Лоран Гунель

Почти идеальный мир

Посвящается Аннюэн

Необходимо, чтобы Зло существовало и угрожало Добру, чтобы Добро стало Добром и предстало во всей красе.

Шарль Пепен[1]

Laurent Gounelle

UN MONDE PRESQUE PARFAIT

Copyright © Mazarine, 2024

All rights reserved

Перевод с французского Ольги Егоровой

Оформление обложки Вадима Пожидаева

© О. И. Егорова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

1

Солнце все никак не могло набраться решимости, и казалось, что его вот-вот одолеют нагромождения белых облаков, сгущающихся на ветру. Однако то и дело мощные потоки золотого света все же достигали земли, словно пытаясь проникнуть до самых ее недр.

Давид закрыл глаза.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Совесть не замолчит, все попытки забыть то, что Давид теперь знает, будут тщетны. Ему предстояло испытание, которого никак не смягчить. Предстояло важнейшее решение, которого никак не избежать. А ведь принимать решения он остерегался всю жизнь.

Он бы, пожалуй, предпочел ничего не знать, не задавать себе никаких вопросов, ни в чем не сомневаться и дальше с удовольствием пребывал бы в неведении, наслаждаясь сладостью иллюзий и ленивым душевным покоем.

Но жизнь хитра и упряма. Она норовит осветить все темные уголки души, рассыпая по дороге события, которые вынуждают нас приручать своих демонов. Невозможно лишить себя опыта, к которому стремится душа. Невозможно жить счастливо, избегая уроков, которые должна преподнести жизнь.

Давид открыл глаза.

Решиться.

Его вынуждают решиться. Вынуждают рубить с плеча, сделать выбор, который изменит всю его жизнь в корне.

Это же настоящая пытка.

И надо вынести ее, чтобы почувствовать себя человеком и доказать, что ты человек…

2

Десятью днями ранее

21:04. Госпожа президент неподвижно сидела за своим столом, нахмурив брови и подняв глаза на стоящего перед ней начальника разведслужбы, седовласого тонкогубого человека в очках с толстыми стеклами. Сообщи он сейчас о неминуемом начале ядерного апокалипсиса, лицо его осталось бы такой же непроницаемой ледяной маской, а голос звучал бы так же нудно и монотонно.

– Когда это произойдет? – спросила она.

– Совсем скоро. Если повезет, через два-три месяца, а может быть, через несколько недель.

Она, не шевелясь, молча смотрела на него, и мысли у нее в голове неслись бешеным аллюром.

– Благодарю вас.

Начальник разведслужбы вышел, а она тотчас же поглубже устроилась в кресле и медленно развернулась на нем к окну. За окном в полумраке тускло поблескивала и еле заметно раскачивалась недавно сплетенная пауком паутинка.

А где-то вдалеке безмятежно билось сердце города. На всех этажах высоток светились огни. Большинство жителей сидели по домам, безмятежно приникнув к экранам телевизоров. Остальные отправились кто расслабиться, кто поразвлечься. Все были счастливы в своем почти идеальном обществе, которому удалось избавиться и от печали, и от страданий. В этом высокоразвитом обществе, которое приняло решение использовать свои фантастические открытия и достижения во благо народа.

Госпожа президент сделала медленный, глубокий вдох.

Мир вот-вот пошатнется, но никто этого не замечает. Никто не ведает, что происходит, не знает об угрозе беды, последствия которой скажутся на всех. Нарушится равновесие во всех структурах, в каждом предприятии, организации и общественной службе. Никто и представить себе не может, какая надвигается катастрофа, и одна госпожа президент знает, как ненадежны и шатки чаяния избежать этой катастрофы. Не крепче тонких нитей паутины.

«Знай мы раньше, что эта система имеет ахиллесову пяту, разве позволили бы мы такому обществу развиться и в результате стать настолько уязвимым?» – спросила она себя, снова вздохнув.

Да, конечно, технологический прогресс заложен в человеческом обществе на генетическом уровне. Прогресс не пасует ни перед какими рисками. Он неудержим и неумолим.

Однако, чтобы следовать по пути неутомимого развития, прогресс должен уметь быстро парировать все риски, которые сам же и вызвал к жизни. Этот миф вечен и упрямо настаивает на том, что все в нем во благо.

Госпожа президент снова повернулась к столу и набрала номер премьер-министра:

– Мы получили подтверждение: угроза КК станет реальной в ближайшее время. Мне кажется, пора поинтересоваться, как обстоят дела с нашим оборонным проектом…

Премьер-министр положил трубку и тут же позвонил министру безопасности:

– В самое ближайшее время угроза КК станет реальной. Мне срочно нужен отчет по оборонному проекту: на каком вы этапе и когда планируете закончить.

Министр безопасности положил трубку и тут же позвонил директору по информационной безопасности Эрику Рюсселю:

– КК вот-вот станет реальным! Когда вы наконец завершите этот чертов оборонный проект? Он экстренно необходим! Завтра до четырех часов дня я хочу видеть у себя на столе подробнейший отчет. И чтобы там была конкретика, иначе вам грозит увольнение, Рюссель.

Эрик Рюссель отсоединился и нервно сглотнул. Старый холостяк, он в одиночестве сидел за столом у себя на кухне перед разогретым в микроволновке гамбургером. А в окошке микроволновки отражалось его резко очерченное, неправильное лицо в ореоле взъерошенных седых волос и с водруженными на нос очками в черепаховой оправе.

Сердце в его широкой груди забилось сильнее. КК… Неужели его еженощный кошмар взаправду явится перед его беспомощным взглядом? Распоряжения министра еще звучали у него в ушах. Можно подумать, на Эрика подействуют угрозы! Худшая кара будет смехотворна в сравнении с экономическим и политическим цунами, которое вот-вот обрушится на весь мир…

Волна гнева захлестнула его, в груди все сжалось, в висках яростно застучала кровь. Поскольку Рюссель был из тех немногих, кто не вживил себе имплант эмоциональной регуляции, он знал, какому риску подвергает себя, с его-то грузным телосложением. У него подскочит давление и случится сердечный приступ. Способ ликвидировать эту опасность был: успокоиться и глубоко дышать. Но сейчас он не мог себя контролировать, тревога оказалась сильнее здравого смысла. Он был бессилен сдержать вспыхнувшую ярость и так стукнул кулаком по столу, что тарелка, звякнув, подпрыгнула вместе с гамбургером.

Рюссель вскочил, бросился к компьютеру и продиктовал послание своей бригаде:

– КК появится со дня на день! Общее собрание завтра в девять утра! Настало время пошевелить извилинами, бездельники!

3

Здравствуй, Давид! Как поживаешь?

Лицо Давида Лизнера наполовину скрывала мягкая подушка; он еще не проснулся, но машинально, не открывая глаз, ответил виртуальному телефонному помощнику:

– Потихоньку.

Он знал, что, если не отреагирует, металлический голос помощника будет его доставать, пока не пустит в ход какой-нибудь визг или грохот, чтобы разбудить.

Сейчас шесть часов тридцать минут, небо очистилось, и день обещает быть прекрасным!

Нечеловеческим усилием, все еще не открывая глаз, Давид произнес:

– Замечательно!

Браво, Давид! Будущее принадлежит тем, кто рано встает!

Давид сделал над собой последнее усилие, глубоко вдохнул и ответил:

– Гениально.

Жизнь прекрасна, и счастье поджидает тебя каждый миг!

Повисло молчание, и на этот раз оно затянулось.

Давид?

– Да, жизнь прекрасна.

Ему наконец удалось открыть глаза.

Чтобы его увидел детектор движения в телефоне, надо было пошевелиться.

Браво, Давид, сегодня ты будешь в отличной форме!

Давид встал и потянулся.

– Да, в отличной форме, – отозвался он, зевая.

Потом нажал кнопку, и пластинки жалюзи повернулись, впустив первые утренние лучи.

Сегодня пятница, и у тебя в еженедельнике на девять ноль-ноль записано «общее собрание рабочей группы».

– Понятно, хорошо.

Из кухни донесся скрежет кофейной мельницы.

Давид встал и направился в ванную.

А как раньше поступали люди, чтобы проснуться? Ясное дело, пользовались будильником или радиоприемником, из которого доносились какие-нибудь скверные новости. Вот ведь кошмар! Нет, он, конечно, живет в отличную эпоху.

Он взял бритву и, стоя перед зеркалом, занялся ежедневным делом, которое не любил. Его матовая кожа была слишком мягкой и гладкой для человека, которому скоро стукнет сорок.

Темные волнистые волосы лежали как попало: одни пряди падали на лоб, другие топорщились. Нынче ночью победа осталась за подушкой.

Давид побрел под душ, повернул регулятор температуры воды и с наслаждением встал под теплые струйки, жмурясь от удовольствия.

От геля для душа по ванной распространился приятный запах иланг-иланга.

На собрание следует непременно явиться вовремя. Что ответить Эрику Рюсселю? Сказать ли ему, что он, Давид, кажется, нашел основное направление для продвижения оборонного проекта? Или не стоит, слишком рано? Он пока еще не уверен в своем открытии… Так что же лучше: ничего не говорить и потом наслушаться упреков, что не сказал, или представить свою работу и опозориться, если в ней вдруг найдется какой-нибудь доселе не обнаруженный прокол? Что выбрать? Решать, принимать решения – как же это нервно…

Он вышел из-под душа и накинул мягкий домашний халат. Из кухни плыл запах горячего кофе. Давид надел на свои карие радужки контактные линзы и посмотрелся в зеркало – вот эти синие глаза он узнавал. Спустя минуту он уже приготовился одеваться. Смартфон распознал, что двери открыты.

Сегодня ожидается температура двадцать пять градусов: одеваться надо легко. Но для девятичасового собрания лучше выбрать что-нибудь построже, Давид.

– Есть, командир, – засмеялся тот.

В стенном шкафу на вешалках можно было найти одежду, отвечавшую обоим требованиям: и легкую, и строгую. И на всех вещах зеленые светодиоды.

Давид вытащил бледно-голубую льняную рубашку, и сразу все желтые светодиодные лампочки обозначили брюки, подходящие к ней по цвету.

Давид поневоле улыбнулся, вспомнив времена, когда он, колеблясь и сомневаясь, минут на десять застывал перед открытым шкафом. Да здравствует прогресс!

Спустя час Давид уже был в конторе и вновь просматривал результаты своей работы последних месяцев. Похоже, ему и впрямь удалось найти верное направление – он был почти уверен, что оно приведет к решению, которое ищет весь мир. Так-то оно так, но это «почти уверен» его не устраивало. Может, все-таки не стоит говорить об этом сейчас?

– Привет, Давид, – услышал он голос Кевина, его коллеги по отделу.

Работали они все в отделе постквантовой безопасности, в офисе свободной планировки человек на тридцать, и сидели в соседних закутках. Перегородки располагались таким образом, чтобы два-три человека могли отделиться от остальных и работать вместе, не создавая впечатления изолированности. Пол застилало синее ковровое покрытие, а огромные окна выходили прямо на лес небоскребов в центре города. Отдел постквантовой безопасности создали несколько лет назад. Министерство безопасности объединило здесь людей, прежде работавших в разных университетах, – сразу ясно, до чего это важный проект.

Кевину было лет тридцать пять. Он всегда носил дорогие костюмы, безупречно причесывал белокурые волосы, а его пытливые синие глаза и несколько высокомерная манера держаться вовсе не исключали добродушия.

– У тебя найдется к собранию что-нибудь убедительное? – спросил Давид.

– Есть кое-что интересное, – ответил Кевин. – А у тебя?

– Я в сомнениях. Я вроде нащупал очень многообещающий путь, но твердой уверенности у меня нет, потому и не знаю, стоит ли об этом докладывать.

Кевин нахмурился:

– Я бы на твоем месте повременил. Я тут встретил Эрика – у него, похоже, день не задался. Если налажаешь, вылетишь отсюда мигом.

Давид удивился, но потом, прежде чем собрать свои бумаги и встать, задумчиво кивнул. К нему подошел малыш Микаэль, черноволосый паренек, который пришел в отдел всего неделю назад. Совсем еще мальчишка, но уже имел репутацию компьютерного гения. В общении с коллегами ему не хватало опыта, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и в отделе старался держаться поближе к Давиду.

Все собрались в конференц-зале. Эрик Рюссель уже сидел в конце длинного овального стола, тщательно отполированного и начищенного. Прячась за своими массивными очками, он сосредоточился на экране компьютера и не поднимал от него глаз. Кондиционер не работал, и в зале пахло затхлостью. Дышать было нечем.

Собрание началось вовремя. Под пристальным и недоверчивым взглядом Эрика все по очереди докладывали о продвижении своей работы. Давид тоже отчитался, но о последних результатах не упомянул. После общей дискуссии, которая не слишком приблизила отдел к завершению оборонного проекта, Эрик Рюссель разразился бесконечной проповедью, полной упреков и угроз.

– Работа – это привилегия, – заключил он. – Надо ли напоминать, что около девяноста процентов граждан этой страны не имеют возможности ее получить? Не забывайте, что вам платят не за исследования, а за результаты. А если результатов нет, сидите дома!

Через полчаса Давид в тревоге вернулся к себе за стол. Он держался за эту работу. Конечно, большинство людей не задают себе вопросов, а тихо сидят по домам, получают базовый доход и живут вроде как в бессрочном отпуске. Но ему было необходимо реализовать себя профессионально, да и заработать на жизнь тоже неплохо. К тому же, если открывшийся перед ним путь окажется выигрышным, это же будет настоящий джекпот: крупная надбавка к зарплате, солидная премия и, несомненно, выдвижение на пост руководителя проекта. А как итог – новоселье в большой квартире, на верхнем этаже, с видом на море… Не говоря уж о повышении рейтинга в приложениях для знакомств. Ради такого стоило постараться.

Давид сидел, погрузившись в свои мысли, когда вдруг зазвонил телефон.

– Привет, Миотезоро[2].

Сидящий поблизости коллега усмехнулся и отвел глаза. А что такого? Случается, что в рабочее время звонят все кому не лень.

– Привет, котик, – нараспев протянул Миотезоро. – У меня к тебе ОГРОМНАЯ просьба.

– Ты меня пугаешь… В прошлый раз твоя «маленькая просьба» заняла у меня два часа. Что теперь?

– Теперь речь идет ни больше ни меньше как о спасении моей жизни.

– Ну, это еще куда ни шло…

– У тебя есть пять минут, чтобы я тебе объяснил, что к чему?

– Я в кабинете, и здесь очень жарко. Но завтра утром я должен навестить в больнице кузину. Давай встретимся там. Придешь?

– Я тебе говорю, что надо спасать жизнь исключительного существа, а ты мне предлагаешь перенести это на завтра?

Давид улыбнулся и с сомнением покачал головой:

– Что-то вид у тебя больно умирающий. Ладно… Ты в обед свободен?

– Ну вот, ведь можешь, когда захочешь…

★

Спустя час, увидев, что Давид ушел, Кевин подождал несколько секунд, потом встал и мельком посмотрел поверх перегородок. Все ушли обедать, остались только несколько человек в другом конце этажа.

Кевин бросил быстрый взгляд на экран компьютера Давида. Монитор все еще светился. Через несколько секунд компьютер переключится в защищенный режим, и, чтобы снова его включить, понадобится пароль.

В последний раз оглядевшись, Кевин как ни в чем не бывало вальяжно развалился в кресле Давида и положил руки на клавиатуру.

4

Идти по городу – замечательная штука: ничто так не бодрит и не поднимает настроение. Гигантские небоскребы стоят вокруг, как часовые, и зорко наблюдают, пока идешь по широким тротуарам, окаймленным великолепно подстриженными английскими газонами без единого сорняка.

Контактные линзы, соединенные с вживленным под кожу регулятором эмоций, создают иллюзию, будто небоскребы окрасились во все цвета радуги, и это настолько соответствует настроению, что ты окунаешься в атмосферу, созвучную твоим эмоциям, твоим самым сокровенным переживаниям.

В наушниках, настроенных таким же образом, слышна музыка, тоже созвучная сиюминутным чувствам. Она усиливает ощущение, будто город – это образ твоего внутреннего мира, а Вселенная послушна твоим желаниям.

Но так подкрепляются только позитивные эмоции. Если же в регулятор поступает сигнал печали или страха, свечение и звуки моментально перестраиваются, создавая вокруг радостную и успокаивающую атмосферу. Холодный озноб утихает, возникают теплые оттенки и сердечные мелодии. И тогда твое дыхание превращает небоскребы в ледяные башни, плывущие в кристальных звуках.

Шагая по городу, ощущаешь легкое, ни с чем не сравнимое опьянение, и само собой возникает чувство благополучия, гармонии и могущества. И все окружающие кажутся просто массовкой в фильме, который снят только для тебя.

Давид обнаружил Миотезоро в квартале медицинского факультета, где множество вывесок приглашает студентов перекусить. Они вошли в кафе. Там пахло пригорелым жиром и звучало техно. Они заказали сэндвичи и вышли на улицу, чтобы съесть их, неторопливо прохаживаясь под палящим солнцем. Небо сияло чистейшей синевой. Единственное, что нарушало безмятежность, была ровная полоса от реактивного самолета, соединявшая вершины двух самых высоких небоскребов. Давид сразу сделал фото и выложил его себе в соцсеть LoveMe[3].

Темноволосый Миотезоро был высок и худ, глаза его сияли, и казалось, что прекрасное настроение не покидает его никогда. Создавалось ощущение, что свою гомосексуальность он подчеркивает изо всех сил. Нацепив на каждый палец по кольцу и пуская в ход характерные жесты и певучий голос, он создал своеобразный персонаж, этакую постановочную карикатуру на свою склонность, которую без устали и с удовольствием обыгрывал. Кончилось тем, что уже нельзя было понять, где живой человек, а где выбранная им роль.

Миотезоро учился на медицинском факультете и оплачивал учебу, подрабатывая в больничном морге. Многих это бы оттолкнуло, но Миотезоро спасала его жизнерадостность: врожденное чувство юмора позволяло ему без драматизма воспринимать любое событие, даже смерть.

– Ну и какую же услугу я должен тебе оказать? – спросил Давид.

– Сейчас узнаешь, – ответил Миотезоро, надкусывая сэндвич. – Только прежде расскажи, как ты живешь. Как дела на работе?

– Ого! Должно быть, это какая-то необычная услуга… Раньше ты моей работой не интересовался…

– Совершенно верно, дружок, а теперь я хочу узнать о ней побольше.

– Ладно. Все рушится, летит в тартарары. Похоже, китайцы вот-вот завершат разработку первого надежного квантового компьютера. Все те модели, что существовали до сих пор, никуда не годились, поскольку допускали слишком много случайных ошибок. Но если китайцам удастся разрешить проблему надежности, над которой вот уже несколько лет бьется весь мир, тогда мы вконец обнищаем и нам останется только сменить планету и отправиться жить в другое место.

– Блестяще.

– Больше тебе нечего сказать?

– Зря ты не взял с колбасой. Сэндвичи с овощами – это не дело. Ладно, и в чем беда? Ты же знаешь, что испортить мне аппетит не так-то легко. Когда китайцы изобрели порох, это было страшнее, чем квантовый компьютер, но ведь человечество как-то с этим свыклось?

– Ты не понимаешь. Тот, у кого будет первый квантовый компьютер, получит больше власти, чем обладатели всех атомных бомб, вместе взятые.

– Ай, у меня от страха уже судороги…

– И правильно, – усмехнулся Давид. – Квантовый компьютер – это не улучшенная модель классического. Ничего общего. Он работает в соответствии с совсем другой логикой и пользуется совсем другими методами. К тому же он неизмеримо мощнее. Вот тебе пример, чтобы ты понял. Квантовый компьютер способен за несколько секунд рассчитать то, на что у классического уйдут годы.

– Я знаю, – с набитым ртом ответил Миотезоро. – Но согласись: это же потрясающе! В медицине его ждут с нетерпением, особенно для разработки новых препаратов: мы сможем изучать межмолекулярные взаимодействия на симуляторах, которые требуют огромных мощностей. Мы сможем создавать лекарства, воздействующие на определенные протеины, а может, даже научимся точнее предсказывать сердечнососудистые риски. Короче, ты должен быть доволен, приятель, потому что в будущем мы легко вылечим тебе рак или болезнь Альцгеймера.

– Конечно.

– А может, и твою нерешительность.

– Очень умно!

– Ну серьезно, милый мой, ты пять минут выбирал себе сэндвич, а между тем все знали, что ты возьмешь вегетарианский. Заменив сэндвич с колбасой на сэндвич с хумусом и киноа, ты, может, избежишь колоректального рака, зато с гарантией помрешь от удушья!

И Миотезоро разразился своим неподражаемым смехом, похожим на скрип несмазанной дверной ручки, которую без конца крутят.

Давид мельком взглянул на экран своего мобильника. Его фото на LoveMe собрало 103 лайка. Он вздохнул с удовлетворением, но спустя миг слегка встревожился: удастся ли ему превзойти этот результат в следующий раз?

– Что касается квантового компьютера, – продолжил он, – то, помимо воодушевляющих научных перспектив, есть и еще один аспект, о котором избегают говорить на публике.

– Чтобы мы не нервничали. Однако безжалостный Давид желает напугать своего бедного друга! – напыщенно произнес Миотезоро, сопроводив свои слова широким театральным жестом. – Что ж, вперед, валяй! Я готов!

И, закрыв глаза, он обратил лицо к небесам, словно покорно ждал удара божественной молнии.

– Ты родился не в ту эпоху. В шестнадцатом веке в какой-нибудь комедии дель арте ты пользовался бы шумным успехом.

– В эпоху, когда люди мучили себя кровопусканиями и слабительными? Нет уж, сударь, я иду в ногу со временем!

– Так о чем это я? Ах да, опасности квантового компьютера…

– Ну пожалуйста, напугай меня, а себе доставь удовольствие!

– Ладно, это проще простого: сегодня, чтобы сохранить информацию, ее зашифровывают. Начиная с банковского ПИН-кода и заканчивая военными кодами, которыми развязывают атомную войну, а в промежутке – зашифрованные промышленные секреты. Самый мощный классический компьютер взламывает эти коды слишком долго. А тот, кому достанется стабильный квантовый компьютер, сможет взломать все секретные коды мира за несколько секунд. И цивилизация рухнет. Тот, у кого будет квантовый компьютер, моментально завладеет всеми банковскими счетами, всеми промышленными секретами и военными тайнами, обрушит системы всех больниц, всех общественных служб, всех страховых компаний… Во всех странах одновременно сможет заблокировать общество целиком, нокаутировать его, еще не начав войны…

Наступила долгая пауза.

– Ты победил, – сказал Миотезоро. – Вот теперь мне страшно.

Он поднял руки, склонился в знак покорности перед воображаемым врагом и продекламировал:

– Ave Caesar, morituri te salutant![4]

– Вот-вот, именно так…

– Ну что ж, ладно, после таких ободряющих новостей предлагаю совершить коллективное самоубийство. Народ, мужайся! Они не возьмут нас живыми!

– До этого пока не дошло, есть еще крохотная надежда на…

– Погоди, дай отгадаю: великий Давид Лизнер отыскал гениальный способ спасти мир. А затем он взойдет на Олимп и доберется до богов на небесах!

– Я не один, – усмехнулся Давид. – Наш отдел как раз занимается постквантовой криптографией: мы разрабатываем безошибочный и эффективный метод защиты данных даже перед лицом квантового компьютера.

– Вот это да! И зачем же ты тогда меня пугал? Иногда я спрашиваю себя, почему мы с тобой дружим. Наверное, я немножко мазохист…

– До завершения работы нам еще далеко, особенно учитывая прогресс у китайцев. Я сильно сомневаюсь, что нам удастся их опередить. Если начистоту, я, кажется, нашел интересный путь, но пока ни в чем не уверен.

– Вот видишь! И теперь, раз ты снова в хорошем настроении, настал подходящий момент, чтобы обратиться к тебе с просьбой…

– Ну понеслась…

Миотезоро сделал глубокий вдох:

– Ты мне как-то говорил, что знаком с социологом Робером Соло?

– Я один раз с ним встречался. Моя кузина работала с ним в университете незадолго до аварии, у них был совместный исследовательский проект.

– Это Эмили, что ли? Которая лежит в моей больнице в искусственной коме?

– Она самая.

– Есть какие-нибудь новости? Я уже давно не заглядывал в реанимацию.

– Я же говорю, я иду в больницу завтра утром. Думаю, они продлят искусственную кому. Судя по всему, состояние тяжелое…

– Очень жаль. Я тоже постараюсь завтра подойти: я буду в соседнем корпусе.

– А почему ты заговорил о Робере Соло?

– Потому что она больше не будет с ним работать.

Давид приподнял бровь:

– На этот раз пессимистом получаешься ты.

– И не просто так: его только что доставили.

– Куда доставили?

– В морг. Остановка сердца… это не лечится, это смертельно.

Несколько секунд Давид молчал.

– Я не был с ним хорошо знаком, но все же это как-то странно: знать, что человек, которого несколько недель назад видел живым, взял и умер.

Миотезоро пожал плечами:

– Люди живут так, словно они вечны, хотя с минуты на минуту все вообще может остановиться. Надо пользоваться тем, что ты живой! Так что предлагаю завтра вечером завалиться в клуб. Сможешь провести ночь с какой-нибудь синеглазой брюнеткой – они же так тебе нравятся.

– А услуга-то какая?

– Ты что, перевернул страницу? Больше не любишь синеглазых брюнеток? Обзавелся наконец хорошим вкусом?

– Давай к делу. Ты чего от меня хочешь?

Миотезоро откусил от сэндвича и принялся жевать.

– Робер Соло родом не отсюда, и у него здесь нет семьи. Есть только племянница, Эва Монтойя. Она живет на острове Изгоев. Номера ее телефона у нас нет. И никакого способа до нее добраться тоже нет. Чтобы сообщить ей о смерти дяди, придется туда поехать.

Давид перестал жевать:

– Только не говори, что хочешь поручить это мне.

– Мы обязаны предупредить семью умершего в течение сорока восьми часов, но сегодня я не могу: весь день работаю.

– А завтра? Ты по субботам тоже работаешь?

– Мне надо наверстать учебу. Я буквально тону, да еще эти экзамены… А ты свободен?

Остров Изгоев…

Да ни за что на свете.

– Это мой единственный выходной… Учитывая ситуацию, я вкалываю по шесть дней в неделю. И то лишь потому, что профсоюзы наложили вето. Мой патрон требовал, чтобы все работали по семь дней в неделю.

– Ты выполнишь мою просьбу? Скажи честно.

Давид почувствовал, как все тело напряглось.

– Но я за всю жизнь ни разу туда не ездил!

– Новый опыт можно получить в любом возрасте.

Давид нервно сглотнул.

Надо срочно выкрутиться. Любой ценой. Но как?..

– И больше никто не может съездить?

– Абсолютно никто. Визу получать очень долго. А ты работаешь в Министерстве безопасности, у тебя это займет не больше часа. И потом… Есть еще кое-что.

– Что?

– Я не могу туда поехать, для меня это невозможно. Эти дикари меня распнут, наверняка они гомофобы! Они там такие отсталые… Я не могу рисковать.

– Ты преувеличиваешь… К тому же у тебя на лбу не написано, что ты гей. Надо просто придать тебе мужественный вид. Сними кольца, говори своим голосом, следи за тем, как двигаешься, и все будет в порядке. И вообще, если ты гей, необязательно вечно изображать кабаре с плясками.

Миотезоро пристально на него посмотрел, и в его взгляде смешивались удивление и печаль.

– Ты меня глубоко ранишь.

Давид застыл в молчании, а его друг отвел глаза и с удрученным видом уставился куда-то вдаль. Давид уже пожалел о своих словах, но было слишком поздно. И зачем только он это брякнул?

Молчание становилось гнетущим.

Давид устыдился: вместо того чтобы просто и спокойно отказаться, он наговорил другу жестоких вещей. До него вдруг дошло, что собственное малодушие сделало его агрессивным,

– Прости меня… – пробормотал он и добавил: – Я не соображал, что несу.

Миотезоро молчал и мрачно глядел за горизонт.

Молчание сгущалось и становилось тяжким, как угрызения совести.

– Ладно, – сказал наконец Давид. – Я съезжу на этот чертов остров.

5

Остров Изгоев…

Мысль о том, что туда придется поехать, непрестанно крутилась у Давида в мозгу.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, как страну разделили – так неблагодарные наследники, не способные договориться, делят наследство, накопленное за долгие годы.

Сначала посреди нескончаемых конфликтов по религиозным причинам отделился целый департамент.

Не прошло и нескольких недель, как уже другая фракция, враждебно настроенная к системе, решила воспользоваться расколом и обстоятельствами и тоже потребовала отделения.

Чем они руководствовались? Категорическим неприятием того общества, что развилось в результате коренной перестройки, общества, которое базировалось на прогрессе и сулило счастье всему населению.

По их мнению, технологии настолько далеко проникли в устои общества, что начали отрицательно влиять на образ жизни и менталитет людей, тем самым вызывая между ними отчуждение. Аргумент явно ложный.

Противникам новых технологий хотелось вернуться к прежнему образу жизни, естественнее и ближе к природе. Удивительно, но этот ретроградный проект привлек внушительную часть граждан, несомненно решивших примкнуть к любой точке зрения, которая предлагала альтернативу их внутреннему недовольству жизнью.

Вскоре этот вопрос разделил население на два враждующих лагеря, и люди, жившие бок о бок, возненавидели друг друга.

Сепаратисты решили занять остров вблизи континента – прежде там был необитаемый природный заповедник – и добились независимости.

Многие семьи распались: одни уехали на остров, и их стали называть Изгоями, другие остались на континенте и получили название Правильных. Все произошло очень быстро, и народ вдруг распался надвое. Для многих это стало настоящей драмой. Все связи были грубо разорваны, все мосты сожжены.

Шрамы не зарубцевались по сей день. Все старались позабыть, как двадцать лет назад вдребезги разлетелись их семьи. Эта тема была теперь табуирована. Все вели себя так, словно ничего не произошло. Об Изгоях никто не говорил. А главное, никто из Правильных не желал и шагу ступить на остров…

Работа в Министерстве безопасности имеет свои привилегии. Например, в течение часа получить визу, как и предвидел Миотезоро. В тот же день Давида приняли в паспортном бюро, расположенном в соседнем здании.

Глядя на Давида сквозь очки в металлической оправе, женщина с короткой стрижкой нахмурилась и предупредила, что ему предстоит войти в мир, где ничего нельзя предугадать заранее.

– Вообще-то, Изгои миролюбивы, но гарантировать ничего нельзя, поскольку никто не знает их реакций, – заявила она весомо, точно стояла в карауле. – Их внезапно может обуять гнев; какие бывают последствия, вы и сами понимаете.

– Серьезно? – сказал Давид, которому все это очень не понравилось.

Женщина бросила на него ледяной взгляд, говоривший: «По-вашему, я способна на такие шутки?»

– У них, в отличие от нас, нет имплантов эмоциональной регуляции, – уточнила она, – и порой они входят в штопор.

– Понятно, – покачал головой Давид.

Его собеседница говорила и держалась с ним настолько снисходительно и холодно, что в ее присутствии он чувствовал себя маленьким мальчиком.

– Чтобы их не раздражать, избегайте произносить при них слово «Изгои». Сами они называют себя диссидентами, сепаратистами. В чисто юридическом плане последний термин подходит им больше всего.

– Принято.

– И вот еще что: их территория может быть заражена любыми вирусами, потому что у них нет особых норм вакцинации, которые применяем мы к себе, а животные у них обитают на воле.

– О’кей, – отозвался Давид, спрашивая себя, удастся ли ему сойти на берег с этой галеры.

– А особенно остерегайтесь их фальшивой доброжелательности. Некоторые могут быть очень милыми, чтобы вас завербовать. Так что не слушайте ни этих сирен, ни их песен.

Давид послушно кивнул.

– Вопросы есть? – бросила она.

Сомнения есть, а вот вопросов нету. Ни один в голову не приходил.

– Тогда вытяните руку и закатайте рукав рубашки, – сказала она.

Давид повиновался, она положила ему на голую кожу программатор и обновила электронный чип. От прикосновения холодного металла Давид вздрогнул. Раздались три коротких сигнала.

– Теперь ваша виза активирована и будет действовать в течение месяца. Но все-таки носите при себе и бумажное удостоверение личности. Оно может вам понадобиться на месте: у них там нет вживленных чипов идентификации человека, следовательно нет и считывающих устройств.

– Бумажное удостоверение? Ой… оно, наверное, устарело.

– Это не важно. У Изгоев все устарелое.

Давид покачал головой.

– И последнее, – прибавила женщина в очках, протягивая ему анкету. – Вы должны это подписать. Если с вами что-нибудь случится, полиция Правильных не сможет ни вмешаться, ни вызвать помощь. Она вообще ничего не сможет сделать. Это входит в соглашение между двумя территориями. Короче, вы будете предоставлены самому себе. На свой страх и риск.

★

Выходя из бюро паспортов, совершенно ошеломленный Давид понял, что страх перед Изгоями приглушил в его сознании ужасы стоящей перед ним задачи. Ему никогда не случалось сообщать кому-нибудь о смерти родственника. Он вдруг смутился и оробел. А потом позвонил Миотезоро в морг.

– Да, Давид, – услышал он голос в трубке.

– Говорить можешь?

– Ну ты же знаешь, что перед моими пациентами вечность…

– Я вот думаю, как мне сказать девушке, что у нее умер дядя. Мне будет очень нелегко. Я от кого-то слышал, что теперь изобрели новый трюк для общения со скорбящими родственниками: создают виртуальный аватар усопшего, чтобы близкие увидели его на экранах планшетов и могли с ним поговорить. Это помогает им постепенно привыкнуть к его исчезновению.

– Да, но это уже не новость. Это придумала одна компания из Южной Кореи в две тысячи двадцатых. Родители потеряли семилетнюю дочь, страдавшую неизлечимой болезнью, а благодаря этой системе получили возможность снова с ней поговорить, пообщаться. Ну и разлетелось по свету. Сейчас поставлено на поток.

– А к кому надо обращаться? У вас в больнице или в морге есть какая-нибудь служба, которая этим занимается?

– Конечно.

– Тогда мне очень нужно, чтобы ты раздобыл мне планшет с аватаром Робера Соло. Это сильно упростит мне задачу.

– Ах ты, мой хороший… Ты добряк, но тут требуется большая работа: надо собрать кучу информации об усопшем – его фотографии, видео, электронные письма, голосовые сообщения, все, что они успели узнать… И не только для того, чтобы создать его образ в три-дэ. Аватар должен говорить и реагировать, как сам Робер Соло, – тот же голос, те же интонации, логика, акцент и ошибки речи, та же манера думать. Это гигантская работа.

– Но ты же не хочешь мне сказать, что она вообще не автоматизирована!

– Автоматизирована, но надо ведь нанять человека, который бы ею руководил. У нас тут, знаешь ли, люди не плюют в потолок целыми днями. И наверняка есть целая очередь желающих получить эту услугу.

– Так поставь меня в начало очереди!

– Ах-ах-ах!.. – с театральным вздохом сказал Миотезоро. – Ну ладно, когда ты едешь?

– Завтра во второй половине дня.

– Во второй половине дня? – взвизгнул Миотезоро. – И ты хочешь все это получить завтра? Размечтался. Да ты бредишь!

– Однажды ты меня уверял, что мечтатели творят историю.

– Я такое говорил? Значит, был сильно пьян.

6

Здравствуй, Давид! Как поживаешь?

Молчание.

В глубоком сне Давиду привиделось, что он сидит на краю бассейна, странным образом построенного в пустыне. Но жары не было. Под добродушными взглядами родителей в воде, громко визжа, играли в мячик ребятишки. Пахло свежим, еще горячим хлебом: в пустыне всегда так пахнет. У противоположного бортика бассейна виднелась фигура человека. Это он поздоровался с Давидом и спросил, как тот поживает.

Давид?

Давид ему улыбнулся. Но человек, казалось, не уловил его реакцию.

Давид? Как поживаешь?

Одна часть сознания всплыла из глубокого сна, другая упорно за него цеплялась. Вот бы так подольше…

Давид?

Давид сделал над собой сверхчеловеческое усилие и, пробившись сквозь толщу сна, глухо отозвался:

– Потихоньку.

Сейчас девять утра, облачно, но день обещает быть прекрасным!

Синтетический голос отзывался внутри эхом.

– Хммм…

Давид?

– Гениально! – выдохнул он.

Сегодня суббота, но у тебя в ежедневнике намечены встречи: «Навестить Эмили в больнице» в десять ноль-ноль, затем в шестнадцать ноль-ноль – «проклятая миссия».

Давид против воли вынырнул из сна и совсем пал духом. Навестить умирающую, доставить извещение о смерти на территорию Изгоев… Бывают такие дни, которые очень хочется просто выключить, щелкнув тумблером, – пропустить и сразу перейти к следующему.

Жизнь прекрасна и счастье поджидает тебя каждый миг!

– Ага! – проворчал он. – Жизнь прекрасна!

Спустя час он уже шел к отделению реанимации по пахнущему хлоркой и лекарствами длинному белому коридору. Он успел надеть одноразовую бумажную голубую блузу и такую же шапочку в тон стянутым резинками бахилам, которые надел на обувь, отчего его ноги напоминали слоновьи. Ну и конечно, завершала экипировку одноразовая маска. Давид даже сделал селфи в таком невероятном наряде. Спустя тридцать секунд фотка оказалась на его странице в LoveMe.

На миг Давида охватило дурное предчувствие, как всегда бывало при каждом визите сюда. Он толкнул дверь и вошел в белую, светлую и жарко натопленную палату.

Эмили, вытянувшись, лежала на кровати, веки ее были сомкнуты. Каштановые волосы разметались по подушке, рот и нос закрывала прозрачная пластиковая маска, от которой шел широкий шланг, соединенный с каким-то механизмом – скорее всего, с аппаратом искусственного дыхания. Сонная и запястная артерии были проколоты и тонкими трубочками соединялись с другими аппаратами. Экран издавал ровное «бип-бип-бип», и на нем время от времени появлялись красные светящиеся цифры, которые то и дело менялись. Возле кровати на металлическом штативе висел прозрачный мешочек с жидкостью для перфузии. К ее поверхности регулярно и бесшумно поднимались пузырьки воздуха.

Глаза Эмили были закрыты, и она казалась безмятежной, невзирая на все эти трубки и трубочки. Густую тишину нарушало только механическое «бип-бип-бип».

Давид обогнул кровать и открыл ящик прикроватной тумбочки.

Там лежало очень красивое ожерелье Эмили. В подвеске прятался идентификационный чип. Имплантировать его Эмили была не в состоянии, потому что страдала гемофилией, поэтому приходилось носить устройство на шее, пряча в камнях ожерелья. Вживить имплант эмоциональной регуляции она тоже не могла. Давид очень гордился этим маленьким чудом технологии: несколько лет назад он был в группе ученых, которые этот имплант разрабатывали. Как программист он занимался поиском алгоритма, который собирал бы всю получаемую мозгом информацию и выдавал нужный тип нейростимуляции. Мозг состоит из миллиардов нейронов, которые каждую секунду обрабатывают невероятное количество информации. Они сообщаются между собой и с органами тела посредством нейромедиаторов. Некоторые нейромедиаторы вместе с гормонами регулируют настроение человека: серотонин, дофамин, адреналин и окситоцин. Имплант анализирует все, что происходит в организме в реальном времени. Засекая чрезмерную эмоцию, к примеру подавленное состояние или сильный гнев, он немедленно стимулирует нейроны, чтобы они высвободили нейромедиаторы, а те уже модифицируют эту эмоцию. Избегая подавленных состояний, можно избежать и суицидов. А усмиряя сильный гнев, можно предотвратить драку, а то и убийство.

Спустя несколько минут, выходя из клиники, Давид бросил быстрый взгляд на свою страницу LoveMe. Фотография в форме службы реанимации собрала 141 лайк.

И Давида обдало волной радости.

7

Когда машина подъехала к пограничному посту возле причала, над морем уже собирались облака. Давид опустил стекло и поднес руку к считывающему устройству. В салон сразу ворвался йодистый морской запах, а на экране появилась надпись:

Давид сфотографировал надпись и в несколько кликов разместил ее у себя в LoveMe с таким комментарием: «Молитесь за меня!»

Шлагбаум открылся. Давид очень медленно и осторожно начал спускаться к причалу. Паром стоял, пришвартованный кормой, опустив аппарель, чтобы принимать автомобили.

Давид въехал во влажную, широко раскрытую пасть.

Через несколько минут он уже стоял на палубе и в лицо ему дул горячий ветер пополам с солеными брызгами.

К его боку была прижата сумка. Туда Давид положил выданный в морге планшет. Миотезоро, должно быть, пустил в ход все свое влияние, чтобы его заполучить, но доступ к аватару Робера Соло был обеспечен.

Вдали четко просматривались очертания острова Изгоев. На палубе больше никого не было. В трюме виднелись только грузовики. Одиночество лишь усиливало дурные предчувствия и порождало мысли о том, насколько безрассудно было пускаться в это путешествие…

До острова доплыли быстро. Давид сел в машину и с облегчением констатировал, что GPS работает безотказно. Следуя указаниям навигатора, Давид поехал неторопливо – незачем ссориться с местными. Поначалу дорога петляла сквозь лесок без жилых домов. Затем деревья поредели и показались беспорядочно разбросанные жилые постройки.

При виде их Давид вдруг почувствовал, что попал в свое детство. Оказывается, у него в памяти сохранились пригородные домишки, какими они были, пока их не снесли, чтобы построить жилые дома, более рациональные во всех отношениях. Чтобы не мерзнуть в своих жилищах, их обитатели были вынуждены тратить дорогую электроэнергию. А холод наступал со всех сторон: он шел от пола, от всех четырех стен, с крыши… Какой-то бред. Все обитатели Правильной территории жили в комфортабельных апартаментах в высоких домах-башнях, выросших в городах.

Теперь дорога шла по берегу с опустевшими пляжами. Ветер морщил поверхность воды, но волн не было. Растянувшись на разноцветных досках, серферы со скучающим видом дожидались погоды. Ну как можно любить занятие, в основе которого лежит такое неустойчивое равновесие?

GPS указывал, что конец пути близок.

Давид еще сбавил скорость и принялся разглядывать окрестности.

Дорога свернула от моря и вошла в более населенную зону. Дома здесь отстояли друг от друга метров на тридцать – сорок, сады росли как попало, деревья, похоже, никто не подстригал, а отвратительные газоны были вообще ни на что не похожи.

Давид остановил машину возле невысокого строения, стоявшего в глубине неухоженного сада. У стены притулилась выбеленная известью беседка, по которой бежала готовая штурмовать крышу глициния.

Чуть подальше, у соседнего дома, оживленно разговаривали двое мужчин. Один из них отчаянно жестикулировал, а его сердитое лицо то и дело искажала зверская гримаса.

Давид достал из сумки и натянул хирургическую маску, которую сохранил после визита в больницу. Ведь в министерстве его предупредили: «Могут быть инфицированы вирусами и заражены болезнями». Если бы не опасение выглядеть смешным, он бы и бахилы с собой прихватил.

Давид открыл дверцу машины, и в ушах раздались вопли спорящих мужчин.

– Имбецил несчастный! – проорал один, и лицо его побагровело от гнева.

– Сам дурак! – взревел другой.

Давид даже не попытался их утихомирить. Впервые в жизни он видел, как взрослые люди, явно находясь во власти неистовых эмоций, налетают друг на друга, как петухи. Добро пожаловать в мир дикарей.

Он поправил маску, сказав себе, что тут больше пригодился бы бронежилет, и вышел из машины. Оба типа прекратили ругань и уставились на него. Давид сделал вид, что в упор их не замечает, и направился к калитке. И тут у него сжалось сердце: на почтовом ящике от руки была написана фамилия Монтойя. Он явно попал туда, куда хотел, и теперь ему стало не по себе.

Кругом было тихо. Он заглянул за калитку и увидел двух стариков, сидящих лицом друг к другу на вымощенной плиткой террасе перед беседкой.

Давид откашлялся, чтобы прочистить горло, и обратился к ним:

– Будьте добры!

Оба старика повернулись к нему и несколько секунд молча его разглядывали.

– Открыто! – хрипло крикнул тот, что сидел справа.

Может, это отец усопшего? Давид вышел на террасу и шагнул вперед. Ему снова стало не по себе. Никогда больше он не поддастся уговорам Миотезоро.

– Прошу прощения, меня зовут Давид Лизнер, я разыскиваю Эву Монтойя.

Старики сидели в небольших плетеных креслах, и перед ними на круглом столике лежала шахматная доска с недоигранной партией. Несколько секунд оба изучали Давида, и тот, в хирургической маске и с сумкой коммивояжера, почувствовал себя полным идиотом. Из дома доносился чей-то звонкий голос.

– Теодор, – представился один из стариков. – Я ее дед.

Его ярко-голубые глаза прятались в глубоких скрещениях морщин, окружавших их, как лучи двух прожекторов. Волосы необычайной белизны резко контрастировали с мрачноватым шотландским орнаментом его шерстяного халата.

Давид не мог припомнить, видел ли он когда-нибудь такого колоритного старика.

– Очень приятно, – коротко кивнул он.

– Эва! – позвал старик. – К тебе пришли!

В ответ снова прозвучал звонкий женский голос и взрывы веселого смеха.

– Эва!

– Иду! – отозвался тот же голос из глубины дома.

Второй старик, маленький толстяк, одетый в короткие штаны на лямках и старую рубашку из небеленого полотна, не стал утруждать себя приветствием, а только разглядывал Давида, улыбаясь краешком рта. Голова его совсем облысела, густые седые брови нависали над насмешливыми глазами, а лицо было таким же морщинистым, как и у первого. Почему эти люди так себя запустили? Они походили на оживших мертвецов. У Правильных таких встретить просто невозможно.

– Это Феликс, – сказал Теодор, указывая на приятеля и словно извиняясь за его молчание.

Давид силился улыбнуться Феликсу, но тот по-прежнему смотрел насмешливо.

– Что же толкнуло Правильного явиться сюда с риском потеряться? – наконец заговорил он.

– У меня… у меня есть информация, которую я должен передать. Лично.

На мгновение наступила неловкая тишина. Давид скосил глаза и увидел мальчишек, которые таращились на его машину, словно это был НЛО.

– А вот и я! – раздался вдруг тот же веселый голос.

Давид обернулся.

Свободным и легким шагом на террасу вышла молодая светловолосая женщина в простом ярком платье. Ее зеленые глаза смотрели бесстрашно и прямо, а за тонкими чертами лица явно скрывался сильный и твердый характер. Она широко улыбалась. Давид подумал, что ни одна из его знакомых дам не стала бы улыбаться, получив известие о смерти близкого человека. Наоборот, они предпочли бы хранить мрачное и скорбное выражение лица.

– Здравствуйте, – произнес он севшим от смущения голосом. – Давид Лизнер. Можете ли вы уделить мне несколько минут?

– Очень приятно. Эва. Я вас слушаю.

Взгляды обоих стариков сосредоточились на нем.

– Э… Можем ли мы поговорить наедине?

Ее улыбка стала язвительной.

– Некий незнакомец швартуется возле моего дома и просит меня о свидании наедине… Но я не та, за кого вы меня принимаете, месье.

– Но… так сказать…

– Я шучу… Следуйте за мной!

Она бросила эту фразу приказным тоном, и Давид следом за ней вошел в дом, в просторную, скромно обставленную комнату. Отопление здесь не работало… Видимо, разговоры об отсутствии тепла в домах имели под собой почву…

Здесь между собой группками беседовали люди, человек десять. Кругом бегали вездесущие мальчишки. Отовсюду доносились голоса и детские крики, а в воздухе пахло кофе и шоколадом.

– Эва! – крикнула какая-то девушка, – можно я займу ванную?

– Давай!

– Осторожно, ребятня, идите играть на улицу! – строго сказал мужчина средних лет.

Давид уже присмотрелся к этому маленькому мирку и подумал, что не хотел бы жить под постоянный аккомпанемент разных шумов. Ему нужны тишина, убежище.

Эва провела его в кухню и закрыла за ними дверь. Кухня оказалась большой и квадратной, с мебелью светлого дерева. На полу лежала широкая мягкая подстилка, вероятно для собаки. Большое окно выходило в сад за домом, в полную неразбериху всякой зелени.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Нет, благодарю.

– Вы нездоровы?

– Нет, я в порядке… Хотя да… Так, небольшой насморк, – сам себя поправил он, сообразив, что она имеет в виду маску.

– Маску можете снять, – засмеялась она. – Микробы меня боятся.

– Но лучше бы мне ими не делиться.

– Как хотите. Так чем же я могу быть вам полезна?

Давид много раз представлял себе эту сцену, обдумывал, какие слова скажет, и раз двадцать повторял их про себя. А теперь они вдруг показались не теми – наверняка прозвучат фальшиво. Что-то не складывалось. Совсем не складывалось…

У него началась паника. Надо было срочно придумать что-нибудь другое.

И вдруг мысль пришла сама собой. Аватар послужит ему до того, как он сообщит о несчастье, поможет подготовить почву прежде слов, а не поднять дух после, как планировалось поначалу.

Давид открыл сумку, вынул планшет, включил, нашел приложение и развернул экран к Эве:

– Узнаете этого человека?

– Да, это мой дядя. А что?

– Можете с ним поговорить… прямо здесь. Обращайтесь к нему, словно он с нами.

Давид подошел к ней и встал лицом к экрану.

– Здравствуйте, месье Соло, со мной здесь ваша племянница, Эва.

– Привет, Эва, – сказал Робер Соло. – Какая радость тебя видеть!

Девушка улыбнулась:

– Привет, Робер! Ты решил мне сделать сюрприз и появиться на экране?

Она выглядела еще веселее, чем минуту назад, и Давид засомневался, так ли хороша его идея.

– Как поживаешь, племяшка?

– Отлично! Просто необходимо, чтобы ты к нам приехал! Клубники нынче столько, что мы не знаем, куда ее девать. И потом, зацвели все розовые кусты. Это такая красота!

Давид почувствовал себя плохо, очень плохо.

– Я думаю, мне удастся вырваться… Мои исследования подходят к концу, но мне не нужно прикрываться работой, чтобы навестить любимую племянницу.

Лицо девушки осветила широкая улыбка.

– Ах ты, подлиза! У тебя других племянниц нет! – засмеялась она. – И потом…

Давид оборвал ее, повернув экран вниз.

По телу катились тяжелые капли пота, и хотелось провалиться сквозь землю.

– Должен сказать, – с трудом выдавил он, – ваш дядя вас не слышит. Я виноват перед вами: не объяснил, как на самом деле обстоят дела. С вами говорил виртуальный аватар… То есть некая разновидность голограммы, которую создали специально, и она может с вами говорить, отвечать вам, но это не ваш живой дядюшка. Его здесь нет.

Эва, все еще улыбаясь, недоуменно нахмурилась; смущение и неловкость Давида явно ее забавляли.

– Скажите наконец, в чем дело.

– Видите ли… как говорится…

– Вы можете объяснить, зачем вы здесь? – спросила она, покачав головой. – Я не понимаю, к чему вы клоните.

Давид окинул взглядом кухню, словно ища слова. Мысли безотчетно метались в его омраченном сознании. Он сделал глубокий вдох и собрал все свое мужество, чтобы с трудом заглянуть ей в глаза:

– Разумеется, я поступил скверно, простите меня. Вообще-то, я хотел сказать вам, что… – он сглотнул и сделал над собой нечеловеческое усилие, – ваш дядя умер.

Улыбка на лице девушки застыла, а потом и вовсе исчезла. Она продолжала пристально смотреть на Давида, и взгляд ее затуманивался, мрачнел, а потом и совсем погас. Давид был очень удручен.

Эва закусила губы, дыхание ее участилось. Она молчала, сохраняя потрясающее достоинство, и Давид расценил его как подтверждение собственной ущербности.

– Мне очень жаль… – пробормотал он, умирая от смущения.

У нее на несколько мгновений перехватило дыхание, и он не осмеливался ни заговорить, ни шевельнуться.

– Когда это случилось?

– Вчера утром.

Она смотрела куда-то в пустоту, и глаза ее медленно наполнялись слезами, которые отказывались скатываться вниз.

– Я буду по нему скучать.

Давид понимающе кивнул.

– Поэтому и создали аватар усопшего. Это позволяет… продолжить общение с ним, растянуть прощание.

Эва молчала. Он расценил это как согласие и протянул ей планшет:

– Вот, возьмите, вы сможете с ним разговаривать и…

– Прекратите!

Эти слова она произнесла сердито, и глаза ее сверкнули гневом. Она вдруг резко оттолкнула планшет, он выскользнул из рук Давида и упал на пол.

Удивленный такой импульсивностью, Давид застыл.

– Вы что, действительно верите, что эта обманка смягчит реальность? – мрачно бросила она. – Что ложь принесет с собой покой и ясность?

Давид ничего не ответил. Если оправдываться, выйдет только хуже. Если ты доброжелателен, это еще не означает, что правда на твоей стороне. Сейчас он хотел одного: поскорее отсюда уйти.

Он пробормотал слова прощания и поспешил к двери. Он уже повернул дверную ручку, когда у него за спиной раздался голос Эвы:

– Отчего он умер?

На миг Давид застыл.

– Остановка сердца. Он не мучился.

И Давид быстро и бесшумно исчез за дверью.

8

Среди леса небоскребов, бросающих вызов ночи и вздымающих к самой луне свои сверкающие силуэты, особенно притягивала взгляд сияющая розовым светом цилиндрическая башня.

– Вот я был уверен, что тебе захочется сегодня сюда! – сказал Миотезоро, входя в здание.

– Это еще почему? – спросил Давид, раздраженный уже одной мыслью о том, что он до такой степени предсказуем.

– Да черт побери, тут тебе и Эрос, тут тебе и Танатос![5]

И Миотезоро согнулся пополам, хохоча во все горло – будто дверная ручка заскрипела.

– И что с того?

– Вот ты побыл вестником смерти, и тебе сразу неосознанно захотелось окунуться в жизнь! Все нормально, старина, у нас на медицинском вечно такая же история…

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «НОМЕРА»

Давид и Миотезоро заняли очередь под светящимся экраном, по которому ползли буквы приветствия.

«НОМЕРА» – храм сладострастия, огромная башня, целиком отданная на откуп любителям мимолетных свиданий. Просторный монументальный вход напоминает современный кафедральный собор, узкие арки над розовым мраморным полом уходят в вышину, туда, где по застекленным шахтам во тьму летят лифты. Гигантская, выше десяти метров, окутанная колдовским ароматом мускуса, позолоченная статуя Венеры Милосской… Музыка, льющаяся неведомо откуда, располагает к неведомым приключениям.

– Однако я побывал в аду, – сказал Давид. – Не рассчитывай, что я соглашусь еще раз оказать тебе услугу.

– И сразу – красивые слова! Зато ты познакомился с хорошенькой девушкой. Я уверен, что она тебе понравилась.

– Я такого не говорил!

В КАКОМ

ИЗ НОМЕРОВ ВЫ НАЙДЕТЕ

СВОЕ СЧАСТЬЕ?

– Ну да, блондинки тебя никогда особенно не интересовали. Погоди-ка, я тут видел синеглазую брюнетку, но сомневаюсь, стоит ли тебя с ней знакомить.

– Почему?

– Думаю, эта затея до добра не доведет.

– У нее что, скверный характер?

– Скажем так, ты рискуешь найти ее несколько холодноватой.

Давид пожал плечами:

– Мне как раз не нравятся женщины, которые кипят, как чайники.

– Понимаю, но эта и до двух градусов не нагреется.

Наступило ледяное молчание.

– О господи, Миотезоро…

– В любом случае сожалеть не о чем. В ее номере двое не разместятся.

– Ну и мерзкий же ты тип!

– А ты как думал? Тебе бы мое ремесло! Без чувства юмора ты бы и восьми дней не продержался…

НОМЕР НА ЗАКАЗ

Народу становилось все меньше, и наконец настал их черед.

– Да елки-палки…

Давид почувствовал, как его лоб покрылся испариной.

– Эй, что с тобой такое? – спросил Миотезоро.

– Я лажанулся.

– Что?

– Тебе не понравится…

– Валяй, говори, я готов к худшему.

– Я забыл твой планшет у племянницы Робера Соло.

Миотезоро замер:

– Ну и ну! Я же говорил, что девушка тебе понравилась. Ошибочное действие, у Фрейда про это было: ты неосознанно поступил так, что теперь тебе придется туда вернуться.

– Вот уж нет! И речи быть не может, чтоб я еще хоть раз ступил на землю этих психов!

– Милый мой, ты бредишь. Щелк-щелк, я сейчас щелкну пальцами – и мы очнемся, малыш! Говорю тебе, ты бегом побежишь искать мой планшет и отдашь его мне. Я без него не могу, я…

– Да я лучше куплю тебе новый!

– Нетушки! Я туда загрузил тысячи курсов, я не смогу снова их рассортировать. И вот еще что: медлить нельзя, я планировал завтра заниматься, так что мой планшет мне очень нужен…

– Ладно! – сдался Давид и поднял руки, чтобы положить конец этой литании. – Хорошо, я съезжу. Но больше никогда ни о чем меня не проси!

– Я уверен, ты будешь рад туда вернуться.

– Скорее всего, не буду.

Миотезоро развеселился:

– Если эта девчонка вызвала у тебя любовное волнение, мы об этом очень скоро узнаем: через десять минут ты окажешься в одном номере с похожими на нее зеленоглазыми блондинками!

Давид пожал плечами:

– По счастью, эта программа поумнее. Если бы она опиралась только на последнюю вспышку «волнения», как ты выражаешься, толку от нее было бы мало.

– Я в этом не разбираюсь, я же не компьютерщик!

– В ней учитывается все: твои эмоции в присутствии идентифицированных чипами людей, сколько времени ты рассматривал то или иное фото в сети, как менялись модуляции твоего голоса, когда ты с кем-то разговаривал, – телефонный микрофон это фиксирует. Даже твои реакции на запахи тел… мы в итоге вычисляем даже то, о чем ты и не подозреваешь…

– Добрый вечер, ваша очередь, – с улыбкой объявила администратор в мини-юбке, туфлях на высоком каблуке и с сильно накрашенными губами.

Давид подошел к стойке регистрации и контроля и несколько секунд подождал. Как обычно, он немного волновался, ожидая вердикта.

На экранчике, видном только ему и администратору, появились данные только что сделанных измерений и те, что были записаны в его медкарте:

Администратор выдала ему карту с цветами учреждения.

Давид Лизнер

Этаж 43, номер 128

Буквально через секунду его догнал Миотезоро.

– Мне на восемьдесят девятый, у меня номер двести шестьдесят четыре, – сообщил он, входя вместе с Давидом в лифт. – Может, в один прекрасный день, когда ты поймешь, что такое хороший вкус, мы оба сможем…

– Надежды питаются иллюзиями, – улыбнулся Давид.

Выходя из лифта на сорок третьем этаже, он бросил на друга быстрый взгляд:

– Пока, красавчик!

Потом торопливо зашагал по ковру коридора и наконец толкнул дверь номера 128.

Отовсюду, словно ниоткуда, лился мягкий рассеянный свет, звучала завораживающая музыка, и Давид почувствовал, как она пронизывает все его тело. Бар, танцплощадки, уютные диванчики, низкие столики, и чуть в стороне – несколько альковов. Обстановка успокаивала. А вокруг вились темноволосые девушки – разумеется, синеглазые, в его вкусе. Были и мужчины – те, что, очевидно, соответствовали вкусу девушек.

Давид подошел к бару, заказал бокал шампанского и поймал на себе несколько одобрительных взглядов соблазнительных дам. У всех был тип лица и фигуры, который его возбуждал, стиль и повадки, которые ему нравились. Он уселся на обитый мягкой тканью высокий барный табурет, сделал глоток и расслабился, наслаждаясь моментом. Какое удовольствие сидеть вот так, в окружении привлекательных девушек, и сознавать, что интересуешь каждую из них… Что можешь подойти к любой и быть уверен, что не оставишь ее равнодушной. Интересно, а как поступали в прежние времена? Проводили вечера напролет, не встречаясь с тем, кто приглянулся?.. Пытались соблазнить кого-нибудь, не подозревая, что ни малейшего шанса нет, что человеку вы совершенно не подходите и что, может, даже ваша физиономия ему не по нраву?..

Как, должно быть, ужасно получить от ворот поворот и почувствовать себя отвергнутым! И вернуться домой в одиночестве, потому что случай не свел вас с теми, кто мог бы вами заинтересоваться…

Еще немного посмаковав шампанское и насладившись моментом, Давид нажал в приложении «Номера» на смартфоне кнопку «готов». Система заработала, за несколько секунд перебрала фотографии всех присутствующих женщин с таким же, как у Давида, рейтингом, а затем на экране появилось фото избранницы: из всех девушек она более остальных соответствовала его предпочтениям, а он, в свою очередь, более всех присутствующих мужчин отвечал ее запросам.

Комбинация, оптимальная для удавшейся вечеринки. The perfect match[6]. Давиду оставалось только обойти зал, внимательно глядя на девушек, пока не встретится взглядом со своей избранницей.

Спустя два часа Давид, вытянувшись, лежал на спине на одной из кроватей в номере. Хорошенькая брюнетка, с которой он только что занимался любовью, лежала рядом с ним на животе, опершись на локти. Он порядком устал, а она, как и прежде, была в прекрасной форме. И вид у нее, надо сказать, был самый довольный: наверняка она напишет ему хороший отзыв, и его рейтинг останется на высоте.

Матовая кожа брюнетки чуть поблескивала; склонившись над ним, девушка развлекалась тем, что перышком щекотала Давиду грудь. Его это раздражало, но он не протестовал, хотя время от времени по его телу пробегала неприятная дрожь. Девушка смеялась, и соски ее чуть подрагивали. Грудь у нее была точно такая, какая нравилась Давиду. Его привлекало в ней все, от черт лица и изгиба плеч до формы ступней. И он знал, что его тело тоже полностью соответствует ее предпочтениям. Он был в этом уверен, и это вливало в него силы. Как, должно быть, неприятно оказаться в постели с женщиной, которую ты слишком поздно раскусил и понял, что ее тело разочаровало тебя или не приняло… Вот уж конфуз, вот растерянность… Одно сплошное смущение и неловкость…

Перо тем временем пошло гулять по низу его живота, но желания не возникло. Честно говоря, сейчас Давид предпочел бы остаться один.

– Знаешь Галена? – спросила девушка, заметив, что он помрачнел.

– Нет. А кто это?

– Знаменитый анатом Античности, второй после Гиппократа. Он был врачом у гладиаторов, а потом у двух римских императоров.

– А-а. Ну и что?

– Так вот, однажды он сказал (держись, это латынь): omne animal post coitum triste praeter gallum mulieremque.

– А перевести сможешь? – проворчал Давид.

Она хитро улыбнулась:

– «Все живые существа грустны после соития, кроме петуха и женщины».

Она от души расхохоталась, и грудь ее снова вздрогнула. Но теперь его это не привлекло.

«А ведь верно: после каждого любовного объятия душа печалится», – подумал Давид. Он и сам всякий раз погружался в меланхолию, которая надолго поселялась в его душе, и объяснения этому не было.

Но тут его регулятор эмоций простимулировал нейроны, они высвободили серотонин, и Давид снова почувствовал себя хорошо.

9

Прочитав визитную карточку, которую сидящий напротив человек протянул ему через стол, Давид очень удивился. Некий Марсьяль Дюссель из Управления внешней разведки. Короче говоря, из секретной службы. Когда Давида срочным порядком вызвали в Министерство обороны, он решил, что его приглашают на встречу с коллегой-программистом, но уж никак не с представителем внешней разведки.

– Ваше имя Давид Лизнер, и вы сотрудник Министерства безопасности.

Лицо у его собеседника было узкое, как лезвие ножа, и цветом точно совпадало с унылой серой мебелью. В кабинете пахло затхлостью.

– Точно так.

– Вчера вы ездили на территорию Изгоев, верно?

Какого дьявола его это интересует?

– Да. Я оформлял запрос на визу, как положено.

– И там встречались с некоей Эвой Монтойя.

– Да.

– Ну и как прошла ваша встреча?

Давид вдруг ощутил легкое беспокойство.

– Послушайте… Я поехал по просьбе морга центральной больницы, чтобы оказать услугу моему приятелю, который там работает. Суть дела проста: меня попросили передать извещение о смерти семье усопшего. Это…

– Я знаю. И как прошла встреча?

Давид разозлился, что его перебили на полуслове, – он такие штучки терпеть не мог:

– Просто чудесно, семья так обрадовалась этому известию…

Агент внешней разведки засопел и пристально уставился на него, но Давид спокойно выдержал этот взгляд и спросил:

– Чего вы от меня хотите?

Агент выпрямился в кресле:

– Эва Монтойя – единственная наследница Робера Соло, социолога, который только что умер. Он постоянно занимал кабинет в университете, чтобы иметь возможность продолжать исследования, несмотря на преклонный возраст. Но поскольку официально он считался пенсионером, результаты исследований принадлежали только ему, а не факультету. И унаследовать их теперь должна Эва Монтойя. Впрочем, это, пожалуй, единственное, что ей достанется, поскольку в остальном он был человеком расточительным…

– Ну и что же?

– Доходность фундаментальных исследований Соло велика – никак нельзя, чтобы они достались Изгоям. К тому же их только что классифицировали как военную тайну.

– Но в таком случае почему вы их не конфискуете раньше, чем она вступит в права наследования?

– Робер Соло не доверял облачным системам хранения данных. По сведениям наших служб, он все хранил на внешнем жестком диске, который спрятал на территории Изгоев. Он туда часто ездил к племяннице.

– Все это странно. А почему нельзя было хранить все здесь, в банковской ячейке?

– Мы тоже задались этим вопросом и выяснили, что в юности он оказался свидетелем ограбления банка. В момент нападения он стоял у кассы и видел ужасающую резню. Физически он не пострадал, но получил глубокую психологическую травму. И с тех пор ни разу не вошел ни в один банк. Мы полагаем, что он спрятал жесткий диск в тайнике у племянницы, в таком месте, на которое никто не обращает внимания.

– Плохи ваши дела…

Агент ответил Давиду ледяным взглядом и продолжил:

– Мы ничего не узнаем наверняка, пока наследство не откроют и нотариус не зачитает завещание. Единственный способ завладеть диском – сделать так, чтобы он оказался на нашей, то есть на Правильной территории. Только тогда мы будем вправе его конфисковать.

Он выдержал паузу, словно запнувшись о какое-то препятствие.

– Вы так и не ответили, чего хотите от меня.

– Подождите немного.

И с этими словами агент вышел из кабинета, оставив Давида в одиночестве среди белых стен и функциональной серой мебели без малейшего шарма. Тут было не веселее, чем в его собственном рабочем пространстве. Может быть, чуть уютнее… На полу – теплый ворсистый ковер, а на потолке – акустические панно.

Дверь открылась, и на пороге появился Марсьяль Дюссель в сопровождении широколицего блондина, который улыбался намного приветливее и чаще, чем его коллега.

– Месье Лизнер! – воскликнул он. – Очень приятно, Тома́ Хан.

– Здравствуйте.

На этот раз их пригласили сесть за круглый столик. Давид подумал, что имена у них вымышленные.

– Итак, Марсьяль в общих чертах обрисовал вам ситуацию. И вот что мы вам предлагаем: по нашим сведениям, положение у Эвы Монтойя незавидное. Зарабатывает она мало, вынуждена жить в отцовском доме, никаких интересных занятий у нее нет. Короче, она не живет, а выживает. В чем состоит наша идея: мы хотим выманить к нам ее наследство, а между тем шаг за шагом, исподволь заинтересовать ее всеми плюсами жизни на Правильной территории и пригласить поселиться у нас. Если найти верный подход, она, вполне возможно, соблазнится. И тут вы как раз могли бы нам помочь.

– Я?

– Вы единственный житель Правильной территории, кто сумел наладить с ней связь. Не считая, разумеется, ее дядюшки. Если первый контакт удался, вы сможете найти повод пригласить ее сюда и показать, как у нас тут хорошо.

– Но с какой радости она поедет сюда со мной?

– Вы красивый мужчина, дружелюбный, у вас завидное положение… Можно было бы попробовать и посмотреть, что нам это даст.

– То есть вы предлагаете мне ее соблазнить, ввести в заблуждение, а потом… заманить в ловушку, так?

Его собеседник помотал головой:

– Ни в коем случае. Я предлагаю просто пригласить ее приятно провести время на нашей территории и посмотреть, готова ли она здесь поселиться. Не надо забывать, что сейчас ее ситуация от блестящей далека. Согласившись, она просто улучшит свою жизнь.

Давид удивленно притих. Ему бы и целого года не хватило, чтобы представить себе такой сценарий.

– А чем она сейчас зарабатывает на жизнь?

Агенты переглянулись.

– Она преподает древние народные танцы.

Давид вытаращил глаза:

– А разве они еще существуют?

– Судя по всему, да. Но у нее не так много учеников, и в конце месяца она еле сводит концы с концами. Впрочем, как и все остальные тамошние обитатели. Пригласите ее сюда, покажите наши красоты. Не скупитесь, а мы всё возместим по чекам. Намекните ей, что наши граждане имеют право на базовый доход и не обязаны работать.

Давид сделал глубокий вдох и тут же с силой выдохнул.

– Ну и… мне-то какая с этого выгода? Что мне это даст?

– Прежде всего, вы принесете пользу своей стране, а это большая честь. И я думаю, что это важно для функционера вашего ранга. Кроме того, если мадемуазель Монтойя в конце концов решит поселиться здесь, мы постараемся должным образом вас отблагодарить.

– Отблагодарить? Как?

– Мы умеем быть щедрыми.

Давид рассмеялся. Агенты сидели с бесстрастными лицами.

– Вы всегда так торгуетесь с теми, кого вербуете? Сулите им за работу какие-то туманные блага?

Тома Хан прокашлялся:

– Ну хорошо… У нас есть специальные фонды, и мы можем предложить вам пятизначное вознаграждение.

Пятизначное…

– Пятьдесят тысяч, – объявил Давид.

– Двадцать пять, – парировал Хан.

Давид покачал головой. Если исследования Соло действительно так важны, эти люди наверняка уполномочены дать больше. Он поднялся.

– Сорок, – сдался Тома Хан. – Больше мы не можем, сумма и так исключительная.

Давид снова сел.

– Вы упустили одну деталь: я работаю. У меня заказ на срочное выполнение очень важного задания. Момент, совершенно не подходящий для отпуска…

– Мы можем замолвить за вас словечко вашему начальнику.

Давид закусил нижнюю губу. Эти типы все предвидели! Он замялся…

– Я не уверен, что мне нравится эта ситуация и что мне очень хочется стать сообщником в…

– В том, чтобы девушка поселилась здесь, в более здоровом мире, где она будет жить лучше.

Давид спокойно вздохнул и снова поднялся:

– Я…

– Не спешите, подумайте. От этого выиграет весь мир.

Хан протянул ему визитку и проводил до двери.

– Хочу кое-что уточнить, – сказал он, крепко сжав руку Давида. – Все это дело – военная тайна. Ни слова никому, кто бы это ни был, вне зависимости от того, примете вы наше предложение или нет. Никогда об этом не забывайте.

10

Выйдя из машины, Давид собрался было надеть хирургическую маску, которую взял с собой на всякий случай, и ненароком уронил ее на землю. Прямо на грязную обочину, служившую тротуаром. Гадость какая… Он с отвращением тряхнул головой. Это была его единственная маска. Давид вздохнул. Ну, значит, придется обойтись без нее.

Он направился к дому, открыл калитку и прошел в сад. Возле увитой глициниями беседки он увидел двух похожих на часть декора стариков, сидящих над шахматной доской. В доме грохотал тамтам.

Давид все еще сомневался: он так и не решил, принять ли предложение секретных служб и взять деньги или не вмешиваться в это дело. Невозможно принять решение…

Теодор встретил Давида натянутой улыбкой, Феликс надменно его проигнорировал.

– Я вернулся, чтобы повидаться с Эвой…

– И объявить еще об одной смерти? – спросил Феликс, даже не удостоив его взглядом.

– Да замолчи ты! – бросил Теодор и повернулся к Давиду. – Мой друг любит всех поддразнивать, не слушайте его.

Давид с трудом изобразил какую-то жалкую улыбку:

– Я бы хотел повидаться с ней. Не больше минуты.

– Пожалуйста. Но придется подождать. У нее сейчас урок танцев.

Давид кивнул и плечом привалился к деревянной стойке беседки. Глицинии пахли крепко и терпко. Интересно, сколько ему ждать? Он достал из кармана мобильник, но запустить приложения не удалось.

Сегодня он еще ничего не опубликовал в LoveMе и нервничал. Надо найти удачную идею, которая принесла бы ему максимальное количество лайков.

– Сеть не ловит? – сказал Теодор.

– Похоже на то.

Старик улыбнулся, Феликс тоже.

Давиду показалось, что он стал посмешищем для всей деревни.

«Не обращай внимания… Смотри в другую сторону… Ну, например, на неухоженный сад. Это же просто джунгли какие-то!»

– Нелегкое дело – ждать, а? Особенно когда к этому не приучен.

Давид кивнул. По крайней мере, старик сознает, что Правильные гораздо организованнее их.

– А прежде всего – когда тебе нечего делать, – прибавил Теодор.

Зачем он так сказал? Хотел провернуть нож в ране? Не отвечая, Давид продолжал смотреть куда-то вдаль.

– Но все-таки ожидание – вещь ценная. Это случай здесь и сейчас восстановить контакт с самим собой. Когда ждешь, вдруг получаешь в подарок роскошь быть.

– Чем быть?

– Да просто быть.

Что это за разговор он завел?

Тут дверь распахнулась, из нее выбежала девчонка лет десяти-одиннадцати.

Потом на пороге, следя глазами за своей ученицей, появилась Эва.

– Этому молодому человеку снова надо с тобой поговорить, – объявил Теодор, кивнув на Давида.

– И я, кажется, знаю о чем, – сказала она, еле уловимо улыбнувшись.

Встретившись с ней взглядом, Давид несколько секунд смотрел ей в глаза. Что-то в ней его тревожило, и он никак не мог понять что. Наконец он тоже улыбнулся и пошел следом за ней через просторную жилую комнату в библиотеку, где повсюду лежали аккуратные стопки книг.

– Я спрятала вашу машину подальше от любопытных детских рук, – сказала Эва и сняла планшет с самой высокой этажерки.

– Это не мое, – ответил Давид, не желая иметь с планшетом ничего общего. – Это больничное.

– Могу я что-нибудь вам предложить? Хотите фруктов?

Она взяла корзину, полную инжира, яблок и груш.

– Не знаю… Я…

– Вы не знаете, чего хотите?

– Э-э… Да, конечно, спасибо, – ответил он, беря из корзины яблоко.

Она тоже взяла яблоко и с хрустом надкусила.

– Я должна вам кое-что сказать.

Давид тоже откусил от яблока и ждал, что она скажет.

– Со вчерашнего дня я много думала о дяде. И у меня было очень ясное и очень сильное предчувствие…

Давид промолчал. Он хорошо знал, что никаких предчувствий не существует, но опровергать чужие верования бесполезно.

– И вот что пришло мне на ум, – добавила она. – Смерть дяди не была естественной.

Она произнесла последние слова, глядя ему прямо в глаза, будто следила за его реакцией. Было совершенно ясно, что смерть в результате несчастного случая она полностью исключает.

– То есть вы считаете… что это было убийство?

Она кивнула.

Как же ответить на этот явный вздор, чтобы ее не задеть?

Пытаясь выиграть время и найти подходящие слова, Давид снова откусил от яблока. Риск был велик, и он это понимал.

– Смерть вообще несправедлива, а когда она наступает не от естественных причин, ее гораздо тяжелее принять. И вполне нормально, что наше сознание старается отыскать какую-нибудь внешнюю причину, найти виновного и…

– Бесполезно искать психологическую причину в предчувствии.

Давид обомлел. Не надо настраивать ее против себя…

– Я понимаю… Но люди обычно совершают убийства под воздействием очень сильной эмоции, которая толкает их на непоправимое. Вы ведь знаете, что наше общество… очень отличается от вашего. Одна из наших особенностей – умение смягчать личные эмоции. Каждый из нас носит под кожей имплант, регулирующий этот процесс. Любая негативная эмоция длится не дольше восьми секунд. Этого времени не хватит, чтобы человек перешел к действию. Для нас вероятность убийства близка к нулю, и это…

– Ничего не доказывает, – с несокрушимым спокойствием произнесла Эва и впилась в него своими огромными зелеными глазами.

Давид выдержал ее взгляд. В этой девушке было что-то удивительное.

Внезапно у него в мозгу пронеслась одна мысль. Давид замялся…

– Хотите ознакомиться с протоколом вскрытия?

Вопрос словно вылетел изо рта сам, как будто Давид выговорил эти слова, даже не приняв решения.

– Конечно, и даже очень хотела бы!

Давид задумчиво кивнул. Еще помялся.

– Это возможно, – в конце концов сказал он. – Но вам надо поехать туда самой, потому что я не родственник, мне протокол не дадут. Но я могу вас сопровождать, если захотите…

Когда минуту спустя Давид выходил из дома Эвы, у него возникло чувство, что он ввязался в эту историю, даже не приняв осознанного решения. Но хотел ли он ввязываться?

11

Теперь Давид был убежден: его путь в программировании – это верный путь. Он выведет к решению, отдел доработает систему шифрования, которую все ждут, как мессию. Давид был настолько в этом уверен, что весь вчерашний вечер провел на сайте продажи недвижимости, подыскивая помещение своей мечты, которое можно было бы арендовать, когда его наконец повысят до руководителя проекта.

Сорок второй этаж.

Давид уже заранее трепетал, когда девушка из агентства толкнула дверь апартамента, который он приглядел.

Давид вошел, сделал несколько шагов и замер, ослепленный ярким светом. Перед ним, за настоящим панорамным окном, открылось настоящее море. Поразительно! Давид подошел и как зачарованный уставился на океан, простиравшийся, насколько хватало глаз.

– Каждая стена, разумеется, обеспечена экраном последней модели, – похвасталась девушка и принялась перечислять все достоинства конструкции.

Но Давид ее и не слышал: он как загипнотизированный любовался панорамой, от которой захватывало дух. Он внес арендную плату за апартамент на сорок восемь часов. У него оставалось два дня, чтобы проверить свою работу и представить Рюсселю. Давид был уверен, что все получится. Ведь ему так этого хотелось…

Через пятнадцать минут Давид подошел к двери морга, расположенного за больничной парковкой и замаскированного металлическими деревьями. Он сфотографировал скромную вывеску и разместил фото на своей странице LoveMe с комментарием: «Давайте вдоволь насладимся жизнью, прежде чем попадем сюда».

Внутри он обнаружил Миотезоро – тот, в белом халате, в легком облачке запаха формалина, был на рабочем месте: в почти пустом зале, освещенном слабым голубоватым светом. Давид протянул другу планшет.

– Ну и как, – спросил Миотезоро, забирая планшет, – повидался с прекрасной дамой?

– Слушай, прекрати, а?

– Ой-ой-ой, малыш не в духе?

– Нет, но мне нужна твоя помощь. Представь себе, она говорит, что у нее предчувствие, будто ее дядю убили, и теперь она хочет больше узнать о причине его смерти.

Миотезоро вытаращил глаза и расхохотался:

– Ты опять скажешь, что я хватил через край, но она – настоящая пушка, если ей удалось тебе внушить всю эту паранормальную чушь! Предчувствие! Этого нет, но я это предчувствую… Она что, чары на тебя навела?

Давид пожал плечами:

– Я ни на секунду не поверил, но куда деваться? Она-то в этом убеждена, и надо ей доказать, что она заблуждается. Показать ей отчет о вскрытии. Как думаешь, куда мне обратиться?

– Ты насмотрелся сериалов, старина… Вскрытие просто так, ни с того ни с сего, не проводят!

– Вот как… ну, может, есть какие-то бумаги с подробностями причин смерти… Потому что «остановка сердца» сама по себе еще ни о чем не говорит: у всех умерших остановилось сердце…

– Подробный отчет, конечно, есть. В отделе обслуживания пациентов, корпус два, четвертый этаж, кабинет сто двадцать шесть.

★

Давид целый день перепроверял свою работу, искал прокол – вдруг закралась досадная ошибка и все его надежды ложны? Домой он вернулся поздно и, засыпая, все думал об апартаменте своей мечты. На следующее утро он пришел на работу первым и снова сел перепроверять.

Когда подошло обеденное время, он глубоко вздохнул. Вроде бы полный порядок, но сомнение не покидало его. А вдруг порядок – всего лишь иллюзия? Может ли он передать свои заключения Рюсселю, или надо еще подождать, пока уверенность не станет стопроцентной? Ему вечно не хватало уверенности, страх ошибиться и опозориться буквально преследовал его. Ему казалось, что он не заслуживает ни успеха, ни признания, ни серьезного отношения к себе.

Полдень. Эрик Рюссель пригласил Давида на обед вместе с несколькими другими коллегами. Интересно зачем? Как правило, босс не баловал своих подчиненных такими нежностями. От него всего можно ожидать…

Давид поразмыслил. Да ладно, может, он просто хочет выиграть время.

– Я, пожалуй, пойду отдам свой отчет Рюсселю, – сказал он Кевину.

Тот оторвался от экрана:

– Ты уверен? Не слишком ли рано?

– Не знаю, но все-таки рискну… Будь что будет, – пожал плечами Давид.

Из-за перегородки выглянула их коллега Александра:

– Обедать-то идете? Эрик уже готов, нас дожидается.

– Я иду, – отозвался Давид, вставая.

Кевин помотал головой:

– Я что-то неважно себя чувствую. Лучше останусь здесь. Извинитесь за меня перед ним.

– О’кей, как хочешь.

– Приятного аппетита.

★

Кевин сосчитал до десяти, встал и огляделся. Офис опустел, все ушли обедать. Экран компьютера Давида все еще светился. Кевин нажал клавишу пробела, чтобы компьютер не перешел в режим ожидания.

Потом уселся в кресло Давида и завладел его клавиатурой. На сей раз Кевин точно знал, что надо сделать.

★

Эрик Рюссель двумя пальцами держал чашку кофе и молча разглядывал подчиненных, которые весело болтали и шутили за столом в предназначенном для сотрудников отдельном зале ресторана. Как у них хватает наглости развлекаться, прекрасно зная, в какой трудной ситуации находятся?

Он заметил у себя на галстуке маленькое пятнышко и принялся промокать его салфеткой, но оно только размазалось. Ну и черт с ним.

Эрик пошел обедать с коллегами, пытаясь заставить себя следовать советам коуча, которую ему буквально навязала начальница отдела кадров, якобы для сохранения команды. «Сначала попробуй понять сам, а уж потом требуй, чтобы поняли тебя. Всегда доверительно общайся с людьми и старайся подобрать правильные слова, чтобы напомнить команде о необходимости быстро двигаться вперед. Сохраняй спокойствие, когда кто-то из команды начнет возникать и скандалить. Вызови в памяти приятное воспоминание, если вожжа под хвост попала…» Короче: прикуси язык и молчи, когда охота заорать.

Поначалу Эрик совсем не доверял коучу: ее внедрило руководство, а это сильно попахивало слежкой. Несколько недель он морочил ей голову и смотрел, к чему это приведет. Дело кончилось тем, что она завоевала его доверие. Отчасти.

Он никогда бы ей не поведал, что раз в неделю просматривает видео с камер слежения, которые разместил дистанционно, чтобы фиксировать разговоры сотрудников и убедиться, что никто не пытается демотивировать коллег или распространять слухи.

Единственным, что порадовало его во время обеда, было заявление Давида Лизнера. Эрику так не терпелось узнать побольше, что он перекроил дневной план всей команды и после обеда назначил общее собрание. Если предложенный Давидом путь окажется перспективным, к этому направлению присоединятся все. Сейчас дорог каждый день, каждый час, каждая минута.

Они что, хотят вечно перешучиваться за бесконечным кофе?

– Это вовсе не трата времени, а сплочение команды, – объяснила ему коуч.

Ага, они уже битых полчаса треплются за столом – нормально сплотились, нет?

Кто-то рассказал скабрезный анекдот, и все разразились хохотом. Маленький чернявый Микаэль, новичок в команде, помирал со смеху, глядя на Рюсселя. Это что, парнишка смеется над ним?

Эрик почувствовал, как в нем закипает гнев.

Ну-ка, быстро, приятное воспоминание…

Гнев бурлил все сильнее.

А Микаэль хохотал все громче, не отводя взгляда.

От звонкого удара кулаком по столу все присутствующие подпрыгнули.

– Хватит!

Наступила мертвая тишина, все глаза устремились на Эрика… Тот глубоко втянул в себя воздух и наконец успокоился.

– Я полагаю, что настало время всем отправиться на собрание, – сказал он невозмутимо и тихо, как учила его коуч.

★

Давид быстро шагал по коридору к конференц-залу – он слегка волновался, но уверенности это не подрывало. У него железные аргументы, и он почти не сомневался, что наконец нашел путь, который приведет к долгожданному решению. Ладно, пусть шеф в отвратительном настроении, однако, по законам контраста, тем больше он будет доволен результатом.

Следом за Давидом, не отставая ни на шаг, шел взволнованный только что разыгравшейся сценой Микаэль. И почему это новички ходят за Давидом как привязанные?

– Уверяю тебя, – шепнул Микаэль, – он, когда треснул кулаком по столу, смотрел на меня. Но я ничего такого не сделал! Что случилось?

Давид бросил быстрый взгляд через плечо. Ему вовсе не хотелось, чтобы Эрик Рюссель заподозрил его в заговоре.

– Он большое начальство, поэтому у него нет регулятора эмоций. Ему платят за то, что он предвидит все риски и моментально реагирует на все возникающие опасности. У тебя другие реакции, ты ощущаешь эмоции слабее. А на его должности как раз надо испытывать страх, просто необходимо, понимаешь?

Микаэль со значением поднял брови:

– Возможно, но это ничего не объясняет. Я просто смеялся вместе с другими.

– Да, но я видел, что ты смеялся, глядя на него, а он этого не выносит. Никому не передавай, что я сейчас скажу, но… – Прежде чем продолжить, Давид еще раз огляделся. – Он слегка параноик.

– Да, вот я подозревал…

– Но это даже полезно – я думаю, его отчасти поэтому и взяли на работу. На его месте, с его уровнем ответственности, надо повсюду видеть угрозы, чтобы их предотвращать. Именно это и делает его энергичным и продуктивным.

– Бесконтрольный параноик без регулятора эмоций опасен… Если бы я знал, может, и не пошел бы сюда работать.

– Привыкнешь. Надо просто соблюдать определенные предосторожности. Например, не смеяться, глядя на Эрика!

Примерно через час собрание подошло к концу и Давид оказался один в быстро опустевшем зале. Все ушли, едва, пожав плечами, удалился Эрик Рюссель. Даже Микаэль счел за лучшее не приближаться сейчас к коллеге…

Фиаско было полным.

Давид совсем растерялся: он уже ничего не мог и ничего не понимал. Он представил на суд собрания все свои гипотезы, размышления и выводы, но, как только запустил демонстрацию, она необъяснимо обрушилась.

Десять раз он все проверил. Десять раз запускал ее на рабочем месте и всякий раз получал один и тот же убедительный результат. А сейчас ничего не заработало! Его осмеяли. Он опозорен. Оправдались худшие его опасения. Все пошло по худшему из сценариев.

У него не хватило мужества войти в офис и встретиться взглядом с коллегами. Ему было слишком стыдно, и он предпочел просто тихо смыться. Позволить себе несколько дней передышки. А может, и больше. Он даже не знал, вернется ли на работу. Может, станет жить, как живет большинство людей, замкнувшись в двух тесных комнатках, на скудный базовый доход.

Давид выскользнул из министерской башни, а потом, деморализованный, подавленный, пересек полупустой город и вошел в свою квартиру. Сердце сжалось, но он набрал номер жилищного агентства и попросил вычеркнуть его кандидатуру из списков на апартаменты мечты. Никогда они не станут его обиталищем…

Он рухнул на диван, и сразу же имплант послал в мозг мощный прилив серотонина. Подавленность понемногу спадала, печаль растворилась, и Давид словно очистился от эмоций.

И тогда ему вдруг вспомнилось предложение секретных служб. Если уж они готовы положить перед ним на стол кучу денег, какой смысл отказываться?

Он достал из кармана визитку агента. Тома Хан. Разум Давида опустел. Несколько секунд Давид смотрел на карточку, а потом набрал номер.

★

В десяти километрах от Давида, на острове, под Теодором скрипнуло плетеное кресло. Феликс почувствовал, что друг не в духе: его мучают тревога и сомнения.

– Это будет впервые? – спросил он.

Побледнев до синевы, Теодор несколько раз кивнул:

– Она никогда отсюда не уезжала…

Подбирая слова, чтобы ситуация не казалась такой драматичной, Феликс глубоко вздохнул:

– Вряд ли с ней там что-нибудь случится. Надо отдать им должное: с безопасностью у них полный порядок.

Они помолчали.

– Не это меня пугает.

Ясное дело…

Уж лучше сказать прямо.

– Послушай, – произнес Феликс, – Эва воспитана на наших ценностях. Конечно, может, она и соблазнится их легкой жизнью, но будет чувствовать себя не в своей тарелке. Такая жизнь не для нее!

Феликс спросил себя, может ли быть убедительным, если сам не уверен в том, что говорит. И вдобавок, вполне возможно, Эва не осталась равнодушна к обаянию этого человека.

– Не знаю, что и думать, – сказал Теодор. – Но всем сердцем надеюсь, что ей хватит письменного заключения экспертов и эту страницу можно будет перевернуть как можно скорее.

12

Лысый человечек, служащий пограничного поста, нахмурился и долго изучал документы Эвы. Не так уж много было Изгоев, желающих погостить у Правильных. Узнав, что Эва едет в связи со смертью дяди, пограничник тут же вернул ей документы.

Эва и Давид сели в автомобиль и двинулись по дороге.

Давид включил фоном музыку: Девятую симфонию Дворжака. Отсюда до его офиса – как будто много световых лет. И сейчас думать о работе отчаянно не хотелось.

Километры летели один за другим. Эва, буквально пожиравшая глазами пейзаж, напоминала Давиду узницу, двадцать лет проведшую за решеткой и только что вышедшую на волю. Ее пьянили новые горизонты и огромные пространства, в которых терялся взгляд.

Она опустила окно, и ее волосы теперь парили в воздухе. Давид выключил климат-контроль и прибавил звук. В затылок и в уши задул теплый ветер. Легкая улыбка заиграла на губах девушки, и Давид не мог не улыбнуться в ответ.

– А что это за огромные стеклянные дома? – спросила Эва, перекрикивая шум ветра и музыку. – Оранжереи?

– Да, оранжереи.

– Но они простираются так далеко… Зачем они?

Давид убавил звук.

– Наша модель развития сельского хозяйства основана на тщательном изучении потребностей каждого растения: подбор нужных удобрений и подкормки, азота, ультрафиолетовых лучей и так далее.

– Их высаживают в открытый грунт или в горшки?

Давид покачал головой:

– Земля давно уже непригодна – она истощилась и набрала в себя всякой гадости. С ней нельзя работать. Все недра, все горизонты грунтовых вод, все побережья и моря тоже заражены. Нам больше нельзя возделывать открытую почву, и мы оставили ее в покое, чтобы не загрязнять.

Эва слушала, не отрывая глаз от бесконечных стеклянных полей, которые сверкали на солнце, как заледеневшее море.

Примерно через час они подъехали к воротам города по улице, идущей вдоль зоопарка.

– Бедняги! – воскликнула Эва, увидев слонов, разгуливающих по другую сторону решетки.

– Им жаловаться не на что. За ними ухаживают, у них есть все, что нужно.

Доехав до центра города, Давид припарковал машину возле дома-башни. Они вышли и отправились прогуляться под небоскребами. Эва смотрела на огромные здания как зачарованная.

Давид чувствовал гордость и страх. Гордость – потому что он живет в таком современном, ухоженном и организованном городе, а страх – потому что все это далеко от ценностей, близких Эве. Он шел, время от времени поглядывая на нее.

– Это удивительно. Я, наверное, чего-то не понимаю, – тихо сказала она.

– Чего вы не понимаете?

– Здесь столько огромных домов, в них могли бы жить миллионы людей, а на улицах никого не видно, даже пенсионеров.

Давид воспользовался случаем:

– Большинство людей не работают, они предпочитают оставаться дома. Смотрят фильмы, играют в компьютерные игры, бродят по метавселенной…

– Они безработные?

– Не в этом дело – им нет нужды зарабатывать на жизнь. Большинство рабочих мест занимает искусственный интеллект. А люди получают базовый доход. Здесь жизнь легка…

– Странно…

– Все живут беззаботно, без стрессов. Все необходимое заказывают в магазинах прямо из дома, и им все доставляют.

– А вы сами – вы тоже не работаете?

– Работаю. Но сейчас у меня сложилась напряженная ситуация с моим менеджером, и я решил пока сбежать.

Чуть дальше Эва в экстазе замерла перед золочеными плитками с изящной гравировкой, рассеянными по тротуару. Она не знала, что это канализационные люки.

Давид понимающе кивнул:

– Мы хотим, чтобы людям было хорошо, а потому придаем большое значение красоте, до малейших деталей.

Они подошли к главному входу в больницу; у пропускного пункта Давид сделал знак охраннику, веселому здоровяку с землистым лицом и тяжелыми, как у гориллы, надбровными дугами.

– У мадам нет электронного чипа, зато есть бумажное удостоверение личности и семейная книжка[7].

Охранник нахмурился.

Эва порылась в сумке, достала документы и протянула охраннику. Парень вытаращил глаза.

– И что мне со всем этим сделать? – спросил он.

– Может быть, прочесть? – посоветовала она.

К счастью, парень не заметил иронии в ее словах и продолжал тупо ее разглядывать.

– Она в статусе Изгоя, поэтому документы бумажные.

– Но… лично я ничего сделать не могу. У меня недостаточно полномочий.

– Да, но процедура та же: вы проверите у нее документы и пропустите ее.

– Но я никогда так не делал. Я не имею права.

– Но… нас ожидают в отделе обслуживания пациентов, в кабинете сто двадцать шесть. Я запросил встречу, и они потребовали, чтобы мадам явилась с документами! Позвоните им и удостоверьтесь сами.

– Они не отвечают за безопасность. За это отвечаем мы.

– Ладно, – вступила Эва. – Вон тот ваш аппарат – что он делает?

– Сообщает информацию, записанную на чипе.

– Прекрасно. А у меня та же информация записана на бумаге. Это совершенно одно и то же. Ее просто надо прочесть.

Парень затряс головой:

– Лично я никогда этого не делал.

– Хорошо. В таком случае позвоните ответственному, – предложил Давид.

Парень с недовольным видом исчез в своей будке, и они увидели, как он берет трубку и что-то говорит.

– Я, конечно, могла бы научить его читать, – сказала Эва, – но на это нужно время.

Давид фыркнул со смеху, но тут здоровяк вернулся, и на его лице читалась решимость.

– Мой шеф не знает прецедентов, а потому не дает вам разрешения войти. А теперь уезжайте: вы перегородили проезд.

Они вышли из небоскреба, и Давид позвонил в больницу, запросил сто двадцать шестой кабинет и объяснил ситуацию девушке в трубке. Однако девушка покорилась решению службы безопасности. Давид вспылил и раздраженно дал отбой.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Все это совершенно непонятно…

– Ничего страшного.

– Но получилось, что я зря заставил вас приехать.

– Наоборот. Я посмотрела город и познакомилась с интересными людьми.

Давид пропустил сарказм мимо ушей. И вдруг резко остановился:

– Кажется, я знаю, что делать. Но мне надо будет вас оставить минут на десять-пятнадцать. Вы не против?

– Я пока пройдусь по больничному скверу. Если вы меня не обнаружите, значит я вернулась пофилософствовать с господином блюстителем порядка.

– Я постараюсь как можно скорее.

И он снова вошел в башню. Страж безопасности посмотрел на него косо, просканировал его запястье и пропустил.

Давид пересек холл, поднялся на лифте, почти пробежал по длинному, пропахшему лекарствами коридору, вошел в приемную отделения реанимации, быстро натянул стерильный защитный костюм и проник в палату. В этой чересчур натопленной палате с белоснежными стенами лежала Эмили, безнадежно неподвижная, несмотря на ритмичные движения груди, которые производила гигантская слоноподобная машина, засунув свой хобот ей в трахею и насильно, рассчитанными порциями, вдыхая в нее холодный воздух.

Это зрелище остановило Давида – собственная спешка показалась ему неуместной. Он устыдился: зачем было так грубо врываться в палату? Поэтому он решил задержаться и попытался заговорить с кузиной. Может, она его и услышала в том царстве призраков, где находилась, где, несомненно, блуждало ее сознание, дожидаясь, когда же очнется это тело, откуда его прогнали.

Интубированная, исколотая иглами всех размеров, Эмили, казалось, утратила всякую связь с самой собой.

Давид сообщил ей о смерти социолога, с которым она работала в университете, но в ответ услышал только равномерное «бип-бип» одной из машин, что поддерживали в ней жизнь.

– Надеюсь, ты меня простишь.

Давид обогнул кровать и выдвинул ящик тумбочки. Ожерелье лежало на месте: тонкая цепочка и камея на вышитой золотом подушечке с ажурными кружевами по краям – как будто в корзиночке.

Давид взял ожерелье, несколько мгновений рассматривал его, потом бросил виноватый взгляд на Эмили и опустил украшение в карман пиджака.

Затем послал воздушный поцелуй кузине и вышел, оставив ее на попечение всемогущих механизмов.

Спустя пять минут он нашел Эву в сквере, объяснил ей ситуацию и отдал ожерелье. Эва смутилась, узнав, что кузина Давида работала под началом ее дяди, а Давид признался, что забыл ей об этом сказать.

– Отныне ваше имя Эмили Бланшар. А в кабинете номер сто двадцать шесть вы по-прежнему Эва.

– С каких это пор ты стал «выкать» своей кузине?

– Ах да, ладно, извини!

Чтобы не столкнуться с уже знакомым охранником, они выбрали другой вход в больницу. Эва без проблем прошла контроль, и оба встали в очередь в нужный кабинет.

В очереди Давид открыл на мобильнике LoveMe и просмотрел отклики на свою последнюю публикацию, фотографию дверей морга. Всего 36 лайков и целая лавина негативных комментариев. Это промах. Скверно… Он вдруг занервничал, ослабел… Однако удар надо держать.

– Следующий!

Давид поднял голову. Служащий смерил его нетерпеливым взглядом из-под очков с толстыми стеклами. Седые, остриженные под горшок волосы придавали ему сходство со старым жандармом.

– Здравствуйте, мы ищем свидетельство о произошедшей в прошлую пятницу смерти одного из пациентов.

– Имя?

– Робер Соло.

– Вы его родственник?

– Я его племянница, – подала голос Эва, протягивая свои документы.

Жандарм, насупившись, внимательно изучил бумаги и забегал пальцами по клавиатуре компьютера. Затем встал и на несколько минут куда-то исчез. Вернувшись, покачал головой:

– Свидетельства нигде нет.

Давид и Эва удивленно переглянулись.

– Кто-нибудь получил его до нас? – спросил Давид.

– Нет.

– Тогда куда же оно делось?

– По-видимому, его не составили или не распечатали. А может, и вообще о нем забыли. Я не знаю.

Давид молча шел рядом с Эвой по длинному белому коридору больницы. Исчезло свидетельство о смерти… Интересно… Оно даже и к лучшему: если укрепить Эвины подозрения, что дядина смерть была не случайной, Эва согласится подольше остаться на Правильной территории, разузнать побольше.

– Нет, тут точно дело нечисто, – сказал он. – А вы как думаете?

В ответ Эва ткнула его локтем в бок:

– Мы перешли на «ты»!

– Ой, и верно! Ну так что ты думаешь? Нужно вскрытие, хотя это и слегка против правил. Тут надо подумать, что можно сделать, я этим завтра же займусь. Если надо, свяжусь с другом, который работает в морге.

– И ты сделаешь это для меня?

– Сделаю.

– Ты просто восхитителен!

Комплимент отозвался болью. Постепенно Давидом овладевал стыд – он уже готов был все прекратить и во всем сознаться… Но потом рассудил: девушка ведь ничего не теряет. У нее нет ни гроша, и она полностью зависит от семьи. Она в любом случае выигрывает.

– Я тебя отвезу домой.

– Буду рада.

Давид потыкал в телефон.

– Состояние дорожного трафика предписывает нам выехать через девяносто три минуты. Слишком много пробок.

– Откуда они знают, что через девяносто три минуты будет лучше?

– Алгоритм берет в расчет данные в реальном времени и за последние три года и делает прогноз. Очень достоверный.

– А объехать нельзя?

Давид покачал головой:

– Раньше пользовались данными с объездных дорог, но, поскольку все водители получали одну и ту же информацию, пробки просто случались в других местах. И сейчас отправления распределяют по времени.

– Понятно.

– Хочешь, пока закажем обед на дом? – спросил Давид и сразу же поторопился уточнить: – Ты ничем не рискуешь, я джентльмен!

Она бросила на него притворно-лукавый взгляд:

– Зато ты здорово рискуешь. Не забывай, что я-то дикарка, далекая от цивилизации.

Они подошли к высотке Давида.

– Какой отсюда невероятный вид на море! – заметила Эва, входя в квартиру.

В ответ Давид весело подмигнул:

– Чего бы тебе хотелось поесть?

– А чем ты богат?

– Все, чем я не богат, я смогу получить через пятнадцать минут.

– Как это?

Она растерялась, а Давид улыбнулся:

– Ну, скажи, что бы ты съела с удовольствием.

– Любое блюдо? – смеясь, спросила она.

– Абсолютно любое.

– Смотри, ты обещал… Мне хочется попробовать самое невероятное из блюд.

– Ладно, рискну!

– Ну, скажем… кнели из топинамбура под соусом из взбитых сливок с лимонным соком. – Она посмотрела на свои ручные часы и прибавила: – Время пошло.

Он подбежал к ближайшему экрану и быстро набрал текст.

– У тебя в распоряжении есть прислуга, которая сразу мчится в ближайший магазин?

– Есть, только это электронная прислуга, – гордо заявил он. – У нас тут все или почти все роботизировано, соединено в одну цепочку, и роботы нам помогают в любой момент и в любых делах, даже в самых тяжелых работах. А управляет ими искусственный интеллект.

Потом Давид провел гостью по своему жилищу, демонстрируя все новшества обстановки и аппаратуры, которыми располагала его квартира. Он внимательно следил за реакциями девушки, и ему показалось, что к ее удивлению стало примешиваться острое желание иметь хоть что-то из всех этих чудес. И тут в кухне вдруг раздалось громкое «бип-бип!».

– А вот и наш обед, – с торжествующим видом объявил Давид.

– Ровно четырнадцать минут, – отметила Эва. – Впритык.

Давид открыл прозрачную дверцу, вынул из ниши контейнер с едой и открыл его на кухонной столешнице.

– В квартирах есть пневматические устройства, которые соединены с большинством магазинов, – пояснил он, ставя тарелки в микроволновку.

Потом открыл дверцу холодильника.

– А как насчет выпить чего-нибудь?

– У тебя есть готовый томатный сок или опять надо ждать пятнадцать минут?

– Есть, – сказал он, на ходу прихватив для себя бутылку пива.

Вы только что взяли последнюю в упаковке бутылку «Хайнекена».

Хотите заказать еще двенадцать?

Скажите «да» или «нет».

– Да.

Хотите добавить к списку покупок или оформить срочный заказ?

– Добавить к списку покупок.

– Ты что, разговариваешь с холодильником? – спросила Эва, и у нее на губах появилась ироническая улыбка.

– Этот холодильник напрямую соединен с моим банковским счетом. Он может делать покупки и без меня. Мне и делать ничего не надо!

На пиво «Кронанбур» цены снижены на двадцать процентов. Скажите «принять» или «отказаться», чтобы заменить «Хайнекен» на «Кронанбур».

– Принять.

– Теперь я понимаю, почему у вас люди сидят по домам, – насмешливо заметила Эва, входя за Давидом в гостиную. – Они беседуют со своими холодильниками.

В этот момент Давид споткнулся о сумку, которую Эва оставила на полу. Он потерял равновесие, схватился за этажерку, чтобы не упасть и не уронить напитки, и уронил пульт. Тот упал на пол, и экран тотчас погас. А вместе с ним погас и потрясающий вид на море.

Эва вытаращила глаза:

– Ой, а я думала…

Чтобы скрыть неловкость, Давид заставил себя улыбнуться.

– Очень убедительная иллюзия, да? – поспешно сказал он. – Экран распространяет образы, полученные с видеокамеры на другой стороне башни.

И он снова включил экран.

– Да… удивительно… А я действительно поверила, что за окном – залив.

– Ладно, давай чокнемся, – сказал Давид, поднимая свой бокал. – Добро пожаловать в страну Правильных!

Через час они собрались уходить, и Давид открыл входную дверь.

Через тридцать минут ожидается дождь. Закройте окно туалета. По данным геолокации, зонтики находятся у входа.

– Ой, забыл окно закрыть, – сказал Давид. – Я быстро.

Вернувшись, он взял зонтик, и они вышли из квартиры.

Снаружи облака еще не сгустились, но поднялся восточный ветер, а это не предвещало ничего хорошего.

13

– Ты должен работать над самым важным и срочным проектом в стране, а сам взял отпуск?! – засучивая рукава белого халата, воскликнул Миотезоро.

– Мне нужен глоток свежего воздуха.

– Ну и как это восприняли в твоем департаменте?

Давид пожал плечами:

– Открутят мне башку.

– Это за что?

– Я провалил демонстрацию.

– Это не страшно, старина! Людям свойственно ошибаться. Видел бы ты полный список пациентов, с которыми мы ошиблись…

– Предпочитаю не знать.

Миотезоро мерил шагами освещенное тусклым, отливающим синевой, холодным светом просторное помещение морга. Формалином пахло сильнее, чем обычно.

– Я тебя не понимаю, – сказал Миотезоро, покачав головой. – Плевать сто раз, отчего умер твой Робер Соло. Наверняка естественная смерть, и ты это прекрасно знаешь!

– Знаю.

Миотезоро уставился на него:

– Все эти киношные штучки – это просто алиби, чтобы не потерять связь с девчонкой, да?

Давид задумчиво закусил нижнюю губу:

– Поди пойми…

– Но это же смешно! Зачем добиваться девушки, которая тебе не пара, когда достаточно наведаться в «Номера» и переспать с любой из тамошних девиц, которые тебе подходят тик в тик?

Давид глубоко вздохнул.

Миотезоро пододвинул себе стул, уселся на него верхом и наклонился к Давиду:

– Слушай, старина. Делай с девчонкой что хочешь, только не пускай на ветер карьеру. Ты ведь любишь свою работу и…

– Не знаю. Я уже ничего не знаю!

– Как так?

– Я не уверен, что люблю свою работу… В молодости я обожал природу, хотел стать лесником. Однако алгоритм Министерства образования прочил мне блестящее будущее в ИТ. А я, честно говоря, уже сомневаюсь…

Миотезоро разинул рот.

– Ну ладно, – сказал он. – В любом случае ты уже нащупал, куда двигаться с этой твоей криптографией. Ты ведь не бросишь проект на самом пороге славы?

– Я же говорю: я провалил демонстрацию.

– Значит, теперь твоя задача – обнаружить ошибку. Напряги свою нежную тощую задницу и займись делом. Получишь супербонус – пожалуйста, меняй профессию, но глупо сдаваться сейчас, когда ты так близок к цели. И потом, ты, я так понимаю, влез в долги, чтобы купить свой шикарный драндулет. Тебе же за него платить надо каждый месяц. Возьми себя в руки!

Давид медленно кивнул:

– Я подумаю…

– В добрый час! – усмехнулся Миотезоро и вдруг рывком поднялся. – Самое лучшее, – заявил он, – это позабыть девчонку. Я тебя нынче вечером свожу в «Номера».

– Нет, не стоит. К тому же я не в форме. Неконкурентоспособен. Девица даст мне ужасную оценку, которая приклеится ко мне на всю жизнь, и никто не захочет видеть меня в своей постели.

– М-да… Пожалуй.

– Ладно. Так что там со вскрытием?

– Я ничего не могу сделать. Запрос должен исходить от полиции или от следователя. Ты такого запроса никогда не получишь.

Давид надолго задумался.

– Есть у меня одна мыслишка… Но для этого нужно, чтобы ты еще немного повременил с кремацией.

– Но существуют точные сроки хранения тел усопших. Мне придется его заморозить.

– Это… трудно?

– Да нет. Минут на десять в микроволновку, и только потом в печь.

– Ну и гнусный же ты тип!

Давид трижды пытался дозвониться до Эвы, прежде чем она ответила. Лучше уж не обращаться к ней по неотложным вопросам.

– Есть у меня мысль, как добиться вскрытия: надо, чтобы запрос прислал ректор университета.

– А зачем ему?

– Моя двоюродная сестра работала вместе с твоим дядей. Теперь она в больнице, и никто не понимает, что за болезнь ее поразила. Может, у них там какая-то зараза – болезнь какая-нибудь? Вскрытие необходимо, чтобы определить, что это за инфекция. Если выясним, от чего умер твой дядя, вполне вероятно, узнаем, от чего страдает моя кузина. Как тебе эта идея?

– Ты говорил с ректором университета?

– Он в отпуске, и с ним сейчас не связаться. Вернется через неделю, а это слишком поздно: для кремации существуют свои сроки. Но я предлагаю вместе съездить к нему в загородный дом, где он отдыхает. Вдруг получится и он согласится?

В трубке молчали.

Давид уже испугался, как бы она не отказалась.

– Ты знаешь его адрес? – наконец спросила Эва.

– Я сотрудник Министерства безопасности, так что адрес я достал. Однако, поскольку по телефону он недоступен, придется к нему поехать.

– Это далеко?

– Часов пять пути. Выехать надо завтра утром.

– Я не могу. У меня до полудня уроки танцев.

– Я заеду за тобой сразу после полудня. Переночуем в отеле, я зарезервирую два номера. А потом рано утром будем у него.

★

Феликс нервно толкнул дверь и решительным шагом вошел в дом. Одна лямка его коротких штанов зацепилась за ручку двери, натянулась на солидном брюшке и потащила его назад. Он оглянулся и раздраженно ее отцепил. До прихода Теодора оставалось мало времени.

Дом вкусно пах яблочным пирогом и горячим шоколадом.

– А где Эва? – спросил он, окинув взглядом играющую в карты за низким столиком молодежь. Несомненно, ее приятели.

– Наверху, может, в своей комнате, – неторопливо отозвался рыжий парень с умным лицом.

– Я к ней! – сказал Феликс и поспешил к белой лестнице, идущей наверх вдоль стены.

– Не советую, – спокойно и твердо заметил другой игрок.

– Это еще почему? – сразу остановившись, вскинулся Феликс в досаде, что какой-то посторонний мальчишка осмелился диктовать ему, как себя вести.

– У нее в доме постоянное движение: кто-то уходит, кто-то приходит, на первом этаже вечный гвалт… но верхний этаж – святыня. И это надо уважать.

Феликс с минуту помедлил:

– Ладно, раз уж вы так близко знакомы, передай ей, что я хочу ее видеть.

Парень медленно и высокомерно поднял голову и укоризненно взглянул на старика:

– Если она ушла наверх, значит не хочет, чтобы ее беспокоили.

Феликс начал терять самообладание:

– Тогда позвоните ей!

– Она не ответит.

– Пошлите эсэмэску хотя бы!

Феликс попытался совладать с гневом, потом отвернулся и, направляясь к выходу, сквозь зубы процедил:

– Вот идиот.

Дойдя до двери, он услышал голос Эвы:

– Феликс, вы как воздушный шар, который вот-вот лопнет. Что на вас нашло?

Он обернулся. По лестнице спокойно спускалась Эва в длинном платье из белой хлопчатой ткани.

– Надо поговорить, – резко сказал он.

– Хорошо, вам ведь никто не мешает…

Он окинул взглядом присутствующих:

– Наедине!

– Пойдемте со мной. И успокойтесь, а то сейчас взорветесь.

Феликс направился за ней в кухню и плотно закрыл за собой дверь. Потом обернулся, встал потверже, чтобы выглядеть внушительнее, и поднял глаза на Эву, которая была на голову выше его.

– Теодор очень встревожен, – сказал он, стараясь как можно яснее передать эту тревогу.

– Почему?

– Не надо тебе возвращаться на Правильную территорию и вести там какие-то расследования.

– Это дедушка попросил вас передать?

– В основном он говорит, что дядю тебе это не вернет.

– Конечно не вернет.

– Зато его самого это очень тревожит.

Она открыла холодильник и достала графин с апельсиновым соком.

– Не вижу причин для беспокойства. Их территория надежно защищена.

– И что тебя туда толкает, а? Робер был уже немолод, ты ведь знаешь, и умереть в его возрасте – не такая уж редкость…

– Хотите сока?

– Нет, спасибо.

Она налила себе, поставила графин на место, поднесла стакан к губам и сделала глоток.

– Я туда еду не только ради расследования.

Феликс нахмурился:

– То есть?

– Мне нравится Давид, и мне приятно видеть его и проводить с ним время.

Феликса задели ее слова. Именно этого он и боялся, и то, что она это открыто признает, пугало его еще больше.

– Только деду не говори, для него это будет оскорбительно.

Она ничего не ответила, только серьезно посмотрела на Феликса.

Он скрестил руки и сложил их на выступающем брюшке.

– Ты понимаешь, что это ни к чему не приведет? Знаешь… Мы боролись за свою свободу, за свою независимость. Нам было нелегко и стоило больших жертв. Многие семьи распались. И нам совсем не хочется видеть, как наших внуков околдовывают песнями сирен. Видимостью завлечь легко. Жизнь там кажется уютной и приятной. Но ты еще не видела изнанку этой декорации.

Эва еще несколько секунд пристально смотрела на него.

– Не надо так волноваться. У меня есть серьезная причина поддерживать отношения с Давидом, – очень спокойно сказала она.

– Что за причина?

– Я слишком забочусь о здоровье вашего сердца, так что пока не скажу.

14

Итак, они с Эвой провели вместе целые сутки.

Ехали, трижды останавливались, чтобы перекусить, ночевали в гостинице.

Возможностей показать ей лучшие стороны мира надежного и Правильного было предостаточно.

К вечеру Давида снова охватило чувство вины, это тягостное ощущение, от которого он пытался избавиться. Но выброс серотонина, вызванный имплантом, оказал свое действие на состояние его души.

Утром Давид вычистил автомобиль снизу доверху, и кузов засиял, как оркестровая медь, а салон обрел стерильность операционной. Давид справился, на каком именно курорте отдыхает ректор университета, арендовал номер в одном из самых элегантных, комфортабельных и роскошных отелей и заказал столик в пятизвездочном ресторане. Это, конечно, уведет его банковский счет в минус, но можно будет представить счет об издержках, и секретная служба возместит расходы. Можно и не жадничать.

Они отправились в путь, и Эва всю дорогу болтала и была в хорошем настроении.

Давид вел машину по голосовым командам навигатора. Ярко светило солнышко, небо было голубое, как на картине Шагала, машина легко шла между теплицами, словно летела над простиравшимся насколько хватает глаз высокогорным ледником.

Оказалось, что у Давида с Эвой схожие предпочтения в музыке, и приглушенные звуки, доносившиеся из двух колонок, были необыкновенно чисты и прекрасны.

Внезапно навигатор приказал им свернуть с главной дороги на узкую и извилистую грунтовку, почти тропу, а затем она снова привела их на дорогу, с которой они только что съехали.

– Небольшой сбой в алгоритме, – рассмеялся Давид.

Путь был долгий, и он спокойно вел машину. Эва начала нервничать:

– А можно побыстрее?

Давид замялся:

– Можно-то можно, но, говоря откровенно, я участвую в одной игре. У нас соревнование по вождению. Если я в течение месяца смогу водить спокойно, получу наручные часы. И понимаешь, по невероятному совпадению это именно те часы, которые мне очень понравились: «Викторинокс», офицерские, швейцарской армии. Короче, это часы моей мечты, и я не могу упустить такой шанс.

– А откуда же они узнают, как ты водишь?

– Машина подсоединена к датчикам. Мои данные о скорости, об ускорениях и торможениях автоматически передаются алгоритму, а он их анализирует.

Эва задумалась.

Солнце стояло уже низко, когда автомобиль наконец выехал на ведущую к отелю красивую, обсаженную кипарисами аллею. Скрытое густой зеленью большого парка от посторонних взглядов, здание а-ля шато роскошно выглядело на фоне райского ландшафта. Оно высилось на карнизе, обрывавшемся прямо в море, и его окружали густые заросли цветов и огромные столетние сосны, которые, словно стражи, охраняли горизонт.

Давид припарковался под развесистым деревом и выключил мотор.

– В отеле был всего один номер. Но не переживай, я заказал две раздельные кровати. И места там будет много: это апартаменты.

Они вышли из машины. Тишину нарушал только еле слышный морской бриз, напоенный запахом приключений. Когда они шли по аллее ко входу, под ногами скрипел гравий.

Визит к стойке портье оказался кратким. Едва Давид сделал легкое движение рукой, как сразу раздалось «бип-бип» идентификации и пришло сообщение: «Добро пожаловать».

Апартаменты оказались великолепные, с террасой, откуда открывался потрясающий вид на океан.

Путешественники вышли на пропахший йодом и ракушками воздух. В тишине приглушенно загудел далекий туманный горн.

Эва подошла к перилам, Давид последовал за ней. Отсюда казалось, что они летят над морем, и огромная Вселенная вобрала их в себя.

Давид сходил за телефоном, сделал фотографию и сразу опубликовал ее в LoveMe.

– Ну что, по глоточку шампанского?

– Охотно, – радостно отозвалась она.

Давид улыбнулся и исчез.

Через несколько минут они уже чокались, растянувшись в шезлонгах с мягкими матрасами на террасе и глядя на океан. На горизонте солнце кокетничало с морем, и дело кончилось тем, что вспыхнули ярким пламенем и море, и небо.

Раздавался хрустальный звон бокалов. Пузырьки шампанского щекотали ноздри и щипали нёбо. Ну кто устоял бы перед такой роскошью?

Спустя полчаса они входили в ресторан отеля. Зал под стать заведению: ярко освещенный и обставленный с большим вкусом. Чистые линии, современная меблировка, на стенах – полотна современных художников. Гостей встретил радушный и слегка напыщенный метрдотель.

Затем принесли меню. Давид просмотрел отзывы о блюдах, оставленные предыдущими постояльцами онлайн, и выбрал те, что ему понравились. Потом порылся в своем приложении здоровья.

21:23 Будет полезно соблюдать ваше привычное расписание приема пищи, поскольку желудочный сок выделяется строго в одно и то же время. Если пища в это время не поступает, возникает риск развития язвы желудка.

Он поднес свой телефон к карточке, чтобы отсканировать QR-коды понравившихся блюд.

– Что ты делаешь?

– У меня есть приложение, которое следит за моим здоровьем. Оно учитывает все, что я ем, анализирует продукты и советует мне, как сбалансировать меню.

– Что, в самом деле?

– Ну вот смотри: оно мне отсоветовало есть жареного поросенка под соусом, которого мне очень хотелось бы. По его мнению, это превысит допустимое количество насыщенных жиров. Так что я довольствуюсь… ну-ка… камбалой на пару… и оно согласно! Очень полезное приложение, иначе никто не будет отдавать себе отчета в том, что съел. Нам кажется, будто мы питаемся правильно, но мы даже не сознаем, что́ едим в избытке, а чего недостает.

– И такое приложение есть у всех?

– У всех, это уже вошло в привычку. Хочешь, я тебе тоже поставлю?

– Оно запретит мне есть шоколад! И доведет до того, что я в полном здравии покончу с собой!

Они сделали заказ. Метрдотель, официанты и сомелье появлялись один за другим, точно в каком-то оркестрованном со знанием дела диковинном балете. Пробки вылетали из бутылок, вино, пенясь, текло в бокалы, вкус обострялся, запахи гармонично сливались друг с другом.

Каждый съеденный кусочек превращался в симфонию, каждый выпитый глоток – в концерт. Стол был шикарен, освещение великолепно, прекрасной казалась даже расстеленная на коленях белоснежная льняная салфетка. В обычное время Давид ничего бы этого не заметил, а теперь разглядел, как она очаровательна, как бел и переливчато мягок хорошо выглаженный лен.

Давид был уверен в себе. Он чувствовал, что Эва наслаждается тонкостью блюд и, как и он сам, смакует каждый проведенный в этом изысканном месте миг.

– Ты впервые настолько здесь и сейчас, – заметила она.

Давид не особо понял, что она имеет в виду, да и не старался понять, а просто принял комплимент и улыбнулся.

– Я ценю твое приглашение, – сказала Эва наконец, когда он, протянув руку к терминалу, расплачивался за обед. – Но в следующий раз давай будем проще. У меня нет средств, чтобы приглашать тебя в такие заведения, и выйдет несправедливо, если каждый раз станешь платить ты.

Давид слабо кивнул, но ничего не сказал.

Они вернулись в апартаменты, где, как и было обещано, стояли две раздельные кровати.

– Тут все напичкано современными технологиями, – обведя рукой комнату, похвастался Давид. – Датчики проанализируют вес твоего тела и подстроят каждую пружинку. Ты будешь спать, как дитя.

– И буду, как дитя, плакать каждые два часа? – рассмеялась она.

Давид уже начал засыпать, как вдруг услышал, что Эва встала.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Хочу выключить все эти красные светодиоды. Заснуть невозможно – мы как будто на Таймс-сквер!

– Это будет непросто…

– Да ладно!

Она отключила телевизор, мини-бар, кондиционер, телефон, прикроватные ночники и датчики движения…

– Все это сейчас ни к чему, – говорила она, выдергивая кабели один за другим.

Была уже темная ночь, когда Давид проснулся. После обильного ужина во рту стоял какой-то вязкий привкус. Чтобы посмотреть, который час, ему пришлось сесть, но электронный будильник Эва тоже выключила. Давид пошарил рукой по ночному столику и нащупал телефон.

04:24.

Слабый луч света тускло осветил комнату. Давид взглянул на кровать Эвы. Она была пуста.

Он встал, обошел апартаменты и выглянул на террасу.

Никого.

Встревожившись, он накинул халат и спустился к стойке портье.

Хлопнув ладонью по кнопке звонка, он увидел ночного дежурного, который словно материализовался из ничего. Глаза у него были красные, одежда помялась.

– Месье… – хрипло произнес дежурный.

– Прошу прощения… моя подруга куда-то пропала, вы ее случайно не видели?

– Какой у вас номер?

– Двенадцатый.

Дежурный пробежался пальцами по клавиатуре компьютера.

– Я сейчас посмотрю, где она может быть. Ее имя Эмили Бланшар?

– Э… да-да, именно так.

Прошло несколько секунд.

Портье внимательно вгляделся в экран, а потом развернул его к Давиду.

– Нашел! Вот, посмотрите: она на пляже, метрах в двадцати слева от нас.

На карте мигнула светящаяся красная точка.

– O’кей, спасибо.

Хорошо, что драгоценного ожерелья она не сняла.

На ходу поправляя пояс халата, Давид вышел в сад, досадуя, что эта прогулка среди ночи перевернет вверх дном всю статистику его сна в приложении здоровья. Несколько шагов вниз – и он оказался на пустынном пляже. В полумраке раздавались только вздохи умирающих на песке волн.

Давид свернул влево и зашагал по глубокому песку, с трудом переставляя ноги в гостиничных тапочках, которые были ему маловаты. Понемногу глаза привыкли к темноте и различили впереди белую тень, словно явившийся из ниоткуда призрак.

На песке, завернувшись в одеяло, спала Эва. Спала глубоко и спокойно. Хотя над ней мерцали настоящие звезды, и их было гораздо больше, чем светодиодов в апартаментах.

Давид молча разглядывал девушку. Как можно с удовольствием спать на пляже, когда у тебя есть прекрасный номер в отеле?

15

Скромный дом с выбеленными стенами, крытый желобчатой римской черепицей, смотрел на море.

У входа их встретила красивая черноволосая женщина лет сорока, с доверчивыми темными глазами. Чтобы сразу успокоить ее, Давид представился сотрудником Министерства безопасности и спросил, дома ли Шарль Костелло.

– Я Розлин Костелло, – широко улыбнувшись, ответила она и пошла позвать мужа.

Ректор университета оказался человеком далеко за шестьдесят, среднего роста, прекрасно сложенным, с крупными и волевыми чертами лица и густыми седеющими волосами. Харизматичным.

Широкой ладонью он по-мужски крепко пожал руку Давида и спросил без обиняков:

– Что вам угодно?

Едва Эва представилась и сказала, что она племянница Робера Соло, Давид заметил, как вздрогнула жена хозяина дома. Лицо ее напряглось, по лбу побежали морщины, а взгляд стал растерянным, хотя быстро обрел привычное нейтральное выражение.

– Мои соболезнования, – обратился Костелло к Эве – В университете ваш дядюшка был для нас оплотом. Еще немного – и он стал бы руководителем факультета социологии.

Это прозвучало фальшиво, натянуто и без малейшей нотки искренности. Но Эва все же его поблагодарила.

Давид проследил глазами за исчезнувшей в коридоре супругой Костелло.

– Так чем я могу быть вам полезен? – повторил Костелло, не приглашая их войти.

Давид разъяснил ситуацию.

– Вы – наша единственная надежда получить результаты вскрытия, – заключил он. – Ваш запрос будет вполне оправдан: моя кузина страдает неизвестной болезнью, и причина смерти Робера Соло тоже неизвестна. Нельзя исключить, что разгадка кроется в помещениях, где они бывали.

Костелло выслушал, холодно глядя на него, и в ответ сказал:

– Я подумаю.

А снова открывая дверь дома, прибавил:

– Мне казалось, у Робера здесь не было семьи – все они жили на территории Изгоев.

– Именно так, – глядя на него в упор, ответила Эва. – Совершенно верно.

Не прибавив ни слова, Костелло закрыл за собой дверь.

Эва и Давид направились к машине.

– Ты видела реакцию его жены? – сказал Давид, когда они отъехали подальше, где их никто не услышит.

– Видела. Все это очень странно…

– Все это очень любопытно… Но в любом случае мы зря сюда приехали.

– Ничто на свете не происходит зря.

Он вдруг резко остановил машину.

– Что случилось?

– Есть у меня одна идея, – сказал Давид, доставая телефон.

Он набрал номер Миотезоро, и тот сразу ответил.

– Мне нужна помощь. Загляни, пожалуйста, в медкарту Робера Соло, узнай координаты его лечащего врача.

После короткого молчания тот спросил:

– Ты опять об этом деле?

– Да. Я думаю, он сможет добиться вскрытия.

Миотезоро глубоко вздохнул:

– Давид… Завязывай-ка ты с этим. Так нечестно по отношению к девушке. Она в трауре, а ты запутываешь ее и не даешь спокойно отгоревать. И все ради того, чтобы продолжить ваши отношения… Найди другой способ, поганец!

Давид ощутил, как в нем снова поднимается чувство вины. Эва смотрела на него, но, видимо, реплики Миотезоро не слышала.

– Поговорим об этом позже. Ты найдешь мне координаты врача?

Часов через пять они вернулись в город, где их тепло принял врач, маленький старичок с совершенно седыми волосами. Лицо его избороздили обаятельные мимические морщины, и такие же морщинки окружали его добрые, глубоко человечные глаза. Давид это сразу же оценил и проникся к старику доверием.

Кабинет врача располагался в одном из немногих старинных городских домов: потемневший от времени паркет, лепнина на потолке и потускневшие стены неопределенного цвета, куда плохо вписывалась белизна врачебного халата.

– Для меня Робер Соло был не просто пациентом, он был моим близким другом, – сказал доктор. – Я очень уважал его как великого социолога. В своем кругу он был широко известен.

Давид украдкой подмигнул Эве. Какой прекрасный человек этот доктор – он наверняка поможет.

– Вы – наша последняя надежда, – объявил Давид.

– Ну хорошо, начнем. Рассказывайте. Вам повезло: у меня сейчас «окно», не придет один из пациентов. Это случается весьма редко!

– Так вот…

Врач слушал внимательно, изредка задумчиво кивая, а дослушав, помотал головой:

– К сожалению, чтобы вам помочь, у меня нет достаточных полномочий. В случае смерти любого пациента все медицинские данные, а бывает, и данные полиции, собирают воедино и анализируют с помощью программы, которая сама решает, требуется ли вскрытие. И противоречить системе не может никто.

Все замолчали.

Эва слегка зарделась, и Давид впервые увидел, как она сердится.

– Но это какое-то безумие! – резко бросила она. – У вас в стране все полномочия принимать решения принадлежат машинам! Даже в вашем случае! Но вы же все-таки врач, вы не можете так перед ними пасовать. У человека есть способность, которой никогда не будет ни у одной машины, какова бы ни была мощность их микропроцессоров. Эта способность называется интуицией. Если вы лишите пациентов своей медицинской интуиции, вы станете ни на что не годны, потому что все остальное машины сделают лучше вас, и…

– Так, – вмешался Давид, – предлагаю на этом остановиться. Моя подруга тяжело переживает дядину смерть, и слова у нее обгоняют мысли. Я…

– Нет-нет, она не ошиблась! – произнес доктор, и голос у него дрогнул. – Более того, она совершенно права. Я целую вечность твердил то же самое, но что поделаешь… невозможно идти против хода истории… Знаете, некоторое время назад «Национальная медицинская библиотека» в Соединенных Штатах опубликовала одну научную работу. Году в две тысячи двадцатом, по-моему. Эта работа показала, что при использовании интуиции медикам в девяноста четырех процентах случаев удавалось точно оценить, какие проблемы со здоровьем имеются у пациентов. Я помню очень ясно, потому что на меня это произвело огромное впечатление. В то же самое время во Франции завкафедрой лечебного дела медицинского факультета Брестского университета Жан-Ив Ле Рест сделал интересное наблюдение: при обнаружении тяжелых и трудно поддающихся диагностике патологий, таких как легочная эмболия, обыкновенная интуиция дает лучший результат, чем множество «научных достижений».

Давид снова обрел надежду.

– Эва интуитивно чувствовала, что смерть ее дяди не была естественной. И только вскрытие могло бы пролить свет на истину.

Врач долго молчал, и Давид не сводил с него глаз. Наконец старик печально вздохнул:

– Я все понимаю, но мне не хватит смелости пойти против системы… Я не боюсь, хотя некоторые мои коллеги вычеркнуты из ученых рядов за то, что высказали идеи, расходящиеся с общепринятыми. В моем возрасте это не стало бы драмой. Но в эпоху раскола мне пришлось выбрать лагерь. И я свой выбор сделал, хотя это было нелегко, потому что я не поддерживал ни одну из двух моделей общества. Но выбор был за мной, я его сделал и с тех пор его придерживаюсь, потому что нельзя одновременно находиться и внутри, и снаружи. Если сделал выбор по совести и от души, надо хранить верность этому выбору. Иначе так и будешь блуждать в неуверенности и неудовлетворенности…

Снова повисло молчание. Врач – цельный, честный человек, спорить тут бессмысленно. Поэтому Эва сдержалась, но на ее лице ясно читалось разочарование.

– Тело лежит в морге центральной больницы, – в отчаянье сказал Давид. – Вот, возьмите, это моя карточка. Сверху я написал имя моего контакта в морге. Он мой друг, он в курсе дела. Если вы передумаете…

Они вышли на улицу, под ослепительный свет. Давид ускорил шаг, чтобы догнать Эву, которая шла очень быстро, и по походке можно было догадаться, насколько она взбудоражена.

– Вы тут все стали абсолютно неспособны принимать хоть какие-то решения! – выкрикнула она. – Вы поручили это алгоритмам, которые всё за вас решают!

Давид еще не видел ее в таком гневе.

– Никто ничего алгоритмам не поручает. На них опираются, чтобы сделать рациональный выбор, а это совсем другое дело. Именно так последователи Декарта доводили до совершенства свои решения.

– Но совершенных решений не существует! Потому что мир всегда сохраняет частицу тайны, и мы никогда не понимаем до конца, что происходит. Даже Декарт утверждал, что быть человеком означает компенсировать ограниченность интеллекта безграничной свободой выбора[8]. В кои-то веки он отказался от картезианства! Наша воля, наша свобода выбора – вот что важно. Изъявление нашей воли и делает нас людьми. Жить означает принимать решения. Любой момент человеческой жизни неразрывно с ними связан: куда посмотреть, на что обратить внимание, о чем подумать, что сказать, что сделать. Вся наша жизнь размечена вешками решений. Отказаться от права на решение значит отказаться от ответственности за свою жизнь. От ответственности быть человеком.

– Но…

– Ты посмотри на себя. Ты не выбираешь дорогу – ты доверяешь своему навигатору. Ты не решаешь, в какой ресторан пойти, – ты подчиняешься мнению других. И блюда ты себе не выбираешь сам – ты следуешь советам приложения. Ты не решаешь, что купить, а прислушиваешься к советам холодильника. Тебя не волнует, как ты выглядишь, – этот вопрос за тебя решает еще какое-нибудь приложение. Ты же сам ничего не решаешь, Давид! Твоя жизнь целиком в руках алгоритмов, и они делают выбор за тебя. Ты себе не принадлежишь и даже не догадываешься об этом!

Эта тирада, произнесенная с немалым напором, задела и здорово встряхнула Давида. Он чувствовал, что в словах девушки есть доля истины… Но сейчас он был слишком огорчен тем, что планы не выгорели…

– Я понимаю, почему ты так думаешь, – сказал он, быстро шагая за Эвой. – Невыносимо, что все эти люди стараются отделаться от нас и отказывают нам в помощи. И я понимаю, почему наши алгоритмы тебя раздражают. Но знаешь, принимая то или иное решение, можно ведь и самообольщаться.

– Самообольщаться? – переспросила Эва, замедляя ход.

У Давида забрезжила слабая надежда снова овладеть ситуацией.

– Ну да, принимая то или иное решение, мы ведь можем сами себя обманывать. Мы думаем, что решения исходят от нас, а на самом деле их зачастую искажают вещи, о которых мы и не догадываемся, и происходит это на бессознательном уровне.

Эва нахмурилась:

– То есть?

Давид понял, что ему удалось привлечь ее внимание и заинтриговать.

– Я мог бы тебе рассказать, но не хочу, чтобы ты верила мне на слово. Дай мне немного времени, и мы поставим опыт, который тебя удивит.

Похоже, она сомневалась, и у Давида возникло впечатление, что от ее ответа зависит все его будущее.

Эва глубоко вздохнула и посмотрела вдаль.

– Ладно, – произнесла она. – А я заставлю тебя потрогать пальцем, что получилось в результате решения, принятого инстинктивно. И ты увидишь, что никаких машин тебе не нужно.

Давид про себя улыбнулся. Он пока не проиграл войну – сражение еще только начиналось.

16

В ожерелье Эмили Эва без проблем миновала пост охраны на входе в университет.

– Пожалуйста, не обижайтесь, что я вас не сразу узнал, – сказал профессор Давиду, пожимая ему руку, после того как поздоровался с Эвой.

– Это было очень давно. Я тогда был студентом и даже не на вашей кафедре социальной психологии: я просто увязался за приятелем. Но наблюдение за вашими опытами меня увлекло, и мне бы хотелось, чтобы Эва Монтойя тоже могла поприсутствовать.

Накануне Давид позвонил Тома Хану и попросил его поговорить с профессором, чтобы тот организовал свои опыты. Неизвестно, какие аргументы пустил в ход Хан, но своего он предсказуемо добился. Наверняка упомянул государственные интересы, потому что сейчас этот профессор, который некогда смотрел сквозь Давида, обращался к нему как к важной особе.

Давид и Эва миновали тесный вестибюль университета, на лифте поднялись в длинный коридор и дошли до двери в затхлую комнатушку с панорамным окном. За ним внизу открывалось пространство, напоминающее аудиторию, где как раз рассаживались студенты. На стене в аудитории висела большая белая доска, перед ней за кафедрой стоял белокурый человек лет сорока, с узким вытянутым лицом, в серых брюках и синей рубашке.

– Стекло амальгамировано таким образом, что нас нельзя ни увидеть, ни услышать.

Все трое сели в кресла перед окном.

– Эксперимент, в котором согласились поучаствовать наши добровольцы, им представили как тест на зрительное восприятие. Его разработал психолог Соломон Аш из Пенсильванского университета. Сейчас мы воспроизведем его в тех же условиях.

Профессор нажал кнопку, и из маленькой колонки донесся сигнал к началу.

Ведущий прикрепил слева на белой доске небольшой плакат с прочерченной на нем вертикальной линией длиной сантиметров сорок. А справа, на некотором расстоянии от первого, повесил другой, с тремя вертикальными линиями разной длины.

– Ваша задача, – сказал он студентам, – сказать мне, какая из трех линий – А, B или C – на правом плакате имеет ту же длину, что и линия слева. Я буду спрашивать вас по одному, а вы будете отвечать мне устно.

– Но ведь это и так очевидно, – заметила Эва.

– Казалось бы, – отозвался профессор.

Давид улыбнулся, а профессор начал опрашивать студентов по одному, и все как один назвали линию С.

Затем экспериментатор заменил плакаты на два других, с другими линиями, и снова всех опросил. Это упражнение он повторил несколько раз подряд, и каждый раз студенты отвечали верно.

Но вдруг на седьмой паре плакатов один студент дал явно неверный ответ. Эва нахмурилась. Следующий студент повторил ошибку, и все остальные тоже.

– Что происходит? – спросила Эва.

Профессор улыбнулся:

– Семеро из восьми студентов подставные и дают ответы, которые им сообщили заранее. А восьмой, чье поведение нас и интересует, сидит предпоследним. На первых шести парах плакатов подставным полагалось давать одни и те же правильные ответы, а начиная с седьмой пары – неправильные. Мы наблюдаем за студентом, который в этом заговоре не участвует. Внимательно смотрите, пришла его очередь.

Чувствовалось, что парень сомневается, – раньше он отвечал уверенно, а сейчас заерзал на стуле.

– Ваш ответ? – спросил экспериментатор.

Кончилось тем, что студент тоже дал неверный ответ.

Эва покачала головой:

– По-моему, очень печально.

– Весьма удивительный эффект, – с нажимом ответил профессор.

Эксперимент продолжился: упражнение повторили восемнадцать раз, постоянно меняя пары плакатов. Начиная с седьмого упражнения подставные давали только неверные ответы.

– И все поступают, как этот парень?

– В среднем семьдесят пять процентов людей хотя бы раз поддерживают мнение группы, даже если оно явно ошибочно.

– С ума сойти, – задумчиво пробормотала Эва.

– Эксперимент проводили и с одним подставным. Он должен был отвечать первым, и его просили оглашать свой неправильный выбор уверенно и твердо. И каждый раз несколько неподставных повторяли за ним, хотя он явно ошибался.

– Тревожно, если не сказать больше…

– И тем тревожнее, когда знаешь про эффект Даннинга – Крюгера.

– Что за эффект?

– Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер – два исследователя, получившие в две тысячи двадцать третьем году премию Громайера, доказав, что малокомпетентные люди имеют тенденцию переоценивать себя и недооценивать других.

Эва снова подала голос:

– То есть, сопоставив результаты двух экспериментов, вы утверждаете, что существует тенденция следовать мнению некомпетентных людей, которые несут черт знает что, зато безгранично верят в себя.

– Именно!

– Я теперь лучше понимаю, почему нас всегда разочаровывают те, кого мы ставим у власти.

– Заметьте, вы сами так сказали.

– Ладно. А вы можете объяснить этот феномен?

– Мы все жертвы когнитивных искажений. Специалист по когнитивной философии Даниэль Канеман, получивший Нобелевскую премию в две тысячи втором, и его коллега Амос Тверски выявили несколько таких феноменов. Поразмыслив аналитически над всеми доводами и релевантной информацией, мы способны принимать решения, но это требует времени. А в определенных чрезвычайных ситуациях – пожар, взрыв или нападение дикого зверя – раздумья могут создать помеху для выживания. И в нашем мозгу развилась способность сокращать это время и принимать молниеносные решения не раздумывая.

– Вроде вполне здраво…

– Несомненно. Но мы склонны сокращать путь и в ситуациях, когда этого делать не стоит. Почему? Да потому, что анализ элементов, зачастую очень сложных, требует много времени и ментальной энергии. Так что мы выбираем более легкий путь и позволяем себе поддаться влиянию факторов, которые сокращают время размышления, то есть прибегаем к знаменитым когнитивным искажениям.

– Понимаю.

– Опыт, который вы только что видели своими глазами, выявил искажения в вопросе конформизма: многие из нас стремятся примкнуть к мнению большинства. Но есть и другие: к примеру, искажения в восприятии чужого авторитета – склонность выше ценить мнение человека, имеющего репутацию компетентного в том или ином вопросе, потому что у него есть титул, должность или положение в обществе. Тут интересно изучение «черных ящиков» с мест авиакатастроф. Записи говорят о том, что иногда вторые пилоты самолетов знали, что первый пилот ошибается, но молчали – вероятно, считали, что командир обязан знать свое дело.

– А может, вдобавок боялись перечить старшему по званию…

– Да, и это тоже… Есть еще предвзятость подтверждения – она подсознательно подталкивает нас учитывать то, что подтверждает наши уже сложившиеся представления, и отвергать то, что им противоречит. И это происходит абсолютно бессознательно: в итоге мы убеждены, что все решили сами на базе объективных фактов, и не понимаем, что из всех фактов сначала отобрали нужные. К примеру, представим себе, что вы ищете теплое пальто на ближайшую зиму. Вы заходите в магазин, и вам страшно нравится какая-то модель. Оказывается, что она дороговата. Тогда вы просите показать ее поближе, чтобы не решать наугад. Вы сразу захотели купить это пальто, поэтому теперь ваше внимание привлекают его положительные качества – теплая шерстяная ткань, поднимающийся воротник, удобный капюшон на случай снега, – и вы даже не замечаете, что пуговицы расположены слишком редко и из-за этого ветер будет задувать внутрь или что пальто сшито в Китае, а вы поклялись себе покупать только вещи отечественного производства. Вы подсознательно обращаете внимание только на достоинства, которые подкрепляют ваше заведомое желание купить пальто, и вам чудится, будто вы приняли зрелое, обдуманное решение.

– Понимаю.

– Теперь расширим: зачем мы читаем прессу? Мы искренне уверены, что хотим получить новую информацию, а на самом деле безотчетно стремимся найти события и аналитику, которые подкрепили бы наше собственное мнение. Именно поэтому мы выбираем те журналы, чья идеологическая позиция нам близка. Что мы там находим? Только новости, отобранные журналистами в соответствии с издательской или политической линией. И нас это не смущает, потому что мы ищем не информацию, а подтверждение.

Эва задумчиво кивнула и обернулась к аудитории за стеклом. Студент по-прежнему повторял ошибочные ответы за подставными.

– Но вернемся к нашей теме, – сказал профессор. – Существует немало когнитивных искажений, мешающих нам принимать рациональные решения. Иногда они даже друг на друга накладываются. На сегодняшний день их идентифицировано более двухсот.

– Две сотни когнитивных искажений?

– Да. Если вас интересует это явление, – обратился профессор к Давиду, – есть еще один опыт, который вы можете продемонстрировать вашей подруге. И провести его сможете сами. Если хотите, я вам объясню в деталях за пять минут.

Давид обернулся к Эве:

– Я догоню тебя на улице?

– О’кей.

Слегка раздосадованная, она вышла из аудитории,

Спустя минут десять они встретились на улице.

– Я вот думаю, – сказала Эва, идя рядом с Давидом. – Когнитивные искажения – это искажения, созданные нашим мозгом. С этим все согласны?

– Да, совершенно верно.

– Значит, на самом деле ты пытаешься решать мозгом, хотя твой мозг искажает твои решения. Тебе это не кажется нелепостью?

– Кажется. Но не могу же я решать ногами.

Внутренне Давид торжествовал: рано или поздно Эва сама придет к заключению, что только свободные от эмоций и души алгоритмы могут подсказать по-настоящему рациональные решения.

– Мы об этом еще поговорим, – уголком губ улыбнулась она. – Мне кажется, ты слишком презираешь тех, кто пытается продвинуть тебя в жизни.

17

– Вы не можете принять такое решение!

Феликс побагровел от гнева. Он стоял на пороге дома, засунув большие пальцы рук за лямки коротких штанов. Теодор, сидевший рядом в плетеном кресле, выглядел подавленно и, казалось, готов был в это кресло провалиться целиком. Напротив них стояли высокий и прямой человек лет сорока в темном костюме и молодой парень в синем рабочем комбинезоне. Парень опирался рукой на тачку с двумя огромными колесами.

Припарковавшись у калитки, Давид захлопнул дверцу машины и поспешил за Эвой. Та шла быстро, и вид у нее был озабоченный.

– Что случилось? – спросила она.

Все четверо мужчин повернулись к ним.

– А, Эва! Ты, как всегда, кстати! – бросил Феликс. – Вот это господин судебный исполнитель, он приехал, чтобы забрать за долги стиральную машину, потому что твой дед якобы не заплатил последний месячный взнос по кредиту.

– Это правда, – жалобно пробормотал Теодор.

Эва подошла к крыльцу:

– Может быть, есть какой-нибудь способ просто уладить это дело?

– Достаточно заплатить последний взнос плюс десять процентов расходов по взысканию, – ледяным тоном произнес судебный исполнитель.

Его тон говорил о том, что он уже давно перестал сострадать человеческим бедам и проблемам, если вообще хоть когда-нибудь испытывал подобные чувства.

– Я не могу, – сокрушенно признался Теодор. – Мне пришлось заплатить за ремонт холодильника, а это были непредвиденные траты…

– Сколько тебе не хватает? – спросила Эва.

– Пятьдесят.

Давид покрыл бы недостачу сам, но на острове от чипа в его запястье толку не было.

– Имейте терпение, – безапелляционно заявила Эва судебному исполнителю и исчезла в доме.

Чиновник вздохнул и скрестил руки на груди. Парень в синем комбинезоне боком присел на колесо тачки.

Спустя две минуты из дома вихрем выбежал мальчишка. За ним спокойным шагом вышла Эва.

– Это потребует времени, – сказала она. – Пока вы ждете, могу угостить вас кофе.

Судебный исполнитель отрицательно покрутил головой.

– А я выпью охотно, – сказал парень в спецовке.

– Вы присядьте, а я сварю, – пригласила Эва, обведя рукой коллекцию старых разношерстных садовых стульев, металлических, деревянных и из ротанга, расставленных возле беседки.

– Ладно, – согласился и чиновник. – Я тоже, пожалуй, не откажусь от чашечки.

Они уселись, и Феликс тайком подмигнул Эве.

Некоторое время все сидели, как фаянсовые собачки. Затем вернулась Эва и поставила рядом с шахматной доской большой деревянный поднос, на которым дымились чашки.

– Может, вам сахарку? – спросила она у чиновника.

– Конечно, жизнь-то какая несладкая, если долги собирать, – встрял Феликс.

– Феликс! – одернула его Эва и пронзила старика сердитым взглядом.

– Шутка, – сказал он.

Парень в синей спецовке прыснул со смеху.

– Вот видишь, и молодого человека насмешил…

Наконец все успокоились, завязалась светская беседа, и тут вернулся запыхавшийся мальчишка, посланный выполнить важную миссию.

– Я набрал пятьдесят! – крикнул он с торжеством, словно извещал, что в свои семь лет сдал экзамен на бакалавра. – Я пробежался по соседям, и каждый дал понемножку!

Эва улыбнулась, Феликс развеселился, Теодор выдохнул и расслабился, судебный исполнитель хмыкнул, его прислужник весело рассмеялся, а Давид почувствовал облегчение.

Спустя четверть часа все вернулись к привычным делам. Давид и Эва остались одни и отправились в сад за домом. Под стеной участок заросшей квадратной лужайки был вытоптан до блеска и превратился в настоящий земляной пол. За лужайкой, на заднем плане, все росло как попало и было вообще ни на что не похоже, а еще дальше высились большие деревья. Давид никогда еще не видел, чтобы сад был настолько предоставлен самому себе. Природа прочно обосновалась здесь, колонизировав каждый просвет, каждую щелочку бесконечным разнообразием растений, ползучих и вьющихся, лианами, цветами и кустами, которые перемешивались и переплетались. И все это кишело насекомыми. Они вибрировали, жужжали, свистели, стрекотали и взвизгивали. Настоящие джунгли.

– В воздухе пахнет… растениями, – сказал Давид.

Эва подняла голову:

– Да, пахнет скошенной травой, лавром и немножко жимолостью.

Вскоре их догнал парень лет двадцати с большим барабаном, похожим на африканский джембе.

– Снимай ботинки, – сказала Давиду Эва.

– Что?

– Ботинки, говорю, снимай.

– Но… мне что-то не хочется ходить тут босиком…

Эва ограничилась тем, что пристально и очень уверенно уставилась на него, и он сразу понял, что она не отступится. Он потряс головой и разулся; было неприятно ощущать теплую землю босыми ногами. В голове крепко засели слова женщины, выдававшей ему визу в Министерстве безопасности. Она предостерегала его от всяких микробов и вирусов, которые живут на территории Изгоев и, по всей вероятности, разносят всевозможные болезни. Давид растопырил пальцы ног, чтобы не прикасаться к земле.

Эва с довольным видом смерила его взглядом.

– Наихудшие решения под влиянием когнитивных искажений, несомненно, принимают люди вроде тебя, отделившиеся от своего тела и слишком порабощенные своим разумом.

Давида это задело, но он промолчал.

– Если не ощущать мир всем телом, – продолжила Эва, – отрываешься от своей внутренней истины. И тогда тебе кажется нормальным подлаживаться под чужие мнения, под авторитет шефа и уж не знаю под чей еще. А если снова наладить связь с самим собой, от многих искажений освободишься, и это очевидно.

Давиду до такой очевидности было еще далеко, но ему не хотелось настраивать Эву против себя. Пусть пока поговорит.

– Внутренняя истина – это то, что у нас называют интуицией. А интуиция – прямое познание истины, минуя размышление. Такая способность есть у всех. В теле она проявляется раньше, чем достигает сознания. Но доступ к ней ты получаешь только через контакт с собственным телом и при условии, что ты в достаточной мере освободился от ментальных уз.

– Как-как? Освободился от ментальных уз?

– Если живешь исключительно головой, размышлениями, а не чувствами, ты на интуицию либо вообще не обращаешь внимания, либо трактуешь ее неправильно. Интуиция, повторяю, никогда не идет «от головы».

– Как скажешь…

– Поэтому прежде, чем мы вернемся к разговору о решениях и выборе, – продолжала она, – я бы хотела, чтобы ты научился понимать свое тело и ощущать, что в нем происходит.

Она обернулась к парню с барабаном и бросила:

– Можешь начинать.

Он застучал в барабан, и сад наполнился грохотом.

– А ты, – она посмотрела на Давида, – ты танцуй…

– Я не умею танцевать.

Она улыбнулась:

– Ничего и не нужно, кроме самого простого танца…

– Простые танцы я умею не больше, чем рок или танго, я…

– Да и не важно, тут нечего уметь – надо только чувствовать. Закрой глаза.

– Но я…

– Закрой глаза!

Давид повиновался: он знал, что сопротивляться бесполезно.

– А теперь сосредоточься на барабане. Слушай и чувствуй, как он эхом отдается внутри тебя… Звук – это вибрация, а она распространяется в воздухе. Если ты его слышишь, значит твои барабанные перепонки воспринимают вибрацию, но она не останавливается, долетев до твоих ушей. Ты слышишь ее всем телом. Не торопись, расслабься, слушай свое тело и чувствуй…

Давид согласился поиграть в такую игру, но это было не так-то просто: он не имел привычки сосредоточиваться на своем организме. Однако вскоре ощутил вибрацию в грудной клетке, и после этого она казалась ему все внятнее и отчетливее.

– Чувствуешь музыку во всем теле?

– Кажется.

– А теперь, не открывая глаз, начинай танцевать.

– Но я не умею! – запротестовал Давид и открыл глаза.

– Закрой глаза! Слушай, как музыка раздается в теле, и просто двигайся под музыку. Отдайся ритму, и все. Не пытайся выполнять движения. Просто отпусти свое тело, пусть двигается, как хочет.

Давид вздохнул. Затем потихоньку задвигался, но очень быстро почувствовал себя неуклюжим и смешным.

– Брось ты эту затею, – выдохнул он, открыв глаза. – Она не для меня, я же говорю.

Эва поморщилась – должно быть, подумала, что столкнулась с безнадежным случаем:

– Ну ладно…

Она прошептала несколько слов на ухо юному барабанщику, и тот, к великому облегчению Давида, мгновенно ретировался.

Эва подошла к нему, несколько секунд на него посмотрела и вздохнула:

– Смысл не в хореографии. Да наплевать вообще, как ты танцуешь. Главное – двигаться так, чтобы движения совпадали по фазе с теми, что ты чувствуешь внутри себя. Твой танец должен демонстрировать и выражать внутренние движения. Понимаешь?

– Ну…

– Наше тело – это резонатор внешней реальности, ее зеркало. Двигаться свободно, следуя своим ощущениям, означает вступать в контакт с этой реальностью: так слепой руками ощупывает неизвестный предмет, чтобы его распознать.

– Кажется, я смутно понимаю. Но все это настолько далеко от… моих привычек, что мне очень трудно.

– Это нормально. И я понимаю, что проделывать все это на публике неловко. Но попробуй хоть раз, только для нас двоих. Я хочу удостовериться, что ты все чувствуешь. А потом сможешь заниматься сам, у себя дома. Поставишь любую музыку и будешь танцевать. Все выиграют, если будут танцевать каждый день хоть по несколько минут. Вроде смешно, но со временем отношение к своему телу изменится, а значит, изменится и отношение к жизни.

Тут в сопровождении еще семи или восьми музыкантов снова появился барабанщик. Инструменты они несли на ремнях через плечо.

– Это что, шутка такая? Надеюсь, это все не для меня?

Эва одарила его убийственной улыбкой. Возможно, дьявольской.

– Казалось бы, парадокс, но чем больше соберется музыкантов, тем быстрее ты о них забудешь.

– Да ну конечно!

– Сейчас сам увидишь.

Через несколько минут Давид в тишине, босиком, с фуляровой повязкой на глазах, стоял в центре круга барабанщиков и спрашивал себя, какое когнитивное искажение привело к тому, что он дал слабину и все это допустил.

– Не забывай, – тихонько заговорила Эва, и ее безмятежность резко контрастировала с тревогой Давида. – Слушай и ощущай музыку. Не задавай себе вопросов, ни о чем не думай, расслабься и позволь музыке направлять твои движения.

Давид уже подумал было, что сказать-то легко, но вдруг, без предупреждения, вокруг него рассыпались искры мощного звука, словно вспыхнул большой пожар, – это одновременно заиграли все барабанщики, выдерживая ритм и идеально совпадая друг с другом. Эффект оказался головокружительный, и у Давида перехватило дыхание. Он уже не просто слушал одного музыканта – он был в самом центре ритмичной, чеканной музыки, и она окружала его, обнимала, проникала в каждую клеточку тела. Она звучала гораздо громче его тихого внутреннего голоса, и тот быстро умолк. От этого звука все тело завибрировало, вошло в резонанс с музыкой. И Давид задвигался, даже не заметив, как это случилось… Он уже не осознавал, что делает… Но все-таки он танцевал!

Он бы не смог сказать, сколько времени длился этот опыт. У музыки свой пульс, и законам времени он не подчиняется.

Судя по лицу, Эва была довольна.

– Дебют получился удачным, – сказала она. – Дома занимайся сам, как можно чаще. И на работе в перерывах тоже можно.

– Ага, посреди офиса, в центральном проходе, врубив музыку на максимум. Успех гарантирован.

– Следующий этап, – засмеялась Эва, – слившись со своим телом, освободиться от интеллекта. Только тогда ты сможешь принимать решения и делать выбор, не поддаваясь никаким когнитивным искажениям в усталом мозгу.

– Нет уж, следующий этап – твой. Теперь моя очередь. Ты увидишь, что даже в области, далекой от ментального, человеческое существо не умеет принимать только правильные решения. А пока что сфоткай меня с барабанщиками. В LoveМе это будет сенсация.

Он отдал Эве свой мобильник и снова завязал себе глаза платком.

– Давайте, – бросил он музыкантам, – сделайте вид, что играете.

Но тут его телефон зазвонил.

– Кто там?

– Миотезоро, – ответила Эва, протягивая ему аппарат.

Давид, как был с платком на глазах, взял трубку и поднес к уху.

– Привет, малыш. А ведь ты выиграл: врач Робера Соло приехал и сделал вскрытие.

– Да ты что?!

– Да. Но инкогнито. Сказал, что решился на это в память о погибшем друге. Однако письменный судебно-медицинский протокол ты не получишь.

– Но он разобрался, в чем там дело? Каково его заключение?

– Все признаки серотонинового синдрома.

– А на человеческом языке?

– Передозировка серотонином.

Давид почувствовал, как плотно утрамбованная земля уходит у него из-под босых ног.

Нельзя допустить, чтобы это услышала Эва.

– Давай я позвоню тебе завтра?

– Как хочешь, мой птенчик.

Давид отсоединился и судорожно сглотнул.

– Все в порядке? – спросила Эва.

– Да, но, если бы я дал ему поведать обо всех его бедах и напастях, это заняло бы часа два.

– А как снимок? Делаем?

Он вернул Эве телефон и принял позу танцора в движении.

Передозировка серотонином…

Давид одно время был одним из главных айтишников в группе, создавшей алгоритм, который обрабатывал информацию, собранную имплантом, и стимулировал мозг к выбросу серотонина. Если система дала сбой, виноват, очевидно, алгоритм.

– У тебя очень неестественная поза, – со смехом сказала Эва. – Ты танцуй, а я выхвачу интересный момент в движении.

Не снимая с глаз повязки, Давид через силу улыбнулся.

Невозможно сказать Эве, что он, возможно, косвенно в ответе за смерть ее дяди.

18

Давид всю ночь не спал.

Прошло уже больше двух лет с тех пор, как импланты эмоциональной регуляции стали всеобщим достоянием. Если в алгоритм закралась ошибка, наверняка пострадали и другие люди. Но сколько?

В пятом часу утра, так и не сомкнув глаз, Давид включил лампу на ночном столике. Жалко, конечно, что снова придется нарушить статистику сна в приложении здоровья. Однако он понимал, что не заснет, пока не найдет ошибку. Глаза слипались, но он встал с постели, натянул футболку, приготовил себе кофе и уселся в кресло перед компьютером.

Давид покинул проект два года назад, но сохранил исходную программу. Теперь он без труда нашел ее на диске и вывел на экран. И несколько раз чихнул. Если он схватил насморк, то исключительно потому, что долго стоял босиком на голой земле. Сделав большой глоток дымящегося кофе, он погрузился в нудное чтение текста программы.

Когда рассвело, он сделал перерыв на легкий завтрак и душ.

Браво, Давид, ты стоял под душем на сорок секунд меньше, чем обычно. Сэкономил четыре, запятая, шесть литра воды.

Еще через четыре часа, не отрывая глаз от экрана, он съел сэндвич. В 17:32 его покрасневшие от напряжения глаза уже скользили по последней строке программы.

Он снова рухнул в кресло и глубоко вздохнул: его буквально раздирали противоречивые чувства. Алгоритм не содержал ни одной ошибки. От этого Давиду, конечно, стало немного легче, но напрашивалась другая разгадка, и она тревожила. Если передозировка серотонином не связана с недочетом в исходной программе, то либо программу успели изменить, либо передозировку спровоцировала инъекция. Давид уже заподозрил, что предчувствие Эву не обмануло.

Тут вибрация телефона вывела его из размышлений. Сигнал тревоги от «Номеров»: если он будет приходить реже, его рейтинг понизится. Давид поморщился. Выступать в качестве неактивного партнера ему вовсе не хотелось: от неактивного до импотентного всего один шаг. Если понизится его рейтинг, ему придется довольствоваться менее желанными партнершами.

Он немедленно послал сообщение Миотезоро. Идти одному не хотелось.

Через несколько часов оба очутились в очереди на вход в освещенный розовым небоскреб.

– Я просмотрел весь исходный код программы управления серотонином, – шепнул Давид. – Никакой ошибки там нет, это совершенно точно.

Миотезоро покачал головой:

– Серотонин не может преодолеть гематоэнцефалический барьер.

– Можешь перевести на человеческий язык?

– Этот барьер разделяет две системы: кровоснабжение и центральную нервную систему. Инъекция серотонина не нанесла бы никакого вреда. Чтобы добиться эффекта, надо было бы ввести либо состав, стимулирующий выделение серотонина, либо ингибитор обратного захвата. Однако нет надобности искать так далеко.

– Почему?

Миотезоро расхохотался:

– Да потому, что достать такой состав невозможно, но есть более простое решение: твой Робер наверняка употреблял экстази! Это мощный стимулятор выделения серотонина. Робер работал в университете, а среди студентов экстази очень распространен. Так что он просто не мог не попробовать. К несчастью, среди потребителей «гормона радости» такие передозировки довольно банальны.

Телефон снова завибрировал. Пришло сообщение от агента Тома Хана: «Ну как, дело движется? Нужно сделать очень срочно». Раздраженный Давид ограничился сухим ответом: «Я над этим работаю». Вот смешной человек. Как убедить человека поменять всю свою жизнь по щелчку пальцев? «Поторопитесь», – ответил Хан.

– Добрый вечер, ваша очередь! – с улыбкой сказала администратор. Как всегда – мини-юбка, туфли на высоком каблуке, ярко-красная помада.

Давид шагнул под портик контроля документов и остановился.

Администратор сокрушенно покачала головой:

– Мне очень жаль.

– Кажется, у меня начинается насморк, – извинился Давид. – Легкая простуда, и больше ничего.

Администратор кивнула охраннику, и тот быстро подошел.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он, указывая на выход.

Давид обернулся к Миотезоро:

– Да, ну хорошо… я тогда пойду. Хорошего вечера, старина.

– Жаль. Мужайся, мой птенчик.

Выйдя на тротуар, Давид почувствовал, что досада завладела им гораздо сильнее, чем разочарование. Вообще-то, нынче вечером ему не хотелось никакого секса. И все же это унизительно, когда тебе отказывают.

Регулятор эмоций сразу отреагировал, и в душе легко повеяло наслаждением, цветные линзы окрасили небоскребы в веселую мешанину праздничных цветов, а в наушниках заиграла тихая и радостная музыка.

На долю секунды мысль о серотониновом передозе посетила его и сразу растаяла без следа.

Вернувшись домой, Давид уселся перед монитором, коснулся пальцами клавиатуры и соскользнул душой и телом в виртуальную вселенную, несравненно более привлекательную, чем реальный мир с его тоской и мучениями.

19

– Ни на секунду в это не поверю! – резко бросила Эва.

– Однако такая гипотеза наиболее вероятна, – почти не разжимая губ, ответил Давид, не спуская глаз с дороги, ибо в этот час на городских улицах было полно машин.

– Черт-те что!

– Конечно, трудно осмыслить, но очень на то похоже!

– Только не Робер. Это не в его духе.

Давид удержался от ответа, что в восьмидесяти процентах случаев реакция семей в подобной ситуации была бы точно такой же.

– Это придется принять, потому что, как ни крути, другого объяснения не существует.

– Согласие нельзя объявить – его можно только почувствовать.

Ну вот, она, как всегда, верна себе.

Вложить ей в голову идею переселиться… Миссия практически невыполнима.

– Тебе когда-нибудь хотелось переехать?

– То есть?

– Переехать, попробовать жить на новом месте и посмотреть, что из этого выйдет. Пока ты молода, ты можешь себе это позволить. Сложнее, когда уже есть работа и семья.

– И куда, по-твоему, я поеду? Наш остров не так уж велик, ты же знаешь…

– Но ты не обязана оставаться на острове. Можешь приехать сюда и пожить тут какое-то время. Я знаю, что наши общества не во всем друг с другом согласны, но не надо все красить только черным цветом. У нас есть и хорошие стороны.

– Да ну? Какие, например? – покосившись на Давида, сказала она, и в ее голосе прозвучала ирония.

Разговор был рискованный, и Давид тщательно подбирал слова:

– Я знаю, что вам так не нравится, но здесь компьютеры и вообще машины настолько развиты, что все больше напоминают людей и заменяют нас в тяжелой работе. И можно сказать, что технический прогресс сделал людей свободными.

– Свободными?

– Да. Прежде всего, у них освободилось время: их никто не заставляет работать. Технологии просто упразднили эту необходимость. Люди в большинстве своем сидят по домам, и средств им хватает. Больше не надо вкалывать, чтобы иметь пищу и крышу над головой. Все свободны жить беззаботно, мы все защищены и в материальном, и в физическом, и даже в санитарном плане: все вакцинированы от любых болезней и вирусов. Люди могут наслаждаться ни с чем не сравнимым комфортом и свободно выходить в виртуальный мир, где каждый располагает исключительными возможностями.

– Гениально! Разворачивайся!

– Слушай, не сердись, я только хотел…

– Я не сержусь, я хочу тебе кое-что показать. Развернись.

На первом же кольце Давид развернулся.

– А теперь первый поворот налево. Или… нет, второй.

Автомобиль выехал на улицу вдоль зоопарка.

– Сбрось скорость и чуть вперед… Ну вот, теперь можешь остановиться.

Давид припарковался. Эва открыла свою дверцу и вышла. Давид нагнал ее на тротуаре, который шел вдоль решетчатого забора зоопарка. Эва ухватилась руками за решетку и молча наблюдала за тем, что происходит внутри.

Пара слонов лениво бродила между пальмами по заросшему ярко-зеленым камышом берегу пруда. Над прудом летали утки и шумно шлепали по воде перепончатыми лапами.

– Посмотри на слонов, – сказала Эва. – Им не надо работать, чтобы жить: их каждый день кормят прекрасно сбалансированной едой. Жизнь у них удобная и беззаботная, и живут они в полной безопасности: вакцинированы, защищены от хищников, укрыты от природных катастроф, от засухи и голода…

– И нет никаких причин их жалеть.

– И все-таки… они живут втрое меньше, чем их соплеменники на воле.

Ее слова обожгли Давида, как лезвие ножа.

– Ты уверена?

– Африканский слон в зоопарке живет в среднем семнадцать лет против пятидесяти шести на воле, где он постоянно сталкивается с опасностью.

Она замолчала, и ее последние слова повисли в тишине.

– Я понимаю, что ты пытаешься сравнивать их жизнь с нашей, – произнес Давид. – Разница между нами в том, что мы-то свободны.

Эва медленно перевела на него глаза, и на губах у нее заиграла ироническая усмешка.

– В самом деле?

Давид не ответил, и она продолжила:

– А машина свободна?

– Не вижу связи…

– Ты сказал, что у вас машины делаются все больше похожи на людей. Но все как раз наоборот: у вас люди ведут себя как машины.

– Не понимаю, в чем именно.

– От вас требуют быть сверхрациональными, избегать ошибок и следовать бесчисленным рекомендациям, то есть в конечном счете быть предсказуемыми и довольствоваться комфортабельной жизнью, которая сковывает душу. Но это вовсе не означает быть человеком. Все совсем наоборот! Быть человеком означает быть свободным, а следовательно, спокойно принимать свои ошибки. Это известно еще со времен Античности. Цицерон во втором веке до нашей эры утверждал, что человеку свойственно ошибаться; святой Августин в четвертом веке говорил, что ошибка сама по себе человечна; английский поэт семнадцатого века Александр Поуп был с ним полностью согласен[9]. Да, Давид, человеку свойственно ошибаться, потому что в ошибках он раскрывается. Человеку нужно право на ошибку, чтобы учиться, поскольку таким образом он развивается: пробуя, ошибаясь, снова пробуя и находя другой путь… Ведь стремление пробовать, чтобы развиваться, изначально заложено в природе человека. Именно поэтому он так нуждается в свободе. Если он довольствуется тем, что просто применяет правила или следует рекомендациям, стараясь не впасть в ошибку, то из человека он превращается в машину. Вы изо всех сил стараетесь быть такими же совершенными, как машины. И это, по-твоему, свобода? Ты называешь себя свободным, но посмотри на себя: ты ничего не решаешь, ты можешь только подчиняться. Ты называешь себя свободным, но в соцсетях подчиняешься диктатуре лайков, ты сам себе не даешь быть таким, какой ты есть, со всеми ошибками и слабостями, поражениями и отрицательными эмоциями. Ты называешь себя свободным, но и на каникулах, и на вечеринках, в любое время дня, в любую погоду, каждую секунду стараешься доказать всем, что ты лучший… Трудно придумать худшее определение свободы.

Эва замолчала, но ее слова звучали в душе Давида. Слоны в зоопарке бесконечно брели вдоль ограды. Он сглотнул.

– А вдруг это и есть мой выбор? Может, я и хочу собирать лайки в соцсетях и преумножать число подписчиков? Может, я счастлив, что у меня семьдесят восемь друзей в LoveMe?

– Друзей? – фыркнула она со смеху. – Аристотель говорил, что друг – это тот, кто делает нас лучше. А не тот, от кого мы лихорадочно добиваемся одобрения каждого нашего шага, каждого жеста, каждого удачно сказанного слова. Не тот, кто делает нас рабом его мнения. И не тот, кто нам завидует.

– Возможно. Но я тем не менее волен этого хотеть.

На несколько секунд Эва умолкла, и на миг Давиду почудилось, что этот раунд он выиграл.

– Есть один способ узнать, – снова заговорила она, – действительно ли ты этого хочешь, или система внушает тебе, что таково твое желание, а на самом деле ты просто не позволяешь себе жить по-другому.

– Я тебя слушаю…

– В течение недели делай все наоборот, не так, как привык. И не так, как от тебя ожидают. И держи голову прямо, что бы ни случилось. И вот после этого ты почувствуешь, что действительно свободен выбирать.

– А конкретнее?

– Перестань слушаться своих приложений, публикуй в LoveМe свои фотографии без прикрас, пиши, какое у тебя настроение, что с тобой происходит…

– Это я могу.

Эва пристально посмотрела ему в глаза:

– Спорим?

Давид выдержал ее взгляд:

– Спорим. А пока что пришла моя очередь показать тебе, как ты заблуждаешься, считая себя свободной в своих решениях.

20

Эрик Рюссель обожал проводить ранние вечера дома. Когда стресс дневных событий спадает, когда можно наконец развязать галстук, расстегнуть рубашку, надеть совсем уже растянутые серые треники и бухнуться на диван со стаканом вискаря «Джек Дэниелс» в руке.

Он медленно вращал стакан, отчего кусочки льда танцевали и звякали о хрусталь, и блаженно вдыхал запах. Затем отпивал глоточек и, закрыв глаза, наслаждался взрывавшейся во рту горечью… И постепенно чувствовал во всем теле долгожданное расслабление. Тогда он забрасывал босые ноги на мягкий пуфик, брал пульт, включал стоящий напротив дивана гигантский телевизор и находил очередной эпизод текущего сериала.

В этот вечер он добрых полчаса вальяжно лежал на диване и уже приготовился вздремнуть, но тут завыла сирена тревоги. Она одновременно орала с телеэкрана, из мобильника, компьютера и даже из блока квартирной сигнализации. В вопросах госбезопасности не скупились ни на какие излишества.

Эрик рывком поднялся, выключил телевизор и бросился к компьютеру. Сердце его билось сильнее, чем после сильнейшего приступа гнева, но он даже не старался его унять. Этот сигнал тревоги он распознал с первых звуков.

Пожар на Северном полюсе.

Прошло уже двадцать с лишним лет с тех пор, как большинство центров хранения и обработки данных переселились на макушку мира. В знаменитых дата-центрах было сосредоточено все оборудование информационных систем: серверы, маршрутизаторы, коммутаторы, а прежде всего – драгоценные накопители, где хранились миллиарды миллиардов данных – вся информация, позволяющая бесперебойно функционировать всем учреждениям и предприятиям. Информация обо всем, из всех сфер жизни, необходимая для всей планеты. Жизненно важная информация, которую надлежало бережно хранить. От метеорологических сведений до банковских операций на всех предприятиях Земли, от банковских счетов граждан до их налоговых документов, от медицинских карт до истории запросов в поисковике – все методично записывалось и сохранялось.

А поскольку все организации – и частные компании, и местные власти, и гражданские объединения – были взаимосвязаны и каждое звено опиралось на сведения, полученные от других звеньев, защита данных со временем стала важнейшей заботой и предприятий, и государства.

Дата-центры напоминали огромные, набитые компьютерным оборудованием ангары, которые тянулись, насколько хватало глаз. Одна беда: компьютерное оборудование нагревается, однако не любит высокой температуры. Оно портится, нагреваясь выше двадцати градусов по Цельсию.

На охлаждение этих огромных построек тратилось так много энергии, что, как выяснилось в начале 2020-х, этим отчасти и объяснялось глобальное потепление. И тогда дата-центры стали строить в холодных регионах, поближе к Северному полюсу: там, где температура и так опускается ниже минус сорока по Цельсию, проще охлаждать оборудование, не тратя на это много энергии…

Настал день, когда правительство осознало, как сильно зависит не только от государственных приложений и данных, но и от приложений и данных, принадлежащих частным компаниям: все они составляли единую сеть. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы хакеры, сидящие на другом конце Земли, поставили под угрозу функционирование всего общества. В этой сфере деятельности провал одного игрока потащит за собой остальных, и вся система рухнет, как карточный домик.

С этого дня правительство принялось давить на крупные частные компании, чтобы объединить основные дата-центры в зонах, постоянно находящихся под наблюдением государства. Места их размещения были особенно тщательно защищены от любого риска: от нападений, хакерских взломов, поджогов, затопления, любой неисправности электросистемы…

Пожар на Северном полюсе.

Рюссель знал, что все предусмотрено: все возможные сценарии распространения огня изучены и все средства защиты готовы. В теории, система должна сама запустить автоматические механизмы тушения огня и ими управлять.

Несколько кликов – и Эрик увидел на экране номер охваченного огнем дата-центра и место возникновения пожара. Еще несколько кликов – и перед ним появилось изображение с нескольких камер слежения в зале. Который пожирало пламя.

Эрик понял и проанализировал проблему за несколько секунд.

– Чтоб тебя… Аккумуляторная… – сквозь зубы процедил он.

Аккумуляторная – это просто какой-то ад. Когда выгорают аккумуляторные, это сущий кошмар.

Он бросил беглый взгляд на план этажа. Рядом огромный зал, где стоят более пятнадцати тысяч серверов. Еще три клика – и камера показала его Эрику.

– Вот черт, задымление!

Он включил картинку с ближайшей к аккумуляторной камеры. Дверь исчезла, вместо дверного проема – разверстая пасть, откуда вырывался огонь.

Учитывая разницу во времени, на Северном полюсе сейчас было 23:47. Отряды службы безопасности круглосуточно в состоянии боевой готовности. Эрик схватил телефон, набрал номер, раздались гудки, но никто не ответил. От этого давление у него еще немного подскочило. Он бросил сигарету на ковер и привычным движением хотел ее погасить. Но не учел, что стоит на ковре босиком, и больно обжег стопу.

В конце концов на звонок ответили, и голос дежурного успокоил Эрика. Дежурный пристально следит за развитием событий. Все приборы работают безукоризненно: электропитание в зале, где возник пожар, выключено, автоматические системы тушения заработали, люки дымоуловителей открылись. Пожарная команда скоро прибудет на место, но здешняя аппаратура явно справится и без пожарных.

Не отводя глаз от экрана, Эрик дал отбой. Огонь, похоже, ослабевал. Должно быть, подача углекислого газа помогла. Если этого будет достаточно, носители удастся спасти; если нет, пожарные запустят в зал воду и получится настоящая Березина[10].

В большом зале было четко видно, как потолочные дымоуловители высасывают дым.

Эрик, не отводя глаз от экрана, отхлебнул виски и зажег еще одну сигарету.

Дым, поначалу густой, истончился и наконец рассеялся.

Сидя за своей клавиатурой, Эрик поворачивал камеры туда-сюда, рассматривая помещения под разными углами. Казалось, все вернулось в норму.

Зазвонил телефон, и Эрик взял трубку:

– Рюссель.

– Все в порядке, месье Рюссель. Огонь потушили.

– Прекрасно. Пусть дежурный всю ночь следит за экраном. Детекторы дыма могли выгореть, и никто не узнает, если снова возникнет возгорание.

– Это предусмотрено в протоколе.

Эрик отсоединился и вернулся на диван. Еще один глоток виски, еще одна сигарета, и он снова включил сериал. Но на этот раз ему не удалось расслабиться. Острие стресса так и осталось внутри, и история, которая разворачивалась на экране, Эрика больше не увлекала.

Эпизод закончился, начался следующий.

У Эрика внутри словно засел тяжелый груз, который давил и не давал дышать.

Схватив пульт телевизора, он поставил сериал на паузу. Встал, вгляделся в экран компьютера, где по-прежнему транслировалось изображение из сгоревшего зала. Пробежав пальцами по клавиатуре, он повернул камеру и направил ее на потолок.

– Черт возьми, что за бардак! – крикнул он, бросился к телефону и снова позвонил дежурному. – Вы что, совсем ничего не видите? Эти чертовы дымоуловители остались открытыми!

– Не понимаю… Они автоматизированы, должны закрыться сами, как только прекратится задымление…

– Но система не сработала! Следить за этим – ваша работа, черт вас возьми!

Не прекращая разговора, Эрик набирал на клавиатуре пароли, чтобы обеспечить себе доступ к системе контроля за уловителями дыма.

– Однако, – говорил тем временем дежурный, – не ради самооправдания, но скажу, что зал перегрелся, а потому будет совсем неплохо, если он немного охладится… Вы ведь знаете, что носители информации не любят перегрева…

Этот придурок, кажется, собирается прочесть ему лекцию!

Эрик вбил последний код доступа и посмотрел, как закрываются дымоуловители.

– Вы в курсе, какая там сегодня температура снаружи?

– Э-э… вроде бы… минус тридцать один.

– И вы небось думаете: вот как прекрасно-то, что серверы ночку проведут в морозилке, остудятся после пожара?

– Ну… как бы…

– Если б вы хоть что-то смыслили, вы бы знали, что влажность при низких температурах для железа хуже нагрева. На электрическом оборудовании образуется конденсат, и он вызывает короткие замыкания. А это очень быстро и фатально.

– Я… я не знал, простите…

– В этом зале минимум пятнадцать тысяч серверов. Какой-то час – и, если их заморозить, любой может изжариться.

– Ну… тогда закрою дымоуловители.

– Да я уже всё закрыл, болван!

21

Дорога вела к причалу вдоль горного карниза под ярким солнцем. Огромные приморские сосны, от десятилетий на ветру окривевшие, словно делали реверанс путешественникам.

Серферы старались изо всех сил. Снова и снова они падали, погружались в неспокойную воду, опасно кувыркались в горько-соленой воде.

– Ну как можно это любить? Ты же только и делаешь, что падаешь, – не выдержал Давид.

Эва таинственно ему подмигнула:

– Предлагаю тебе ответить на этот вопрос самостоятельно.

Давид задумался… но логичного ответа в голову не пришло.

– Куда ты меня везешь? – спросила Эва.

– Скоро узнаешь, – сказал Давид, тоже таинственно подмигнув.

– Кстати, как проходит твое освобождение из добровольного рабства?

Давид улыбнулся:

– Большое тебе спасибо за лужу в ванной – я вчера вечером отказался закрыть окно, хотя приложение безопасности требовало, ссылаясь на будущий дождик.

– Мои поздравления.

– Я потом эту лужу вытирал целых полчаса.

– Это цена твоей свободы.

– Мне хотелось омлета с сыром, и я его съел, хотя приложение здоровья советовало рыбу на пару. Мой холестерин небось уже зашкаливает.

– Твое тело само знает, что ему нужно.

– Позволь мне в этом усомниться. Если бы я прислушивался к своим желаниям, я бы утром, днем и вечером ел шоколад.

– Вряд ли. Знаешь, однажды на детях провели такой эксперимент. Им предоставили полную свободу в еде, и они целую неделю могли есть что хотят, без ограничений. В первый день они набросились на пирожные, торты и прочие сласти. Но в последующие дни они уже выбирали совсем другое, в том числе фрукты и овощи. Под конец недели их меню пришло в равновесие.

– Верится с трудом…

– Когда ешь всякую гадость, это ты не к телу прислушиваешься, а ищешь удовольствий, чтобы хоть как-то компенсировать душевные страдания. А когда ты свободен и обретаешь гармонию, питание приходит к равновесию само, естественным путем.

В ответ раздалось недоверчивое хмыканье.

– А что еще ты делал?

– Опубликовал в LoveMe свою фотку, где я, еще не причесавшись, встаю с постели, и пожаловался, что у меня не хватает сил проснуться. Это стоило мне множества морализаторских комментариев, и, само собой, постом никто не поделился.

– Отлично. Того, что хорошо для тебя, вряд ли дожидается кто-нибудь еще. Прими свою самость, свою единственность! Как говорил Ницше, а до него древнегреческий поэт Пиндар: «Стань тем, кто ты есть!»[11]

– А еще я выходил под дождь без зонтика, который порекомендовало приложение, и мне представился случай опубликовать фотку своей мокрой головы и насквозь вымокшей одежды. Собрал всего два лайка. Наверняка кто-то просто промахнулся мимо кнопки.

– И как ты себя ощущаешь?

– Как будто я уничтожил годы методичной капитализации своих подписчиков.

– Ме-то-дич-на-я ка-пи-та-ли-за-ци-я сво-их под-пис-чи-ков, – произнесла она, выделяя каждый слог. – Определение дружбы по Давиду Лизнеру. Да ладно тебе. Забей на чужие суждения, стань свободным!

– Не понимаю, куда все это меня заведет… А тем временем меня заваливают оповещениями все мои приложения, которые хотят мне добра и тревожатся, видя, что я сбился с пути.

– Ладно… но где будет этот таинственный эксперимент, который ты для меня приготовил?

– На двух разных площадках. Погода идеально подходит – тебе оба раза придется провести часа два на воздухе.

– А почему на двух площадках?

– По указаниям профессора социальной психологии. Мы воспроизведем эксперимент, который когда-то поставили канадский и американский психологи, Дональд Даттон и Артур Арон.

Солнце стояло уже высоко, когда они подошли к небоскребам в центре города и остановились перед пешеходным мостиком через реку. Широкий такой мост, с железными перилами, на которые влюбленные в знак вечной верности вешали замки. Вдоль набережной простирались променады для пешеходов, а уровнем ниже – велосипедные дорожки.

– Вот, возьми блокнот. Встань на середине мостика и заговаривай с прохожими: ты якобы интересуешься впечатлением, которое производят на людей пейзажи. Но спрашивай только мужчин.

– А дальше что?

– В блокнот вложен опросный лист, и вопросы помогут тебе определить, как они видят и оценивают окружающее. В конце ты должна сказать им такую фразу – слово в слово, это очень важно: «Я дам вам свой телефон на случай, если у вас появятся вопросы о моем исследовании». Потом ты каждому выдашь маленькую бумажку с номером телефона – вот, держи. Телефон я на день взял напрокат. А затем ты поставишь галку, чтобы мы потом сосчитали всех, кто участвовал в опросе.

– Я так понимаю, их ответы тебе безразличны и цель у тебя иная.

– От тебя ничего не скроешь.

– Ну так что же это за цель?

Давид улыбнулся:

– Я пока не могу сказать, иначе я невольно на тебя повлияю.

– Ну хорошо, а сколько раз я должна все это повторять?

– Вообще, нужна довольно большая выборка. А сколько человек, я забыл спросить у профессора. Ладно, остановимся на пятидесяти.

– Должно получиться быстро. Народу там полно.

Эва поднялась на мостик, и Давид увидел, как она заговорила с первым прохожим. Похоже, тот согласился ответить на вопросы. Ничего удивительного: Эва привлекательная девушка.

Спустя час она вернулась к Давиду с пачкой ответов, и на этот раз они вошли в небоскреб.

– Какова дальнейшая программа?

– Да все та же! – отозвался он, пропуская ее в лифт.

Они поднялись на сотый этаж и по ярко освещенному холлу вышли к знаменитому висячему мосту между двумя самыми высокими башнями в городе. Застекленная дверь отъехала в сторону, и в холл ворвался теплый ветер.

Заграждения едва доходили до груди и были сделаны из абсолютно прозрачного стекла. Казалось, их вообще нет…

– Я не могу! – задохнувшись и побледнев, произнесла Эва. – Не то чтобы я боялась высоты, но должны же быть какие-то границы…

– Стой посередине и смотри вдаль.

– Посередине, посередине… Учитывая, что переход довольно узкий, разница невелика!

– Тут ежедневно проходят сотни людей, и никто еще не упал.

– О господи, – прошептала она, делая шаг вперед.

Давид взял ее под руку и медленно повел, стараясь не показать, что ему тоже не по себе. Ветер разметал ему волосы, задул в уши, и казалось, что мостик сейчас перевернется. Эва цеплялась за Давида. Не глядя вниз, он вперил взгляд в дальний небоскреб. Но облака вокруг небоскреба плыли, и небоскреб как будто покачнулся.

– Вот черт! Он же шатается! – крикнула Эва.

Мостик и вправду слегка раскачивался.

– Ничего, – утешил Давид, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мост сделан из гибкого материала, вот он и вибрирует на ветру. Все нормально.

Они остановились на середине. Давид глубоко вздохнул, незаметно стараясь расслабиться.

Теперь они стояли над городом, а голубоватая поверхность океана вдали мерцала солнечным светом до самого горизонта.

– Сказочный вид, правда? Посмотри, отсюда виден и твой остров.

– Не надо мне было с него уезжать.

Давид отдал ей блокнот и бумажки с номером второго телефона, тоже взятого напрокат.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– А можешь меня сфотографировать для LoveMe?

Эва ничего не ответила, но телефон у Давида взяла.

Тот медленно пятился, пока спиной не почувствовал стеклянное ограждение, и встал в позу, изобразив испуганную гримасу.

– Ты набрал бы гораздо больше лайков, если бы встал по ту сторону ограды, – делая снимки, заметила Эва.

– Можно отретушировать фото и убрать ограждение, но не хочу омрачать свою карму, приукрашивая действительность.

– Ты быстро обучаешься. Твой телефон вибрирует, держи. Тебе сообщение.

Давид вернулся в холл, предоставив Эву прохожим.

Фотографию он опубликовал с таким комментарием: «Умираю со страху, у меня кружится голова!» – и только потом открыл сообщение. Оно оказалось от агента Тома Хана.

«Дело движется?»

Давид вспомнил, что надо бы послать ему отчет о расходах, пока банковский счет не ушел в минус.

«Дело стартовало, но пока без достижений. Она оказалась из породы не поддающихся воздействию».

Спустя два часа Давид и Эва сидели за столиком в атмосферном, тихом баре а-ля английский паб. Оба взятых напрокат телефона Давид выложил на стол.

– А теперь что?

– Пропустим по стаканчику, дожидаясь, пока рыбка клюнет.

– Объясни!

– Сначала я сделаю заказ. Дай угадаю: томатный сок! Или морковный с имбирем!

– Теперь для тебя: напиток, который уж не знаю какое приложение выбрало бы на твоем месте.

В результате они заказали два бокала белого вина и тапас. Один из телефонов зазвонил.

– Правый! – сказал Давид. – С висячего моста. Ответь!

– А что мне говорить?

– Да что угодно. Не имеет значения.

– Алло?.. Да, это я… Вам пришла идея?.. Очень хорошо, я буду иметь в виду… Ах, нет, благодарю вас… Нет, я не заинтересована.

Она отсоединилась и сказала:

– До чего же тупые бывают парни!

Давид ограничился улыбкой.

– Ну хорошо, так что же наш эксперимент? – сказала она.

Давид подождал, пока официантка поставит на стол напитки.

– Идея в том, чтобы сосчитать, сколько людей с каждого моста тебе сегодня позвонит.

– А? Зачем?

– Очевидно, что всех, кого ты опрашивала, твое исследование не колышет.

– Ну не знаю: у вас тут все не так, меня уже ничего не удивляет.

– Можешь мне поверить: на исследование им абсолютно плевать. Стало быть, можно исходить из того, что звонят они с одной целью…

– Закадрить меня.

– Именно.

– И ты хочешь узнать…

Тут снова зазвонил правый телефон.

Эва ответила и отсоединилась через минуту, вежливо отшив воздыхателя.

– Ты хочешь узнать, в каком качестве я соблазнительнее: как стойкая женщина или как оцепеневшая от страха девчонка?

Давид покачал головой:

– Я наблюдал за тобой на висячем мосту. Через десять минут твой страх исчез, а ты простояла там больше двух часов.

Тут зазвонил левый телефон. Давид взял свой бокал и, дождавшись, когда Эва ответит и даст отбой, поднял его:

– За твою привлекательность!

Вечер проходил быстро, под звонки обоих телефонов, причем каждый вызов был короче предыдущего. Закуски все прибывали, и легкий аперитив превратился в поздний и плотный ужин.

В одиннадцать часов они решили сделать подсчеты. Результаты были совершенно очевидными: Эве позвонили 12 % мужчин с моста внизу и около 50 % мужчин с моста висячего.

– Эти результаты очень близки к тем, что были получены при оригинальном эксперименте, – сообщил Давид. – На головокружительной высоте люди неверно трактуют то, что чувствуют. Частый пульс, дрожь, повлажневшие руки, пересохшее горло – все это похоже на любовную лихорадку; им показалось, что они влюблены. На самом же деле эти ощущения возникают от страха высоты.

Такой анализ, похоже, позабавил Эву.

– На сей раз, – продолжил он, – ты не можешь обвинить их в том, что у них все от головы. Тут в чистом виде вопрос эмоций.

Эва подняла бровь:

– Упасть в чьи-то объятия или упасть с моста… В обоих случаях у тебя захватит дух.

Давид улыбнулся и, прежде чем ответить, глотнул вина:

– Вот видишь, Эва. Если люди неспособны даже распознать, влюблены они или нет, как они, по-твоему, смогут принимать правильные решения?

22

Эва повернула ключ в двери квартиры Робера Соло.

– Если он употреблял экстази, мы, конечно, найдем это вещество у него дома.

– Думаю, шансы есть. Ты здесь раньше бывала?

– Нет, но дубликат ключей сделали очень давно. У него не было родных, кроме нас.

Дверь открылась, и они увидели красивую прихожую с паркетным полом и лепниной на потолке. Надо сказать, что дом находился в старой части города, которая с годами постепенно уменьшалась, как шагреневая кожа.

– Здесь какой-то затхлый запах, – сказала Эва. – Просто невыносимо, пойду открою окно.

Она пересекла прихожую – паркет застонал у нее под ногами – и застыла у двери в комнату.

– Что такое?

Она молчала. Давид подошел и оказался в заставленной книжными шкафами просторной гостиной. Шкафы были пусты, а по всему полу валялись книги. В углу притулился письменный стол, зияющий выдвинутыми ящиками, а вокруг разбросаны, рассыпаны по полу открытые папки. Большой комод постигла та же участь. Длинный стол завален раскиданными документами.

В общем, картина еще та. Настоящее осквернение жилища покойного.

– Нас кто-то опередил и забрал экстази, – предположил Давид.

– Разворошив все папки?

Давид не уловил сарказма. Он подозревал, что все бумаги перерыли сотрудники секретных служб – искали свой вожделенный отчет. Могли бы вести себя уважительнее. Времени у них было достаточно.

Эва вошла в комнату и обогнула ее по кругу, явно огорченная, опечаленная. А Давид вдруг ощутил, как скверно он себя повел, согласившись быть сообщником этих людей. Ему стало стыдно. Стыдно, что скрывает от Эвы правду, морочит ей голову, пытается повлиять на нее обманом и врет сам себе, будто все это делает ради нее. В душе он чувствовал себя… негодяем. Да, настоящим негодяем… А потом внутри вдруг поднялась волна блаженства, и мозг захлестнуло что-то похожее на эйфорию. Произошел резкий выброс серотонина.

Эва взяла свой телефон и набрала какой-то номер.

– Кому ты звонишь?

– Его лечащему врачу. Если Робер был аддиктом, врач наверняка об этом знал, потому что они дружили.

– Он все равно нам не скажет. Медицинская тайна простирается за пределы смерти.

Эва пожала плечами:

– Он не стал бы делать вскрытие, если бы нам не доверял.

Врач взял трубку, и Эва включила громкую связь:

– Здравствуйте, это Эва Монтойя.

– Здравствуйте.

– Мне рассказали, что́ вы обнаружили на вскрытии, спасибо вам большое. Как вы думаете, передозировка серотонином могла произойти при употреблении экстази? Мой дядя употреблял вещества?

– Нет-нет, это невозможно. Вы ведь помните, Робер стал свидетелем ограбления банка, которое обернулось резней. Он уцелел, но этот опыт его травмировал, как и всех выживших. И его лечили MDMA – обычно его прописывают при посттравматическом стрессовом расстройстве. Но Робер плохо на него отреагировал, у него развился острый гепатит, то есть внезапно отказала печень. Спасли в последнюю минуту. А MDMA – основная составляющая экстази. Робер не мог его принимать. Он уже давно был бы мертв.

Эва бросила на Давида торжествующий взгляд.

– Но тогда откуда могла взяться передозировка?

Наступила тишина, потом раздался тяжелый вздох, означавший то ли сомнение, то ли бессилие.

– Боюсь, в программе импланта эмоциональной регуляции какая-то ошибка. Других версий у меня нет.

Эва нахмурилась:

– O’кей, спасибо за информацию. Хорошего дня.

Она отсоединилась и обернулась к Давиду, который грустно качал головой.

– Я об этом уже думал, – поспешил заметить он, – и проверил исходный код. У меня осталась копия – я тогда работал над этим проектом. Нет там никаких ошибок.

Эва с сомнением смерила его взглядом:

– Может, потом программу кто-нибудь нарочно модифицировал.

– А мы сейчас это узнаем.

Давид взял телефон и позвонил прежнему коллеге по группе разработки.

– Привет, Джефф!

– Привет, Давид! Сколько лет, сколько зим.

– Да не говори. Слушай, я тебе потом позвоню, поболтаем нормально, но сейчас у меня мало времени и мне срочно нужна информация.

– Так.

– Можешь сказать, кто проводил последнюю модификацию программы импланта эмоциональной регуляции и когда это было?

– Запросто, один момент.

Давид подмигнул Эве.

– Так… подожди… Это было… да, собственно, ничего и не было. Никто не вмешивался в программу после того, как ее запустили. А значит, мы недурно потрудились, старина!

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Спасибо, я тебе еще позвоню. Пока.

Давид отсоединился. От такой новости у него застыла кровь.

– Ну и? – спросила Эва.

– Похоже, предчувствие тебя не обмануло… Программа тут ни при чем. Видимо, Робера убили, введя ему вещество, высвобождающее серотонин.

Эва еще побродила по комнате, то и дело останавливая взгляд на разбросанных предметах.

– Пошли отсюда, – наконец сказала она. – Мне как-то неприятно. Мы как будто вломились в его внутренний мир.

Едва она произнесла эти слова, взгляд Давида упал на черно-белую фотографию, затесавшуюся в груду документов на столе. На снимке была изображена молодая обнаженная женщина, к уголку прилеплена клейкая бумажка. Женщина стояла в непринужденной позе, ничуть не смущаясь и не робея, – напротив, смотрела на фотографа уверенно, как будто даже с вызовом. На бумажке явно мужской рукой было нацарапано: «Розлин, рабочий» – и дальше номер телефона.

Давид сразу узнал эту женщину.

Это была жена ректора университета Шарля Костелло.

23

Миотезоро опустился в мягкое белое кресло в гостиной Давида.

– С тех пор как Давид рассказал мне о тебе, я все хотел узнать, что за девушка вокруг него вьется, – сообщил он Эве.

– Он так шутит, – быстро вставил Давид. – Не обижайся.

Эва улыбнулась:

– Mio tesoro… Твои родители были почитателями оперы?

– Сказать по правде, они наградили меня таким банальным именем, что пришлось его поменять.

– Так это не настоящее твое имя? Ты мне никогда не говорил! – возмутился Давид.

– А как иначе я сохранил бы свою тайну?

– А я-то все гадал, откуда оно взялось…

– «Дон Жуан», – развеселилась Эва, – акт второй, сцена вторая, ария тенора. «Mio tesoro» означает «мое сокровище, «мой дорогой».

– Шутишь? – удивился Давид. – Черт, так вот почему все улыбаются, когда я звоню тебе с работы!

Миотезоро расхохотался – словно дверная ручка заскрипела.

– Ладно, – сказала Эва, – вернемся к нашим баранам. Давид подозревает Шарля Костелло в убийстве из ревности.

– Костелло… – задумчиво повторил Миотезоро, качая головой. – Профессор моего университета повинен в убийстве из ревности! Мысль соблазнительная, но, друзья мои, верится с трудом.

– И у меня тоже предчувствие, что он тут ни при чем, – сказала Эва.

«Опять двадцать пять, – подумал Давид. – Эва со своими предчувствиями…»

– Но это бы объяснило, почему он не разрешил вскрытие.

– А еще как-то странно, что Розлин Костелло изменяет мужу с другим стариком. В том, что красивая молодая женщина выходит замуж за харизматичного старика с видным положением в обществе, ничего странного нет: многие женщины мечтают о таком браке. Но тогда они изменяют мужьям с юными эфебами.

– Это у тебя женоненавистничество в чистом виде!

– Беру свои слова обратно. Видать, женщины и правда предпочитают, чтобы их ласкали трясущимися руками.

Эва обернулась к Давиду, а на Миотезоро снова напал смех.

– Ну и дурак твой парень!

– В этом и кроется его обаяние…

– Ладно, – сказал Миотезоро, – хватит шуточек. Есть еще одна деталь.

– Какая?

– Раздобыть серотонин-высвобождающий агент очень трудно. Это вещество может быть использовано как наркотик, а значит, подлежит серьезному учету, строгому распределению и жесткому контролю. Даже если его покупает врач, он обязан зарегистрироваться, а мы отслеживаем его заказ. Вряд ли Костелло пошел бы на такой риск.

– Мы многого не знаем. Может, у него в этой области связи. Или есть доступ к препарату…

Миотезоро явно сомневался. Эва в задумчивости молчала. Давид обдумывал информацию со всех сторон.

– Ладно, – заговорил он наконец. – Давайте навестим его, поговорим о его жене и посмотрим, какова будет реакция.

– Хорошая мысль…

– Это без меня, – сказал Миотезоро. – Я еще студент, я не хочу, чтоб мне надавали по шапке.

Тут завибрировал телефон Давида. Оповещение от страховщика жилья: «Оставляйте зажженным свет, когда уходите из дома, и вор раздумает вас грабить».

Сообщение Давид стер.

Спустя полчаса Эва и Давид явились в канцелярию университетского ректората и постучали в застекленную дверь маленького кабинета. Никого.

Давид поморщился:

– Наверное, в это время все секретари уходят.

Эва повернула ручку, и дверь открылась. Следом за Эвой Давид шагнул через порог, они миновали два кабинета, справа и слева, и Эва постучалась в дверь ректора. Снова никакого ответа.

Она немного подождала и вошла.

– О господи!

Давид поспешил следом.

Шарль Костелло лежал на спине без сознания, а вокруг валялись разбросанные бумаги. Красное лицо ректора было покрыто каплями пота, рот полуоткрыт, глаза вытаращены, зрачки расширены.

24

Волны накатывали на берег одна за другой: зарождались в открытом море, постепенно набирались сил, в последнем порыве достать до неба взмывали, а потом сворачивались в огромный бурун, который с грохотом разбивался и взрывался, распространяя вокруг йодистый запах.

Внизу, лежа на животе на своих досках и стараясь поймать волну, по воде руками гребли серферы. И что за удовольствие они в этом находят?

Через несколько минут, припарковавшись против сада Эвы, Давид вышел из машины. Он с самого начала знал, что будет непросто убедить Эву даже на время перебраться на Правильную территорию, но время шло, и задача становилась все сложнее. Эва охотно соглашалась на эксперименты, доказывающие иллюзорность свободы воли, но не давала разубедить себя в том, что модель островной жизни верна.

Давид со своей стороны силился отвечать на вызовы, которые она ему бросала, делая вид, будто их игра честна. Но, вводя ее в заблуждение, он постоянно чувствовал себя обманщиком, и это чувство стоило ему все дороже. Лгать незнакомому человеку – дело относительно легкое. А вот врать тому, кого узнал ближе и научился ценить, гораздо труднее. Такая ложь давит тяжким грузом. Накануне, получив из банка оповещение о том, что его счет вот-вот уйдет в минус, Давид в конце концов отправил Тома Хану отчет о своих расходах, и эта простая формальность разбудила в нем чувство вины. Теперь Давида вгоняла в уныние даже перспектива в случае успеха его миссии получить круглую сумму.

И вдобавок ко всему Эве удалось всерьез заинтересовать его своим взглядом на вещи – а ведь поначалу он только притворялся, что ему интересно. Теперь же он видел обе модели общества полнее, не так бинарно и однозначно, а разговоры с Эвой давали ему пищу для размышлений.

Феликс и Теодор были верны себе и сидели за шахматной доской. Давид улыбнулся: будь здесь Миотезоро, он, несомненно, увидел бы в них идеальных партнеров для Розлин Костелло.

Старики приняли его по обыкновению холодно. Они явно сохраняли свое бинарное и однозначное представление о Правильных…

Эва попросила подождать, и, пока ее не было, Давид задумался о работе. Он не знал, что делать. Вернуться к прежней жизни, снова погрузиться в эту ужасную атмосферу под крылом у Эрика Рюсселя, заняться своим проектом и, быть может, заполучить джекпот, если его догадки и наметки окажутся верны? Или все бросить, засесть дома, как все, и жить припеваючи? Или, рискуя опозориться, сменить работу на другую, где он будет не так хорош? На что решиться? Он думал об этом постоянно, но решение не приходило…

– У тебя озабоченный вид, – возвратившись, заметила Эва.

– Да так, пустяки… Или не пустяки, мне надо принять решение о моем профессиональном будущем, а я все колеблюсь. Просто мука какая-то…

Эва с улыбкой взглянула на него.

– Чему ты улыбаешься?

– Чтобы быть уверенным, что принял верное решение относительно будущего, надо… понимать это будущее. Ты не находишь, что жизнь была бы смертельно скучной, если бы мы наперед знали, что нас ожидает? Что вся прелесть нашего существования зиждется на сомнениях?

– Даже не знаю…

– Представь себе игру, где ты заранее знаешь, какая карта тебе выпадет и какой ход сделают остальные. Никакой игры просто не получится. Так и в жизни: вся соль в случайности.

– Может быть…

– Но видишь ли, чтобы даже в неуверенности хорошо жить и спокойно рассуждать, надо избавиться от страха принять неправильное решение. Потому что, если бояться ошибок и поражений, очень трудно принять любое решение, ты от этого будешь страдать: твой интеллект будет кружить и петлять, прокручивая в голове все возможные варианты, хотя достаточно было просто прислушаться к своему сердцу. Главное – уметь принять свое поражение: ты посмеешь решать, рисковать и жить в неуверенности, только если ты примешь возможность провала. Сэмюэл Беккет писал: «Все это уже было. Никогда ничего другого. Пробовал. Не сумел. Не имеет значения. Снова попробуй. Снова не сумей. Не сумей лучше»[12]. Если замкнешься и остановишься на том, что уже умеешь, сам себя загонишь на узкую, протоптанную тропу и откажешься от экзистенциальной свободы. Ты сам себе урежешь амплитуду существования, а вместе с ней и собственную идентичность. Ну и зачем?

Она ненадолго задумалась и прибавила:

– Если слишком цепляться за свою жизнь, можно оказаться от нее в стороне.

Она замолчала, но ее последние слова гулким эхом отозвались в сознании Давида.

– В обществе, – снова заговорила она, – люди, полагаясь на прогнозы алгоритмов, избегают ошибок, но живут не своей жизнью. Для экономики это, может, и хорошо, а для индивидуума – беда…

Старики были явно довольны диатрибой своей подопечной. Давид кивнул и подумал, что ему никогда не убедить ее примкнуть к Правильным. Гиблое дело.

Эва повела Давида за дом – вроде бы для того, чтобы они смогли спокойно поговорить.

– Очень странный сад, я уже не первый раз замечаю, – сказал Давид. – Выглядит беспорядочным, но не запущенным…

– Это такая помесь леса с садом, – рассмеялась она. – Не то лес, не то огород, если угодно.

– То есть?

– Он кормит всю семью, мы его содержим по модели пермакультуры: предпочитаем сотрудничать с природой, а не подчинять ее себе. Наш основной метод – дать лесу развиваться естественным путем: он растет ярусами, каждое растение может опереться на соседние. Одни получают друг от друга необходимую тень, другие вбирают в себя питательные вещества, которые сосед аккумулирует в почве. Именно поэтому в природе так важно биоразнообразие – это важнейший актив. Ваши монокультуры, засеянные одинаковыми растениями целые поля, гектары суть тотальное извращение. Они разъедают и истощают почву, влияют на микроорганизмы и насекомых, в результате чего быстрее развиваются заболевания и размножаются паразиты. Из-за этого вы вываливаете на поля тонны пестицидов, а они загрязняют и почву, и реки, и океаны… И возникает порочный круг! А в нашем лесу невероятное разнообразие – деревья, в частности фруктовые, вьюны, грибы, овощи, растения ароматические, лекарственные… И каждое из них на своем месте… Вроде ничего такого, но это подлинное искусство. Ничто не пущено на самотек.

– Потрясающе. Я и не догадывался…

– Мы учились и трудились семь лет, прежде чем прийти к такому результату. Теперь система работает практически сама и плодоносит круглый год.

– Круглый год?

– Круглый год. Спасибо этому лесу, мы можем сами себя прокормить.

– Серьезно?

– Ну правда… По пятьсот квадратных метров на человека – и дело сделано.

Они уселись за стол в саду, Эва принесла графин с водой и налила Давиду большую кружку.

– Я все думаю, удастся ли им спасти Костелло, – сказала она.

– Трудно сказать. В любом случае предчувствие тебя, похоже, опять не обмануло. Если эти два дела между собой связаны, Костелло окажется невиновен.

– Я и чувствовала, что он невиновен. Я так ясно это чувствовала, что для меня это уже было очевидностью.

Давид несколько мгновений внимательно смотрел на нее:

– И все-таки очень уж они странные, эти твои предчувствия…

– Интуиция. Мы ведь об этом уже говорили: она проявляется через тело, поэтому так важно оставаться с ним на связи. Ты планируешь каждый день понемногу танцевать?

– Ну… не каждый день, но я уже несколько раз танцевал.

– Не надо себя заставлять, просто не забывай танцевать регулярно. Танец – это удовольствие, даже если танцуешь дома сам с собой!

– Может, это вопрос привычки…

– И поэтому важно сделать танец привычкой! Дальше: чтобы слышать свою интуицию, надо освободить разум. Рассказать?

– Почему нет?

– А если освободить разум, гораздо легче принимать решения – это как раз твоя тема…

– Да, но я не понимаю, о чем речь.

– Надо освободиться от машинальных мыслей. Ну, знаешь, от всякой мелочи, что постоянно толчется в голове…

– Освободиться от собственных мыслей? Не понимаю, зачем мне от них освобождаться!

Эва рассмеялась:

– Думать очень полезно, это ясно. Но когда мы слишком погружаемся в свои мысли, это искажает наше восприятие и себя, и мира, выдергивает из реальной жизни и не дает вслушаться в то, что происходит в нас самих и вокруг нас, здесь и сейчас.

– Для меня это слишком запутанно…

Эва налила ему еще кружку воды.

– Да нет, спасибо, я не хочу пить.

– Пей, это поможет разрешить твою проблему.

– Какую проблему?

– Потом увидишь. Пей.

– Ну ладно…

– На самом деле, – снова заговорила она, – есть разные категории навязчивых мыслей. Прежде всего, те, что увлекают твой разум в прошлое: ты снова слышишь слова, которые когда-то звучали, видишь события, которые происходили, все, что когда-то делали и ты, и другие. Опыт говорит, что эти воспоминания редко бывают положительными: мы сожалеем о том, что сказали или сделали, о том, что нам не удалось сказать или сделать, перебираем в уме чужие слова, чужие поступки, как мы отреагировали, чему не смогли помешать… И вот что интересно: если долго о них думать, они разрастаются. А возвращаясь к ним снова и снова, мы представляем их гораздо опаснее, чем они есть, и наши мелкие заботы становятся огромными. Они кажутся нам неуправляемыми, и мы перед ними пасуем. И все только потому, что мы позволяем нашим мыслям занять место, которого они занимать не должны.

– Это верно, здравый смысл велит изучить проблему с холодным рассудком, а потом быстро решить.

– Именно. А если думать о них снова, и снова, и снова, это серьезно усложняет задачу. Не говоря уж о том, что некоторые проблемы не стоят решения: иногда решать их поздно, они остались в прошлом, и снова обдумывать их бесполезно. Это может привести только к тому, что наш разум настроится на отрицательную волну, и мы будем от этого страдать и чувствовать себя несчастными. Однако вопреки всему мы именно так и поступаем!

– Да понятно.

– Другая категория – это мысли, направленные в будущее.

– И они обычно позитивнее!

– Отнюдь не всегда: есть люди, вечно боящиеся будущего, которое может даже не наступить. Но даже когда ты думаешь о ближайшем отпуске, о приятной покупке или о повышении по службе, эти положительные мысли вовсе не так уж безобидны.

– Не понимаю, в чем здесь проблема.

– Такие мысли уводят тебя от настоящего, поддерживая иллюзию, что будущее окажется лучше, сделает тебя счастливее, – они мешают полностью насладиться здесь и сейчас. Ты будешь счастлив, когда уйдешь в отпуск, когда купишь себе желанную вещь, когда тебя повысят. Проблема в том, что в мыслях ты допускаешь, будто в настоящий момент недостаточно счастлив, что прямо сейчас тебе чего-то не хватает. Как будто ты отказываешься от счастья в эту минуту и говоришь себе: «Ничего страшного, я буду счастлив, когда произойдет такое-то событие». Но пойми: это все мираж, обман, потому что такой образ мысли приучает тебя ассоциировать настоящее с нехваткой чего-то желанного, и когда желанное событие произойдет, ты… снова почувствуешь нехватку, и опять станешь говорить себе, что счастье тебя ждет в будущем, когда произойдет еще что-нибудь. И так ты, сам того не замечая, упускаешь всю свою жизнь!

Внезапно наступила тишина.

– Если посмотреть так…

Эва спокойно кивнула и сказала:

– Тут есть еще одна штука. Если чересчур погружаться в свои мысли, отрываешься от тела и не слышишь его посланий.

– Снова-здорово…

– Мы распознаем послания об усталости или голоде, но наше тело общается с нами непрерывно. Однако, если чересчур погружаться в раздумья, посланий тела не различаешь. А от этого могут развиться некоторые болезни. И не только болезни – тут не только о здоровье речь.

В задумчивости Давид машинально кивнул.

Эва снова подала ему кружку воды:

– Держи.

– Мое тело говорит мне, что не хочет больше пить.

– Но на сей раз оно должно, ради высшей цели.

Давид поморщился, но спорить не стал.

– Выход такой, – продолжала Эва. – Надо завести и закрепить новую привычку, но мы, люди, терпеть не можем менять привычки… В этом случае нужен маленький ежедневный ритуал, не больше пяти – десяти минут в день. Но его обязательно надо выполнять ежедневно, а к такому усилию мало кто готов.

– Особенно если вдобавок надо еще по пять минут в день танцевать…

– Ты ведь можешь уделить пятнадцать минут в день на обретение внутреннего равновесия и хорошего самочувствия? Причем это позитивно повлияет на всю твою жизнь!

– Говори, рассказывай, я тебя слушаю.

– Пять или десять минут в день ты решаешь жить здесь и сейчас, прислушиваясь к своему дыханию, к ощущениям своего тела, к тому, что происходит вокруг, осознавая все свои мысли и понимая, что ты их создатель, а можешь стать и наблюдателем…

– Ты говоришь о медитации?

– Именно. О медитации осознанности.

– Нет, это не для меня! Я один раз пытался, но это бесит. И я не умею опустошать голову: мысли все приходят и приходят одна за другой, сами по себе.

– Это естественно, но опустошить голову – вовсе не цель медитации. Надо просто несколько минут осознавать, что́ происходит внутри тебя и снаружи. Через несколько дней ты почувствуешь, что твой контакт с собой и с другими людьми стал прочнее, а через несколько недель заметишь пользу во всех сферах жизни.

– Вот это обещание! – не без иронии заметил Давид.

Эва не обратила внимания на его возглас и продолжила:

– В каждом человеке уживаются множество измерений, и в их числе Делать и Быть. На Западе люди больше склонны жить в измерении действия. Размышлять и действовать. Однако зачастую мы забываем о другом важном измерении: быть.

– Но… если ты живешь, невозможно не быть. И мне кажется, незачем утруждать себя этим вопросом.

Эва на мгновение задержала на нем взгляд и улыбнулась:

– Бывает с тобой так, что день уже подошел к концу, а ты и не заметил?

– Конечно.

– А с приближением Рождества кажется, что с прошлых праздников миновало всего несколько месяцев?

– Да.

Она выдержала длинную паузу и продолжила:

– Когда пребываешь только в измерении делать, не отдаешь себе отчета, насколько быстро пролетает жизнь. Ты словно наблюдаешь за собой со стороны.

Последние слова особенно отчетливо отозвались в сознании Давида: Эва наступила на больную мозоль.

– А когда, – добавила она, – придут наши последние дни, может возникнуть ощущение, что мы многое в жизни сделали, но по-настоящему не жили.

Опять наступила тишина. И в этой тишине слова Эвы влились в его сознание…

– То, что ты сейчас сказала, достаточно сурово, – в конце концов произнес Давид.

Эва подняла на него глаза и снова улыбнулась:

– Но ты-то еще жив и свободен выбирать, как проведешь остаток жизни.

Давид закусил нижнюю губу:

– Разумеется…

– Ощущение, будто время ускользает от нас, возникает из-за того, что нам недостает собственного присутствия и в себе самих, и в мире. Постоянные мысли уводят нас от настоящего момента, отделяют от того, что происходит в нас и вокруг нас здесь и сейчас. В конечном счете мы позволяем своим мыслям управлять нашим разумом, словно они нам чужды и просто завоевали власть над нами. И мы постоянно что-то делаем. Но если все время думать и делать, забываешь быть.

В ответ Давид задумчиво кивнул.

Эва налила ему еще кружку воды.

– Ой нет, я больше не могу!

– Выпей, пожалуйста…

– Но…

– Пей!

– Пффф…

Он подчинился.

– Помнишь, как мы ездили встречаться с Костелло? Ты пригласил меня в два гурманских ресторана. Помнишь, как ты чувствовал себя, пока мы сидели за столиком?

– Замечательно! – отозвался Давид, пытаясь сообразить, к чему она клонит.

– Тебе хотелось бы проживать каждый миг жизни в таком состоянии?

Давид с сомнением покачал головой:

– К сожалению, я вовсе не такой богач, каким кажусь.

– А ты знаешь, на что ты потратил тогда деньги?

– Мы отведали диковинных блюд в волшебном месте…

– Нет, это вторично.

– Я не улавливаю…

– Конечно, деньги были определяющим фактором, но в другом смысле.

– Ты меня совсем запутала…

Эва долго молчала, словно желая подольше подержать его в неведении.

– Непомерные цены в ресторане означали, что каждую минуту ты терял кучу денег…

Она произнесла эту фразу, спокойно выделяя каждое слово, как будто этот тезис что-то доказывал.

– Да, можно и так сказать.

Это навело Давида на мысль, что неплохо бы проверить, оплатили ли секретные службы его расходы.

– И поскольку каждая минута обходилась тебе дорого, ты старался насладиться ею целиком. Поскольку она обходилась тебе дорого, ты нее спеша смаковал каждый кусок, каждый глоток. Поскольку она обходилась тебе дорого, ты постарался сполна насладиться и обстановкой, и атмосферой, и даже нашими отношениями…

Давида эти слова Эвы смутили и привели в замешательство. Он об этом никогда не думал. Но внезапно это так справедливо, так верно, так истинно. Давида окатило смыслом.

– То, чем ты наслаждался в ресторане, – продолжила она, – относится не к качеству блюд, а к состоянию твоей сознания в тот момент.

Давид медленно кивнул.

– И этого состояния сознания, – прибавила она, – добиваются все, сами того не понимая.

– Ты так думаешь?

– Почему некоторые люди занимаются экстремальным спортом? Да потому, что надо полностью осознавать, что делаешь и что происходит вокруг, – это вопрос выживания. Почему другие обожают гонять на автомобилях и мотоциклах? Да потому, что это вынуждает их быть сверхвнимательными ко всему, что происходит на дороге и что они сами делают. Почему молодежь врубает музыку на максимум? Да потому, что музыка заглушает их мысли, и они полностью отдаются слуховым ощущениям… Каждый на свой манер, но все люди бессознательно ищут эту осознанность, которая теряется в повседневности.

Давид слушал ее и думал, в какой же момент сам утратил это качество сознания…

Затем встал.

– Можно я отойду в туалет? Многовато выпил воды…

– Подожди минуты две, я почти закончила.

– O’кей, – сказал Давид, снова усаживаясь на место.

– Так вот: эту осознанность мы и обретаем, занимаясь медитацией.

Давид явственно представил себе, как живет в условиях постоянного благополучия, которое ощущал во время того ужина.

– Перспектива соблазнительная, спору нет.

– Эта осознанность способна изменить твою жизнь до самой глубины. Сознание сконцентрировано на каждом действии, каждом слове, но в то же время расширено, и ты замечаешь все, что происходит внутри тебя и вокруг тебя: ощущения и звуки твоего тела, окружающие тебя звуки, свет, людей, предметы, запахи. Видишь, слышишь и чувствуешь все, что существует здесь и сейчас… И тогда возвращается радость жизни, отношения становятся прекрасными. Жизнь играет новыми красками.

– Ну, так или иначе, продаешь ты эту свою медитацию замечательно! Ладно, я попытаюсь еще раз, имея все это в виду. Столько плюсов, – если я буду о них помнить, у меня появится мотивация.

Эва улыбнулась:

– Парадокс заключается в том, что, если к ним стремиться, ты их не добьешься.

– И в самом деле парадокс! И он идет вразрез со всем, чему меня учили всю жизнь.

– Смысл медитации в том, чтобы быть здесь и сейчас, в себе и в мире. Эти плюсы второстепенны – они не цель, которой мы добиваемся.

– Не вижу разницы.

– Разница в том, мой дорогой Давид, что, если ты ставишь себе цель, ты проецируешь себя в будущее. Согласись, что это скверное начало для человека, который желает встать на якорь в настоящем.

– O’кей… Вполне понятно! – сказал он, снова поднимаясь. – Так где здесь туалет?

– А ты не спеши так, – сказала Эва, снова наполняя его кружку.

– Нет, так нельзя, я не могу столько выпить! И я просто не выдержу, мне надо в уборную…

– Пей, иначе никогда не узнаешь, зачем я тебя заставила столько выпить. И где здесь туалет, тоже никогда не узнаешь…

– Но…

– Пей!

Он посмотрел ей в глаза и понял, что она не отступит. Это, конечно, мучительно, но ему хотелось поскорее завершить беседу, а потому он схватил кружку и опустошил ее в один миг.

– У меня сейчас лопнет мочевой пузырь!

– Теперь прими решение о своем профессиональном будущем, а потом можешь идти.

– А? Ты что такое говоришь? Я же сейчас лопну! Где у вас туалет, черт бы все побрал?!

– Прими решение о своем профессиональном будущем, – произнесла она безучастным тоном.

Давид больше не мог терпеть – это уже стало настоящей пыткой. И он выпалил первое, что пришло в голову:

– Я уволюсь, передам свои наработки коллеге и займусь чем-нибудь другим!

– Ну вот, – сказала она, расплывшись в широкой улыбке. – Бывают моменты, когда тело кричит разуму: «На мыло!»

И только потом прибавила:

– Вторая дверь направо в конце коридора.

25

В тот момент, когда Давид и Эва проехали пограничный пункт, небо разорвали две противоборствующие силы. Плотные черные тучи пытались задавить ясное голубое небо.

Вероятность грозы, постарайтесь по возможности не выходить из дома.

– Ты, наверное, заметила, что я больше не слушаюсь своих приложений.

– И как самочувствие?

– Я бы сказал, двойственное: ощущение свободы на фоне чувства вины.

Давида прервал телефонный звонок. Звонил Миотезоро.

– Мне надо поговорить с вами обоими. Можете сейчас приехать?

Давид обменялся быстрым взглядом с Эвой.

– Мы только что пересекли границу. Если поспешим, будем через час.

– Поосторожнее на дороге, у меня в морге больше нет свободных холодильников.

Когда они толкнули дверь тускло освещенного морга, их друг в белом халате сидел на стуле на колесиках перед выложенным плиткой столом.

– Костелло умер в больнице нынче ночью, – сказал Миотезоро, подъезжая к ним на стуле. – Не приходя сознание. Его привезли ко мне утром.

– А…

– Жаль, что он так и не заговорил, – ему, несомненно, было что рассказать.

– Это с чего ты так решил? – поинтересовался Давид.

– Я вам кое-что сейчас скажу, но имейте в виду, мои зайчики: если вы хоть раз это повторите, я буду отрицать, что такое говорил, и запру обоих в морозилке, пока у вас губы не смерзнутся.

– Мы тебя слушаем.

Некоторое время Миотезоро переводил взгляд с Эвы на Давида и обратно.

– Я сделал одну вещь, которая студентам-стажерам строго запрещена.

– Это какую?

– Я произвел вскрытие Костелло.

– Вскрытие Костелло? – изумился Давид.

– Я же говорю: вам запрещено это повторять. Скверное начало.

– Зачем ты его вскрывал?

– Позавчера я ассистировал при вскрытии Робера Соло. Я видел, как это делал его лечащий врач, и сделал точно так же.

– Ну и?..

Миотезоро выдержал паузу и ответил:

– Те же яйца, только в профиль.

– То есть?

– Симптомы совершенно те же. Никаких сомнений. Серотониновый синдром, передозировка серотонином.

Новость обдала всех холодом.

– Можно подумать, – прибавил Миотезоро, – что нынче такая мода!

– Но… это распространенная причина смерти?

– До Робера Соло я с таким никогда не сталкивался. А я вижу мертвецов изо дня в день…

Давид схватил стул и уселся на него верхом. Эва тоже присела.

– Ладно, – сказал Давид. – Подытожим. Мы имеем два убийства, совершенные одинаковым способом. У жертв есть точки соприкосновения. Оба работали в университете и…

– Оба спали с Розлин Костелло, – дополнил Миотезоро. – Точка соприкосновения здесь, а университет – дело десятое: они работали в разных областях. Соло – социолог, Костелло до своего избрания ректором был врачом. Вряд ли у них были общие дела или исследования. Их связывает только Розлин.

– Возможно, – сказала Эва, – но это вовсе не делает ее преступницей. Ты ведь сам говорил, что достать серотонин-высвобождающий агент почти невозможно…

– Конечно, но кому-то это удалось.

– И каков же мотив? Все это как-то мутно.

– Жизнь человеческая непознаваема, – произнес Миотезоро. – Как знать, может, у нее была веская причина их убить…

Эва покачала головой:

– Я этого не чувствую…

– Чувства тут ни при чем, моя цыпочка.

– Я тебе не цыпочка.

– Батюшки… зачем же обижаться, моя милочка!

– И уж тем более не твоя милочка!

– Ладно, умолкаю. Пойду займусь моими благоуханными. Они ни на что не обижаются – они у меня хладнокровные.

– Теперь мы увязли, – сказал Давид. – У нас есть подозрения, но я не вижу, как их подтвердить.

– У меня идея! – объявил Миотезоро. – Я как работник морга позвоню Розлин и спрошу, каковы ее требования относительно подготовки тела мужа.

– Это зачем еще?

– Во-первых, я так делаю каждый раз, такова процедура. Когда задаешь этот вопрос семье, сразу чувствуешь, привязаны они к умершему или нет. Перед сотрудником морга они не держат лицо, им на все плевать, ведут себя естественно, и сразу все понятно.

– И то верно, – сказал Давид. – Позвони, и мы что-нибудь поймем.

Миотезоро пробежал пальцами по клавиатуре своего ноутбука.

– Ее номер занесен в картотеку.

Он схватил стоящий на столе телефон и набрал номер.

– Черт, автоответчик! Она либо шляется по кабакам, либо в конторе, если работает.

– Она работает, – сказала Эва.

– Откуда ты знаешь?

– По фотографии, где она в голом виде. Мы нашли фотку на письменном столе у Соло, там был ее номер и приписка: «рабочий». Ты же сфотографировал, Давид.

Давид порылся в смартфоне и продиктовал номер Миотезоро. Тот позвонил и, сильно побледнев, сразу нажал отбой.

– Что случилось? – спросила Эва.

– Там робот-автоответчик, и он сказал, что за предприятие.

– И что?

– «Стравекс». Это фармацевтическая лаборатория, производящая серотонин-высвобождающий агент.

Все трое ошеломленно переглянулись. В конце концов молчание нарушил Давид:

– Ну что ж… Я думаю, теперь все ясно. Остается только передать все это в руки полиции.

Миотезоро кивнул.

– Подождите, – запротестовала Эва. – По-моему, этого делать не надо…

– У нас нет выбора, – ответил Миотезоро. – Против нее слишком много улик…

– Да, но я чувствую… что, если полиция сразу арестует Розлин, мы никогда не узнаем истинного мотива, а дело замнут…

– Не понимаю, с чего бы…

– Эва уже дурила мне голову своими предчувствиями. Может, она и не ошибалась…

– Еще не хватало! Сначала женская интуиция, потом мужская слепота…

Эва встала и в голубоватом полумраке прошлась по моргу.

– У Робера Соло и Шарля Костелло, кроме Розлин, имелась еще одна точка соприкосновения: оба были в курсе исследований Робера. А что, если это и послужило мотивом для убийств?

Давид и Миотезоро обменялись взглядами.

– Ну, я не знаю, – сказал Миотезоро. – Это дело полиции, а не наше. Единственное, в чем я уверен, – надо им сообщить.

Давид кивнул:

– Думаю, ты прав.

– А я, – возразила Эва, – чувствую, что сначала надо понять природу и выводы исследований Робера.

– Нет, подожди, – заметил Миотезоро, – вернись-ка на землю, моя… э-э-э… не моя цыпочка и не моя милочка. Но хочу тебе напомнить, что тело Костелло обнаружили вы. А это автоматически делает вас первыми подозреваемыми. Если же вы вдобавок станете скрывать что-то от полиции, быть беде, идиоты, я вам говорю!

– Он прав. Надо немедленно сообщить.

– Ладно, – сказала Эва. – Дай нам немного времени, чтобы изучить материалы Робера. Если мы ничего не найдем в течение, скажем, сорока восьми часов, ты звонишь в полицию.

Миотезоро потряс головой:

– Розлин Костелло хочет, чтобы кремация прошла завтра. И тогда будет поздно делать вскрытие.

– Ты ведь уже сделал вскрытие, – заметил Давид.

– Черт возьми, – сказал Миотезоро, – ты второй раз нарушаешь слово и закончишь день у меня в морозильной камере, мой цыпленочек… В любом случае я студент; и если я даже признаюсь, что провел вскрытие, оно не будет иметь никакой юридической силы. Полицию надо предупредить до кремации.

Эва посмотрела ему прямо в глаза:

– Ладно. Тогда двадцать четыре часа. Время пошло.

Миотезоро несколько секунд выдерживал ее взгляд, потом переглянулся с Давидом, и тот кивнул.

– Двадцать четыре часа. И ни минутой больше.

26

Двадцать четыре часа.

Двадцать четыре часа, чтобы прибрать к рукам исследования Робера Соло.

– И каковы ваши планы? – спросил Миотезоро.

Давид и Эва обреченно переглянулись.

– Я бы, может, вернулась к дяде, – предложила Эва. – Его квартиру кто-то перевернул вверх дном, но вдруг эти люди искали что-то другое.

Давид снова почувствовал угрызения совести. Кто же еще, кроме секретных служб, мог интересоваться работами ученого?

– Еще что-нибудь? – спросил Миотезоро.

– Попробую вернуться в кабинет Шарля Костелло, – без особой убежденности сказал Давид. – Может, у него была копия или хотя бы синопсис исследования. Секретари, наверное, уже разошлись – в прошлый раз их в это время не было.

Впрочем, он не строил иллюзий: в кабинете Костелло тоже явно кто-то рылся.

– Надо бы еще опросить коллег Робера, – обернувшись к Миотезоро, сказала Эва. – Может, он им доверял. Возьмешь на себя?

Тот помотал головой:

– Для меня слишком рискованно, друзья. Вы уж извините. Впутавшись в эту историю, я очень много потеряю. Мы с Робером работаем в одном университете…

– Ладно, займусь сама. Я его племянница и наследница – вряд ли им покажется странным, что я интересуюсь его работой.

Давид машинально кивнул. Скорее всего, толку от этих планов не будет.

– Тебе надо пообщаться с нотариусом, – подсказал он. – Может, Робер оставил в завещании инструкции насчет своих бумаг?

– Как можно даже представить себе, что он мог сделать что-то подобное? – возмутилась Эва, пожав плечами.

«Очень даже мог, потому что Тома Хан из Управления внешней разведки мне об этом говорил», – подумал Давид, снова устыдившись.

– Ладно, – бросила Эва. – Не будем терять времени. Мы потом еще вернемся сюда? Ты побудешь здесь, Миотезоро?

– Побуду, нет проблем.

Они разделились.

Давид направился в университет. Все ассистенты уже разошлись по домам, и он, как и в прошлый раз, прошел в кабинет Костелло. Если его обнаружат, он скажет, мол, случайно что-то потерял, когда обнаружили тело.

Он быстро обыскал кабинет, однако, как он и боялся, там не нашлось ни одного документа с печатью факультета социологии, где работал Робер. Давид поспешил прочь и оказался на улице у подножия небоскребов. Что же теперь делать? На те задачи, которые Эва взяла на себя, ей потребуется гораздо больше времени… И Давид пошел куда глаза глядят, безо всякой цели, только чтобы отогнать назойливое чувство вины. Но это чувство следовало за ним по пятам, шаг в шаг; собственное лицемерие подтачивало его. Ему уже надоело изображать двойного агента. Задача стала слишком трудной, слишком неподъемной. Врать больше не хотелось, зато очень хотелось, чтобы все стало как прежде, понятно и ясно, а главное – чтобы наступил мир с самим собой.

Вдали виднелась высокая башня Министерства безопасности, где размещался офис Давида. Там ему тоже хотелось перевернуть последнюю страницу. Надоело ишачить на параноика… Впрочем, разве не это решение он принял, когда Эва открыла Давиду разум, наполнив ему мочевой пузырь?

Но он не мог остаться без своего неплохого заработка и одновременно отказаться от златых гор, которые ему сулили секретные службы… Он был не в восторге от перспективы прозябать на базовый доход… Как же все это уладить и согласовать? Ну и ад, когда не умеешь выбирать!

Неспешным прогулочным шагом Давид дошел до круглой башни библиотеки, которую в наш цифровой век мало кто посещал. Эва как-то поведала ему, что, ища решение проблемы, иногда ходила мимо стеллажей и взглядом выхватывала какую-нибудь книгу. Снимала ее с полки, открывала наугад первую попавшуюся страницу и порой находила там ответ на свой вопрос. Тогда он над ней чуть не посмеялся!

Он пробежал глазами по фасаду башни. На каждом ярко освещенном этаже виднелись бесконечные стеллажи и полки, до отказа набитые миллионами книг. Давид немного помедлил, улыбнулся и направился ко входу.

Предъявив для считывания имплант в запястье, он вошел в первый же подошедший лифт, бесшумно открывший перед ним двери, и нажал первую попавшуюся кнопку. Двенадцатый этаж.

Через несколько секунд он уже шагал по длинным проходам, заставленным по бокам книжными стеллажами. Он очистил свой разум, как его научила Эва: сосредоточив внимание на теле, на дыхании, двигаясь вперед без всякой цели. «Религии». Взгляд его останавливался то здесь, то там, прочитывая таблички с названиями разделов. «Духовность». Он, ни о чем не думая, шел дальше. Прежде всего – не думать. Ничего не ждать. Просто идти, а там будь что будет. «Мифология». И вдруг его глаза остановились на желтом корешке. Давид притормозил и взял книгу в руки.

«Сила мифа». Автор – некто Джозеф Кэмпбелл. Сборник бесед журналиста с мифологом из университета Сары Лоуренс в Нью-Йорке.

По-прежнему не задавая себе вопросов и предоставив рукам действовать самостоятельно, Давид открыл книгу наугад на самой середине. Страница 283. Его взгляд упал на строку чуть ближе к концу страницы. И вот что он прочел:

«…цели, которые мы видим повсюду. Однако можно сказать, что каждая инкарнация имеет некий потенциал, и миссия жизни – реализовать его. Как этого достичь? Мой ответ: „Следуйте за своим счастьем“. Внутри вас есть нечто такое, что знает, когда вы находитесь в центре, когда вы на правильном пути или сбились с него. И если вы сбились с пути, чтобы заработать денег, то потеряли свою жизнь. А если вы остались в центре, но не заработали никаких денег, вы тем не менее счастливы»[13].

На несколько секунд Давид застыл, явно не веря в то, что прочел. Он еще раз перечитал этот текст, улыбнулся, медленно закрыл книгу и бережно поставил на место.

На сердце снова стало легко, и он полной грудью вдохнул воздух, свежий, как ветер свободы. Достав телефон, он позвонил Тома Хану и объявил ему свое решение. Он сделал, что мог, но дальше идти не собирается. Отсоединившись, он вспомнил про свои расходы. Оплатить-то они успели? Поколебавшись, он уже собрался было перезвонить, а потом пожал плечами: пусть все идет, как идет, как должно идти.

Свободной, спокойной походкой Давид отправился на пятьдесят шестой этаж, в Министерство безопасности. Ему сообщили, что Эрика Рюсселя нет на месте. Он на совещании у министра. Что ж, очень жаль. Давид позвонит ему и сообщит, что увольняется. А между тем он передаст свою работу компетентному коллеге, который этого заслуживает.

Давид толкнул застекленную дверь офиса и наткнулся на Кевина. А почему бы и не Кевин? Он компетентен, хорошо знает дело и часто давал полезные советы, когда Давид тонул в сомнениях.

– Я решил уволиться, – объявил Давид.

– Да что ты? Но… почему?.. Надеюсь, не потому, что твоя последняя демонстрация не удалась?

– И поэтому тоже.

– Не надо, ты же…

– Я уже принял решение.

И, глядя на раздосадованного коллегу, Давид прибавил:

– И еще я решил передать все мои наметки тебе. Может, тебе удастся довести их до ума.

Явно смущенный, Кевин залился краской.

– Похоже, ты растерялся, – со смехом заметил Давид. – Знаешь, я вовсе не уверен, что это такой уж ценный подарок…

– Я… я тронут твоим доверием.

– Да будет тебе. Все уже разошлись?

– Ну да.

– Что ж… Передай им от меня привет, а потом, при случае, выпьем по стаканчику. Удачи!

Тронутый волнением Кевина, Давид вышел и, сбросив с себя лишний груз, успокоил себя: «Я сделал правильный выбор».

Он быстро добрался до морга, где его уже ждала Эва.

– Хочу тебе кое в чем сознаться, – с порога заявил он. – Можешь на меня сердиться, но я должен сказать…

27

Само собой разумеется, все были несколько шокированы.

Однако Давид попытался смягчить ситуацию: с самого их знакомства каждое его слово было произнесено искренне. Да, он старался переубедить Эву, потому что его попросили, однако идеи, которые он отстаивал, были его собственными. Если бы он мог все начать сначала, он, разумеется, отказался бы сотрудничать с секретными службами, но говорил бы дословно то же самое. Он всегда был искренен. Он скрывал свою мотивацию, но ни разу не предал своих убеждений. Он остался тем же, что и в день их знакомства.

Эва выслушала его аргументы, но что-то в их отношениях разрушилось. Она уже не смотрела на него, как прежде. Между ними возникла едва заметная, но ощутимая дистанция. Выслушав исповедь Давида, растерялся даже Миотезоро. Это он-то, который все принимал с насмешкой. Впрочем, он тут же попытался внести в разговор малую толику юмора, склонившись к Давиду и произнеся торжественным голосом:

– Отпускаю тебе грехи милостию Иисуса Христа, который радеет о том, чтобы были помилованы и взяты на небо все кроты, что роют ходы в земле.

Поняв, что реакции на его слова не последует, он спросил, что будет дальше.

– У меня нет никаких идей, – сказала Эва. – В любом случае сегодня уже ничего не сделать. Вернемся к этому завтра, пораньше. Утро вечера мудренее.

– Я завтра утром не работаю, – сказал Миотезоро. – Делаю домашнее задание. Держите меня в курсе.

– Мы сэкономим время, если ты останешься ночевать у меня, – рискнул Давид, обращаясь к Эве. – У меня есть гостевая комната.

Наступило долгое молчание.

– O’кей.

Минут через пять, уже сидя за рулем и отъехав из больничного морга, Давид услышал предупреждение от своей машины:

Внимание, ваш автомобиль будет изъят. У вас есть шестьдесят секунд, чтобы оставить его в зоне парковки.

– Ну что ты будешь делать! – воскликнул он.

– Что случилось?

– Мой банковский счет ушел в минус, – нажав на акселератор, чтобы поскорее перестроиться в правую полосу, сказал Давид. – Поэтому не списался ежемесячный платеж по автокредиту.

Внимание, ваш автомобиль будет изъят. У вас есть сорок секунд, чтобы оставить его в зоне парковки.

– И что ты думаешь делать?

– У меня нет выбора. Надо срочно припарковаться и выйти из машины.

– Да что ты? Но… и что, нет никакой возможности поторговаться?

Давид быстро огляделся в поисках места для парковки, нашел одно вдалеке и помчался туда. Эва вцепилась в сиденье.

– С машиной не поторгуешься.

Внимание, ваш автомобиль будет изъят. У вас есть двадцать секунд, чтобы оставить его в зоне парковки.

Перед самой стоянкой Давид дал по тормозам, включил заднюю передачу, ловким маневром припарковал машину и выключил двигатель.

Пожалуйста, оставьте ключ в зажигании. У вас есть тридцать секунд, чтобы забрать свои личные вещи и покинуть автомобиль.

– Быстрее! – крикнул Давид, открывая водительскую дверцу. – Забери с заднего сиденья свой пуловер, а я освобожу багажник!

– А чего ты так торопишься? Как будто она сейчас взорвется…

– Она не взорвется, она закроется сама собой. Дверцы заблокируются. Тебе охота всю ночь просидеть в ней взаперти?

Давид обежал автомобиль, открыл багажник и выбросил на тротуар все, что там лежало.

– Ты оставил на переднем сиденье свой мобильник! – крикнула Эва. – Я заберу.

– И загляни в бардачок, нет ли там чего!

Внимание! У вас есть десять секунд, чтобы забрать свои личные вещи и покинуть автомобиль.

Давид снова захлопнул багажник, нырнул на заднее сиденье и обшарил карманы для мелочей.

– Здесь твоя сумочка! – крикнул он.

Едва они успели закрыть дверцы, как громко щелкнули замки – финальная хлопушка грохнула.

Давид шумно вздохнул:

– Ну дела…

Эва с сомнением покачала головой:

– И зачем они так делают? Что теперь будет?

Давид отдышался.

– Они по геолокации отыщут машину и пошлют кого-нибудь ее забрать.

Он склонился над тротуаром, чтобы собрать и сложить свои вещи.

– Ладно… Как-то у вас тут невесело, – вздохнула Эва. – И почему они дают всего несколько секунд, чтобы выйти из машины? К чему весь этот стресс?

– А это чтобы мы не успели отключить систему, которая позволяет контролировать автомобиль на расстоянии.

Эва помогла Давиду подобрать и сложить вещи в небольшую сумку.

– Вот ведь гады… А ты сможешь потом все уладить и вернуть автомобиль?

– Вряд ли. Учитывая мою финансовую ситуацию, шансов у меня нет.

Он встретился с ней взглядом и понял, что она сочувствует его бедам.

Бывают в жизни такие моменты, когда появление врага помогает соединить осколки давших трещину отношений…

Давид и Эва уходили в ночь, руки их были нагружены, а душам полегчало: они снова оказались соучастниками.

28

Дома Давида дожидалось письмо от компании по страхованию жилья. Ни с того ни с сего его страховой взнос сильно вырос, и это было совсем некстати.

Давид показал Эве гостевую комнату и выдал комплект благоухающего лавандой белья.

– До кремации Костелло осталось шестнадцать часов, и я не знаю, что тут можно сделать, у меня нет никаких идей…

Эва подошла к нему:

– Ты не знаешь, зато твоя интуиция знает прекрасно.

Он воздержался от ответа – что, мол, толку-то ему от этого?

– Ты уже наверняка готовишься ко сну, – сказала она, – и на этот случай у меня есть один трюк, который прекрасно помогает вытащить информацию на поверхность сознания.

– Слушаю внимательно…

– Перед самым сном попроси свое подсознание подарить тебе идею, когда проснешься.

– Попросить у подсознания? – переспросил Давид, стараясь не захихикать.

– Именно.

– Но… И как же мне обратиться к собственному подсознанию?

Она улыбнулась:

– Достаточно сформулировать вопрос в уме либо вслух и поверить. А потом больше об этом не думать и спокойно заснуть.

Давид внимательно взглянул на нее и задумчиво кивнул:

– O’кей, пошел выполнять. Попытка не пытка. Спокойной ночи, Эва.

– Спокойной ночи. И помни: главное – поверить.

И она запечатлела на его щеке нежный поцелуй, который взволновал его гораздо сильнее, чем он ожидал.

Он устроился в гостиной; спать не хотелось. История с машиной, конечно, выбила его из колеи, но, с другой стороны, он чувствовал себя свободным: он все прояснил, бросил работу, которую не любил никогда, разорвал соглашение с секретными службами и обо всем рассказал Эве. Он чувствовал облегчение, хотя будущее и выглядело весьма туманным.

Пожалуй, впервые за всю жизнь ему удалось принять столько важных решений за такое короткое время! Оказывается, это эйфорическое ощущение. Чувствуешь, что твоя воля пришла в движение и жизнь согласовалась с состоянием души, а действия – с замыслами и их ценностью. Такое единение с самим собой воодушевляло, было настоящим источником радости… Как же это здорово, быть с самим собой в согласии, быть честным с самим собой.

Честность…

И вдруг его мозг пронзила одна мысль: LoveMe. Разве он бывал честен на LoveMe – ну, не считая последних постов, уже после того, как заключил пари с Эвой? Да почти никогда… Или говорил частичную правду, откуда было изъято все, что могло бы повредить его имиджу или уменьшить число его подписчиков… В конечном счете он только и делал, что врал, что-то опуская, замалчивая или искажая.

Давид глубоко вздохнул.

Признания, которые он сделал Эве, настолько успокоили и освободили его, что хотелось продолжать в том же темпе избавляться от лжи и дальше жить по совести.

И все же всегда оставалась та частица его самого, которой хотелось публиковать лестные фотографии и получать комплименты. Он не мог вот так, одним махом, разрушить годами формировавшуюся привычку. А самое главное – он по-прежнему хотел оценки, признания… В глубине души он понимал, что все это мишура, что если его любят за красивые фотки, мало отражающие его настоящую жизнь, а зачастую и отретушированные, то на самом деле любят не его, а эти фотографии, и это лишь укрепляет его неуверенность в себе. Конечно, но есть ведь и другая его часть, которая хочет, чтобы его ценили…

Давид закусил губы.

Жить по совести – значит не врать себе о своих намерениях и не прятать их от остальных. Быть искренним…

Эти рассуждения свивались в его мозгу в бесконечную спираль.

В конце концов он включил компьютер; немного поколебавшись, пробежал пальцами по клавиатуре и зашел на LoveMe.

Он выбрал очень лестную свою фотографию, где ретушь делала его похожим на кинозвезду.

Отправив ее в сеть, он сделал подпись:

Момент истины № 1

Посмотрите, какой я загорелый и лощеный красавчик.

Заметьте также, что вид у меня одновременно невозмутимый и уверенный.

Любите меня!

«Вот она, истина о моих намерениях!» – сказал он себе.

Посыпались комментарии. Лайков хватало в избытке, подписчики подтверждали, что Давид – парень что надо. Но были и такие, кто воспринял их высказывания как юмор второго сорта, да так его и оценили.

Затем Давид запостил фото, где он, сверкая новенькой экипировкой опытного альпиниста – ледорубом, кошками и прочим, – взбирается на какую-то горную вершину. Внизу стояла подпись:

Момент истины № 2

Посмотрите, какой я мужественный. Видали когда-нибудь такой головокружительный склон? Видали экипировку настоящего профи? Обратите внимание на решительное, смелое и задиристое выражение моего лица.

Восхищайтесь мною!

Еще лайки, но и комментарии в стиле «Что-то больно ты задаешься, парень!»

На следующем фото – отдых под ослепительным солнцем. Давид хорошо помнил этот день, единственный без проливного дождя, который лил всю неделю. Вокруг Давида стоят друзья и тепло ему улыбаются.

Момент истины № 3

Видали это солнце, видали сияющих друзей, которые меня окружают и любят? Сравнения ради: не посещают ли вас мысли, что у вас был на редкость отвратительный отпуск? Вы понимаете, как мне везет? А может, это справедливо, что боги на моей стороне?..

Завидуйте мне!

Здесь лайков было намного меньше. В комментариях чувствовалось непонимание, а вместе с непониманием – насмешки, протесты и даже оскорбления.

Один из снимков по его просьбе сделала Эва во время их эскапады на берегу моря. Давид перед роскошным отелем, сидит на бортике переливного бассейна над океаном. Небо кристальной чистоты тонет в море.

Момент истины № 4

Ну разве этот отель не роскошен? Представляете, какой он дорогой? На вас произвело впечатление, что я посещаю такие места? Ведь это говорит о том, что я богат. А значит, меня ценят.

Уважайте меня!

Ни одного лайка, зато куча убийственных комментариев. Неужели их авторы отказываются узнавать свои же собственные записи того времени, когда и они печатались в LoveMe?

Давид продолжил:

Вы все еще любите меня?

Нет, моя жизнь – вовсе не бесконечная череда удавшихся дел, профессиональных успехов, доставляющих радость отношений, потрясающих праздников, прочных любовных уз.

Нет, я не улыбаюсь с утра до вечера, потому что нет, я не всегда в прекрасном настроении.

Нет, у меня не такой уж ровный загар и нежная кожа. Все это иллюзия, которую создают фильтры LoveMe.

Нет, мой отдых не всегда проходит на солнышке, и я не всегда окружен радостными друзьями, которые не сводят с меня глаз.

Нет, я не ем каждый день гурманские деликатесы на роскошной посуде.

Нет, моя жизнь вовсе не купается в ярком свете всех цветов радуги, и ее события не так необыкновенны, как кажется…

Но да, мне хочется, чтобы меня ценили, любили и – почему бы и нет? – немножко мной восхищались.

Да, мне хочется, чтобы меня узнавали.

Да, мне хочется, чтобы меня ценили.

Однако сегодня я спрашиваю себя…

А что, если моя ценность не связана с отдыхом на солнышке, с расходами на роскошный отель, с лестными связями, спортивными достижениями и количеством подписчиков в LoveMe?

Что, если я ценен просто потому, что я человек, как и все люди?

Что, если мою ценность не меняют мои ошибки, мои промахи, а порой и мои печали?

Что, если я научился по-настоящему любить себя таким, каков я есть, а не за свои успехи, не за то, чем обладаю или кем притворяюсь… На что мне тогда ваше восхищение?

На этот раз Давид не стал дожидаться комментариев, а закрыл приложение и выключил ноутбук.

Он отправился спать, погасил свет и ненадолго задумался над вопросом, который хотел задать подсознанию: «Как мне узнать, в чем состояли исследования Робера Соло?»

А потом уснул, доверившись себе…

29

Раньше запрограммированного времени Давид медленно вынырнул из сна и тотчас вспомнил вопрос, который задавал накануне: «Как мне узнать, в чем состояли исследования Робера Соло?» Едва он вновь сформулировал вопрос в полусонном мозгу, как сам собой возник ответ.

Спросить аватар Робера.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы действительно понять, что произошло, и, не открывая глаз, он улыбнулся. Это же так просто… И почему так не поступают все, чтобы решить любую проблему?

Счастливый, с легкой душой, он снова уплывал в объятия Морфея, но тут виртуальный помощник из телефона, подключенный к маленькой колонке на ночном столике, заставил его вздрогнуть.

Здравствуй, Давид! Как поживаешь?

Преувеличенно бодрый и радостный голос почти загнал его в самое поганое настроение.

Давид? Как поживаешь?

– Плохо!

Сейчас шесть часов тридцать минут, на улице дождь, и день обещает быть прекрасным!

Он вздохнул.

Давид?

– Оставь меня в покое!

Жизнь прекрасна, и счастье поджидает тебя каждый миг!

Он не ответил.

Давид?

Он раздраженно протянул руку, схватил колонку и зашвырнул ее в дальний угол. Она глухо рыгнула или, может быть, хрюкнула.

Давид зевнул, потянулся, встал с постели, взял телефон и послал Миотезоро сообщение: «У меня есть идея. Срочно принеси мне планшет с аватаром Соло!»

Он успел уже приготовить завтрак, когда к нему вышла закутанная в слишком большой для нее белый пеньюар Эва.

– Твой трюк сработал! Когда я проснулся, мне пришла идея.

– Супер!

– Но тебе она не понравится…

– Почему? – приподняв бровь, спросила она.

– Я собираюсь задать вопрос аватару Робера на планшете в морге.

Она застыла.

– Только без меня! – бросила она ледяным тоном.

– Я сказал себе то же самое.

– Но я не понимаю, как эта штука сможет дать ответ на конкретные вопросы.

Он беспомощно пожал плечами:

– Это трудно объяснить внятно. Там искусственный интеллект, который опирается на гигантскую базу данных, где есть все, что касается Робера. Многолетняя история его поиска в Интернете, анализ всех файлов в его компьютере и содержания сотен его телефонных разговоров и электронных писем, тысяч фотографий и видео, не говоря уже об интонациях, жестикуляции и прочем.

– Это выше моего понимания.

Спустя полчаса в комнату в облаке ароматов поджаренного хлеба и горячего кофе вплыл Миотезоро:

– Как любезно с вашей стороны приготовить мне завтрак! Как дела, мои крольчатки? Вы небось всю ночь безумствовали?

– Мы никакие не крольчатки, – развеселилась Эва.

Миотезоро протянул Давиду планшет.

– Вот тебе то, что ты хотел, дорогуша, – сказал он, потом обернулся к Эве и нахмурился. – Осторожно, оно хрупкое.

Эва окинула его безучастным взглядом.

Миотезоро наскоро проглотил тартинку с горячим кофе и поднялся:

– Ну ладно, козлятки мои, я вас покидаю. Меня дожидается анатомия мужского тела. Надо выучить триста пятьдесят шесть страниц за три недели, а там смерть всему живому. Глядишь, стану натуралом.

– Удачи!

– Держите меня в курсе и поторапливайтесь, мои котятки. Имейте в виду, что меньше чем через восемь часов я вызову полицию…

Давид помчался к себе и заперся в комнате с планшетом, который поставил вертикально на консоль. Потом придвинул кресло, уселся напротив, обдумывая нужные слова, и запустил программу. Робер появился на экране, причем выглядел живее, чем в жизни.

Давид откашлялся и начал:

– Здравствуйте, Робер. Я Давид Лизнер, близкий друг вашей племянницы Эвы… Я долго работал программистом в Министерстве безопасности.

– Здравствуйте, Давид, как поживаете?

– Спасибо, хорошо. Я хотел бы задать вам один вопрос.

– Задавать вопросы всегда интересно, и часто это говорит о мудрости. Но главная мудрость – задавать вопросы себе самому…

– Несомненно. Но в данном случае… дать ответ можете только вы.

– А в чем заключается ваш вопрос?

– Я интересуюсь вашими последними исследованиями. Хотелось бы узнать, о чем там речь.

На губах Робера появилась легкая ироническая усмешка.

– А вы не знаете, о чем там речь? – спросил он.

– Не знаю.

– Но тогда откуда вы знаете, что они вам интересны?

«Черт возьми, даже мертвый он хитрит и изворачивается…»

Давид постарался скрыть свое замешательство: веб-камера на планшете улавливала выражение его лица в мельчайших оттенках, алгоритм их анализировал и задавал тон реакциям Робера.

– Меня интересует то, чего я не знаю.

– Это еще одно доказательство мудрости, мой юный друг.

Давид перевел дух. Промаха удалось избежать.

Он умудрился изобразить безмятежную доверительность:

– Тогда расскажите мне все, Робер. Каков предмет ваших исследований? Мне не терпится узнать.

Робер хитро усмехнулся:

– Вы весьма любопытны… Это тоже достоинство, но мы, люди науки, очень скрытны. Мы никогда не делимся своими текущими исследованиями.

– Это абсолютно нормально, – произнес Давид нарочито понимающим тоном, – но я не журналист и не ваш конкурент. Я всего лишь друг вашей дочери… Э-э-э… племянницы.

Робер покачал головой:

– Бесполезно настаивать, молодой человек. Ни один исследователь ничего вам не откроет, пока его работы не опубликованы.

Постаравшись скрыть охватившее его смятение, Давид кивнул. Потом выключил приложение и стукнул кулаком по консоли:

– Да чтоб тебя!

Разъяренный, он вошел к Эве, которая тем временем успела натянуть вчерашнюю одежду.

– Ну как, ничего не получилось?

В ответ Давид пожал плечами:

– Он сказал, что это тайна, что он не станет об этом говорить, потому что работа не опубликована. Короче, тупик. Мы ничего от него не узнаем.

– Нет, узнаем, и обязательно.

Давида поразила ее уверенность.

– Почему ты так говоришь?

– Ты рассказал, что идея об аватаре пришла тебе на ум, когда ты проснулся. Ясно, что сработала твоя интуиция, тут сомнений быть не может.

– И что?

– Интуиция по определению всегда права.

– Гм…

– Аватар даст нам ответ. Надо просто понять, как его добиться.

У Давида на этот счет мыслей не было.

– Скажу честно, – задумчиво произнес он после долгой паузы, – я думаю, что единственная надежда его получить – это тебе самой поговорить с Робером.

Эва ничего не ответила, и он прибавил:

– Ты его племянница, тебе он поверит.

В конце концов Эва согласилась.

– Спасибо, – сказал Давид. – Небольшой совет: камера планшета изучает выражение лица и расшифровывает его для идентификации эмоций говорящего. Если у тебя будет встревоженный вид, алгоритм заставит аватар вести себя так, как повел бы себя Робер, если бы увидел, что ты тревожишься. То же самое – если тебе будет грустно видеть его на экране.

– Какой-то дьявольский трюк. Терпеть не могу такие штучки.

Давид беспомощно вздохнул:

– Если это подскажет нам, как раскрыть его убийство…

– Ладно, только давай поскорее и покончим с этим!

– Ты готова? Можем начинать?

Она кивнула и села перед планшетом.

– Я понимаю, это очень тяжело, но постарайся сдерживать эмоции, хорошо?

– Это мучительно, он ведь как живой! Мы обращаемся к виртуальной картинке, у которой нет сознания, но она ведет себя так, словно в ней заключено сознание Робера, и роковым образом приводит нас к тому, что мы смотрим на нее как на настоящего Робера…

– Для того так и сделано.

– Все вы чокнутые!

– Давай, я запускаю приложение.

Эва глубоко вздохнула.

На экране появился Робер.

– Здравствуй, Робер, – сказала Эва, явно сделав над собой усилие, чтобы улыбнуться.

– Здравствуй, Эва. Как я рад тебя видеть!

– И я тоже рада.

– Как поживаешь, племяшка моя дорогая?

– Все хорошо, спасибо. Все нормально… Я… я тут подумала о тебе, и у меня возник один вопрос, который очень хочется тебе задать.

– Задавать вопросы всегда интересно, и часто это говорит о мудрости. Но главная мудрость – задавать вопросы себе самому…

Она обернулась к Давиду и прошептала, прикрыв рот ладонью:

– С ума сойти. Это типичный ответ, который он наверняка дал бы мне при жизни.

– Я уж надеюсь…

Она снова сконцентрировалась на экране.

– Почему ты так волнуешься, милая?

У Эвы чуть дрогнули губы, словно названная вслух эмоция стала сильнее. Давид не отводил от нее взгляда. Она старалась дышать поглубже, чтобы расслабиться, и заставляла себя улыбаться.

– Это… это от радости, что я вижу тебя.

– Я тоже рад, племяшка моя дорогая! Так что у тебя за вопрос?

– Мне вот интересно, над чем ты сейчас работаешь.

– Да у меня теперь все дни похожи один на другой: я продолжаю исследования, как обычно.

– Серьезно? А что ты сейчас исследуешь?

– Знаешь, я человек скрытный, особенно в этих вопросах…

– Но я же твоя племянница!

– Милая Эва, даже будь я женат, я и жене не сказал бы ни слова! Никто не знает содержания моего исследования, кроме, конечно, ректора университета и моей помощницы. И даже не будь я так скрытен, я избегал бы говорить о нем! Представь, эти исследования вызывают у меня повышение давления и плохо влияют на сердце. Я ведь уже старый и не очень здоровый.

– Да, понимаю. Хорошего дня, Робер, обнимаю тебя.

Давид сделал большие глаза, но она отключила приложение.

– Зачем ты так резко оборвала разговор??? Надо было настаивать!!!

– Если он такой же, как его оригинал, он ни за что не уступит. Но теперь мы знаем, к кому обратиться! Это сейчас главное. Давай позвоним его помощнице, и как можно скорее. Что у тебя с лицом?

Окончательно побежденный, Давид рухнул в кресло и прошептал:

– Его помощница – моя кузина, Эмили Бланшар. Та самая, чье ожерелье ты сейчас носишь. Она в больнице, ее ввели в медикаментозную кому.

В комнате повисла почти осязаемая тревога. Давид закрыл лицо руками. Ультиматум истечет через семь часов, а другого пути он не видел.

– Пойдем хотя бы навестим ее, – настаивала Эва. – Мало ли…

– С тем же успехом можно попросить Миотезоро побеседовать с Костелло прямо в морозильном ящике.

Эва встала и принялась ходить из угла в угол, как встревоженный зверь.

– Что-то тут не складывается. Я чувствую, что Эмили заговорит. Я прямо вижу, как она с нами разговаривает.

– Говорю тебе, это невозможно.

– Вот потому и не складывается.

Давид пожал плечами. Эва, не останавливаясь, мерила шагами комнату.

– Пошли в больницу, – решительно сказала она. – Посмотрим, как она там.

– Это ни к чему не приведет.

– А вдруг она уже вышла из комы?

Усталый Давид повернулся к ней спиной и набрал номер.

– Ладно, давай попробуем для очистки совести…

Он поставил телефон на громкую связь. В больнице отозвались и соединили его с отделением реанимации. Там, казалось, удивились вопросу: нет, если бы она вышла из комы, семью бы обязательно известили.

– Пусть они сейчас же проверят! – повелительно прошептала Эва.

– А вы не могли бы еще разок взглянуть на нее? Ну, для меня… пожалуйста…

– Нет, послушайте, мне есть чем заняться. Если она очнется, вас известят, не волнуйтесь. До свидания, месье.

Медсестра отсоединилась.

– Пошли! – скомандовала Эва.

Давид покачал головой:

– У меня такое впечатление, что ты специально упорствуешь, чтобы любой ценой доказать, что это именно интуиция. Мы только теряем время.

– У тебя есть предложение получше? – крикнула она, явно задетая за живое.

Давид долго колебался, затем покорно вздохнул:

– Ну пошли, если ты так настаиваешь…

★

Кевин закончил свою презентацию под аплодисменты всего отдела. Даже Эрик Рюссель, казалось, радовался вместе со всеми, что случалось редко.

– Отлично, – восхитился Эрик, поднявшись. – Совершенно ясно, что этот смелый ход показывает всем верную дорогу. Надо идти напролом, прорываться и не тратить времени попусту. Давайте вместе развивать эту тему. Кевин, ты назначен руководителем проекта. Надо поднажать и закончить работу недели за две-три. Запаситесь витаминами, кофе, сахаром и любыми запрещенными веществами, которые помогут вам продержаться! Отдохнем потом, у нас будет полно времени на детокс! Пошли, надо как следует поесть. Встречаемся здесь в два часа дня и распределяем работу.

Весь отдел встал с мест. Одни подходили к Кевину, чтобы посмотреть список заданий, другие – чтобы на ходу сказать ему комплимент. Он чувствовал себя звездой и был счастлив.

Когда зал опустел, Эрик знаком подозвал Кевина. Поблизости топталась помощница.

– С сегодняшнего дня я удваиваю твою зарплату, – объявил Эрик, натягивая пиджак. – Но предупреждаю: рассиживаться без дела не удастся.

– Можешь на меня рассчитывать, – сказал Кевин.

– Надеюсь, – коротко бросил Эрик, выходя из конференц-зала.

Помощница проводила его глазами и широко улыбнулась Кевину:

– Доволен?

– Да, это прекрасная награда.

– Ты ее достоин, и я рада за тебя. Наверное, странно, когда зарплата подскакивает вдвое… Уже придумал, что делать с такими деньгами?

– Не знаю, не думал… Перееду, наверное, на высокий этаж с видом на море. Все ведь об этом мечтают?

30

Ветер свистел между башнями небоскребов, пытаясь разогнать темные тучи, сгрудившиеся, как толпа разгневанных манифестантов. Оставшись без машины, Давид и Эва были вынуждены пешком пройти город из конца в конец под резкими порывами ветра.

Перед тем как выйти из дома, Давид проверил почту и был неприятно удивлен: его взносы по медицинской страховке резко возросли. Похоже, страховые агенты объединились против него. Зато его последний пост в LoveMe собрал бесчисленное множество комментариев, и в основном подписчики его поддержали. Удивительно, однако на истину есть спрос. Отныне он будет постить либо ради удовольствия поделиться пережитым, либо желая что-то донести до окружающих, но никогда – ради лайков или привлечения подписчиков. Ему нравилось состояние безмятежной радости, в котором он пребывал, когда говорил правду.

– Не могу гарантировать, что тебя впустят в больницу, – заметил он на ходу, щурясь от ветра в лицо.

– Но на мне ожерелье твоей кузины.

– Да, но я не знаю, впустит ли система того, кто, по идее, уже внутри…

– В прошлый раз пройти удалось.

– Мы проходили в административный корпус, он отдельно. Если будут проблемы, мы с тобой незнакомы. Уходи, прежде чем появится служба безопасности. Объяснить твое присутствие будет достаточно трудно.

– O’кей.

Перед входом в больницу они разделились, и Эва пошла первой. Давид наблюдал за ней издали, сквозь раздвижные стеклянные двери, делая вид, что поглощен своим мобильником. Рядом с пропускным устройством стоял охранник в серой униформе. Если Эву не пропустят, смыться ей будет очень сложно.

Как только она подошла ближе, загорелась красная лампочка. Давид на секунду подумал, что аппарат отреагировал на Эву, но оказалось, что с другой стороны пытался пройти какой-то мужчина. Охранник направился к нему, а Эва воспользовалась этим и шагнула вперед.

Снова загорелась красная лампочка.

Давид поспешил проскочить внутрь, чтобы в случае чего отвлечь охранника.

Но Эва уже прошла, и охранник ничего не заметил, поскольку все его внимание сосредоточилось на задержанном мужчине. Давид увидел, как она склонилась к очень старой даме в кресле на колесиках, обменялась с ней парой слов, взялась за ручки кресла и покатила его к Давиду, а потом ловко свернула к пропускному устройству. На ходу она задела Давида и сунула ожерелье ему в руку.

После чего она таким уверенным шагом вместе с дамой миновала пропускное устройство, что Давид не сумел удержаться от улыбки. Положив ожерелье в карман, он двинулся следом.

Загорелась красная лампочка.

Он раздраженно обернулся к охраннику:

– Ненадежное у вас оборудование!

Тот недоверчиво нахмурил кустистые черные брови и подошел, обдав Давида слишком пряным запахом своего парфюма. Затем поднес к его руке портативный детектор, и там загорелась зеленая лампочка.

– Надо бы отладить оборудование, – сказал Давид. – Всех благ! Хорошего дня.

– И вам тоже! – пропуская его, буркнул охранник.

Давид шел поодаль, пока Эва везла даму в приемную, а затем нагнал, и оба поспешили в реанимационное отделение. Там они надели халаты, шапочки, голубые бахилы и маски.

В коридоре никого не было, в воздухе пахло дезинфекцией. Они вошли в очень чистую и жарко натопленную палату.

К сожалению, со дня последнего визита Давида Эмили даже пальцем не пошевелила. Она лежала на спине, в той же позе, с рассыпанными по подушке каштановыми волосами, и все так же трубками была присоединена к слоноподобному аппарату искусственного дыхания.

Они постояли немного в ногах кровати, в тишине, которую нарушало только ритмичное «бип-бип», доносившееся из прибора; на экране, сменяясь, светились цифры.

– Ну ладно, – шепнул Давид еще через секунду. – Кажется, к состязанию в красноречии она пока не готова…

Эва не отводила взгляда от лица Эмили.

За окном, на беспокойном и тревожном небе, теснились облака. Давид подумал о Робере Соло, о его исследованиях. Хорошо бы появилась идея, которая могла бы указать правильный путь. Но нет, голова была по-прежнему до отчаяния пуста.

– Может, пойдем домой? – сказал он.

Но Эва застыла, словно Эмили загипнотизировала ее.

– А как получилось, что она впала в кому? – вдруг спросила она.

– Ее ввели в искусственную кому врачи: этого требовало ее состояние.

Снова наступила тишина, и Эва недоверчиво покачала головой:

– Как только я ее увидела, у меня в мозгу промелькнула одна мысль.

– Что за мысль?

– Что с ней все хорошо.

Давид внимательно посмотрел на кузину:

– Это из-за комы: кажется, что Эмили просто спокойно спит.

– Не в этом дело. По правде сказать, я…

– Что?

– Я чувствую, что с ней все в порядке. Я… убеждена.

Существуют мысли, без которых проще обойтись. И это была одна из них. Тревожная мысль, потому что тут ничего не поделать.

– Какого ответа ты хочешь? У меня нет способа ни подтвердить это, ни оспорить.

– Ничего не хочу, просто говорю тебе, что я чувствую.

Давид вздохнул и с тем же мучительным беспокойством внутри снова взглянул на тучи.

– Ладно, – в конце концов сказал он. – Пойду поищу врача.

Эва ничего не ответила.

Давид прошел до конца коридора и свернул налево, к застекленной комнате, где стояло несколько экранов, – видимо, сестринский пост, откуда наблюдали за пациентами. Давид обратился к женщине в белом халате, сидящей перед одним из экранов. Женщина была очень красивая, и он вдруг ощутил себя смешным в нелепой медицинской шапочке и в голубом халате, который был ему велик и на ходу раздувался, как парашют.

– Почти все ушли обедать, – ответила она. – Я попробую найти кого-нибудь и прислать к вам.

Когда Давид вернулся, Эва сидела на стуле, по-прежнему не сводя глаз с Эмили. Через несколько минут появился светловолосый мужчина лет сорока, весьма сурового вида, с угловатыми чертами лица. К его белому халату был приколот бейдж анестезиолога-реаниматолога.

– Я сообразил, что мне так и не объяснили, почему мою кузину ввели в искусственную кому, – представившись, сказал Давид. – И я толком не знаю, с какой целью это проделывают с пациентом…

Врач скрестил руки на груди. На лице его читалась досада на людей, которые помешали ему спокойно пообедать и влезли со своими дурацкими вопросами.

– Причины могут быть разные, – устало ответил он. – Иногда пациента вводят в искусственную кому, чтобы продлить кому естественную, возникшую по неврологической причине. Или потому, что из-за шока или заболевания возникли проблемы с дыханием. Бывает, что и по причине сердечной недостаточности. Случается, что искусственная кома спасает от слишком сильной боли при тяжелых травмах.

Давид слушал и молчал. Эва смотрела на врача скептически.

– Я не занимался ею, когда она сюда поступила, – кивнув на Эмили, сказал врач. – Я не могу вам сказать, что с ней произошло. Но если это вас успокоит, врачебная ошибка практически исключена. Решение ввести ее в искусственную кому было продиктовано алгоритмом, который учитывал множество критериев, и клинических, и биологических. Если у нее респираторные нарушения, система оценит, какие именно: учащение дыхания, гипоксия, то есть недостаток кислорода, или гиперкапния, то есть избыток углекислого газа в крови. Если же это неврологические нарушения, то система сразу подсчитает по шкале комы Глазго[14] двигательную и вербальную функции, реакции глаз… Короче, все подсчитано и проанализировано, ни одно решение не принято наобум.

– Не сомневаюсь, – сказал Давид, уже чувствуя себя виноватым: во-первых, он заставил врача потерять время, а во-вторых, теперь следовало готовиться к очередным едким замечаниям подруги по поводу алгоритмов.

– Когда вы планируете вывести ее из комы? – спросила Эва.

– Когда нам подскажет алгоритм, который анализирует все параметры.

Уточнив, нет ли у них еще вопросов, врач откланялся и ушел.

Давид подождал несколько мгновений и обернулся к Эве:

– Ну и что ты об этом думаешь?

Она бросила на него колючий взгляд. Эта девушка настолько самоуверенна, что в своем диагнозе усомнится целый консилиум.

– Отключи ее.

Давид прыснул со смеху:

– Ага, сейчас!

– Я не шучу. Отключай!

Он перестал смеяться и посмотрел ей прямо в глаза:

– Даже не мечтай.

– Она здорова, у нее ничего нет, я абсолютно убеждена.

Он вздохнул:

– Да с чего ты взяла? Ты можешь ошибиться, назвать интуицией пришедшую тебе в голову нелепую мысль.

– Такое возможно, но не здесь.

– Да что ты? Это почему же?

– Потому что мне это очевидно, а в таких случаях я знаю, что это интуиция и что тут нет места сомнению.

Давид снова шумно вздохнул:

– Ты отдаешь себе отчет в том, насколько это рискованно?

– Нет, я не врач. Но если они усыпили ее однажды, с успехом усыпят и еще раз.

– Черт знает что!.. А если она задохнется, или у нее остановится сердце, или еще что-нибудь случится?

– Мы в отделении реанимации, они знают, что тогда делать.

Давид с досадой покачал головой:

– А вдруг она закричит, как зверь? Или завоет от боли?

– А вдруг алгоритм дал сбой и ее усыпили просто так, без всякой причины?

Давид скрестил руки на груди и со вздохом уселся на край кровати.

Может, Эва и права. Но все-таки самостоятельно вывести пациентку из искусственной комы – трюк сумасшедший. Как взять на себя такой риск?

– Начнем с того, что я не умею. Ты видишь? Ей все время что-то вливают, у нее из шеи торчит игла, какая-то штука на пальце, во рту трубка, и повсюду электроды… Я понятия не имею, как все это демонтировать!

Эва слегка улыбнулась:

– Но твой друг – врач, правда?

– Он не врач, он студент, а это разные вещи.

– Да, но он вот-вот закончит учебу и все это прекрасно знает. Давай ему позвоним.

– Он ни за что не согласится.

– Не надо решать за него. Пусть сам скажет.

Давид неохотно достал мобильник, набрал номер Миотезоро, поставил телефон на громкую связь и передал Эве.

– Ку-ку, моя курочка! Поеду к вам в гости. У меня тут, на твоем острове, трое погибших в автокатастрофе, целая семья, надо вернуть их на родину…

– Погоди… Извини, у нас тут срочное дело.

И Эва обрисовала ему ситуацию.

– Да вы что, обкурились, зайчики мои?

– Давай к сути, – отозвалась Эва. – Сейчас обед, надо этим воспользоваться, пока тут не собралась толпа медиков. Времени мало, они скоро вернутся. Расскажи, как ее вывести из комы.

– Даже речи быть не может, я в эту авантюру ввязываться не стану. На меня не рассчитывайте, друзья.

– Как хочешь, – сказала Эва тоном, сразу отметавшим всякую возможность шутить. – Если ты откажешься, нам придется действовать самим, по наитию. И вот это для нее и впрямь очень рискованно.

– Да, но…

– Решайся!

– А если что-нибудь пойдет не так? Я не хочу быть причастным.

– Расслабься, мы же в больнице! Если что-нибудь пойдет не так, я нажму кнопку экстренного вызова – и через три секунды появится врач.

В трубке молчали.

– Миотезоро?

– Я не хочу быть в это замешан. Если возникнут проблемы, это будет стоить мне диплома.

– Если возникнут проблемы, я клянусь, что дам отбой и мигом позову на помощь. Твое имя не будет упомянуто даже под пыткой.

Снова молчание.

– Тебе ничто не угрожает, – добавила Эва, – и ей тоже. Если ее усыпили по ошибке, ты окажешь ей неоценимую услугу. И избавишь ее от наших ошибок, если мы возьмемся за это сами, даже не зная, как подступиться.

Он не ответил.

– Миотезоро? – позвал Давид.

– О’кей, – наконец выдавил тот. – Но предупреждаю: при малейшей проблеме я сваливаю, а вы уж выкручивайтесь сами.

– Ты ангел, – сказала Эва.

– Я дурак, ага. А вы пользуетесь моей слабостью человека ранимого и умеющего сочувствовать.

– Хорошо, с чего начнем?

– Поставьте телефон на громкую связь…

– Сделано.

– Положите его где-нибудь поблизости и продезинфицируйте руки. Там на стене должен быть дозатор. Продезинфицируйте руки и после этого телефон не трогайте! На нем больше бактерий, чем в унитазе общественного туалета.

Оба энергично натерли себе руки гелем.

– Готово, – сказала Эва.

– А теперь надо выключить экран. Если не выключить, на посту раздастся звонок и тотчас прибежит медбрат. Имейте в виду: там есть один такой парень, который может уложить противника взглядом. Я такого никогда не видел, и…

– Поговорим об этом в другой раз, – перебил его Давид. – А сейчас надо пошевеливаться. Что за экран?

– Который показывает частоту пульса, сатурацию и все прочее. Цифры синие, зеленые и красные и очень громкий звуковой сигнал.

– Ага, вижу.

– Выключай его.

– О’кей, готово, – сказала Эва.

– Так, дальше. Чтобы ее оживить, надо прекратить поступление в вены пропофола.

– А это еще что? – спросил Давид.

– Ты же вроде когда-то был фанатом Майкла Джексона?

– А причем тут Джексон?

– Он сидел на пропофоле, и ты бы должен был это знать.

– Да чтоб тебя, Миотезоро… мы торопимся! Прекрати свои шуточки!

– Это вещество, которое ввело в кому твою кузину и убило твоего идола.

– А как прекратить подачу?

– Он поступает внутривенно. Найдите помпу.

– Должно быть, вот она, – догадалась Эва и указала на аппарат.

– Теперь вытаскивайте катетер и… Нет! Не надо, аппарат зазвонит!

– Так. – Сердце у Давида билось в горле. – Что делать-то?

– Прошу прощения… Нажмите сначала кнопку «Стоп».

– Готово, – отозвалась Эва.

– Теперь вынимайте катетер.

Этим занялась Эва. Давид глубоко вздохнул.

– А дальше?

– Она должна проснуться очень быстро.

В коридоре послышались шаги.

– Тихо, молчи, кто-то идет… – прошептал Давид в трубку.

Шаги приближались. Он обменялся взглядом с Эвой, которая буквально окаменела. Если сюда войдут, им обоим крышка.

Шаги замедлились…

Давид затаил дыхание.

Он даже не продумал, что скажет, если их обнаружат: в голове не было ни единой мысли…

Да еще Эмили вот-вот проснется… Надо что-нибудь предпринять, чтобы она не закричала и не наделала шума. Он с тревогой взглянул на нее. У Эмили дрогнули веки, он был почти уверен. Давид сглотнул.

Ручка двери в палату повернулась.

Они пропали.

Дверь приоткрылась. Давид окаменел, сердце грозило вот-вот разорваться. Эва побагровела; и тут где-то вдалеке вдруг раздался звон. Может, на посту? Затаив дыхание и уцепившись за тоненькую, как паутинка, ниточку надежды, Давид ждал.

Дверь закрылась, шаги удалились.

Эва подмигнула ему. Давид перевел дух. Пока что они спасены.

– Аоуинхххоуинннн…

Эмили!

Оба развернулись к ней. Давиду инстинктивно захотелось закрыть ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать, но мешала торчащая изо рта трубка. Он беспокойно оглянулся на дверь и прислушался.

Ни звука.

Весь обратившись в слух, готовый ко всему, он снова взглянул на Эмили. У той от страха глаза вылезли из орбит. Давид взял ее за руку и прижал палец к своим губам, умоляя ее замолчать. Но она, похоже, совсем перепугалась и растерялась: глаза ее блуждали, тело подергивалось, а изо рта вылетали хриплые звуки, странно резонируя в дыхательной трубке.

– Аиииоуин хоуххоуинннн…

– Уберите дыхательную трубку, – приказал Миотезоро.

Эва подскочила, открутила внешний рукав, и… в палате зазвенел звонок!

– Вставьте обратно! – крикнул Миотезоро.

Эва вставила рукав на место, и сигнал тревоги сразу стих.

– Вот теперь нам кранты, – заметил Давид.

– Аоуинхххоуин оуиноуинннниааааин…

– Не факт, – сказал Миотезоро. – У респиратора локальный сигнал тревоги, на посту его не слышно.

– И что нам делать? – нервно спросила Эва, повернувшись к телефону.

– Выключи респиратор! Кнопку найди! Быстрее!

Давид знаками умолял Эмили не кричать. Напрасно.

– Хеинхеин хеин воувоовоо…

– Я думаю, придется ее прикончить, – произнес Миотезоро.

– Прекрати свои шуточки, козел! – крикнул Давид.

– Тогда надо вынуть всю трубку у нее изо рта. Но ее не получится вытянуть просто так, там за голосовыми связками надувная манжетка. Сначала надо ее спустить, проколов иглой сверху.

– А где мне взять иглу? – спросила Эва.

Никто не ответил.

– Есть риск не найти ее в палате.

Эва в панике взглянула на Давида:

– Как нам это сделать? Наверняка же как-то можно.

– Ладно… черт с ней, с манжеткой. Тяните за трубку. Но она прочувствует…

– Ааааахинннннн…

Глаза Эмили сверкнули гневом.

– Прости, пожалуйста, – прошептал Давид, и медленно потянулся к трубке, а глаза Эмили становились все больше, и в них застыл ужас.

Давид обливался потом.

Он вытягивал трубку медленно и очень осторожно, чувствуя, как внутри закипает ненависть к Эве, поставившей его в такое идиотское положение.

– Умоляю тебя, – тихо говорил он Эмили, – только не кричи.

Она вся съежилась и напряглась, как будто окаменела.

Трубку наконец удалось вытащить целиком, и Давид с облегчением вздохнул.

Эмили протянула руки к потолку и с испугом сказала:

– Ботинок летает…

Давид застыл.

– Почему летает ботинок? – допытывалась Эмили.

Потрясенный, он обернулся к Эве.

– Может, не надо было ее будить, – со стыдом и горечью прошептал он.

– Осторожно, упадет! – предупредила всех Эмили.

– Что нам делать? – бросил Давид, обращаясь к телефону.

– Постанестезический бред, – пояснил Миотезоро. – Такое бывает.

– А как из него вывести? – спросила Эва.

– Не трогать пациента. Это зрительные галлюцинации, они пройдут сами. Сейчас надо прекратить введение препаратов. Начните с шеи, с яремной вены.

– Это чей ботинок? – поинтересовалась Эмили.

– Игла в шее?

– Она самая…

– Но я ее не вижу, – пробормотал Давид.

– Давай я попробую, – предложила Эва.

Она подошла к Эмили и ободрительно ей улыбнулась. Потом осторожно отклеила пластырь, двумя пальцами взяла иглу, аккуратно вытянула и вдруг вскрикнула:

– Оттуда фонтанирует кровь! Что делать? Что мне делать?

– Наложи давящую повязку!

– У меня нет материала!

– Э-э… возьми простыню! Черт с ней, с асептикой.

Эва схватила уголок простыни, которой укрывалась Эмили, и зажала им окровавленную шею. Простыня стала красной.

– Все в порядке, все нормально, – тихо сказала Эва, с тревогой следя, как по белой простыне расползается кровавое пятно.

Давид побледнел:

– Миотезоро! Мы лажанулись! У Эмили гемофилия… а ранка кровит… Она же истечет кровью…

Эва испуганно взглянула на него, а Эмили медленно повернула к нему голову. В ее глазах застыла смесь ужаса и обреченного всепрощения, какое бывает у умирающих, которые хотят уйти в мире.

– Что делать? – выкрикнул Давид.

– Ты не нервничай, зайчик мой. Кровь остановится, Эмили, разумеется, от этого лечили. А теперь сними то, что надето у нее на палец.

– Хорошо, – покорно прошептал Давид, которому было очень нехорошо.

Крупные капли пота катились у него по лицу. Он подчинился, изо всех сил стараясь думать о чем-нибудь другом.

Взгляд Эмили изменился. Он стал яснее и осмысленнее.

– Я хочу встать, – сказала она.

– Ей можно вставать? – спросил Давид у телефона.

– Можно, но вы там полегче. У нее атрофирована мускулатура. Помогите ей подняться на ноги.

Эва с опаской убрала простыню с шеи Эмили и увидела, что кровь свернулась.

Эмили скинула ноги с кровати и встала. Давиду пришлось ее поддержать, потому что она пошатнулась. Потом обрела равновесие, сделала несколько неуверенных шагов…

– Ты как? – спросил Давид.

Она очень медленно обвела палату глазами.

– Он вон там потерял ногу, – сказала она, кивнув на стену напротив.

Давид воздержался от ответа. Он думал, что бред уже прошел, но нет. Что они будут делать, если она продолжит нести околесицу?

– А там, – продолжила она, обернувшись к другой стене, – ему обрили голову.

Давид вежливо кивнул, чтобы не возражать, и повторил:

– Ты как?

– Прилично, – с отсутствующим видом ответила Эмили.

Давид прожег взглядом Эву, а та победно улыбалась.

Эмили посмотрела на него:

– Они рылись в твоем компьютере на работе, что-то затевали у тебя за спиной.

Давид нахмурился, а она пожала плечами:

– Но ты уволился.

Глаза у Давида распахнулись.

– Погоди-ка! Ты откуда знаешь? Ты же была в коме?

31

Эрик Рюссель плюхнулся на свой сверхмягкий диван. Он уже надел свои любимые растянутые, но такие удобные тренировочные штаны, плеснул себе в стакан «Джека Дэниелса» и поставил его на низкий столик, чтоб было удобно достать.

Нынче вечером он нервничал. Больше обычного. Кевин со своей командой явно топтался на месте. Одной гениальной мысли еще недостаточно. Другое дело – довести проект до конца…

Эрик положил на колени ноутбук, соединил его с огромным телеэкраном и запустил офисные видеозаписи, сделанные скрытой камерой без ведома подчиненных. Давненько он их не просматривал. Так благоразумнее, а то кто их знает…

Большинство записей интереса не представляло: сплошная болтовня о погоде и сериалах; Эрик поставил ускоренный просмотр, замедляя его только в тех случаях, когда сотрудники говорили о работе. Или о политике. Или об отношениях. Конечно, так не полагается, и он это прекрасно знал, но, в конце концов, это никому не делало зла. И потом, если знать природу отношений между сотрудниками, лучше понимаешь, какие трудности могут возникнуть при совместной работе. Даже его коуч против этого не возразит. Конечно, шпионажа она тоже не одобряла. Иногда она бывала немного наивной. Говорила, что ему нужна уверенность, утверждала, что, если людям доверять, они ведут себя достойно, только все это чушь. Как раз наоборот: когда люди знают, что ты им доверяешь, они тебя просто используют. И вообще, нельзя доверять по приказу – только факты показывают, можно доверять или нет. А иначе тебе только голову заморочат. Лучшая защита – это предвидение и предварительный расчет.

На экране появился Микаэль, новенький в отделе. Они с помощницей Эрика Ванессой весело смеялись. Но Ванесса прекрасно знает, что Эрик не терпит этих междусобойчиков на рабочем месте. На Микаэля Эрик заточил зуб с того самого дня, когда Микаэль посмеялся над ним за обедом. Эрик этого не забыл. Еще один прокол – и Микаэль вылетит за дверь. И не важно, насколько он подкован. Уж лучше верная и надежная бездарь, чем продажная тварь.

Подумать только, едва речь зашла о бездари, на экране возник Давид. Эрик считал Давида верным человеком. Его увольнение доказало противоположное. Что лишний раз подтверждает: остерегаться надо всех. Стоит потерять бдительность – и ты попался. Давид на экране болтал с Кевином.

Эрик включил звук и чуть-чуть отмотал назад, чтобы услышать начало разговора.

– Я решил уволиться, – сказал Давид.

Вид у него был растерянный. Вот идиот! Эрик взял стакан с виски, поболтал, чтобы расшевелить кубики льда, и сделал глоток.

– Да что ты? – сказал Кевин. – Но… почему?.. Надеюсь, не потому, что твоя последняя демонстрация не удалась?

– И поэтому тоже.

– Не надо, ты же…

– Я уже принял решение… И еще я решил передать все мои наметки тебе. Может, тебе удастся довести их до ума.

Кевин покраснел. Ни на секунду не сводя глаз с экрана, Эрик сделал еще глоток. Давид рассмеялся.

– Похоже, ты растерялся. Знаешь, я вовсе не уверен, что это такой уж ценный подарок…

– Я… я тронут твоим доверием.

– Да будет тебе… Все уже разошлись?

– Ну да.

– Что ж… Передай им от меня привет, а потом, при случае, выпьем по стаканчику. Удачи!

Эпизод сменился, и теперь в кадре снова возник Микаэль.

Эрик нажал на паузу.

Затем одним махом допил виски и в досаде отставил стакан.

Похоже, он не угадал, кто тут бездарь.

32

Эмили, слегка прищурившись, растерянно смотрела на Давида.

– Понятия не имею… Мне кажется, я там была, и…

– Но, Эмили, когда это случилось, ты уже десять, а то и пятнадцать дней лежала в коме…

– Об этом мы поговорим потом, – перебила его Эва. – Сейчас у нас нет времени.

Она обратилась к Эмили:

– У меня очень важный вопрос. Над чем вы с Робером Соло работали в последнее время?

Эмили пристально на нее взглянула.

– Робер умер, – произнесла она.

– Откуда ты знаешь?! – воскликнул Давид. – Ты же была в коме!

Глаза Эмили помрачнели, взгляд устремился в пространство.

– Они вернутся.

– Кто?

– Я хочу уйти отсюда! Уехать!

– Э-э-э… это невозможно, Эмили. Я…

– Я хочу уехать!

Она заметалась, испуганно озираясь.

Давид глянул на Эву. Этого они не предвидели. Что же делать?

– Я не могу больше здесь оставаться! Пошли отсюда!

Она рванулась к двери, но Давид удержал ее за локоть.

– Секунду… Скажи, над чем вы работали. Мы должны знать, чтобы понять, отчего погиб Робер.

Она вперила в него испуганный взгляд:

– Робера убили, ясно? А я умирать не хочу!

– Кто его убил?

– Не знаю. Но его убили. А я хочу спастись.

Давид обернулся к Эве.

– Ладно, – сказала та. – Уходим.

– Погоди, – ответил Давид. – Миотезоро? Ты еще с нами? Эмили хочет уйти – как думаешь, это возможно?

– Без осмотра и разрешения врача мне это кажется чистым безумием. И потом выписка и…

– Да плевать! – рассердилась Эва. – Как узнать, позволяет ли ей ее состояние?

– Я хорошо себя чувствую, – тихо сказала Эмили.

Повисло молчание.

– Уводим ее отсюда, – решительно нарушила его Эва.

– Вы подставляетесь под арест, – сказал Миотезоро. – Вас не выпустят из больницы. Создание помех работе медиков, создание опасности для жизни. Вас отдадут под суд.

– Я хочу уехать!

– Рискнем, – сказала Эва. – Пошли.

– Твоя одежда там? – спросил Давид, указав на стенной шкафчик.

– Не знаю.

Он открыл дверцу.

– Это твое?

Эмили кивнула.

Уборной в палате не было.

– Одевайся быстрее! Мы отвернемся, никто на тебя не посмотрит, обещаю.

Все так и поступили.

– Я готова, – вскоре сообщила Эмили.

– Уходим! – сказал Давид. – Миотезоро, можешь зайти к нам и ее осмотреть?

– Ладно, но это останется между нами. Я не хочу быть замешанным.

– Договорились. Все, пока.

Давид опустил телефон в карман и повернулся к Эмили:

– Возьми мой халат, шапочку и маску. Так тебя труднее будет узнать.

– O’кей.

Давид подошел к двери и прислушался.

Ни звука.

Тогда он осторожно приоткрыл ее и выглянул. Никого не видно. Они потихоньку, постоянно оглядываясь, вышли в коридор.

Неожиданно впереди открылась дверь и появилась женщина в белом халате, с какими-то медицинскими инструментами. У Давида сильнее заколотилось сердце.

– Сюда запрещено входить без спецодежды. – спокойно сказала женщина.

– Я просто шел мимо, – отозвался Давид, – и уже ухожу.

– Зато микробы останутся!

Тут взгляд женщины упал на Эмили, и она нахмурила брови.

– Выход здесь? – озабоченно спросил Давид, отвлекая ее внимание на себя.

Та ничего не ответила и продолжала смотреть Эмили в глаза.

– Вы! – сказала она, нацелив на Эмили палец.

Они попались…

– Вы ведь из девятнадцатой палаты?

Эмили ничего не ответила, и женщина продолжила:

– Вы ее сестра, да? Похожи как две капли воды.

– Вы хорошая физиономистка, – поспешила польстить ей Эва. – Без шапочки и маски это трудно заметить.

Сиделка широко улыбнулась и зашагала дальше. Давид горько пожалел, что не закрыл за собой дверь палаты.

Они почти добрались по коридору до поворота.

– Эй! Подождите! – услышали они сзади голос сиделки.

Свернув за угол, они бросились к лифту. Каким-то чудом он оказался на их этаже, и дверь была открыта. В последний момент Давид жестом остановил Эву и Эмили, нажал кнопку последнего этажа, и все трое бросились к лестнице и стали как можно тише спускаться по ней.

– У нас проблема, – вдруг сказала Эва, остановившись. – И большая…

– Что такое? – спросила Эмили.

– Я с острова Изгоев, у меня нет чипа, Давид одолжил мне твое ожерелье.

– Вот черт, – процедил сквозь зубы Давид.

Эва достала украшение и протянула его Эмили.

– Я не смогу выйти отсюда.

Все трое переглянулись. Надо найти решение, и как можно скорее. Но как? Положение казалось безвыходным…

– Поезжайте без меня, – сказала Эва. – Я найду выход. А Эмили надо надежно спрятать.

– Хорошо, – после некоторого колебания согласился Давид.

И продолжил спускаться по лестнице, не выпуская руки кузины. Но вдруг остановился и обернулся к Эве.

– Я кое-что придумал! – прошептал он.

После чего лизнул палец и вынул из правого глаза голубую контактную линзу.

– Быстро спускайся сюда, – шепнул он Эве.

– Что? Ты хочешь вставить их мне? – неуверенно спросила она и подошла к нему.

– Не шевелись и открой глаза пошире. У пропускного пункта скажи, что у тебя полетел чип, и они полезут смотреть глаза. Но в системе эти линзы зарегистрированы на мое имя.

Давид осторожно вставил ей линзу в один глаз, потом повторил ту же манипуляцию с другим.

– Так у тебя карие глаза? – со смехом спросила она.

В этот момент сверху застучали чьи-то быстрые шаги.

– Пошли, – заторопился Давид, не выпуская руки Эмили, чтобы помочь ей преодолеть ступеньки.

На первом этаже в вестибюле скопилось много народу; глядя прямо перед собой, троица устремилась к выходу.

– Идите первыми, – тихо сказал Давид. – Система не пропустит меня дважды. Подождите меня снаружи.

К контрольному устройству он подошел сразу вслед за ними.

Как и следовало ожидать, загорелась красная лампочка.

Давид оглянулся и увидел, что на первый этаж уже спустилась сиделка.

Охранник с кустистыми бровями приблизился к Давиду, обдав его пряным запахом парфюма.

– Опять вы… – недовольно пробурчал он.

– Слушайте, кроме шуток, вам надо проверить механизм, а то так и будете попусту тратить время.

Снаружи Эва помахала ему, стоя у открытой дверцы первого на стоянке такси. Давид кинулся к машине. Эмили уже сидела в салоне, Эва теперь тоже, Давид нырнул следом. Дверца хлопнула, и машина стартовала.

33

Разгневанный Эрик Рюссель ругался на чем свет стоит.

Он терпеть не мог, когда ситуация выходила из-под контроля. Этот мерзавец Давид Лизнер отказался от золотых гор и не пожелал вернуться на работу. Похоже, он действительно идиот. От таких предложений не отказываются. А он вдобавок отделался от Рюсселя в два счета, даже не торгуясь, как будто ужасно спешил.

Нормальный человек так себя вести не станет…

Однако Лизнер нормален дальше некуда. До того нормален, что даже скучно.

Это подозрительно.

Что, если он собирается продать свои таланты какой-нибудь частной компании? На свете немало людей, способных поставить свой интерес выше государственного, и это очевидно…

А если частная компания окажется иностранной?

По лицу Эрика покатился пот.

На такой риск идти нельзя.

Он схватил телефон, позвонил министру безопасности и добился, чтобы номер Лизнера немедленно поставили на прослушку. Учитывая неотложность национального масштаба, обошлось без формальностей. И вполне естественно, что Эрик как руководитель проекта получил доступ к материалам этой прослушки.

★

У двери своей квартиры Давид наткнулся на Миотезоро.

– Как тебе удалось приехать так быстро? – удивился он.

– Ой, я же тебе не сказал: на прошлой неделе я на студенческую ссуду купил машину – и очень ею доволен.

– На прошлой неделе? И еще не сдал ее в утиль?

– Ты меня недооцениваешь, зайчик мой. Ты теперь не узна́ешь меня за рулем, я водитель безупречный. Да что я говорю? Образцовый! И угадай почему?

– Гм… Ты что, болен? Водишь машину на снотворных?

– Я вписался в одну игру и должен принять брошенный дорогой вызов: если мне удастся ездить безупречно тридцать дней, я получу… угадай что?

– Часы швейцарской армии «Викторинокс»?

– Авторучку «Монблан» с платиновым пером! А самый шик, что я присмотрел именно эту модель еще несколько недель назад, а купить не мог себе позволить. Теперь понимаешь, почему я не могу упустить такой шанс? Ладно, где больная?

Давид провел его в гостиную, где их дожидались Эва и его кузина. Миотезоро долго прослушивал Эмили, потом убрал фонендоскоп в чехол и задумчиво посмотрел на друзей, которые, скрестив руки, тоже смотрели на него.

Гостиная была залита светом.

– Должен признаться, я ничего не понимаю. Она производит впечатление абсолютно здорового человека.

– Я постоянно твержу то же самое, – сказала сидевшая в кресле напротив Эмили.

Давид тоже растерялся.

– И ты не помнишь аварию? – спросил он.

– Абсолютно.

– Это ничего не значит, – сказал Миотезоро. – Люди зачастую не помнят мгновения перед потерей сознания.

– Ну ладно, – вздохнула Эва. – Тогда вернемся к тому, что ты говорила, когда проснулась.

Приложив палец к губам, Эмили сделала ей знак замолчать.

– Дайте мне листок бумаги и ручку.

Давид озадаченно взглянул на нее и пошел искать.

Эмили повернулась спиной к стене, что-то написала и поманила их ближе.

Отключи все приборы, подключенные к Интернету.

– Зачем? – нахмурился Давид.

Они подслушивают.

Давид постарался придать себе безразличный вид и не показать, что его одолевают сомнения. Если Эмили впала в паранойю, лучше ей не противоречить. Он уже давно это понял на работе: если успокаивать босса, тот трактовал это как соучастие в заговоре, и это только подливало масла в огонь.

– О’кей, дай мне пять минут.

Он отрубил все телевизоры, все ноутбуки, вытащил из кармана и выключил мобильник и жестами попросил всех сделать то же самое.

Еще холодильник и кофеварку.

Давид кивнул и отправился на кухню. Ну уж нет, отключать холодильник он не станет. Он сделал вид, что выключил, и вернулся в гостиную.

Колонки, радиобудильник.

Он ушел в спальню, повозился с соединениями колонок и радиобудильника, но отключать их не стал. У него не было ни малейшего желания потом перепрограммировать все это хозяйство.

Осталось что-то еще?

Давид помотал головой.

– Ты уверен?

– Да.

– Отлично.

Остальные переглянулись, немного обеспокоенные таким поворотом событий. Миотезоро так растерялся, что с него слетела вся его веселость.

– Ну хорошо, – сказала Эва, – начнем заново. Как ты узнала, что Робера убили?

– И что я уволился, – добавил Давид.

Эмили перевела взгляд с одной на другого, а потом он и вовсе затуманился и потерялся где-то вдали.

– Я не знаю… теперь все в каком-то тумане… Но сначала было так, словно я это видела своими глазами. То есть… когда я сказала, что Давид уволился, у меня в голове был чей-то образ.

– Образ? – переспросил Давид.

– Я увидела, как ты кому-то об этом говоришь.

– А как он выглядел, этот кто-то?

– Мужчина… молодой… худощавый, лощеный. Но образ сейчас тоже в тумане, а тогда был очень ясный, как будто я вас обоих видела своими глазами.

У Давида возникло странное ощущение. По телу прокатилась какая-то таинственная и беспокойная волна, и ему стало неуютно.

– Но… твой шеф, – удивилась Эва, обернувшись к нему. – Ты же говорил, что ему за пятьдесят и он пузатый?

Давид был настолько выбит из колеи, что ее вопрос он понял не сразу.

– Когда я пришел увольняться, его не было на месте. Пришлось письмом. А тогда я столкнулся с Кевином – это мой коллега – и сразу сказал ему. – Давид помолчал и прибавил: – Он молодой. Худощавый. И очень лощеный.

Все нервно заерзали.

Минуту спустя Эва снова обратилась к Эмили:

– Ты была в коме все то время, что находилась в больнице? Может, ты проснулась, увидела Давида в офисе, а потом опять заснула?

У Эмили был потерянный вид.

– Я совсем не помню, как впала в кому и как из нее вышла…

– Тут копать ни к чему, – сказал Давид. – У меня офис в Министерстве безопасности. Вход охраняемый. Ее бы не впустили.

Снова наступила тишина.

– Уму непостижимо, – с удивлением заключил он.

– Возможно… этому есть объяснение, – пробормотал Миотезоро, и все взгляды немедленно обратились на него. – Похоже на внетелесный опыт.

– Можешь объяснить точнее? – спросил Давид.

Миотезоро медленно, словно ему что-то мешало, пожал плечами:

– В редких случаях те, кто побывал в состоянии комы, потом рассказывали, что выходили из тела…

Все опять нервно заерзали.

– То есть как это – выходили из тела?

– Ну… я толком не могу объяснить, но время от времени в больницах бывают свидетельства. Пациенты рассказывают, что оставляли свое тело в постели, а сами… как бы сбегали и перемещались в пространстве.

– И что это было? Бред?

– Нет, уверяю тебя. Некоторые описывали, что происходило в соседних палатах, пока их тела ни разу не покидали коек.

– Никогда не слышал ни о чем подобном!

– От этого можно умом тронуться… но это правда… Некоторые пациенты могли даже назвать, какие этикетки наклеены на мебель в соседней палате, и прочесть, что на них написано. Иногда люди, слепые от рождения, придя в сознание, рассказывали, что, когда были в коме, впервые в жизни видели, и точно описывали и людей, и предметы вокруг. И были очень взволнованы, впервые увидев, как они сами выглядят.

Все молчали.

– Но это… невероятно, – наконец сказал Давид.

– Однако правда.

– Но тогда почему ученые об этом молчат?

– Да потому, что мы не мазохисты, зайчик мой.

– Как это понимать?

– Так и понимай: нельзя трепаться о явлениях, которые не можешь объяснить! Это делает нас уязвимыми.

Эмили волновалась все больше и больше и нервно покусывала губы.

– Я хочу уехать!

– Куда? – спросил Давид.

– Я хочу уехать из этой страны психов. Я хочу к Изгоям.

Давид переглянулся с Эвой.

– Но это невозможно, – сказал он. – Отсюда не выезжают без визы, тебе понадобится жилье…

– Я хочу уехать!

Совсем разнервничавшись, она подняла глаза на Эву.

– Эмили, – сказал Миотезоро, – то, что ты чувствуешь сейчас тревогу и гнетущую тяжесть, – это нормально. Когда ты лежала под капельницами, твой регулятор эмоций, вероятно, отключили, чтобы не возникало помех.

– У нее никогда не было регулятора эмоций, – заметил Давид. – Не забывай, что она гемофилик.

Но Эмили, похоже, не слышала их и продолжала сверлить взглядом Эву:

– Увези меня туда. Пожалуйста.

Увидев, как смутилась Эва, она обернулась к Давиду:

– Обещай мне, что мы убежим! Отсюда надо бежать!

Давид почувствовал, что, если он будет упрямиться, она сломается. Эмили только что вышла из комы, она еще очень беззащитна, не надо ее сейчас огорчать.

– Хорошо. Мы уедем.

34

Выживают одни параноики.

Эрик Рюссель был убежден в этом уже много лет. И жизнь не раз подтверждала его правоту. Сколько раз его могли надуть, не предвидь он заранее предательств, хищений и прочих слабостей своих сотрудников?

Он схватил телефон. Его соединили с министром безопасности, и Эрик вкратце изложил ситуацию.

– Я полагаю, что все поправимо, – сказал он. – Возможно, он и находится под влиянием этой женщины, но у него самого нет жесткой позиции. Он не догматик, скорее слабак, но у него есть голова на плечах, и он должен прислушаться к голосу разума. Ясно одно: если у нас есть хоть малейший шанс опередить китайцев, нам нужен он, и никто другой. Остальная команда без него ничего не добьется.

– Я посмотрю, что тут можно сделать.

– С ними еще одна женщина, она их подзуживает и настраивает. Без конца повторяет, что некий Робер Соло был убит. Уж не знаю, кто имеется в виду, социолог или его полный тезка, и не в курсе, почему она так говорит, но, похоже, это укрепляет их желание покинуть территорию.

– Постараюсь выяснить.

★

Давид взял стул, сел рядом с Эмили и доброжелательно на нее посмотрел:

– Хорошо, мы уедем. Но сперва надо, чтобы ты нам кое-что объяснила. Ты говоришь, что Робер убит. Но почему? Это как-то связано с вашими исследованиями?

Она молча, очень медленно кивнула.

– У меня нет доказательств, но я это чувствую. Результаты у нас вышли пугающие.

– А чем вы занимались?

Глаза у нее забегали, и она снова закусила губы.

– Робер сказал, лучше никогда об этом не говорить.

Давид постарался не повышать голоса, хотя в нем и закипало раздражение.

– Робер погиб, а ты хочешь уехать, и это поставит в ваших исследованиях последнюю точку. Мне кажется, ты уже свободна от данного слова.

– Дело не в данном слове…

– А в чем?

– Робер всегда утверждал, что эти разговоры не приведут ни к чему, кроме неприятностей.

– Почему?

Эмили разочарованно подняла брови:

– К университетским редко прислушиваются. Кроме тех случаев, когда их выводят на авансцену крупные фирмы, которые щедро платят за пропаганду результатов исследования, заказанного этими фирмами и в их же интересах.

– Ну давай, – сказала Эва. – Мы тебя слушаем.

Эмили подняла на нее глаза, кивнула и глубоко вздохнула:

– Все началось с простого статистического анализа продолжительности жизни. Мы, к своему изумлению, обнаружили, что средняя продолжительность жизни у Правильных ниже, чем у Изгоев. Что нелогично, потому что по всем параметрам у Правильных более развитая система здравоохранения. Тогда мы стали детально изучать наши различия и их следствия, за пределами клише. Робер понимал, что тема эта деликатная, и, поскольку был уже немолод, вышел на пенсию, чтобы продолжать работу, никому не отчитываясь. А я взяла годичный отпуск, чтобы тоже работать спокойно. Оказалось, что эта история с продолжительностью жизни – лишь кончик ниточки: стоило за него потянуть, как размотался весь клубок.

Она помолчала.

– Мне скоро уходить, – вмешался Миотезоро, – но сперва я хочу дождаться конца фильма!

Эмили обернулась к нему:

– Считается, что наше общество просто развилось, опираясь на современные технологии, однако это не совсем так. Никто не отдает себе в этом отчета, но без нашего ведома, без всяких обсуждений, голосований и консультаций с населением произошла гигантская перемена. Она раз и навсегда перевернула наши жизни, но ее никто не заметил. А ведь она, пожалуй, необратима.

Эмили снова выдержала паузу, а потом заключила:

– У нас вообще изменилась цивилизация.

В комнате повисла наполненная изумлением и непониманием тишина.

Давид обвел всех глазами. Чувствовалось, что никто не знает, что сказать.

Миотезоро надулся:

– Ну вот! Теперь я просто обязан досмотреть фильм до конца! Я не могу просто так уехать… Какая жалость, что я сегодня работаю!

Давид улыбнулся, а Эмили продолжила:

– Это очень длинная история, да. Чтобы понять, почему так получилось, надо вернуться к самому началу. Мы с Робером месяцами изучали и компилировали все исследования эволюции нашего образа жизни – десятилетия работы университетских ученых, которую зачастую никто не замечал, даже если они публиковались.

Она замолчала, чтобы прокашляться.

Давид принес воды ей и предложил всем остальным.

– Это ты так надеешься поднять нам настроение? – спросил Миотезоро.

Эмили сделала глоток воды.

– Сначала люди умственного труда были обеспокоены низкой успеваемостью школьников. Многие считали, что дело в новых методах обучения, что они менее эффективны, чем старые. Но некоторые обратили внимание на гаджеты и их воздействие на способность концентрироваться и у молодых, и у взрослых. Постепенно у людей всех возрастов начали развиваться разные формы зависимости от экранов компьютеров, телефонов и планшетов. Чтобы понять этот феномен, ученые провели исследования, которые показали, что пользование гаджетами многократно умножает микроудовольствия – от лайков, например, или от уведомлений. А микро-удовольствия каждый раз сопровождаются выделением дофамина. Дофамин – нейромодулятор, разновидность гормона удовольствия, и одна из его функций – подталкивать нас к повторению действий, которые нам полезны. К примеру, добившись победы на интеллектуальном или спортивном фронте, мы получаем заряд дофамина. Это нас мотивирует, заставляет попробовать еще раз, превзойти самих себя. Так устроена система внутреннего подкрепления.

Миотезоро кивнул, но ничего не сказал.

– Однако, – продолжила Эмили, – гаджеты заставляют нас производить дофамин, хотя мы палец о палец не ударили, чтобы его заслужить. А к дофамину быстро привыкаешь. Если мы не можем обходиться без телефона или планшета, это потому, что мы подсели на дофамин. Нам хочется все больше удовольствий. Проблема в том, что дофамин блокирует действие двух других нейромедиаторов: серотонина, в просторечии гормона счастья, который регулирует наше настроение, и норадреналина, который содействует человеческим отношениям, в том числе этике. Интересно, кстати, что гормон удовольствия блокирует гормон счастья, так что без толку добиваться счастья, гоняясь за удовольствиями.

– Так, – сказал Миотезоро. – Зря я остался: ты ломаешь мои игрушки!

– Гаджеты постепенно отучают людей от занятий и проектов, которые могут принести им чувство завершенности. Ведь для того, чтобы развернуть какой-нибудь проект, будь он профессиональный или личный, надо в него вкладываться, сосредоточиваться, много, а порой и долго работать. Тогда в финале успех вознаграждается порцией дофамина. Но если любой гаджет в состоянии обеспечить нам этот дофамин за минуту, уже как-то и неохота работать подолгу.

– Если я правильно понимаю, – сказала Эва, – люди сидят по домам не только потому, что у них отнял работу искусственный интеллект, но еще и потому, что они уже ни в один проект неспособны вкладываться.

– Верно, но и это еще не все, – продолжила Эмили. – Ученые исследовали мозг лондонских таксистов, которые перестали пользоваться своей памятью планировки улиц и перешли на GPS-навигаторы. Так вот, через четыре года их мозг атрофировался. Приложения, призванные ежедневно нам помогать, делают из нас… дураков.

– Забавно! – заметил Миотезоро.

– Но… я не вижу, при чем тут смена цивилизации, – не унимался Давид.

– Минуточку терпения, я к этому подхожу. Затем исследователи занялись влиянием социальных сетей, где почти все мы сидим безвылазно, да?

– Совершенно верно, – согласился Давид.

– Проблема не в принципе социальных сетей: соединять людей, делиться идеями или поддерживать отношения на расстоянии – это все прекрасно. Проблема в том, как эти сети построены: они ведут счет подписчикам или друзьям, и это стимулирует нас увеличивать их число. Система создает у нас впечатление, будто наша ценность этим числом и определяется, тогда как связи тут нет никакой: можно быть замечательным человеком с тремя подписчиками или злодеем, который воображает себя хорошим и набрал восемьсот.

– А что, нельзя быть хорошим человеком и собрать толпу подписчиков? – вмешался Миотезоро.

– Конечно можно. Но что интересно: система постоянно подталкивает вас к тому, чтобы вам хотелось увеличивать свою популярность. Изобретение лайков – или их аналогов в других сетях – стало мощным ускорителем этой тенденции. Пользователей поощряют говорить и показывать то, что вызовет одобрение. И на этой стадии тенденция становится порочной. Вместо того чтобы прислушиваться к своему внутреннему голосу, хранить верность своим чувствам, состоянию души и эмоциям, своим мыслям и мнениям, вас приучают выражать только то, что одобрят другие. И постепенно от вас отсекают часть вас самих, приучают двигаться куда положено.

Эва молча кивнула, не отводя глаз от Эмили.

– То есть все это делает из нас рабов, так? – спросил Давид.

– Хуже всего тут молодежи. В том возрасте, когда человек еще формируется, подростки должны развивать свою индивидуальность, но им страшно утратить связь с окружающими. Им необходимо почувствовать свою самость, свое отличие от других, при этом сохраняя с ними отношения. Возникает момент переговоров с самим собой, которые должны привести к равновесию. Это очень трудный переход, но он необходим, чтобы приготовиться стать взрослым. А социальные сети толкают их поступать так, как от них ожидают друзья, и те же сети дают им ощущение, будто они существуют только в призме чужого мнения и восприятия. Это мешает самосозиданию. И возникает риск развития личностных расстройств во взрослом возрасте – неспособности переносить одиночество, например, или стремления контролировать других.

– Теперь понятно, почему хозяева гигантов Интернета запрещают своим детям пользоваться гаджетами… – заметила Эва.

– Да… Гаджеты лишают детей внутренней жизни. У них нет больше «внутренней родины», как говорил Сент-Экзюпери[15].

– Ладно, давайте дальше! У меня и других дел полно, зайчики мои.

– А дальше, – сказала Эмили, – социальные сети стали собирать персональные данные, чтобы предлагать вам таргетированную рекламу. Вы скажете: «А что тут плохого? Во все времена рекламщики адаптировали рекламу к целевой аудитории. Ничего такого». Отличие в том, что с самого начала они зашли гораздо дальше. Только по тому, как вы ставите лайки, «Фейсбук»[16] быстро наловчился точно определять вашу сексуальную ориентацию, политические взгляды, интеллектуальный уровень, черты вашей личности, ваше происхождение, вероисповедание и даже ваши привычки и зависимости. В две тысячи четырнадцатом «Фейсбук» представил патент детектора эмоций, способного анализировать изображения и расшифровывать, что чувствуют люди. Социальные сети быстро сообразили, что такие данные – настоящая золотая жила для их рекламы, и принялись собирать все больше. За ними быстро двинулся весь мир высоких технологий: им надо было собрать и зарегистрировать все, что удалось о вас узнать. Просто-таки повальный шпионаж. Профессор Гарвардского университета Шошана Зубофф произвела углубленный анализ этих практик и в две тысячи девятнадцатом году опубликовала результаты. Она, например, открыла, что смарт-ТВ «Самсунга» регистрирует все, что говорят рядом с ним, и отправляет все это в компанию, которая специализируется на распознавании голосовых данных. И что приложения получали доступ к данным геолокации своих пользователей по пять тысяч триста девяносто восемь раз за три недели. Интерактивные куклы, такие как «Дженезис Тойз», записывали все разговоры детей, а порой даже вынуждали детей выдавать личную информацию – например, адрес проживания – и отправляли в центр обработки…

– Слава богу, у меня нет кукол, – заметил Миотезоро.

– А машина у тебя, наверное, найдется?

– Это ты к чему?

– Современные автомобили почти все соединены с Интернетом, а их производители числятся среди самых крупных сборщиков персональных данных.

– Кроме шуток? – сказал Давид.

– Кроме шуток. Автомобиль может сообщить все о том, как вы водите: время и маршрут перемещений, скорость и ее увеличение, музыка и передачи, которые вы слушаете в пути, и даже время, когда вы открываете дверцы. Но это еще не все. Если вы подключаете в машине телефон, она имеет доступ ко всем вашим контактам, разговорам, к ежедневнику, ко всем фото и видео, к сообщениям и даже к электронной почте. Согласно сведениям фонда «Мозилла», который изучал этот вопрос в Соединенных Штатах, некоторые марки, к примеру «Ниссан», дошли до того, что собирают информацию о вашей «сексуальной активности», хотя каким образом они ее получают – бог весть.

– Ого! – сказал Давид. – Вот теперь я рад, что у меня изъяли машину!

Эва, развеселившись, улыбнулась ему.

– А потом, – снова заговорила Эмили, – социальные сети и другие гиганты хай-тека поняли, что вся эта информация имеет немалую ценность на рынке… И стали ее продавать. В две тысячи шестнадцатом группа исследователей из университета Торонто сообщила, что более семидесяти пяти процентов приложений с кем попало делятся вашими данными, включая сведения о состоянии здоровья.

– Зато теперь, – воскликнул Миотезоро, – весь мир узнает, что у меня тело – просто мечта, да еще и в прекрасном состоянии!

Давид вспомнил о повышении своих страховых взносов; возможно, они выросли потому, что он в последнее время не слушался советов своих приложений…

– Это оскорбительно, – сказал он. – Но смены цивилизации я все равно не вижу.

– Похоже, ты торопишься еще больше, чем я, – оборвал его Миотезоро. – Ты поосторожнее, а то если ты в стрессе, об этом, напоминаю, узнает сразу вся Земля…

– Подхожу к главному, – сказала Эмили. – Серьезный поворот произошел, когда социальные сети поняли, что обладают огромным объемом информации о вас и теперь смогут так умно на вас влиять и управлять вашими поступками, что вы этого даже не заметите. Тогда они направили все свои исследования по этому пути и начали ставить на вас эксперименты… без вашего ведома. В университете такие эксперименты проводятся с соблюдением строжайшей профессиональной этики. Естественно, предварительно получая согласие участников. А социальные сети, например «Фейсбук», это требование просто проигнорировали, и вы, сами того не подозревая, стали подопытными кроликами в психологических экспериментах. Они публикуют на вашей странице информацию, фотографии, фиксируют вашу реакцию, потом анализируют и делают выводы. Снова и снова, пока не научаются предвидеть вашу реакцию. А потом, поскольку они теперь точно знают, чем вас можно растрогать, взволновать, возмутить, оскорбить и во что можно вовлечь… они, чтобы заставить вас отреагировать так, как им надо, и получить от вас то, что им надо, могут вызвать у вас любую эмоцию. И вы становитесь их марионеткой.

Эмили умолкла, чтобы глотнуть воды; в наступившей тишине Давид попытался переварить эти разоблачения.

– Но… что конкретно они от нас получают?

– Ну, вот элементарный пример начала поведенческих изменений в две тысячи шестнадцатом или семнадцатом: «Макдоналдс» уплатил миллионы долларов компании, которая продвигала «Покемон Го»[17], чтобы разместить виртуальных покемонов в своих ресторанах. Игроки заходили в рестораны и искали покемонов. Если это происходит во время обеда, вы, скорее всего, что-нибудь закажете. Вы убеждены, что это ваше решение, – вам и в голову не придет, что это замыслил кто-то другой. И это только начало, первые шаги. А потом все завертелось. Несколько лет назад бывший менеджер из «Фейсбука» сказал: «Основная задача большинства аналитиков данных в „Фейсбуке“ – влиять на настроение и поведение людей. И они занимаются этим постоянно»[18].

– И все-таки мне кажется, – сказал Миотезоро, – что гиганты хайтека не имеют права без нашего разрешения собирать о нас данные.

Эмили подняла на него глаза:

– И тут они тоже управляют нашими реакциями, чтобы добиться своего.

– Каким образом?

– Сбор и использование твоих персональных данных фигурируют в их пользовательских соглашениях. Но они запрятаны в сорок или пятьдесят страниц текста, призванного нагнать на тебя уныние и лень. Ты не станешь читать – ты подпишешь не глядя. Отличный пример управления твоим поведением.

– Ну, – сказал Миотезоро, – все это очень забавно! Эмили, благодарю тебя за то, что подняла наш моральный дух! Как я рад, что не уехал!

– Все стало очень быстро ускоряться. Но крупнейшая перемена случилась позднее, – продолжила она, – когда между веб-гигантами и правительствами было заключено негласное соглашение. Первые нуждались во вторых, чтобы развязать себе руки: без ограничений собирать любые персональные данные – в основном чтобы принуждать людей к покупкам, – получать налоговые льготы и, конечно, не подпасть под антимонопольное законодательство. Со своей стороны, государства быстро поняли, что крупные предприятия способны помочь им контролировать население теми же средствами. В тринадцати странах, в том числе в Канаде, Германии, Франции, Италии и Соединенных Штатах, провели университетское исследование систематического доступа властей к данным, которые собрали технологические компании. Выяснилось, что все эти государства применяли «массовый сбор» персональных данных «без конкретных подозрений», то есть данные граждан, которым не в чем было себя упрекнуть. Постепенно, пользуясь всей информацией, собранной в социальных сетях и у других заправил Всемирной паутины, правительства ввели всеобщую систему слежки. Профессор Шошана Зубофф сообщает, что крупнейшая англосаксонская консалтинговая компания «Делойт», которая работает и с частными фирмами, и с властями, советовала своим клиентам преодолевать нежелание людей подпасть под надзор, маскируя его под «развлечение», «награду», «интерактив» и «конкуренцию».

– Ага, – обернувшись к Давиду, произнес Миотезоро. – Вот ты и получил свою смену цивилизации.

– Да, – продолжала Эмили. – И она случилась незаметно, хотя это крупнейшая перемена: от эры воспитания мы перешли к эре контроля над поведением. Раньше все демократические общества базировались на воспитании. Это позволяло всем обучаться правилам совместной жизни в обществе, сохраняя при этом индивидуальную свободу. Воспитание позволяло размышлять о мире и о бытии и брать на себя ответственность за свою жизнь. Общество строилось на идейных дебатах, общественных дискуссиях и обмене мнениями. Граждане примыкали к разным течениям человеческой мысли, сравнивали разные идеи и выбирали более близкие. Модели перемежались рывками, то левая модель, то правая, но та и другая обогащали общество. И все это закончилось: дети проводят у экранов компьютеров гораздо больше времени, чем с родителями. Гаджеты вырабатывают у них столько дофамина, что уроки в школе в сравнении с этим кажутся скукой смертной.

– Бедные деточки вдрызг напиваются дофамином с экранов, – вставил Миотезоро.

– И поэтому неспособны сосредоточиться на занятиях. Их интеллектуальный уровень падает. С детских лет социальные сети заменяют развитие эго конформизмом – дети подстраиваются к стаду. Когда они станут взрослыми, у них будут технологии и алгоритмы, которые станут ими управлять, – больше ничего не надо. Отныне правительство – просто горстка людей, которые полагают, будто лучше знают, что надо людям, вершат их судьбу и управляют ими так, чтобы все вели себя, как решили власти. Контроль устроен тонко и создает иллюзию свободы. И люди не сознают, что на самом деле их вынуждают, – люди верит в свободу выбора, которая в действительности всего лишь пустышка.

Эмили немного помолчала и заключила:

– Алгоритмы управляют людьми, как собаки, которые сгоняют стадо. Некогда власти правили человечеством – теперь они с помощью технических средств управляют человеческим стадом.

Тишина наполнила комнату до краев, и последние слова Эмили словно поплыли в воздухе. Эва безмятежно молчала. «Она умеет выигрывать», – сказал себе Давид. На лице Миотезоро застыла невозмутимая гримаса на грани веселья, и Давид позавидовал его оптимизму. Надо иметь немалую уверенность в себе и в жизни, чтобы остаться на позитиве, когда все, во что твердо верил, пошатнулось.

Эмили больше не паниковала, но нервничала по-прежнему.

– Когда ты решила уехать? – спросил Давид.

– Не знаю, – беспомощно вздохнула она. – Многие воспоминания еще смутны – видимо, из-за комы. Я только знаю, что очнулась с одной этой мыслью в голове, словно это приказ.

– И ты не помнишь, почему ты сказала, что Робера убили?

Она медленно покачала головой:

– Нет, но и эта мысль тоже возникла у меня, когда я очнулась. И…

Взгляд ее снова потерялся в какой-то дали.

– И?

– Я чувствую, что я в опасности. И что должна как можно скорее уехать.

Давид попытался поймать взгляд Эвы, которая тоже была в замешательстве.

Затем он включил телефон.

– Посмотрим, как быстро ты сможешь оформить визу.

Не успел он набрать номер, как получил вызов. Поколебавшись, он ответил.

– Подумать только, я целиком завишу от этих людей, чтобы получить право уехать, – разозлилась Эмили, и глаза ее потемнели от гнева. – Я их ненавижу!

Эва мягко положила руку ей на запястье.

– Не поддавайся ненависти, – очень доброжелательно сказала она. – Это запятнает душу и погубит здоровье, а ни к чему хорошему не приведет. Когда можешь что-то изменить, имеет смысл вмешиваться и работать изо всех сил. Но когда ситуация не в нашей власти и мы ничего не можем сделать, мудрость подсказывает, что надо ослабить хватку. Злиться тут абсолютно бесполезно. Береги энергию для себя – тебе надо решить, что делать со своей жизнью, душой и совестью. За это отвечаешь ты. В твоей душе целый мир. Спаси свою душу – и мир изменится.

Давид дал отбой и в замешательстве оглянулся на друзей.

– Звонил министр безопасности. Он желает меня видеть, и как можно скорее.

35

Эрик Рюссель был сражен.

Никогда еще он не чувствовал себя таким подавленным. Обычно он легко впадал в гнев, и гнев гальванизировал его силы и подталкивал к мощной реакции. Но сейчас ему казалось, что силы на исходе, что часть его мира уходит из-под ног, лишая равновесия и утаскивая за собой в воронку обрушения.

У него нет слов. Он оглушен, ошарашен. Словно несколькими фразами уничтожили весь смысл его миссии, отобрали все, что годами каждый день толкало его вперед, весь смысл его жизни.

Директор по информационной безопасности.

Директор по информационной безопасности.

Он посвятил важнейшую часть своей жизни защите системы.

Какой системы?

Дрожащей от волнения рукой он в своем кабинете пытался вставить в замок ключ от бара. Обычно он избегал пить на работе. Только по редким поводам, по большей части праздничным, когда здесь бывали важные гости. Но сейчас выпить было просто необходимо. Он нуждался в тонизирующем средстве. Тоска настолько сдавила его, что он почти жалел, что у него нет импланта эмоциональной регуляции. А впрочем… Нет, не жалел.

Наконец ему удалось открыть дверцу бара. Что там у нас? Шампанское. А еще что-нибудь есть? Что угодно, только не шампанское. Еще одна бутылка… шампанского. Черт побери, что тут устроила его секретарша? Ага, еще одна бутылка, на этот раз «Сен-Рафаэль». Ну, аперитив так аперитив. Он достал бокал, наполнил его до краев и дрожащей рукой поднес ко рту.

Глоток.

Еще один.

И еще.

Сволочи.

Еще глоток.

Как они умудрились?

Он снова наполнил бокал и сразу отпил половину.

Все его идеалы дали трещины и рухнули, как танагрская статуэтка[19], которую подземный толчок сначала превратил в горку пыли, а потом мгновенно поглотил, отправив ее в недра земли.

Директор по информационной безопасности.

Всю жизнь он верил в это счастливое общество, чьи интересы нацелены исключительно на благо людей. Здесь в изобилии присутствуют технологические объекты, которые сопровождают людей повсюду и облегчают им жизнь: личные помощники, коучи здорового образа жизни, персональные советники в области музыки, книг, видео, СМИ…

Он пожал плечами.

Раньше он считал себя хозяином всего этого, а оказалось наоборот: он – имущество…

И персонализация, как выясняется, уничтожает все человеческое, что в нас заключено, превращает персону в предмет…

Еще глоток.

Всю свою жизнь он защищал это общество, оберегал его, старался предвидеть все атаки, которые могли ему угрожать.

Он залпом осушил бокал.

Он всего лишь полезный идиот, использованный нездоровой системой.

Вот что они с ним сделали.

Вот чего он не выносит – это когда его считают идиотом.

36

Прежде министры были старыми, некрасивыми, что-то убаюкивающее бубнили, но их опыт был обширен, как их лысины. Сегодня же они зачастую молоды, красивы и аккуратно причесаны. Опыта у них мало, зато общаются они как боги и твитят со скоростью света.

Министр безопасности встретил Давида широкой улыбкой олимпийского чемпиона и теплым пожатием руки, а затем усадил за стол, такой же необъятный, как его честолюбие. Этот безупречно элегантный синеглазый брюнет – в жемчужно-сером костюме с голубым шелковым галстуком, завязанным широким виндзорским узлом, с пуговками на манжетах – мог бы быть идеальным зятем.

– Весьма рад с вами познакомиться, – сразу же заявил он. – Эрик Рюссель всегда вас хвалит.

«Хвалит, говоришь? Ну-ну…» – промелькнуло в голове у Давида.

– Мне представляется, что вы догадываетесь, по какой причине я захотел с вами встретиться.

– В общих чертах представляю.

– Думаю, для вас не новость, что китайцы вырвались вперед и вот-вот создадут стабильный квантовый компьютер. Вы нужны Рюсселю. Да что я говорю? Вы нужны стране. Как выяснилось, после вашего увольнения отдел еле справляется, и вся надежда только на вас. Любой другой жалел бы, если б не ответил на призыв. Но я также знаю, что вы в сомнениях и не понимаете, что происходит. Ваша кузина страдает каким-то загадочным расстройством здоровья, ее руководитель умер при столь же загадочных обстоятельствах. В связи с этим возникает множество вопросов, и я готов на них ответить.

Давид от ответа воздержался. Они блестяще пытаются на него повлиять: лесть, чтобы умаслить его эго, чувство вины, чтобы воззвать к ответственности, эмпатия, чтобы создать у него впечатление, будто его понимают, видимость прозрачности, чтобы вселить в него доверие. В общем, полный набор.

– Могу я предложить вам кофе?

– Нет, благодарю вас.

– С чего вы хотели бы начать?

Давид глубоко вздохнул:

– Робер Соло и моя кузина выявили длительное хищение персональных данных населения крупными высокотехнологичными компаниями с целью управления поведением людей. Судя по всему, власти к этому причастны и сами используют эти данные с целью контроля и влияния, чтобы добиться от людей нужных решений и поступков. Я был… очень обеспокоен, узнав об этом.

Министр качнулся назад в кресле и заложил руки за голову.

– Все абсолютно верно, и у меня с этим нет проблем.

– Однако мне кажется, что это очень далеко от нормальной демократии…

Министр улыбнулся:

– Да вы идеалист, мой друг! Я всегда очень уважал в людях такое качество.

«Ну вот, – сказал себе Давид. – И еще одна лесть, чтобы меня разоружить».

– Но видите ли, – продолжил министр, выпрямившись, – когда работаешь в правительстве, приходится быть реалистом. Возглавлять страну – это не игрушки. Далеко не все люди, знаете ли, взрослеют должным образом. К несчастью, их приходится контролировать и, по возможности, направлять их поступки, и тогда страна чувствует себя лучше. Хотите, приведу примеры? Системе социального обеспечения лучше, если изменить расход пищевых продуктов и напитков, если люди перестанут утомлять свои уши громкой музыкой, если они будут высыпаться. Страховщикам лучше, если люди следят за отоплением, закрывают окна, уходя из дома, и меняют батарейки в датчиках дыма. Планете легче, если контролировать расход электроэнергии, ну и так далее… Таким образом, если возможно одновременно контролировать и направлять в нужное русло поступки людей, чтобы все были живы и здоровы, это принесет пользу всем. Неоспоримую пользу. Нельзя позволять всем и каждому делать что попало, знаете ли. Что, по-вашему, предпочтительнее? Наказывать или направлять?

– Если речь идет о соблюдении принятых народными избранниками законов, наказание вполне приемлемо. Оно прозрачно – в этом его достоинство.

– Но наказание зачастую связано с несчастьем и болью, а наставление и направление безболезненны.

– Вы выбираете между наказанием и управлением, потому что отказались от воспитания. Но тут есть еще кое-что…

– Я вас слушаю.

– Руководить людьми означает допустить, что горстка индивидуумов сама выберет, как ей действовать. Вы же лишаете людей свободы выбора и права решения.

– Люди не делаются несчастными и не протестуют, когда ими руководят. Это меньшее из зол.

– Потому что вы нашли термин, который облагораживает вашу деятельность… Направлять, указывать дорогу… Однако вся ваша деятельность скрытна, подпольна. Она осуществляется без ведома тех, для кого предназначена. Это подспудное руководство, далекое от руководства крупных лидеров масштаба де Голля, Мартина Лютера Кинга, Черчилля… Они транслировали свое ви́дение, а люди выбирали, разделять его или нет. Вы же, манипулируя людьми, не оставляете им выбора, вы подсовываете его иллюзию.

– Иллюзии не делают людей несчастными.

– Иллюзия выбора создает подобие счастья. Жить уже само по себе означает отважиться на жизнь в полной свободе.

Министр улыбнулся:

– Вы и вправду идеалист, Лизнер. Знаете, вы мне очень нравитесь.

Теперь вместо лести нежная удавка.

Давид посмотрел ему прямо в глаза. Можно выложить карты на стол и посмотреть, что будет.

– Кто убил Робера Соло?

Во взгляде министра Давид различил еле заметное удивление, которое тут же сменилось непоколебимой притворной искренностью.

– Месье Соло был очень стар. И его исследования, поскольку он отличался тем же идеализмом, что и вы, стоили ему больших волнений и стресса. Вероятно, стресс оказался ему не под силу. Как вам известно, в таких случаях включается имплант эмоциональной регуляции – он следит, чтобы наш мозг высвобождал нейромедиатор для ликвидации стресса, то есть серотонин. По-видимому, месье Соло был в последнее время настолько напряжен, что произведенные его организмом дозы серотонина вызвали остановку сердца.

Давид покачал головой:

– Этого не могло быть. Я участвовал в разработке программы управления нейромедиаторами. И я прекрасно помню, что там был потолок – предельный уровень серотонина, чтобы избежать передозировки. Тот серотонин-высвобождающий агент, который убил Робера Соло, никак не мог быть произведен имплантированной системой.

Министр покачал головой:

– Это было уже давно, программу не раз модифицировали и улучшали. Может быть, в ней произошел какой-то сбой.

– Нет. Программист не может модифицировать программу, не оставив следов. И я выяснял: после выхода программы ни один человек в нее не вмешивался.

Министр оперся локтями на стол и наклонился к Давиду:

– Я знаю, что это не ваша специальность, но вам наверняка известно, что искусственный интеллект теперь самообучаемый: отныне машины способны сами разрабатывать новые программы, совершенно автономно. Исходную программу модифицировал искусственный интеллект. Поэтому вы и не смогли увидеть вмешательства человека. Никто не убивал Робера Соло, Давид.

Теперь министр назвал его по имени – несомненно, чтобы смягчить.

– Когда искусственный интеллект сам разрабатывает программы, – пояснил Давид, – он делает это на базе критериев, заданных людьми. Какие критерии были ему заданы?

Наступила пауза.

– Как вы понимаете, критерии задавал не я. Но я уточнил, потому что подозревал, что вы зададите этот вопрос.

– И?

– Эти критерии – оптимизация личного счастья человека и интересов общества в целом. В этом и состоит линия поведения нынешнего и многих предыдущих правительств, и вам это должно быть известно.

– А если два критерия несовместимы?

Давид заподозрил неладное.

– Почему вам так хочется, чтобы они были несовместимы?

– Исследования Робера Соло, вероятно, привели бы к пересмотру нашей модели общества, и вы это прекрасно понимаете. К тому же Робер, видимо, делился соображениями со своей ассистенткой, моей кузиной. Все разговоры расшифровываются алгоритмами, а они могли выявить угрозу обществу.

– Я полагаю, – с усмешкой заметил министр, – что вы немного преувеличиваете. Вас подводит чересчур богатое воображение.

Задетый за живое, Давид поднялся и подался к министру через стол:

– После смерти Робера Соло на меня вышли агенты Управления внешней разведки. Они хотели прибрать к рукам его отчеты, которые предположительно хранятся на территории Изгоев. Так что они знали, о чем там речь. Я бы удивился, если бы вы были не в курсе.

В ответ министр только вздохнул. Снова воцарилось молчание, и Давид опять сел.

– Ну хорошо, – вдруг не выдержал министр. – Прежде чем вы вообразите себе государственную измену или какой-нибудь заговор, я вам расскажу всю правду.

«В добрый час, – сказал себе Давид. – Началось…»

– Прежде чем пригласить вас, я проверил программу, управлявшую регулятором эмоций, чтобы понять, что случилось с Робером Соло. Вам не понравится то, что вы услышите, и поэтому я прошу вас не предавать эти сведения огласке – они могут зря напугать людей и сделать их несчастными. Мы в любом случае соберем совет министров, чтобы все обсудить.

Давид нахмурился. Он впервые слышал в голосе министра нотки настоящей искренности.

– Я вас слушаю.

– Как я уже сказал, искусственный интеллект постоянно дорабатывает алгоритмы наших машин. В том, что касается регулятора эмоций, проверка показала, что, когда пожилой человек долгое время испытывает физические или психологические страдания, современная версия программы, доработанная искусственным интеллектом, помогает ему… пока он не перестанет страдать совсем.

Пауза.

– То есть вы хотите сказать…

– Именно.

Давид сглотнул. Тишина снова обрушилась на кабинет.

– Я понимаю ваше беспокойство, – сказал наконец министр, – но призываю вас посмотреть на общую картину.

Давид поднял на него глаза:

– То есть?

Министр снова вздохнул:

– Не хочу вас шокировать и не пытаюсь оправдывать программу в ее новой версии, но, если посмотреть на общую картину, мы видим некую… я бы сказал, мудрость… но нет, скажем иначе: здравомыслие…

Давид вытаращил глаза.

– Мы, люди, – продолжил министр, – часто пребываем в состоянии аффекта, и, естественно, это вредит нашей способности рассуждать здраво…

– И? – недоуменно скривился Давид.

– Есть старики, пребывающие в добром здравии, – пенсия им в радость, они продолжают потреблять и наслаждаются жизнью на полную катушку. Но за определенной чертой они только страдают и уже не могут быть счастливы. Не медвежья ли эта услуга – поддерживать в них жизнь? Вопрос заслуживает быть заданным…

Поскольку Давид потерял дар речи, министр продолжил:

– И ведь есть еще интересы общества в целом. С точки зрения экономики пенсионер в хорошей форме тратит деньги и тем самым вертит систему. Старик со слабым здоровьем сидит дома, потребляет немного, а вот обществу стоит довольно дорого: ему требуются лекарства, уход… И все это – без малейшей надежды на ремиссию. Не лучше ли уйти чуть раньше от передозировки серотонина, счастливым, с улыбкой на губах и не зная, что с тобой происходит?

Он выдержал паузу и прибавил:

– Видите ли, вот поэтому искусственный интеллект так интересен: он не знает чувств, свободен от человеческого контроля, великолепно рационален и умеет принимать за людей наилучшие решения. Решения, которых они сами принять не в состоянии.

37

Домой Давид вернулся удрученным и очень растерянным. До последней минуты он верил в эту построенную на прогрессе модель общества.

«Но, несомненно, – говорил он себе, – наши умы на бессознательном уровне менялись из поколения в поколение. Промышленная революция девятнадцатого века внушила нам, что эволюция тождественна технологическому прогрессу. Но разве настоящий прогресс не есть прежде всего прогресс гуманитарный, личностный, интеллектуальный, культурный, моральный, духовный? За многие века все это постепенно вытеснял прогресс технологический. И души засыхали, как засыхают растения, которые перестали поливать, зато ветки заменили обрубками, до отказа набитыми электроникой».

Министр сделал все, чтобы убедить Давида вернуться на службу, особенно упирая на страх, что жизнью Давида и всех его сограждан будет управлять Китай. Однако самый худший враг – тот, кого не опасаешься, тот, чьих поступков даже не замечаешь, потому что принимаешь его за друга; например, правительство, которое вроде бы должно нас защищать, или приложение, вроде бы призванное нам советовать.

Дома Давид пересказал друзьям свою беседу с министром:

– Люди, по его мнению, не умеют решать рационально, поэтому окончательное решение должны взять на себя алгоритмы.

– Если они постановляют, когда закончится наша жизнь, – рассмеялся Миотезоро, – это и впрямь окончательное решение!

– Дайте-ка я угадаю, – взорвалась Эмили, и в глазах ее загорелся давно сдерживаемый гнев. – Это алгоритм решил, что наилучшим компромиссом между моим благополучием и защитой общества будет искусственная кома?

Давид кивнул:

– Министр это признал, хотя и не прямо.

Эмили с отвращением помотала головой.

Эва смотрела в ужасе:

– Но это же безумие. Все ваше общество базируется на спячке населения: чрезмерным комфортом вам усыпляют тело, многочисленными гаджетами – сознание, личными ассистентами усыпляют память, серотонином – эмоции, людей погружают в глубокий коматозный сон, а в итоге навеки усыпляют эвтаназией… – Она обернулась к Давиду. – А Костелло? Ты спросил министра, отчего он умер?

– Оттого же, что и Робер Соло.

Она чуть прищурилась:

– Тут что-то не вяжется. Если Костелло тоже убил алгоритм, почему у него в кабинете все было перевернуто вверх дном и все документы раскиданы?

Давид застыл на месте:

– Об этом я как-то не подумал…

И спросил себя, не темнил ли министр.

– Вообще-то, – вдруг сказал Миотезоро, – может, его кабинет и не обыскивали. Передозировка серотонина приводит к сокращениям мышц и неконтролируемым судорожным движениям. Костелло мог и сам раскидать свои бумаги…

Эва встала и принялась ходить по комнате.

– Ладно… Так что будем делать? Что ты решил?

Давид выпрямился. Этим вопросом он задавался с той минуты, когда ушел от министра безопасности, и мысль об отъезде уже посещала его.

– Я хочу уехать, – вздохнула Эмили. – И чем скорее, тем лучше!

– А я пока колеблюсь, – пробормотал Давид.

– И ты тоже уедешь? – спросил Миотезоро. – Вы что, все меня бросаете?!

– Я пока не знаю… сомнительно все это…

– Но… ты же всю жизнь прожил здесь, у тебя есть жилье, есть работа… ну, была работа, но ты запросто можешь к ней вернуться, с большой прибавкой, между прочим, а это значит: лучше условия, круче квартира, все что ни возьми! Подумай хорошенько.

Эва пристально смотрела на Давида. Удивления в ее глазах не было и уверенности тоже. Только интерес и терпеливое внимание.

«Она ждет, когда я решу, – сказал он себе. – Ждет, что я одним движением покончу со всем этим. Она хочет знать, пролили ли наши разговоры свет на мою жизнь, способен ли я теперь сам принимать решения, которые изменят всю мою жизнь».

– Э-э… можно я кое-что скажу? – раздался голос Миотезоро. – У Эмили нет визы…

Все переглянулись.

– Можно попробовать без визы, – спокойно сказал Давид. – У нее не имплантирован чип. Если спрятать Эмили в багажник, пограничники ее не заметят. А обыскивать машину им незачем.

– Ясно. А ты-то сам что решил?

Давид глубоко вздохнул:

– Я пока колеблюсь.

Каких-то восемь дней назад приложение решало за Давида, во что ему одеться. Конечно, с тех пор он успел потренироваться. Но вот так, на раз, принять решение, в какой стране он хочет жить… Испытание сверхчеловеческое.

Он посмотрел на Эмили и увидел, что глаза ее полны надежды.

– Решай сам, Давид.

Он медленно обернулся к Миотезоро…

– Решай сам, мой утеночек.

Потом к Эве, которая, как всегда, была нейтрально-доброжелательна и не сказала ему ничего.

Что же выбрать? Остаться здесь, где ему жилось легко и удобно, пока он не обнаружил изнанку всех своих благ? Или уехать, влиться в другое, неуловимое общество и жить там в сомнениях, зато свободным, отвечать за свой выбор, а значит, за свои ошибки и поражения?

Он перевел взгляд на панорамное окно и посмотрел вдаль.

Солнце все никак не могло набраться решимости, и казалось, что его вот-вот одолеют нагромождения белых облаков, сгущающихся на ветру. Однако то и дело мощные потоки золотого света все же достигали земли, словно пытаясь проникнуть до самых ее недр.

Давид закрыл глаза.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Совесть не замолчит, все попытки забыть то, что Давид теперь знает, будут тщетны. Ему предстояло испытание, которого никак не смягчить. Предстояло важнейшее решение, которого никак не избежать. А ведь принимать решения он остерегался всю жизнь.

Он бы, пожалуй, предпочел ничего не знать, не задавать себе никаких вопросов, ни в чем не сомневаться и дальше с удовольствием пребывал бы в неведении, наслаждаясь сладостью иллюзий и ленивым душевным покоем.

Но жизнь хитра и упряма. Она норовит осветить все темные уголки души, рассыпая по дороге события, которые вынуждают нас приручать своих демонов. Невозможно лишить себя опыта, к которому стремится душа. Невозможно жить счастливо, избегая уроков, которые должна преподнести жизнь.

Давид открыл глаза.

Решиться.

Его вынуждают решиться. Вынуждают рубить с плеча, сделать выбор, который изменит всю его жизнь в корне.

Это же настоящая пытка.

И надо вынести ее, чтобы почувствовать себя человеком и доказать, что ты человек…

Он встал и сделал несколько шагов по комнате. Все глаза устремились на него – все ждали его решения. У него под ногами раскинулся город. Ухоженные небоскребы выстроились в ряд, как шахматные фигуры перед началом партии, и узкие ленты газонов между небоскребами тянулись куда-то в бесконечность, складываясь в зеленые квадраты. Давид пробежал взглядом по зеленой ленте и вдруг увидел зоопарк. Отчетливо различил высоченные ограды, а на заднем плане…

Слонов.

Он глаз не мог отвести от этих величественных, безмятежных животных, о которых Аристотель говорил, что они «обладают острыми чувствами и превосходят других животных всем прочим разумением»[20]. Вдали угадывался их неизменный, тщетный хоровод за оградой. Эту ограду им никогда не преодолеть, и она навсегда урежет их существование до узкой, спокойной и неинтересной жизни. «Умереть – это ничего, – писал Виктор Гюго. – Ужасно не жить»[21].

– Я еду, – объявил Давид.

38

Эрик Рюссель неохотно поставил бутылку «Сен-Рафаэля» на место в мини-бар. В конце концов, аперитив лучше, чем виски. Однако ему не хотелось напиваться перед коллегой. Кевин сидел напротив, на другом конце стола, и докучал ему своими «гениальными» идеями относительно нового пути развития программы… Многообещающая идея, в которой заключена их последняя надежда, и еще несколько часов назад она увлекла бы Эрика.

Но сейчас он все пропускал мимо ушей. Он старался сосредоточиться на предложениях этого хлыща, который мнит себя победителем, – паршивец он, а не победитель! – но тщетно. Эрику словно вдруг разонравилось его ремесло… То самое ремесло, которое он обожал каких-нибудь два часа назад. Да уж… ремесло дерьмовое. Похоже, встряхивают нас по утрам, мотивируют изо дня в день не только наши дела, но и смыслы, которые мы им придаем, высшие цели наших дел. Мало заниматься чем-то интересным – надо еще верить в то, что делаешь. В конце концов, может, это и отличает нас от машин. Машины не просто со многими задачами справляются лучше нас – вдобавок машинам не нужно верить в то, что они делают. Смыслы им ни к чему…

На столе зазвонил телефон.

Эрик ответил и включил громкую связь. Черт с ней, с конфиденциальностью.

Секретарша перевела его на министра. Опять министр.

– Лизнер отказался возвращаться, – сообщил тот. – Убедить его вряд ли удастся. Но поскольку он дружен с Изгоями, мы не можем идти на риск. Нельзя, чтобы он поделился с ними сведениями. Приказ о его аресте уже готов.

– Арест? На каком основании?

– Мы прошерстили всю его жизнь, чтобы найти хоть какое-то. Изучили все, от команд, которые он давал холодильнику, до телефонных звонков. Не забыли и веб-сайты, которые он посещал, и детали его визитов в «Номера», все его передвижения, все встречи…

– И наверняка ничего такого не нашли. Типичный парень, которому не в чем себя упрекнуть.

– У всех найдется, в чем себя упрекнуть.

«Ясное дело, – подумал Эрик. – Еще одна черта, отличающая нас от машин».

– В данном случае, – снова заговорил министр, – мы обнаружили, что своей сообщнице из Изгоев он предоставил электронный чип кузины. Она повинна в незаконном присвоении идентичности, а он – в соучастии. В обоих случаях это тюремное заключение.

★

Кевин вернулся к себе за стол, спрятался в относительном уединении за офисными перегородками. Он не верил своим ушам.

Давид в тюрьме…

Он снова и снова разматывал в памяти все, что произошло. В это трудно было поверить. Как они могли принять такое решение? Зачем же доходить до таких крайностей? Давид никогда не передаст за рубеж сведения о своей криптографической работе. Это не в его духе, он не такой. Давид – человек порядочный.

Едва Кевин сформулировал эту мысль, как она вернулась к нему бумерангом:

А ты? Ты-то сам порядочный?

На какой-то миг Кевина охватила дрожь, но он взял себя в руки.

Ну да! Он бы не стал руководителем проекта, если бы Давид не отдал ему свои наработки. В конечном счете, Давид сам его выбрал!

Это ясно… И все же… Если бы Кевин не подстроил все так, чтобы демонстрация Давида провалилась, тот бы, наверное, прекрасно ее провел и уже руководил бы проектом сам.

Кевин вздохнул.

Давид в тюрьме…

Это ужасно.

Кевин почувствовал, как в нем нарастает напряжение. И чем больше он отмахивался, чем больше оправдывался – «это честная игра», «любой на моем месте поступил бы точно так же», «на войне как на войне», – тем больше чувство вины овладевало им и распространялось по всем уголкам и извивам его совести.

★

Давид обернулся:

– Я кое о чем позабыл.

– О чем? – спросила Эмили.

– У меня же теперь нет машины! Ее отобрали.

Наступило недолгое молчание.

– Надо арендовать другую.

– С большим багажником! – добавил Миотезоро. – В моем разве что котенок поместится.

– С большим багажником… – задумчиво повторил Давид. – А что, Миотезоро, ты сам-то не хочешь уехать с нами?

Тот отрешенно улыбнулся:

– Нет, я остаюсь. Меня с души воротит от того, что я узнал, но теперь я предупрежден и, наверное, при известной хитрости можно выкрутиться, избежать манипуляций и выйти сухим из воды. Я объявлю атомную войну куки-файлам, залеплю камеры на компьютере и телефоне и стану асом контрразведки.

– Тебе виднее.

– Моя свобода – прежде всего свобода внутренняя. Я понимаю все, что вы говорили о прогрессе, который должен прежде всего быть гуманным. Я хочу развить интуицию, научиться прислушиваться к телу, не бояться сомнений, не стыдиться промахов и все такое, смело принимать решения, самому отвечать за свои ошибки… Короче, я буду работать над собой и превращу недоделанное существо в состоявшегося, мудрого человека во всеоружии.

– Только и всего!

– Вот так! Выключить все экраны, чтобы зажечь огонь сознания.

– Хорошо сказано.

Телефон Давида завибрировал.

– Интересно. Номер не обозначился.

– Не отвечай, – посоветовала Эмили.

Давид помедлил:

– Что-то мне говорит, что надо ответить. Я это чувствую…

– Тогда ответь, – сказала Эва.

Он взял трубку.

– Давид, это Кевин.

– Кевин, как живешь?

– У меня очень мало времени. Хотел предупредить: тебя приказано арестовать, а вместе с тобой одну из близких к тебе Изгоев.

– Что? Что ты такое говоришь?

– Это правда. Клянусь тебе. Присвоение идентичности. Они говорят, будет тюремный срок.

– Но…

– Мне пора, Давид. Удачи тебе.

И он отсоединился, не успел ошеломленный Давид его поблагодарить.

Все взгляды устремились на Давида, но он молчал.

– Что случилось? – спросила Эва.

Он пытался унять внезапно напавшую нервную дрожь.

– Нас с тобой приказано арестовать. Мы тут застряли, нас задержат на границе.

Остальные вытаращились на них.

– Ну так, может, арендовать фургон? И всем спрятаться в багажнике? – робко подала голос Эмили.

– А кто будет за рулем? Никому нельзя так рисковать, для суда помощь беглецам – серьезное преступление.

В этот момент снаружи пронзительно завыла полицейская сирена. Давид подобрался, остальные застыли…

Он затаил дыхание, а вой сирены все приближался. Потом начал стихать и растворился где-то в городе.

Все облегченно вздохнули, но теперь в комнате царили тревога и тишина. Все смотрели себе под ноги. Выхода не было. Они пропали.

– Кажется, у меня есть идея, – произнес Миотезоро.

39

С дороги, ведущей вдоль горного карниза, открывался захватывающий вид на море. Небо наконец очистилось, если не считать двух темных туч, которые, казалось, нарочно застряли, чтобы испортить картину.

Миотезоро притормозил возле пограничного пункта и остановил машину перед шлагбаумом.

Он открыл дверцу, вышел, полной грудью вдохнул морской воздух и вошел в будку. Внутри стоял затхлый запах.

– Здравствуйте, девочки, – как можно женственнее небрежно бросил он с порога.

За стойкой двое пограничников в мундирах, один маленький и лысый, другой жирный и усатый, кисло переглянулись.

Усатый забрал у Миотезоро документы.

– Цель поездки? – рявкнул он.

– Перевожу клиентов на новую квартиру. Все по программе!

После паузы лысый захихикал. Ну тугодум человек, бывает.

– Сколько клиентов везете?

– Троих. Могу познакомить, они очаровашки.

Усатый фыркнул в усы:

– Я бы глянул…

– Куда? В машину?

– Ага.

Миотезоро скрестил руки на груди и вздохнул:

– Ладно уж… Но сначала их придется вытащить.

– Чего?

– Ладно, забудь.

А этот глуп как пробка.

Пограничник встал и обогнул стойку.

– Я пойду вперед, – сказал Миотезоро. – Идите за мной, но предупреждаю: руками ничего не трогайте, ясно?

– Да еще не хватало, – со смехом произнес усатый.

Они вышли из будки, и Миотезоро открыл дверцы кузова. Там аккуратно, бок о бок, стояли три гроба. Один пограничник наклонился и принялся водить по ним детектором – вдоль крышки, по правому боку, по левому, потом еще раз сверху, – после чего сверился с экраном детектора и скривился.

– Но есть проблема, – проворчал он. – Детектор не считывает импланты покойных.

– Проблема! Проблема! Чуть что – сразу проблема! Да нет никакой проблемы, дорогуша. Все три гроба освинцованы, и знаешь почему?

– Нет…

– А ты угадай.

– Не знаю, но…

– Да ни за что не догадаешься! Наследники усопших – Изгои, понятно? Поэтому тела и перевозят на родину. Дорожная авария: дедушка, бабушка, тетка – все тю-тю! И представь себе, их отсталые наследники не смогли договориться, какие им нужны гробы. Одним подавай картон из переработанной бумаги, другим – прочное дерево! Восемь дней договориться не могли! Представляешь, восемь дней ругались из-за ящиков, которые все равно в землю зароют! Дегенераты, я же говорю. Но у нас закон есть закон, правда?

– Э-э… ну да.

– Так вот. А закон что говорит? А закон говорит, что по прошествии пяти дней гроб должен быть освинцованный. И знаете что?

– Что?

– Через освинцованный гроб ваши детекторы, или как их там, не добивают. Это нормально, это логично. Тучи свинцовые – солнце не добивает. Тоска свинцовая – радость не добивает. Сон свинцовый – будильник не добивает. Тишина…

– Ладно, ладно, я понял…

– А у тебя в мозгу, случайно, нет свинца?

– Нет, конечно…

– Ну вот. Поэтому между нами отлично добивает.

Через десять минут Миотезоро загнал машину в просторную пещеру паромного трюма. Затем поднялся на палубу и на свежем воздухе, наблюдая за стаей птиц, которые летели в дальние края по лазурному небу, с удовольствием приложился к бутылке лимонного «Перье».

В порту назначения, покинув судно и немного проехав, Миотезоро остановился возле дома с выбеленным известью фасадом. Рядом с домом стояла обвитая зеленью беседка и росла глициния. Миотезоро сверился с адресом. Похоже, он у цели.

Он вышел из машины, хлопнул дверцей и увидел двух запыхавшихся стариков, которые бежали ему навстречу через сад. Оба были одеты с изысканной элегантностью: один в шортах на широких бретельках, другой в шерстяном халате. Оба не сводили испуганных глаз с длинного черного катафалка.

– Боже мой! – почти навзрыд простонал один. – Моя внучка?..

– Надеюсь, что нет, – встревоженным голосом отозвался другой.

Миотезоро дождался, когда они подбегут, и спросил:

– Это дом Монтойя?

– Да, – дрожащим голосом ответил старик в халате.

Другой, желая поддержать, обнял его за плечи, но явно и сам был потрясен.

– У меня для вас посылка, – широко улыбаясь, сообщил Миотезоро. – Но вы же знаете правило: посылку надо вскрыть и убедиться, что содержимое в порядке. У вас есть отвертка?

Двумя часами позже Миотезоро был уже возле пограничного пункта.

– Ку-ку, а вот и я! – крикнул он, входя в будку.

– Ну как, миссия выполнена? – проворчал усатый, бросив мрачный взгляд на стоявший под окном катафалк. – Однако…

Лицо его омрачилось.

– Ты что, привез их обратно?

– Даже не говори… – обмахиваясь паспортом, простонал Миотезоро. – Вот же влип я в историю!

– Что за история?

Миотезоро воздел глаза к небу:

– Их там не хотят…

– Что за бред!

– А что тут сказать? Они не хотят… Не хотят они, а? Каково? Я же не могу их заставить! Ну, я и повез их обратно. Я, знаете, мальчик покладистый…

Пограничник ошалело уставился на него, потом повернулся к окну и, нахмурившись, поглядел на катафалк.

– Что же это за бардак такой? – проворчал он, выделяя каждый слог.

Потом встал, бегом обогнул стойку и скомандовал:

– Следуйте за мной!

– Хоть на край света, если захочешь…

Они подошли к катафалку.

– Но… гробы открыты! И они пусты!

– Я же говорю: их там не захотели. Мол, это не органическая древесина, она им почву загрязнит, и грунтовые воды, и леса, и черт знает что еще. Они же там все чокнутые… Чуть не избили меня. Временами они бывают агрессивными. Но я им говорю: «Я тут ни при чем, абсолютно ни при чем! Это не я делаю такие гробы!» Но вот честное слово…

Пограничник рукавом вытер вспотевший лоб:

– Столько лет работаю – никогда такого не видел…

– Слава богу, я жив и здоров. Вот смотрю на тебя и словно лечусь…

И Миотезоро положил руку пограничнику на плечо. Тот шарахнулся:

– Не трогай меня! И уходи наконец. Можешь ехать.

Миотезоро глубоко вздохнул:

– Но, вообще-то, как вспомню… это было даже трогательно… Ты бы видел, как мелкий такой парнишка тащил свою бабушку на руках и…

– Иди, говорю тебе.

– А его сестра тянула деда за ноги…

– Очисти территорию. Чтоб я тебя больше здесь не видел.

40

Большой телеэкран молчал, словно ему заткнули рот. Его поверхность усеяли крошечные пылинки – облепили ее, слетевшись на ничто. Кажется, этот экран выключили впервые.

Опираясь локтями на барную стойку, Эрик Рюссель вглядывался в стоявшую перед ним полупустую бутылку «Джека Дэниелса». Он сидел на этом табурете весь вечер и пил – чудо, что ему удается сохранять равновесие. К дьяволу мягкий диван! Нынче вечером у него не было ни малейшего желания расслабляться. Комфорт – это саван для души.

Честно говоря, сидеть на жестком табурете было больновато. Но не исключено, что именно эта боль и будила сознание.

Рядом с бутылкой виски перед Эриком стоял его ноутбук, подключенный ко всем дата-центрам на Северном полюсе. Экран заполняли окошки – трансляции со всех камер слежения из всех зон. Ничего увлекательного в этих огромных ангарах не было: все густо населены десятками тысяч серверов в серверных стойках, выстроенных безупречно, как знаменитая китайская «терракотовая армия». Изнутри ангары освещал голубоватый свет, ледяной, как взгляд серийного убийцы. Вот он, сейф с нашими персональными данными, мозг планеты, КГБ человечества, могильщик свободы.

Одна камера транслировала обстановку снаружи ангара. Там, поднимая снежные торнадо, бушевала метель. Термометр показывал минус сорок один градус.

Эрик бросил в стакан два кубика льда и сразу утопил их в виски. Кубики пошли ко дну, даже не треснув. Вся их индивидуальность безропотно растворилась в массе алкоголя, и они исчезли.

Эрик придвинул к себе клавиатуру и начал печатать.

Он терпеливо, один за другим, набирал все пароли, все коды доступа. И всякий раз жесткая система безопасности вынуждала его заявлять о себе, доказывать свою идентичность и заново набирать коды и пароли.

Во всех дата-центрах он производил одну и ту же операцию. Он всю жизнь терпеть не мог монотонную работу и обычно мигом делегировал ее кому-нибудь, но теперь, медленно и методично, снова и снова повторяя одну и ту же процедуру, он почти получал удовольствие.

И всякий раз проделывал один и тот же маневр: отключал всю сигнализацию. Систематически.

Терпеливо.

Ему понадобилось полчаса, чтобы развернуть программу, которая скоординирует операцию и запустится одновременно во всех дата-центрах. Если б его голову не туманил алкоголь, он бы справился минут за десять.

Разумеется, система его отследит. Его имя мелькает повсюду. Будет зарегистрировано и записано время каждой его операции… но это ненадолго.

Альцгеймер, вызванный коротким замыканием, – штука мощная.

Все было готово.

На Северном полюсе было 03:28.

Эрик закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Он ни о чем не жалел.

Потом распахнул глаза и запустил программу…

Камеры на экране показывали, как медленно, очень медленно открываются потолочные дымоуловители. Повсюду. Одновременно. Во всех дата-центрах…

Голубые огоньки серверов слабыми лучиками протыкали густой холодный воздух, который лениво заползал в ангары, точно неумолимый невод в глубины океана.

Тут и там в разверстые люки врывались порывы снежного ветра, и в ангарах беззвучно вспыхивали яркие синие фейерверки.

Не отрывая глаз от экрана, Эрик как завороженный следил за этим красочным зрелищем – разрушением того, что он всю жизнь преданно сохранял.

Первые сообщения об ошибках прилетели минут через двадцать. Потом все пошло очень быстро, и занавес упал.

Наши соболезнования.

Эрик взял стакан и отсалютовал в потолок:

– За свободу!

41

Давид вернулся после долгой прогулки на природе. Он жил здесь уже почти месяц, и у него было достаточно времени, чтобы открыть для себя этот остров, ландшафты его лесов, пустошей, лугов и зеленых холмов, его высокие белые дюны, которые тянулись вдоль морского берега, где соленые брызги взбивали и ворошили песок.

Природа здесь на удивление хорошо сохранилась, и встречались уголки, которых, похоже, и вовсе не касалась рука человека. Подобные места погружали Давида в глубокое и странное блаженство, какого он никогда не испытывал в элегантных садах во французском стиле, пока жил на Правильной территории.

– Природа примиряет нас с самими собой, – однажды сказала ему Эва, – потому что она – отражение нашей человечности: в ней тоже порядок смешан с хаосом. Она призывает нас спокойно принимать наши противоречия и хаос, который, несмотря ни на что, складывается в красоту. Гуляя на природе, любуясь ею, мы чувствуем глубоко в себе гармонию, и это побуждает нас искать ее во взаимоотношениях с другими. Люди, живущие близко к природе, обычно спокойны и уравновешены, и это не раз доказано.

Давид с Эвой стали парой – с тех пор еще не прошло и недели. Это случилось естественно, как будто само собой, без ухаживаний и выжиданий. Шли дни, и постепенно Давид понял, что Эва и есть женщина его жизни, хотя она совсем не отвечала критериям, которые предлагал алгоритм «Номеров». Давид и не думал, что сможет влюбиться в блондинку…

Что же касается Эвы… она призналась, что с первых секунд знала, что они будут вместе.

– Ну как можно угадывать такие вещи? – изумился Давид.

Она со смехом пожала плечами:

– Интуиция, само собой! Образ сложился у меня, как только ты появился на пороге нашего дома.

А потом она терпеливо ждала, стараясь не давить на него, не забегать вперед, позволяя его чувствам зародиться, вырасти и окрепнуть.

На новой территории Эмили понемногу приходила в себя, однако в основном проводила время одна на природе. После путешествия в гробу она стала побаиваться замкнутых пространств…

Миотезоро в конце концов тоже переехал за ними на остров. Правильные перенесли грандиозный сбой всех серверов, и общество оказалось парализовано: рухнула вся электронная торговля, супермаркеты больше не могли принимать платежи, банковские счета были уничтожены… В один миг остановилось все. Потерянные и голодные люди вдруг поняли, насколько зависели от системы, которая начисто лишила их самостоятельности. Долгие годы они подремывали в своих квартирах, постепенно слабели от праздности и телом, и духом и теперь обнаружили, что неспособны выживать. Миллионы людей оказались на улице. Поначалу они штурмом брали магазины и склады, но и магазины, и склады быстро опустели. Ситуация ухудшалась, повсюду вспыхивали мятежи, разразилась настоящая война за еду, каждый боролся за выживание…

★

В это утро, вернувшись с прогулки, Давид нашел Эву в саду за домом.

– В последнее время я много думал о наших моделях общества, – сказал он. – И мне кажется, что самой большой ошибкой с обеих сторон было противопоставлять их друг другу, принуждать нас к выбору: высокие технологии против природы, экономика против экологии, классическая медицина против традиционной, технический прогресс против гуманитарного… В итоге людей натравили друг на друга, и дело кончилось размежеванием. А на самом деле всем было бы лучше, если б мы смогли примирить экономику и экологию, медицину классическую с медициной традиционной, гуманитарный прогресс с техническим и так далее…

Эва улыбнулась:

– Ты прав: разделять людей – дело дьявольское.

– Дьявольское?

– Слово «дьявол» происходит от греческого «διάβολος» – «тот, кто разделяет». Все, что нас разделяет, приносит нам несчастье; все, что нас соединяет, успокаивает нас. А лучшее из единений – это экстаз, – сказала она и поцеловала его в губы.

Давид любовался ею, и в нем постепенно разгоралось желание. Она, видимо, это почувствовала, потому что ее глаза замерцали.

Они направились к дому.

– Наверное, – сказала Эва, – человечеству надо дать время, чтобы развиться. Будем терпеливы… Настанет день, и в нас утихнет желание всегда быть правыми, – день, когда мы увидим, что в идеях наших противников есть много хорошего. Или даже день, когда и противников не будет. Останутся только люди доброй воли, которые уважают и слушают друг друга, а все проблемы решают сообща.

Они вошли в дом, где, несмотря на жару, было прохладно.

– Слушай, все забываю спросить. Я заметил, что в доме нет отопления. Неужели вы не замерзаете зимой?

– Нет. У нас дом двадцать два двадцать шесть.

– Дом двадцать два двадцать шесть? Это что такое?

– Изобретение австрийских архитекторов начала две тысячи десятых годов. У дома очень толстые стены из обожженного кирпича, которые сохраняют тепло зимой и прохладу летом. Зимой температура не опускается ниже двадцати двух градусов, а летом не поднимается выше двадцати шести. И не нужно ни отопления, ни кондиционера.

Они вошли в спальню, обменялись долгими заговорщицкими улыбками и целиком отдались долгожданному единению душ и тел.

Когда разжалось объятие, Давид, опершись на локоть, улегся на бок, любуясь Эвой. Он чувствовал себя легким, словно его куда-то уносила великая радость.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Эва.

– Я подумал о Галене.

– А кто это?

– Греческий врач, который лечил императоров и гладиаторов.

– Ах вот что…

Давид поцеловал ее и добавил:

– Но он говорил глупости.

Они напополам выпили стакан холодной свежей воды и снова вышли из дома. Им хотелось пройтись на просторе, набрать полные легкие воздуха. Они вышли к белым дюнам, испещренным кустиками диких трав, и уселись рядышком на песок, лицом к океану. Солнце все ярче сияло на небе чистейшей голубизны. Морской бриз шевелил им волосы и обдавал лица соленой пылью. А внизу, громко взрываясь пеной, катились волны.

– Смотри-ка, – сказала Эва, – серферы!

И правда, чуть дальше от берега качались на своих разноцветных досках серферы: замерев, караулили волну, как кошка добычу, а потом вдруг принимались грести изо всех сил, чтобы поймать волну. Иногда безуспешно: поднимались, падали, снова поднимались и снова падали… Но время от времени магия свершалась, и они скользили по воде, целиком доверившись шаткому равновесию, взлетали на гребень, словно их несла невидимая жизненная энергия. Они наслаждались свободой. Они наслаждались жизнью.

Благодарности

Я хочу горячо поблагодарить доктора Брендана Юрвуа, анестезиолога-реаниматолога, за то, что уделил мне время и дал ценные указания, которые позволили мне написать сцены в больнице. Если в текст закрались неточности, они целиком на моей совести.

За поддержку и неоднократные советы поискать вдохновение в природе я благодарю Натали Ле Борнь.

За тонкие творческие советы, касающиеся другой области, то есть музыки, я благодарю Сержа Хоффмана.

За критику, порой безжалостную, но справедливую, я благодарен моей жене Зоэ. Мне всякий раз нужно не меньше трех дней, чтобы прийти в себя и понять, что она, как всегда, права…

Книги, которые помогли мне написать эту

Вот несколько работ, которые я читал или перечитывал, когда писал этот роман, и в которых черпал вдохновение.

Bruno Patino. La civilisation du poisson rouge: Petit traité sur le marché de l’attention

Бруно Патино. «Цивилизация красной рыбы: краткое рассуждение о рынке внимания»

Автор талантливо описывает и анализирует зависимость, в которую нас ставят империи хай-тека, борющиеся за наше внимание.

Sophie Guignard. Je choisis donc je suis: Comment prenons-nous les grandes décisions de notre vie?

Софи Гиньяр. «Я выбираю, значит я существую: как мы принимаем важные решения»

Эта прекрасная книга точно и толково анализирует наш процесс принятия решений.

Shoshana Zuboff. The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power

Шошана Зубофф. «Эпоха надзорного капитализма: битва за человеческое будущее на новых рубежах власти»

Эта исключительно важная книга – плод двенадцатилетних исследований профессора Гарвардского университета. В ней автор анализирует, до какой степени гигантам Всемирной паутины удается управлять нашими эмоциями, мнением и поведением. Восемьсот весьма познавательных страниц, которые, к сожалению, не получили того отклика, какого заслуживали, несмотря на поддержку Барака Обамы, The New York Times и The Guardian.

Hannah Arendt. The Freedom to Be Free

Ханна Арендт. «Свобода быть свободным»

В этом тексте, найденном через сорок лет после смерти философа, она задается вопросом, что такое свободная жизнь, и призывает нас включаться в общественные дискуссии.

Charles Pépin. La confiance en soi, une philosophie

Шарль Пепен. «Уверенность в себе: размышления о вере в себя, в других людей и в жизнь»

Шарль Пепен предлагает нашему вниманию как всегда талантливо написанное эссе, столь же насыщенное, сколь и глубокое, опирающееся на размышления великих философов и проиллюстрированное примерами из жизни спортсменов и деятелей искусства. Он исследует тему принятия решения в ракурсе доверия к себе, поскольку, по его мнению, «принять решение означает найти в себе силы сделать шаг перед лицом неопределенности».

Charles Pépin. Les vertus de l’échec

Шарль Пепен. «Польза от неудач»

Чтобы помочь нам пересмотреть все, что мы знаем о смысле неудачи, автор призывает Аристотеля, Ницше и святого Августина. Эта книга вызывает у читателя неистовое желание… потерпеть поражение!

Christophe Andre. Méditer, jour après jour

Кристоф Андре. «Медитация день за днем»

Эта книга необходима всем, кто приступает к практике медитации. Ее написал знаменитый психиатр, который изучал действие медитации на людей с научной точки зрения и начал применять ее в лечении пациентов.

Richard David Precht. Wer bin ich – und wenn ja, wie viele? Eine philosophische Reise

Рихард Давид Прехт. «Кто я есть – и если есть, то сколько? Философское странствие»

Современный немецкий философ под оригинальным углом рассуждает об истине, свободе и неврологии.

Dr. Laurent Alexandre. La guerre des intelligence

Доктор Лоран Александр. «Битва интеллектов»

Бескомпромиссная картина предстоящего нам сосуществования с искусственным интеллектом, нарисованная врачом столь же блистательным, сколь и проницательным. Эссе, от которого мороз по коже.

Henry David Thoreau. Civil Disobedience (тж. Resistance to Civil Government или On the Duty of Civil Disobedience)

Генри Дэвид Торо. «О гражданском неповиновении»

Автор, который в 1845 году решил поселиться в лесной хижине, напоминает нам, что, «если растение не может жить согласно своей природе, оно гибнет; так же и человек»[22].

Joseph Campbell. The Power of Myth

Джозеф Кэмпбелл. «Сила мифа»

Эту книгу написал американский университетский преподаватель, который посвятил свою жизнь изучению мифов народов всего мира и извлек из этого множество ценных уроков…

По этому поводу хочу рассказать вам одну занятную историю.

Я тогда писал 26-ю главу, где Давид мучается, не зная, что решить: вернуться в офис или уволиться, сотрудничать с секретными службами или положить этому конец. Я хотел подвести его к тому, чтобы он принял решение, полагаясь на интуицию, но все не мог придумать, как это устроить. Мои мысли впустую ходили по кругу. И тут я понял, что надо быть последовательным: если мой герой должен прибегнуть к интуиции, ну так и мне тоже стоило бы! Я вышел из кабинета и через весь дом направился к фортепиано: музыка всегда помогает мне выбраться из «ментального плена» и расшевелить интуицию. Едва я сыграл несколько нот, как мое внимание привлек желтый корешок в ближайшем книжном шкафу. Я встал и взял книгу с полки. Она называлась «Сила мифа». Я раскрыл книгу на середине и наугад прочел первые же строки, какие попались. Оказалось, это именно те слова, которые нужны были Давиду, чтобы принять решение! Тогда мне пришла мысль вставить эту сцену в главу – так Давид и оказался среди стеллажей муниципальной библиотеки, где его внимание привлекла та самая книга…

Примечания

1

Цитируется книга Шарля Пепена «Польза от неудач», гл. 4. («Les vertus de l’échec», 2016) – Здесь и далее примечания переводчика.

2

От mio tesoro – мое сокровище (ит.).

3

«ЛюбиМеня» (англ.).

4

«Будь славен, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.) – с таким приветствием римские легионеры уходили на войну.

5

В древнегреческом пантеоне Эрос был божеством любви, Танатос – божеством смерти.

6

Здесь: идеальная пара (англ.).

7

Семейная книжка – выдаваемый мэром документ, удостоверяющий личность и все происходящие в семье изменения: браки, рождение детей, опознания умерших членов семьи.

8

Об этом французский философ Рене Декарт (1596–1650) рассуждает в трактате «Размышления о первой философии, в коих доказывается существование Бога и различие между человеческой душой и телом» («Meditationes de prima philosophia», 1641).

9

Марк Туллий Цицерон высказывался в этом смысле в 12-й филиппике против Марка Антония (43 до н. э.): «Любому человеку свойственно ошибаться, но лишь глупый человек будет настаивать на ошибке». Святой Августин (354–430) говорил то же самое в своих проповедях (CLXIV, «Le double fardeau»): «Сбиться с пути – слабость человеческая, но упорствовать в ошибке по злобе душевной – дьявольский грех». В поэме «Опыт о критике» («An Essay on Criticism», 1711) Александра Поупа есть такое соображение: «А надо ум с добром бы совмещать, / Грешить как люди и как Бог прощать» (перев. А. Субботина), букв. «Ошибки – от людей, прощение – от Бога».

10

Автор имеет в виду сражение наполеоновской армии с русской возле реки Березины, когда в ноябре 1812 года французские части отступали. Березину французы переходили вброд и, конечно, сильно намокли.

11

Поэт Пиндар, живший в VI–V веках до н. э., один из Девяти лириков, говорил это во второй «Пифийской песни» («„Иксион“: Гиерону Сиракузскому»): «Будь, каков есть: а ты знаешь, каков ты есть» (перев. М. Гаспарова). У Ницше то же соображение фигурирует несколько раз, в том числе в подзаголовке опубликованной посмертно (1908) работы «Ecce Homo. Как становятся сами собою» («Ecce Homo. Wie man wird, was man ist», 1888), а также в «Веселой науке» («Die fröhliche Wissenschaft», 1882, 1887): «Что говорит твоя совесть? „Стань тем, кто ты есть“» (перев. М. Кореневой).

12

Цитата из позднего прозаического текста ирландского писателя, поэта и драматурга Сэмюэла Беркли Беккета (1906–1989) «Худшему навстречу» («Worstward Ho», 1983), перев. В. Молота.

13

Джозеф Кэмпбелл. Сила мифа. Гл. VIII. Перев. П. Ярышевой и Н. Ханелия.

14

Шкала комы Глазго – шкала оценки нарушений сознания у детей и взрослых, находящихся в коме.

15

Понятие внутренней родины фигурирует в эссе французского писателя, журналиста, поэта, профессионального летчика Антуана де Сент-Экзюпери «Письмо заложнику» («Lettre à un otage», 1943), перев. Норы Галь.

16

Здесь и далее в тексте упоминается социальная сеть Facebook; действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

17

«Покемон Го» (Pokémon Go, 2016) – многопользовательская ролевая мобильная игра, созданная компанией Niantic и построенная на дополненной реальности, суть которой заключается в поиске виртуальных существ (покемонов), которые посредством инструментария дополненной реальности якобы появлялись в реальных местах (на улицах городов, в парках, на пляжах и т. д.).

18

Цитируется публикация в L’Express (14 ноября 2017 года); с таким разоблачением выступил бывший сотрудник компании Сэнди Паракилас.

19

В некрополе греческого города Танагра в Беотии были найдены небольшие статуэтки из терракоты (не более 50 см высотой) необыкновенного изящества линий, в основном бытовой тематики.

20

Аристотель. История животных. Кн. 9, гл. XLVI. Перев. В. Карпова.

21

Эти слова незадолго до смерти произносит Жан Вальжан в романе «Отверженные» («Les Misérables», 1862) Виктора Гюго; ч. 5, кн. 9, гл. 5, перев. М. Вахтеровой и др.

22

Перев. З. Александровой.

Content

Лоран Гунель
Почти идеальный мир

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Благодарности

Книги, которые помогли мне написать эту

Примечания