь?! А не прячешь, так сама камсой будь! Столько людей в родах, столько дел! А ты сидишь и ни о чем не думаешь! Камса была, она все про всех знала. Камсы не стало – тебе ею быть.

Что мне было отвечать людям? Камса меня учила, но не доучила. Я знала многое, но не все. Я не готова была ее заменить. Я не умела находить имя ребенка. Не могла сложить очистительный костер. Не знала, как наладить оленей, чтобы ушли в зиму и вернулись с приплодом и без потерь. Я мало что знала, оказывается.

Вот ты сидишь сейчас в доме, в тепле. За окном у тебя лениво кружится снег. В твоей кружке остывает чай. Ты слышишь, как за стенкой у соседей бурчит телик, думаешь, что написать в своей сети, отвечаешь на письмо или договариваешься о встрече с друзьями. На зимнем небе твоем слепо светит зимнее, ленивое солнце. И ты не задумываешься о правилах и обрядах. Не держишь их в голове. Кто-то все сделает за тебя. Откроет двери. Наладит связь. Вдохнет жизнь, в конце концов, когда будет нужно, и все заработает, заживет и закрутится. И тебе не придется ни о чем думать, ведь ты просто Волла.

Я тоже так жила, хоть уже и не была Воллой. Я, как и ты, ни о чем не знала и не думала. Была камса, которая запускала мир. Были боги, которые его поддерживали. Зачем тут я? К чему? Мое дело маленькое. Я садилась на оленя и ехала в лес.

Но все стало по-другому. Люди пришли, они были злые, мир застыл, дети жили без имен, олени не шли на пастбища. Нужна была камса. И мне пришлось ею стать. Я села на своего Тагу, взяла в поводе своего Багу и поехала за людьми. Я не сказала им, что я ничего не умею. Я делала то, что они от меня ждали, и ехала дальше. Ничего, говорила я себе. Еще один дом, еще одно стадо, еще одна свадьба, роди´ны и похороны. А потом я вернусь и найду тебя, Камса, где бы ты ни скрывалась, среди живых или мертвых, среди людей или богов. Потому что нельзя нас бросать. Мы не кутята, чтобы нас бросать.

Я не знала еще тогда, чего это мне будет стоить.

С мертвыми просто, главное, помнить одно: нельзя им смотреть в глаза. Запомни это на всякий случай, Волла.

В остальном же с ними гораздо проще, чем с живыми. Они приветливее, потому что им уже нечего скрывать. Они гостеприимнее, потому что у них ничего нет. Они душевнее, потому что уже все знают. Про себя. Про тебя. Про то, кто кому каким был братом. У них уже ничего нельзя изменить, поэтому они имеют свободу быть собой. Живые ее не имеют.

А еще они никогда не обманывают. Просто запомни, в будущем пригодится, Волла.

– Садись, подвезу с ветерком!

Старший брат Варны резко затормозил возле меня на развороте, подняв снежную пыль. У него были большие железные сани без оленей. Они рычали и ревели на ходу.

– Только это вот надень, ослепнешь. – Брат цыкнул сквозь зубы сигарету и протянул мне шлем, какой был на нем самом: черное забрало, в тонированном стекле – узкие горизонтальные щели для глаз. Такие очки носят охотники за морским зверем, кому долго приходится ходить в снегах.

– Какими судьбами? – спрашивал брат, когда я примостилась сзади него, обхватив за талию, и мы понеслись.

Ветер шумел в ушах, снег белой волной расстилался по обе стороны, мотор ревел. За шумом плохо было слышно даже свой голос, приходилось кричать:

– Я камсу ищу, нашу камсу! Она пропала. Не видел здесь?

– Я не знаю. А чьих она была? – кричал брат в ответ.

– Камсы не чьих, они сами!

– Чего? Не слышу!

– Камсы сами по себе!

– Если не из Камлаков, то тут она не появится! Тут Камлаков чертог, Пырра дальше, Тойгоны еще дальше. Через распадок – там ильчи. А подальше – вон, видишь пятиэтажки, – там боги. Ну, кто раньше в богах жил.

– Куда же мне идти, где искать?

– Я тебя к нашей камсе свезу, у нее спросишь!

Вокруг замелькали дома – въехали в поселок. Он выглядел привычно: все себе такие дома ставили, к каким привыкли при жизни. Были там дома постарше и помоложе. Кто-то поставил походную палатку из шкур и так жил. За домами в клетушках стояли олени. По улицам бегали собаки. Других животных не бывает у мертвых. Поодаль, как призраки, проступали из снежной дымки серые, безликие стены домов для богов.

– Я там, если что! – крикнул брат и махнул в проулок, который мы только что проскочили. – Если вдруг заплутаешь. Так-то я тебя всегда встречу.

– Спасибо.

Мы остановились у леса.

Лес был простой, обычный, привычный совсем лес, кроме одного – туда не шли тропы, не было человеческих следов. Лес стоял стеной. Мертвые туда не ходили. И то верно: для чего им лес? Дичи не надо, огня не надо. Не нужен человеку лес, если оттуда брать нечего.

– Хорошие сани, – сказала я, снимая шлем. Брат свой не снял, и я не боялась встретиться с ним взглядом.

– Ваще мощь, писят лошадок! Я Варне показывал, он тоже заценил. Сделать хотел, да как такие сделаешь – соляра нужна. У вас там же никакой соляры.

– Варна… Он у вас тоже бывает? – спросила я осторожно.

– Не, – брат мотнул головой. – Это я к нему. Ну, во сне. Чушку-то мою проведать надо. Сына опять же. Дочь. Иначе как? Все через него.

– У них вроде все хорошо, – сказала я без уверенности – я не видела Варну с того дня, как он приходил ко мне, и вестей от Камлаков не было.

– Нормально, да, – кивнул брат сухо. – Ладно, топай. Я тут обожду. Если отойду, зови, я мигом. У нас тут близко все так-то.

– Хорошо, – кивнула я. – Спасибо.

И пошла в лес без тропы, по пояс в снегу.

Лес был лесом – но лесом не был. Не было ветра. Не было звуков. Деревья одинаковые, ровные, как будто вырезанные из бумаги и наклеенные на белую ткань, стояли вокруг, куда ни кинь взгляд. Я скоро выбилась из сил. Мне казалось, что я заплутала. Среди одинаковых деревьев совсем непонятно, куда идти. Как камсу искать? Одно хорошо, успокаивала я себя, назад будет проще – по своим же следам.

Вдруг впереди показалась поляна. Как будто кто-то выкосил деревья – просто проплешина в лесу, ровная, небольшая. На ней стоял охотничий схран – на высоких ногах сложенная из бревен крошечная избушка. Крыша крыта лапником и еловой корой. Дверь высоко, сейчас закрыта. Я поискала глазами – где-то должна быть лестница. Но ее не было. И совсем ничего не было, чтобы залезть. Лапы, на которых стояла избушка, высокие, гладкие, толстые. И как она туда забирается? – не поняла я. Взлетает? Я обошла избушку кругом, потрогала лапы. Дно было сложено из ровных досок, ни щели, ни лаза. В стороне из-под снега что-то торчало, я подошла – большая ступа, в которой сбивают масло, и в ней пестик почти с меня ростом. Потеряла она их, что ли? Я стала сомневаться, живет ли здесь кто-нибудь, или это и правда всего лишь лабаз для дичи, про который к тому же забыли давно.

Тогда я позвала:

– Камса! – негромко, чтобы не разбудить этот лес. – Камса, это я! Пырра-Анон. Ты меня не знаешь. Я из чертога живых. Я ищу нашу камсу!

Никто не откликнулся. Ничто не пошевелилось в избушке. В лесу было по-прежнему тихо, как в живом лесу не бывает. Не упадет нигде с ветки снег. Не скрипнет дерево. Не пролетит птица. Не зацокает белка. Только холодно. Я поежилась, чувствуя, что замерзаю. В мире мертвых зима всегда, снег вечен, и это другая зима, не такая, как у нас, оказывается.

И вдруг за моей спиной что-то щелкнуло, хрустнуло и заскрипело. Я обернулась: верх небольшого сугроба откинулся, как крышка на шкатулке, под ним зияла чернота. Я не удивилась – в мире мертвых нечему удивляться, – подошла ближе и заглянула внутрь. Передо мной был лаз, или труба, или тоннель, дыра, нора, как угодно называй. В общем, ход, и мне надо было туда.

Без всяких сомнений я прыгнула.

Падение было недолгим и нестрашным. Я только запуталась в шубе – подол задрался и прикрыл мне лицо. Когда же справилась с тяжелой шубой, оказалось, что я стою на залитой солнцем летней поляне на берегу сияющего горного озера. Чуть поодаль виднелся лес, деревья качались под верховым ветром и шумели. С другой стороны поднимались прекрасные белые горные пики. На берегу озера росла огромная одинокая лиственница, очень старая, корявая, ее ветки уходили в небо, а на огромных узловатых корнях, вылезавших из каменистой земли, как змеи, сидела девочка лет шести в нарядном красном платье. Она чертила палочкой на земле и не обращала на меня внимания.

Больше никого не было, и я подошла. Девочка оказалась босая. Тонким прутиком от лиственницы она обводила на мягкой земле свои ножки. Она была так увлечена, что не подняла головы, даже когда я присела с ней рядом. Я видела ее склоненную головку, тяжелые черные волосы были собраны в косу. Пряди переплетались на затылке так замысловато, образуя столь сложный и необычный узор, что мне захотелось коснуться этих волос, потрогать эту причудливую косу, погладить девочку.

Я так и сделала. Она как будто не заметила.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– То же, что и ты, – ответила она.

Голос у нее оказался взрослый. Я вздрогнула и сразу поняла, кто передо мной.

– Что же я делаю?

– Ты оставляешь следы. Мертвые не оставляют. Ты же надеешься, что тебе будет так проще вернуться. Вы все на это надеетесь.

– Разве это не так?

– Это никогда не помогает.

Она выбросила палочку и подняла голову. Я быстро отвернулась и прикрыла глаза рукой, но успела заметить, до чего она красива – синие глаза, румяное личико, черные волосы. От такой красоты захватывало дух.

– Твоей камсе это тоже не помогло, – сказала она. Голос ее зазвучал по-старушечьи. – Она забыла дорогу назад. Следы ее спутались. Теперь ее сложно будет найти.

– Где она? Ты знаешь?

– Никто не знает, даже она сама. Придется искать. Одно я знаю твердо: она не ходит среди мертвых. Будь она здесь, меня бы тут не было. Нет ее и среди живых – там сейчас ты. Остается что? Правильно – боги. Там и ищи.

– Но я не камса! – воскликнула я. – Я никогда не хотела ею быть. И она… ну, Камса… ничему не научила меня.

– А чему тебя надо учить? Ты и так все умеешь. Или хочешь сказать, ты не сама сюда попала? – Девочка рассмеялась, как старая, скрипучая карга. Оборвав смех так же неожиданно, она тяжело наклонилась, как будто спина ее совсем не гнулась, и даже присела, стеная и охая. Подцепила тоненькой палочкой обведенные отпечатки своих маленьких ножек и подняла их, как будто они были из камня. Две маленькие босые стопы. Протянула мне: – На вот. Один отдашь Камсе, когда встретишь ее. Второй оставишь себе. Они вам обеим помогут дорогу найти, когда это нужно будет.

По-прежнему не глядя на нее, я протянула руку и взяла их. Тяжелыми были следы, словно и правда из камня.

– Вот что еще я тебе скажу: ваша камса не просто так ушла, она искала хели. Стадо хели, которое угнали боги. Это случилось вчера. У нас вчера, у них – много лет назад. У вас… не знаю даже, когда это было у вас.

– Прошлым летом.

– Значит, прошлым летом. А ты откуда знаешь?

– Мне Камса сказала.

– Сама все знаешь, а ко мне притащилась. – Казалось, камса разозлилась. – Иди давай, нечего тебе здесь больше! У меня дел невпроворот. Иди! Ты мне мешаешь!

Ее голос снова звучал по-детски капризно. Так и не взглянув ей в лицо, я пошла туда, откуда здесь появилась. За спиной у меня раздался плеск. Я обернулась – девочка стояла на берегу озера и бросала в воду камни. Звонкий детский голос распевал на всю поляну:

– Я на солнышке сижу, я усами шевелю, все сижу и сижу…

Я вспомнила про следы у себя в руках, раскрыла ладони: оба отпечатка были левые.

Брат ждал меня у леса, курил. Увидел, завел мотор, сел верхом на свою машину. Но я еще долго шла к нему от деревьев, хоть и по своим же следам. Сил совсем не осталось.

Когда он привез меня на место, я спросила:

– Скажи, а железные птицы у вас здесь бывают? Большие птицы, у которых люди внутри.

– Самолеты, что ли? У нас все бывает. С чем человек помрет, с тем и сюда попадает. Я снегоход этот у перца одного подрезал, он с ним под лед уехал, дурная голова. Весной по тонкому льду поехал, типа проскочит. Куда, думать же надо! Я говорю: отдай мне, я тебе за это вот стрел отсыплю. У меня много. А он: так бери, глаза бы мои на него не смотрели! А я что, я ведь только…

– А ты их видел? – перебила я. – Этих птиц.

– Самолеты, что ли? Да лежит там один. Тебе надо? Свезти, что ли, показать?

– Нет, не надо. Я просто знать. А Варна к вам точно не ходит?

– Варна? Смеешься! Не может он. И рано ему. У него еще целых…

– Все, хватит! – перебила я. – Спасибо. Дальше сама.

Я слезла со снегохода и пошла домой, в мир живых.

Ильчи

– Сестра! Сестра, ты здесь?! Просыпайся, сестра! Варна пришел!

Он смеялся и напевал. Голос его был молод и весел. Я еле разлепила глаза, попыталась подняться и ударилась головой. Только тут вспомнила, что на печке и надо мной низко нависает потолок. Вечером я растопила печь до жара, но все не могла согреться – так замерзла я в Буни, оказывается, кости звенели от холода. Всю ночь куталась в шкуры, утопая в печном жаре. Только под утро уснула.

Печка остыла. Я согрелась.

– Варна? Я здесь! Заходи!

Я хотела крикнуть, но голос не слушался. Я сипела и скрипела. Казалось, я стала старше на десять лет. Тело было как деревянное. Только голос брата, молодой и веселый, возвращал меня к жизни.

– Да где ты прячешься? Вставай. Я пришел за крыльями. Ты сохранила их?

Зазвенела рама – Варна распахнул окно. Снаружи потек теплый весенний воздух. Пахло прелой землей, пахло просыпающимся лесом. Мои олени, Тагу и Багу, ходили возле дома, шумно дышали. Я представила, как зацветает поляна, как шумит под весенним ветром тайга. Как Варна заглядывает в окно и весело смеется.

– Где мои крылья, сестра? Они так мне нужны!

– Они там, на полке. Входи.

Я думала, он влезет в окно, как в прошлый раз, я думала, все просто повторится и будет по кругу, – но он обошел дом и вошел в дверь. Было слышно, как стучит чем-то в сенях. Олени полезли за ним следом, он прогонял их, толкая в лобастые морды.

– Они голодные, – крикнула я. – Там комбикорм в мешке у двери. Насыпь им в ясли!

– Чего?

– Комбикорм! Такая засыпка в мешке. Дай им. Можешь водой сдобрить.

Я слышала, как Варна ворочает мешок, стучит совком по полу – похоже, комбикорм кончался, его еще Камса запасала, надо будет принести, когда в следующий раз пойду к богам, – слышала, как ревут олени.

Потом он вошел, обтирая об одежду руки.

– Все-то у тебя не как у людей, сестра. Даже оленей кормишь непонятно чем.

Я успела слезть с печки и ждала его.

– У меня есть кипяток, хочешь чаю?

– Это что? Опять что-нибудь камское?

– Нет, просто травку заварю.

– Я здоров, сестра, мне не нужно травок. Где мои крылья?

Я услышала, как что-то упало в углу, Варна вовремя отпрыгнул.

– Они не там, я же сказала: посмотри на полке, слева от окна. Там берестяная торба, в ней обрезки крыльев и твои чертежи.

– Чертежи? Это еще что такое? – Варна привстал на цыпочки, чтобы заглянуть на полку.

– Твои рисунки. Если по рисунку можно что-то сделать, их называют чертежами.

– Занятное слово. – Он спустил торбу и теперь рассматривал ее содержимое, отвернувшись к окну, к свету. – Где это их так называют?

Я не стала уточнять. Он достал все, разложил бересту на столе. Смотрел и думал.

– Надо же. Я ведь почти забыл. Сколько времени-то прошло? Десять лет.

– Десять лет? – У меня похолодело в животе. – Меня так долго не было?!

– Да, сестра, где ты была? Люди сходили с ума. Одна камса пропала, вторая пропала. Как жить? Никто ничего не понимает. Тут такое творилось!

– Десять лет… – Я опустилась на лавку. Глупая я, какая же глупая! Думала, что выйду из Сэгэде там, где вошла. Но ведь течение никогда не останавливается. Нужно было плыть против, чтобы выйти там, где я оставила этот мир. Нужно было плыть вверх. – И как же без меня люди? Кто творил требы? Кто окуривал оленей? Лечил детей?

– Оленей сами. А детей лечил я.

– Ты? И как ты это делал? Ты умеешь?

– Всякое бывало, сестра. – Варна ушел от ответа. – Но я знал, что ты вернешься рано или поздно. Я почему-то знал всегда, что, если я приду к тебе, ты будешь здесь.

Я улыбнулась ему. Он был тот же добрый Варна, наивный и честный.

– Спасибо, что пришел, – сказала я.

– О, ты же не знаешь, что случилось зимой! Ильчи! Приходили опять! Подошли к самым селеньям! Уже оленей резали, детей крали, женщин умыкали.

– Прямо так и умыкали?

– Честно! А тебя нет, камсы нет, никого нет.

– И что вы сделали?

– Пришлось мне открыть свои схраны. Я не хотел, но что делать. У меня с прошлой войны оставались волчьи стрелы, я не все брату отдал, что-то осталось, я их за кузней зарыл.

– Ты правильно сделал, брат.

– Не было выбора, они уже дома́ у Камлаков жгли. Ты же знаешь, это ильчи, их ничто не остановит. Только стрела.

Да, ильчи – это ильчи. Про них говорят, что они не люди.

Хотя это неправда. Ильчи люди, конечно, но они не мы. Поэтому многие их боятся и людьми не считают.

Но еще говорят, что ильчи вышли из нас. Или мы из них. Потому и названия у нас схожи: они – ильчи, мы – ильчи´ны. Но в это мало кто верит. Больно уж они непохожие. И живут не так, и оленей не держат, а охотятся на них, как на лосей диких. И одежда другая, и сами другие. Так что если и вышли они из нас или мы из них, это было очень давно и уже стерлось, время сделало нас разными.

А вот что правда – что ильчи всегда рядом с нами и всегда нам враги. Раньше, говорят, мы в других краях жили. Не таких холодных и не таких лесных. Но пришли ильчи и стали нас выживать. Мы уходили все дальше на север, где ильчи не водились. Но они шли за нами по пятам, пока мы не оказались здесь. Тут они как будто успокоились. Потому что дальше что? – только зима и холод, как в Буни. И хлеб не растет, а ильчи без хлеба жить не могут. Помрут они без хлеба.

Так и стали мы жить по соседству. Тут мы, ильчины, там они, ильчи. Время от времени случались войны, вспыхивали и затухали, как тлеющий под землей огонь. И снова спокойно все жили. Это к ним, к ильчи, ходил брат Варны за шубами и браслетами для Золны. Ходил, да не вернулся. И это от них, от ильчи, прилетела последняя стрела, когда сам Варна оделся в боевую шкуру, хотя всю жизнь презирал войну.

Только это потом уже было. Не торопи меня, Волла.

Пока же Варна рядом со мной сидел и рассказывал, как ильчи напали на наши селенья – отомстить хотели за поход брата Варны. Десять лет копили силы, десять лет готовились к этому. И вот пришли, накатили толпой. Дома жгли, оленей резали, мужчин резали, женщин угоняли. И Варна вскрыл свой схран, чтобы раздать стрелы мужчинам. Он ненавидел войну, мой Варна, но он понимал: когда ильчи жгут дома, приходится платить дань Вире. Иначе останешься и без дома, и без жизни.

– Я тоже там был, сестра.

– И ты тоже стрелял?

– Я по людям не стрелял. Я вокруг, чтобы отпугнуть. Мои стрелы воют так страшно, что этого хватало. Да я и не меткий стрелок, ты же знаешь.

И все-таки один раз брат попал в человека. Ильчи уже дрогнули и уходили, их поток вытекал из селенья Камлаков, но один всадник почему-то замешкал, он поскакал на Варну, и тот выстрелил.

– Я попал в плечо. Я видел, как всадник упал. Это было очень страшно, сестра. Я никого не хотел убивать. Я так испугался, что потерял сознание. Я трус, сестра. Мой брат был прав. Я не умею убивать.

Если ты не убийца, это не значит, что ты трус, Варна, хотела сказать я. Не надо быть убийцей, чтобы быть мужчиной. Но я ничего не сказала. Я просто погладила его по голове.

– Как сейчас Злата?

– Так ты все знаешь? – Он вскинул на меня глаза и засмеялся. – Я тебе рассказываю, а ты все знаешь! Может, ты была там? Ну конечно, я забываю, что ты камса! Как же еще: ты там была, да? Признавайся!

Нет, я там не была. Но откуда-то я все знала. Камсы знают, что в их землях творится, даже пока их там нет, оказывается.

Всадник упал, и Варна стал падать тоже. Земля поплыла из-под ног, он стал за нее хвататься, пытался встать. Мужчины побежали к врагу, чтобы добить. «Не трогать! – из последних сил крикнул Варна. – Пленник! Мой!» И потерял сознание. Никто не решился перейти волю кузнеца. Пленника сволокли вместе с другими вещами, захваченными в бою, и отложили в трофеи, положенные Камлакам. Пленник лежал трупом, не то жив, не то мертв. Варна тоже лежал пластом, хоть и был жив. А этот, может, и умер, решили мужчины и сдернули с пленника тяжелый медный шлем, прикрывавший голову и шею.

Жидкое солнце брызнуло во все стороны, как будто откупорили сосуд. Жидкое солнце – без огня стало светлее. «Тьфу ты, баба!» – выдохнул кто-то.

Бледная девушка в боевых доспехах лежала перед ними. Бледная, ни кровинки, но живая. Чужая – но женщина. Ильчи, но невозможной красоты.

«Не прогадал с трофеем кузнец. Колдун же: все знает», – сказал кто-то с завистью.

Так в жизни Варны появилась Злата.

– Вот ты сидишь здесь как сыч, как гриб, сестра, а на дворе весна, – смеялся Варна. – Снег сошел. Бабочки проснулись. Злата стала вставать и выходить, на лес глядеть. Есть наконец стала!

– Где она живет? У тебя?

– Что ты! Если взять ее в дом, Золна отравит. Она при кузне, я сразу отнес ее туда. У меня на задах есть лабаз для продуктов и инструментов. Вот там наверху и живет.

Я вспомнила лабаз камсы в Буни. И ее дом в норе. Если наша камса найдется, она пойдет туда, в тот дом, к тому лабазу. А потом родится новая камса, все сместится, и мне самой туда идти, к тому дому и тому лабазу. После смерти мне там жить.

Но пока нашей камсы нет. И даже неизвестно, где ее искать.

– Она там не мерзнет?

– Злата? Не мерзнет. Там сено. Да ей многого и не надо было, она все спала. Только травы пила. Я ей травы варил и отпаивал. Рану лечил. Она недавно сама спускаться оттуда стала.

Его голос звенел, он был счастлив. В его жизни появилось солнце – златовласая ильчи. Просто сидя рядом, он грел меня, жарче печки. И вдруг вскочил, обнял, поднял и закружил по дому. Что-то больно впилось в грудь.

– Ай, отпусти!

Он поставил меня, я пошатнулась, но устояла. Запустила под рубаху руку – пальцы смазали выступившую из ссадины кровь. Это вдавился рогами крошечный хели, которого я носила на шее. Красный след проступал меж грудями.

Варна, по счастью, ничего не заметил.

– Ах, сестра! Ты чудо! Я сделаю крылья и прилечу к тебе! Нет, я сделаю тебе крылья тоже, и мы полетим вместе! Мы увидим сверху всю землю, далеко-далеко вперед! А сейчас я пойду. Но я вернусь. Тебе что-нибудь нужно?

Он уже выходил из дверей. Обрезки железных крыльев стучали в берестяной торбе у него за плечами.

– Нет, спасибо. Ты и так мне уже помог.

Он не понял или уже не слышал.

– Ты выходи, сестра! – кричал и смеялся он с поляны у дома. – Люди по тебе скучают! Прощай! Свидимся!

– Свидимся, – бормотала я замерзшими губами. – Прощай.

Я стояла, боясь шелохнуться. Обжигающее объятие Варны и острый укол рогов хели все еще горели на моей груди.

Он был не прав. Он просто ничего не знал. Слепой был, хуже меня, не видел дальше своего носа. Что за женщина у него в лабазе жила. Почему и откуда она появилась. Ильчи ничего не делают просто так. И пленников, особенно таких важных, они не бросают. Но за этой никто не пришел, никто не стал ее отбивать. И брат этого не заметил. Он глуп был, мой Варна. Он был влюблен. Впервые за десять лет жизни с Золной он оживал.

И он не знал, что, пока был в отлучке и бегал за своими крыльями ко мне в лес, его гостья ушла из лабаза. Своя одежда у нее непригодна была, Варна давно ее переодел, еще когда лежала и бредила. У служанки Золны выменял он платье, железный витой браслет ей за него отдал. Еще два тонких кольца в виде оленьих рожек отдал за то, чтобы гостью помыли. На печи в кузне нагрел воды, приготовил все, спустил гостью из лабаза и служанке оставил. Сам боялся коснуться ее, думать боялся о том, чтобы одежду с нее снять. Служанка хорошо справилась: и вымыла, и раны перевязала, и в новое платье обрядила. А за то, чтобы молчать и Золне не проболтаться, выпросила у Варны сверх уплаченного еще три железных иглы и витой крюк для котла – дорогой крюк, она всем потом хвасталась, что кузнец ей его подарил, и хитро отводила глаза, когда спрашивали, за какие такие услуги. Но про девушку из лабаза молчала: все засмеяли бы ее, если бы узнали, что мыла ильчи.

А ильчи без одежды на человека похожа была. Худая, длинноногая, белая, она в лохани лежала человек человеком, только волосы нечеловеческие, золото с огнем, и вьются, как весенние змеи. Рана на плече глубокой оказалась, но ильчи не застонала, пока служанка мыла ее и перевязывала. Только губы плотнее сжала и глаза закрыла. Она и в горячей воде лежала так, закрыв глаза, крепко сцепив тонкие, бледные губы. Красивая и совершенно чужая. Ее даже жалко почти было. Служанка сама себе не верила потом, что этой белой кожи касалась, что эти золотые волосы мыла. Дома возле очага пальцы свои рассматривала на свет – вдруг зацепился где золотой волосок, вдруг на коже золотой блеск остался. Но не было ничего, все как сон. Кому про такое расскажешь? Никто не поверит.

Платье служанкино как родное подошло ильчи. Вот в нем да в легкой оленьей парке, прикрыв голову вязаным платком, – все Варна ей подарил, все до времени в углу лабаза лежало – выскользнула пленница и побежала легко, как тень, меж деревьями. Бежала она к реке. По весне та разлилась, высокие берега вровень с водой стояли. Ильчи посмотрела на воду, послушала, как грозно шумит она, и пустилась вниз, к известной ей излучине. Там в реку впадал ручей. По нему принялась она подниматься. Тайга густая пошла, темная. Платье за сучья цеплялось. Вспотела ильчи и раскраснелась. Но вышла под выступ скалы, который видела во сне все время, сколько в лабазе лежала, болела и выздоравливала, за Варной наблюдала, слушала, как говорит с ней, как шутит, готовит ей травяные настои, поит густым супом, просто рядом сидит и молчит. Все это время она этот выступ видела как перед глазами.

И вот на самом деле оказалась под ним.

Оказалась, добежала. Остановилась. Перевела дух. Ладонью потрогала влажную белую скалу. Как дом посреди тайги та стояла. Потом подняла ильчи голову к небу и трижды крикнула вороном.

Тайга молчала.

Ильчи выждала. Прислушалась. И крикнула снова.

Вдруг тайга ожила. Послышался топот между деревьями. Вылетел сзади из-за скалы всадник, пустого коня держал за собой в поводу. Остановился как вкопанный, увидав девушку, будто глазам своим не поверил, потом ударил коня пятками и в два прыжка был с ней рядом. Соскочил с седла. Схватил за локоть, к себе потянул.

– Больно. Пусти! – Ильчи выкрутилась и отошла на полшага.

Всадник скрипнул зубами. Ему хотелось немедленно схватить девушку, вскинуть в седло и умчаться с ней. Но он только протянул руку, потрогал платок. Она не отодвинулась.

– Мала, Мала. Уж думал, не увижу тебя. Каждый день сюда приходил, каждый день ждал. Как узнал, что ты ранена, думал, убью их всех, спалю, растопчу!

– Я рада, Мал, что ты сдержался. Ты бы все испортил.

– Сдержался?! Это была мука! Невмоготу было не знать, что с тобой! Я метался, как зверь, я соглядатаев подсылал проведать, я столько золота перевел…

– Все я да я. Ты не меняешься, Мал. – Она слегка поморщилась.

– Зато ты сильно переменилась. Или это тряпки вражеские?

Он снова протянул руку к платку и сдернул его. Золотые волосы рассыпались по плечам. Девушка отпрянула и нахмурилась, но ничего не сказала. Всадник бросил платок в кусты, как раздавленную гадину стряхнул с рук. Потом шагнул к девушке.

– Поехали домой, Мала. Я тебя одену в такие соболя, каких ты в жизни своей не видала! Забудешь как страшный сон чужие тряпки. Свадьбу сыграем, через костер шагнем, я тебя на руках каждый день носить буду.

– Не помню, Мал, чтобы ты ко мне уже сватался, – фыркнула она.

– Отец твой согласие дал.

– Без меня?

– Ты больна была. И у ильчинов. Мы с отцом твоим сговорились: если к лету не вернешься, я иду на них с дружиной, отбиваю тебя и беру в жены.

– Быстро же отец меня продал. А ведь это его план был, меня к ильчинам подослать, чтобы все разузнала.

– Плохой был план. Я сразу был против.

– Ты всегда против, если не надо скакать и биться. А план хороший. Теперь я многое про ильчинов знаю.

В голосе девушки всаднику послышался обидный смех. Конь потянул повод, мужчина оборвал его сильнее, чем было нужно, нахмурился.

– Хватит болтать. Поехали, Мала. Неровен час, тебя хватятся.

– Не хватятся. Кузнеца нет дома, а другие в его отсутствие не приходят.

– Все равно поехали. Отцу расскажешь, что про ильчинов узнала. Он который месяц изнывает без тебя.

– Я не поеду, Мал. Я узнала многое, но не все. Я не поеду.

– Как? – Он не верил, что слышит это. Его лицо стало темным, брови заходили, как тучи. Но снова сдержал себя, скрежетнув зубами. – Когда же?

– Я для того и пришла, чтобы сказать тебе: я никогда не поеду, Мал. Я остаюсь с ильчинами.

Он застыл, как будто она облила его ледяной водой из ушата. Стоял и еле переводил дух. Лицо его окаменело. Глаза остекленели.

– Я решила остаться. Я хочу узнать их полностью, хочу понять их изнутри. А чтобы узнать их, надо жить с ними. Только так, не иначе. Отцу передай… Нет, ничего не передавай. Отец первый меня продал. Скажи ему главное: ильчины не…

Всадник заревел, как медведь, и двинулся на нее всей грудью:

– Ты не имеешь права! Ты моя невеста! Почти жена! Я просто забираю тебя!

Он попытался схватить ее за плечи. Но она явно ждала подобного: отпрыгнула, юркнула за дерево, обежала лежащий камень и вскочила на второго коня, который без пригляда стоял и объедал молодые листья с кустов.

– Не трогай меня, Мал! Я тебе клятву на огне не давала! Я ничего тебе не должна и отцу не должна!

– Это предательство! Они тебя опоили! Он околдовал тебя, этот кузнец! Я убью его!

– Нет, Мал! Он меня за все это время пальцем не тронул. Грубого слова мне не сказал. Если ты сунешься к нам, Мал, ты будешь иметь дело со мной, так и знай! А я всегда лучше тебя стреляла!

Она ударила коня пятками, правя сразу к ручью и вдоль по берегу, вниз, к реке.

Мал стоял и смотрел ей вслед. Почему он за ней не поехал? Он не знал сам.

Мал сам не знал, почему не поехал за ней, но Мала знала: он боялся колдовства. Больше всего в жизни Мал, огромный мужчина и лучший воин среди ильчи, боялся колдовства. Он вырос на сказках о той войне, что случилась десять лет назад, когда ильчины обернулись волками. Тогда даже трупы чужаков не трогали руками, а сгребали палками и сжигали – боялись сами оборотнями стать. И Мал, и Мала детьми были в ту войну, их родители в землянке схоронили, пока сами с ильчинами бились. Но Мала знала, что оборотней не бывает, а вот Мал не знал и боялся их и ненавидел всем сердцем. Он и в прошлый бой согласился идти, только когда придумали вперед войска зайца пустить. Ильчи верили, что дым от заячьего меха защищает от сглаза. Поймали зайца, подожгли и пустили вперед войска, прямо на ильчинов. Пока горящий обезумевший заяц метался между домами, вышли воины ильчи и принялись всех резать.

Примета помогла, много тогда награбили ильчи, многих убили. Но потом появился кузнец, а он был страшный колдун, других таких колдунов земля не видала. Снова вокруг завыли волки – и ильчи отступили, оставив Малу – как подосланного разведчика, как засланца. Мала соврала: это не отец ее такое придумал, а она сама. Решила, что упадет с коня в конце боя, притворится, что без памяти, утащат ильчины ее к себе. Не думала, конечно, что словит стрелу, и от кого – от самого кузнеца! Но все равно уверена была, что ильчины ее не тронут, они не убивали пленников. Откуда-то она это точно знала.

А вот Варна ничего не знал. Он даже про зайца не знал, он в кузне был, когда тот бой случился. Иначе он сразу бы понял, что дело нечисто. Но он был в кузне, когда его позвали: бьют наших, спасай! – и он отрыл волчьи стрелы. Это единственное средство было против ильчи, но Варна и того не знал. Просто у него не оказалось другого оружия.

А теперь он не знал, что ему делать. Он сидел под опустевшим лабазом, опустив руки, забыв про свою торбу с крыльями. Он бежал сюда, как будто его самого крылья несли. Он хотел поделиться с ней. Он свою мечту хотел ей открыть. Но лабаз опустел. Она убежала. И что теперь? Как жить?

Нет, он понимал, что рано или поздно такое может случиться. Он сразу ей говорил: ты не пленница, ты моя гостья. Уходи, когда пожелаешь. Он много с ней говорил, хотя она все время молчала. А он говорил, говорил, не мог рядом с ней молчать – никогда и ни с кем не говорил так много. Он и про крылья ей рассказал. Не вспоминал про них десять лет. Совсем уже забыл, уйдя с головой в ковку иголок и крючьев. И вдруг понял, что хочет их сделать. Что это главное, ради чего он вообще живет, – чтобы сделать крылья. И научиться на них летать.

И показать ей.

Она слушала и молчала. Но кажется, все понимала. Смотрела внимательно. Она его не боялась. А он не боялся ее. Никогда не запирал лабаз. Когда начала спускаться, свободно ходила, где хотела. Люди приходили за заказами в кузню, дивились: что же это ты, кузнец, пленницу не вяжешь? Но Варне и в голову не приходило ее вязать. Ты свободна, ты можешь уйти, когда пожелаешь. Но он верил, надеялся, что она не уйдет. Что ей хорошо здесь. Что она не захочет уходить.

И вот она ушла.

Он сидел, опустив руки. День катился к вечеру. Первый по-настоящему теплый день этой весны. Тайга одевалась в зелень. Проснулись насекомые. Пели птицы. Все жило. Варна сидел и молчал.

В лесу раздался топот. Варна не сразу понял, что это за звук. Олени не скачут так, это не оленьи копыта стучали. Но звук приближался. Варна поднял глаза и увидел коня, на котором к кузне выехала Злата.

Спрыгнула и пошла к нему. Он поднялся и смотрел, как она подходила.

– Здравствуй, Варна. Ты принес свои крылья? Ты станешь птицей для меня?

Это были первые слова, которые она ему сказала.

– Здравствуй, Злата. Да, я принес крылья.

Он тоже впервые назвал ее по имени.

Она засмеялась. Ее смех отразился в его голове болью.

– Вот, значит, как ты меня называешь.

– А как иначе?

– Дома меня иначе звали. Но это неважно, как меня звали дома. Я буду той, кем ты меня назовешь.

Она смотрела на него, и глаза ее смеялись. Сумерки опускались на поляну. Варне казалось, что свет хоронится весь в ее волосах.

– Ты не рад мне, Варна?

– Я очень рад.

– Ты не спросишь, где я была?

Варна пожал плечами:

– Главное, что ты вернулась.

– Я вернулась? Ты уверен, что я вернулась? Откуда ты это знаешь? Может, ты и правда колдун?

Варна снова пожал плечами.

– Ты ведь прав. Я вернулась. Видишь этого коня? Он должен был увезти меня к отцу. За мной приезжал Мал. Ты хочешь знать, кто такой Мал? Мал – наш молодой князь, сын старого князя. Наши отцы с детства дружили, они нас одинаково назвали, они нас обещали друг другу, когда мы еще не умели ходить, – ты же знаешь, если у жениха и невесты похожие имена, у них будет богатое потомство. Они вместе дрались против ильчинов, наши отцы. И Мал поклялся всю жизнь воевать с ильчинами. С вами воевать, Варна. И я должна была остаться здесь, чтобы все про вас узнать. А главное, узнать, как вы оборачиваетесь. Вы же оборотни, все это знают! Мал это знает. Знает и моей отец. – Она громко смеялась. – И сегодня Мал приехал за мной и знаешь, что сказал мне? Он сказал, что я теперь его невеста. Отец сдержал обещание и отдал меня Малу. Пока я была здесь, у тебя. Ты понимаешь это? Почему ты молчишь?

Она приблизилась вплотную. Она смотрела ему в глаза с вызовом. Он не выдержал и отвернулся. В груди он чувствовал боль.

– Ты бы стал меня искать, если бы я ушла? – спросила она тихо.

– Стал бы.

– И что бы ты сделал, когда понял, что я ушла к своим?

Он в третий раз пожал плечами:

– Ты свободна. Я не имею права держать тебя.

Она взяла его за руки. Положила его ладони себе на грудь.

– Разве женщины бывают свободны, Варна? Разве ваши женщины, наши женщины, какие угодно женщины бывают свободны?

Варна молчал, он смотрел на нее с удивлением: он не понимал, как может быть иначе.

– Странный ты, Варна. Но я свободной быть не хочу. Я хочу быть твоей.

Солнце совсем село, когда они развели за кузней большой костер и вместе перешагнули через него. Так Злата-Мала стала Варне женой. Ночь была холодная, но в лабазе им было жарко вдвоем. Они любили друг друга на постели, на которой Злата провела зиму. На той же соломе, на которой он поил ее лечебными травами, она лежала с открытыми глазами, глядя в лицо Варне, когда он был в ней. Даже в лучшие свои минуты она не закрывала глаз, чтобы не упустить лицо Варны, чтобы не потерять его ни на миг.

Варна, Варна, шептала она. Варна, Варна, хотелось ей кричать. Какой ты доверчивый, Варна. А мне нельзя доверять. Ведь ты совсем не знаешь меня, хотя я знаю про тебя все. Сколько лет я следила за тобой, сколько лет я думала только о тебе. Я была здесь, в этой кузне, когда меня еще не было здесь, с тобой. Сколько раз вечерами тихой тенью я пробиралась и смотрела из-за двери, как ты работаешь. Ты не знал про это, никто не знал, но сколько раз я могла бы тебя убить, если бы хотела тебя убить. Твоя кузня стоит так далеко от жилья, никто не узнал бы, что ты мертв, пока люди не пришли бы за иглами и крючьями для котлов, за ножами и охотничьими стрелами. Но никто не знал, что ильчи так близко, даже ильчи не знали, что ильчины так близко, что одна река, один ручей и один лес отделяют нас друг от друга. А для меня и того не было, для меня никаких преград не было. Сколько раз приходила я через этот лес, сколько раз шла я берегом этой реки к тебе, о мой Варна, ведь ты всегда был моим, всегда с того дня, как я тебя увидела. Я была девочкой, а ты уже был мужчиной. Я была незаметной, никто не подумал бы меня прогнать. А ты был уже Варной, спокойным, тихим, с глубокими глазами, с певучим голосом. Ты не похож на наших мужчин, ты не похож на ваших мужчин, ты другой, Варна, как будто не женщина тебя родила, а богиня. Ты приехал к нам только однажды. Ильчи к ильчинам приехали только однажды. Еще не было той войны, еще никто не ждал, что вы нападете на нас. Никто и подумать не мог, что вы предатели и оборотни. Наш князь и другие знатные мужчины, среди них мой отец, они принимали ваших князей и ваших знатных мужчин, среди них ты был, о Варна. Вы ели мясо наших коней и ваших оленей, вы заключали вечный мир, общий мир, наш с вами. И я там была, и Мал был, но что Мал – главное, там был ты, мой Варна. Я не забуду твои глаза. Они смеялись и все подмечали. Они смотрели на человека и видели то, что от других скрыто. Меня ты не заметил, я знаю, ты не видел меня, но я провела рядом с тобой весь вечер. А утром, когда мужчины спали, напившись, я встала и пошла к остывшему костру. Был туман, я помню этот туман до сих пор, белый и плотный, он лежал меж деревьями, укрывал палатки и спящих в траве. Но огонь горел, и рядом с ним сидел ты. Ты сидел и что-то делал. В твоих руках был нож. Я подошла и тихо на тебя смотрела. Я думала, ты и не слышишь и не знаешь обо мне. Но ты знал. Потому что вдруг обернулся, улыбнулся и протянул мне это – я всю жизнь ношу на шее. Неужели ты не помнишь, о Варна? Вглядись. Это вырезал ты. Ты сказал: это олень, а я сказала: рыба. Ты сказал: это лось, а я сказала: щука. Ты сказал: это хели, а я не ответила ничего, потому что кто я, чтобы знать про хели, только камы знают про них, и я наконец поняла, кто ты. Ты еще сказал тогда: однажды он унесет нас в Буни, но пока я здесь, ты будешь всегда меня помнить. Хотя нет, я вру. Такого ты не говорил. Это я сказала тебе. Я говорила тебе это с тех пор каждый день и говорю тебе это сейчас: вот я под тобой, а ты на мне, я жена твоя, а ты мой муж, и пусть однажды хели унесет нас в Буни на другой берег великой реки Сэгэде, до тех пор я буду с тобой, о мой Варна, я всегда буду с тобой.

Матерь мира

Люди жили без камсы десять лет – и нормально жили. Люди могут без камсы жить, оказывается. Они привыкают и учатся делать все сами. По счастью, за десять лет не случилось ни большого мора, ни большого набега, кроме того, когда Варна достал волчьи стрелы. С остальным же люди справлялись. Они разводили весной костры, чтобы окурить детей, охотников и оленей – для приплода, от гнуса, для хорошего лова и против злых духов. Они разводили костры на свадьбы. Они разводили костры после похорон, чтобы очиститься и осветить умершему дорогу в Буни. Они всё умели сами, а Варна их лечил. Не будучи камом, он многое делал как кам: лечил, утешал, принимал роды и провожал в Буни. Десять лет Варна делал мою работу.

Поэтому, когда я вернулась, люди меня как будто и не заметили. Они отвыкли от меня. Выросли дети, которые и не знали, что когда-то была камса. Выросли дети, любившие Варну как кама и больше, чем кама, – как друга, брата и как отца. Одним из этих детей Зотан был, но о нем я расскажу позже, не торопи меня, Волла.

Я же, вернувшись, объехала станы, совершила все требы, пересчитала людей, кто родился, кто выжил и кто за реку в Буни ушел, – а после села и задумалась. Если люди хорошо жили без меня, нужна ли им камса? Если люди привыкли жить без камсы, может, и прежнюю не стоит искать? Что случится, если она появится? Ничего. Она научит меня, чему еще не научила, и все равно уйдет в Буни, сменит тамошнюю камсу. Что случится, если она не появится? Ничего. Я доживу свою жизнь, жизнь ненормальную, но простую, и в свое время уйду в Буни тоже. Разве что я не смогу сделать камсой девочку, которая придет после меня. Но нужно ли это? Что изменилось в моей жизни от того, что я оказалась камсой? Что изменилось во мне самой? Может, мне было бы лучше стать женой князя Тойгонов, рожать детей его дядьке? Да, меня пробирало морозом, стоило только подумать о таком, но зато у меня были бы сейчас глаза и я не знала бы иссушающей зимы Буни. Правда, и чертога богов я бы тоже не знала, не встречала бы Виру и Вирсу, Удэной бы не видела никогда. А главное, я бы не знала Матерь мира.

Эта мысль меня успокоила. Нет, я не могу выйти из своей шкуры, как чужую парку мне никогда не носить. И кто я такая, чтобы остановить круг камов? Камсу нужно найти, тут раздумывать нечего. Но где ее искать? И как?

Надо спросить у Матери, поняла я.

И отправилась снова к богам.

Я открываю глаза и вижу над собой ржавый бок толстой трубы. В стороне тускло горит лампочка. Что-то капает. Это тот же подвал, я узнаю его. Подвал привел меня в прошлый раз к Матери, а значит, приведет и сейчас.

Выползаю из-под трубы, встаю и отряхиваюсь. Выход из подвала – дверь и железная лестница. В прошлый раз я приняла ее за лестницу во дворце. Смешно вспоминать об этом! Теперь я видела разные лестницы в мире богов и знаю, что железные – самые дурные: в подвалы, на чердаки, на кораблях и самолетах. Нормальные лестницы боги делают из дерева или камня. Глупая я была тогда, в первый раз. Волла Воллой.

Я выхожу в подъезд и слепну. Кажется, с того раза тут прибавилось света или лампочки стали ярче. Двери лифтов сомкнуты. На красных табло горят единицы. Можно ехать, но я жду. Я знаю, что сейчас произойдет.

И правда: что-то пикает, гремит дверь подъезда, и входит Удэной, он же Га́ну, он же Среброликий, – бог приплода домашних оленей и охоты. Сейчас это парень, гораздо старше девушки, какой он был в прошлый раз, но все равно еще молодой и свежий, высокий, в большой красной теплой одежде, на одном плече у него красная торба, а в руках камень, гладкий-гладкий, он сияет, и из камня идут звуки. Телефон, понимаю я, только бросив на него взгляд. Бог на меня не смотрит, а смотрит в свой телефон, подходит к лифту, нажимает кнопку, поднимает лицо – и я вижу, что оно закрыто маской. Белая, неприятная маска скрывает его рот и нос, одни глаза под низко надвинутой шапкой. Мне жутко – для чего богу скрывать лицо?

Тут железные двери разъезжаются, Гану входит, а я за ним. Телефон в его руке оживает и говорит: «Да, слушаю». – «Доставка, какой у вас этаж?» – «Шестой», – отвечают ему. «Не надо паники, мы не в “Титанике”», – доносится из телефона, и Гану подпевает без слов, глядя на себя в зеркало на стене лифта. От него пахнет незнакомым растением, которое он недавно курил. Пока он кривляется перед зеркалом, я пытаюсь поймать его глаза в отражении и понять, что же случилось, отчего бог скрыл лицо, что ждет нас будущим летом, какой приплод у оленей, какая дичь. Но ничего понять не успеваю.

Двери раскрываются, и на площадке я вижу Виру и Вирсу. Они кричат и ругаются дурными словами. Вира спиной вваливается в лифт, прижав меня к стене. Гану протискивается мимо него, вытягивая за собой торбу, а Вирса визжит и кидает в закрывающиеся двери какую-то тряпку:

– И катись к своей потаскухе! Видеть тебя больше не могу! Мудак! Сволочь!

Двери схлопываются, и Вира выдыхает. Нажимает на первый и, пока лифт едет, громыхая, глядит на себя в зеркало, оправляет шубу. Он постарел. В нем нет прежнего бахвальства. Но он еще бодр, еще хорош собой и богато одет.

– Истеричка, – говорит он своему отражению, явно думая о Вирсе, и вдруг тоже натягивает на лицо маску, не прикрывая, правда, носа, и так выходит из лифта.

Я остаюсь в полном недоумении. Для чего им маски? Что это значит? Какая война нас еще ждет? Нужно сказать людям, чтобы не забывали кормить эту пару потрохами. Не хватало только, чтобы они совсем поссорились.

И тут понимаю, что я в лифте одна. И не знаю, куда мне ехать. В прошлый раз Матерь мира пришла сама, но теперь я не чувствую ее приближения. В лифте тихо. Свет погас. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить нашу прошлую встречу. Что мне тогда сказала Матерь?

Нам на десятый.

Точно: десятый.

Я нажимаю кнопку. Лифт оживает, свет загорается. Пока кабина едет, гудя и покачиваясь, я подхожу к зеркалу и смотрю на себя. Я давно не видела себя. В своем мире слепа, а здесь не доводилось.

В зеркале я вижу женщину, не старую, но пожившую. Кожа начинает отекать, как слишком мягкое тесто. Глаза ушли в глубокие синие впадины, как будто под лед, в темные полыньи. Сколько же мне лет? Сказать сложно. Каждый раз, когда ты входишь в воды реки Сэгэде, твое личное время прибывает скорее, чем следует. Люди стареют и умирают не так быстро, как камы. Камы свою жизнь оставляют в водах этой реки, оказывается.

Лифт открывается, и я выхожу. Передо мной ряд дверей, я с трудом узнаю их. Но дверь, за которой я встретила Матерь, вижу сразу. Она не изменилась. И за ней так же слышны детские голоса.

Я дергаю дверь, но она заперта. Я в недоумении смотрю на нее: как такое может быть? Когда я была здесь в первый раз, дом Матери был открыт. Разве может быть иначе? Как прийти к Матери, если ее дверь заперта? И что мне теперь делать?

Тут я вспоминаю, что делают боги в таких случаях: нахожу кнопку звонка и звоню. Железная птица заливается за стеной. Голоса становятся громче. Дети, опережая друг друга, несутся, прижимаются к щели и кричат в нее: «Кто?!» Я молчу, потому что не знаю, что сказать. В дверном глазке мелькает свет – кто-то пытается смотреть наружу, пытается рассмотреть меня. Но никто меня не увидит. Никто, кроме Матери.

Голоса стихают. Свет надо мной тоже гаснет. Я стою не дыша. Слушаю, как за дверью переговариваются – взрослые, дети. Они кричат, ругаются. Дети плачут. Работает телевизор. Но среди всех голосов я не узнаю голос Матери. Я чувствую, как страх хватает меня за сердце. Если тебя больше здесь нет, о Матерь, куда мне идти, где искать тебя?

Набравшись духу, снова давлю на звонок – свет надо мной вспыхивает, стоит пошевелиться. Опять голоса и крики. Теперь приближается мужчина. Он также спрашивает: кто? – также смотрит в глазок. А потом щелкает замком и приоткрывает дверь, выглядывая наружу. Я отшатываюсь. Судорожно пытаюсь вспомнить, кто этот мужчина – муж Матери, какой это бог, от кого рожает она детей? Но не могу вспомнить. Он смотрит прямо на меня, не видит – и захлопывает дверь.

– Что там? – слышу я женский голос.

– Да хулиганье какое-то! Подростки, наверное.

Я снова жду, снова стою в темноте. Сердце бьется, и вместе с этим стуком я шевелю губами: Матерь, Матерь, где ты, Матерь, открой мне, не оставь меня…

И в третий раз давлю на звонок.

– Аркаша, снова звонят!

– Я сейчас голову им оторву!

– Я посмотрю, – вдруг останавливает его еще один женский голос, и я вздрагиваю.

– Да, Настя, посмотрите, пожалуйста…

Мужчина уходит, а я стою ни жива ни мертва, слушаю, как щелкает дверной замок.

Приоткрывается щель.

Матерь смотрит на меня.

Ее глаза вдруг становятся большими. Она беззвучно ахает и накрывает рот ладонью – как все боги сейчас, она прячет лицо, но хотя бы не под маской.

– О Великая Матерь! – Я кидаюсь к ней в ноги, пока она не захлопнула дверь, я касаюсь руками ее туфель. – Сегодня я припадаю к тебе…

– Вы что, вы что! Прекратите немедленно!

Она просачивается в коридор, прикрывает за собой дверь так, чтобы замок не щелкнул. Поднимает меня за плечи. Смотрит мне в лицо. Я тоже смотрю на нее и чувствую, как расплываюсь в улыбке, – Матерь не состарилась, единственная из всех богов, она по-прежнему молода и прекрасна, даже как будто моложе, чем была в прошлый раз, когда я видела ее здесь.

– Вы кто? Вы… ты… – Она подбирает слова. Глаза ее бегают, она рассматривает меня с головы до ног. – Ты оттуда?

– Я от людей, о Великая Матерь. Нам нужна твоя помощь. Наша камса пропала. Камса, с которой ты говорила обо мне в прошлый раз. Она исчезла, и я не знаю, где ее искать.

– Господи, погоди, – она хватается за голову, трет виски. – Не так быстро. Так ты оттуда. У меня как раз сегодня такая мигрень… Какой еще прошлый раз? С кем ты говорила?

– С тобой, о Матерь. Я приходила к тебе, ты кормила своих детей. И ты говорила…

– Приходила? Куда?

– Сюда.

– Сюда? Ах вон оно что! – Она смотрит на меня, вдруг все понимая. – Это была не я. Тетя Лена. Здесь жила тогда тетя Лена. Ну конечно. Она же продала эту квартиру Аркадию Владимировичу, когда с моим отцом съехалась. Тетя Лена. Моя приемная мать. Она была прошлая… предыдущая… не знаю, как сказать. А я – Настя.

Настя, повторяю я одними губами. Великую Матерь мира зовут Настя, оказывается.

Все правильно, думаю потом, это другая. Передо мной всплывает лицо Матери, какой видела ее в прошлый раз. Я вспоминаю, как рассказала ей про девочку, заметившую меня в кустах, и как у Матери изменились при этом глаза. Как она слушала голоса своих детей из соседней комнаты и понимала, что скоро навсегда их оставит. Так вот о чем думала она в тот момент – только теперь я могу это осознать.

Камсы чертога богов сменились. Так и должно быть. Это у нас – не так. Все из-за меня. И из-за нашей камсы.

– Значит, она тебя тогда нашла, – говорю и улыбаюсь. Мне тепло от этой мысли, как от очевидности круга Вонга, помяни его имя, идя в тундру.

– Нашла? – Матерь слегка хмурится. – Она отца моего нашла. Или он ее, уж я не знаю. А меня…

Тут ее глаза застывают. Она глядит мне в лицо, и я вижу то же прозрение.

– Она искала тебя, – киваю, подтверждая ее мысли.

Матерь хочет что-то ответить, но не успевает.

– Настя? – слышим мы за дверью женский голос и обмираем обе. Она толкает меня за угол, к лифту, и мы прижимаемся к стене, притаившись. Слышно, как открывается дверь. – Настя? – снова зовет ее женщина. Подождала, прислушиваясь. Закрывает дверь.

– Мне сейчас некогда, я на работе, – быстро начинает Матерь. – Это очень срочно? То, о чем ты пришла поговорить?

– Да, наша камса пропала. Я была в Буни, ее там нет. Камса мертвых сказала, ее надо искать среди богов. Она тут застряла.

– Тут застряла?! Так вон в чем дело!

– Какое дело?

– Вот почему у нас весь этот дурдом. Вся эта пандемия, весь этот бред.

Я смотрю на нее во все глаза. Я ничего не понимаю.

– Давай так, – она начинает говорить очень быстро, – выходишь сейчас из дома, поворачиваешь за угол, будет большой проспект. По нему идешь два квартала вверх. Там такой особнячок будет. Это музей. А в торце, увидишь, лесенка вниз, в подвал. Написано «БарДо»[2] и белый кролик нарисован. Запомнила? Белый кролик с красными глазами над дверью. Заходи туда. Если кто-то что спросит… хотя да, у тебя же не спросят. Короче, жди меня там. Я приду через полчаса. Самое долгое – час. Поняла? Найдешь?

Я киваю.

– Все, тогда давай там. Все мне расскажешь. И никуда больше не заходи, иди сразу туда. У нас тут сейчас все так… странно. Ну, ты сама увидишь.

И она скользит обратно.

– Настя, вы выходили? Кто там был? – донеслось до меня, пока она не закрыла дверь за собой.

– Курьер к соседям, двери перепутал.

– Вы с ним говорили? Он был в маске?

– Все нормально, Аркадий Владимирович, я не подходила близко. И курьеры все привитые, это же известно…

Дверь захлопывается, и я больше их не слышу. Вызываю лифт. Иду искать белого кролика.

Чертог богов пуст. Улицы пусты, машин почти нет на дорогах. Редкие боги идут в масках, сжавшись, держась поближе к стенам зданий, как будто их кто-нибудь вот-вот схватит и утащит. Что случилось? Какая катастрофа произошла у богов? И при чем тут наша камса?

Я иду по большому проспекту. Со мной только ветер с реки. Я не вижу реки, но я чую ее запах. Большая, быстрая река, она вытекает из Великого озера. Я знаю про это, хотя никогда там не была: у богов есть озеро размером с наш мир, на южном берегу не видно северного. Все реки втекают в него и лишь одна вытекает. Великое озеро, великая река. Надо спросить у Матери, какое у реки этой имя.

Из-за поворота выезжает небольшая, почти круглая машина, у нее на крыше стоит железный раструб, и он говорит человеческим голосом:

– Внимание, в связи с чрезвычайной эпидемиологической обстановкой Минздрав России настоятельно рекомендует не выходить на улицы, не посещать места скопления населения. Пользуйтесь индивидуальными средствами защиты. Бесплатная вакцинация проходит во всех районных поликлиниках. Внимание…

Машина едет медленно, ее голос удаляется вверх по проспекту. Я замечаю, что иду за ней следом, как вдруг в глаза мне бросается белый кролик.

Он нарисован на каменном заборе, возле самой земли. Проследив за ним, я вижу еще одного – уже на углу здания, к которому забор примыкает. Иду туда – кролик прыгает и оказывается возле коричневой двери, ниже уровня земли. Две ступени ведут к ней. Кролик уже скрылся в этой двери – только белый хвостик торчит. Я тяну дверь. Она закрыта. Я осматриваюсь в поисках кнопки. Она находится в стороне. Но прежде чем я успеваю ее нажать, сзади кто-то подходит и нажимает первым.

Что-то трещит над кнопкой, потом мужской голос говорит:

– Пароль.

– Алиса в бардо, – отвечает со смехом бог, стоящий у меня за спиной.

– Проходи, – слышится из кнопки, дверь пищит и слегка приоткрывается.

– Вы заходите? – спрашивают меня из-за спины. От неожиданности я отпрядываю в сторону. Оборачиваюсь и гляжу на него.

И вмиг забываю все. Забываю, как говорить и дышать. Только стою и смотрю, прижавшись в узком проходе, как спускается вниз по лестнице солнечный бог, ясноликий бог, самый желанный – Анарта, бог любви.

Он увидел меня, стучит в моей голове. Анарта – мой бог, оказывается.

А он уже скрывается за дверью, и она вот-вот захлопнется. В последний миг я бросаюсь вниз и просачиваюсь в щель.

Мы попадаем в тесный, низкий, темный коридор. Горят красные лампочки, и странным, синюшным светом сияют белые кролики – они теперь везде: внизу, наверху, они бегут вперед, они сидят и смотрят на нас, они почесывают лапками пушистые уши. Мне не по себе в этом подземелье, будто я снова провалилась в нору камсы в Буни, но Анарта смело идет вперед, и я иду следом за ним.

Мы входим в большой зал с каменным сводчатым потолком. Тут тоже полутемно и тоже красные лампочки. Зал пустой, много столов, и за ними никто не сидит. Только у стены, где большая деревянная стойка, горят гирлянды и светятся стаканы и бутылки, – там стоит высокий мужчина. Он приветствует Анарту, они ударяют кулаком в кулак.

– Сашок, давно не виделись, – говорит мужчина. – Как ты? Что, сейчас ни учебы, ничего?

– Щаз! Сплошная практика! В больницах персонала не хватает, студентов берут, волонтеров.

– Ого! – качает головой мужчина. – Прям туда, на передовую? Тебе как всегда?

– Ага, давай. Ты про красную зону? Не, я не там. Я же на хирурга учусь, так вот меня сразу – в детскую хирургию. Оттуда санитаров всех – в красную, а кому-то же надо работать, помогать.

– И как? Есть работа сейчас?

Мужчина опрокидывает две бутылки в большой стакан, смотрит, как стекает жидкость. Наливает вровень с краем. Чиркает спичкой, подносит огонь – синие язычки пляшут на поверхности жидкости в стакане.

Оба с веселым блеском в глазах смотрят на огонь, пока тот не отплясал. Еще язычки то и дело вспыхивают, а Анарта уже пьет залпом.

Анарта – солнечный бог, он пьет огонь, оказывается.

Я сухо сглатываю. Горло у меня перехватывает.

– Ух! – Анарта жмурится и надолго замолкает.

Мужчина за стойкой ухмыляется:

– Ты как водку.

– Да и ладно! – Анарта хлопает по стойке стаканом.

– Еще?

– Не, хватит.

– Пива? Чипсов? Фисташки? Картошка фри вот только-только готова.

– Давай. И светлого. – Мужчина отворачивается, а Анарта продолжает: – Работа – да, еще та. Сколько я там всего за месяц насмотрелся! Сейчас же все по домам сидят, даже гулять не ходят. Думаешь такой: ну и хорошо, дома-то травм не будет. Куда там! Привозят таких… Кто кипятком облился, кто ножом на кухне играл, кому старший брат на голову кастрюлю надел и снять всей семьей не могут.

– И тоже к вам?

– А куда еще? Вызывают скорую, скорая – к нам. И снимай как знаешь.

– И что вы делаете?

– Ой, чего только не делаем…

Мужчина ставит перед ним большой бокал с пеной. Анарта медленно прихлебывает.

– Я одного не люблю, – говорит, облизав губы. – Когда они из окна выпадают. Ты знаешь, сколько детишек из окон выпадает! Особенно сейчас. И ведь маленькие все, от года до пяти. Они как ходить начинают, везде лезут. Это жесть!

– Да, можно представить.

– Лучше не представлять.

Анарта – бог-лекарь, бог-утешитель, детский бог. Я всегда это знала. Но никогда не могла и подумать, что увижу его. Стою в стороне, в темноте и не свожу с него глаз. Он красив, как мой Варна, невысокий, поджарый и легкий. На нем новая, чистая одежда, белая обувь, его черные волосы коротко стрижены, а за левым ухом, пониже к шее, небольшая татуировка, яркая и свежая – какое-то животное, я не могу разглядеть в полумраке. Он молодой, совсем юный. Он медленно пьет, обводит глазами зал. Глаза уже слегка подернулись туманом, таким же синеватым, как язычки огня в его первом стакане. Мужчина за стойкой звенит посудой, отвернувшись. Анарта встречает меня взглядом.

– А ты чего не пьешь? В бар ведь за этим идут, нет?

– За этим, за этим, – отзывается мужчина, не оборачиваясь. – Обещают куар-коды со следующей недели. Хоть работать начнем.

– Да, вам сейчас опасно. Нормально не открыться. Вдруг капнет кто?

– Да кто. Все же понимают, капнешь – вообще никуда не придешь. Так и работаем, из-под полы.

– Рискуете.

– Кто сейчас не рискует. Ты вон вообще в больнице каждый день.

– И что, что в больнице. Нас давно привили всех.

– Хочешь сказать, врачи не болеют, – ухмыляется мужчина и ставит перед Анартой тарелку, от нее вкусно пахнет едой.

– Хочешь? – кивает мне Анарта. – Угощайся.

– Не, спасибо, я еще поем, у меня весь день впереди, – говорит мужчина, снова отвернувшись.

Если бог тебя угощает, отказываться – грех. Это в Буни нельзя ничего есть. Есть у богов – питаться соком жизни. Я подхожу и пробую сесть на высокий табурет у стойки. Но мое тело одеревенело от близости солнечноликого Анарты, поэтому я неуклюже задеваю локтем его вилку, она со звоном летит на пол.

– Не переживай, я подниму.

Анарта легко прыгает с табурета и ныряет вниз.

– К гостям, – говорит потом, протягивая вилку мужчине.

– Если бы сработало, я бы весь ящик с посудой перевернул, – отвечает тот, давая ему новую.

В этот момент на стене пиликает – кто-то звонит в дверь. Мужчина и Анарта переглядываются и смеются. На вопрос кто-то отзывается из домофона, пищит замок – я уже знаю, что по лестнице спускается Матерь мира.

Почему ты такая счастливая, Анон? Разве можно быть такой счастливой? Просто Матерь мира и солнечноликий Анарта рядом. Ты видишь их своими глазами, и глаза твои не слепнут от их красоты.

– Здравствуйте, – говорит Матерь, спускаясь. Она явно нервничает. На меня старается не смотреть. – Кофе, пожалуйста.

– Кофе? – удивляется мужчина. – Это бар, сестренка. Может, чего покрепче?

– Нет, пожалуйста, кофе. Американо. Без сахара. Или ладно. Давайте капучино.

– Гулять так гулять, – беззлобно смеется мужчина и отворачивается к кофемашине.

Матерь отходит к самому дальнему столику, незаметно кивнув мне. Я иду за ней. Она садится спиной к стойке, достает телефон, кладет перед собой, разворачивает длинный провод наушников и вешает себе на уши. Черные камушки динамиков теряются в волосах – и не скажешь, что она ничего не слушает. Я сажусь в самый угол, напротив нее.

– Это чтобы все думали, что я по телефону, – говорит она, почти не раскрывая рта. Нервно поправляет волосы, чтобы закрыли уши. – Ведь они же тебя не видят, да? Я правильно помню? Подумают еще не знаю чего… Понимаешь, у меня такое впервые… Ну, от вас, оттуда кто-то – впервые. Я плохо знаю, что и как… Да чего уж там, я вообще раньше не верила. Мне тетя Лена говорила, что когда-то такое случится, но кто в это поверит?

– Я бы тоже не поверила, если бы мне кто-то сказал, – говорю я, и мы обе надолго замолкаем. Просто сидим и смотрим друг на друга. Она рассматривает меня. А я стараюсь не смотреть на Анарту. Я и так слишком сильно, всем телом чувствую, что они оба здесь, в невозможной близости, рядом.

– Твой кофе, сестренка, – подходит мужчина, ставит перед Матерью чашку. У него на лице тоже маска. – Ну, улыбнись. Все не так уж и плохо, раз ты к нам пришла, – говорит он.

Она поднимает глаза и улыбается ему натянутой улыбкой.

– Да, хорошо, что вы работаете. А то в городе и пойти уже некуда.

– Мы решили, что в бардо человек должен иметь возможность прийти в любое время. Какой бы апокалипсис за бортом ни творился. Хорошего отдыха.

И он уходит в темноту, к своей стойке. Включает неторопливую музыку. За ней тонут их с Анартой голоса.

– Говори, – произносит Матерь неожиданно твердо.

Слово ввинчивается в меня, как крючком, цепляет позвонок за позвонком снизу и тянет наверх, к самой макушке. Я выпрямляюсь, как палка. Матерь смущается.

– Извини, – говорит мягче. – Как правильно? Расскажи о себе. Пожалуйста.

И я рассказываю. Поняв, что это другая Матерь, я рассказываю все с самого начала – с первого раза, как оказалась у богов и видела людей у костра, с гитарой, о трех своих женихах и о том, как пришла к предыдущей Матери, а она пристыдила нашу камсу. Как наша камса ушла, потому что из Буни угнали хели. И что камса мира мертвых уверена, что наша камса здесь, среди богов. Больше ее нигде нет – значит, тут.

Матерь слушает, не перебивая. Глаза ее черные, глубокие. Я говорю и вижу все, о чем говорю, в этих глазах, как в бездонном зеркале. Матерь, хочется прервать мне себя, ты и так все знаешь. Зачем мне повторять? Зачем тревожить тебя словами? Но она молчит, только слушает.

– Матерь мира, – говорит она, выслушав, качает головой и прикрывает глаза. Странная улыбка бродит по ее губам – горькая и болезненная. – Кто бы мог подумать… – Потом открывает глаза и смотрит на меня: – Я не знаю, что случилось с твоей камсой, милая, но ее обязательно нужно найти. Ты видишь, что у нас творится?

– Я вижу. Но я не понимаю.

– У нас мор. Большая болезнь. Все друг друга боятся. Каждый боится каждого. Каждый может быть опасен для другого – он может принести болезнь. Умирают старики. Тяжело болеют взрослые. Дети остаются сиротами. Я не шучу, милая. Это и правда все сейчас у нас происходит. И теперь я понимаю почему: ваша камса застряла здесь. Ее обязательно надо найти и вернуть. К вам. Обратно.

Холод продирает меня. Я и подумать не могла, что такая беда может быть у богов оттого, что сюда пришла чужая камса. И не просто пришла. Она здесь застряла.

– Где же ее искать? Подскажи мне, Матерь.

– Понятия не имею. Если все так, как ты рассказываешь, выходит, она здесь уже больше двадцати лет. С тех пор, как ты виделась с Леной.

– Двадцать лет!

– Если она не вернулась к вам, значит, ее что-то здесь задержало. Может, она заболела. Может, с ней что-то случилось. Она не могла остаться здесь просто так, по собственной воле.

Матерь права. Почему я раньше не подумала о таком? Мне казалось, ничто не может встать поперек пути камсы. Но что-то, похоже, встало. И оно держало камсу в плену, не пускало домой. Двадцать лет… Глубокая тоска сжала мое сердце.

– Я ее никогда не найду, о Матерь. Наши миры обречены.

– Эй, ты чего! – Она касается моей руки, я вздрагиваю. – Давай без этого. Надо хорошо подумать. Мы должны за что-то зацепиться. Ты говорила про хели – что это?

Моя рука ныряет за пазуху, и я достаю крошечного железного хели, снимаю с шеи и протягиваю ей. Чувствую, как тяжесть уходит с плеч – давно надо было это сделать.

– Это? – Матерь осторожно берет его в руки.

– Да. Хели, олень из Буни.

– Олень из Буни, – повторяет Матерь, задумчиво крутя пальцами маленького и сейчас не страшного хели. – Я знаю их. Бабушка рисовала мне таких же, когда я была маленькая. Она говорила, что это мамонт. Говорила, что ей их рисовала ее мама. Я в детстве понять не могла, что за мамонты. Ведь мамонт – это слон. А тут – какая-то рогатая рыба.

– Хели своими рогами прокладывают русла рек, сдвигают горы.

Матерь думает. Ее тонкие пальцы нежно гладят зверя по покатой спине. Мои пальцы отзываются: они помнят этот изгиб, остроту рогов.

– Возьми его! – говорю я, поддавшись какому-то порыву. И тут же становится стыдно. Варна, Варна, прости меня. Но я и правда не та, кто имеет право носить хели на шее.

– Мне? Спасибо. – Она немного колеблется, но потом надевает подвеску на шею. Железный хели последний раз взблескивает в неверном свете ламп – и пропадает у нее под одеждой. – Можно думать, что его мне подарила бабушка. Раз она рисовала точно таких.

Телефон перед ней оживает, она смотрит на экран и начинает суетиться.

– Милая, мне пора бежать. Та семья, где я работаю, они очень не любят, когда я куда-нибудь отлучаюсь. Аркадий Владимирович очень боится этого вируса. У него сердце, ему ни в коем случае нельзя болеть. Давай договоримся так. Ты начинай искать свою камсу. И я начну. Я попробую поискать по психушкам. Где бы она еще могла застрять? Ну, если представить, что она вдруг стала видна людям – я просто сейчас фантазирую – куда бы ее отправили? Конечно, в психушку. Надо начать там.

Странная тревога от ее слов кусает меня за грудь не хуже рогатого хели.

– Я не понимаю, Матерь. Ты говоришь сейчас, что там, где я нашла тебя, не твой дом? И в том доме не твои дети? Это не ты их родила?

– Нет, что ты! Я просто няня!

Я вижу, что мои слова ее обидели. Ее лицо искажается, как от злости и боли, и она порывисто встает. Я тоже подскакиваю и пытаюсь схватить ее за руки.

– Прости, я сказала глупость! Конечно, ведь в этой жизни у тебя есть Анарта, значит, не может быть других детей! Прости, о Матерь!

– Анарта? – Она останавливается, не успев натянуть куртку. – Какой еще Анарта?

– Анарта. Бог любви. Твой сын от троих богов, которые взяли тебя силой. Если есть Анарта, других детей у Матери нет.

– Чего? Каких еще богов? Ты… Ты о чем вообще?

Она становится страшная. В ее глазах плещется черный огонь. Я пугаюсь, но все равно продолжаю бормотать:

– Не гневайся, Матерь! Я не знала, что нельзя говорить эту тайну. Просто Анарта… Он же здесь. Вон он!

Она оборачивается и глядит на него. Анарта пьет пиво и говорит с мужчиной за стойкой. Но вдруг понимает, что на него смотрят. Оборачивается. Видит Матерь. Поднимает руку и приветливо нам машет.

Зотан

Мне бы следовало все понять и обо всем догадаться, как только они друг на друга посмотрели. Взять за руку Матерь. Взять Анарту. Боги – как дети, их тоже надо водить за руки, оказывается. И пойти с ними туда, куда мы с Анартой все равно сходили – только позже, много, много позже. Возможно, ничего бы и не случилось потом – ни у богов, ни у нас. Но я ведь глупая была. Как ты, Волла, совсем как ты сейчас. Так что слушай. История моя течет дальше.

А в тот момент Матерь просто убежала. Что-то в ней сломалось от моих слов. Она даже куртку не надела – схватила и бросилась к выходу. И я побежала за ней. Белые кролики во все стороны прыскали у меня из-под ног. Но когда я вылетела из подземного коридора, Матери нигде не было. Я во все стороны глядела. Проспект пустой, только ветер. Ранняя весна, еще снег. Холодно. Куда бы ей скрыться? Но боги умеют исчезать, оказывается.

С тяжелым сердцем я вернулась домой. Непривычно быстро вернулась – мне тогда уже показалось, что река Сэгэде начала мелеть. Но я не успела про это подумать, ни почему это случилось, ни что для нас это значит, потому что дома меня Золна ждала.

Золна ждала – и мне не до реки, не до богов стало.

Дело вот как было.

После своей тихой, безлюдной свадьбы Варна пришел к князю Камлаков и сказал:

– Золна свободна. Она ничего мне не должна. Детей у нас нет. Дети моего брата выросли. Я взял себе другую жену.

Князь Камлаков и Камлачка-мать потеряли дар речи. Они смотрели на Варну, не понимая, он ли перед ними. Когда же они поняли, что все правда и перед ними именно Варна, а не анат, принявший его вид, князь сказал:

– Кто же твоя жена? Пригласи ее в дом, познакомь с родом.

– Род не захочет видеть ее. Она – ильчи.

– Ильчи?! – Князь расхохотался. – Тогда Золне не о чем волноваться. Ты можешь держать при себе сколько угодно пленниц, кузнец. Никто тебе слова не скажет.

– Она не пленница. Она моя жена.

Говоря короче, Варна убедил князя, что Золна свободна, она может идти к Тойгонам и детей уже не сможет забрать с собой, чего так боялись Камлаки, когда погиб брат Варны, Золнин муж. Весной Варна выдал их дочь замуж к Пырра. Младшему сыну шел тринадцатый год, он был удачливый охотник, отлично умел управляться с оленями и работал с Варной в кузне. Он уже носил взрослый нож и взрослую парку. Он мог скоро жениться и жить своим домом, если бы захотел. Золне незачем было оставаться у Камлаков.

Когда князь Камлаков объявил ей все это, Золна пришла в бешенство. Она кричала и ругалась последними словами. Потом упала на пол и стала плакать, укрываясь своими роскошными волосами. Она голосила, что Камлаки ее предали, они использовали ее долгие годы и теперь обрекают на верную смерть. Все это была ложь. Камлаки заботились о ней, она это знала. И у Тойгонов смерть ее не ждала, никто бы не выгнал ее. Правда же была в том, что Золна чувствовала, как к ней приближается старость. Еще два, от силы три года – и красота ее увянет. Она никому не будет нужна ни у Камлаков, ни у Пырра, ни даже у родни, у Тойгонов. А как жить без подарков и без мужчин, она представить себе не могла. Чем заниматься, если она ничего не умела.

Князь сказал, что это все – ее жизнь и Камлаки больше над ней не имеют власти. Дом свой она могла оставить сыну. Уйти ей следовало за три дня.

Сын! – ахнула Золна. И велела служанкам найти его.

Они поймали его, когда он шел в кузню. Он был рослый и крепкий малый, каждый день работал с Варной, помогая ему, и считал его отцом, хоть и знал, что тот ему дядя. Но Варна вырастил его и воспитал. Он обучил его кузнечному делу. Он вырезал ему игрушки, когда тот был маленький, он сковал для него первый детский ножичек, он учил его стрелять из лука, хоть и сам не очень хорошо это умел. Из всех людей сын видел Варну чаще других и знал его лучше других. И про свадьбу Варны со Златой он тоже узнал первым. Он подарил им гарпун для ловли рыбы, который выковал сам. Он уже хорошо умел делать разные вещи, и Варна часто отдавал ему заказы и поручал работу. Он был верным другом Варны. Звали его Зотан, как и его отца. У него было большое сердце.

У него было большое сердце, и этого сердца хватало на всех вокруг – он любил людей, не видел в них дурного, всем готов был помочь. Он был похож на Варну, как будто тот и правда был ему отцом. Люди любили Зотана, как и Варну. Не так давно Золна вдруг разглядела, каким чудесным юношей вырос ее сын, и испытала первое материнское чувство – это была гордость. Она стала приглашать его в свой дом, угощать и показывать гостям, чтобы те тоже восхитились и одарили его. Зотан и к ней относился хорошо, как ко всем людям. И Золна чувствовала, понимала, что он, единственный из всех людей, относится к ней так не потому, что она что-то может дать ему, а просто. Ни за что. Потому что таков был Зотан.

Но когда служанки привели его, он растерялся. Он увидел мать – зареванную, простоволосую, полуодетую, жалкую, как будто бы кто-то надругался над ней, и сердце его сжалось.

– О сын! Входи! Отныне это твой дом. Ты здесь хозяин, живи. Я уйду. Я скоро уйду, и пусть тайга поглотит меня!

– Куда уйдете, мама? Зачем уйдете?

Зотан ничего не понимал.

– Они выгнали меня! Варна спутался с этой собакой, с ильчи, а меня выгнал! У меня больше нет дома! Теперь этот дом твой. Ты можешь больше не жить с другими детьми Камлаков, сын. А я, твоя мать, завтра уйду, позволь мне только скарб забрать.

Сердце Зотана сжалось.

– Живите, мама. Мне не нужен дом. Мне хорошо с детьми. А потом я и сам себе…

– Нет-нет! Не говори ничего! Я не могу принять от тебя такого дара. Если меня выгнали, если я больше здесь не нужна…

Она голосила, пока Зотан трижды не повторил, что оставляет дом ей, пока не принялся ее успокаивать, обещая заботиться до конца ее дней.

Золна прекрасно знала, что услышит эти слова. Но этого ей было мало. Она хотела не просто жить – она хотела жить так же, как раньше. Чтобы к ней ходили мужчины, и она не знала работы сложнее, чем расшивать бисером кисеты и собирать туда свои волшебные сборы.

Но она не могла этого сказать сыну. Поэтому, сделав вид, что он ее успокоил, она проговорила:

– О сын. Именем твоего отца, которое ты носишь, заклинаю: пойди к Варне и вели выгнать эту собаку ильчи. Пусть живет, как жил раньше. А меня считает своей женой.

– Что вы говорите, мама! – ужаснулся Зотан, чувствуя, как впутывается в липкую паутину. – Я не могу о таком просить Варну. Злата – его жена.

– Я тоже жена! Он должен выгнать ее, а не меня!

– Он не выгонял вас, мама. Варна сказал мне, что не будет больше кормить вас, вот и все. Теперь я буду это делать, я сумею. И живите в этом доме, никто вас не тронет.

Он попятился к двери.

– Я пойду, мама. Варна меня позвал, мы с ним сегодня крылья делать будем.

– Какие еще крылья! Стой!

Она прыгнула к нему, как волчица, но Зотан выскользнул за дверь и был таков.

– Вот как ты относишься к матери! Все вы хороши! Воспитала щенка! – рыдала Золна, совершенно забыв, что не воспитывала его ни дня. В своем горе она искренне жалела себя и честно верила, что была хорошей матерью и женой.

Наконец, нарыдавшись вдоволь и разбив всю посуду, которую было не жалко, она поняла, что осталось только одно.

Вечером, в сумерках, она вышла на зады дома, за оленную клеть. Поймала лучшего оленя и сцедила кровь у него из шейной жилы. Развела большой костер и накормила его этой кровью. Остатками обрызгала все вокруг и вымазала себе лицо и руки. Разложила перед огнем десяток сушеных голов мелких рыбешек. Села и стала ждать.

Она ждала Зотана. Не получилось с одним – должно получиться с другим.

И он появился. Когда костер прогорел, Золна увидела в дыму, как метель заметает с той стороны, – из ее вихря вышел Зотан-мертвый. Такой же, как был тринадцать лет назад, когда она последний раз видела его, когда отправляла на войну за шубами и браслетами. Он был молод, силен, высокий и статный мужчина. Теперь он был на десять лет моложе ее, хоть раньше был на три года старше. Он сел на чурбак с той стороны костра. Смотрел на нее с ухмылкой. Он был странно одет, но это ее не смутило – мало ли что носят мертвые. Из-за голенища сапога достал сигарету и спички, чиркнул, закурил, прикрываясь рукой. Метель бушевала за его спиной, снег ложился на плечи и не таял.

– Ну, здравствуй, что ли. Сто лет не видались. Чего звала? – спросил мертвый, выдохнув дым. Его сразу же унесло ветром, которого Золна не чувствовала.

– Здравствуй, Зотан. Покушай сначала. – И она стала кидать в костер одну за одной рыбьи головы. Зотан-мертвый ловко ловил их. Поймав все, оценивающе взвесил в ладони.

– Спасибо. Будет на что курево выменять. Так что тебе надо? Знаю, просто так звать не будешь. Говори уже, не томи.

– Беда у меня, Зотан. Беда. Варна нашел себе потаскуху из ильчей. Пригрел в кузне. Теперь знать меня не хочет. Велел выметаться со всем добром за три дня. Дом, мол, сыну отдашь, а сама ты мне не нужна. Помоги! Ты один мне опорой остался.

Зотан курил, глядя на жену с хитрым прищуром. Докурил, сплюнул. Покачал головой.

– Какая же ты все-таки, Золна, а? Сколько лет за тобой наблюдаю, все диву даюсь. Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, мне оттуда ничего не видно? Да мне оттуда лучше видно, чем здесь. Ты за дурака-то меня не держи. Я все про тебя, всю подноготную знаю – с кем, когда, где и сколько. И на Варну не гони. Варна перед тобой чист, как божий одуванчик. Он все эти годы тебя пальцем не тронул, слова тебе не сказал. Детей поднял, выкормил, на ноги поставил. Сын хоть куда. Дочь тоже… Замуж выдал – кто оленей давал? Ты, что ли? Не смеши меня, Золна! И оставь его в покое. Он в своем праве. Он один на вас всех батрачит, он жен может взять хоть с десяток, и никто пикнуть не посмеет. Так что пусть живет в свое удовольствие. А что с ильчей – тут я ему не судья. Видать, не нашел никого лучше, чем ильча. Всё не с оленухой. Так что… – Он поднялся. – Будет какое настоящее дело, зови. А тут я тебе не помощник.

Метель кружила за костром все сильнее. Золна почувствовала, как последняя надежда ее вот-вот канет в эту метель.

– Зотан! Постой! Чем я перед тобой виновата?! Почему не хочешь помочь? Кто кормил тебя рыбьими головами все эти десять лет? Кто память твою почитал? Кто сына твоим именем назвал? Если бы не я, даже оно от тебя не сохранилось бы!

Она знала, что ему сказать. Зотан остановился. Посмотрел на нее из-за плеча.

– Да, за это спасибо, услужила.

– А если я теперь не буду тебя почитать? Если перестану рыбьи головы в поминальный костер кидать? Что ты делать станешь? Чем будешь питаться? А если тебя забуду, ведь и совсем пропадешь!

Пурга металась, пурга ревела, но ни снежинки, ни ветерка не долетало через костер. Двор за домом застыл, только хоркали в закуте олени. Пахло весенней землей.

Зотан вернулся. Сел.

– Что ты от меня хочешь, Золна?

– Смерти ильчи хочу. Забери ее с собой за реку.

– С ума совсем сошла баба, – выдохнул Зотан. – Мы такого не умеем. И она мне никто, и я ей. Мало что ильчи… Да даже если бы родня была, ты подумай сама – за что мне ее убивать? Ни она, ни Варна не виноваты перед тобой. Передо мной не виноваты. Сука последняя буду, если на такое пойду.

– Смотри, Зотан. Смотри, что я еще принесла.

Она порылась в своей парке и достала большую зубастую щучью голову. Поднесла к костру. Огонь как будто раздули ярче – пламя пыхнуло, лизнуло подношение. Зотан протянул руку – но Золна ловко отдернула голову от костра.

– Нет, муженек. Ты ее не получишь. Ни ее, ни еще с десяток других таких же. Я специально берегла, копила, никому не давала. Дорого за них взяли. Теперь иди все прахом – спалю в домашнем очаге.

– Нет! – крикнул Зотан, но взял себя в руки. Сглотнул. Голодными глазами смотрел на голову. – Нет. Я правда не могу ее убить, ты понимаешь. Ни ее, никого. Но можно… если тебе уж так позарез надо… если ты просишь…

– Что?

– Болезнь можно. Какую-нибудь такую… Не знаю, сложную. Какую у вас еще лечить не умеют. Да хоть пневмонию. Это запросто. Это – да. А там уж – как выкарабкается. По рукам?

– По… рукам.

Она разжала пальцы, щучья голова ухнула в костер, огонь вспыхнул, глотнул – Зотан поймал голову на лету. Жадно вцепился зубами.

– Это сейчас, остальное потом. Как дело сделаешь, – сказала Золна и поднялась со своего чурбачка. – Кушай, муженек.

И ушла, не глядя больше за костер, в разбушевавшуюся метель, которая скрыла Зотана-мертвого.

– Ты получила, о чем просила, – сказала я, дослушав ее рассказ.

– Я не просила! Я не того просила! Я же…

– Ты просила, чтобы ильчи заболела. Она заболела.

– Но я же не хотела! Чтобы Зотан… чтобы так!

Она стояла передо мной на коленях, она обнимала мои ноги. Она безутешно плакала. Она и правда была разбита.

Хоть договор и был заключен, Зотан-мертвый не спешил выполнять обещанное. Прошло два года. Два года, – уныло думала я. Хорошо, что не десять. Два года у нас – и нисколько за рекою, в Буни, хотела сказать я. Зотан выполнил уговор сразу, как только смог.

Весной ильчи тяжело заболела. Они охотились на уток вдвоем, Зотан-младший и Злата. Варны не было с ними. Почему его не было, я знала, а вот Золна знать не могла. Однако его не было, и Злата с юношей заехали глубоко в болото, когда конь, испугавшись, сбросил ее в воду. Она вымокла и замерзла, пока ловила коня. Зотан не мог ей помочь, он только метался в тростнике и пугал коня еще больше. Домой она вернулась в жару и бреду. Зотан помогал ей держаться, потому что она то и дело норовила соскользнуть с конской спины. Духи болезни уже овладели ее телом.

Много дней провела она после этого в том же лабазе. Варна не отходил от нее. Он забросил работу в кузне. Он даже искал меня – я поняла это сразу, как только вернулась, его следы были в доме, и мне не нужны были глаза, чтобы различить их. И также догадаться, что только большая беда могла привести Варну ко мне за помощью.

Если бы я была там, думала я, слушала всхлипы Золны и ее завывания. Я бы сразу увидела анатов вокруг Златы и прогнала бы их обратно в Буни. Но Варна не был камом, теперь я это понимала, – он не был камом, но был лекарем и, если бы не стал кузнецом, лечил бы людей. Он все силы бросил на то, чтобы вылечить Злату. Много дней жар мучил ее. В бреду она звала его и говорила про крыло.

Наконец жар отступил, она открыла глаза. Увидела Варну, узнала и улыбнулась ему. Но спросила не про него и не про себя. Она спросила:

– Ты доделал крыло, Варна?

– Лежи, лежи. Твое дело пить и лежать.

– Но крыло, Варна. Ты доделал его? Оно должно быть готово к лету!

– Уже лето… или уже кончилось лето. Я не знаю. Я не заметил.

– Как же так, Варна! Мы же хотели испытать крыло на летних ветрах!

– Не мы хотели, а я. Я тебя не пущу.

– Но как ты полетишь? Ты не поднимаешь его на утес.

– Лежи, Злата. Ты еще должна полежать.

Конечно, Золна ничего этого не слышала, и не знала, и не могла бы мне рассказать. Но я уже знала все. Как и то, что они достроили крыло еще зимой.

Они строили его вместе, втроем – Варна, Злата и Зотан, который был с ними неразлучен – Варне как сын, Злате как брат. Мысль о том, что можно будет полететь над тайгой и увидеть землю сверху, так захватила их, что они только и занимались, что этим крылом. Они гнули железо и обтягивали его оленьей кожей. Они собирали каркас из тонких веток и обтягивали рыбьей кожей. Они искали и пробовали. Они делали все, чтобы крыло было легким и прочным. Наконец они собрали самый тонкий и самый прочный скелет для своего крыла, обтянули его тончайшей кожей, из которой шьют летние детские парки, и прикрепили прочные кожаные ремни. Погрузили крыло на двух оленей и поднялись на утес, возвышающийся над долиной, продираясь через снежные заносы и ложась лицом на острую вьюгу, завывавшую в скалах.

Оттуда и спрыгнул Варна, пристегнув крыло к спине.

Я не была там, но я знаю, что он чувствовал, стоя на краю. Как билось его сердце. Как перехватывало дыхание. Боялся ли он? Нет. Он был уверен в том, что они все сделали правильно. Они все просчитали. Он знал, что крыло полетит. Но он не знал, как долго. Была зима, пурга летела с утеса и толкала его в спину. Он не мог удержаться на краю и прыгнул, подхваченный ветром.

И ветер его понес – все вниз и вниз, над деревьями. Полет был стремительный, но это было не падение – именно полет. Варна на огромной скорости пронесся над скалами и тайгой. Крылом нельзя было управлять. Весь путь, что занял на оленях целый день, он преодолел за время, пока мог смотреть, не моргая, – а потом ветер ахнул его о землю на границе со станом, на опушке леса.

Никто не видел, как он летел, никто не увидел, как он упал, – люди прятались от вьюги по домам. Варна понял, что не может подняться, заваленный крылом. Резкая боль в ноге не давала найти опору. Тогда он отстегнул ремни, нагреб вокруг себя снега и так уснул, постаравшись унять боль. В этой берлоге его и нашли Злата и Зотан на следующий день, когда сами смогли спуститься с утеса. Пурга уже стихла. Они подняли крыло, откопали Варну, напоили его водой и отвезли в кузню. Нога у него была сломана.

Вот почему весной его не было на той охоте – он не мог еще нормально ходить. Вот почему ему так тяжело давалось лечение Златы – хромая, он не мог собирать нужные травы, не мог поднимать ее и ухаживать. И вот почему они спорили – Злата хотела полететь сама на втором крыле.

Они стали делать его сразу же, как только Варна смог стоять у наковальни, опираясь на березовый костыль. Он учел все ошибки – он не был бы Варной, если бы не умел понимать, что сделал не так. Поэтому в первую очередь он решил придумать, как управлять крылом в полете. Для этого Злата подстрелила ему птиц – ястреба, горлицу и гуся. Варна разложил их перед собой и изучил, как устроены их крылья и хвосты, как они помогают им при полете. Руль он сделал треугольным, выгнутым, и управлять им можно было с помощью рычагов. Он закрепил его посредине и сзади, как птичий хвост. Кроме того, вспомнив, как гусь подгибает под себя крылья, садясь на воду, как разворачивается в полете ястреб и как горлица машет под себя, перелетая с ветки на ветку, Варна придумал сделать шторку внизу крыла, которая могла бы опускаться и подниматься, – это должно было бы задержать полет, когда нужно.

Но главное, что он понял твердо, – что в следующий раз прыгать с утеса надо не зимой, а летом. Летом ветер шел от земли, снизу. Он бы не толкал, а подхватил, и крыло держалось бы в воздухе. Улавливая теплый ветер, можно будет подниматься все выше и выше, понял Варна. «А когда всадник крыла устанет, как он опустится?» – спросила Злата. «Всадник крыла, – усмехнулся Варна. – Когда он устанет, ему надо опустить хвост и закрылки, и тогда он начнет снижаться». «Закрылки?» – удивилась Злата. «Вот это, то, что за крылом». Они изобретали слова, они строили новый мир.

Они доделали крыло еще до весны и до той охоты и только ждали тепла и нужного ветра, чтобы испытать его снова. Но как Злата слегла, Варна к нему не подходил. Да и вообще не спускался в кузню, доверив все Зотану.

И чего еще не могла знать Золна – и никто в целом мире не мог знать, – что был один человек, кто все это время изо дня в день поднимался на утес и с него смотрел на поляну, на которой стояла кузня, высматривая там Злату. Это был Мал. Вот уже два года он приходил на южный склон утеса, с которого зимой прыгнул Варна, и смотрел в тайгу, напрягая глаза. Когда он видел знакомую фигуру – золотые волосы, гибкий стан, – снующую по поляне по каким-то делам, кружащуюся и поющую или сидящую у кузни за шитьем, – он уходил с болью в сердце, скрипя зубами. Если же эта фигура не появлялась, он не находил себе места и так бил коня, возвращаясь, что тот приходил весь в пене.

Только зимой, в пургу и метель, Мал не появлялся на склоне, поэтому не знал, что случилось с Варной, и не видел крыла.

И вот всю весну и все лето он напрягал глаза впустую – Злата не появлялась. Он видел Варну, тот спускался из лабаза и возвращался в лабаз. Он видел мальчишку, тот постоянно торчал в кузне, только вечером возвращаясь в стан. Но Злата не спускалась, и Мал никак не мог понять – там ли она, жива ли? Или она поселилась с женщинами в стане? Или… но эти мысли он гнал от себя – она могла бы сидеть в лабазе, не выходя, потому что ждала ребенка, и ей трудно было уже спуститься. Или если уже родила… Но нет, эти мысли Мал разгонял, как гнус, потому что не знал бы, что ему дальше делать. А вот если Злата не жива, если она ушла в Буни… Алый костер мести разгорался в его сердце, и Мал старательно раздувал его.

Ильчи напали на стадо, переходившее на зимний выпас. С оленями было четверо мужчин. Двое погибли, мальчик-подросток убежал в стан. Прибежавшие на помощь мужчины подобрали раненого, догнали стадо, перебили ильчи и вернули оленей. В другой раз ильчи напали на охотничью партию, в ней было двадцать мужчин и шестеро женщин. Половина мужчин погибли, четверо женщин пропали – ильчи забрали их, как и мясо, заготовленное на зиму. Это была общая партия Тойгонов и Пырра. Мужчины этих родов поехали по следам, перебили тех ильчи, которых успели нагнать, потом к ним присоединились Камлаки – это их стадо отбивали у ильчи, – и вместе они напали на их крайние дома, сожгли, забрали шкуры и продуктовые схраны. На пути назад ильчи догнали их, был бой, многие погибли с обеих сторон, остальные вернулись и рассказали о случившемся. Роды провели большой сбор. Стали готовиться к войне.

Зотан был на том сборе и сразу оттуда припустил к Варне. Глаза его горели. Восхитительная мысль охватила его. Великая мысль, великий подвиг. Он бежал, сбиваясь с дыхания, но не теряя свою мысль, и уже в лесу стал кричать: «Варна! Варна!»

Война! – услышала Злата в лабазе. Она сидела, держа Варну за руку. Он поил ее отваром.

– Варна! – кричал Зотан, подбегая к кузне.

Война! – отзывалось у Златы в ушах.

– Что там такое? – насторожилась она. – Ты слышишь? Кто-то кричит?

– Нет, я не слышу. Пей, – сказал Варна. Он и правда ничего не слышал за шумом деревьев – осень была ветреная.

– Помоги мне выйти, – попросила Злата. – Тут душно, я хочу подышать. Помоги, – сказала настойчиво, предвосхищая его несогласие.

Варна подставил ей плечо, подвел к дверям лабаза.

Злата увидела, что лиственницы уже озолотились. Тайга стояла праздничная. Воздух стылый. Те самые утки, за которыми они охотились весной, вывели потомство и теперь пускались в обратный путь, на юг, свист их крыльев и крики журавлей стояли в воздухе.

– Варна! – услышала Злата из леса, и на поляну выкатился Зотан.

– Варна, война! – Он остановился под лабазом. Он чуть не прыгал от возбуждения.

– Снова? – изумился Варна.

– Ильчи напали! А потом наши! Потом ильчи опять! Того гляди, со дня на день придет большое войско!

– Не пойму, чему ты так радуешься? – спросил Варна.

Злата молчала. Она смотрела сверху вниз, и предчувствие тянуло ее неприятной болью в желудке.

– Я такое придумал, Варна! Дай мне крыло!

– Зачем?

– Я полечу над ними! Я возьму мешок, а в мешке – горшки. С углями! Я буду бросать их сверху! Прямо на головы ильчи! Р-раз! Р-раз! А потом из лука еще – вжих! вжих!

– Помолчи! – Варна побледнел от гнева. – Голову совсем потерял?! Никакого тебе крыла! Я не для того его строил!

– Но Варна! Разве ты не понимаешь – это же победа, железно!

– Молчи, пока я тебя отсюда не вышвырнул! Даже думать о таком не смей! Крыло – не для войны! Никуда ты на нем не полетишь! Я его еще не испробовал, неизвестно, можно ли на нем летать.

– Можно! Можно! Ты же летал!

– А ты не полетишь!

– Но как ты не понимаешь!..

– Уходи, Зотан! Пока я тебя не выгнал!

– Вар-на!

Он чуть не плакал. Но Варна ушел в лабаз и увел с собой Злату, у которой уже кружилась голова и пальцы окоченели. Они сидели на соломе, он грел ее руки, вместе они еще долго слушали, как Зотан причитает внизу.

Потом он ушел.

– Мальчик прав, – сказала Злата. – Ты сделал страшное оружие.

– Я никогда не делал оружие.

– Нет, неправда. Ты уже однажды сделал его. Оно помогло вам в той далекой войне.

– Я не делал оружия! Никогда! Меня обманули!

Его губы дрожали, а глаза горели. Он впервые кричал на Злату.

– Успокойся, – сказала она и погладила его по щеке – он готов был заплакать. – Я все знаю. Ты не делаешь оружие, но все, что ты делаешь, может оружием стать. Таков мир.

– Я не дам Зотану крыло.

– Конечно, нет.

– И никому его не дам.

Она промолчала.

Но они ничего не успели сделать.

Если бы только Злата вышла в тот день из лабаза. Если бы снова запела на своей поляне. Мал увидел бы ее и понял, что ей хорошо, что она жива и даже не ждет ребенка. Но она не вышла, он ее не увидел, и это развязало ему руки. Он уверился, что она в Буни. Он убедил себя, что больше ничто не мешает его планам уничтожить ильчинов. Раньше он боялся одного: столкнуться в бою с Малой. Он знал, что она не останется в стороне, если случится война. Она была лучшим лучником среди ильчи, она оставалась лучшей и среди ильчинов, а поймать стрелу, посланную ее рукой, Мал совсем не хотел. Как не хотел и убить ее. Поэтому он боялся, поэтому не нападал.

Но если Мала в Буни, Малу бояться уже нечего.

Кроме того, река обмелела. Каменистые перекаты по колено коням шумели там, где обычно с лодок ловили рыбу.

В сумерках конница ильчи перешла реку и широкой волной покатила к станам ильчинов. Но не застала их врасплох, ильчины были готовы: боевые рога затрубили, боевые олени с рогами, покрытыми сажей, выдвинулись от домов.

Зотан тоже был готов. Он успел сбегать в стан и вернуться с двумя оленями, а также луком, стрелами и большой кожаной торбой. В торбе гремели горшки, в которых в детском доме Камлаков, где он жил до сих пор, варили малышам кашу на рыбе, наваристую и жирную. Из горшков пахло пищей и детством. В эти горшки Зотан нагреб из кузнецкой печи горячих углей, сложил в торбу и, прицепив крыло на второго оленя, пустился к утесу короткой, летней дорогой.

В сумерках он был наверху. Он собирался отдохнуть и перекусить, достал кусок вяленого мяса в тот самый момент, когда внизу раздались голоса боевых рогов. Тут и там стали вспыхивать факелы. Большая пустошь, сбегающая от стана Камлаков к реке, начала заполняться людьми. Зотан видел сверху, как две волны схлестнулись. Осенние сумерки неверные, свет быстро выходит из воздуха, тайга под ногами кипела от ветра. Стоя на краю утеса и дрожащими руками прицепляя крыло, Зотан пытался вспомнить все, что рассказывал ему Варна про потоки теплых и холодных ветров, все, что сам понял, целое лето наблюдая за полетами коршунов. Он прочно укрепил торбу на шее, на живот повесил колчан со стрелами, лук пришлось пристроить через плечо, это было неудобно, но иначе не получалось. У него был с собой факел. Он сунул его в один из горшков и, когда огонь разгорелся, поднял вверх, дождался, когда новый порыв ветра полетит из тайги, заставив лиственницы дружно застонать, – и с криком прыгнул вниз.

Ветер подхватил его и понес.

Восторг опьянил. Зотан верещал и смеялся, он улюлюкал и голосил. Ветер нес его прямо на черное море на пустоши. Он летел не так быстро, как Варна зимой, но все равно слишком быстро, чтобы успеть сделать все, что планировал. Однако, вовремя опустив хвост, Зотан смог остановить этот стремительный полет. Крыло замедлилось, потом развернулось, и Зотан стал кружить над пустошью и разгоравшейся там войной, как черный гигантский коршун.

Это видели все люди внизу.

Это видели женщины в стане и среди них Золна, хотя она и не знала еще, кто там, в небе.

Это видел Мал, и сердце его дрогнуло.

Это увидел Варна. Как раз в это время он выскочил из лабаза, услышав боевые рога. Потом ветер донес голос Зотана.

Не веря себе, Варна поднял глаза.

– Летит! – закричал он с отчаянием.

– Летит! – закричала Злата с восторгом. Она стояла в дверях лабаза и не сводила глаз с кружащегося крыла.

– Летит! – верещал Зотан, и смеялся, и смахивал слезы от ветра свободной рукой.

Тайга, стан, родной дом детей рода Камлаков, темная поляна, где он различал кузню, берег реки и людское море, озаряемое неверными факелами, – все это медленно кружилось под ним. А над головой было только небо. Оказалось, отсюда, сверху, свет не уходит так быстро, как там, на земле, солнце еще было видно далеко за горизонтом, куда уходила, петляя, река, куда сбегала, растекаясь, тундра. Оно еще висело там, и небо было пепельно-алым, глубоким и страшным. Зотан не видел его таким никогда.

Но любоваться было некогда. На следующем витке, когда внизу показалось человеческое море, он достал первый горшок из торбы и с хохотом запустил его вниз.

– За ильчинов! – закричал он.

Горшок ахнул на землю, разлетелся осколками и огненными брызгами. Кони и олени прянули в стороны, теряя седоков.

– Оборотень! – раздался крик среди ильчи. – Человек-коршун!

Давя друг друга, они принялись поворачивать лошадей к броду.

Угли из горшка зажгли траву, алая полоса встала на пустоши. Зотан хохотал.

– За отца! – крикнул он, пролетая второй раз, и второй горшок полетел сверху.

Теперь он попал во всадника, тот охнул наземь, шкура, укрывавшая лошадь, загорелась. Раздувая пламя, лошадь понеслась, пугая остальных коней и не давая им спуститься к воде. В этот момент стрела просвистела прямо возле крыла и едва не задела его. Это Мал взял себя в руки. Как бы он ни боялся оборотней, они смертны, это он точно знал. Коня он давно потерял. Встав твердо посреди человеческого ужаса, он натянул тетиву снова, целя в Зотана.

Крыло ушло на большую дугу и пролетало над тайгою.

– Стреляй, – сказал Варна на поляне у кузни.

Хромая, он подошел к Злате и протянул лук с единственной стрелой. Злата только что спустилась из лабаза и, чувствуя, как восторг душит ее до слез, следила за кругами крыла.

– Ты что? – Не веря ушам, она перевела взгляд на него. – Это же Зотан!

– Именно поэтому. Стреляй.

– Ты сошел с ума! Я не буду.

– Тогда я выстрелю сам. Но я могу не попасть в хвост. Я могу попасть в сына. Поэтому стреляй ты.

Она все поняла. Посмотрела ему в глаза, полные решительности и невозможной тоски, взяла лук и натянула тетиву.

В сумерках крыло казалось щепкой. Влекомая последними потоками теплого ветра перед холодной ночью, эта щепка плавно кружилась в небе. Злата только сейчас заметила, что к ночи ветер в тайге стих. Земля остывала. Щепка медленно опускалась все ниже. Она уже вылетела от тайги, она уже приближалась к пустоши – разбитой, горящей, где почти не осталось людей.

Зотан достал третий горшок.

– За Варну! – крикнул он, и тут почувствовал сильный толчок в спину.

Крыло завертелось. Торба опрокинулась, и оставшиеся горшки посыпались на землю. Туда же полетели стрелы, высыпавшись из опрокинутого колчана. Кувыркаясь, ухнул вниз кусок вяленого мяса, который он не успел съесть перед вылетом. Лук зацепился за крыло и больно врезался в плечо.

– Мама! – закричал Зотан.

Мал и Мала одновременно опустили пустые луки. Кто из них и куда попал, ни он, ни она не видели.

Раскрученное крыло вдруг выпрямилось и на невообразимой скорости, снижаясь, улетело за горизонт, где горело ало-пепельное солнце.

В стане в это время страшным голосом завыла обезумевшая Золна.

Она одна все поняла.

– Верни мне сына! Верни живым или мертвым! – голосила она на следующий день, обнимая мои ноги. – Это все он, это Варна, собака! Я проклинаю его! Пусть черви сожрут его труп!

– Помолчи! – прикрикнула я. – Мне нужна тишина, чтобы подумать. Отойди от меня.

Золна послушно отцепилась от моих ног и отошла к печке.

– О добросердечная! Верни мне сына… – еле слышно скулила она оттуда.

От ее долгого рассказа в голове у меня шумело. Какие-то яркие вспышки мелькали перед глазами. Хотелось пить. Я поднялась, чтобы зачерпнуть воды в ведре у двери, и чуть не упала: ноги оказались спутаны жильным ремнем. Слушая Золну, я и не заметила, как она меня связала.

– Что ты задумала? Немедленно развяжи! Ты за этим пришла сюда?

– Я давно догадалась, что ты слепая, – все еще всхлипывая, но уже спокойно сказала Золна. – Надо же было проверить. Ты слепая, как мышь, которой дети вырезали глаза, чтобы она не могла убежать, теперь я это точно знаю. Но ты не бойся, я никому не выдам твою тайну. Я даже обещаю приносить тебе еду, я пришлю тебе лучшую свою служанку, чтобы она ходила за тобой. Только верни моего сына.

– Его нет в Буни, – сказала я, шаря по столу – где-то там лежал нож.

Зотан-мертвый, все это время стоявший за плечом жены – его я видела хорошо, в отличие от самой Золны, – скорбно наклонил голову. Он молчал, страшное горе отпечаталось на его лице. Ему и не надо было ничего говорить.

– Я знаю, что его нет в Буни. Мертвый муж мне сказал. Но где же он? Где мой мальчик?

Я наклонилась и разрезала ножом ремни.

– Помолчи, Золна. Мне все еще нужно подумать.

В своей внутренней темноте я увидела бесконечную равнину, темную, вымороженную, пустую и безлюдную, и страшная, тяжелая тень стала подниматься из-за горизонта. Тень имела плоские рога на голове, они качались, подобно рогам у сохатых. Тень опустила голову, взрывая бесплодную пустошь.

Хели идут, поняла я. У богов тоже случилась война. Пока я сижу здесь, слушая россказни этой дурынды, которая хочет исправить то, чего исправить нельзя, у богов тоже случилась война. Значит, дело не в нашей камсе. И мор у них не от нашей камсы. Она и правда застряла там, но не она принесла беды. Зотан улетел к богам – вот от кого случился мор. Бесприютный, испуганный мальчик. Вот кто наделал у богов бед. Но как его унесло к ним? Почему крыло смогло промчаться вверх по течению Сэгэде?

И где мне его теперь искать?

– Его больше нет, Золна. Его нет ни среди живых, ни среди мертвых, потому что он улетел к богам. Это все равно что погибнуть. Он сгорел, Золна. Никто не может попасть к богам и не сгореть. Ты можешь его оплакать.

Она завыла. Я слышала, как ее ногти царапали стену печки.

– Его уже не вернешь. Все, что я могу, – это помочь ему найти дорогу в Буни.

Моя ладонь нырнула за пазуху и нащупала там два плоских камешка – два отпечатка левой детской ступни. Хели приближались. Теперь я видела, что теней много. Целое стадо, потерянное много лет назад, прокладывало себе путь – через чертог богов, через наши земли за реку, домой.

Но, может, я еще успею.

Бог солнца

Я никуда не поеду. Идиот я, что ли, чтобы вестись на бредни старого пердуна. Не поеду я никуда. Все равно же ничего там не найду. И никого.

Вечер субботы провел с матерью, походили по магазинам, посидели в кафе. Она цвела. Звонил Сереже по видео. Чтобы этот звонок состоялся, долго списывались, сын то не отвечал, то тянул, мол, занят, не знаю, когда смогу… Бабушке два слова скажи, и отстану, – написал, не выдержав, Ильдар. Ок, – был короткий ответ. Созвонились. Почти сразу передал матери трубку. Успел заметить, как сын осунулся, как возмужал. Мама говорила нарочито громко, скрывая дрожь голоса: как дела, как учеба, с языком все нормально, живешь где, что кушаешь, гулять ходишь, а девушку, девушку себе уже там нашел? Хорошо, сынок, учись! Будешь как папа. Сережа вежливо отключился. Через десять минут брякнуло сообщение: он просил денег.

Не поеду я никуда, думает Ильдар утром в воскресенье, пока мама снует по кухне, а Сабантуй трется у нее под ногами, бросая в его сторону недоверчивые взгляды. В окне несмело разворачивается весна, светит солнце, снег лежит на детской площадке проплешинами, на тротуаре большие черные лужи, в них купаются воробьи. Квартира матери на втором этаже хрущевки, тут маленький грязный двор, весь заставленный машинами, но почему-то уютно. Птичий гомон слышно в приоткрытые окна. Тянет свежим ветром.

– Ты не слышишь? Сегодня чем займешься? – спрашивает мать. – Может, к тете Але сходим? Она все время спрашивает про тебя. Ты ее, наверное, и не помнишь. Ангелина Алексеевна, мы в школе вместе работали.

– Мне надо кое-куда съездить, – выдает он неожиданно для себя.

– По работе?

– Да, мам. По работе. Извини, мне надо позвонить.

Встает и уходит в комнату. Набирает номер начальства – слушай, не в службу, а в дружбу, одолжи машину, скататься в одно место надо. Да матери кой с чем помочь. Спасибо, услужил.

Машина стоит под окном через сорок пять минут – ровно столько нужно, чтобы доехать сюда от завода. Водитель, молодой парень, смотрит подобострастно, выпрыгивает, услужливо открывает перед ним дверь.

– Ильдар Ниязович, я ведь ваш, можно сказать, фанат! Все ждал, когда вы на заводе появитесь, – говорит, возвращаясь на свое место и сразу трогаясь. – А как узнал, что вас везти, о прёт, думаю! Дадите автограф?

Они уже выруливают со двора на проспект.

– Адресок-то не забьешь в навигатор? – кивает Ильдар. – Или ты знаешь, куда ехать?

– Виноват. А мы не на завод разве? Диктуйте.

Ильдар диктует. Лицо у паренька меняется.

– Ого, два часа в одну сторону! Я ж это… думал…

– Маршрут перестроен, – говорит железный голос. – Поверните налево. На светофоре поверните налево.

Ильдар замечает раскрытый блокнот и ручку под лобовым.

– Здесь, что ли, расписаться?

– Ой, да. Вы… если не сложно…

– Как зовут?

– Кого? Меня?

– Как меня зовут, я еще помню.

Паренек смущенно смеется:

– Комаров! Можно Сережа.

– Как сына моего. Ты на дорогу смотри, Сережа.

Степь тянется за окном все два часа. Степь пегая – где пригрело, рыжая да черная, где холодно – еще белая. Изредка видны табуны низеньких бурятских лошадок. Глупость все это, ведь знаю же, не стоило ехать. Что за черт дернул? Если бы не Сережа Комаров, который молчать не умеет в принципе, настроение упало бы до нуля.

– Я ведь тоже хочу в летное. Вы как считаете, возьмут меня в моем возрасте?

– Эк у тебя и возраст!

– Не, ну правда? Не всю же жизнь баранку крутить. Это ладно, когда вас повозить или там из начальников кого, это лафа. А завтра шлют на «Шишиге» в тайгу. Какие-то там радиовышки, чего ли. Я сам ничего не знаю, мне точку дают, маршрут-квитанцию, и езжай.

– Да понятно, работа. Я ведь тоже, куда отправят, туда и лечу.

– Ваша-то работа поинтереснее будет. А что, страшно перед полетом?

– Нет. – Ильдар буднично пожимает плечами.

– Ну не страшно, а это – как правильно-то? Волнуетесь?

– Волнуешься, когда совсем первый вылет. Когда самолет только с чертежей сошел. А завтра будет просто штатный налет.

– Штатный-то штатный, но все равно же испытание.

– Испытание – это работа. Порой нудная. Тут проверить, там отследить отклик машины на нагрузки. – Ильдар сам не понимает, почему так хочется остудить этот молодой пыл. – И сейчас машина простая в налете, можно сказать, рабочая лошадка для грузовых перевозок в удаленные точки, в тайгу. Но хорошая. Крепкая лошадка.

Представляет, как уже завтра сядет в кабину, пахнущую свежим пластиком. Нет, не сразу сядет. Сперва обойдет, сам все проверит, охлопает борта. Как в детстве делал всякий раз с бабушкиной кобылой. Кобыла была старая и смирная, но он все равно всегда охлопывал и оглаживал, прежде чем сесть ей на спину, не то из ритуальных соображений, не то из уважения, не понимал сам.

– А вам не хотелось… ну, я не знаю – чего-то? Скоростей там. Экстрима. Военной авиации… – гнул свое Сережа.

– Я сознательно в гражданскую шел.

Разочарование отражается на лице у Сережи, но погасить его энтузиазм не так-то просто.

– А правда, что вы у нас выросли? – переключается на биографию.

Ильдар чувствует, что попал на интервью и дорога не обещает быть тихой.

– Я деревенский. До четырнадцати лет овцам хвосты крутил.

– Да ладно? – Сережа осклабился. – Так вы такой же, как я, типа! Я ведь тоже из деревни!

Быстрый взгляд – Ильдар сам от себя такой реакции не ожидал, как будто в нем сработала натянутая тетива, – отрезал, как по щеке наотмашь:

– Нет, я не такой же.

Парня аж дергает. Большими глазами вперился на дорогу, напрягся. Вот дурак, к пацану-то чего прицепился. Он вообще ни при чем.

– Я давно в деревне не был, хочу сказать, – постарался смягчить.

– Понятно. Я вообще думал, у нас тут только буряты… – Он осекается, быстро оборачивается, улыбается глупо и примирительно.

Ильдар покровительственно кивает – один-один, чё.

– Все так думают. У нас было большое татарское село. У бабушки хозяйство, скотина. Вся семья вкалывала. Мама учительницей работала, она одна не при делах, а я с детства все умел – и овцу заколоть, и корову подоить.

– Фигасе! Я когда рос, у нас корова ходила одна на всю деревню.

– На такое хозяйство пахать надо с утра до ночи. У нас бабушка вот такая была, она семью держала. – Ильдар сжимает кулак. – Без нее все развалилось. Дом продали и переехали с мамой в город.

– А отец?

– Он с бабушкой погиб. Они вместе домой возвращались, зима, гололед, отец за рулем.

– Труба. – Сережа болезненно морщится, водительское несчастье ему понятно. Потом надевает официальное лицо: – Сочувствую.

Ильдар пожимает плечами. Сережа чуть старше его Сережки, но у него простое, глуповатое лицо. Если скосить глаза, то кажется, что рядом сидит он сам – в те самые девятнадцать, которые случились там, куда они едут сейчас. В те самые, такой же пацан. Прав ты, Сережа: я такой же, совсем такой. От себя не уйдешь. Потому-то так легко все это тебе рассказывать. Но уж лучше про это, чем думать, зачем я еду туда.

За окном замелькал лес. Значит, уже скоро.

– Я вот еще что спросить хотел: вы же летаете постоянно, то тут, то там в командировках. А жена как? Семья? Ждет?

– Мы пять лет в разводе. Была потом еще одна… Тоже недавно срулила. Так что так себе, знаешь ли. Ждать никто не любит.

Сережа смотрит недоверчиво. Похоже, карьера летчика в его представлении дала крен.

– Ну, от баб-то, наверное… я хочу сказать, от женщин отбою-то нет! – сделал еще один заход.

– Да как сказать… Было бы время на них, на женщин.

Сережа замолкает. Явно начинает сомневаться.

– А сын? – ищет новый аргумент. – Он тоже в летном?

– Сын в Германию уехал. И родного отца знать не хочет.

– В смысле? Как так-то?

– Да вот так бывает. Он студент. Иняз. Зимой, как у нас все началось, взял академ и первым же рейсом вон отсюда. Сначала писал, пытался мне что-то про свою позицию затирать. Теперь слова не вытянешь. Только денег просит.

– Вот как так-то! – Сережа хочет что-то еще добавить, но бросает косой взгляд через зеркало и молчит.

Ильдар тоже молчит. Настроение падает.

Но Сережа не был бы собой, если бы мог молчать больше пяти минут.

– А вы сами-то как решили в летное?

– Слушай, это случайно вообще. Дядя, папин брат, на заводе у нас работал, и мне тоже всегда хотелось в авиационный. Но дважды экзамены провалил. И вдруг один сказал… чего, мол, в инженеры, шел бы в летчики, у тебя здоровья хватает. И я подумал…

Внутри подкатывает неприятное. Кажется, что он впервые Сереже наврал, и от этого гадко. Хотя нет, так все и было. Просто сказал это не кто-нибудь, а Белый, и гадко самому себе признаться, какую роль сыграл этот ублюдок в его жизни. Но они сидели тогда без шиша на замороженной стройке, мужики вечерами ходили на кладбище срезать старые кресты на металлолом, а он… Машина выезжает из леса, взбирается на холм, и Ильдару кажется, что он летит и видит все сверху. Вон впереди открывается улица – знакомая, хоть и другая. Вон магазин – новое здание с сайдингом, сразу за остовом старого, от него остались обгорелые доски и куча щебня. Вон школа, площадь перед нею, ветвистая сеть дорожек к домам, поворот на ту сторону, где жила Настя…

И дальше – церковь, кладбище, река.

Кто бы мог подумать, что так зайдется сердце.

– Ильдар Ниязович, теперь куда? – спрашивает Сережа, не дождавшись продолжения истории.

– Езжай, езжай, я скажу.

Они проезжают магазин. «У Алены» написано на нем вычурными, упавшими на бок буквами. Они проезжают школу. Подростки тянутся по пустырю. На машину никто не смотрит. А ведь я знаю, чего боюсь, – боюсь ее встретить. Какая она сейчас? Сколько ей лет хотя бы? Тридцать пять? Да, на шесть лет младше. Тридцать пять… Он старается ее представить, но перед глазами все мутно, и он понимает, что даже ту Настю, какой была она двадцать два года назад, он не помнит и не узнал бы, если бы вдруг встретил. Или увидал бы на фото. Ни за что не узнал. От этого подкатывает и страх, и тоска. Хотя чего тут бояться. Мертвые не возвращаются.

– Вон там часовня. Останови.

Машина сворачивает. Ильдар выходит, вдыхает. Пахнет выхлопами и весной.

– Я пройдусь, – он неопределенно кивает на холм. – Подождешь? Потом, может, еще понадобится кое-куда заехать.

– Без проблем. Ильдар Ниязович, я только эта – до магаза и обратно. А то того, не ел ни хера с утра, как из дома ушел. Вам прихватить чего?

Он дает ему пятисотку. Сережа радостно уезжает.

Ветер летит из проулка, толкает в спину. Часовня выглядит заброшенной. Над нею лежит сизое весеннее небо, похожее на мокрую старую простыню. На кладбище идти совсем не хочется. Но куда еще идти, если не на кладбище.

Оно изменилось больше, чем деревня. Или Ильдар тут все хуже запомнил. Не пытался никогда запоминать – могилы и могилы. Кажется, их теперь больше. Значительно больше, кладбище растеклось далеко по холму, кресты мелькают уже в сосняке, растущем по берегу.

Он идет вдоль оград, непроизвольно читая имена, вглядываясь в темные фотографии, выхватывая даты. Когда видит 2000 год, неизменно обмирает – но нет, каждый раз не то, не та. Нервное напряжение перебраживает в раздражение. До чего же дурацкая идея! Скоро темнеть начнет. Он что, думает, можно просто так все могилы обойти и встретить – кого? Неизвестно кого даже! Если бы в одном месте в один год хоронили, еще куда ни шло, а просто прошерстить все кладбище – это нереально. Если бы он хотя бы знал, кого ищет… Скоро начнет темнеть, а еще домой ехать. Идиотская затея.

Конечно же, ноги приносят его на знакомый холм, к знакомой могиле. Памятник потемнел с годами, но вокруг ухожено – явно регулярно бывают. Ильдар чувствует, как начинает покалывать от волнения ладони. Замечает знакомую баночку со свечкой, чашечку для чая. Она всегда сидела тут, просто сидела, ничего не говорила. Представляет, как ее руки дергают сорняки, моют памятник, убирают могилу. Он как будто видит ее снова – те же руки, та же спина, только двадцать два года спустя.

– Коля! – слышит сзади удивленное и радостное. – Николай!

И шаги.

Оборачивается в тот момент, когда женщина подбегает. И останавливается:

– Ой, простите. Обманулась. Думала, Коля Фролов приехал навестить. А вы… тоже родственник?

Одета прилично, но сразу понятно, что деревенская, местная. Невысокая, сухая, умное лицо, тонкие губы, быстрые, проницательные глаза. Она его уже запомнила, мелькает в голове.

Этого только не хватало.

– Нет, я случайно. Смотрю просто.

Начинает спускаться с холма к реке.

Но потом останавливается, оборачивается и кричит:

– Я вообще-то ищу тут одного человека. В смысле, могилу. Женщина, ее похоронили в двухтысячном году.

Молчит, смотрит удивленно. И правда, что можно на это ответить – ищешь и ищи, ей-то что? Идиотская затея, просто идиотская… Он злится и снова делает шаг, но теперь окликает она:

– А как звали-то? Может, я знаю? Я тут выросла, много кого помню. Двухтысячный год… Надо посмотреть.

Вот кто меня тянул за язык? Он чувствует себя так, как будто ошибся на элементе, который делал множество раз. Зачем он сейчас заговорил? Надо было просто уйти. Почему в принципе решил, что может найти ее? Ведь он о ней ничего не знает, совсем ничего, даже не узнает, если увидит фотографию. Перед глазами проявляется плоское лицо, черные глаза, коричневая кожа. Запах, боль и стыд – вот что он помнит, вот что держит его все эти годы, вот что толкнуло приехать сюда.

– Проблема в том, что я ничего про нее не знаю. – Он глупо разводит руками. – Тут, видите ли, такая дурацкая история. Как в каком-нибудь кино.

И начинает сочинять на ходу – про дядю, который работал водителем автобуса и в конце октября двухтысячного года ехал этим маршрутом. В салоне осталась только одна женщина. Они долго ехали, разговорились, она ему очень понравилась. Сошла здесь. На следующий день он был выходной, специально поехал сюда, понял, что даже не знает, как ее зовут. Стал спрашивать, такая-то, мол, тут из города ехала, а ему сказали, что она… Он запнулся. Что сказать, что с ней случилось? Знают тут, не знают? В каком состоянии ее нашли? …Сказали, короче, что она умерла. Столько лет прошло, дядя сейчас сам в больнице, при смерти, попросил его отправиться в эту деревню, найти ее могилу и узнать, как же ее все-таки звали.

К концу рассказа ему тошно. Он бы сам в такое не поверил. Женщина смотрит непроницаемо.

– Я понимаю, это все звучит безумно…

– И как вы планируете ее найти? Вы же не знаете, как она выглядела. И что с ней стало? Как так – человек вышел из автобуса и умер.

– Да я понимаю… Поверьте, я себя сейчас очень глупо чувствую. – Ему становится легче, когда это говорит. Хоть что-то правда. – Я просто решил: поеду, подышу воздухом, честно скажу, что был, что не нашел.

Кажется, эта беспомощность подкупает ее больше, чем весь рассказ.

– Да, боюсь, дело гиблое. Конец октября, двухтысячный год… Надо бы списки поднять по захоронениям, это у отца Кирилла, но он сейчас уехал уже… батюшка к нам на службу из города приезжает. Не знаю даже… У нас кладбище маленькое, похороны не так чтобы каждый день, думаю, можно было бы хоть понять, о ком речь. Если только вдруг в том месяце не одну женщину похоронили… Детектив какой-то! – Она усмехается. – А так и не знаю, чем вам еще помочь.

– Вы и так очень помогли! Я про кладбищенские списки и не подумал. – И правда, как ему самому не пришло это в голову. Хотя бы понял, умерла она тогда или нет.

– Хотите, я отцу Кириллу позвоню, узнаю, когда он будет в следующий раз?

– Не надо, меня машина ждет, я проездом буквально.

– Понятно. Зря, выходит, только скатались.

– А вы здесь работаете?

– На кладбище? – Она смеется. Лицо разглаживается, и становится ясно, что она еще не старая, просто заезженная деревенская тетка.

Может, и она, та, была еще не старая, – думает вдруг, и самому становится жутко от этой мысли.

– Я к своим приходила, поправить чего, убрать, после зимы-то всегда… Вас увидала вот, думала, Коля Фролов, он тоже по весне обычно приезжает Любу проведать. Настя не приезжает уже, последние года четыре точно не была. Это вот вы стояли где, этой могилы – родня.

Она еще говорит, а он понимает, что не дышит. И сердце сделало следующий бух не сразу.

Настя. Приезжала. Не приезжала. Настя.

– Они в городе живут? – слышит сам себя.

– Фроловы? Давно! Лет двадцать. Настя школу не успела окончить. Я с Колей в одном классе училась. А у Насти классным руководителем была, я же учитель, русский язык, литература…

Она говорит и говорит, а он чувствует, как сердце бухает: Настя, Настя, Настя…

– Хорошая семья, только несчастья сплошные. Настя хорошо училась. Лучшей девочкой у меня была. Стихи даже сочиняла. Я ее в газете печатала. Маму как убили – Любу, она у нас в магазине работала, – она все ко мне да ко мне. Привязалась. Хорошая такая, нежная, добрая. А потом еще что-то приключилось, я не знаю даже что, мне не говорила, отец только обмолвился, Коля, напугал ее кто-то, что ли, сделал чего или сказал, времена же такие, сами знаете, идиотов полно – в общем, он давно хотел переехать, у него там, в городе, уже отношения завязывались с одной. Короче, буквально за неделю собрался, Настю в школу в городе перевел, и уехали. Дом потом один приезжал продавать. Только могилы у него здесь и остались.

Она смотрит на памятник, рассеянно протирает его тряпкой. На руках у нее большие желтые перчатки. Он молчит. У него пересохло в горле. А она понимает молчание по-другому.

– Заболтала я вас. Вам же идти, наверное, а еще посмотреть захотите чего. Хотя у нас тут чего смотреть? Нечего так-то. Там вон, подальше, старая часть была, до революции еще, тут староверы жили, отдельная часть кладбища, там было на что смотреть, такие памятники необычные у них. Так холм сполз, все могилы в реку слезли, отец Кирилл велел забором обнести, чтобы туда люди лишний раз не ходили. Там вечная мерзлота оказалась, мамонтов даже нашли.

– Мамонтов? – Он боится, что ослышался.

– Да, представьте себе! И много! Чуть ли не полтонны костей.

Он снова чувствует тяжесть каменных бивней на ладонях, в нос шибает запах свежей земли. Но это-то как она могла узнать? Никого рядом не было. Кто рассказал?

– Кладбище мамонтов. – Попытка пошутить. Чувствует на своем лице натянутую улыбку.

– Да не то слово, мы сами не поверили! Это тоже лет двадцать назад было. Это, знаете, такие – черные археологи они, что ли, как-то так называются? Копатели. Случайно ли, как открыли, не знаю. Но целый холм вскрыли, выкопали, могилы старые порушили. И уехали ведь, и всё! Мы бы не узнали ничего – сошел холм и сошел. А потом оказалось знаете чего? Их двое было, так один другого взял и убил. Не поделили они этих мамонтов, выходит. Убил, его нашли. Сюда к нам приезжали уже с милицией, он все ходил показывал, где мамонтов брали, чего и как. Следственный эксперимент это называется. Так и мы узнали. Вот, бывает же.

– Да уж, бывает. А мамонты где?

– А мамонтов в музей отвезли, краеведческий. Говорят, так много костей оказалось, что три целых скелета собрали, семью – папу, маму, мамонтенка. В главном зале стоят. Мы классом когда выезжаем, я им непременно показываю: вот, дети, это наши, буевские мамонты! Они, конечно, сами потом сюда лазают, ну мальчишки, знаете, такие мальчишки. И хоть бы косточку одну кто нашел с тех пор! Все вывезли, подчистую! Можете представить себе такое?

Он может представить. И качает головой. Мамонты, значит. Целая семья.

Прошлое снова накрывает его волной, грязной, зловонной жижей. Как вылезли из того подвала. Как затолкали Белого в машину. Он же пьяный был, а после всего совсем поплыл. Стал тяжелый, рыхлый. Стал как тухлое тесто, так и растекался в руках. «Буханка» была забита костями. Белый не смог там встать, матерясь, на коленях добрался до боковой скамейки. Серый захлопнул задние дверцы, сам сел за руль. Он был трезвый или успел протрезветь. Сказал: шмотье какое осталось? Иди забери, и дергаем. Ильдар уже залезал в кабину, но заколебался. В вагончике за магазином, где они жили эти два месяца, оставались дельная куртка и штаны. Оставалась книжка, которую он с собой брал, – библиотечный Покрышкин, и в ней заложены деньги, рублей двести или типа того. Нормальные деньги.

Но он вдруг понял, что, если уйдет, Серый и Белый уедут без него.

Сел в кабину и захлопнул дверь.

Поехали.

Кости громыхали всю дорогу. Белый сначала матерился, потом затих – наверное, уснул. Серый молчал. Ильдара трясло, в голове не было ни одной мысли, сам себе казался грязным, испачканным, от него воняло, закрывал глаза, чтобы не блевануть. Ближе к городу начал кемарить.

Проснулся от толчка – Серый остановил машину недалеко от въезда, до пункта ГАИ, пихал в плечо: вылезай, дальше сам, я в город не поеду, остановят. Высадил в стылую октябрьскую ночь. Город светился впереди. Он хлопнул дверью. «Буханка» крутанулась и уехала.

А Ильдар зашагал вперед, и с каждым шагом становилось все легче и легче. Как будто по мере того, как увеличивалось расстояние до «буханки», до Буева, до последних двух месяцев с чужими мужиками, его отпускало, так что все представлялось ненастоящим, не бывшим. Молодость и здоровье брали свое. Оказалось, что он выспался. Оказалось, жить дальше можно. Это там, в подвале, он думал, как же будет жить с этим, разве можно с этим жить, – а теперь с каждым шагом ощущал, что да, можно, и ему страстно, дико хотелось жить. И все казалось возможно, все, что ни пожелает – и уехать далеко-далеко, поступить в летное, стать человеком – не просто, а уважаемым, нормальным человеком. Совсем не похожим на всю эту мразь, что оставил за спиной. Ни на Серого, ни на Белого. Он другой, не такой, не такой.

Кажется, он твердил это тогда вслух, идя по черной обочине к городу, один, с пустыми руками и без денег возвращаясь домой.

Матери сказал, что на стройке его обманули, бросил все и уехал. Она поахала, поохала, потом сделала ему ванну, где он и уснул, смывая с себя рабочую грязь, смывая все, что принес на себе, что с ним случилось.

Сколько раз думал потом: а смог бы он так просто смыть и забыть, если бы тогда и правда оказалась она, как он и думал, – она… Но нет, гнать от себя эти мысли. В шею гнать. Не она. Ее он не тронул. И не тронул никто. А ту, никому неизвестную, страшную, мерзкую, можно было просто выкинуть из головы, смыть, как грязную воду. Подло это? Гадко? Это был его способ выжить.

А они, выходит, тогда же друг с другом и разобрались, понимает вдруг Ильдар. Прямо там, на трассе у города.

А потом в голове загорается: но ведь его не привлекли даже как свидетеля! Совсем никаким боком его это не коснулось. Почему? Они же были здесь, Белого привозили сюда, чтобы все показал, наверняка вещи нашли в вагончике, и там очевидно было, что три человека жили, что кто-то был третий. И что? Белый смолчал? Не сказал про него? Почему?

Он чувствует, как обдает холодным ветром. Как будто прямо перед лицом пролетело что-то тяжелое, страшное – шу-у! – и не задело, прошелестело мимо. Да, они были здесь. Но Белый ничего не сказал про третьего, про него. Почему? Да потому что про то, что случилось в подвале магазина, тогда не знали. И он не стал говорить. Белый не идиот, чтобы на себя наговаривать, и он сразу понял, что ничего не известно, что в подвале никого не нашли и никого за это не ищут. Вот если бы известно было, он бы ни за что не стал все на себя одного брать, он не из таких. А так на нем оказалось только одно убийство. Просто убийство, без отягчающих, еще и помощь следствию. Белый не дурак, он такие вещи понимает прекрасно.

Так вот почему он решил, что она жива, догадывается Ильдар. Вот почему так стремился сюда снова. Белый здесь был тогда же и знал, что в подвале уже на следующий день не было никого. Это он, дурак, поперся на кладбище – потому что для него она давно мертва.

А она не мертва. С ней непонятно что случилось.

Дверь захлопнулась, тайна оставалась тайной – и тогда, и сейчас.

– Успешно, Ильдар Ниязович?

Сережа Комаров из машины на сей раз не выскочил, но дверцу ему открыл, перегнувшись со своего водительского.

– Вполне.

Сразу тронулись. В начинавшихся сумерках мутно белеет бок часовни. Женщина, с которой он говорил – зачем-то успел узнать, как ее зовут: Ольга Михайловна, – спускается по дороге в другую сторону.

– Перекусить хотите? – Сережа кивает на пакет между креслами. – Ряженка, булки какие-то. Колбасу брать не стал, вдруг вы свинину не едите. Пирожки там еще были жареные, но я их тоже… Не стал брать.

Ильдар чувствует, что голодный. Понимает, что Сережа врет – слопал и колбасу, и все пирожки сам, – и отчего-то становится весело от этого незамысловатого, почти детского вранья.

– Все в порядке. Ряженка – самое то.

Он чувствует себя так, будто получил что-то ценное, важное, оно теперь с ним, увозит его домой почти осязаемое. Что это? То, чего он уже однажды избежал, – на черной трассе и потом, когда сюда возили Белого, когда все могло открыться?

Или просто про Настю – что Настя в городе?

– Магаз у них чудной, – болтает Сережа, руля на колдобинах дороги. – Армяшки держат. Коньяк хороший, представляете, возят прямо из Еревана. В такой-то дыре – смотрю, нормальный коньяк. И цена вменяемая. Я отцу прихватил, на днюху подгоню, он у меня ценитель. Разговорился с одним, знаете, что рассказал. Они здесь уже двадцать лет. Сначала тут другой магаз был, старый, советский еще. Сейчас от него фундамент один и груда мусора, никак не растащат. Будем проезжать, покажу. Там в девяностых грохнули продавщицу. Грабить пришли, думали, не будет никого, а она возьми и явись до начала смены. Ее и грохнули, из дробовика, охотники были, тупо за водкой ведь шли перед охотой. Жуть! В этот магазин люди ходить перестали. Боялись, чего ли. Продавщица эта еще какая-то не такая, они ее шаманкой считали, прикиньте! В общем, забросили магаз, у них тут еще один есть, на другом конце деревни, вот туда ходили, а этот загнулся. А армяне приехали как раз, большая семья. Решили – место хорошее, возле трассы. Построили новый магазин, а тот разобрали. А то там жуть какая-то творилась, представляете: призрак поселился! Прям натуральный. Дверьми хлопал, скулил по ночам. Люди зайдут – никого. Целую зиму, говорят, так было. А потом, весной, нашли там бомжиху. И не просто – беременную, прикиньте! Откуда она взялась, не понял никто. Они заметили, что продукты пропадают. Не много, а так, по мелочам. У них склад еще там был вроде как. В общем, стали следить и нашли ее – она там как-то жила, без света, без отопления, хорошо, что уже весна, не мороз. Беременная, говорит, была, брюхо уже – во! А кто такая, откуда – ничего не помнит, прикиньте! И что-то с ней там не так, фельдшерица осмотрела: в город надо, говорит. Так и отправили в город, а развалюху сожгли, магазин, в смысле, старый. Чтобы не мешался больше. Да вон там! Видно еще, что было что-то, трава, говорит, только год как растет.

Они выворачивают на трассу. «У Алены» светится неоново-алым в сгущающейся темноте. Больше не видно ничего, ни остова, ни холма, ни прошлого.

– Сережа, ты меня в городе до музея подбрось.

– Какого?

– Краеведческого. Знаешь? Который в старой усадьбе. На проспекте.

– А, это да. Знаю. Так не успеем же, Ильдар Ниязович. Он до скольки? Время – пятый час, еще ехать, потом в центре могут пробки.

– Это неважно. Ты меня там высади, и все.

– Будет сделано.

Надо поспать. Надо просто поспать.

Он откидывается в кресле и закрывает глаза.

Просыпается с больной головой, легкости, которую увозил с собой из Буева, как не бывало. Вокруг уже город. Центр. Они стоят на светофоре на перекрестке главного проспекта. Через сквер виден белый забор усадьбы.

– Музей, Ильдар Ниязович.

– Спасибо, Сережа. А это там что?

Он всматривается в забор. Внизу что-то нарисовано – какие-то животные. Проследив за ними взглядом, он видит вход в подвал.

«БарДо» – светится вывеска.

– Клуб какой-то? Музыка, что ли?

– Да нет, это что-то буддистское. Ну, буряты. Я не секу.

– Бардо, бардо… Знакомое что-то.

Они выезжают с перекрестка. Сережа ловко выворачивает из крайнего ряда и паркуется недалеко.

– Рад был познакомиться! За автограф – спасибо.

– Бывай.

Он выходит на воздух. После сна в машине качает. В голове шумит. Там еще мечутся обрывки неприятных видений – то ли из собственного прошлого, то ли из услышанных разговоров. Ему кажется, он сто лет не говорил так много со случайными людьми, как сегодня. Настя на кладбище, бомжиха в разрушенном магазине, Ольга Михайловна снимает желтые перчатки, Сережа Комаров… Кажется, приснился даже выдуманный дядя, он был подозрительно похож на Белого, та же мерзкая лысина с белесыми подтеками.

Бардо, бардо… Что за знакомое слово…

Музей закрыт, закрыты даже ворота. Другого он и не ожидал. Зачем сюда приехал? Надо было сразу домой. Теперь такси брать.

Он достает телефон, взгляд падает на экран, но летит ниже – и упирается в нарисованное на парапете животное. Белый кролик с красными глазами, вот это кто – белые кролики, они бегут туда, в черную подвальную дверь.

Бардо.

Он кладет телефон в карман и шагает к двери.

Бардо

Зотан улетел к богам. Но как его унесло к ним? Почему крыло смогло промчаться наверх по течению Сэгэде? Это же невозможно! Впрочем, само крыло тоже невозможно, как и железная птица, с которой его переняли, невозможна в наших лесах. Варна делал невозможное. Невозможное делал и Вонг – идешь в лес, не забудь его имя. Кто бы еще отправил Зотана вверх по реке Сэгэде, чьи воды мельчают, чье течение чахнет?

Лишь бы я не опоздала. Страшно представить, сколько зла может наделать заблудший дух в чужих землях. Я винила себя, что не догадалась обо всем раньше. Но как я могла? То, что уже случилось у богов, еще даже не созрело у нас. И сколько теперь там прошло времени? Я ничего уже не понимала.

Так, ничего не понимая, я стою на улице, прямо под вывеской «БарДо», и белый кролик приветливо машет мне лапкой. Только я знаю, что он лжет, что это обманчивая приветливость, на деле же он мне не рад, он даже не умеет радоваться – просто приглашает меня в бардо. Ладно, кролик, сегодня я за этим сюда и пришла.

Кажется, здесь вечер того же дня. Того же весеннего, мерзлого дня, когда я была здесь в прошлый раз. Того же – и не того же: тогда проспект был пуст, редкие машины проезжали почти бесшумно, ветер с реки наполнял пустоту. Теперь в сияющей от огней вечерней мгле улица полна народу, спешащего и праздного, на перекрестке пробка, машины сигналят, светофоры перемигиваются. Большой рекламный баннер у остановки щелкнул и сменяет картинку. Выплывает мужчина в камуфляже, над ним написано что-то, я не понимаю, но догадываюсь: мужчина зовет других мужчин идти вместе с ним воевать.

– Мы с тобой в суде будем разговаривать, истеричка! – кричит кто-то сзади, и я отскакиваю – прямо на меня, не видя, прет Вира. Он говорит по телефону. Его шуба расстегнута, он пышет жаром и злобой, глаза – остервенелые и красные. Он выглядит плохо, гораздо старше, гораздо хуже, чем раньше. Он в гневе. – Ты два года уже в моей квартире живешь! Два! гребаных! года!.. А я сказал – чтобы в пятницу тебя там не было! Больше тебе ни копейки не дам, поняла?!

Я гляжу в его широкую, жирную спину, как он размашистым шагом уходит к перекрестку, и во мне все обмирает – если он не живет больше с Вирсой, если он оставил ее два года назад, что ждет нас, какая ужасная будет война! Рыбьи потроха уже не помогут. Придется зарезать оленя. Вернусь – надо будет заняться этим. Лишь бы не было поздно.

Лишь бы и здесь не было поздно, вспоминаю я и ныряю в подвал за белым кроликом.

После длинного, почти темного коридора – тусклые красные лампочки под потолком да люминесцентные кролики – Ильдар замирает на входе. Бар, это обычный бар. Снова обман: ничего от буддизма. Просто бар, столики, люди. Ненавязчивая музыка. Долговязый тип с хипстерской бородкой за стойкой.

– Добрый вечер. Что вам предложить? Коктейли, пиво? Перекусить?

Ильдар чувствует разочарование – придумал себе неизвестно чего – и сразу за ним голод.

– Поесть. Есть что-то?

– У нас в основном закуски.

Бармен кладет на стойку листок с меню. Лаконичное. Еще бы, сюда ходят за другим. Ладно, можно перекусить, раз уж зашел, а нормально поест дома. Зато не обидит маму, что наелся в городе.

Заказывает салат «Цезарь», пива и к нему креветок во фритюре. Пока ждет, садится к ближайшему столику. Поесть и уйти. Все это такая же глупость и разочарование, как и дурацкая поездка в Буево. Просто Белый, этот неожиданный звонок вышиб его из колеи, ни о чем больше не мог думать. Казалось, вот оно – разрешение, еще чуть-чуть, и можно будет все закрыть, перестать с этим жить. Благоглупости. В киношках такое бывает. В жизни живешь как живется. Сам же Белый это и сказал: я жил как жил. От этой мысли его внутренне скручивает. Нет, я – не он! Всю жизнь себе это доказывать – надоело! Не он – и баста. И никакого закрытия мне не надо, никакого прощения. Просто: я – не он.

Бармен приносит пиво, остальное пока готовится. Ильдар прихлебывает. Горечи больше, чем вкуса. Даже пиво тут горчит. Хлопает входная дверь в конце коридора, по полу струится холодный воздух. В праздном любопытстве вперяет взгляд в проход.

И в голове зарождается только одно слово: она.

Лица не видит – длинные темные волосы скрывают. Светлое пальто, кажется, серое – в этаком свете не разберешь. Высокие сапоги. Быстро проходит к бару, но присаживается на высокий стул так неуверенно, будто готова в любой момент сорваться и стремительно уйти. Пальто расстегивает. Стаскивает с шеи цветной шарф. Смотрит на стену алкоголя, и Ильдар наконец видит ее лицо: растерянное, тревожное. Озирается по сторонам, будто ищет знакомых или боится кого-то встретить.

Она.

Но кто – она?

– Как всегда, сестренка? – спрашивает ее бармен. – Кофе, черный, без сахара?

– Кофе, да. И коньяка.

Голос глухой. В глаза бармену не смотрит.

– Кофе с коньяком? – переспрашивает тот.

– Коньяк, да. И кофе.

Бармен смотрит на нее испытующе, но больше вопросов не задает. Отходит к машине делать кофе. Она оборачивается, осматривается, быстро скользит взглядом – Ильдар вздрагивает. Но нет, это не может быть она, таких совпадений не бывает. И тут так темно, что кого угодно можно спутать. Лицо? Фигура? Нет, он не узнает – или узнает? Реальность как будто подернулась пленкой: повернется – да, еще пол-оборота головы – и нет, незнакомая, чужая.

Уже избавилась от шарфика, положила на колени, аккуратно расправляет.

– Разрешите вас угостить.

Он еще секунду назад не думал, что скажет это. Видимо, сегодня весь день такой – день необдуманных решений.

Поднимает на него глаза. Слегка хмурится.

– Спасибо. Не надо.

– Просто угостить.

Смотрит в глаза дольше. Он выдерживает взгляд. Она – не она. А вдруг и правда – она. Что тогда?

– Два коньяка, пожалуйста. И два кофе, – говорит Ильдар бармену.

Она бросает быстрый взгляд, но молчит. Бармен продолжает делать кофе.

– Вы военный? – спрашивает тихо. Больше не смотрит на него.

– Нет. А почему вы так решили? Погоны просвечивают?

Она улыбается, но тут же сдерживает себя. Видно, что обычно ее легко насмешить, но сейчас ей слишком тревожно.

– Просто вы так… как бы это правильно выразиться? Уверены в себе.

– Это плохо?

– Не знаю. Но это слишком… предсказуемо, что ли.

– Не понял. Почему?

Она пожимает плечами.

– Такое время.

Он смотрит на часы.

– Без пятнадцати восемь.

Она опять еле заметно улыбается.

Бармен ставит перед ними кофе. Наливает в рюмки коньяк. Они оба молчат, наблюдая за ним. Друг на друга не смотрят. Она пьет осторожно, едва касаясь губами, словно боится обжечься. Он выпивает быстро, не чувствуя вкуса, заказывает еще.

– Вы никого не ждете? – спрашивает, когда бармен тактично отходит, налив ему повторно. Она не оборачивается, обнимая длинными пальцами свою чашку, словно об нее греясь. Свет вокруг неверный, все мерцает в полумраке, и какая-то искра то и дело проскакивает у нее в волосах, и от ее профиля, подсвеченного алым, у Ильдара сладко сосет под ложечкой. – Сядем за столик?

Она еле заметно кивает, берет недопитый коньяк, спускается со стула и сразу идет в глубину зала. Он несет за ней чашечки так торжественно и серьезно, будто придерживает невидимый плат с ее головы. Замечает, как напрягся пресс – будто пошел на взлет. Кровь шумит в ушах.

Я выхожу из темного, узкого коридора – и останавливаюсь на пороге. Все очень изменилось. Помещение полно людьми. Играет музыка. Перемигиваются разноцветные лампочки. Мне становится страшно. Зачем я пришла сюда? Неужели только потому, что я видела Матерь именно здесь в последний раз? А вдруг она не придет? Она не живет там, где я встречала ее раньше, а другого ее дома я не знаю. Где мне тогда ее искать?

Медленно прохожу, вглядываясь в лица, насколько возможно в темноте. Все говорят приглушенно, все как будто чем-то подавлены. Мужчина за стойкой протирает бокалы. Он не видит меня, не мешает мне наблюдать. Здесь больше света, поэтому я останавливаюсь возле него. Я не знаю, что мне делать.

Хлопает входная дверь, я чувствую, как из коридора по ногам течет холодный воздух. И почти сразу вслед за ним вкатывается человек. Он еле стоит на ногах. Доносит себя до стойки и падает на стул руками, облокачивается всем весом.

– Пива! Пиво есть?

– Сашок? Давно не был. – Мужчина за стойкой смотрит на него, хмурясь. – Ты уверен, что тебе не хватит?

– Мне хватит. Ты прав. Мне уже хватит. Но одну надо.

Он с трудом ловит равновесие и забирается на стул. Садится, начинает снимать с себя куртку, шапку, раскручивает с шеи шарф. Меня он не замечает. Не смотрит в мою сторону. А я стою, обмерев, и не свожу с него глаз.

Он очень изменился. Он высох и потемнел, у него большие, скорбные глаза, он стал старше, грубее, у него пробилась рыжеватая бородка и усики. Он пахнет недобрым. Его одежда не такая чистая и новая, и даже татуировка за левым ухом как будто бы потемнела. Но это все равно он, я не могу не узнать его, – Анарта, светлый бог любви.

– Давай-ка, друг, пей и домой, баиньки. – Бармен говорит мягко, как с ребенком. Ставит перед ним кружку пива.

– Домой? – Анарта поднимает на него глаза. – Думаешь, пора?

– Ты давно пьешь?

– С пятницы. Или со среды…

– Пора, пора, точно. Завтра понедельник, завтра на работу.

– А я вот не знаю, меня уже уволили или как? Ты как считаешь, уже уволили? А я так считаю – я себе всегда работу найду. Хирурги детские везде нужны. Правда же?

Он смотрит на меня в упор и вдруг начинает падать на бок. Я бросаюсь к нему, подхватываю – он легкий, мягкий, и во мне что-то сладко, томительно охает от тяжести его тела. Совсем близко, у самых глаз мелькает зверь за его левым ухом – и тут же пропадает, не успеваю рассмотреть.

Помогаю Анарте взгромоздиться обратно на стул.

– Спасибо. Простите, меня что-то… Вы не подскажете, какое сегодня число? А день недели? Не знаете? Как же так, я тоже не знаю. Значит, нас уже двое!

Он смеется беззлобно – не надо мной, а над собою. И я смеюсь с ним вместе. Мне хорошо и спокойно, я забыла о Вире и Вирсе и о надвигающейся в нашем чертоге войне, забыла, что должна найти Зотана-младшего, забыла, что я здесь, чтобы встретить Матерь. Я обо всем готова забыть рядом с ним.

Смеяться вместе со своим богом приятно, оказывается.

– Воскресенье сегодня, я тебе говорю, воскресенье! – ворчит мужчина за стойкой.

– О! – Анарта поднял большой палец. – Вы слышали: воскресенье. Интересно все-таки, уволили меня уже или нет… Впрочем, вы знаете что: это уже не важно. Мне уже все не важно. А вы знаете почему?

Он испытующе смотрит на меня, и я замечаю, что у него глаза разного цвета. Один зеленый, теплый, он как будто бы всегда смеется, даже сейчас. Этим глазом он видит настоящее. Другой синий, холодный и грустный. Этим глазом он видит будущее. Он, Анарта, – держатель уз времени. Он смотрит на меня и ждет ответ. Но я не знаю, что ему сказать. Я не понимаю, почему ему уже все не важно.

Лицо его напрягается, и мне кажется, что он вот-вот заплачет. Непонятная мне горечь сочится из его глаз. Но тут он берет себя в руки, словно сбрасывая наваждение, и говорит:

– Вы лучше скажите: у вас дети есть?

Огонь заливает мне щеки.

– Нет, – я опускаю глаза. Анарта не может спрашивать просто так, он же все обо мне знает!

– Я тебе уже говорил: двое. Девчонки, – отвечает мужчина за стойкой. – Двойняшки.

– Двое. Это хорошо. – Анарта отпивает пива. Глаза его становятся странные – одновременно жесткие и рассредоточенные. – Вы мне только обещайте, что когда у вас будут дети, вы будете за ними хорошо следить, ладно? А то вы их выбрасываете и выбрасываете. А их всех потом ко мне везут.

– Кого? – не поняла я.

– Детишек. Маленьких. Которые в окна падают…

– У тебя опять операция была? – спрашивает бармен, подходя к стойке.

Анарта молча кивает. Молча топит губы в пиве и так замирает. Закрывает глаза, будто уснул.

– Ты на этой работе сопьешься, – качает головой бармен.

– Не успею. – Анарта отлипает от кружки, но глаз не открывает. – Не успею! И мне же с ними нравится, с детьми. Я матерям говорю: ты куда смотрела, дура?! А они только плачут. А детишки – знаешь что? Они не плачут почти. Редко. И мне с ними хорошо. С ними проще, чем со взрослыми. У ребеночка если чего болит, ты его по пузику – ать! Пощекотал легонько, он уже и смеется. Ему много ли нужно? Он потом приходит ко мне и говорит: «Доктол, на соколадку!» А я ему: «Ты мой хороший, ты лучше мне нарисуй что-нибудь». Он садится, рисует: «Это мама, это папа, это я, а это дядя доктол Саса». Я им всегда говорю: я – доктор Саша. Не Александр Герасимович, не дай бог, ему не выговорить. А просто Саша.

– Доктор Саша, – повторяю я одними губами.

Но Анарта слышит.

– Ага. Александр Журавлев, детский хирург. Очень приятно.

– Доктор-Саша-Александр-Герасимович-Журавлев-Детский-Хирург, – проговариваю я, вслушиваясь в это имя. Длинное, звучное, красивое. Вот какое полное имя Анарты, оказывается.

– Простите, а мы с вами знакомы? – спрашивает он, вглядываясь в мое лицо внимательней. – Вас как зовут?

Я обмираю, все во мне ухает, как в пропасть. Он знает, конечно, Анарта не может не знать моего имени. И если он спрашивает, это значит только одно: мое новое имя уже на подходе. А почему и что должно случиться, чтобы это новое имя пришло, наконец, ведает только он сам – и еще Вонг, не забудь его, идя за оленями в выпас.

– Мы уже встречались, – нахожу я в себе силы ответить. – Здесь.

– То-то мне кажется, я вас видел. Вы простите, у меня, знаете, на людей странная память. Я пациентов хорошо запоминаю, а вот обычных людей…

– Так, Сашок, все, давай-ка отчаливай. – Мужчина за стойкой прерывает его, машет рукой перед лицом Анарты. Очень невежливо машет, мне не нравится.

– Эй, что такое? – Анарта морщится и пытается поймать его руку.

– Ты с кем говоришь тут?

– С ней. – Он кивает в мою сторону.

– Саша. Са-ша! – раздельно произносит бармен и щелкает у Анарты перед лицом пальцами, заставляя сфокусировать взгляд на его руке. – Здесь никого нет. Слышишь?

– Пфф, ладно тебе! Я еще не настолько напился! – Он неуверенно смеется.

– А мне кажется, настолько. Ну-ка, диктуй, где ты живешь.

– Зачем?

– Такси тебе вызову. Поезжай домой, проспишься.

– Не надо мне никакого такси! Я еще пиво не выпил. И вообще мы беседуем!

– Это-то мне и не нравится. Я тебе по-хорошему предлагаю. И за пиво можешь не платить, по дружбе. А то придется тебя…

– Чего придется? Не трогай ты меня! Вот чего он привязался? – по-детски жалуется Анарта.

Мне не нравится все, что происходит. Мужчина слишком груб, с богом любви так нельзя. И я не понимаю, что мне сейчас делать. Хочется увести его отсюда, хочется спрятать, укрыть ото всех, он сейчас как ребенок, как те дети, которых он лечит и утешает.

Я подхожу к нему, беру за руку, касаюсь его ладонью своего лба:

– О Анарта могучий, давай уйдем, здесь нет уважения к тебе!

Он смотрит на меня странно, почти испуганно, а потом ухмыляется:

– Что-то вы такое говорите… я не пойму… Но уважения – да! Совсем нет уважения!

Он с вызовом оборачивается к мужчине за стойкой. Мне не нравится, как они глядят друг на друга. Не хватало бы только вызвать гнев у бога любви!

– Ну поехали, еще и про уважение. Саша, ты врач, ты сам разве не видишь: у тебя же белочка по классике! Я тебе по-хорошему говорю: уходи. Не хочешь на такси, ножками давай, ножками. Не заставляй меня применять силу.

На стойку уже начинают оборачиваться люди из зала. И вдруг я вижу, как из-за дальнего столика поднимается и идет к выходу она – Великая Матерь мира. Она идет торопливо, мужчина, с которым она сидела там, успевает подать ей пальто, она на ходу обматывает шею цветным шарфом, как хвостом яркой птицы. Она идет прямо на нас, проход у стойки узкий, и там сидит Анарта, она пытается обойти его.

– Матерь! – кидаюсь я к ней. – Матерь, я ищу тебя! Это не камса, Матерь! Здесь Зотан, маленький Зотан, он улетел на крыле птицы, он застрял тут, у вас, он напуган и не может вернуться домой. Помоги мне найти его, о Матерь! Я отведу его в Буни.

Я бросаюсь к ней, хватаю ее за руку, я целую секунду смотрю в ее глаза – напуганные, тревожные, таких никогда не было у Великой Матери. Она отшатывается, все ее лицо, глаза, брови, все подает мне сигнал – уйди! Не сейчас! Я не хочу сейчас говорить с тобой.

Матерь не хочет видеть меня. Я мешаю ей. Я мешаю ей делать то великое, ради которого она сегодня сюда пришла. Я вижу: короткая светлая молния носится у нее в волосах. Красные всполохи освещают ее лицо. Она сияет. Это Матерь Решительная, Матерь, Идущая Путем Жизни.

Время для меня замирает. Наверно, сейчас и в этом чертоге я тоже ослепну, думаю я. Потому что я не должна такое видеть. Не должна понять того, что я поняла. Но кто бы еще мог все исправить – только она одна, Великая Матерь. Как я могла подумать, что будет иначе? Как предположить только могла?! Ведь она нашла его. Она уже его нашла – вон он, маленький напуганный Зотан, как светлый анат, мечется в ее волосах. Она нашла его, и она уже знает другой путь для него – не только в Буни, не в одно только Буни уходят легкие детские души.

Он может родиться, родиться заново.

Родиться богом среди богов.

Я выдыхаю, и время снова пускается по своему течению.

– Девушка, девушка! – слышу крик Анарты – он кричит Матери вслед. – Я напугал вас, девушка? Простите! Куда же вы! Не уходите! Останьтесь! Я сам сейчас ухожу.

Он пытается схватить Матерь за руку. Та брезгливо отдергивает ладонь, и мужчина, который следует за ней, резко толкает Анарту. Тот не удерживает равновесие и падает со стула – теперь уже по-настоящему, валится кулем. Я бросаюсь поднимать его.

– Твою же мать! – ворчит мужчина за стойкой и идет к Анарте.

Матерь спешит к выходу. Мужчина, который был с ней, торопится следом. Она оборачивается, мягко останавливает его.

– Не надо. Я сама вам позвоню, – доносится до меня, и он застывает.

А она тут же исчезает в черном провале коридора.

Другие люди входят в бар, видят свалку у стойки, нерешительно мнутся и тоже уходят.

– Так, Сашок, вали отсюда, ты мне всю клиентуру распугаешь, – говорит бармен, пытаясь подхватить Анарту. Я тоже пытаюсь это сделать, но Анарта вдруг стал тяжелым, не таким, как прежде.

– Помочь? – Мужчина, шедший с Матерью, смотрит на нас сверху вниз. У него нескрываемое презрение во взгляде.

– Неплохо бы. Напитки за мой счет.

Он наклоняется, он большой и сильный. Подхватывает Анарту, как кролика, встряхивает, пытается поставить на ноги. Анарта на ногах не стоит, он цепляется за стулья, за стойку, слышно, как летит и бьется посуда.

– Твою мать, Сашок! – ругается хозяин.

– Парень, самому-то не гадко? Молодой же совсем! – Мужчина второй раз встряхивает Анарту, как пустую шубу.

Но тот вдруг решительно выкручивается из его рук, встает как может твердо и, глядя ему прямо в глаза, говорит зло и решительно:

– Не гадко! Это вам должно быть гадко, а нам – только стыдно. Не за себя – за всех! За эту жизнь! За это время! Ведь все из-за вас! Из-за таких, как ты!

– Саша, Саша, – твердит хозяин. – Придержи язык.

– Поговорить захотелось? – совершенно спокойно отвечает мужчина. – Ну, поговори, поговори. Завтра будешь объяснять все в отделении. Когда проспишься.

– Саша, давай уже отсюда! Тебе же лучше будет.

Мужчина из-за стойки явно напуган. Он толкает Анарту к выходу. Тот решительно стряхивает его руки со своих плеч.

– Хватит меня гнать! Ты думаешь, я просто так надрался? Думаешь, головенки эти раскоканные, как арбуз, задолбался по кускам собирать? Нет! Я же туда еду! Туда! На следующей неделе, уже контракт подписал.

– Куда – туда? – Хозяин, кажется, опешил от его прямого и почти трезвого взгляда.

– «Врачи без границ». Красный Крест. Слыхал? Там тоже дети, вы не знали? Мы им всем нужны, всем, ты меня слышишь?!

Он кивает на мужчину, и тот вдруг хватает его за одежду, грубо тащит к выходу. Анарта обмякает в его руках. С него сыплются вещи, шапка, шарф, куртка волочится следом, как мертвая собака. Я смотрю на них, и у меня сжимается сердце. Большая беда случилась в землях богов, если я вижу такое – если отец пошел на сына, сын на отца.

Бог солнца на бога любви.

Я бросаюсь к ним, я заслоняю вход в коридор.

– О неистовый! – кричу, забывая себя от ужаса того, что делаю. – Умерь гнев свой! Разве ты не видишь, кто это? Разве ты не узнаешь его?

Он замирает и смотрит на меня изумленными глазами. Но он видит меня, это точно – он видит меня.

– О жаркопылающий! Смири свое сердце. Знаю, что не имею права просить тебя. Но я тебя узнала. Ты бог солнца, прекрасный ликом, неистовый духом! Как и он, как и Анарта, – ты тоже мой бог.

Что-то происходит с ним. Я не успеваю понять, но что-то страшное происходит с ним от моих слов. Как будто на ярко пылающий костер плеснули воды – вмиг лицо его чернеет, как угли, а глаза становятся бесцветными. Его поражает ужас. Другого ничего не вижу я в этих глазах – только огромный ужас.

Как безудержный бык, как обезумевший хели, он бросается к выходу – и вытаскивает нас с Анартой за собой.

Откуда она может знать? Чучелко это, убожище. Откуда может знать? Или это она? Нет, невозможно! Просто не может такого быть! Нет!

Самое страшное вылезает, когда не ждешь. Оно стоит всегда рядом. Оно дышит в затылок. И сколько бы ни отворачиваться, сколько бы ни закрывать глаза, оно вылезет – неожиданно, вдруг. Когда кажется, что уже и не было ничего. Когда уже ничего не гложет. Но оно просто ждет, ждет, когда ты расслабишься, а потом вылезет при любом удобном слове.

Может, он ошибся? Может, ослышался? Ну ведь не может же она в самом-то деле знать! Ведь никто не знает, никого там не было. Или совпадение? Такое дьявольское совпадение!

Бог солнца. Дикость какая. Но однажды его уже назвали так. Именно тогда. Именно там.

Бог солнца.

Бог солнца.

Когда все кончилось, Ильдар снова почувствовал под лопатками стену. Тьма расступилась – фонарик, похоже, упал с коробок и светил в потолок. Раздался голос Белого:

– Лады, паца, дело сделано. Уходим.

– Мы что, так ее и оставим? – спросил Серый.

– А ты что, еще хочешь?

– Давай снимем мешок. Она там живая хоть? Больно тихо.

– Боишься, что труп драл? Ладно, сними. Разрешаю.

Он слышал, как Серый возился, но сам пошевелиться не мог. Внутри было пусто. Везде пусто. В голове начинало проясняться, там уже появилась первая мысль, и от этой мысли пустота в груди росла. Жить не хотелось. Как он выйдет отсюда. Как поедет домой. Что будет дальше.

– Твою мать! – Серый выругался и отскочил, задел коробки с фонариком, тот покатился на пол, свет заметался.

– Ты опух? – ругался Белый.

Вместе они ползали на четвереньках, вытаскивая фонарик из-под коробок.

– Это не она! Вообще не она!

– Да ты дебил?

– Не она, говорю же!

Фонарик был пойман, и луч снова заметался по помещению. А потом выхватил из темноты лицо.

Белый тоже выругался.

Она лежала, откинувшись на гору коробок. Руки безвольно вытянуты вдоль тела. Ноги раскиданы в стороны, как у куклы. Черные волосы разметались вокруг лица, по шее, все было черное. Узкие глаза запали. А само лицо – коричневое, как дерево. И старое.

Казалось, перед ними старуха.

– Ты куда смотрел? Ты кого сюда притащил?!

– Да стопудово была она! Я же на кладбище ее вот как тебя видел!

– Вот обздался так обздался. Эта хоть кто? Эй! – Он тронул ее за плечо. – Эй, мать! – Ты чего! – Серый ударил его по руке. – Совсем, что ли? Съебывать надо. Смотри, кровищи сколько.

– Она же сдохнет.

– Не сдохнет, она из раскосых, они живучие, как кошки. Ладно, давай валить. Рыжий? Ты как там? Совсем потек пацан.

И тут она открыла глаза.

Или нет – сначала он услышал ее голос: она запела. Тихонько, слабо. Без слов. А его продрало ознобом. Она пела монотонно, мычала. Как колыбельную, подумал Ильдар.

Она пела колыбельную.

Ой качи качи качи…

А потом открыла глаза и обвела их мутным взглядом.

– А… вот и вы. Боги.

Он заметил, как мужики подались в сторону. Ее губы были искусаны в кровь. Они опухли и еле шевелились. И эти губы стали расползаться в подобии улыбки:

– Мои… боги…

Она говорила тихо и медленно. Он выпрямился, чтобы лучше ее видеть. Она переводила взгляд с одного на другого и, хотя не должна была бы видеть их, ведь в луче света была она, а не они, казалось, видела каждого – изнутри.

– Бог дождя. Бог ветра. И самый юный – бог солнца. Три неистовых бога. Три мужа моих… Это вы увели хели. Мои боги. Только хели все равно найдут дорогу назад. Хотя вы же знаете. Вы не можете этого не знать…

Она снова закатила глаза. Шло время. Серый пошевелился:

– Валим. Чего мы тут сидим?

– Погоди. Теперь так просто не свалишь.

– Почему еще?

Ильдар увидел, как Белый возится в ящиках, как будто что-то ищет. Потом пошел к ней, пощелкивая между руками тонкой веревкой, накрученной на кулаки. Звук был злой и неприятный.

– Да ты охуел, что ли? На мокруху нас завести хочешь! – взвизгнул Серый.

– Сам хотел мешок снять. Теперь она нас узнает.

– Куда узнает? Она сдохнет завтра, кровищи, как из коровы!

– Ничего, так надежнее…

Он уже подходил, как вдруг она снова очнулась, снова подняла на него глаза.

– Бог дождя. Самый нетерпеливый. Твоя судьба незавидна, – она покачала головой, прищелкивая языком. – В тюрьме проведешь долгие, долгие годы. Выйдешь – пойдешь строить дома. На стройке тебе отдавит ноги. Ты быстро сопьешься. Попадешь в бригаду попрошаек. Станешь на жизнь просить, по людям побираться за водку и матрас в общаге. Ты умрешь от пролежней в государственном казенном учреждении. Один, всеми забытый и оставленный. Ни семьи, ни друзей. Никого. Мне тебя жалко.

Она сделала движение, как будто хотела протянуть к нему руку. Но рука ее не слушалась. Белый так и стоял, застыв на месте.

– Никого не будет рядом с тобой в последний час, да. – Она слегка качнула головой. – Даже вот его, бога ветра. – Она перевела глаза на Серого. Ильдар заметил, как тот слегка попятился. – Не будет тебя там. Твоя судьба тяжелая, но короткая: бог дождя убьет тебя. За это и сядет. Но можешь мне поверить: ты будешь отомщен.

Голова ее запрокинулась, она снова теряла сознание. Мужики зашевелились.

– Чего мы ее слушаем? Съебываем!

Голос у Серого был истеричный. Он сделал шаг к двери, но тут она снова подняла голову и через темноту уставилась прямо на Ильдара:

– И ты. Мой юный бог, любимый бог. Бог солнца. Это ты оседлаешь огненного оленя Тагу. Ты спасешь людей, много людей от гибели, ты победишь зубастую птицу буси. Ты один, всё ты…

Язык ее еле шевелился. Казалось, она хотела, но не могла больше ничего сказать. Она плакала. Черные, запавшие глаза смотрели с жалостью, не мигая. Слезы текли ручьем, заливая лицо, блестели в свете фонаря.

Она плачет о нем, понял Ильдар. Она, растерзанная, разбитая, рыдает по нему.

Его обдало ужасом.

– Валим! – крикнул Серый.

– Сейчас, сейчас.

Белый шагнул к ней. Веревка зазвенела, как струна. Рыжий зарычал и постарался оторвать тело от стены, кинуть его на Белого, но Серый был ближе, он толкнул его первым и прогудел:

– Уходим, я сказал.

Рыжий все-таки поднялся. Вместе они навалились на Белого, заломили ему руки и тычками погнали к двери. Он кричал и матерился – она нас всех сдаст! всех! – но потом перестал сопротивляться и вывалился из подвала.

На пороге Ильдар обернулся. Он хотел еще раз посмотреть в ее глаза. Но не увидел ничего. Только тряпки, коробки и лужа крови.

Бог любви

Мы идем по городу втроем. Я и два моих бога. Нет компании более странной. Город пустеет. Город уже почти пуст. Мы уходим с большого проспекта, мы плутаем по узким лазам старинных улочек. Они все темнее, все глуше, но и здесь, в их лабиринте, я чувствую запах большой реки.

Анарта ведет нас. Покачиваясь, он идет впереди. Мы с богом солнца тащимся следом, он – на шаг сзади. Идет, как привязанный олень, через силу, не хочет, но идет. Он как будто боится меня, хотя мне эта мысль кажется странной. Как может бояться меня самый бесстрашный бог? Кто я такая, чтобы он меня боялся?

Анарта что-то бормочет, то и дело что-то выкрикивает. Он словно беседует с кем-то – с нами ли, с кем-то другим, кого нам не дано видеть.

– Выбрасывают и выбрасывают. Не думают совсем. Маленькие же! Им все любопытно! Птичка, бабочка. Двадцать второй этаж… «Доктол Саса, я скоро умру?» Ты ж мой хороший, да я еще погуляю на твоей свадьбе. «А когда я умру, мне можно будет тли килогламма молозоного?» …Все скоро кончится! Это не может быть вечно! Все! Скоро! Кон…

Он спотыкается и падает. Растягивается на асфальте, как сбитая птица. Его куртка раскрылась, лежит вокруг, как большое крыло. Я кидаюсь его поднимать. Бог солнца смотрит на нас с высоты своего роста. Анарта пытается опираться на руки, подтягивает под себя ноги. Они расползаются, как у новорожденного олененка. Бог солнца морщится, пересиливая себя, наклоняется и помогает мне. Анарта поднимается, удерживается на ногах, проводит рукой по лицу. На рукаве – темное. Он сплевывает.

– Надо же – кровь. Лицо, что ли, разбил? – Трогает бережно лоб. – У вас есть влажные салфетки? – спрашивает меня.

Я смотрю растерянно. Бог солнца досадливо хмыкает, морщится, роется в карманах, подает ему платок.

– Парень, ты где живешь? Домой тебе надо.

Анарта глядит на него долгим печальным взглядом. Берет платок, промакивает лоб. Платок быстро чернеет.

– Не беспокойтесь за меня. Я дойду, – говорит Анарта голосом, полным собственного достоинства.

– Уже вижу, как ты дойдешь.

– А вы военный?

– Почему вдруг?

– Не знаю. Вы такой… здоровый.

– Бред какой-то…

– Нет, вы ответьте.

– Тебе это важно?

– Нет. Хотя да. Не хочу быть у вас в долгу.

– Ты уже в долгу. А я летчик.

– Летчик… – повторяет Анарта задумчиво. – Ну, вы летите тогда. Летите, летите. А мы сами дойдем. Правда же?

И смотрит на меня. Они оба на меня смотрят. От смущения я не знаю, куда мне деться.

– Вы его знаете? – спрашивает меня бог солнца, и голос у него вдруг срывается. Ему даже приходится кашлять, чтобы снова им управлять. – Вы… ты кто такая вообще?

Я теряюсь, я не знаю, что на какой вопрос отвечать. Знаю ли я Анарту? Но есть ли кто-то, кто не знает Анарту? Кто я? Но как ответить – кто я? Недоученная камса из срединных земель по реке Сэгэде, камса без посвящения, Пырра без имени. Дочь без родителей, сестра, лишенная брата, трижды невеста, отказавшаяся от своих женихов. Я слепая сова, я старуха, которая правит своего оленя, прислушиваясь к скрипу наста у него под копытами, пока смотрит на меня Волла – не бойся же, Волла, смотри на меня, смотри.

Верно ли все, что я говорю? Так ли, Анарта всезнающий?

Но я ничего не успеваю ответить. Потому что Анарта вдруг оглядывается и тихонько смеется. Он показывает рукой в сторону невысокого, уютного двухэтажного домика за забором. Рядом с ним красивые беседки, большие игрушки, там должно быть много детей. Весь дом темный, люди в нем спят, или нет никаких там людей, и только одно окошко в торце на первом этаже горит теплым желтым светом.

– А мы уже пришли. Во-он там, видите? Там моя мама. Мамочка моя. Она там. Вон она, мама. Сейчас я пойду к ней. Сейчас…

Он начинает двигаться в сторону забора. Его шаг становится плавным, он как будто танцует.

– Мамочка, – бормочет он, улыбаясь. – Моя мамочка там.

– Эй, парень. Ты давай не шали.

Бог солнца останавливает его, хватая за плечо.

– Что такое? – Анарта оборачивается и смотрит на руку на своем плече, как будто она появилась там сама собой, как горб или нарост. Бог солнца снимает ее и отряхивает ладонь.

– Ты куда собрался? Это садик детский. Не видишь?

– Я все вижу. Это вы не видите. Летчик. Вы ничего не видите. А это садик, да. И там моя мама.

Он поворачивается и уверенно идет в ту сторону. Я тороплюсь за ним. Бог солнца остается стоять. Какое-то время он смотрит нам вслед, явно решая, идти с нами или уже отвязаться. Наконец что-то в нем ломается, и он догоняет нас. Он большой и красивый, этот бог солнца, ему легко нас догнать.

– Вы здесь уже были? – спрашивает у меня. – Тут должна быть охрана. Может сработать сигнализация. Проблемы будут. И у него. И у нас.

Я молчу. Я не знаю, что ему сказать. Анарта уже ходит перед закрытой калиткой, как запертый зверь. Он дергает ее, машет руками, поднимая голову к небу, будто кто-то оттуда может увидеть его. Кричит: Мамочка! Мама! Я пришел, открывай! Мама! На калитке приклеен небольшой листок, какой я видела уже возле бара: двое мужчин в камуфляже зовут с собой воевать.

Анарта начинает штурмовать забор.

Бог солнца придавленно стонет.

– Парень! Эй, парень, да ты…

Остановить он Анарту не успевает. Очень ловко, как будто проделывал это не один раз, тот переваливается через забор и уже стоит на той стороне.

– Мама! Я иду к тебе, – кричит нараспев.

Совершенно забыв о нас, он уходит к темному зданию. Я подхожу к забору, закидываю ногу на первую перекладину. Анарта выше ростом, но и я смогу.

– А ты куда?! С ума все, что ли, посходили! Тут полиция сейчас будет.

Я подтягиваюсь, я уже на середине забора. Сверху металлические шишечки, главное, не разорвать на них одежду. Вот, еще немного, и я там…

– Пожалуйста: уже идут! Дуй сюда! – кричит мне снизу бог солнца.

Потому что в доме и правда открылась дверь, желтый свет выхватывает приземистую фигуру в штанах. Анарта, раскрыв объятия, шагает навстречу. Человек на пороге что-то спрашивает, потом провожает его внутрь. Достает трубку. Закуривает. Всматривается в темноту.

А потом идет к нам.

– Спускайся! Не хватало сейчас объясняться.

Во мне бьется паника. Вдруг бог солнца прав. Вдруг меня сейчас схватят. И куда теперь прыгать? Вперед? Назад?

Я дергаюсь, путаюсь в прутьях, цепляюсь за шишечку. Перекидываю ногу, соскальзываю, оступаюсь и шлепаюсь на асфальт в тот самый момент, когда человек отпирает калитку.

– Ну, здравствуйте, что ли. Как же долго я вас ждала.

И я узнаю` Камсу.

Сегодня день ненужных знакомств, понимает Ильдар. Бывает, что жизнь вдруг выбрасывает тебя из близкого круга и сталкиваешься с людьми, с которыми в принципе никогда не должен бы столкнуться. Вот сегодня именно так. А все почему? Потому что сам вышел из этого привычного круга. Ясно же было, что никуда ездить не надо. Никого искать. Глупо искать того, кто давно умер. Даже если не на самом деле – умер только для тебя.

Но если бы не эта странная женщина. Если это вообще женщина… Убожище, чучелко, глаза как у больного ребенка, а лицо как у старушки, и явно не все дома. Одета странно, пахнет от нее скотным двором, Ильдар хорошо помнит этот запах с детства. Вот если бы не это недоразумение вместо человека, он бы ни за что здесь не оказался. Мальчишка пьяный этот еще. Но какое ему дело до пьяного мальчишки? Из-за него упустил ту, только-только разговорились, телефонами обменялись… У Ильдара снова сладко тянет под ложечкой при воспоминании. А ведь даже разглядел ее плохо. При свете дня может и не узнать. Жалко, такая была встреча.

Конечно, она не позвонит. Можно забыть. Наверняка замужем. Муж, дети. А мне улетать через три дня. Сейчас отработаю испытания – и домой. Ничего лишнего, никаких случайных знакомств. Ничего.

Просто досадно, что он ее променял на этих – двух ушлепков. Но если бы не чучелко… если бы она ничего не сказала… Бог солнца. Откуда она может знать?

Он смотрит, как чучелко поднимается с земли и входит в открытую калитку. Глядит на охранницу так, словно это ангел, спустившийся с неба. Охранница как охранница – пожилая тетка в черной форменной одежде. Нашивки на плече.

– Проходи. Чаю выпьем. Я только что согрела, как знала. Конфеты есть.

Безумный день явно не желает кончаться – тетка говорит так, будто давно его знает.

– Да нет, я просто… там молодой человек, ну, который вошел только что…

– Саша? Это наш сын.

Ильдар теряется: почему она такое сказал? Чей – наш? Она о себе так, что ли?

– Он выпил лишнего, не хотелось, чтобы во что-то вляпался. Я проводил. – Ильдар из последних сил пытается цепляться за остатки нормальности – хотя бы в собственной речи. – Вы его…

– Спасибо за помощь. Он дома.

– А, ну, хорошо, а то он – мама, мама, я не понял – какая мама, детский сад же, при чем тут мама…

– Все в порядке. Он дома, – повторяет охранница. – Проходи и ты.

– Нет. Я пойду. Раз все в порядке, пойду.

Он отворачивается и чувствует, как в кармане дважды брякает телефон – прилетело сообщение. Спам, что бы еще. Но достает, открывает, читает. Просто чтобы те – а он спиной ощущает, что они все еще стоят и вслед ему смотрят, – поняли, как он занят, что у него дела.

И не сразу понимает, что читает:

Добрый вечер, мы познакомились сегодня в Бардо. Простите, что убежала, на это были причины. Хочу перед вами извиниться. И если у вас есть время, буду рада встрече. Если у вас вечер свободен, я живу недалеко. Извините еще раз.

И адрес.

Он перечитывает трижды, прежде чем осознает. Ладони вспотели. Бросается отвечать, но стирает. Повторяя губами, запоминает адрес. Вносит в навигатор. Синяя линия извилисто ложится в темную мешанину домов этого старого, хаотичного района.

Пешком три минуты.

Ильдар поднимает голову. Глотает холодного весеннего воздуха. Кажется, что стало теплее.

Я могу быть через 3 минуты.

Замирает, слушая, как где-то вдали шуршит покрышками машина.

Галочка под сообщением изменилась: прочитала.

Время тянется неумолимо.

Да, приходите, – падает прямо в руки. Ильдар снова начинает глубоко дышать.

Быстро набирает сообщение другому абоненту:

Мама не волнуйся заночую у приятеля.

И тут же прилетает в предыдущий чат:

Я только не хочу, чтобы вы про меня неправильно думали.

Становится теплее. Становится жарко. Хорошо, я буду думать только правильно. Как ты захочешь, так и буду. Думать, делать, говорить. Только так.

Иду, – отправляет он, уже шагая в лабиринт темных домов.

– Что ж, вот и встретились, – говорит Камса, глядя вслед уходящему богу солнца. – Большего мне и не надо.

– Это он? Твой муж? – спрашиваю я.

– Один из трех.

Она оборачивается. У нее черные глаза такой глубины, что я невольно зажмуриваюсь – мне страшно смотреть в эти глаза.

– Так это ты? Ты – Великая Матерь, родившая Анарту? Прости. Я ничего не знала.

– Глупая. – Камса вздыхает. Она всегда говорила мне так и всегда так вздыхала. – Ничего-то ты не видишь, хоть не слепая. Великая Матерь – это та, другая. К ней он сейчас спешит делать Анарте брата. А я – всего лишь глупая оленуха, которая влетела в чужую упряжку. Своей как будто бы ей не хватало. – Она мягко улыбнулась. Провела ладонью по моей щеке. – А ты изменилась, Анон. Постарела. Много по Сэгэде ходишь. Ну пойдем, выпьем чайку. Нам есть что рассказать друг другу.

Она идет в садик, я – за нею. Тут все светлое, веселое и маленькое. Низкие потолки. Узкие коридоры. На стене – большая мозаика с зайчиком и белочкой. Веселые зверята улыбаются и машут лапками. Я вспоминаю белых кроликов из «БарДо». Они тоже махали мне лапками, но совсем не так. Эти мне искренне рады.

По коридору идем в самый тупик. Поворачиваем за ряд шкафчиков. Открываем дверь в подсобку. За большим железным шкафом – тахта, тумбочка, на ней чайник, какая-то снедь. На тахте лежит Анарта, как пришел – в одежде, в ботинках, ноги свисают. Глаза у него закрыты. Лицо спокойное, но жалкое. На лбу – ссадина и грязь.

– Ты живешь здесь? – спрашиваю.

– Ну как – живу. – Камса подвигает мне стул, сама снимает свою форменную тужурку и осторожно присаживается на краешек кровати. Начинает развязывать шнурки и снимать ботинки с Анарты. – Работаю и ночую. Формально два через два, но сменщика пока нет, поэтому я тут все время. Я сама сказала заведующей: не нужен нам сменщик, я круглые сутки могу, зачем тебе кто-то еще? Ей так лучше, зарплату экономит. А мне что, с сыном, что ли, толкаться? Он взрослый, у него друзья, девушки, в однушке с мамой – разве жизнь?

Ботинки грохают. Она поднимает ноги Анарты и закидывает на кровать. Охлопывает карманы своих брюк. Потом – карманы тужурки, которую повесила на гвоздь над тахтой. Достает трубку. Выбивает ее в пепельницу на тумбочке. Берет пустую трубку в рот.

– Курить тут нельзя – одна беда. Детское учреждение.

– Твой сын – большой лекарь, – говорю я.

– Большой. – Камса кивает, пожевывает мундштук. – У него золотые руки, как тут говорят. Он все может. А ведь он недавно закончил учиться, ты знаешь? У него только-только прошла практика. Но он большой. Если останется, будет великим. Если останется…

Она вздыхает, смотрит на него. Потом кивком указывает на тумбочку:

– Чаю? Вон там пакетики. Бери. Я не хочу, только что попила.

Сама достает из ящика пачку влажных салфеток, вытягивает одну и протирает Анарте лоб. Бог морщится во сне. Она цокает языком, как олененку, успокаивая.

– Я искала тебя в Буни, – вспоминаю я и лезу за пазуху. – Вот, это тебе тамошняя камса передала.

Камса берет в руку каменный след левой детской ступни. Взвешивает в ладони. Ухмыляется.

– Умная она. Знает, что передать.

– Она дала мне такой же. Сказала, что это нам пригодится когда-нибудь, чтобы найти дорогу. Но не сказала куда.

– К Вонгу, милая. Куда же еще. Только к Вонгу.

Помяни его имя, идя на охоту, шепчу я одними губами. Камса снова открывает ящик и кладет туда отпечаток.

– Передай ей спасибо, – говорит. – Ты ее, думаю, раньше меня встретишь.

Я не знаю, что на это сказать. Тяжелое молчание повисает меж нами. Анарта снова шевелится и что-то бормочет во сне. Я гляжу на него.

– Как ты обжилась здесь? Тебе было сложно?

– Сложно? – Камса надолго задумывается, посасывая пустую трубку, как будто и правда курит. – Все чертоги схожи, Анон. Здесь сложнее, чем у нас, но в целом – так же. Хотя мне повезло. Ты знаешь, они не умеют лечить. Простые вещи не умеют, которые у нас каждый ребенок знает. Я, когда его родила, в больнице долго лежала – врачи говорили, с ним что-то не так, а на самом деле не знали, куда меня девать. А я ничего не понимала. Поняла бы – наверное, сбежала. А так – жила и жила, не гонят, так живешь. Они же меня считали ненормальной. Я ведь им ничего про себя не сказала. Ни кто я, ни что со мной было, ни откуда ребенок. Не помню ничего, мол, и все. А главное – у меня не было документов. Это тут важно, очень важно – документы надо, чтобы были у всех. А у меня какие? И вот там, в больнице, техничка одна была. Они так говорят – техничка, когда человек моет за ними все, убирает. Она злая была, как бешеная лисица. Все потому, что у нее всегда болела голова и глаза плохо видели. В шее, вот тут, был зажим, мешал ходить крови в сосудах, поэтому и голова, и глаза, и настроение – чтобы всех сожрать. Вот она там полы мыла. И я ей однажды шею потрогала – и все прошло. Она это смекнула. Раз ко мне пришла, другой. Потом смотрит, ей лучше и лучше, но если я не лечу – все возвращается. Поняла, что, если я уйду, она снова загибаться начнет. Вот и говорит мне: «Ты знаешь, что с тобой будет? Они тебя в дурдом отправят, а ребенка – в интернат. Отдельно от тебя». Я ничего не могу понять: как можно, чтобы ребенок от матери отдельно? Как у нас в домах детей? Так там только большие, кто уже сам все умеет, да и родители рядом. Ничего не могу я понять. Она, помню, подумала, что я совсем глупая. Покачала головой, ушла. На следующей день приходит, дает какую-то бумажку и говорит: «Давай так: ты в следующий раз, когда тебя спрашивать станут, кто ты и где живешь, говори, что ты – Журавлева Валентина Григорьевна, шестьдесят восьмого года рождения, адрес у тебя такой-то. Это мой адрес: Геологов, тридцать три. Запомнила? Говори, что ты моя сестра. Тебя когда выпишут, поедешь ко мне. А документы получишь, я тебя к себе пропишу». Я еще плохо понимала, что такое документы, как пропишет, куда выпишет. Я читать не умела, писать – ничего. А она добрая тетка оказалась. Одинокая, ни семьи, ни детей, никого. Журавлева Лидия Григорьевна… Ей хорошо было, что мы с ней жить стали. Сашку как внука любила. Так мы и выжили. Я работать пошла. А когда она слегла, во всем ей помогала. И только когда она померла, откуда ни возьмись нарисовалась ее какая-то родственница, то ли двоюродная, то ли троюродная сестра. И нас с Сашкой из квартиры выперла. В суд хотела – мол, мы захватили чужую собственность. Хотя сама за все годы ни разу не появлялась, мы про нее и знать не знали. Ну, я не стала с ней воевать. Сашка уже большой, в университете учился, ему общагу дали. Заплатили коменданту, вместе нас поселили. Потом квартиру сняли, а я вот эту работу нашла и у него появляться редко стала. Он сам ко мне приходит, видишь. Как что – мама. Большой, а все щен.

Анарта открывает глаза, пытается подняться на локтях:

– Мама, я на следующей неделе еду. Уже все подписал. Мама, там дети. Везде, везде дети. Никто их не вывезет. Мы будем лечить. Мама!

– Спи, сынок. Поспи. Завтра проснешься, все расскажешь. Спи.

Она проводит по его голове руками. Задерживает ладонь на лбу. Мычит, будто напевает колыбельную. Анарта обмякает, растекается по кровати, закрывает глаза. Я наконец могу спокойно рассмотреть татуировку у него за ухом и не удивляюсь, узнав хели, похожего на рогатую рыбину. Анарта уже спит. Лицо спокойное и счастливое. Он улыбается во сне. Я им любуюсь: бог любви – самый красивый бог, оказывается.

Камса снимает со лба ладонь, ссадины уже нет.

Я чувствую на себе ее пристальный взгляд.

– Теперь ты не винишь меня? – спрашивает она, вынимая трубку, кладет ее на тумбочку. – Теперь ты меня понимаешь?

– Я никогда тебя не винила. Я думала, ты попала в беду.

– Вот моя беда. Другой не бывало.

Она смотрит на Анарту, на спящего прекрасного Анарту, и ее страшные глаза лучатся теплом.

– Если бы не он, Анон, я бы сама всех троих нашла и убила. Но они справятся без меня. Вонг жесток. Но он справедлив. И я ни к кому из них не держу зла.

– Ты заменила Матерь?

– Я спасла ее, Анон. Я была глупой, как ты. Но я бы и теперь ее спасла. Она же девочка была, совсем юная, слабая. А потом я бы всех их убила… Не слушай меня. Я дурное говорю. Все повторяется, и в этом закон Вонга.

– Помяни его имя… – отзываюсь я эхом.

– Да, помяни его имя. Но сейчас все сместилось. Больше повторяться не будет, мы все нарушили, Анон. И я не уверена, что жалею об этом. – Она ухмыльнулась. – А вот кто из нас виноват, я не знаю. Боги ли, что угнали хели из Буни. Я ли, что легла под богов вместо той, которую хотели они. Или анаты, загнавшие тебя во чрево к Камлачке, где уже сидел один мальчик. Кто кам из вас двоих, ты или Варна? А может, вы оба? Я до сих пор не знаю. Вот так и случилась ошибка, разорвался круг камов.

Я растерялась:

– Я никогда не хотела… Чтобы быть камсой – я…

Камса ухмыльнулась:

– Глупая Анон. Ты камса. Ты давно камса. И когда я еще была там. И все эти годы без меня – ты камса своих людей, лучшая, какая для них в это время возможна. Ты всегда была ею, Анон, потому ты и женой не хотела стать. Женщине нет другого пути – или она мать, или камса. Мужчина может остаться мужчиной, будучи камом. Женщинам же по-другому нельзя. Ты не заметила разве: камсы наших земель не рожают. Одна Матерь мира рожает за всех. А все для чего? Чтобы из десяти ее детей один стал богом любви – сын троих отцов. А ты знаешь ли, зачем он нужен миру? Ты не знаешь, Анон. И я не хочу тебе говорить.

Она закрывает глаза. Невозможная скорбь ложится на ее лицо. Она гладит Анарту по черным волосам. Я понимаю, что она знает, какая судьба его ждет. И я действительно не хочу знать этой судьбы.

– Но ты, – говорю я тихо. – Это ты родила бога.

– А может, сломала круг Вонга. Ты ведь это хочешь сказать, Анон? Ты же думаешь теперь, что это из-за меня Сэгэде пересохла? Но я вот что тебе скажу: я ни о чем не жалею. Поставь меня туда снова, и я опять спасла бы ту девочку. Жизнь, какая бы она ни была, – она наша, Анон. Тяжелая, страшная. Грязная. Глупая. Это наша жизнь. Золотое время. Неважно, почему разорвался круг камов. Он не мог не разорваться. Теперь границы земель пали. Сэгэде обмелела, по ней можно ходить вброд, по каменистому руслу между чертогами переходить, не будучи камом. Пока ты сидишь тут, страшная война убивает людей в твоих землях. Мертвые бьются с живыми, живые с мертвыми, хели бегут в Буни и повергают все на своем пути. Но самое страшное впереди: Сережа Комаров уже получил командировку, он уже завел свою машину, свой гигантский ГАЗ-66. Уже выехал Сережа Комаров. Все смешалось, Анон. Чертоги рушатся. Последние времена настали. Где боги, где люди, кто где живет – ничего нельзя разобрать. Что нас всех ждет? Я не знаю, Пырра. Но у нас было золотое время, запомни это. Наше золотое время.

Я вскакиваю. Табуретка падает, но Анарта спит крепко и не просыпается. Я не понимаю, что говорит Камса, смысл ее слов давно перестал доходить до меня, но мне кажется, я вижу все, что она говорит, – вот вышли из Буни мертвые, вот вышли живые, ильчи бьют ильчинов, ильчины бьют ильчи, хели трубят и взрывают пологий берег пересохшей реки Сэгэде. И Варна, мой бедный Варна, – его я вижу поверженным, лежащим в собственной крови на поле брани.

О Вонг, чье имя я помню всегда! Оставь Варну! Кто защитит нас, кто вернет нас к жизни, когда это все прекратится!

– Мне надо туда! Я должна быть там!

Анарта дергается во сне. Камса кладет руку ему на лоб, прижимает палец к губам – тише, тише.

– Я должна быть там! – хриплю я сдавленно.

И понимаю, что опоздала.

Выскакиваю из-за шкафа, из закутка, бегу по коридорам, узким, маленьким, как норы, – зайчики, белочки, кролики, мышки, кроты, землеройки, черви и жирные белые личинки майских жуков прыскают в разные стороны, разбегаются, отползают, уступая мне дорогу.

Я опоздала, я опоздала, стучит во мне.

Вонг! Оставь! Варну! Мне!

Ой качи качи качи, – летит в спину. – Угомон тебя возьми…

Камса поет колыбельную богу любви Анарте.

Часть III

Пырра-Тойя

Пырра!

С той битвы, когда улетел Зотан, прошло три дня. Три дня люди спали, поднимаясь лишь для того, чтобы попить и дать животным еды. На третий день они проснулись, разбуженные звуком боевого рога.

В это время Злата металась между кузней и лабазом, собирая в торбу самые нужные в дороге вещи.

– Они не успокоятся. Я знаю Мала, он не успокоится, пока не доведет дело до конца. Река обмелела, его ничто больше не может сдержать. Я знаю Мала, Варна! Вставай же, пора уходить. Твои олени оседланы, мой конь давно бьет копытом. Если ты не хочешь драться, нам надо уходить!

Варна сидел, прислонившись к стене кузни, и думал, что впервые эта стена холодная, она совсем остыла. Обычно даже в лютые морозы в кузне было так жарко, что и стены, казалось, источали жар. Он вспомнил, как выходил после работы на закате, смотрел на снег, бирюзовый и розовый, на длинные тени деревьев, прочерчивающие поляну, умывался, черпая из сугроба, садился вот так же, опустив руки, и прижимался спиной к стене. Он был счастлив тогда. Он был счастлив и потом, когда успевал забежать в кузню лишь ненадолго, чтобы помочь Зотану, поправить ковку, а сам боялся отойти от Златы – от раненой Златы, от больной Златы, просто от своей Златы. Он был счастлив всегда. Он просто был счастлив.

Над лесом раздался звук боевого рога. Ему ответил другой – дальше, глуше, но Варна его слышал: ильчи перекликались с ильчинами. Он слышал также, как гудит земля, взрываемая рогами хели. Они шли в Буни, и ничто не могло бы их удержать. Оставляя за собой глубокий след, они устремлялись к реке Сэгэде, входили в сухое русло, переваливали на другой берег и шли домой, а по проложенному ими следу тут же спешили из Буни мертвые. Варна слышал, как рычат моторы снегоходов, – это выезжала кавалькада под предводительством его старшего брата. Он, наверное, слышал и меня, как мы говорили с Камсой, и как она пела колыбельную своему спящему сыну, которого приносила в жертву богам, – я уверена, он мог в тот момент слышать все.

Варна поднялся, перехватил пробегавшую мимо Злату и посмотрел ей в глаза.

– Я люблю тебя. Ты должна это знать: я тебя люблю. Но если я сейчас уйду, это все навсегда останется в моих ушах.

Он подхватил лук с единственной стрелой и быстрым шагом, превозмогая хромоту, пустился к стану.

Все посыпалось у Златы из рук. Она заметалась, схватила свой лук и полупустой колчан и кинулась за Варной следом.

Пустошь у реки развернулась перед ними, стоило выйти из леса. Но реки словно бы не было – сухое русло, каменистое, пустое, простерлось под холмом. По всей пустоши, насколько хватало глаз, растеклись воины. Они съезжались друг с другом – конные с оленными. Стрелы свистели в воздухе. Последние хели, трубя, прорывались через людскую толпу, топча и давя своими огромными телами. Одного детеныша окружили, он кричал, призывая мать, она спешила к нему от реки, раскидывая рогами людей. Бросая снегоходы, в рукопашную кидались мертвецы. Они бились с живыми, они бились с мертвыми, и те, кто погибал, тут же вставали и принимались биться на стороне мертвецов – они не замечали, что умерли. Все бились со всеми, никто не разбирал, где враг. Крики, брань, стук железа, трубные стоны раненых хели – все висело над рекой, как дым от горевших крайних домов. Кто их поджег, чужие или свои, уже не было важно. Там метались женщины и дети.

Варна поднялся на острый камень, как гнилой зуб, торчавший из земли, вложил в лук стрелу, поднял в небо и выстрелил. Это была волчья стрела – последняя из тех, что он сделал. Нестерпимый, жуткий вой раздался над долиной. Никто не мог бы выдержать его. Мертвые опустили оружие. Живые попадали наземь, прижимая руки к ушам.

Люди, хотел сказать Варна, остановитесь. Люди, посмотрите, что вы творите! Люди, так нельзя!

Он много что хотел сказать. Но он стоял и молчал, тяжело дыша после бега. Слова не шли ему в рот. Он стоял и смотрел вокруг себя и чувствовал только боль, идущую от сердца.

Стрела просвистела в стоячем воздухе и ударила его под ключицу.

В этот момент я выехала на своем олене из леса с противоположной стороны.

Передо мной лежала пустошь, но я не видела ее. Я видела только мертвых – и понимала, что где-то рядом живые. Я видела последних хели, уходящих в Буни, – мать отбила детеныша, он истекал кровью, следуя за ней. Я видела Зотана и Мала – его убили в самом начале сраженья, хоть он этого не заметил. Это не он выстрелил в Варну. Хотел бы, но это был не он.

Я не видела Злату, но слышала ее крик. Я поехала на него.

Люди в тяжелом молчании расступались передо мной. Олень вытягивался и хрипел, пока я погоняла его хореем. Сзади трясся второй, пустой – они всегда ходили вместе, их нельзя было отделить одного от другого. Как Луну и Солнце. Как нас с Варной.

– Тойя, – улыбнулся брат, когда я склонилась над ним. Я быстро ощупала его грудь, и руки влипли в теплую, густую кровь. Но я слышала – он улыбался мне.

– Я не Тойя, брат, это же я, меня зовут…

– Тебя зовут Пырра-Тойя, – сказал он, тяжело переведя дыхание. – Великий кам, устраняющий препятствия на пути.

– Я… да я… – хотела что-то сказать, но мои руки ощутили судорогу, прошедшую по его телу.

– Варна! – кричала Злата. – Варна!

Я отстранилась, позволив им обняться, и села рядом.

В голове еще звучал его голос. Брат говорил со мной.

Скажи, сестра, это правда, что в Буни – вечная зима и время замерзло? Нет, не говори, я разберусь. Может, мы еще отогреем его, это время. Отогреем, и оно потечет. Вот ты пришла, и мне уже не страшно. Ни сожаление, ни страдания – ничто больше не помешает мне. Ты устранила все препятствия. Идем, сестра, проводишь меня. Река Сэгэде пересохла, мне будет легко перейти ее. Я встану на том берегу и помашу вам рукой. Скоро все вернется, скоро воды вновь заполнят русло – новое русло, его сегодня проложили хели, – забурлят и понесутся по реке, скоро туманами скроет другой берег, и мы не сможем уже махать друг другу, скоро-скоро, вот уже, слышишь, последний вестник последних времен приближается. Вот он! Он уже здесь!

Раздался ужасный, громоподобный гул и треск. Все обернулись. Прямо по сухому руслу, дробя гигантскими колесами камни, в клубах дыма и вони выехал огромный, грязный ГАЗ-66. Все люди, в полной тишине замершие на пустоши, обернулись в его сторону.

«Шишига» выехала и остановилась, не заглушая двигателя.

Водитель открыл дверцу. Это был Сережа Комаров.

– Эй, мужики! До вышки далеко? Я плутанул тут, чего ли, навигатор муру кажет, скотина. Болота́ сплошные, по карте нет никаких, а тут болота́. А чего это у вас такое? – Он глупо усмехнулся. – Кино снимаете, что ли?

Люди опустили оружие. С тихим звоном оно падало на землю. Люди во все глаза смотрели на него – первого бога, ступившего в наш чертог, водителя Сережу Комарова, вестника последних времен. В стане затушили пожар, едкий черный дым уныло тянулся вверх. Сэгэде пересохла, границы чертогов пали. Никто еще не знал, что это значит для всех нас.

Из низких темных туч пошел снег. Он был похож на хлопья пепла.

В этот момент Варна тихо умер.

Он тихо умер, а самолет, тот самый, который он нашел тринадцать лет назад в болоте по дороге в горы, экспериментальный легкий однодвигательный самолет мелькает на солнце и, прорезая утреннее небо яркой молнией, улетает в пустоту.

Ильдар уводит его от города, от жилых застроек. Во время выполнения испытательного полета на низком эшелоне к нему вдруг пристала зубастая, чернокрылая буси – коптер-камикадзе. Он взмыл прямо перед ним, Ильдар резко увел борт влево, но заряда коптера хватило, чтобы разорвать крыло.

На бешеной скорости, ввинчиваясь в пространство, машина понеслась к земле.

До столкновения – шестьдесят шесть секунд. Этого времени ему хватит, чтобы лечь на правое крыло и увести машину от крайних жилых районов. Он успевает увидеть, как блеснули на солнце окна спящих пятиэтажек, и подумать о матери. Он успевает понять, куда летит, – туда, где двадцать два года назад решил стать летчиком. Как перед глазами видит знакомую улицу Буева, пустырь возле школы, белую часовню, кладбище и реку. Самолет выравнивает крен, становится твердо на оба крыла и плавно скользит, замедляясь, зависая над пространством. Надежная машина, думает Ильдар, хорошая, отзывчивая, как добрая кобыла, как верный друг. Под брюхом у самолета река разворачивается серебряной, манящей дорогой, взблескивает на солнце, Ильдар успевает увидеть тень от собственного крыла. Лес стоит по берегам в весеннем зеленом тумане. Ильдар успевает подумать, что там сейчас свежо, пахнет оттаявшей землей и скоро, совсем скоро, уже вот-вот все оживет и полезет вверх, наполненное жизнью, к теплу и свету. А потом понимает, что впервые может расслабиться и не думать о машине, о задачах и показателях, а только наслаждаться полетом, просыпающейся тайгой и рекой внизу – бесконечной бурливой рекой Сэгэде, текущей с неба на землю.

Ой качи качи качи, – доносится голос мамы из крайней пятиэтажки.

В это время – или не в это, кто знает, когда и где – бог любви Анарта в форменной куртке Красного Креста будет нести к машине скорой помощи раненую девочку. Ее только что извлекли из обвала дома, куда попала ракета. Девочка, бледная и мягкая, как ватная кукла, растеклась на его руках, и Анарта бежит туда, где реанимация, знакомый запах лекарств и больницы. Он так и останется там, бежать и спасать, спасать и бежать, даже когда новый взрыв взметнется перед их носилками.

Ой качи качи качи, – тихо поет Камса, качая своего спящего бога.

В это же время – или позже, или раньше, это уже не важно – Матерь мира будет лежать с полусогнутыми ногами на приеме в кабинете УЗИ. Врач проведет прохладным аппаратом у нее над лобком и присвистнет с притворным удивлением: о, да у вас там уже совсем человек! Матерь мира, Настя, улыбнется в светлой, нежной материнской гордости. Она так и не узнает, почему Ильдар не позвонил, почему его телефон больше не отвечает. Все банально и просто, будет думать она, все просто и банально. И скоро поймет, что ей это совершенно не важно. Что ей не был нужен Ильдар, да и никто, что ей нужно только вот это – уже совсем человек. И ничего дурного в этом никогда не было и нет, и вот теперь – только теперь – она та самая Матерь мира, как называло ее существо из ее подростковых видений. И видения кончились, и все стало на свои места.

Ведь она узнала – именно это существо напугало ее когда-то, выйдя из кустов на свет их костра, когда сидели компанией, пили пиво и слушали песни Цоя. Их пел парень со стройки, он долго ходил за ней, а после случилось все то, о чем она много лет могла говорить только со своим терапевтом. Именно терапевт ей и сказал однажды: вам надо сделать все, чтобы родить ребенка. Глупости, ответила она, чувствуя прилив неконтролируемого гнева. Мне тридцать три, у меня ни мужа, ни парня, какой ребенок! Самый обычный. Забудьте условности. Считайте, что это ваше предназначение. Предназначение – родить?! Вы думаете вообще, что говорите?! Я всю свою жизнь с детьми! Отец женился второй раз на женщине, у которой было трое. Из меня в пятнадцать сделали бесплатную няньку! Я пошла в педагогический, педагог дошкольного образования, но я никогда не работала в саду, потому что я всю жизнь кому-то няня. Лучшая в городе, кстати, меня передают друг другу, переманивают и буквально рвут на части; а уж как рвали, когда ковид начался! Вы же помните, что было в ковид, тогда все как с ума посходили: ничего нельзя, дома сиди, а что такое сидеть дома для семьи, где много детей? Это же легче удавиться. И вот я приходила, я как-то так их всех по углам разводила, с этим сказку, этой поделку, с этим уроки. Все счастливы, все при деле… Но я не о том, вы что у меня спросили? Ах да, ребенок. Вы знаете, именно в ковид у меня появилось странное чувство – как будто он рядом. Иногда я его даже видела, вы не поверите, это стало так навязчиво, так страшно. Мне казалось, он ходит за мной по пятам. И не крошка какой-нибудь – мальчик-подросток, несчастный, потерянный, у него были такие глаза. Он тянул руки и звал: мама, мама. Это стало невыносимо. Но вы понимаете, проблема такая – я боюсь мужчин. У меня были… скажем так, попытки сближения, но все это было ужасно, просто ужасно. После того раза… Да, я знаю, что вы помните, мы долго это прорабатывали: травма в связи с пережитым в подростковом возрасте насилием. Не насилием даже, попыткой, я говорила, меня кто-то спас. Я не знаю до сих пор, кто это был. То есть у меня есть подозрения – я думаю, тот парень, тоже работал на стройке, я же рассказывала, там строили магазин, и появились эти, которые потом… ну, вы поняли. А он был с ними, но я ему явно нравилась. Мне кажется, это он выкинул меня из подвала, лампочку разбил и выкинул, пока никто не видел. Они потом пропали все трое, на следующий же день. Да, конечно, я это знаю – не каждый мужчина насильник. Надо дать им шанс, позволить проявиться в лучшем качестве… Я все это знаю. Но нет. Я бы не позволила никогда. Даже представить, что кто-то будет рядом, мужские руки на себе – это невыносимо. Я бы не позволила, если бы не этот навязчивый образ – мальчик, который ходил за мной изо дня в день. Кажется, я сходила с ума. Называйте это гормонами, кризисом среднего возраста, как хотите. Но самое страшное, что в какой-то момент мне стало казаться… я понимаю, это все глупость, чушь несусветная, но все равно… мне стало казаться, что, если я позволю ему родиться, все в мире исправится. Кончится ковид. Прекратятся все беды. Мне стало казаться – это у меня такая миссия, что ли, чтобы все кончилось, чтобы вечный мир и все такое. Идиотка, я понимаю. Но это было со мной неотступно. Я ходила, как какая-то маньячка. Ни о чем не могла больше думать – ребенок, мне нужен ребенок. Он все исправит. При том, что я каждый день с детьми, но с чужими. А мне нужен свой. Вот именно этот, который уже со мной, который меня зовет. Считайте меня кем угодно. Относитесь ко мне как угодно. Но я жила только этим. Если бы не это, кто знает, может, я бы вообще руки наложила на себя.

Я пришла в бар в крайней точке отчаяния. Папа узнал, что Андрей – это средний сын Лены, моей мачехи, – уехал с семьей в Казахстан. У его жены там тетя или кто, они собирались у нее перекантоваться, а потом двинуть дальше – в Штаты или в Европу, я не знаю. Я вообще с ними не общалась давно, с Лениными детьми, а папа – да. Он тогда просто взбесился. А я сказала, что Андрей правильно сделал и многие сейчас уезжают, ничего странного в этом нет. Отец разорался, что это предательство, что родину надо поддерживать всегда, что бы ни происходило. А я сказала, что это личный выбор, у нас – свой, у них – свой, и орать на меня не надо. Потом ушла ходить по улицам. Было воскресенье, работы у меня не было. Мне казалось, что все обрывается и летит, обрывается – и падает.

В таком состоянии я спустилась в тот бар – и встретила тебя.

– Я хочу тебе сделать подарок, – говорит Матерь мира, лежа на плече у бога солнца, о котором ничего не знает, с которым провела только одну ночь и не увидит его больше никогда. – Даже если мы больше не встретимся – не перебивай, пожалуйста! Я все понимаю, в жизни бывает по-разному. Неважно. Короче, я хочу тебе подарить вот это. Мне это дала… Проще думать, что это у меня от прабабушки. Я ничего не знаю про нее. Ее репрессировали. Бабушка выросла в интернате. Она говорила, что ее мама была шаманкой, поэтому ее и репрессировали. От нее ничего не осталось. Бабушка считала, что я на прабабушку похожа. Хотя этого не может быть. У бабушки муж был русский, и у меня отец русский, как я могу быть похожа на прабабушку-шаманку? А недавно я увидела похожую подвеску в нашем музее – элемент шаманского костюма, представляешь? Это пришивали на одежду, их было много, и они звенели. Чтобы духов призывать. Или отгонять. Я не разбираюсь.

– Что это? Рыба? – Ильдар почти засыпает. Голос хриплый. Сквозь сон силится разглядеть, что кладет Настя ему на ладонь.

– Это мамонт. Бабушка говорила – мамонт.

– Мамонты не такие. Я находил.

– Не те мамонты. Мамонты – это такие духи, они живут под землей и прокладывают новые русла рек. У них рога, а не бивни. И они всегда уходят домой, под землю. Куда бы они ни попали – они всегда найдут путь домой. Я хочу подарить тебе этого мамонта.

– Не надо, – слабо отказывается Ильдар. – Это же семейная реликвия.

– Пусть будет у тебя. Мне кажется, он тебе сейчас нужнее.

Этого хели Варна снимет с мертвого бога солнца из железной птицы. Хели всегда находит дорогу домой.

Позволив надеть подвеску себе на шею, Ильдар засыпает на плече у Насти. Его не будут мучить кошмары в ту ночь.

Ой качи качи качи, – тихо напевает Матерь мира и для бога, спящего рядом с ней, и для бога, спящего внутри нее.

– Сестра, – орет в это время – или в другое, или вообще не во время, и даже не орет, а слабо стонет, и только кажется ему, что орет и захлебывается собственным криком, всеми брошенный, всеми оставленный бог дождя. – Сестра!

Из коридоров хосписа летят музыка и неприличные визги. Медперсонал празднует наступление нового года. На соседних койках тихо сопят впавшие в кому ненавистные старики.

– Сестра! – шепчет Белый и по-детски плачет от невыносимой боли.

Утром его не станет. Утешить его никто не придет.

А тем временем или не-временем мои олени-неразлучники, Тагу и Багу, легкой трусцой бегут по прочному насту. Чу, – слышишь, шумит вода: заполняется русло реки Сэгэде. Новое время наступает, Волла. Сэгэде наполняется водой. Она уже шумит в своем новом русле, она уже омывает новые свои берега, потому что новая Матерь мира носит во чреве нового Анарту, появившегося не от боли, но от любви. Что будет это за время, что оно нам принесет? Ты увидишь, ты узнаешь. А я все успела, Волла. Все, что мне дано было успеть. Обернувшись через плечо, я не увижу тебя, на глазах моих белая пленка, она мешает мне видеть, но не мешает мне знать, что ты на меня смотришь. Из своего детства, из своего незнания, через воды ручья в день, когда к тебе пришли первые крови, – через крошечную приоткрывшуюся дверь в будущее ты глядишь на меня.

Живи же, Волла, гляди и ни о чем не думай. Время – река, текущая Вонгу в рот. Он пьет ее, он пьет наши жизни. Вода уходит, Вонг остается. Вода придет, а Вонг будет всегда. Помяни его имя, идя в лес, идя в горы, следуя своему зову. Помяни его имя.

А я брошу вперед себя каменный отпечаток левой детской ступни, крикну оленям: «Пырра!» – и полечу в белую даль, в свое золотое время.

Ой качи качи качи

Угомон тебя возьми

Угомон тебя берет

За собою в сон ведет

За собою в сон ведет

Он над пропастью идет

В пропасти танцует смерть

Ты не смей туда смотреть

Ой качи качи качи

Милый мальчик не кричи

Смерть коварна и сильна

Но не тронет нас она

Там за пропастью луга

Теплых речек берега

Лес и горы и туман

Сна бескрайний океан

Вот туда ты и иди

С угомоном впереди

Тоньше волоса ваш мост

Только ты не упадешь

Крепко держит угомон

Крепок ночью будет сон

Возвращайся поутру

У моста тебя я жду

Иркутск, август 2020 – Москва,

декабрь 2024

От автора

Автор благодарит редакторов, которые помогли тексту стать таким, каким он стал, и читателей – за то, что решились выйти на берег великой реки Сэгэде вместе с обитателями этого романа.

Также автор благодарит всех людей, знакомых и незнакомых, кто так или иначе повлиял на возникновение этого текста, стал прототипом или вдохновил собой и своими историями.

Однако автор не несет ответственности за любые совпадения событий, описанных здесь, с реальностью, буде они в прошлом или будущем. А если в жизни героев вам встретятся хронологические неточности, – поверьте, это не по недосмотру автора или кого-то, кто ему помогал. Просто всякое время, равно как и судьбы, в руках Вонга.

А мы только чтим его имя.

Примечания

1

Хорей – шест для управления оленями в упряжке или при езде верхом. (Примеч. авт.)

2

«БарДо» – название бара в Иркутске, ставшего прототипом для заведения в книге. В нем обыгрываются слово «бар», название ноты «до» и понятие «бардо» – состояние перехода в буддизме; обычно подразумевается переход от жизни к смерти, состояние между сном и явью или между двумя жизнями или состояниями существа. (Примеч. авт.)

Content

Ирина Богатырёва
Золотое время

Пролог

Часть I Пырра-Волла

Волла

Мамонты

Анон

Часть II Пырра-Анон

Варна

Бог дождя

Буни

Матерь мира

Зотан

Бог солнца

Бардо

Бог любви

Часть III Пырра-Тойя

Пырра!

От автора

Примечания