Элис Кова

Узы магии. Дуэт с герцогом сирен

Elise Kova

A duet with the Siren Duke

© Каштанова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Всем, кто, перестав мечтать о бесконечном счастье, отыскал его, когда меньше всего ожидал

Примечание автора

Дорогие читатели,

как писатель я прекрасно сознаю, что не все мои книги подойдут для всех. Порой это лишь вопрос личных предпочтений. Иногда же книги содержат мысли, темы или сцены, способные подействовать на одних читателей сильнее, чем на других.

Поэтому заранее хочу предупредить, что в этом романе рассказывается история молодой женщины, которая после неудачного брака обрела себя и второй шанс на любовь. Здесь есть споры и воспоминания о событиях, затрагивающих острые, сложные темы, такие, как эмоциональные травмы и вред, который могут нанести те, на чьи ошибки мы не обращаем внимания. Эти темы не раскрываются чрезмерно откровенно, но в стремлении правдиво донести до читателей историю жизни Виктории их нельзя просто опустить.

Надеюсь, вам понравится эта книга, но помните, насколько важно сохранять свой душевный покой. Превыше всего хочется верить, дорогие читатели, что вы счастливы и в безопасности.

Ваш автор, Элис Кова

Пролог

При первой же возможности море может меня погубить. Помимо волн и течений или животных с острыми зубами, мне грозят призраки и монстры, населяющие его глубины. А если уж совсем не повезет, моей погибелью станут самые жуткие создания из всех – сирены, которые во время пения своего сладкозвучного реквиема утянут меня глубоко под воду.

Стоит окунуться в холодный сумеречный вечер, как кожа покрывается мурашками. Над чернильным морем восходит луна, однако из-за тумана и соленых брызг яркий шар превращается в расплывчатое пятно, пронизанное нитями света.

Волны с яростью разбиваются о скалы маленького острова, который я некогда считала своим домом, но постепенно осознала, что он всегда был для меня лишь тюрьмой. Океан вздымается, обрушивая на сушу языки пены, – выжидает удобного момента, чтобы поглотить все живое, что осмелилось противостоять его приливам.

По камням я шагаю быстро и уверенно, направляясь к задней части маяка. За проведенные здесь годы я очень много раз прогуливалась этим путем, разминая ноги в своей клетке и добывая пищу в приливных бассейнах, но на этот раз меня ждет лодка.

Сегодня вечером я покину этот остров.

Несмотря на возраст, суденышко еще крепкое. Чарльз поддерживает его в хорошем состоянии, ведь оно – наша единственная возможность добраться до побережья. Сама я плавала на этой лодке всего раз, два года назад, когда муж привез меня сюда.

Протянув руку, слегка касаюсь дерева дрожащими кончиками пальцев, потом быстро оглядываюсь, будто ожидая, что Чарльз каким-то образом узнает, что я нарушила его правила, и материализуется позади меня прямо из воздуха. Но пляж по-прежнему пуст, и я бросаю взгляд на уныло высящийся маяк, в стенах которого виднеются несколько крошечных темных окошек. Меня притягивает одно из них, за которым расположена наша спальня.

За ужином мы поссорились, и вскоре Чарльз поймет, куда я делась, но не сможет за мной последовать. Чтобы выбраться с острова, ему придется подать сигнал другому судну, а здесь, поблизости от Серого протока, они появляются нечасто. Конечно, рано или поздно муж уплывет отсюда, но я к тому времени уже исчезну за горизонтом и окажусь там, где он ни за что до меня не доберется. Я буду двигаться вперед, приведу в порядок дела и найду способ жить дальше без него. У меня получится.

Иначе нельзя.

До побелевших костяшек пальцев сжимаю в руках корзинку, и продукты в ней тихо стукаются друг о друга. Жалкие крохи, которые мне удалось припрятать, пока я тайно планировала побег. Если потреблять их разумно, как раз должно хватить на три недели, которые понадобятся мне, чтобы добраться до родителей и сестры. При мысли о столкновении с семьей застываю на месте. Что я им скажу? Что они подумают обо мне после того, как я сейчас намереваюсь поступить? Стоит ли вообще к ним ехать?

Если я и впрямь хочу сегодня сбежать, нужно действовать немедленно. Однако я не двигаюсь, глядя на высокую постройку с медленно вращающимся маяком. Прикидывая, как можно объяснить свой приезд родным, начинаю прокручивать в голове наши с ним разговоры.

«Если бы не ты, Лиззи, я бы давно бросился в море. Ты мой маяк. Мне спокойно по ночам, ведь ты всегда рядом, чтобы помочь противостоять пению сирен. Ты создана для подобной ответственности. Я никогда тебя не отпущу» – будто наяву слышу я слова Чарльза, несмотря на заткнутые ватой уши. От них мучительно ноет в груди. Но я делаю судорожный вдох, укрепляя свою решимость.

Выбор сделан, теперь уже поздно отступать. Я отдала ему два года. Я правда старалась. Молила, плакала, пыталась объясниться, пока от языка жестов не начинали болеть руки, и свято верила, что наши отношения наладятся сами собой. Однако муж продолжал уезжать с острова. Отправлялся навстречу приключениям, которые обещал мне, а меня бросал здесь одну. И все же я не сдавалась.

Но потом, два месяца назад, все изменилось.

Пыль в его кабинете оказалась такой плотной, что прилипала к пальцам. На шее выступил пот – от страха, а не от напряжения.

«Никогда не заходи в мой кабинет, Лиззи», – постоянно говорил Чарльз.

Однако муж остался недоволен ужином, который я приготовила накануне его отъезда, и мне показалось, что неплохо бы немного прибраться…

Пачка писем нашлась в сейфе рядом с его креслом – ключ Чарльз оставил в замочной скважине. Никогда прежде меня настолько не терзало любопытство. Один поворот, и мир подо мной покачнулся. Я доставала их по одному и, путешествуя назад во времени, просматривала даты и читала о событиях, за эти годы случившихся в моей семье, которая, как клялся Чарльз, больше не желала обо мне знать. Все до последнего письма были адресованы мне и только мне, но вместо того, чтобы сжечь доказательства своего предательства, Чарльз хранил их, будто некие нездоровые трофеи.

Мне плевать, что я нарушу клятву, разорву нашу договоренность, прослыву женщиной легкого поведения… или что там еще обо мне наговорят. Если ценой моего счастья станет повсеместное осуждение, я готова ее заплатить.

Как ни странно, узлы на веревке, которая удерживает лодку, легко сдаются под моим натиском, а ведь, если верить Чарльзу, мои «маленькие нежные пальчики» ни за что не смогли бы с ними справиться. Тут же возникает подозрение, будто все это время ключ от моей клетки находился у меня в руках.

Разместив корзинку на носу лодки, я толкаю суденышко в воду, но оно не двигается с места. Упираясь каблуками в землю, пробую еще раз, но ноги лишь скользят по песку.

«Ну давай же! Двигайся!» – мысленно умоляю я.

Прошло почти полчаса с тех пор, как я выбралась из постели, а Чарльз всегда спит беспокойно.

Словно в ответ на мои страхи в окне спальни загорается свеча.

Внутри вскипает неистовая энергия, подпитываемая паникой, и я до предела напрягаю слабые мышцы.

«Да двигайся ты!»

Если я сейчас не сбегу, то останусь здесь навсегда. Он запрет меня в доме, как куклу, заставляя притворяться, будто мои чувства к нему – настоящая любовь, а не просто наивное увлечение.

Меня впереди ждет еще столько всего. Ведь правда? Не может быть, что мне суждено провести на этом острове всю жизнь. На глаза наворачиваются слезы, но я продолжаю толкать лодку. Внезапно остров содрогается от громкого звона массивного колокола, висящего под самым маяком. Вот он, мой шанс! Песни сирен на время смолкли, а Чарльз пока не успел до меня добраться.

«Давай же, Лиззи!»

Впервые в жизни море, кажется, на моей стороне.

Начинается прилив, и волны ударяют в корпус маленького судна. Его сопротивление уменьшается, а после вовсе исчезает, и лодка отплывает от берега.

Глядя на темную воду, которая плещется возле моих лодыжек, я вдруг ощущаю, как горло сжимается от страха. Теперь, чтобы добраться до лодки, мне придется зайти по колено в воду. Какой глубины хватит сиренам, их монстрам или призракам, чтобы предъявить на меня права? Как быстро они смогут оправиться после звона колокола? Мне бы следовало это знать, ведь я как-никак жена смотрителя маяка и прожила здесь уже два года…

Вот только исследования Чарльза всегда были для меня под запретом.

Я бросаю взгляд через плечо. Чарльз высовывается из окна и, гневно хмурясь, смотрит прямо на меня.

– Что ты задумала? Сейчас же вернись! – яростно требует он на языке жестов, знакомом всем, кто живет возле побережья: когда уши заткнуты ватой, остается изъясняться лишь с помощью рук.

Собрав всю некогда присущую мне храбрость, я бросаюсь в воду и запрыгиваю в лодку. Чарльз исчезает из окна. Значит, решил погнаться за мной.

Море, на краткий миг ставшее мне другом, вновь превращается во врага. Теперь приходится бороться с приливом, который пытается вернуть меня в объятия мужчины, бегущего сейчас вокруг маяка. Я изо всех сил налегаю на весла, не обращая внимания на боль в содранных деревянными рукоятками ладонях.

За проведенные здесь два года я стала слишком мягкой. Исчезли мозоли, возникшие во время работы с отцом по дому. Мышцы, натруженные, когда я таскала мамины ящики и посылки, ослабели. Никогда еще я не ощущала себя настолько немощной и поклялась себе, что, если сумею от него сбежать, приложу все силы для укрепления тела.

– Лиззи! – одними губами произносит Чарльз уменьшительное имя, которым меня называл. Хотя, возможно, на самом деле он кричит. Обогнув маяк, муж мчится к пляжу, но я уже плыву прочь. – Вернись! – Он указывает на меня, затем прикладывает руки к груди, скользит ими вниз по телу и тыкает в землю. Сделав еще несколько жестов, в конце концов проводит пальцами по шее. – Сумасшедшая женщина! Ты же себя погубишь!

За последние годы это одно из самых сильных проявлений его заботы. Чарльз хотел меня, лишь когда видел во мне ту, которую требовалось спасти, – молодую женщину, жившую на окраине маленького городка и смотревшую на него, как на бога. Он меня не любит и никогда не любил, но ему нравится чувствовать себя нужным, важным и знать, что я рядом в любое время дня и ночи и готова всем ему услужить. Что я здесь, на этой скале, всякий раз ожидаю его возвращения.

– Я уезжаю. Ты не сможешь меня остановить. – Выпустив весла, отвожу руки от груди и быстро шевелю пальцами, потом вновь принимаюсь грести. Теперь, когда я постепенно выплываю из зоны течения, которое тянет меня к нему, лодка движется легче.

– И куда ты пойдешь? К кому? Ты и дня без меня не протянешь! – яростно сообщает он жестами. – Я тебе нужен.

Нужен? Он мне нужен?

– Я никогда не нуждалась в тебе. – С ним я чувствовала себя особенной. Важной. Желанной. Все то, к чему стремилась молодая женщина, которая никогда не считала себя особенно ценной. Но нуждаться? Ничуть. Я отлично справлялась и без него. Отец научил меня охотиться, готовить и вести домашнее хозяйство; мама объяснила правила торговли – как ловко обращаться с цифрами и вести переговоры. Рядом с Чарльзом же я не узнала ничего… кроме молчания и покорности. – Это ты во мне нуждался!

– Зачем такому состоятельному мужчине, как я, нужна женщина вроде тебя? До встречи со мной ты жила в лачуге на городской окраине. – Он тычет в меня пальцем. – Ты была никем. Я вытащил тебя из грязи и дал комфортную, благополучную жизнь, и за это тебе бы следовало днем и ночью ползать у меня в ногах. Ты же своей наглостью продолжаешь испытывать мое терпение.

– Ты мне солгал! – кричу я и повторяю то же самое руками. Голос дрожит от боли, которую я скорее чувствую, чем слышу. Горло жжет, ведь я так давно не говорила вслух. – Ты сказал, родные меня не любят. Я им больше не нужна.

Но они всегда меня любили, пусть даже десятки писем, которые я просила отправить Чарльза, так и остались лежать у него в сейфе. Родные продолжали мне писать… и поэтому я точно знаю, что, даже если нарушу клятву, они по-прежнему меня поддержат.

– Но это правда, – возражает Чарльз. Его лицо становится алым, как последние отблески заката на горизонте. Руки порхают, будто осы; он явно стремится побольнее ужалить меня словами. И когда я сознаю их смысл, к глазам подступают слезы. – Ты грустная, одинокая, жалкая девчонка, и всякий раз, покидая этот остров, я испытывал облегчение, потому что мог хоть на время от тебя освободиться. Конечно же, родные тебя не любят. За что? Кто вообще на этой огромной земле способен тебя любить?

Его слова пощечиной бьют по лицу, от них жжет глаза. Чарльз столько раз твердил мне эти фразы, что я машинально повторяю их про себя еще до того, как он успевает выговорить с помощью пальцев. Они колючками впиваются в плоть, сковывают меня, удерживают на месте так крепко, что я не способна вырваться, не отдав в качестве платы свою кровь. Похоже, какой-то части меня суждено умереть здесь этой ночью.

Я вновь порываюсь грести, однако медленно опускаю весла. Слова Чарльза, словно веревка, тянут меня назад, к нему, а со стороны материка ко мне заманчиво взывают большая земля и свобода. И я разрываюсь между тем, чего хочу, и мыслями, которыми он забил мне голову.

«А что, если… он прав?» – шепчет из глубин сознания девчонка, вышедшая за него замуж в ту пору, когда ей едва исполнилось восемнадцать.

Потом я вновь вижу письма – столь же отчетливо, будто до сих пор держу их в руках.

Глядя прямо на Чарльза, кладу весла и поднимаюсь. Я уже не та девчонка, которую он прежде знал. Так пусть же увидит во мне силу, подобную той, что таится в бушующем под дном лодки море, которого он так боится, и осознает наконец, в какую женщину я превратилась. И неважно, что я сейчас притворяюсь, а на деле чувствую себя разбитой стеклянной статуэткой, кусочки которой удерживаются вместе лишь усилием воли. Главное, чтобы Чарльз мне поверил.

– Я ухожу от тебя, как ты уходил все эти годы. Только я никогда не вернусь. Я отправлюсь к тем, кто по-настоящему меня любит, – жестами показываю я.

– И кто же это?

– Мои родные.

– Ты правда веришь, что они тебя любят? Да они вздохнули с облегчением, когда ты уехала! Только я один все это время был с тобой рядом.

– Они писали мне!

– Ты… – Он замирает, уставясь на меня широко распахнутыми глазами, круглыми, как восходящая луна. Лицо мужа вдруг искажается, выдавая истинное уродство души. – Ты посмела нарушить приказ и войти в мой кабинет? Не забывай: ты принадлежишь мне!

– Нет, – качаю головой и с трудом сдерживаюсь, чтобы не застучать зубами от беспокойства. Мне инстинктивно хочется сжаться, и я с огромным трудом заставляю себя стоять прямо.

– Твоя душа принадлежит мне. Ты поклялась в этом в день нашей свадьбы и подписала контракт. Я не позволю тебе его нарушить, никчемная девка! Остаток своей жизни ты проведешь, присматривая за этим маяком, ублажая меня и выполняя все мои распоряжения!

Не успеваю я ответить, как лодку резко подхватывает морская волна. Покачнувшись, я пытаюсь опуститься на дно, однако теряю равновесие. Небо кружится над головой, и миг спустя я погружаюсь в море.

Вода в нем ледяная. Вынырнув на поверхность, я делаю резкий вдох, и тут же на меня обрушивается еще одна волна, срывая наушники и выталкивая из ушей вату.

– Чарльз! – голосом кричу я, с помощью рук стараясь удержаться на воде. Шарфы и пальто, надетые для защиты от холода, пропитались морской водой и теперь силятся меня задушить. – Чарльз! – Я тянусь к стоящему на берегу супругу.

В ужасе глядя на меня, он отшатывается. Некогда у него на глазах море так же поглотило его родных. Возможно, их призраки сейчас плавают в воде вместе со мной.

– Не бросай меня! Пожалуйста!

Медленно качая головой, Чарльз отступает еще на шаг. Он больше не видит во мне живого человека. Я ведь в море, и уши у меня ничем не защищены. Поэтому для него я все равно что мертва.

Осознав, что кричать бесполезно, я отворачиваюсь от мужа и лихорадочно соображаю, как быть дальше: цепляться за лодку или попробовать добраться до берега. Поскольку волны уже перевернули мое суденышко и до сих пор продолжается прилив, вероятно, лучше выбрать берег. Я плыву вперед, надеясь попасть в течение, которое отнесет меня к суше до того, как здесь появятся сирены или их монстры.

Но уже слишком поздно. Прошло довольно много времени с тех пор, как на острове звонил колокол, и шум ветра доносит их шепот.

Едва слышный призрачный гимн постепенно нарастает, вздымается во мне сильнее, чем прилив. Я неосознанно закрываю глаза, расслабляю мышцы и тихо, созвучно выдыхаю. Долетающие звуки уносят прочь физическую боль и успокаивают сердце, которое мучительно ноет уже несколько лет.

Певец-мужчина с превосходным басом, лучше которого я в жизни не слышала, выводит низкие ноты, полные скорби и тоски. Такое впечатление, что его песня разносится по всему простору моря… и посвящена всем заледенелым, потерянным душам, обреченным жить в его глубинах.

Невольно растягиваю обветренные губы в улыбке. Он кажется таким сломленным и печальным.

Совсем как я.

Мелодия вдруг меняется, становясь более призывной.

И она приближается, пульсирует за закрытыми веками. Звуки почти походят на рычание, и внезапно я сознаю, что вокруг меня в воде что-то движется, мелькают тени.

В этот момент море невидимыми пальцами сжимается вокруг моих лодыжек, и поток тянет меня вниз. Я не издаю ни криков, ни рыданий, лишь судорожно вздыхаю и с головой погружаюсь в волны.

Уши наполняет шум воды, ревущей в такт мелодии песни. Легким уже не хватает воздуха, и я борюсь, снова силясь всплыть. Срываю с себя шарфы и пальто, разметавшиеся вокруг водоворотом тканей и красок, надеясь, что теперь сумею грести лучше. Не могу же я так умереть. Невозможно, чтобы для меня все здесь закончилось. Я ведь только набралась смелости снова стать самой собой – отбросить все стеснение и начать жить настоящей жизнью.

Содрогаясь от ледяного холода, я сражаюсь с потоками, которые призрачными руками все тянут меня вниз. Легкие уже разрываются.

Однако потоки здесь вовсе ни при чем. Тени внезапно оживают, и я вижу монстра – помесь человека с рыбой, с ввалившимися, молочно-белыми, явно незрячими глазами и чуть приоткрытым ртом, плавниками вместо ушей и хрящами, проступающими сквозь кожу на щеках.

На мгновение я потрясенно застываю.

Песня становится громче и все быстрее отдается у меня внутри. Трудно сказать, кто ее поет – та сирена, что сейчас передо мной, или та, что появляется в отдалении, или вообще какая-то другая. Все вокруг лишено красок и жизни. Я словно зависла где-то между живыми и мертвыми.

Охваченная паникой, я начинаю брыкаться в стремлении оттолкнуть сирен, которые ко мне тянутся; бьюсь, словно пойманная в сети рыба, и в своей попытке освободиться отчего-то застреваю еще сильнее. Ощутив на себе их руки, содрогаюсь от ужаса того, что должно произойти. Эти сирены утащат меня вниз, в свое логово, и отдадут в качестве лакомства своим монстрам.

Легкие нещадно горят. Я тянусь к бледной луне, которая светит высоко в небе. Ее вдруг окутывает тень.

Я издаю беззвучный крик.

И внутрь врывается обжигающе холодная вода, ножами пронзая мышцы груди, вырезая легкие, полосуя ребра. Горло сжимается. Сердце съеживается и замирает.

В тот же миг невыносимая боль исчезает и вокруг воцаряется спокойствие. Онемение. Ночь внезапно сгущается.

«Это конец… все кончено… вот чего я добилась в жизни…»

Жестокость произошедшего ошеломляет.

Внезапно я вижу вспышку света. Молния? Несмотря на угасающее зрение, я замечаю движение. Песня теперь звучит неимоверно громко. И вдруг… стихает.

«Неужели вновь прозвенел колокол?»

Меня за талию обхватывают чьи-то руки. Чарльз все-таки последовал за мной. Даже не верится. Никогда не думала, что он добровольно бросится ради меня в море… или нырнет на глубину. Возможно, ему не все равно…

Однако я заблуждаюсь.

Луна полностью исчезает, поглощенная безмерностью ночи. Меня же тянет все ниже. Сознание постепенно ускользает, растворяясь в по-прежнему звучащей в ушах мелодии. Другие сирены, похоже, исчезают, поскольку одна из них предъявила на меня права.

Вокруг простирается лишь бесконечная толща воды, но пару мгновений спустя в пронзающих ее потоках возникают пятнышки света, которые напоминают светлячков и пульсируют в такт песне. Из меня исчезает холод, тело вновь начинает согреваться. Сознание возвращается, и я, моргая, прихожу в себя.

Кто-то, по-прежнему не отпуская мою талию, меня разворачивает, и я встречаюсь взглядом со своим спасителем. Точнее, с врагом.

Лицо этого мужчины не такое, как у сородичей. В свете плывущих вдоль потока ярко-зеленых и лазурных светящихся сфер отчетливо видны высокие скулы, выступающие над угловатой челюстью, и резко очерченный, почти человеческий подбородок. Никаких впалых, скелетообразных, угловатых черт, как у прочих сирен. Он выглядит… цельным и более реальным. Столь же настоящим, как изгиб его хвоста подо мной.

Возле щек, там, где у людей находятся уши, тянутся бледные хрящи, разветвляясь веерами бирюзовых перепонок, похожих на рыбьи плавники. На переносице сходятся платиновые дуги бровей того же оттенка, что и обрамляющие лицо волосы. Сферы отбрасывают тени на его щеки и освещают глубокие темно-карие глаза. Вовсе не молочно-белые, не пустые и безжизненные. Нет, я ловлю на себе живой, осмысленный взгляд мужчины в расцвете сил.

У него светлая кожа, правую руку почти полностью покрывают черные, темно-синие и белые татуировки в виде линий, которые разворачиваются, будто ленты, на шее и груди. На левом предплечье имеются похожие символы. За спиной пристегнуто деревянное копье. И пусть выглядит мужчина лишь немного старше меня, вокруг него отчетливо ощущается аура безвременья.

Он создает впечатление неестественного, неприятного, запретного.

И вызывает ужас.

И все же… я остро ощущаю, как он одной рукой поддерживает меня под ребра и прижимается ко мне сильным телом. Незнакомец почти касается носом моего носа, когда проводит кончиками пальцев по моему виску, убирая падающие на лицо волосы. Легчайшее прикосновение, но отчего-то у меня внутри вдруг разливается жар. Сирен смотрит на меня, будто на некое божество – словно бы здесь, в этот миг, весь мир начинается и заканчивается мной.

– Человек… – эхом отдается в ушах его голос. Бросая вызов законам природы, он говорит, не шевеля губами, и обнимает меня уже двумя руками. – Ты умираешь.

Тоже мне новость! Удивительно, что я до сих пор в сознании. Я ведь ощущала, как погружаюсь в вечный сон. И все же… пока я здесь.

– Моя песня лишь оттягивает неизбежное. Но я могу тебя спасти.

«Что?» – мелькает в сознании невольная мысль.

Незнакомец растягивает губы в ухмылке. Тени скользят по его лицу, придавая чертам почти зловещее выражение. Он склоняется ко мне ближе. Я выгибаю спину, прижимаясь к нему бедрами и торсом. Сирен не сводит с меня глаз, жадно пожирая взглядом.

Даже когда он говорит, его песня каким-то образом продолжает звучать в глубине сознания, рассеивая все мои страхи и тревоги, приглашая раствориться в ней… и в нем. Стараясь подавить это желание, я быстро моргаю и пытаюсь сосредоточиться. Нет, я не сдамся.

– Ну-ну, полегче, – успокаивает он. – Так или иначе, скоро все это закончится. Я либо спасу тебя, либо отпущу и оставлю в море.

«Нет… все не может так закончиться. Должно быть что-то еще».

– Отлично. Значит, я тебя спасу. Но мне придется нелегко, я потрачу много магии, соответственно, цена будет высока. Я вернусь через пять лет и возьму то, что мое по праву.

«Пять лет».

Через пять лет мне исполнится двадцать пять, почти двадцать шесть. Кажется, до этого еще целая вечность. У меня есть пять лет, чтобы увидеть мир. Пять лет ничем не сдерживаемой свободы. Или смерть.

– Согласна?

Незнакомец крепче сжимает меня, и под его разрисованной кожей отчетливо перекатываются мышцы. Он скользит пальцами по моей пояснице, и я чувствую жар, проникающий сквозь тонкую ткань платья.

Моя жизнь и свобода – всего лишь условия сделки, бартер. Впрочем, я давно об этом знала. И каким бы невероятным это ни казалось… другого выхода у меня нет. Не столь уж важно, умру я сейчас или через пять лет от руки сирены.

Мне с трудом удается кивнуть.

– Я знал, что ты согласишься, – сообщает вкрадчивый голос в глубине моего сознания.

Потом сирен снова начинает петь. Его мелодия окутывает меня, струится надо мной, проникает внутрь.

Я прижимаюсь к его сильному телу. Вода больше не курсирует между нами, но я все еще ощущаю подводное течение, его энергию, сущность… Или так проявляет себя магия, которая омывает нас, пульсирует, продолжая поддерживать во мне жизнь? Она накатывает, вздымается… Я беззвучно вздыхаю и, слегка запрокинув голову, закрываю глаза, как будто собираюсь подхватить его песню, бесконечно повторяющиеся слова которой звучат в такт с моим трепещущим сердцем.

На языке появляется соленый привкус океана, тело покалывает, словно к нему легко прикасаются тысячи рук, поддерживая во мне жизнь. Сирен наклоняется вперед, обвивая хвостом мои ноги, и я все глубже погружаюсь в его зачарованную песню. Мысли постепенно ускользают. Еще немного, и мой разум станет столь же пустым и бесконечным, как океанский простор вокруг нас.

Сирен проводит правой ладонью вниз по моей левой руке, оставляя после себя жжение, а левой скользит вверх между лопаток и обхватывает мой затылок. Я смотрю в его глаза, и остатки напряжения, стараниями Чарльза поселившиеся в моем хрупком теле, исчезают. Я вцепляюсь в сильные, рельефные плечи сирена и, позабыв обо всем прочем, просто держусь изо всех сил.

Вокруг нас поднимаются пузырьки. Нос снова наполняется воздухом, и от этого ощущения непроизвольно издаю смешок. Я словно бы очутилась в бокале с игристым вином, которое толкает меня все выше, выше, выше…

Вскоре я уже оказываюсь над поверхностью волн и резко вдыхаю, но миг спустя обрушившаяся волна вновь погребает меня под собой. Я разворачиваюсь, сминая, скручивая одежду, но сирен по-прежнему держит меня в объятиях. Удовольствие от его ласк сменяется жгучей болью – как будто обнаженной плоти касается раскаленное клеймо. Зашипев, я дергаюсь так, что плечо чуть не выскакивает из сустава, и бросаю последний взгляд на ореол почти белых волос сирена, выделяющихся в лунном свете на черной поверхности моря. Миг спустя он выпускает мое запястье и исчезает. Хруст ракушек и песок под ногами возвещают о близости суши.

Стоит оказаться на берегу, как тело немедленно восстает. Закашлявшись, исторгаю из себя морскую воду и скудное содержимое желудка. Я сотрясаюсь от спазмов до тех пор, пока в горле не пересыхает, а внутри не остается ничего, кроме желчи. Наконец, сложившись пополам, падаю на песок; набегающие волны мягко касаются моей руки.

Луна по-прежнему наблюдает за мной с небес, как будто чего-то выжидая. Постепенно я немного прихожу в себя и, усевшись на песок, принимаюсь вглядываться в волны. Этот сирен был настоящим или привиделся мне в предсмертном бреду, а вместо его рук меня удерживали водоросли? Я стряхиваю их с себя и вдруг замечаю на левом предплечье пурпурные и золотые завитки. Часть из них, почти того же оттенка, что мое платье, резко выделяются на фоне кожи, другие почти с ней сливаются. На правой руке сирена были точно такие же татуировки; мои зеркально отражают его.

Я тру кожу, однако узоры остаются на месте. Их не берут ни ногти, ни морская вода. И тут я понимаю, что на пальце больше нет обручального кольца. Ужас мешается во мне с облегчением, но все эмоции вдруг приглушаются, когда при взгляде на эти странные рисунки я в мыслях слышу звуки песни, которая всплывает где-то на краю сознания.

Жизнь твоя чудесна,

Жизнь твоя чиста,

Станет она жертвой

Для древнего божества.

А пока откроются

Для твоего взора

Все уголки земли

И глубины моря.

Ни зверь, ни птица,

Ни куст, ни человек

Не станут преградой

Для тебя вовек.

И коли пожелаешь

Ты искренне уйти,

Препятствий не возникнет

На твоем пути.

Издали доносится эхо мелодии, будто звучащей в унисон с моими мыслями, но ее вдруг прерывает низкий, громкий звон колокола. Неужели прошло уже полчаса?

Впрочем, маяк остался на острове. Меня же выбросило на один из дальних берегов, в окружении которых я жила эти годы.

Минут десять я сижу на земле, вдыхая чудесный воздух и разминая предплечье, которое, несмотря на новые отметины, похоже, не пострадало. Потом поднимаюсь на ноги и, повернувшись к маяку спиной, оставляю прежнюю жизнь позади.

Если двигаться быстро, к рассвету я буду уже далеко. Без сомнений, Чарльз считает меня мертвой, а значит, не станет сообщать в Совет, что я отказалась от брачного контракта. Пока никто не знает, что я жива… можно жить свободно.

Милостью сирена у меня есть пять лет. Пять лет приключений, о которых я всегда мечтала.

Практически вечность…

Один

Четыре с половиной года спустя

Сжимаю в дрожащих пальцах письмо – прямоугольный лист, в котором заключена сейчас моя судьба, – и шелест бумаги почти возвращает меня в прошлое, в тот давний полдень в пыльном, захламленном кабинете. Все началось со смятого пергамента. Им же и закончится.

Я начинаю читать.

УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫНЕСЕНИИ СУДЕБНОГО РЕШЕНИЯ

по делу:

Элизабет Виктория Датч

против Чарльза Джола Вакстона

Втянув воздух, задерживаю дыхание. Наконец-то судебное решение. Я пять лет шла к этому моменту.

Но, несмотря на все желание читать дальше, взгляд цепляется за третью строчку, где указано мое первое имя. Странно видеть его на бумаге. Той давней ночью оно сгинуло в стылом море, и сейчас его использует лишь один человек во всем мире… и то исключительно из злости.

Стряхнув с себя мерзкое, навязчивое ощущение, продолжаю читать:

Совет Тенврата на основании прошения Элизабет Виктории Датч о принудительном расторжении брака вынес решение по этому вопросу.

Рассмотрев дополнительные документы, предоставленные Датч и Вакстоном, а также все обстоятельства дела, Совет постановил следующее:

Расторжение брачного контракта:

УДОВЛЕТВОРИТЬ

Прекращение компенсационных выплат:

УДОВЛЕТВОРИТЬ

Вместе с воздухом с губ срывается звук – нечто среднее между торжествующим возгласом и приглушенным всхлипом. «Удовлетворить». Никогда еще единственное слово не имело для меня столь огромного значения.

Я свободна! Наконец-то моя личность, кошелек и сама душа от него освободились…

– Виктория?

Эмили придвигается ближе, явно обеспокоенная столь резкой сменой моего настроения. Она по-прежнему прижимает к груди конверт, из которого я вытащила письмо. Мы примостились на обычном месте в семейной таверне – в кабинке у задней стены «Опрокинутого столика».

Не ответив, продолжаю читать дальше. Я ведь знаю Чарльза. Этот ничтожный, мелочный человек просто так не выпустит из рук то, что считает своим. Он постоянно тиранит меня, то требуя компенсационных выплат, то заявляя о «трудностях», возникших без меня на маяке. Даже обвинил меня в связи с сиренами. Чарльз всеми силами старается очернить мое имя в глазах любого, кто готов слушать, и ради того, чтобы навредить мне, способен на самые низкие поступки.

Но вернемся к письму.

Принимая в расчет страдания Вакстона и вложения Тенврата за время службы Датч в должности смотрительницы маяка, а также изменившиеся обстоятельства Датч, Совет обязует Элизабет Викторию Датч выплатить:

Десять тысяч крон в Совет Тенврата – для возмещения ежегодных выплат Совета в размере пяти тысяч крон на оплату проживания и питания Датч в качестве смотрительницы маяка, включая первоначальные расходы на обустройство.

Десять тысяч крон Чарльзу Вакстону – в качестве ежегодной компенсационной выплаты за расторжение брака в размере двести крон, рассчитанной за пятьдесят лет.

Оплату следует произвести в течение года после получения этого уведомления.

В случае, если платежи не будут произведены в срок, Совет назначит Вакстону компетентную замену помощника на маяк из числа ближайших родственников Датч. В случае, если среди них не сыщется желающих или способных занять этот пост, все члены семьи, носящие фамилию Датч, отправятся в долговую тюрьму для погашения оставшихся долгов из расчета тысяча крон за один год.

Ниже проставлены официальные печати и подписи Совета Тенврата, за которыми следует длинный список документов, представленных мной и Чарльзом за эти годы. Первым значится его уведомление о моем уходе, дальше – требование о возмещении ущерба, мое первое прошение о расторжении брака… Всего их последовало три, и на каждое Чарльз отвечал отказом. Наконец, Совет вынужденно вмешался и вынес решение, о котором мы, судя по всему, никогда бы не договорились самостоятельно.

В Тенврате проще отрубить себе руку, чем разорвать контракт.

Я просматриваю письмо дальше. Надо же убедиться, что члены Совета ничего не упустили, и я использовала все возможности выбраться из тупика, в который меня загнали. Однако в списке указаны все подаваемые мной документы, зафиксировано каждое выступление перед Советом. Все официальные обвинения, которые выдвигал против меня Чарльз, составлялись в трех экземплярах, так что мрачные подробности моей взрослой жизни, описанные в многочисленных заявлениях, теперь навсегда зафиксированы в юридических документах.

Мне дали год, чтобы выплатить сумму, которую я не смогла бы заработать и за несколько лет. Жестокий приговор, вынесенный Советом, состоящим из стариков, всегда намного благосклоннее относившихся к Чарльзу, чем ко мне. Они и сами не подозревают, насколько чудовищный: ведь у меня в запасе всего полгода. Данные сиреном пять лет почти истекли. Но если я исчезну прежде, чем выплачу долг, его бремя ляжет на моих родных.

От чувства вины к горлу подступает тошнота. Как я могла втянуть их в подобное? Необходимо найти способ раз и навсегда исправить созданную мной проблему.

– Ну что? – вторгается в мои мысли нетерпеливый шепот Эмили. – Что решил Совет на этот раз? Джон мне ничего не сказал, даже конверт с постановлением разрешил отнести тебе только после уговоров – я объяснила, что ты в любой момент можешь отправиться в плавание.

Передо мной целая страница, заполненная словами, но я не знаю, что сказать. Лишь долгих десять минут разглядываю письмо, перечитывая его снова и снова.

«Все кончено… наконец-то все позади…»

Несмотря на все попытки Чарльза привязать меня к себе и обвинить во всех своих несчастьях, я в конечном итоге от него освободилась. Наш брачный контракт расторгнут.

Но моя борьба только начинается. Сейчас мне бы праздновать победу, однако Чарльз вновь умудрился лишить меня радости.

– Виктория, я начинаю беспокоиться. – Эмили грызет ноготь.

– Не стоит. – Я слегка касаюсь костяшек пальцев младшей сестры. – Все нормально, Эми. – Или будет, как только я достану деньги.

– Значит… – шире раскрыв глаза, она медленно опускает руку, – Вики… ты наконец-то свободна?

С улыбкой киваю и, поспешно свернув листок, сую в карман прежде, чем она сумеет прочитать условия. Чуть не перепрыгнув через стол, сестра так крепко обнимает меня, что выдавливает весь воздух. Всякий раз после таких объятий я задаюсь вопросом, куда делась та девчушка, которая вечно ходила за мной по пятам. Совсем недавно ей было тринадцать, и вот в мгновение ока сестра превратилась в женщину.

Хотя я ведь не видела ее почти четыре года, два из которых провела на острове с маяком, а оставшиеся два попросту скрывалась, стараясь встать на ноги и начать самостоятельную жизнь. Но потом, найдя способ связаться с Эми, я обнаружила, что Чарльз вновь высунул из-за серой скалы уродливую голову. Поскольку мое тело так и не нашли, он при первой же возможности заявил, что я отказалась от своих обязанностей, и отправился к моей семье за деньгами.

Так началась наша последняя битва. Война, которая велась с помощью представляемых в Совет документов, гуляющих по Денноу сплетен и бесконечных платежей, перетекающих из моего кошелька непосредственно ему в карман в качестве уплаты за причиненную боль.

– Я знала, что Совет в конце концов согласится. – Отстранившись от меня, Эмили бросает взгляд в сторону бара, где отец обслуживает единственного сегодняшнего посетителя. – Нужно сказать папе.

– Сейчас не… – начинаю я, но сестра срывается с места, подбегает к барной стойке и с неподдельным энтузиазмом подскакивает возле нее.

– Па, Вики наконец-то свободна! – почти выкрикивает она новости.

Отец замирает и переводит взгляд на меня. Тихо вздохнув, растягивает губы в мягкой улыбке и заметно выпрямляется, как будто с его плеч упал тяжелый груз. От этого я лишь сильнее напрягаюсь. Он выглядит спокойным, даже довольным, однако радость не отражается в его глазах.

История любви родителей – одна из тех, о которых слагают легенды. Отец заботился о нас, пока мама путешествовала, и наш дом полнился зрелой любовью, не испорченной ни временем, ни расстоянием. Родители всегда безоговорочно поддерживали нас с Эмили… хотя, возможно, в глубине души стыдились, что я избрала для себя такой путь и причинила им душевную боль, а наше имя постоянно повторяли досужие сплетники.

И я, чтобы вызвать гордость, постаралась стать лучшим капитаном, которого когда-либо знал Тенврат. Вот только это никоим образом не помогло смыть позор.

– Совет аннулировал…

– Отличная новость, – перебивает Эмили отец, взглянув на посетителя.

Мужчина возле стойки медленно поворачивается ко мне и чуть шире раскрывает глаза, как будто видит впервые, а я борюсь с желанием прикрыть татуировку на предплечье. Эта странная отметина известна всему Денноу так же, как и мое имя.

Но я не прячусь. Напротив, сдержанно улыбнувшись, подпираю рукой подбородок, изображая нечто среднее между самоуверенностью и флиртом. Обычно от подобного поведения достопочтенные горожане злятся еще сильнее.

Незнакомец бросает на меня насмешливый взгляд, в котором сквозит неодобрение. Я посылаю ему воздушный поцелуй. Не говоря ни слова, он уходит, но хотя бы сперва бросает на стойку несколько монет.

Да, я лучший капитан из всех возможных… и с весьма скверной репутацией. Я ведь клятвопреступница, а в глазах жителей Тенврата нет ничего хуже. Даже к убийце здесь отнеслись бы более лояльно.

Однако отец по-прежнему улыбается, ничуть не выказывая ни злости, ни негодования. Родные безоговорочно меня поддерживают, и от этого чувство вины, которое я так старательно пытаюсь скрыть, становится лишь сильнее.

– Думаю, за это стоит выпить. – Развернувшись к заткнутым пробками бочонкам, отец до краев наполняет кружку. – Вики, не возражаешь, если мы закроемся?

– Не рановато ли? – интересуюсь я, каким-то образом умудряясь встать на ноги, несмотря на тяжесть судебного решения в кармане, неуклонно тянущую меня вниз.

– Ничуть. – Поставив кружку на стойку, отец красноречивым жестом обводит пустую таверну и принимается наполнять еще одну. – Сегодня не слишком много посетителей.

Как и в любой другой вечер. Если бы не члены моей команды, мечты отца о собственном деле давно бы пошли прахом. Возможно, мое исчезновение станет для родных благословением. Отправившись на тот свет, я больше не стану порочить их репутацию.

– Тогда договорились. – Проведя пальцами по украшенному татуировкой предплечью, я направляюсь к выходу.

В течение долгих лет я искала хоть какие-то обрывки сведений или намеки на то, что за магию в ту ночь применил ко мне сирен, чтобы научиться лучше ее использовать. Ведь она, даже находясь в пассивном состоянии, сильно помогала мне все эти годы. А что случилось бы, если бы я сумела ее приручить? Возможно, я превратилась бы в чародейку, способную повелевать морской стихией, и сумела бы внушить Чарльзу хоть толику того страха, который он нагонял на меня и моих родных. Или прокляла бы его имя, как он проклинал мое. А то и хуже.

Я стала моряком в надежде вновь повстречать того сирена и научиться пользоваться магией или, возможно, выторговать себе еще годы жизни.

Но все слухи и предания о сиренах изображали их чудовищами, сеющими хаос на морских просторах. За все время, проведенное вдали от суши, я ни разу не видела представителей этого народа. Наверное, и здесь вмешалась магия сирена, делая меня невосприимчивой к их песням. Судя по всему, мой спаситель одарил меня таинственной силой и защитой, обладающей огромными возможностями.

Вот только они ничуть не помогли мне освободиться от Чарльза. Я стискиваю руки в кулаки. Была бы я посильнее…

Перед выходом на улицу затыкаю уши ватой. Просто для видимости, поскольку я уже давно поняла, что спокойно могу обойтись и без нее, ведь на меня влияют лишь песни сирен, которые поются его голосом. Шепчут почти каждую ночь в глубине сознания и всякий раз, как я провожу пальцами по следу, который сирен оставил на мне, будто визитную карточку, вызывают покалывание на коже.

Стоит лишь подумать о нем, и предплечье вокруг татуировки покрывается мурашками. Не обращая на них внимания, толкаю тяжелую дверь таверны и выхожу в доки Денноу. В нескольких шагах от меня стоит знакомая потертая рекламная доска с облупившейся краской, которая гласит:

ТАВЕРНА «ОПРОКИНУТЫЙ СТОЛИК»

ЛУЧШИЙ ЭЛЬ В ДЕННОУ

Отец и в самом деле варит превосходное пиво, и как только я исчезну, все в Денноу наконец-то это поймут. С тех пор как я стала капитаном, торговые доходы мамы возросли в десять раз; представляю, как подскочит ее выручка, когда с ней начнут сотрудничать те, кого все это время отпугивала моя репутация. Для Эми же я нашла стабильную работу в Совете Тенврата; наверняка там к ней станут относиться еще лучше, если им больше не придется иметь дело со мной.

Я все продумала, и после моего ухода жизнь моих родных должна была наладиться. Однако теперь на мне висел долг в двадцать тысяч крон. Подобных денег я в жизни не видела. Такая сумма не наберется, даже если заложить «Опрокинутый столик». Да что там – все суда, принадлежащие «Торговой компании Эпплгейта», и то стоят меньше.

Я не позволю своей семье нести такое бремя.

Мимо проходит женщина в наушниках, закрывающих заткнутые ватой уши, и при виде меня в оскорбительном жесте прикусывает большой палец. Встречаюсь с ней взглядом и натягиваю на лицо маску ледяного высокомерия.

«Я лучше тебя, – стараюсь объяснить одним лишь взглядом. – И занимаю более высокое положение. Ладно, ты считаешь меня грязью под ногами. Но в таком случае, кто же ты сама?»

Уловка срабатывает отлично, и женщина спешит поскорее уйти, исчезнуть из виду. Я же сохраняю равнодушный вид, изо всех сил скрывая, как глубоко ранят меня злобные слова и взгляды. Даже если я внешне встречаю их с улыбкой, в мозгу, несмотря на прошедшие годы, настойчиво звучит голос Чарльза: «Кто вообще способен тебя любить?»

Забрав с собой рекламную доску, возвращаюсь в таверну и едва успеваю присесть и взять кружку с напитком, как Эмили хлопает в ладоши и восклицает:

– Ну и когда появится новый счастливчик?

Поперхнувшись элем, пытаюсь откашляться.

– Эми, да на решении Совета еще даже чернила не высохли!

«Сейчас для этого не слишком подходящее время».

– Ты была замужем только на бумаге, к тому же за придурком…

– Эмили Датч! – хмурится отец.

– …поэтому твоя душа уже несколько лет как свободна, – словно не слыша, продолжает сестра. – Он не живет в твоем сердце.

Когда-то жил. По крайней мере, я в это верила. Чарльз признавался мне в любви, но не прошло и двух лет…

– Брак есть брак, пусть даже только на бумаге. – Я устремляю на нее твердый взгляд.

Сестра прекрасно понимает, что есть границы, через которые не переступить. Каким бы холодным и жестоким собственником ни был Чарльз, я дала ему клятву. И пусть однажды попробовала ее нарушить, она все же действовала, и просто так перешагнуть через нее я не могла. Горожане дружно считали меня мерзавкой, лгуньей и клятвопреступницей, но, лишь зная, что они заблуждались в своих оценках, я могла ходить с высоко поднятой головой. Хотелось верить, что мое слово до сих пор что-то значит, даже когда все прочие старались убедить меня в обратном. Отказавшись от своих принципов, я бы попросту сломалась.

– У меня была своя история любви. – «Пусть даже настолько жалкая». – Но у нас не получилось, бывает. Не все в мире определяет любовь. Лучше я займусь более важными делами.

– Ага, вечно тебя тянет «сосредоточиться на важном», – закатив глаза, передразнивает меня сестра. Не слишком лестно, но я не в силах сдержать смешок.

– Точно. Именно сосредоточенность помогла мне стать лучшим капитаном во всем Тенврате и за его пределами.

– Как кто-то сможет войти в твое сердце, если оно вечно в пути, – мягко замечает отец, эхом повторяя мантру мамы, которая всегда зовет ее домой.

– И ты туда же, па! – стону я. – Послушай, мое сердце уже полно любви. Вы трое занимаете его целиком. Больше в нем ни для кого нет места.

– Знаешь, что нас волнует и тебя тоже должно бы волновать? – Подавшись вперед, Эмили тычет пальцем мне в грудь. – Ты и твое счастье.

– Твоя сестра права, – добавляет отец.

Я вздыхаю. Да уж, кто бы подумал, что все так обернется. Но лучше такие разговоры, чем расспросы о деталях развода, которые я не горю желанием раскрывать.

– Я счастлива, когда у вас все хорошо.

Эмили бросает на меня хмурый взгляд и надувает щеки, отчего ее лицо с квадратной челюстью по форме становится похожим на дыню. Внешностью сестра пошла в отца, унаследовав его карие глаза и волевой подбородок.

Я же очень похожа на маму.

Мои глаза напоминают бушующее море, свирепо-серое со смесью вспененной синевы, столь же неугомонное, как и мой дух. Именно так заявил мне Чарльз при нашей первой встрече. Он тоже рос возле моря, наблюдал величие и буйство волн, поэтому смог распознать его во мне. Бывший муж поведал, как океан отнял у него семью и он решил посвятить свою жизнь защите других, чтобы избавить их от подобной участи. Благородство в чистом виде, да и только.

Чарльз рассказывал истории из своей жизни, полные волнений и опасностей, и говорил, что я, если захочу, смогу разделить с ним все невзгоды. По крайней мере, так он обещал…

Сделав большой глоток эля, пытаюсь прогнать мысли о бывшем муже, но безуспешно. Я могу любить его, ненавидеть, презирать или злиться, но, кажется, никак не способна полностью выбросить из головы. Все напоминает о нем и о мимолетных хороших мгновениях, которые мы пережили так давно, что теперь они воспринимаются сном, а еще обо всех причинах моей ненависти к нему.

– Ты знаешь, что я хочу сказать, – настойчиво продолжает Эмили, не обращая внимания на мое нежелание развивать тему.

– Ага.

– Тогда почему ты такая упертая?

– Потому что я твоя старшая сестра и просто обязана быть упертой. – С легкой улыбкой сжимаю ее надутые щеки, отчего Эмили со свистом выдыхает воздух и отстраняется от моих рук.

– Слушай, Вики, если больше не хочешь связывать с кем-то свою жизнь, поскольку это не приносит тебе счастья, ладно. Но не забывай о себе просто потому, что «слишком занята заботой о нас». Так неправильно. Поверь, все с нами будет хорошо. Ты же через многое прошла и заслужила счастливую жизнь.

Выдавив слабую улыбку, взбалтываю эль в кружке и зачарованно наблюдаю за янтарной пеной. Когда-то я тоже верила, что «заслужила» счастливую жизнь – впрочем, как и все, что бы для каждого из нас ни значило счастье, – а теперь понимаю: то были лишь детские мечты. Реальный мир суров и жесток, в нем не всегда выходит, как хотелось бы, независимо от просьб или затраченных усилий.

– Пойду готовить ужин. – Отец опускает кружку на стол. – Праздничный пир не возникнет сам по себе.

– Папа, ты не обязан…

Он только фыркает и, отмахнувшись от моих возражений, направляется к боковой двери, ведущей в маленькую кухню. К горлу подступает тошнота, грозя испортить грядущую трапезу. Внутри все сжимается при мысли о том, что, возможно, сегодня я в последний раз буду есть его стряпню. Ведь у меня в запасе всего полгода, и, если я хочу раздобыть деньги, нужно срочно браться за дело.

– Может, расскажешь, наконец, что случилось? – спрашивает Эмили, подталкивая меня плечом.

– Все хорошо.

– Определенно, не все.

– С чего ты взяла? – Бесит, что Эми так хорошо меня знает.

– Ты не слишком-то счастлива.

– Ошибаешься. – Я счастлива, насколько вообще может быть мертвая женщина.

Единственное, чего мне по-настоящему хотелось добиться перед смертью, это расторгнуть свой неудачный брак, и не только потому, что Чарльз начал притеснять мою семью даже до того, как узнал, что я выжила, но и ради себя самой.

«Ты моя… Твоя душа принадлежит мне…»

Я почти пять лет носила в себе эти слова, постоянно силясь доказать, как они ошибочны, дать ему понять на словах и на деле, что являюсь самостоятельной женщиной… Вот только как бы я ни старалась, вечно выходило, что этого мало, и последняя тонкая ниточка все еще связывала меня с ним. Теперь ниточка оборвалась.

– Виктория Датч! – Даже когда сердится, сестра не называет меня полным именем.

– Прости. В чем дело?

– Поговори со мной, пожалуйста, – понизив голос, Эмили смотрит мне прямо в глаза и сжимает в ладонях мои руки. – Ты редко бываешь настолько напряженной. – Она поджимает губы. Ну да, сестра работает на Совет и знает их методы, так что способна сложить два и два. – О чем еще написано в уведомлении?

– Мне придется выплатить некую сумму за нарушение контракта.

– Что?

– Возместить средства, которые Совет потратил на мое питание и проживание за то время, пока я была женой смотрителя маяка. – Слова почти застревают в горле, и я с благодарностью тянусь к тяжелой кружке и делаю еще глоток эля. – Кроме того, я должна компенсировать его «страдания».

– Его страдания? – Сестра злится так, что, кажется, вот-вот перевернет вместо меня барную стойку. – Разве ты ему еще что-то должна? Он и так несколько лет получал от тебя по двести крон. Многие и не мечтают о таких деньгах.

Эта цифра – двести крон в год – лишь заставляет острее осознать, насколько невозможно дорого мне обошлась свобода. Я даже не могу умереть, не возложив бремя долга на тех, кого люблю.

– Совет требует выплатить ему десять тысяч, – сообщаю я, чтобы удержать сестру от опрометчивых поступков. Не сомневаюсь, если сейчас промолчу, она способна даже рискнуть своим местом в Совете, чтобы выяснить правду.

– Прости? – Эмили бледнеет на глазах и застывает статуей.

– И еще десять тысяч самому Совету, чтобы возместить деньги, потраченные на меня как на жену смотрителя маяка.

– Но ты не видела ни кроны из этих денег!

За прошедшие годы Эмили в общих чертах поняла суть моих проблем. Когда я вернулась, воскреснув из мертвых, пришлось кое-что объяснить родным, ведь они считали, что я намеренно игнорировала все их письма до того, как меня поглотило море. И пусть я избавила сестру от самых мрачных подробностей, она уже выросла и достаточно поумнела, чтобы понять худшее.

– Прошу тебя, потише, Эми, – шиплю я. – Не хочу, чтобы папа узнал.

– Что будешь делать?

– Есть одна мысль. – Опускаю взгляд в кружку.

– Это ведь не то, о чем я думаю? – прищуривается Эми. – Вики, ты намерена плыть на север?

Пожав плечами, делаю большой-пребольшой глоток.

– Я думала, после последней неудачной попытки лорд Эпплгейт отказался от этого пути.

– Он может и передумать.

Если верить слухам, сейчас «Торговая компания Эпплгейта» переживает трудные времена. Серебряные рудники больше не приносят прежнего дохода, а путешествия по земле сопряжены с бесчисленными и весьма затратными проблемами, поскольку пробираться приходится через туннели в горах. По словам мамы, на рынок поступает очень мало серебра.

– Нет, все это глупости! Я не позволю.

– Ты не можешь мне запретить, – усмехаюсь я.

– И все же попробую. Речь уже не только о морских чудовищах. Говорят, в это время года в тех краях властвуют сирены, однако там слишком много скал, поэтому Совет не может возвести маяк ближе, чем… – Сестра замолкает, не договорив.

– Чем тот, что в ведении Чарльза, – заканчиваю за нее.

– Вики, там только что затонул корабль. – Эмили касается моей руки.

– Второсортная посудина с неумехой-капитаном. – Я сжимаю ее ладонь.

Как раз в этот миг в бар входит мой наниматель – само собой, пришел узнать, не возникло ли проблем с последней партией товаров. Однако глупо упускать представившуюся возможность, тем более что сейчас выбирать не приходится. Крохи магии сирен всегда открывают для меня путь. Поднявшись, благодарно потираю татуировку на запястье.

– Прости, я на минутку.

– Пожалуйста, больше не надо. – Эмили хватает меня за руку. – Мы придумаем, как по-другому найти деньги. Оно того не стоит.

– Это последний раз, – заверяю ее.

– Ты и в прошлый раз так говорила, – вздыхает сестра. – Вики, я серьезно.

Подавшись вперед, заправляю ей за ухо выбившуюся прядь волос того же медово-золотистого оттенка, что у меня и у мамы. Сестренка лучшая из нас, как внешне, так и по характеру.

– Я тоже… всерьез хочу позаботиться о тебе и о родителях.

Ни к чему ей знать об ультиматуме Совета. Хотя рано или поздно Эмили все равно выяснит тем или иным способом. В Тенврате существует всего несколько видов наказаний для должников, и милосердных среди них нет. Однако я не допущу, чтобы в наш дом явились коллекторы и отвезли ее и родителей в долговую тюрьму. Или, даже хуже, Чарльз потребовал, чтобы Эми переехала к нему на маяк вместо меня. Нет, я лучше заключу тысячу сделок с тысячью сирен и умру тысячью смертей, но не позволю такому случиться.

– Ты сможешь лучше заботиться о нас, если не станешь пищей для чудовищ.

– За все годы плаваний я не видела ни одного чудовища. Скорее они служат оправданием для плохих капитанов или неожиданных штормов.

Кстати, я и правда никого не видела… вот только осталась жива лишь благодаря сирену, поэтому не стоит заблуждаться, что в море нет монстров.

– Мы можем помочь тебе с оплатой.

– Нет, это единственный выход.

Пытаюсь отойти прочь, но сестра вцепляется мне в запястье.

Тем временем лорд Коволт Кевхан Эпплгейт – для друзей просто Кевхан – устраивается в другом конце небольшой барной стойки и принимается вытаскивать из ушей вату.

– Пожалуйста, тебя же убьют.

– Со мной все будет хорошо, как и всегда. – С улыбкой целую сестру в лоб.

– Вики, ты каждый раз на волосок от гибели…

– Не волнуйся.

Эми со вздохом меня отпускает. Сестра понятия не имеет, что меня хранит магия сирена. И… я уже считай, что мертва.

– Лорд Кевхан. – Я понижаю голос, чтобы Эми не услышала подробностей нашего разговора.

– Капитан Виктория, как всегда, рад встрече. – От улыбки в уголках его глаз появляются морщинки.

Кевхан носит такую же бороду, как и мой отец, да и вообще они во многом похожи. Я считаю его почти членом семьи. Именно лорд Эпплгейт первым меня принял и поверил в мои силы после того, как Чарльз два года неустанно твердил, что я неудачница. Для меня он гораздо больше, чем просто наниматель.

– С последней партией товара на первый взгляд все в порядке. Надеюсь, нет никаких проблем, о которых мне следует знать?

– Ни малейших, – подтверждаю я.

Но не мог же он прийти только из-за того? Во мне просыпается любопытство.

– Вы просто чудо. – Кевхан похлопывает меня по плечу.

Мысленно отмечаю, что его одежда выглядит чуть более поношенной, чем обычно. На локте торчат нитки, намекая на разошедшийся шов. Вообще ему не свойственна подобная небрежность. Мысли о неудачах, свалившихся на голову моего благосклонного нанимателя, болью отдаются в сердце, однако они же придают мне смелости. Возможно, слухи верны, и сейчас я нужна ему так же сильно, как и он мне.

– Я хотела кое-что с вами обсудить, – начинаю я.

– Как ни странно, я тоже.

– Вы первый, – предлагаю я.

Кевхан тяжело вздыхает.

– Знаю, я обещал, что больше не отправлю вас на север, однако, возможно, вам с командой потребуется совершить туда еще одно плавание. В последний раз, – делает он ударение на последние три слова.

Я с мрачной улыбкой киваю. Он прав. Так или иначе, это будет последнее плавание.

– Согласна, – без колебаний отвечаю я.

Два

Вся моя команда собирается на палубе. Одни сидят, другие замирают по стойке смирно, третьи облокачиваются на поручни – и все как один не сводят с меня глаз.

Скрестив руки на груди, прислоняюсь к мачте. В последние минут пять никто не проронил ни слова. Такая уж у меня тактика. Подобные собрания я провожу всякий раз в вечер накануне отплытия. На сколько бы мы ни задержались в порту, матросам всегда есть чем поделиться друг с другом; у них вечно находятся истории и рассказы о бесчинствах, совершенных во время пребывания в Денноу, последней пристани в Тенврате, где выдается редкая возможность причалить и сойти на берег. Я всегда терпеливо жду, давая им возможность выговориться, но рано или поздно обсуждения сходят на нет, и тогда все взгляды устремляются на меня.

– Перейду сразу к делу. – Я поднимаю руку к груди и поглаживаю ладонь другой руки, а затем прижимаю к ней кончики пальцев.

Даже в Денноу, под защитой трех маяков и вдалеке от Серого протока, мы, выходя из толстостенных зданий с тяжелыми дверями и способными присмотреть за нами людьми, затыкаем уши ватой, а уж на судах, которые плавают севернее узкой реки, прорезающей к югу темные леса, а после сбегающей к морю, ватные затычки почти что входят в униформу команды. Как ни крути, а моряки – те еще параноики. Плотно затыкают уши даже те, кто и без ваты-то ничего не слышит, поскольку поговаривают, что пение сирен способен услышать даже глухой. И я этому верю, ведь их напев, независимо от наличия ваты в ушах, всегда отдается у меня в глубине души.

– Лорд Кевхан попросил нас отправиться на север.

Ловлю встревоженные взгляды. Кто-то судорожно двигает руками, интересуясь: «Почему?», другие просят подробностей.

И я охотно поясняю.

– Наверняка все вы слышали, что прокладка наземного маршрута через сердце гор, которой занимается Тенврат, продвигается не слишком успешно и уж точно не так быстро, как хотелось бы. В шахтах скопилось огромное количество добытого серебра, ожидающего доставки. – Надеюсь, весьма внушительное, чтобы мой процент выплат от данного груза оказался впечатляющим. – Отплываем на рассвете. Три недели туда, три недели обратно. – А после мне должно хватить времени, чтобы уладить все дела до того, как за мной явится сирен. – Путешествие на север рискованно даже в обычных обстоятельствах, но в это время года нам придется приложить все силы, чтобы противостоять течениям. Знаю, в прошлый раз я обещала, что больше мы туда не сунемся, но вышло иначе. Однако этот раз точно последний. Клянусь, что больше никогда не поплыву на север, подвергая риску ваши жизни.

Матросы начинают переговариваться между собой. Кто-то отворачивается от меня, чтобы незаметно обменяться парой слов с соседом, после вновь встает ко мне лицом. Они скрещивают руки на груди, переминаются с ноги на ногу. В воздухе почти ощутимо повисают неловкость и беспокойство.

Перевожу дыхание и, собравшись с духом, продолжаю:

– Прежде нам всегда сопутствовала удача, однако совсем недавно затонул корабль. Отправляясь в это плавание, все вы рискуете жизнями. Впрочем, вам это известно лучше, чем любым другим морякам. Но вы вовсе не обязаны рисковать. Так же, как и перед каждым рейсом, я даю вам выбор: плыть со мной или остаться на берегу. Я поговорю с лордом Эпплгейтом, и, пока мы не вернемся, он даст вам работу в торговой компании, а после, если захотите, сможете вновь приступить к своим обязанностям на этом корабле.

Когда я заканчиваю, воцаряется молчание. Ловлю несколько обеспокоенных взглядов и пару уверенных кивков. Здесь собрались надежные ребята.

На долю членов моей команды не выпадало особых трудностей и несчастий. Среди матросов есть женщины и мужчины, сбежавшие от своих партнеров в ситуациях гораздо хуже той, что я пережила с Чарльзом; дочери и сыновья, покинувшие родные дома, полные ненависти и порока. Нескольких я освободила из долговых тюрем вроде той, от которой пытаюсь избавить свою семью.

Сирен дал мне возможность жить, несмотря на то, что моя история вот-вот должна закончиться. Мне выпал второй шанс. Не знаю, заслужила ли я его, однако пообещала себе прожить отпущенное время достойно, а посему решила поделиться своей удачей с теми, кто в ней нуждался.

Вперед выходит Дживре, моя надежная первая помощница. Я этого ждала.

– Ты бы так легко не согласилась, – говорит она с помощью рук. – Для поездки на север есть и другая причина, верно?

Я нерешительно размышляю. Остальные не сводят с меня глаз. Эти мужчины и женщины доверили мне свои жизни и последовали за мной, веря, что я обеспечу им средства к существованию. После всего, через что мы прошли, я просто обязана рассказать им всю правду. К тому же слухами земля полнится, и если здесь, на корабле, матросы не болтают о том, что слышали на улицах Денноу, то лишь из уважения ко мне.

– Как вы все, наверное, знаете… я пыталась… – на миг замолкаю, подбирая слова, – разобраться со своим прошлым.

Я качаю головой.

«Хватит трусить, Виктория».

Все эти слухи и прозвища, которыми меня наградили горожане, лишь пустые слова; не стоит обращать на них внимания. И все же они меня задевают. Но я продолжаю изображать храбрость, которой не чувствую, просто потому, что у меня нет такой роскоши, как время, чтобы привыкать к ним постепенно. Мне нужно двигаться дальше.

– Как многие из вас знают… Хотя кого я обманываю? Все вы в курсе, что я была замужем, но приняла решение уйти от мужа и начала бракоразводный процесс. Долгое время наш брак существовал лишь на бумаге, но с сегодняшнего дня официально расторгнут.

Матросы улыбаются. Вокруг раздаются хлопки и радостные возгласы. Выдавливаю из себя ободряющую улыбку. Эти мужчины и женщины по-настоящему желают мне самого лучшего. У большинства из них имеются свои пороки в глазах общества, поэтому они лучше всех понимают, через что мне приходится проходить.

Я не заслуживаю столь верных ребят.

– Однако за нарушение условий брачного контракта Совет потребовал возместить средства, которые Тенврат израсходовал на меня как на жену смотрителя маяка, а также выплатить Чарльзу компенсацию за его страдания.

– О какой сумме речь? – уточняет Мари, в обязанности которой входит наблюдать за происходящим из вороньего гнезда.

– Двадцать тысяч крон.

– Двадцать тысяч… – повторяет Дживре.

– Двадцать тысяч? – недоверчиво восклицает Мари.

Остальные члены команды потрясены не меньше. Они двигают руками с такой скоростью, что за ними почти невозможно уследить.

– Ну все, хватит, – успокаивает их Дживре и поворачивается ко мне. – Как ты намерена достать эти деньги?

Отличный вопрос, ответ на который я обдумывала не один час.

– Обычно капитану за рейс на север платят несколько тысяч.

– Тебе не хватит, – усмехается Дживре. – Особенно после того, как нам выплатят нашу долю.

И я наконец раскрываю свой долго хранимый секрет.

– Обычно я… урезаю свою оплату на треть.

– Что? – уточняет Линн, палубный матрос.

– Я всегда считала, что мне слишком много платят, и хотела, чтобы все вы насладились плодами своего труда. Но на этот раз я, возможно, возьму свою долю полностью, – немного виновато признаюсь я. Мне придется это сделать. Только жаль, что я не сумею сполна компенсировать их усилия. – К тому же в хижине осталось несколько вещей, которые можно продать. Есть небольшой тайник…

– Где не лежит ничего по-настоящему ценного, – качает головой Дживре. – В этом нет сомнений, особенно сейчас, когда мы знаем, как ты платишь нам, сколько отдаешь семье и какую компенсацию все эти годы вынужденно выплачивала этому мужчине. Удивительно, что у тебя вообще что-то осталось.

– Ну, кое-что действительно осталось, – оправдываюсь я. Сто крон – вполне себе «кое-что».

– Возьми мою долю.

– Дживре…

– И мою тоже, – делает шаг вперед Мари.

– И мою.

– Пожалуйста, не надо, – останавливаю их, но матросы не слушают.

– И мою, – жестами подтверждают еще несколько человек.

Члены команды один за другим предлагают мне свой заработок от самого опасного рейса. Все без исключений. Когда последний опускает руки, зрение начинает расплываться, а глаза горят от непролитых слез. Внутри словно кто-то выпотрошил дыру, в которую устремилось сжигающее меня чувство вины.

– Если вся команда отдаст тебе свою долю за это плавание, ты соберешь хотя бы часть суммы? – уточняет Дживре.

– Эти деньги очень помогут. – К счастью, говорю я руками, потому что вряд ли смогла бы выдавить хоть слово.

Если брать в расчет весь мой заработок и доли членов команды, получится собрать почти две трети суммы. А, может, и три четверти – в зависимости от того, сколько там на самом деле серебра. И все-таки это прискорбно мало. Хотя внезапно невозможное количество кажется почти достижимым.

– А как же вы? – спохватываюсь вдруг. – Вам тоже нужны деньги.

– Мы справимся.

Матросы кивают, соглашаясь с Дживре.

– Мы в долгу перед тобой. Ты раздобыла Джорку лекарство для его дочки и вытащила Хани из той жуткой тюрьмы.

– И не нужно забывать, сколько раз твой отец списывал наши долги в баре, – подхватывает Соррея, легко взмахивая руками.

Если уж речь зашла о долгах… это я всем им задолжала.

– Позволь нам тебе помочь, – вновь поворачивается ко мне Дживре. – Положись на нас хоть раз в жизни. А после возвращения мы вместе придумаем, как собрать остальную часть суммы. Кто знает, вдруг мы раздобудем достаточно денег, чтобы тебе хватило еще на отпуск с Эмили.

Я запрокидываю голову и, моргая, смотрю в небо. Плакать сейчас нельзя, ведь я их сильный и стойкий капитан. Но сегодня был долгий, очень долгий день. И я измотана до предела.

Отпуск с Эмили… если бы! Мне столько следовало сделать для нее – и вместе с ней, – пока имелась такая возможность. Сделать для всех родных. Раз уж я все равно оказалась должна Чарльзу столь огромную сумму, стоило бы просто задержать ему несколько платежей и купить Эмили новые платья. Маму можно было бы чаще брать с собой в плавания, а отца водить на ужины в город, чтобы он мог попробовать разные блюда и почерпнуть новые идеи для собственных рецептов. И еще хотелось бы проводить больше времени с командой и лучше узнать истории их жизней.

Теперь же на это не осталось времени, но впереди ждет еще одно плавание. И мне нужно совершить его прежде, чем кануть в забвение.

– Спасибо всем вам, – говорю я, выделяя каждое движение в надежде, что они почувствуют мою искренность.

Матросы расходятся по судну, принимаясь за привычные дела. Я же опускаю плечи, придавленная тяжестью их жизней. Я старалась заботиться о них, насколько возможно – как о членах собственной семьи. Но хватило ли этого?

Покачав головой, направляюсь в свою каюту – небольшую по меркам большинства капитанов. Однако площадь жилого пространства никак не влияет на мой заработок. Доход мне приносят перевозимые грузы и слаженная работа членов команды, поэтому на своем корабле я позаботилась в первую очередь о том, чтобы в трюмах хватало места для товаров, а матросы размещались со всеми возможными удобствами.

И все же пусть тесный, но это мой уголок. Целиком и полностью мой.

За три с лишним года жизни здесь я заполнила его десятками сувениров и безделушек, найденных во время путешествий. Коробочка с благовониями, изготовленная мастерами из Лэнтона. Почти пустая банка с травами, помогающими от морской болезни, в свое время купленная в Кэптоне в лавке молодой, но очень талантливой травницы, только что закончившей учебу. Сладости из Харшама, города, что лежит совсем рядом со странным селением на юге, окруженным высокими крепостными стенами, жители которого всегда заказывают больше серебра, чем можно добыть в шахтах. Красивый витраж в рамке, привезенный с равнин, лежащих на границе с темными лесами фейри, который подарил мне наниматель во время одного из своих знаменитых праздников.

– И откроются перед твоим взором все уголки земли и глубины моря, – бормочу я, немного изменяя слова, которые слышала в ту ночь. Они въелись в память столь же глубоко, как отметины в мою кожу. Я всегда беспрепятственно путешествовала в любую точку мира, никогда не находя преград, стен или ворот, которые не смогла бы преодолеть.

За исключением одной.

Эта связь – ниточка – удерживала меня и постоянно напоминала о себе криками, воплями и зловещей тишиной, а то и ударами тревожного колокола, более громкими, чем колокольный звон, разносящийся с маяка над водами Денноу.

Однако этой связи все же пришел конец. Ее больше нет.

«Отпусти его, Виктория».

Не сейчас… Ведь прежде, чем уйти, мне еще предстоит заплатить цену за свою свободу.

Никто не знает, что скоро я исчезну навсегда. Я так и не нашла в себе сил признаться в этом кому бы то ни было, даже Эмили. Достаточно малейшего слуха, чтобы моя семья оказалась в опасности. Мне с лихвой хватило распущенных Чарльзом сплетен о том, что я в сговоре с сиренами, и меньше всего хочется повторения той истории. Я и так подвергла родных опасности и причинила им слишком много душевной боли.

Неужели то, что я скрываю от них правду, делает меня отвратительной женщиной? Плохой дочерью? Сестрой? Подругой?

Эти вопросы не дают покоя, крутясь в мозгу настойчивее, чем когда-либо. Гамак провисает под моим весом, раскачиваясь в такт покачиванию корабля.

«Может, я сглупила, что окончательно развелась с Чарльзом?»

Нет, иначе нельзя. Если не ради себя, то хотя бы для защиты родных. Интересно, как все повернулось бы, если бы я вообще с ним не связалась? Наверное, это самый главный вопрос в моей жизни… сколько бы мне еще ни осталось.

Возможно, я раньше начала бы путешествовать, раскрыла бы великие тайны мира, обрела свободу и даже нашла бы единственную настоящую любовь, как в историях Эмили.

– Выше головы не прыгнешь, Вики, – горько усмехаюсь я.

Никто на этом свете не полюбит меня такой, какая я есть, не зажжет в моей душе пламя одним лишь прикосновением. Не существует того, кто принял бы меня целиком, со всеми достоинствами и недостатками, невзирая ни на что, но даже если бы существовал, было бы жестоко заводить с ним отношения. Ведь я притягиваю неудачу. На мне метка смерти.

Тихо вздохнув, провожу кончиками пальцев по нанесенным на предплечье узорам. Почти каждую ночь я слышу, как мой сирен поет мне из водной бездны, где обитает. Зовет меня.

Но сегодня вечером мой разум тревожат лишь собственные беспокойные мысли.

Три

Мы оставляем шахты далеко позади. Трюм корабля просто ломится от серебра – столько я в жизни не видела. Дует попутный ветер, сопровождавший нас на протяжении всего путешествия. Иными словами, складывается все отлично. Хоть бы это волшебство продержалось до возвращения в Денноу.

Стоя на носу корабля, вглядываюсь в горизонт, где вдали виднеется серое пятнышко. Возможно, это мое последнее плавание. Интересно, как именно сирен явится за мной? Самолично поднимется из морских глубин? Или я под влиянием песни, громче зазвучавшей в глубине сознания, шагну в волны, чтобы добраться до его логова, и больше никто и никогда обо мне не услышит?

Станет ли смерть для меня мучительной? Легкие вдруг обжигает фантомной болью, а во рту появляется вкус холодной морской воды.

В стремлении отвлечься вновь бросаю взгляд на палубу. Матросы занимают свои места, выполняя все необходимое, ведь скоро нам предстоит плыть через Серый проток. Что выйдет из всего, созданного мною за последние четыре года? Возникает ощущение – тяжелое, будто серебро на нижних палубах, – что я подвожу Кевхана, а ведь он так много для меня сделал.

– Капитан. – Кевхан останавливается рядом со мной. Уши заткнуты ватой, поверх надеты наушники.

Старожилы «Торговой компании Эпплгейта» утверждали, что в прежние времена сам он редко отправлялся в плавания, но с тех пор, как я стала капитаном, Кевхан почти всегда настойчиво стремился отплыть куда-нибудь на одном из своих кораблей. Наверное, море стало для него таким же домом, как и для меня.

– Все в порядке, сэр, – почтительно докладываю я. – Ветер для нас благоприятный. Примерно через час доберемся до Серого протока.

– Будем надеяться, мы минуем его так же легко, как и по пути к шахтам.

Я только фыркаю, не спеша комментировать или делиться своими мыслями. Даже если капитана хранит и направляет магия сирен, плавание через проток никогда не дается «легко».

– Будем надеяться, – повторяю руками его же слова.

– Я хотел обсудить с вами один вопрос. Точнее, даже два, – начинает он. Жестом прошу его продолжать. – Во-первых, ваша компенсация. – От этих слов сжимается сердце, а мысли начинают лихорадочно кружить в голове. До меня доходили слухи, что у него возникли финансовые трудности, поскольку прокладка наземного пути слишком задерживается, но если он решил урезать мою долю за плавание, где я возьму оставшиеся деньги? – Я и помыслить не мог, что в этой шахте столько серебра. Моя жена будет счастлива.

Леди Эпплгейт – весьма хваткая деловая женщина, как и сам Кевхан, но при этом она вдвое хитрее, а сердечности в ней как минимум вполовину меньше. Эти шахты она унаследовала от первого, ныне покойного супруга, отчего ее союз с Эпплгейтом наделал в Тенврате довольно много шума. Еще бы, горнодобывающие шахты обзавелись собственными транспортными средствами.

– Именно поэтому я нахожу уместным удвоить вашу обычную оплату за рейс.

– Простите? – Из-за дрожащих пальцев с трудом могу изобразить нужное слово.

Кевхан одаривает меня понимающей улыбкой. Искоса бросаю взгляд на корабль и свою команду, разрываясь между паникой и стыдом.

«Ему уже кто-то рассказал…»

– Считайте это бонусом.

– Сэр, но я не могу… ваша семья…

– Прекрасно обойдется без этих денег, – уверяет он, но я подмечаю знакомую усталость на его лице. Кевхан сейчас похож на человека, отчаянно старающегося любой ценой сохранить все, что ему дорого. – Этот груз станет для «Торговой компании Эпплгейта» началом новой эпохи. Без вас я бы не справился, так что эти деньги – самое малое, чем я могу отплатить вам за помощь.

– Я…

– Вы для меня как четвертая дочь, Виктория, – тепло говорит он, и его нежные слова ранят не меньше кинжала, воткнутого между ребер. – Я годами использовал ваши умения, но платил недостаточно. Теперь хочу это исправить. Вы позволите?

Ну как тут можно отказать? Даже чувствуя себя немного не в своей тарелке, я подношу руку к лицу и чуть склоняю голову.

– Спасибо.

– Это вам спасибо. Мы многое пережили вместе, – усмехается он. – Вы прошли долгий путь и уже далеко не та девушка, с которой я познакомился почти пять лет назад.

После того как меня вынесло на тот пляж, я первым делом отправилась в Денноу, сердце Тенврата. Я, конечно, надеялась, что смогу отыскать в городе какую-нибудь работу, но даже не рассчитывала на подобную удачу. Однако судьба свела меня с лордом, который расширял собственную торговую компанию, а потому отчаянно нуждался в капитанах, которым достанет глупости отправиться в плавание на север.

Так впервые песня сирена принесла мне удачу.

Я не имела ни малейшего понятия о том, как управлять кораблем, а ложь об этом граничила с безрассудством, как и бегство от Чарльза. Однако выбор капитанов, готовых пуститься в плавание через Серый проток, населенный призраками и морскими чудовищами, оказался невелик. Он ухватился за меня, как за соломинку, а я за него. Пришлось приложить максимум усилий, но с помощью магии все получилось, и моя первая ложь, сказанная Кевхану, обернулась для меня наивысшим благом.

Лорд Кевхан Эпплгейт щедро оплачивал мои услуги, особенно после того, как я доказала свою пригодность и, быстро набравшись опыта, стала его самым надежным и умелым капитаном. Я усердно трудилась, выжидая удобного момента, чтобы «воскреснуть»; пока же сменила имя с Элизабет на Викторию и даже солгала о своем возрасте, чтобы Чарльз – да и кто-либо еще – не узнал, что я жива. Мне хотелось защитить родных, а узнай супруг, что я не погибла, он бы непременно к ним заявился. Тогда я даже не подозревала, что Чарльз взялся за мою семью.

Правда выплыла наружу, когда я, наконец, действуя как можно осторожней, связалась с родными. В дело вмешался Совет, и упорядоченная новая жизнь, которую я пыталась для себя построить, быстро превратилась в хаос.

К счастью, к тому времени я уже имела средства, чтобы ежегодно оплачивать Чарльзу стоимость своей свободы, и еще хватило денег помочь родным перебраться в город. Мы все работали, боролись, занимались тем, что по душе.

Пять лет – долгий срок, как я посчитала в ту холодную ночь – пролетели в один миг.

– Нам нужно готовиться к проходу через проток, – сообщаю я. – Прошу, сэр, спуститесь в трюм.

– А может, позволите мне в этот раз остаться на палубе? – спрашивает он, но, поймав мой усталый взгляд, усмехается. – Ладно, хорошо. Не стану рисковать вас отвлечь, хотя я надеялся увидеть монстра или сирену. – И он отходит, одарив меня ободряющей улыбкой. Мне так и хочется сказать, что незачем ему смотреть на этих жутких созданий, но я прикусываю язык. – Удачи, Виктория.

Надеюсь, его пожелание сработает. Неважно, сколько раз я плавала этим путем и заходила в неспокойные воды, которые избрали своим обиталищем сирены, сердце всегда готово выскочить из груди.

Серым протоком называется опасный пролив, вдоль каменистого побережья которого тянутся похожие на клыки скалы; о них разбиваются самые яростные волны, зарождающиеся на необъятных просторах бушующих морей, куда не заплывал еще ни один моряк – по крайней мере из тех, кто остался в живых. Даже я, несмотря на магию сирена, никогда на это не осмеливалась.

В протоке всегда бушевали сильные шторма, и поговаривали, что водятся призраки, но после того, как с полсотни лет назад сирены начали нападать на корабли, и без того опасный переход превратился в практически непроходимый. За несколько десятилетий я стала первым капитаном, сумевшим провести здесь корабль благодаря невосприимчивости к песням морских обитателей.

Хотя и не без труда.

– Задраить люки! Крепить палубный груз! Готовить паруса! – Широкими, размашистыми движениями, так, чтобы все видели, раздаю команды матросам.

Они повинуются беспрекословно, внутренне настраиваясь и готовя судно к предстоящему шторму, ведь у нас остается лишь час спокойствия.

Когда снасти начинают стонать под натиском ветра, мы с Дживре направляемся на нос корабля. Остальные члены команды привязывают себя к заранее установленным местам. В передней части судна к поручням крепятся четыре трубы, две слева и две справа от меня; в каждую вставлен свернутый флажок размером не больше моей ладони. Двигая этими флажками, я могу общаться с матросами, находящимися позади меня, без необходимости поворачиваться или изображать сложные жесты.

Рядом со мной к перилам пристегивается Джорк и кивает в ответ на мой кивок. В одной руке он держит цепь, в другой палку, играющие свою роль в предстоящем проходе. Палка призвана привлечь мое внимание, если вдруг матросам понадобится о чем-то со мной поговорить. Цепь соединена с большим колоколом, спрятанным глубоко в корпусе корабля, – миниатюрной версией того, в который звонили на маяке, чтобы прервать пение сирен. Колокол на судне слишком мал, чтобы оказать какую-то существенную помощь, но все же он лучше, чем ничего.

Мы проплываем мимо большой остроконечной скалы, знаменующей начало Серого протока, и миг спустя на нас обрушивается шторм. Молнии змеятся по небу, сверкая слишком близко к кораблю. Мы движемся с приличной скоростью, успешно подстраиваясь под порывы переменчивого ветра.

Достаю из кармана штанов компас и вставляю его в углубление на перилах, вырезанное специально для него. Сейчас он выполняет двойную роль: помогает проверить, насколько верно я двигаюсь, полагаясь на собственные инстинкты, и является чем-то вроде талисмана, приносящего удачу. Его я купила в первую очередь, как только заработала собственные деньги, и все это время он позволял мне отыскивать нужный путь.

Стоит миновать вторую приметную скалу, как завывания ветра переходят почти в визг. Сирены сегодня отнюдь не таятся. Похоже, они голодны и смертельно опасны.

Вытягиваю палец, и тишину пронзает первый громкий удар колокола, звуча диссонансом пению сирен, сбивая их с толку и разрушая чары. И пусть на меня не действуют их песни, я не позволю жителям глубин вывести из строя мою команду.

Я напряженно прислушиваюсь к неизбежному моменту, когда их мелодия зазвучит вновь. По палубе начинает барабанить дождь. Темный горизонт освещает очередная вспышка молнии, выхватывая из темноты тени, которые кружат прямо под волнами – монстры или призраки, только и ждущие возможности полакомиться нашей живой плотью.

В Серый проток мы вошли рано утром, но такое впечатление, будто вокруг сгущается ночь. Плотные облака над головой почти полностью закрывают солнце. Вытаскиваю голубой флажок, поднимаю над головой и размахиваю круговыми движениями, что означает: «Спустить паруса».

Затем беру красный и машу им влево. Руль со стоном ударяется о волны, и корабль немного сворачивает в сторону. Напряженно ловлю любые необычные звуки, сообщающие о том, что судно трещит от сильной нагрузки. Этот старый корабль словно бы становится продолжением моего собственного тела, поэтому я знаю все его обычные скрипы и трески и смогу сразу уловить, если что-то не так.

Вдоль протока тянутся остовы других кораблей – еще одна угроза вдобавок к существам, скрывающимся под водой, вполне способная повредить наш корпус. В средней части проток кажется практически бездонным, в других местах встречаются почти что мелководные участки, где можно рассмотреть обломки погибших кораблей.

Сирены снова начинают петь. Точнее, даже выть, требуя крови. Никогда не слышала от них столь резких, почти звериных звуков. Вытягиваю правую руку, и колокол звонит снова.

Пользуясь звуками песни, пытаюсь понять, где мы сейчас находимся. Насколько могу судить, они всегда приходят с востока, и это, несмотря на шторм, помогает мне не сбиться с курса, а приметные скалы и корабли служат ориентирами времени и места.

На этот раз пение возвращается быстрее. Опять вытягиваю руку и поднимаю флажок. Мы набираем скорость. Члены команды за моей спиной, охая и кряхтя, передвигаются по палубе – ну, насколько позволяют их привязи. Я не оглядываюсь – они и сами отлично знают, как лучше поступить. Утираю с глаз капли дождя и сосредоточенно смотрю вперед.

Каждый матрос – часть нашего успеха, и вместе мы справимся.

На корабль обрушиваются волны, каждая страшнее предыдущей, и мы опасно кренимся то влево, то вправо. Держусь за поручни одной рукой, чтобы другой, свободной, иметь возможность в любой момент общаться с командой. Половина пути уже пройдена, и сейчас мы в самой гуще шторма. Чтобы миновать этот бурный проток, требуется всего полдня, но я готова поклясться, что каждый раз, оказываясь на другой стороне, оставляю в этом проходе целую неделю жизни.

Сирены вновь заводят песню, но на этот раз она звучит иначе.

Единственная низкая нота почти перекрывает остальные, и все-таки даже в такой тональности их песня производит впечатление. Кожа на руке начинает гореть, как будто узоры на ней превратились в колючую проволоку и теперь, когда я крепче цепляюсь за перила, впиваются в мою плоть. Однако чувства постепенно притупляются, вой ветра, грохот волн, крики команды и зловещий скрип корабля будто затихают вдали.

«Иди ко мне», – вдруг раздается шепот на незнакомом языке, который я интуитивно понимаю. Слова дрожью отдаются во мне, проникают внутрь, заставляя расслабляться напряженные мышцы. Я словно бы вдыхаю этот звук. Его песня похожа на старого друга, пусть и незваного, но имеющего ключ от двери, чтобы войти в любое время.

«Нет».

Моргая, я высвобождаюсь из захвата. Впервые я попала под власть песни сирены.

Пение вдруг обрывается, и я снова в полной мере ощущаю окружающий мир. Дождь ледяными кинжалами скользит по разгоряченной коже. Предплечье горит огнем; не будь необходимости держаться за перила, я впилась бы в собственную плоть ногтями.

Снова начинается песня, и в ней не слышится его голоса. Она грохочет, бьется во мне, яростным эхом отдаваясь внутри.

Зовет меня.

«Нет! Не сейчас. Осталось еще полгода», – хочется крикнуть мне, но горло так пересохло, что не способно издать даже самые слабые звуки.

Обычный гимн протока сменяется песней, которая преследует меня каждый день, слышится даже в самом тихом шепоте ветра, наполняет разум всякий раз, как я отбрасываю в сторону мысли, звучит в ушах перед сном. Это его песня, которая в первый год чуть не свела меня с ума.

Да, я ему задолжала, и сирен явился за мной, сообщая, что пришла пора расплачиваться за собственную жизнь.

Но пока рано. Слишком рано! У меня в запасе еще полгода.

Поднимаю сразу два флажка и машу ими вперед. Матросы бросаются поднимать все паруса. Убираю флажки и дважды вытягиваю палец. Колокол звонит два раза. Песня даже не прерывается. Вновь указываю пальцем. «Еще!» Мелодия все так же звучит, неумолчная и беспощадная.

«Нет, только не сейчас!»

В напев вплетаются другие голоса – еще сирены, взывающие ко мне в призрачном, почти невесомом созвучии. Стало быть, он позвал друзей, чтобы взыскать с меня долг, и теперь я не найду безопасного укрытия ни на суше, ни в море.

Развернувшись, бросаю взгляд на женщин и мужчин, доверивших мне свои жизни. Дживре на миг выпускает штурвал и шире раскрывает глаза. Оно и понятно: я нарушила собственное главное правило плавания по протоку и позволила матросам увидеть свой страх. Сжимаю губы в тонкую линию. Нет, я не позволю этим монстрам забрать меня без боя и не отдам им свою команду. Клянусь в этом всеми забытыми богами.

Полпути уже пройдено. У нас получится.

Хватаю флажок и машу в сторону. Корабль сворачивает влево, потом вправо, снова влево. И еще поворот…

Теперь можно двигаться прямо. Дживре знает путь не хуже меня и сумеет справиться.

В воде под шапками пены мелькают тени. Песня становится все громче, заглушая даже мысли. Время вышло, и он пришел меня забрать. В этом нет сомнений, поскольку каждая нота словно ввинчивается в череп. Может, я смогу выиграть для них время. Матросы не должны расплачиваться за мой выбор.

Когда я отступаю с носа и поворачиваюсь к Дживре, страх первой помощницы сменяется паникой и замешательством.

– Присмотри за Эмили, – прошу на языке жестов, медленно двигая руками для большей выразительности. – Пожалуйста, оплати за меня долг. Не дай попасть в долговую тюрьму ни ей, ни моим родителям. Пожалуйста.

Не представляю, как Дживре сможет все это предотвратить. Понимаю, что слишком многого прошу и надеюсь на чудо, и все же не могу промолчать. Выбора у меня нет.

Помощница выпускает штурвал, чтобы ответить, и в тот же миг он начинает бешено вращаться. Дживре вновь вцепляется в него, возвращая контроль над управлением судном, и просто качает головой. В ее глазах, озаряемых вспышками молний, светится ужас. Она меня знает и понимает, что я задумала.

– Двигайся прямо вперед. Не позволяй им сбить себя с курса. – Постукиваю пальцем по компасу, по-прежнему прикрепленному к поручню, и указываю вперед. – Спасибо. И поблагодари всех от моего имени.

Мне стоило чаще и больше разговаривать с членами команды и дать им понять, насколько я благодарна всем за службу.

– Виктория! – выкрикивает она мое имя, не зная, что мои наушники никогда не приглушали звук, и я слышу ее отчаянный возглас.

Подхожу к борту судна, где песня сирен звучит громче всего, и вздрагиваю от ее звуков. Тени, скользящие в темной толще бушующих вод, подбираются все ближе к поверхности. Собравшись с духом, касаюсь поручней дрожащими руками.

«Прыгай, Виктория».

Да, нужно прыгать. Это так просто. И все же при взгляде на покрытое пенными шапками море меня охватывает ужас.

Внезапно волны становятся сильнее, все выше вздымаясь вдали. Тени теперь напоминают длинные щупальца.

Песня достигает кульминации, когда десятки голосов сразу меняют тональность. Сирены больше не поют, скорее воют, заходятся в крике.

Стискиваю поручни, готовясь броситься за борт.

Внезапно воцаряется тишина, и я в ужасе замираю.

«Эти тени – не сирены!»

– Резкий поворот налево! – кричу изо всех сил, как можно выразительней размахивая руками.

Но Дживре не успевает даже среагировать.

Из океана вздымаются щупальца, в три раза превосходящие размерами здание Совета в Денноу, и простираются ввысь, как будто задумали сорвать облака с неба. Корабль накреняется, и мы оказываемся в ловушке чудовища, для которого наше судно не более чем детская игрушка.

Я делаю судорожный вдох, а миг спустя щупальца обрушиваются вниз, и корабль, ставший важной частью моей жизни, издает краткий болезненный хруст и, взрываясь криками и обломками, уходит под воду, прямо в пасть чудовищу, а вместе с ним и члены команды, слепо вверившие мне свои судьбы.

Четыре

Благодаря прорезающим небо над головой вспышкам молний я вижу, что творится под поверхностью воды, в которую неумолимо погружаюсь. Жуткое зрелище. Обломки корабля подхватывает стремительное течение, от которого разит смертью. Я с трудом узнаю членов команды, служивших под моим началом несколько лет, поскольку их лица, знакомые мне не меньше собственного, искажены непередаваемой мукой и болью. Они хватаются за горло, глотая воду вместо воздуха. Некоторые уже неподвижно застыли, уставясь вперед широко раскрытыми глазами, полными тошнотворного ужаса.

Другие, пронзенные обломками корабля, выглядят почти умиротворенными; вода вокруг их тел отливает алым из-за крови, все еще сочащейся из ран. При виде них меня пронзает боль, как будто эти раны возникли на моем теле.

С каждой вспышкой молнии я все яснее сознаю, как дорого мне обошлась сделка с сиреном. А ведь на кону стояла только моя жизнь. Они здесь вовсе ни при чем. Эти матросы верили, что я, как всегда, уберегу их от опасности.

Несмотря на бушующий вокруг шторм и беснующуюся воду, я цепенею от ужаса. Под тяжестью вины время будто замедляется; я не в силах вынести последствий случившегося. Мы слишком много раз плавали этим путем и чересчур сильно испытывали судьбу. Благодаря моим стараниям рейсы на север выглядели достаточно безопасно, поэтому никто из членов команды по-настоящему не боялся. Несмотря на все мои предупреждения, они верили в меня. Как оказалось, зря.

Все матросы отправились в это плавание из-за меня. Из-за меня они и погибли.

Напавший на корабль монстр все еще здесь, движется в темноте. Этакий кальмар-переросток с телом в пять раз больше нашего судна, бесчисленными рядами зубов и поднимающимися из глубин бесконечными щупальцами; оживший наяву кошмар, который пытается засосать нас всех в свою пасть. Инстинкт самосохранения наконец-то берет верх, и я начинаю дергать ногами и отбиваться. Бросаюсь в сторону, судорожными рывками двигаясь в толще воды, чтобы жуткая тварь не утянула меня вниз. Легкие начинают гореть, вызывая в памяти знакомые ощущения, охватывающие перед тем, как тело окончательно сдастся.

«Только не так. Я не хочу вот так умирать! Полгода. У меня еще…»

Надвигающееся сзади массивное щупальце я замечаю лишь за миг до того, как оно обрушивается на меня, выбивая из легких остатки воздуха. Я отлетаю в сторону, по пути врезаясь в людей и обломки. Мысли лихорадочно кружат в голове, сменяют одна другую с той же быстротой, с какой сейчас несусь я.

Перед глазами мелькает сияющее лицо Эмили.

«Вики, меня взяли на работу!»

Родители танцуют в таверне, на покупку которой мы все вместе копили деньги. Надо мной нависает Чарльз, и я мысленно убеждаю себя, что счастлива, а все мои опасения нормальны для новоиспеченной невесты.

«О боги, я вот-вот умру».

Море тянет меня на дно, но я упорно смотрю вверх и стараюсь выплыть.

Вдруг моей руки касается другая, разрисованная татуировками. Обернувшись, натыкаюсь взглядом на глаза насыщенного карего цвета, глубокие, как два колодца – те самые, что преследовали меня во снах.

Тело наполняется теплом, мир замирает вокруг. Больше не шумит вода, не барабанит дождь, не ярятся волны. Смолкают мучительные крики, болью отдающиеся в ушах, и тишину пронзает единственная нота, похожая на тихое: «Привет. Наконец-то».

Вот он, тот самый сирен, который заявил права на мою душу. Такой же неземной, как и при прошлой встрече, хотя время заострило его черты, а лоб, похоже, навечно избороздили морщины. Ореол платиновых волос резко контрастирует с падающими на лицо тенями. Он кажется воздушным, будто серафим, и неподвластным времени, как демон, но гораздо смертоноснее обоих, вместе взятых.

– Пойдем. Пора, – раздается в голове его голос. Как и тогда, он говорит, не разжимая губ.

Обхватив свободной рукой за талию, сирен притягивает меня ближе, и в ушах начинает звучать знакомая песня, побуждая мышцы расслабиться, призывая сдаться. Вода вокруг нас уже светится, как и в ту ночь пять лет назад, и постепенно кровавая бойня и мерзкая тварь, утягивающая мою команду на глубину, остаются за пределами освещенного круга.

Под влиянием песни я почти полностью отрешаюсь от происходящего, как будто кто-то вырывает душу из моего тела или поглощает разум. Силюсь вновь овладеть своими чувствами.

– Отпусти! – Говорить под водой не получается, поэтому я неловко двигаю руками.

Но сирен продолжает меня держать.

– Даже если я отпущу тебя к ним, их уже не спасти. По крайней мере, они обрели достойный конец, – с горечью замечает он. Похоже, сам не верит в собственные слова, и оттого попытка успокоить меня лишь сильнее раздражает. Пусть даже не надеется, что сможет убедить меня бросить членов команды с помощью песни или дурацких банальностей.

– Отпусти меня! – Впиваюсь в него ногтями и начинаю брыкаться в стремлении высвободиться из его хватки. Прикладываю все силы, чтобы вернуться к своей команде.

Мари плавает почти на поверхности. А вон во тьме горят огненные волосы Линн. Джорка узнаю по фигуре… хотя его силуэт выглядит уж слишком неподвижным. Но есть те, кто еще борется, вот только долго они не продержатся. Им нужна моя помощь, и тогда, возможно, матросы сумеют всплыть на поверхность и вдохнуть воздух. Неподалеку есть скала… Если они дотуда доберутся, то еще смогут спастись. И я тоже.

– Мы заключили сделку, – рычащим тоном напоминает сирен в глубине сознания.

Я бросаю на него свирепый взгляд, который обычно приберегала для Чарльза.

– Да, сделку на мою жизнь. Они тут ни при чем. Более того…

– Теперь это не в наших силах. Лорд Крокан потребовал их жизни в качестве платы бушующему морю. А теперь нам нужно уходить. Здесь слишком опасно.

– Нет, не…

Свет вокруг становится ярче. Сирен рассекает воду мощными взмахами хвоста, и мы удаляемся от места кораблекрушения так поспешно, как не способен плыть даже самый маленький и быстроходный корабль, паруса которого надувает самый что ни на есть попутный ветер. Мы пронзаем толщу воды, будто падающие звезды. Скалы и течения, вечно бывшие преградой между моим миром и владениями сирен, расплывчатыми пятнами мелькают по сторонам и быстро остаются позади.

Сирен настойчиво движется дальше, крепко прижимая меня к себе. Бороться с ним бессмысленно, и все же я пробую; предпринимаю жалкие попытки, пока морская вода не ударяет мне в лицо, заливаясь в нос, глаза, уши и даже легкие, и с силой прижимает руки к бокам. Такое ощущение, что он собирается спеленать меня с помощью одной лишь воды.

Сирен вновь начинает петь, и все ощущения постепенно ускользают. Веки тяжелеют, и глаза постепенно закрываются, но я усилием воли стараюсь держать их открытыми. Борюсь просто ради самой борьбы.

Эмили… мама… папа… Они по-прежнему зависят от меня. Еще столько всего нужно для них сделать. Моя команда…

Его тихая песня звучит на незнакомом языке, дурманя разум и вытесняя мысли, как будто я перебрала крепкого напитка. Смутно сознаю, что теперь сирен удерживает меня лишь одной рукой. Надо бы воспользоваться случаем и сбежать, но он не дает мне времени. Вытащив из-за спины копье, сирен выставляет его перед собой острием вперед. Звуки песни то становятся громче, то затихают.

Внезапная вспышка, и мы, окутанные звездной пылью, влетаем в серебристый водоворот, а миг спустя уже плывем по бирюзовому океану. Постепенно я вновь начинаю ощущать собственное тело. Сирен упорно тянет меня вперед, и от каждого взмаха его сильного хвоста по коже бегут мурашки.

Где же мы?

Морское дно совершенно пустынно. С поверхности воды, находящейся так близко, что, кажется, можно свободно дотянуться до нее рукой, падают полосы света, четко выделяясь на бугристом песке. Вдалеке виднеется странная красноватая дымка.

Внезапно морское дно резко уходит вниз, и я несколько раз моргаю, силясь осознать увиденное. Передо мной вовсе не обломки затонувшего корабля. Нет, здесь под волнами лежит настоящий город, полный света и песен.

Мы плывем прямо к нему, и постепенно детали вырисовываются все четче. Взору предстают галереи, обрамляющие внутренние дворы, под ними арочные проходы. Дома с террасами тянутся вверх столь же органично, как коралловые рифы. Роль входных дверей играют балконы, через которые сирены вплывают внутрь и выскальзывают наружу. На дальнем конце узкого утеса, напоминающего недостроенный мост через огромную пропасть, поглощающую горизонт, виднеются тусклые очертания замка. За ним стена красной воды, похожая на зловеще нависшее облако, которую едва сдерживает пузырь серебристого света. В красной дымке смутно проступают очертания щупалец, словно там, во мраке, кружат кошмарные твари.

Я содрогаюсь. Представший взгляду пейзаж поражает воображение, походя на картину художника. Признаться, я предпочла бы, чтобы он существовал лишь на холсте. Подумать только, именно здесь обитают морские чудовища. Чувства, постепенно возвращавшиеся по пути сюда, вновь немеют.

Все известные мне истории о сиренах заканчиваются словами: «Они захватывают тебя и забирают жизнь». Я перерыла множество книг, но не нашла даже упоминаний о заключенных с ними сделках или о том, как их расторгнуть. И уж конечно, нигде не написано про скрытый под волнами город…

Мы подплываем ближе, и очертания в красной дымке, которые я приняла за щупальца, становятся более четкими. Там вовсе не кружат чудовища, напротив, высится нечто неподвижное и вроде даже живое. Дерево? Прищурившись, пытаюсь разглядеть детали, но по воде гуляет сильная рябь, к тому же мы слишком быстро удаляемся в другом направлении.

Обогнув главный город, проплываем вдоль его окраины, а после над полями водорослей, превышающих по высоте грот-мачту парусного судна. Признаться, выглядят они неважно. По большей части сморщенные, покрытые ржавыми пятнами, мельчайшие частицы которых плывут вместе с нами по течению. По пути мы встречаем еще несколько домиков поменьше, и плавающие возле них мужчины и женщины при виде нас застывают в замешательстве.

Большинство сирен вовсе не напоминают кровожадных существ с молочно-белыми глазами, которые попытались схватить меня той ночью, а похожи на мужчину, по-прежнему сжимающего меня мертвой хваткой. Они такие же разные, как и люди: высокие и низкие, старые и молодые, с волосами всяческих оттенков – даже тех, в которые обычно не окрашивается растительность на голове или подбородке, – и с кожей разнообразных цветов: от бледного, как у приведшего меня сирена, до темно-коричневого. У одних узкие хвосты, у других широкие; чешуйчатые, с плавниками по бокам или гладкие, больше похожие на нижнюю часть тела дельфинов, чем рыб.

Невозможно описать все их разнообразие. Но в одном сирены схожи: у всех на телах нарисованы узоры. У кого-то всего несколько линий, тянущихся вокруг торса и бицепсов, другие от носа до плавников покрыты рисунками того же стиля, что красуются у меня на предплечье.

Мы поднимаемся на холм, где стоит особняк; позади него стена из камней и мертвых кораллов, за которой морское дно резко понижается. Вопреки логике создается впечатление, будто только эта тонкая стена не пропускает внутрь клубящуюся красноватую воду. Темная дымка просто замирает, как будто невидимый барьер простирается до самой поверхности воды.

Местные строения отдаленно напоминают мне поместье лорда Эпплгейта, и сердце сжимается от боли. На время прохода через проток я снова отправила его на нижнюю палубу, и он, вероятнее всего, погиб одним из первых. Может, его тело плавало среди тех, кого пронзило обломками судна?

Содрогнувшись, закрываю глаза и вспоминаю, как несколько лет назад познакомилась с его дочерьми. Теперь у девочек осталась лишь мать, довольно мерзкая женщина, и все из-за меня. Хуже всего, что Кевхан стал лишь одной из жертв… А ведь у всех членов моей команды имелись семьи.

Кевхан Эпплгейт, Дживре, Мари, Линн, Джорк, Хани, Соррея и все остальные матросы мертвы. По моей вине.

Я полагала, примирившись с неизбежностью собственной кончины, смогу принять тот факт, что мир вовсе не такой, каким мне хотелось бы его видеть. Однако, похоже, в глубине души никогда до конца не верила, что умру, иначе сейчас у меня не сжималось бы все внутри из-за последствий сделанного выбора и я не терзалась бы чувством вины за то, что одна только близость ко мне принесла людям множество несчастий. К тому времени, как мы замедляемся, к горлу уже подступает тошнота.

Сирен останавливается на широкой веранде. В отличие от поместья Эпплгейта, здесь к дому не ведет длинная подъездная дорожка, лишь из песчаного дна торчат скелетообразные кораллы, простирающие отростки во всех направлениях. Вполне логично: зачем сиренам дороги, экипажи или даже двери, когда они спокойно могут заплыть на любой балкон или проникнуть в дом через окно.

Мой спутник медленно разжимает руки, выпуская меня из крепкой хватки, однако продолжает удерживать на месте, не позволяя броситься наутек. Напротив нас выстроились трое сирен, не сводящих с него выжидающих взглядов.

Первым стоит немолодой мужчина с хвостом на манер акульего, испещренным шрамами, все бледные полоски которых обведены красным, отчего создается впечатление, будто нижнюю часть его тела покрывает кружево. Должно быть, в молодости его темно-фиолетовые волосы ярко выделялись на фоне светлой кожи, но сейчас шевелюра поредела на макушке, а на висках возле самых плавников отчетливо проступили седые нити. Несмотря на свой потенциальный возраст, выглядит он более мускулистым, чем удерживающий меня сирен.

Рядом с ним застыла молодая широкоплечая женщина с бледной, как у моего сирена, кожей и светло-каштановыми волосами, заплетенными в косу, которая украшена жемчужинами, похожими на крошечные звезды. Глаза у нее знакомого карего оттенка, почти такие же, как у мужчины, стоящего со мной рядом, а по лбу и щекам, подчеркивая их цвет, вьются темно-синие узоры.

Женщина рядом с ней выглядит моей ровесницей, возможно, чуть старше. Наверное, если взять темные пряди ее соседки и смешать с платиновой гривой моего захватчика, как раз получатся ее волосы – золотисто-русые с каштановым отливом, немного светлее моих, которые сейчас свернуты в пучок, украшенный острыми ракушками, костями и самоцветами. Все ее тело покрывают строгие белые линии, издалека сливающиеся между собой.

– С возвращением, герцог Ильрит, – произносит одна из женщин, не шевеля губами, и склоняет голову. Ее голос просто звучит у меня в голове. – Мы здесь, чтобы начать помазание.

– Благодарю, Шил, Лусия, Фенни, но я займусь этим сам, – сообщает герцог, кивая каждому из них по очереди. Не сдержавшись, бросаю на него слегка прищуренный взгляд, отчего в его глазах вспыхивает веселье. – Наше подношение удержать столь же легко, как разъяренного угря. Лучше поскорее отправить ее в клетку.

«Прошу прощения?»

– В клетку? – чуть отстранившись, переспрашиваю на языке жестов.

– Не обязательно говорить руками, – врывается в мысли голос Ильрита. – Ты связана со мной, – он дотрагивается до своего предплечья, – поэтому сможешь общаться мысленно, как и прочие сирены.

– Отлично, здорово. – Еще больше незнакомой магии. Сосредотачиваюсь на том, чтобы мысленно произнести слова. Это дается на удивление сложно, поскольку в голове настойчиво крутится одна мысль: как может быть, что я под водой и еще не… мертва. – Но это не ответ на мой вопрос.

– Ты вручила мне свою жизнь. – Герцог немного склоняет голову набок, словно предлагая с ним поспорить. Конечно же, он прав, но…

– Чтобы… ты ее отнял?

Зачем же еще?

– Неужели ты не рада, что я тебя не убил? – ухмыляется он.

Само собой, я наслаждаюсь каждой минутой, проведенной в мире живых, однако его поведение сбивает с толку.

– Ты без раздумий перебил членов моей команды, не имевших никакого отношения к нашей сделке. Неужели решил пощадить меня, чтобы я мучилась чувством вины?

– Ты считаешь меня настолько безнравственным? – обиженно хмурится Ильрит. – Даже после того, как я дважды спас тебе жизнь? – Сирен, сузив глаза, наклоняется ко мне и, раздраженно кривя губы, мысленно произносит: – Я ведь уже сказал, что жизни твоей команды мне не принадлежали и я не имел права их требовать. Да и не хотел. Их смерть случилась по воле древних. – «Звучит как оправдание». – А теперь пойдем со мной.

Нахмурившись еще сильнее, сирен перехватывает меня за запястье. Непроизвольно отмечаю, что на его коже больше отметин, чем осталось в моей памяти, хотя каждая деталь той ночи отчетливо засела у меня в мозгу.

Даже не пытаюсь следовать за ним. Вода здесь другая, несколько плотнее, что ли? Можно спокойно зависать на месте без боязни, что тебя снесет. Ильрит тянет меня вперед, однако я вырываюсь. Он тут же резко оборачивается.

– Если ты не намерен меня убивать, тогда верни назад. – Трудно высказывать какие-либо требования, болтаясь в толще воды, где меня в любой миг может снести течением. Я чувствую себя скорее медузой, чем авторитетным капитаном. Где уж в таких условиях добиться уважения?

Остальные сирены наблюдают за нашей перепалкой с разными эмоциями. От мужчины отчетливо исходит неодобрение, граничащее с гневом. Женщина постарше немного потрясена, более молодая старается сдержать усмешку.

– Прости? – удивленно переспрашивает Ильрит, по всей видимости, ошеломленный тем, что у меня хватило наглости поднять этот вопрос.

– Я отдам тебе свою жизнь, как и обещала, но в оговоренный срок. – Я лишь раз нарушила клятву – ту, что дала Чарльзу; все остальные намерена сдержать. – У меня осталось еще полгода. Ты рано за мной явился.

Пусть мой корабль пошел на дно, Эпплгейт мертв, и я понятия не имею, где раздобыть двадцать тысяч крон, мне все равно нужно вернуться и попробовать хоть что-то сделать. От бессилия перехватывает горло, но я заставляю себя сглотнуть. Прочь темные мысли! Нельзя опускать руки, ведь я должна помочь родным.

– Ну ты и эгоистка. – Мощный взмах хвоста, и Ильрит вновь подплывает ближе, чуть не врезаясь в меня, но в последний миг останавливается. За ним следует поток воды. – Я нашел тебя практически мертвой и спас от одержимых духами сирен, а после даровал свое личное благословение, благодаря которому ты прожила на пять лет дольше. И ты еще смеешь о чем-то просить?

– Только о том, что мне причитается, – настаиваю я, чуть отклоняясь назад, чтобы получить хоть немного личного пространства. К сожалению, движение получается несколько дерганым. Как бы мне хотелось предстать перед ним со всей властностью известного капитана Виктории, но, похоже, не судьба, ведь я болтаюсь перед ним как обычная коряга – даром что в обличье человека.

– Известный капитан, – насмешливо повторяет Ильрит, и я от потрясения шире раскрываю глаза. «Да как он смеет?» Сирен, прищурившись, подается вперед. – Пока ты здесь, будь осторожней с тем, что и как думаешь.

Тут же стараюсь прогнать из головы все посторонние мысли и прячу все раздумья за запертыми вратами. Пусть я не знаю, как именно работает их общение, но сумею защитить себя и скрыть эмоции.

Раз одна тактика не сработала, следует попробовать другую. Чуть нахмурившись, смягчаю взгляд – на Чарльза обычно действовало безотказно.

– Пожалуйста, дай мне еще полгода, – просто прошу я.

– Не получится. Ты уже попала в Вечноморе. – Ильрит тянется к моей руке и легко проводит мозолистыми пальцами по узорам, которые нанес на мое предплечье; я же слишком потрясена, чтобы его останавливать. В отстраненном взгляде сирена появляются отголоски печали, которую я не в силах понять. – Лорд Крокан знает, что предназначенная для него жертва уже здесь. Больше нельзя откладывать. – Поджав губы, сирен отодвигается. – Прости. – Звучит почти искренне, но я ни на миг не верю его извинениям.

Ильрит снова отплывает прочь, я же остаюсь на месте, рассматривая линии его спины, переходящей в узкую талию. Бирюзовые чешуйки с хвоста, треугольной формы, поднимаются вверх по позвоночнику, ярко выделяясь на фоне бледной кожи. На этот раз он даже не оборачивается, полагая, что я последую за ним.

Ну-ну.

– Жертва? – Сама мысль об этом кажется столь же чудовищной, как и сам монстр. От столь неприкрытого варварства я теряю самообладание. – Неужели вашему лорду, – интересуюсь я, не выказывая ни малейшего уважения к титулу, – не хватило жертв в лице членов моей команды?

Рядом со мной вздрагивает Фенни.

Герцог Ильрит снова останавливается, но на этот раз не спешит возвращаться. От него ощутимо исходят печаль и беспокойство. Притворное сочувствие, похоже, из желания надо мной посмеяться.

– Нет, не хватило, – поясняет он, – поскольку они не были помазаны. Но, надеюсь, тебя ему будет достаточно, ради их и нашего общего блага.

Пять

Это он зря, поскольку обычно от меня толку мало. Я не сумела спасти ни собственный брак, ни свою семью, ни членов команды – так что для своей жертвы сирен выбрал самого неподходящего человека.

– А сейчас пойдем.

Судя по тону, его терпение уже на пределе. Что ж, наверное, пока лучше прекратить сопротивление, ведь я в явном меньшинстве, а мужчина с акульими плавниками, судя по виду, почти готов схватить меня и силой волочь вслед за герцогом. Двигая руками, неуклюже плыву вперед. Сейчас я в невыгодном положении, а посему нужно раздобыть как можно больше информации и лучше разобраться, что меня ждет. Пока же стоит подыграть.

Ведущий в поместье арочный проход представляет собой большой туннель, сделанный из кораллов. Над головой снуют крошечные рыбки, блестящие, будто светлячки. Разноцветные водоросли сплетены между собой и подвешены на манер гирлянд, но в отличие от тех, что попадались нам раньше, эти по-прежнему яркие и сочные.

Фенни плывет впереди, рядом с герцогом, я следом за ними, а позади меня двое других сирен, Шил и Лусия. Остается лишь благодарить судьбу, что за последние четыре с половиной года мне выпала не одна возможность поплавать в южных морях – там, где не водятся сирены. И все же я двигаюсь далеко не так изящно, как они.

Ильрит и Фенни переглядываются, то чуть заметно кивая, то качая головами, но я не слышу никакой беседы. И руками они не двигают.

«Возможно, есть какой-то способ общаться так, чтобы слышал лишь нужный собеседник?»

– Именно так, – сообщает сзади седеющий мужчина, и меня охватывает ужас, ведь он только что услышал случайно мелькнувшую в голове мысль. – Как только вы овладеете телепатией – если, конечно, у вас есть способности, – то сможете разговаривать только с теми, с кем захотите. Хотя для начала я посоветовал бы научиться держать большую часть мыслей при себе. – Он едва заметно улыбается, совсем не зло. Скорее понимающе, как будто мои трудности – вполне обычная проблема. Для сирен может быть, но не для человека.

Или я не первая, кого приносят в жертву этому лорду Крокану? Считается, что сирены убивают людей почти мгновенно, ведь никто из тех, кого они утягивают в море, обратно не возвращается. Я не нашла ни одного упоминания о том, чтобы сирены с кем-то договаривались, и за все время путешествий ни разу не встречала узоров, подобных тем, которые появились у меня на предплечье.

Впрочем, если все мы служим для них жертвами, тогда понятно, почему так мало информации. От мыслей о жертвах во рту появляется металлический привкус, но я стараюсь держаться невозмутимо. Если уж мне удавалось сохранять хладнокровие во время выступлений перед Советом, где я защищалась от жестоких притязаний Чарльза, то и сейчас должно получиться.

– Как овладеть этим умением? – Признаться, меня вообще не прельщает перспектива жить среди тех, кто способен читать мои мысли, однако внутри уже просыпается любопытство. Магия реальна. И возможно, я тоже смогу ею пользоваться? – На земле мне как-то не приходилось мысленно произносить слова.

– Вряд ли у вас получится. Люди по своей природе не обладают магией, пусть даже они дети леди Леллии и происходят из Срединного Мира.

«Срединного Мира?»

– Да, в котором вы сейчас находитесь, – отвечает он на вопрос, который я вообще-то не собиралась озвучивать. Мысленно бормочу проклятия, и до меня доносится его смех. Судя по всему, он все слышит. Интересно, какие мысли мне все же удается удержать при себе, а что они способны уловить? Возможно, те, в которых есть четкие вопросы или сильное удивление? – Изначально, еще до возникновения Грани, когда наш мир был един с Природными Землями, здесь жили люди.

– И этот мир называется Срединным? – Намеренно стараюсь передать ему эту мысль и сосредотачиваюсь на ощущениях, возникающих, когда я сама хочу, чтобы другие меня услышали.

– Фактически сейчас вы находитесь в Вечноморе, и я, как и многие живущие здесь сирены, считаю, что наша обитель не является частью Срединного Мира. – Он поправляет свой жилет, поглаживая крошечные перламутровые диски, переливающиеся точно так же, как чешуйки в хвосте Ильрита. – Мы, втиснутые между Завесой и Гранью, поддерживаемые леди Леллией из Древа жизни и охраняемые лордом Кроканом из Бездны, не похожи на прочих обитателей Срединного Мира. Наша магия даже старше, чем у вампиров, хотя они наверняка утверждали бы обратное. У народов, населяющих Срединный Мир, споры о том, чья магия древнее и могущественнее, являются чем-то вроде хобби.

– Прочие, в отличие от нас, не происходят напрямую от первых богов, – с гордостью замечает молодая женщина, Лусия.

Прочие? Вампиры? Я объездила весь мир вдоль и поперек, изучила кучу карт, узнала множество историй, но ни разу не слышала даже упоминаний о Срединном Мире или о вампирах. Самое большее, слухи о фейри… Хотя если сирены существуют, то почему бы не быть и остальным? Может, старые истории о фейри тоже имеют под собой какие-то основания?

Сейчас я нахожусь на территории, которая не нанесена на карты. Я первая исследую мир магии.

«И, если задуматься о возможностях…»

Втягиваю в рот нижнюю губу и впиваюсь в нее зубами, от боли постепенно приходя в себя и сосредотачиваясь на настоящем. Хватит забивать голову тем, что на самом деле не имеет значения. Магия и новые необычные миры – это, безусловно, увлекательно, но сейчас вовсе не главное. Мне нужно понять, как вернуться домой и спасти семью.

Здания сирен ничуть не похожи на людские строения. В них нет ни лестниц, ни дверей, и здешних обитателей мало волнует защита от непогоды. Стены домов сложены из спрессованных раковин, кораллов и камней. На веревках или в сплетенных из водорослей сетках подвешены светящиеся шары; некоторые даже крепятся на стены в коралловых подсвечниках. Неестественный, но до странного органичный мир.

От главного атриума ответвляются другие тоннели. Миновав еще два, мы попадаем в клетку, сооруженную из китовых костей и кораллов.

– Садись. – Ильрит указывает на центр комнаты, где стоит одинокий пьедестал.

– Скажи «пожалуйста». – Сложив руки на груди, не двигаюсь с места.

– Прости?

– Разве ты не благородный герцог? Где твои манеры?

– Все остальные могут идти, – рявкает Ильрит.

– Ваша светлость, она не… если попробует сбежать… – начинает Шил.

– Если она попробует сбежать, я сам ее выслежу. – В словах Ильрита слышится опасное обещание, однако я не собираюсь перед ним пасовать.

Смотрю прямо на него, как бы говоря, что вызов принят. Может, он даже слышит мои мысли. Ну и ладно. Пусть все слышат.

Легким движением хвоста Лусия подается вперед.

– Мы можем помочь, бра…

– Я сказал, уходите.

Уловив отчетливые нотки предупреждения в его голосе, сирены бросают на меня настороженные взгляды, после неуверенно поворачиваются к Ильриту, но в конце концов все трое выбираются сквозь промежутки между китовыми костями в окружающее нас водное пространство и, не оборачиваясь, куда-то уплывают.

Как бы мне ни хотелось осмотреть безграничное море, детально изучив все, что находится вокруг, я сосредотачиваюсь на оставшемся со мной сирене. Ильрит подплывает ближе, и в изменчивом свете, проникающем сюда с поверхности моря, видно, как под его кожей перекатываются мышцы. Я вдруг остро сознаю, что осталась наедине с мужчиной, который вырвал меня из привычного мира и заявил права на мою жизнь, а теперь намерен принести меня в жертву. И я уставляюсь ему в лицо с той же невозмутимостью, с какой обычно взираю на хаос, творящийся в Сером протоке.

Я никогда не пресмыкалась перед Чарльзом и уступать Ильриту тоже не собираюсь. Наши взгляды скрещиваются, а после он нависает надо мной, поднимаясь выше благодаря хвосту.

Внезапно выражение его лица смягчается.

– Так или иначе, но это случится. Прошу, не стоит сопротивляться, – почти безмятежно говорит он, и я начинаю закипать.

– Не стану, если ты меня отпустишь, – отвечаю как можно спокойнее.

Ильрит склоняет голову набок и поднимает бровь, растягивает губы в язвительной усмешке, как будто сполна чувствует недовольство, которое я изо всех сил стараюсь подавить. Он смотрит на меня точно так же, как я сама глядела бы на надвигающуюся бурю: с вызовом, испытующе, готовясь помериться силами с мощью природы и победить.

Он поднимает руки и жестом обводит окружающее нас море. Сирены называют его герцогом, но по телосложению Ильрит скорее похож на обычного работягу, которого вылепило и закалило море. Случись нам биться, он победит меня без особых усилий.

– Куда ты пойдешь? Сейчас ты жива только благодаря моей магии. Лишь моя защита позволяет тебе находиться здесь, под водой, но ее нужно подкреплять, чтобы не исчезла. Как думаешь, что тогда случится с тобой?

Вопрос явно риторический, так что я не отвечаю.

– Маловато мотивации? Что ж, тогда, наверное, я расскажу тебе о духах… или о монстрах, которые рыщут прямо за нашими хрупкими барьерами.

– Верни меня, – прошу я, собрав все возможное спокойствие и сосредоточившись на своей единственной задаче. – Дай прожить оставшиеся полгода, и я стану кроткой и уступчивой. Ты не услышишь от меня ни слова о борьбе.

– А сейчас ты намерена бороться? – По его тону невозможно что-то понять, но, похоже, ему не нравится мой настрой.

– До сих пор я держалась вполне мило, – предупреждающе произношу я. – Хочешь, чтобы я начала сопротивляться?

– Мне всегда казалось, что ты уважаешь данное слово, – приводит он главный аргумент.

– Уважаю, и сильнее, чем ты думаешь. – От этого заявления веет опасным спокойствием, и Ильрит даже не пытается что-то сказать. Самодовольство на его лице сменяется невозмутимой маской, за которой невозможно понять истинные эмоции. Впрочем, мне случалось вести переговоры и с более невыносимыми и обидчивыми мужчинами, чем этот герцог. – Я знаю, какую сделку заключила, и хочу лишь получить то, что мне причитается. В Тенврате мы соблюдаем договоренности и платим долги. А уважаете ли вы здесь свои сделки?

– Да как ты смеешь… – рычит он.

– Тогда дай мне еще полгода жизни, как обещал.

Скрестив руки на груди, Ильрит пристально смотрит на меня. Явно что-то ищет, но трудно предугадать, к каким придет выводам. Я стараюсь держаться как можно более непринужденно, и, судя по легкому изгибу губ, его расстраивает невозможность прочесть что-то по моему лицу.

«Отлично».

Теперь сирен откровенно хмурится. Надеюсь, он услышал последнюю мысль.

– Никогда не предполагалось, что время будет выдержано с точностью до дня, из-за помазания… – Его слова подобны удару, но я не демонстрирую, насколько они меня задели. – Вмешательство лорда Крокана стало знаком того, что пора начинать. И если бы не я, ты бы сгинула, а вместе с тобой и надежда сирен.

«Надежда сирен? При чем здесь я?»

Ильрит не отвечает, даже если слышит мои мысли.

– Я при всем желании не смогу вернуть тебя в Природные Земли. Само твое появление здесь уже послужило толчком к началу помазания. – Ильрит опускает взгляд на мое предплечье, и я касаюсь рисунков, которые не только украсили кожу, но и оставили след в моей душе. – Ты станешь скорее магией, чем плотью, и если попытаешься покинуть Вечноморе, уйти из вод под Древом жизни, то просто исчезнешь. Прости, но теперь ты уже никогда не сможешь вернуться в родной мир.

– Ублюдок! – Мысль проносится в голове прежде, чем я успеваю ее остановить, ну и пусть. Я не жалею.

– Вижу, с момента нашей прошлой встречи ты научилась сквернословить. – Этот факт его не столько удивил, сколько позабавил.

– Я моряк, капитан. Лучшая во всех морях. Я вся пропиталась солью.

– Да-да, я в курсе твоих подвигов, Виктория, – пренебрежительно замечает он. Но меня цепляет другое.

– Откуда ты знаешь мое имя? – Не припомню, чтобы когда-нибудь ему представлялась.

– Я многое о тебе знаю. – Ильрит опускается ниже, и я отклоняюсь назад, чтобы он не прижался грудью к моей груди. Этот сирен едва не пожирает меня глазами. Потом тянется ко мне, и я не отстраняюсь – должно быть, под действием магии. – Знаю, что ты плавала по бескрайним морям и все отпущенное тебе время провела в борьбе.

Он прав.

«Но как…»

Ильрит обхватывает мое запястье, как раз над оставленными им узорами. По коже словно пробегают тысячи мурашек, отдаваясь дрожью глубоко внутри, в тех уголках тела, которые давно не знали прикосновений. Изо всех сил стараюсь сосредоточиться.

«Эта связь…»

– Да, – отвечает он на незаконченный вопрос, лишь мельком проскочивший в моих мыслях. – А с помощью помазания мы ее укрепим. Ты выучишь Прощальный дуэт и предстанешь перед лордом Кроканом, пока для всех нас не стало слишком поздно. – И добавляет, пресекая все мои возражения: – Теперь снимай рубашку.

Шесть

– Прости? – откидываюсь назад, и сирен меня отпускает. Мудрое решение.

– Мне нужно помазать тебя целиком, но в одежде не получится.

Складываю руки на груди, как будто пытаюсь прижать к себе рубашку.

– И часто ты предлагаешь едва знакомым женщинам раздеться?

– Мы не «едва знакомы». – И, не давая мне возразить, повторяет уже более нетерпеливо: – Снимай рубашку.

Мы впиваемся друг в друга взглядами в молчаливой битве разумов. По правде говоря, необходимость снять рубашку меня мало волнует, поскольку из-за специфики работы мои представления о скромности не такие, как у большинства людей. Члены команды лицезрели меня в любом виде: и одетой, и в разной степени раздетой, если на то возникала необходимость. Однако сейчас я наедине с мужчиной, и отчего-то в голове мелькают совсем другие мысли, относящиеся к тому, о чем я не позволяла себе думать годами.

Что ж, если он намерен выбить меня из колеи, я не доставлю ему такого удовольствия. Хватаюсь за нижний край рубашки свободного покроя и стаскиваю ее через голову.

Под ней находится корсет, который держится на месте при помощи двух бретелек. Он вполне удобен и отлично прикрывает грудь. Потребовалось три подгонки, чтобы довести его до совершенства, но в результате получился очень практичный и функциональный предмет гардероба, необходимость в котором возникла, когда однажды во время плавания грудь выскользнула из-под эластичной повязки и начала свободно болтаться. Природа наградила меня довольно пышным бюстом, и мне совсем не улыбалось трясти им при каждом прыжке или пробежке по палубе.

Как только я выпускаю рубашку из рук, она теряет цвет и истончается, четкие контуры постепенно размываются, а после предмет моего гардероба словно растворяется в течении, как будто никогда не существовал.

– Что за…

– Она перестала быть частью тебя, поэтому магия древних на нее больше не действовала, – объясняет Ильрит. – Здесь, в Вечноморе, ничто не существует без магии, поэтому рубашка исчезла.

Сопоставляю все, о чем он мне говорил.

– Я жива благодаря магии. – Поднимаю разрисованное предплечье. – И эта магия связана с древними богами, которым ты намерен принести меня в жертву. – Слова звучат язвительно, и лицо сирена принимает жесткое выражение. Прекрасно. – Но стоит мне покинуть море или разорвать нашу связь, я в тот же миг исчезну, как рубашка?

– Если вкратце, то да, – кивает он после недолгих раздумий. Судя по всему, Ильрит еще не все объяснил, упустил какие-то мелкие детали.

Мне отчаянно нужен стул. Или, лучше, гамак. Хочу свернуться в нем, закрыть глаза и хорошенько поспать. Мама часто говорила, что утро вечера мудренее, но я сомневаюсь, что, когда проснусь, смогу увидеть ситуацию в новом свете. Как и в любой последующий день.

Теперь узоры на моем предплечье обретают новый смысл. Пусть я освободилась от Чарльза, держащие меня оковы никуда не делись. Я существую лишь благодаря магическим узам, от которых мне никогда не избавиться, даже после смерти. Впиваюсь ногтями в ладони и сглатываю вставший в горле ком.

«Нужно двигаться дальше, Виктория. Не останавливайся, не оглядывайся назад. Только вперед».

– Надеюсь, теперь можно провести помазание, что бы оно ни подразумевало. – Указываю на все еще надетый корсет. Если я исчезну, то ничем не помогу семье, так что единственный выход для меня – подыграть.

Ильрит подплывает ближе.

– Для начала пойдет.

Стараюсь не зацикливаться на этом «для начала».

Он подносит пальцы к моей шее. В гаснущем свете дня заметно, как блестят глаза сирена. Вокруг нас вспыхивают маленькие светящиеся точки – люминесцентные медузы, напоминающие светлячков, легко скользят в потоках течения, делая окружающий нас мир похожим на темнеющее звездное небо.

В этом сирене есть нечто уникальное, не похожее на всех прочих, с кем меня когда-то сводила судьба. Мои матросы были для меня членами команды, друзьями, в какой-то степени семьей, но я не воспринимала их как мужчин или женщин, скорее считала неизменной, незыблемой частью своей жизни.

Но это существо… мужчина, поражающий почти скульптурным совершенством облика и лица с мощной челюстью и изящной формы губами, способными опасно манить песней или улыбкой, совсем другой. Разрезом глаз и мощными, мускулистыми руками он обязан долгим годам жизни под водой. Скольжу взглядом вниз по его телу, рассматривая узоры, покрывающие половину широкой груди, мышцы живота, волнами спускающиеся туда, где бедра постепенно переходят в покрытый чешуей хвост. Странно и неестественно видеть, как человеческое тело будто бы врастает в рыбу, но это зрелище не представляется таким уж пугающим. Возможно, потому, что под водой он смотрится вполне органично, ведь рыбьи хвосты – столь же привычная особенность водного царства, как водоросли или кораллы.

Должно быть, ощутив мое внимание, Ильрит бросает на меня выжидающий взгляд, и я вновь перевожу глаза на его лицо.

– С тобой все хорошо? – Слова низким рокотом отдаются в глубине сознания, будто опасный, зловещий летний гром. Мне удается кивнуть. – Тогда в чем дело?

В его руке, которая находится в опасной близости от моей плоти. Прошло так много времени с тех пор, как ко мне прикасался мужчина; достаточно, чтобы одна мысль о мужских пальцах вызвала в теле дрожь. Внутри все ноет, и я ненавижу себя за это. Долгие годы я стойко боролась с притяжением теплых рук, с манящим зовом плотских желаний, но сейчас впервые имею право им поддаться. Ведь по закону я свободна точно так же, как много лет считала себя свободной в душе.

Но здесь? Сейчас? Просто при виде обнаженной груди?

Раздражает, что одна только мысль о прикосновении мужчины вызывает во мне неловкость – будто я все та же девчонка, которая некогда влюбилась в Чарльза. Эта мысль отрезвляет. Нет, я изменилась! Прошла путь, залитый слезами, потом и кровью, только чтобы стать другой. Изо дня в день боролась с прежними убеждениями и буду продолжать борьбу до самого конца.

– Все нормально. – Искоса смотрю на него, избегая зрительного контакта, а между делом стараюсь скрыть свой гнев и взять себя в руки.

– Я не хочу… – начинает он и замолкает.

– Чего не хочешь? – уточняю я, когда Ильрит и не думает продолжать.

– Не хочу заставлять тебя это делать. – Он слегка отводит руку в сторону.

Сейчас сирен выглядит напряженным, на его лице читается почти болезненное выражение.

– Так не заставляй, ты не обязан, – сухо замечаю я. – Это ведь ты здесь распоряжаешься.

Он подается вперед, все еще держа руку между нами.

– Думаешь, я замыслил все это? – В его словах слышится обвинение, смешанное с гневом, который, похоже, направлен не только в мой адрес.

– Ты привел меня сюда и держишь мою жизнь в руках. А мог бы и отпустить, если бы захотел.

– Ты и в самом деле веришь, что той ночью у меня хватило бы сил просто спасти твою жизнь, не отметив тебя – и только тебя, – как помазанную для подношения? Что я мог бы предотвратить твою смерть и отпустить тебя без всяких условий? – На его лице мелькает нечто похожее на ненависть, а в глубине сознания слышится горький смешок. – О, Виктория, хотел бы я иметь такую силу! Тогда мне не приходилось бы наблюдать за тем, как мои подданные голодают, гниют или попадают во власть духов. Будь я и впрямь могущественным, неужели стал бы приносить в жертву человека в надежде, что это хоть немного разрешит наши трудности?

Не знаю, что ответить, поэтому молчу. Хочется поверить, что он лжет? Но для чего? Ильрит почти добился своего и не нуждается в моем сочувствии. И все же… Мне знакомо отчаяние, возникающее, когда пытаешься вернуть контроль над тем, что пошло совсем не по плану.

– Если бы я всем заправлял, тогда я… моя мать бы… – Герцог замолкает на полуслове, потом, собравшись с духом, продолжает: – Никто из нас не способен контролировать происходящее, пока лорд Крокан в ярости и угрожает всех нас убить. Вечноморе – последний барьер, который стоит на пути его гнева и разложения, способного охватить весь Срединный Мир, а возможно, и мир смертных. Я обязан приложить все силы, чтобы защитить свой народ и не допустить беды.

Эти стремления я тоже могу понять. Желание защитить тех, кого любишь больше всего на свете, знакомо мне не понаслышке.

Не исключено, что с ним получится договориться. Нужно только найти способ использовать его потребности для удовлетворения моих собственных…

– Тогда делай, что должен.

Беру его руку и медленно прижимаю к своему телу. Сама переступаю черту, обретая таким образом хоть немного контроля над ситуацией, в котором мы оба столь явно и отчаянно нуждаемся. Ильрит скользит пальцами по моей скрытой корсетом груди, и сердце напоминает крошечную птичку, пытающуюся вырваться из клетки. Надеюсь, он этого не чувствует.

– Мне не стоит к тебе прикасаться, – бормочет он.

– Почему?

– Никому не стоит. Приносимый в жертву должен разорвать все связи с этим миром. – Однако, даже произнося эти слова, Ильрит не отводит руку.

Слегка отстраняюсь, чувствуя себя немного глупо из-за того, что неверно поняла его намерения.

– Тогда делай, что должен.

– Очень хорошо.

Мыча что-то себе под нос, сирен убирает от меня пальцы, и на их кончиках, будто роса на листьях, собираются возникшие ранее светящиеся шарики, которыми он и проводит по моему телу. Свет рождает цветные линии, которые теплыми лучами солнца ложатся на кожу.

Песня, которая направляет его руку, полна печали, и я вдруг осознаю, что уже слышала ее в ту ночь, много лет назад. Он поет, рисуя на мне узоры, и постепенно эмоции наполняют его до краев, угрожая выплеснуться на меня. Ильрит пальцами вычерчивает по три дуги на обеих сторонах шеи. Эти отметины, напоминающие рыбьи жабры, продолжаются ниже, спускаясь по предплечьям и обводя ладони. Указательным пальцем сирен проводит линию по центру моей груди. Все рисунки оживают, пульсируют и изгибаются в такт его песне, принимая форму линий и завитков, значения которых я не понимаю.

Никогда не думала, что вот такое недоприкосновение может сводить с ума не меньше, чем настоящий физический контакт.

В конце концов Ильрит останавливается, огоньки гаснут, но на коже остаются новые яркие узоры.

– Для первого дня достаточно.

– Что это?

– Слова, песни и истории древних, которым придает форму музыка. Смертным их постичь практически невозможно, – поясняет сирен. А я-то думала, он заявит, будто это не мое дело.

– Как можешь рисовать эти узоры, если не понимаешь их смысла?

– Все живое – творение рук леди Леллии, богини жизни. На наших душах и сердцах еще сохранились ее знаки, и даже если разум наш не в состоянии постичь тайны древних, то вечное, что живет в нас, все помнит. Если хочешь, Лусия может объяснить подробнее. Она училась в герцогстве Веры.

Пару мгновений мы оба молчим. Судя по его словам, Ильрит не ждет дальнейших расспросов и считает разговор оконченным, но не спешит уходить и не сводит с меня пристального взгляда. Как будто… на что-то надеется.

– Я вернусь позже и продолжу помазание, – вдруг сообщает он и быстро выплывает наружу сквозь промежуток между китовыми костями, из которых сделана клетка. Несколько раз взмахнув хвостом, герцог исчезает среди раскинувшихся подо мной зданий поместья – как будто стремится убежать.

«Что… это было?»

Вопрос повисает в окружающей меня воде, но я напрасно жду ответа.

Может, Ильрит все-таки вернется? Или кто-нибудь еще из сирен? Глупо, наверное, на это надеяться. Однако не верится, что меня просто так оставят без присмотра и больше ничего не объяснят. Подплываю к одному из отверстий между китовыми костями и осматриваюсь, оценивая свое положение.

Трудно точно сказать, в каком направлении движется солнце. Поверхность моря не так уж далеко; я смогу доплыть до нее на одном дыхании – если сумею набрать в легкие воздух. В это время дня солнце висит прямо над головой, и проникающий в воду свет играет со зрением злые шутки. Но, насколько можно судить, даже здесь, в Срединном Мире, восток остается востоком.

Тянусь за компасом, чтобы проверить, однако карман на бедре, в котором он обычно хранится, пуст.

Точно, его больше нет; затонул вместе с кораблем. Этот компас стал первой вещью, которую я купила именно для себя. Почти пять лет он помогал мне отыскивать путь. Теперь придется выкручиваться самостоятельно.

Над поместьем плавает не так уж много сирен, так что для начала лучше двинуться на запад. Именно там находится мой дом, и если плыть достаточно долго, то можно до него добраться, верно? Но Ильрит предупреждал, что я исчезну… Я еще помню, что случилось с рубашкой.

Возможно, от бегства пока лучше воздержаться, но изучить окружающую местность точно не помешает. Отталкиваюсь от покрытого ракушками пола, намереваясь проскочить между китовых костей, но меня резко останавливают.

Кто-то невидимый обхватывает сзади за талию и плечи и тянет обратно. От паники, которая поднимается внутри, стискивает горло. Руки по-прежнему не отпускают, настойчиво заставляя меня опуститься на пол и остаться внутри клетки.

Легким внезапно не хватает воздуха. Я хочу дышать!

«Дыши!»

Живительный воздух проникает внутрь, позволяя немного прийти в себя.

Океан вокруг внезапно воспринимается огромным, просто необъятным. По его поверхности я двигалась свободно, словно ветер, сама имея право выбирать, куда и зачем направиться, но теперь оказалась в ловушке сирена, чья магия однажды подарила мне свободу. Вода кажется слишком тяжелой, живой, давит на меня, тянет назад. И сдержанному спокойствию, которое я пыталась сохранять, приходит конец.

«Спокойствие под давлением обстоятельств, прямо как на корабле».

Эта мысль только усиливает чувство вины.

Мой корабль затонул, команда мертва, родные в опасности, а я в клетке и впервые почти за пять лет не могу сбежать. Мне предстоит остаться здесь навечно. Внезапно я снова ощущаю, как меня обнимают руки Чарльза. Он существует даже здесь, во владениях сирен, живет во мне и стискивает тело так крепко, что невозможно дышать… Вот почему нет воздуха и…

«Успокойся, Виктория, он далеко и не сможет до тебя добраться».

Закрываю глаза и некоторое время не двигаюсь. Сейчас мой разум похож на водоворот, нескончаемой спиралью закручивающийся все дальше вниз. Как бы быстро и далеко я ни убегала от бывшего мужа, какая-то его часть по-прежнему со мной, неотступно следует по пятам.

Сжав руки в кулаки, усилием воли отгоняю эти мысли. Чарльз уже выяснил, что случится, если он попытается меня связать. Сирен же пока понятия не имеет, что его ждет.

Кожа становится слишком чувствительной. Сперва я терла и скребла ее в стремлении избавиться от узоров. Знала, конечно, что никуда они не денутся, раз первые не исчезли за столько лет, но кто мешает попробовать? А после я продолжила раздирать собственное тело, поскольку обнаружила новое, необычное явление: всякий раз, стоило повредить кожу, она волшебным образом срасталась прежде, чем успевала упасть хоть капля крови.

«Больше магии, чем плоти».

Я пытаюсь выбраться сквозь каждый проем из китовых костей; пробую стереть вырезанные на них кружевные узоры, полагая, что именно они удерживают меня внутри. Честно говоря, вариантов у меня немного, но я пробую все, что приходит в голову, десятки раз и дюжиной разных способов, однако невидимый поводок неуклонно оттаскивает меня назад.

Над гребнями волн садится солнце, и сквозь толщу воды создается впечатление, будто его медовые лучи рассеиваются вокруг, окрашивая мир в тускло-оранжевый цвет. Отсюда небо выглядит разъяренным – прямо как я.

Давно мне уже не приходилось столько времени расхаживать взад-вперед, погрузившись в свои мысли. Хотя расхаживать – не слишком верное слово… Описывать круги в воде? Первоначальная неловкость от нахождения в водной толще полностью исчезает. Спустя двенадцать часов плавания, скольжения и дрейфа по течению такой способ передвижения воспринимается совершенно нормальным.

Жду, что Ильрит вернется, как и обещал. Мне и раньше случалось по несколько дней отдыхать лишь урывками, ведь регулярный сон – роскошь, которая не всегда доступна капитану корабля. Так что я не свалюсь от усталости и вполне смогу быть начеку, если понадобится. По крайней мере, несколько ночей.

Впрочем, во время плаваний я обычно не спала, когда матросам требовалась помощь, поскольку судно швыряло на волнах, размером почти не уступавших самому кораблю, – то природа бросала мне вызов, проверяла мою магию и пыталась понять, сможет ли сокрушить мою волю. Если же уснуть мне не давали лихорадочно кружащие мысли, всегда находилось, чем занять руки.

Здесь же, где заняться совершенно нечем и остается только ждать, каждая секунда бодрствования кажется почти минутой, часы тянутся как дни, а мысли обрушиваются все разом.

«Члены моей команды погибли… из-за меня».

Перед мысленным взором раз за разом мелькают их лица. Знаю, окажись здесь Дживре, она бы одарила меня кривой улыбкой и заявила, что я тут ни при чем. Так и слышу ее голос.

«Виктория, все мы взрослые мужчины и женщины и добровольно приняли решение отправиться с тобой в это плавание. Мы знали, чем рискуем, пусть и не раз извлекали выгоду из таких путешествий. Поэтому не бери на себя ответственность за сделанный нами выбор».

Но Дживре здесь нет, и ее гипотетические слова лишь тихо звучат на задворках сознания, с легкостью подавляемые скачущими мыслями, от которых меня бросает то в жар, то в холод.

Не следовало отправляться в плавание на север. Но если бы я отказалась, то обрекла бы родных на страдания. Не стоило расторгать брак с Чарльзом. Однако останься я по-прежнему его женой, он продолжил бы цепляться к моей семье. Не знаю, до чего бы он мог дойти, но этот бессердечный, жестокий мужчина способен на что угодно.

Зря я вообще вышла за него замуж. Кто знает, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я тогда отказалась. Возможно, я сейчас не сидела бы в этой клетке.

Но что толку гадать, что могло бы быть, если бы… Хватит бродить – плавать – по кругу, вновь и вновь прокручивая в голове возможные варианты, иначе я просто сойду с ума. Как будто можно взглянуть на все заботы и проблемы с новой стороны и понять: «Ага, вот и ответ. Именно так и следовало поступить».

Нет, мне никогда не узнать, насколько правильно я повела себя в той или иной ситуации, и в этом главная сложность. Однако разум, по всей видимости, не в силах с этим смириться. Эти два слова – «что, если?» – преследовали меня всю жизнь. И остается только бежать, потому что стоит замереть на месте, как они тут же настигнут.

Я стараюсь думать о будущем – о том, что ждет впереди. Я в движении уже пять лет, всегда настойчиво стремлюсь вперед и не могу сейчас остановиться. Я не сумею решить проблемы прошлого и сделать другой выбор, поэтому нужно сосредоточиться на том, как быть дальше. Двигаться вперед, шаг за шагом…

Когда вернется Ильрит, попрошу его побольше рассказать об этой магии. Возможно, узнав, какими способностями обладаю, я смогу поторговаться с ним за собственную свободу.

Из мыслей меня вырывает неясное пение, в котором словно сплетаются тысячи голосов, навязчиво повторяющих одно-единственное слово.

Поворачиваюсь в ту сторону, откуда доносятся мрачные звуки. Вдали смутно виднеются дельфины в резных деревянных шлемах, за спинные плавники которых держатся сирены, сжимающие в руках заостренные деревянные копья. Кажется, оружие испускает слабый свет, на фоне темного моря напоминая падающие звезды. Несколько сирен одеты в доспехи из такого же светлого дерева. Довольно странная защита, особенно, учитывая, к чему они бегут.

Вдалеке, в ржавой дымке, клубящейся в местных морях, виднеется силуэт огромного монстра, едва различимый в ночной мгле. Он выплывает из-за дальнего барьера, сложенного из кораллов, древесины и ракушек, и пытается пробраться сквозь витающую над ним густую мглу, продвигая вперед одно щупальце за другим. Хочет прорваться в наш мир. Из-за паники к горлу подступает тошнота. Этот самый монстр потопил мой корабль…

«А теперь явился за мной».

Вновь перевожу взгляд на сирен. Впереди мелькает знакомый бирюзовый хвост. Ильрит со светящимся копьем в руке возглавляет атаку.

Песня достигает апогея, и сирены, разойдясь веером, вместе с дельфинами бросаются в атаку. Они плывут вниз, огибают извивающиеся щупальца и, кружа в воде, принимаются наносить удары. Я подплываю к стенке клетки и прислоняюсь к костям кита.

Ильрит сказал правду… Он и в самом деле не насылал этого монстра на мою команду. Этот зверь – такой же враг сирен, как и мой.

Голоса звучат все громче, но я слышу их не ушами. Звуки отдаются у меня в душе. Копья воинов начинают светиться ярче, словно бы они изгоняют злого духа.

Комок в горле не дает сглотнуть, но я мысленно желаю им удачи. Хочу помочь. И плевать, что эти самые сирены забрали меня из родного мира. Сейчас главное, что они сражаются против монстра, убившего мою команду. Я хочу отомстить, сделать что-то полезное, а не сидеть в клетке, наблюдая за всем со стороны. Я не создана для заточения и бездействия.

Похоже, монстр отступает. Сирены бросаются его преследовать и исчезают в красноватой дымке по другую сторону стены.

Песня затихает, и море вокруг успокаивается. Я продолжаю смотреть в ту сторону, ожидая, когда они появятся вновь. Обшариваю глазами поместье в поисках других сирен, которые могли бы им помочь, но никого не вижу.

Между тем воины все не возвращаются. Текут минуты, которые, судя по движению луны, уже складываются в часы, однако сирен до сих пор нет.

Если Ильрит умрет, стану я свободной? Смогу уйти из этого места? Или попросту исчезну? Бросаю взгляд на свои предплечья. Узоры на них столь же четкие, как и прежде, даже те первые линии, которые Ильрит нанес много лет назад. Должно быть, с ним все хорошо. Отчего-то мне кажется, что я бы ощутила его смерть.

Наконец в дымке возникает силуэт, который в пробивающихся сквозь воду лучах рассвета выглядит темно-красным. Возможно, из-за красноватого тумана, который сейчас производит еще более жуткое впечатление, чем в момент моего появления здесь. Или причиной тому кровь?

Я прищуриваюсь и довольно скоро понимаю, что это Ильрит. Он плывет вперед, опустив плечи, каждый взмах его хвоста кажется слабее предыдущего. Похоже, его по большей части несет течением.

Вскоре он и вовсе замирает, склонив голову и безвольно опустив руки. Подаюсь вперед в проем между китовыми костями, натягивая невидимые путы, и мучительно жду, когда он снова двинется вперед.

– Лорд Ильрит? – мысленно зову я, представляя, как мой голос звучит только у него в голове.

Сирен по-прежнему не двигается, и мое сердце резко ускоряет бег. Слишком уж долго он держится на одном месте. С ним явно что-то серьезное. Да и как иначе? Я ведь видела монстра…

– Лорд Ильрит? – уже громче зову я, не заботясь, кто еще может услышать. Впрочем, пусть слышат. Может, хоть кто-нибудь проснется, и я перестану чувствовать себя ответственной за его жизнь.

«Почему здесь больше никого нет? Почему ему никто не поможет?».

Ильрит все так же неподвижен. Застыл, словно мертвец. В его облике ничего не меняется.

– Кто-нибудь, помогите ему! – мысленно кричу я. – Герцогу Ильриту нужна помощь!

Но в поместье не заметно ни малейшего движения. Сам герцог тоже никак не реагирует.

Над морем занимается холодный рассвет.

Семь

С того момента, как я впервые ступила на борт корабля в качестве капитана, во мне проснулся инстинкт, призывающий не бросать тех, кто попал в беду.

Во всяком случае, у меня на глазах.

Никто не будет забыт, брошен на произвол судьбы, с презрением отвергнут, выгнан или оставлен без внимания. Ради спасения каждой души стоит нырнуть в самое бурное море. Какой бы мрачной ни казалась ситуация, если есть хоть проблеск надежды, я протяну спасительную руку любому, кто в этом нуждается.

Этот инстинкт сильнее испытываемой к сирену враждебности, а в сочетании с ощущением собственной бесполезности, с которым я всю ночь наблюдала за происходящим, лишь усиливается. Как и осознание собственной никчемности.

Не обращая внимания на магическую привязь, удерживающую меня в клетке, бросаюсь в проем между китовыми костями. Путы натягиваются, пытаясь вернуть меня назад. В тело впиваются невидимые руки.

«Нет! – Я стискиваю зубы, напрягаю мышцы и принимаюсь брыкаться. – Я больше ни секунды здесь не останусь».

Раздается хлопок, между лопаток словно что-то обрывается, и я без усилий выскальзываю в воду, всего несколько часов назад дразнящую своей недоступностью. На миг оглядываюсь на клетку, чувствуя, будто меня предали. Ну как так можно? Я всю ночь тщетно пробовала сбежать, а теперь магия разрушается. Просто оскорбительно.

Двигая руками и ногами – ведь хвоста у меня нет – со всей возможной скоростью плыву вперед. Не отрываю внимательного взгляда с дальней стены, за которой скрылись воины, высматривая какие-нибудь признаки монстра, с которым они сражались. Несколько мгновений спустя я уже добираюсь до герцога.

Он по-прежнему не поднимает головы и даже не шевелится при моем внезапном приближении. Плавники на его лице не подергиваются, губы слегка приоткрыты. На животе и руках заметны круглые синяки и несколько мелких царапин, других повреждений не видно. Но, похоже, все гораздо серьезнее, чем кажется.

Прижимаю ладонь к его груди, и меня будто пронзает молния. Перед глазами вспыхивает яркий свет, на мгновение ослепляя, словно я посмотрела на солнце, а по старым и новым узорам на теле пробегает обжигающая боль. Шиплю, но и не думаю отстраняться. Напротив, крепче прижимаю руку к его груди и улавливаю слабое биение сердца.

– Отлично, ты жив. Тогда пойдем. – Трудно сказать, радует ли меня данное обстоятельство. Признаться, я не испытываю особой любви к этому мужчине, но… и смерти ему не желаю.

Хватаю руку Ильрита и закидываю себе на плечи. Боль утихает, но в глубине сознания слышится раздражающий шепот: «Трусиха… как ты смеешь… это делать…»

Стараюсь не обращать на него внимания. Главное сейчас – найти того, кто сможет помочь.

Герцог довольно крупного телосложения, так что мы неуклюже продвигаемся вперед. Ну и куда его тащить?

– Фенни! Лусия! Шил! Кто-нибудь! – Воображаю, как мои мысли эхом разносятся по поместью. Проговаривая про себя имена, вспоминаю лица сирен, надеясь, что сумею с ними связаться.

И у меня получается. Очевидно, я быстро учусь пользоваться магией.

– Ваша святость? – Тихий голос Лусии вторгается в мысли столь же мягко, как небольшая волна, набегающая на корпус корабля. Странно вот так общаться с невидимым собеседником. Впрочем, за долгие годы я привыкла к песне, постоянно звучащей в глубине сознания, поэтому такой способ связи не слишком выбивает из колеи.

– Святость? – в замешательстве переспрашиваю я.

– Да, вы – подношение, священный дар нашего лорда…

– Герцог Ильрит ранен! – выпаливаю я, чувствуя, что объяснения могут затянуться. – «Все ясно, узоры древних богов придают мне святость».

– Что? – Единственное слово наполнено замешательством.

Проклятие!.. Она что, слышала мои мысли? Вот тебе и быстрая учеба.

– Иди сюда! – сосредоточенно прошу я, и молодая женщина выплывает из коралловой башенки величественного поместья Ильрита. – Сюда!

Мы с герцогом как раз преодолеваем небольшой двор между стеной и домом. Заметив нас, Лусия открывает рот, а после издает резкую ноту. Сигнал тревоги.

Следом с балкона спускается Шил с деревянным копьем в руке. Плывущая над крышами Фенни размахивает коротким мечом, сделанным из заостренной кости, и для женщины, внешне похожей на степенную матрону, выглядит на удивление устрашающе. Лусия преодолевает полпути к нам, когда ее быстро догоняет Шил.

– Почему вы покинули комнату помазания? Подношение не должно ни с кем соприкасаться, иначе не сумеет разорвать все связи с этим миром! – рычит он на меня, обнажая зубы. В отличие от людей, клыков у него не два, а целых шесть: четыре сверху, два снизу, как будто и рот ему частично достался от акулы. – Что за несчастье вы навлекли на нас своим богохульством?

– Ну, если хотите, в следующий раз, когда вашему герцогу понадобится помощь, я с радостью оставлю его умирать, – бросаю в ответ, обнажая собственные зубы, пусть и не такие устрашающие, как у него.

Шил, по всей видимости, застигнутый врасплох моим тоном, выпрямляется.

– Умереть? – с неподдельным замешательством переспрашивает он и впервые внимательно смотрит на Ильрита. Его лицо тут же искажается от ужаса. – Неужели он вместе с воинами полез во впадину? – Похоже, Шил всего лишь размышляет про себя, но слова вырываются помимо его воли.

– Ну не я же его ранила. – Немного изменяю хватку на теле Ильрита. Очень неудобно плыть, таща на себе подобную гору мускулов, обмякший владелец которых ничуть не помогает. – По-моему, ему и в самом деле плохо.

– Так и есть. – Лусия сжимает другую руку герцога и шире раскрывает глаза от тревоги, еще более сильной, чем у Шила. Ее семейное сходство с Ильритом я отметила сразу же, как только увидела их рядом. И пусть Лусия своими мягкими чертами ничуть не напоминает Эмили с ее волевым подбородком и проницательным взглядом, волнуется она точно так же, как и моя сестра. – Но физические раны не столь страшны, как те невидимые, что скрыты внутри.

«Как и всегда».

Лусия дарит мне усталую улыбку – очевидно, услышала мою последнюю мысль. Стараюсь делать вид, что все нормально.

– Перестаньте прикасаться к нему, ваша святость. Давайте я помогу. – Шил снимает с меня руку Ильрита.

В этот миг подплывает Фенни.

– Что с ним случилось? – неодобрительно хмурясь, с беспокойством уточняет она.

От меня не ускользает ее укоризненный взгляд, направленный в мою сторону. На миг поднимаю на нее глаза. С чего они все взяли, что я способна навлечь на них несчастье, когда именно меня посадили в клетку и задумали в буквальном смысле принести в жертву?

Фенни отворачивается. Трудно сказать, слышала ли она мои размышления.

– Подозреваю, что самое худшее, – мрачно отвечает Лусия. – Но мы им займемся. А ты вместе с жителями герцогства спой гимн для защиты и безопасности.

Кивнув, Фенни быстро уплывает прочь, а Шил с Лусией начинают двигаться в другом направлении. Смотрю то вслед одной, то на других и в конце концов решаю отправиться с Ильритом. Под тяжестью его веса сирены плывут не слишком быстро, поэтому я сумею их догнать.

Сейчас мне выпадает возможность получше изучить владения герцога – в прошлый раз, когда Ильрит только привел меня сюда, я мало что успела увидеть. На первый взгляд, здания поместья разбросаны по песчано-каменистому дну океана в случайном порядке, хотя и смотрятся почти органично. Часть из них громоздятся друг на друге, словно образующие риф кораллы; многие соединяются арками или туннелями, но не все. Ввысь тянутся башни, от которых ответвляются искривленные переходы.

Мы подплываем к группе зданий в центре, практически не связанных с остальной частью поместья, среди которых возвышается большое строение с куполообразной крышей из мозгового коралла. Мы спускаемся на балкон комнаты в том здании, что высится параллельно стене, защищающей жителей герцогства от монстров и зловещей красной дымки. Несомненно, это спальня, пусть и не похожая ни на одну из тех, которые мне доводилось видеть прежде.

Небольшой балкончик, послуживший для нас входом, обрамляют колонны с искусной резьбой, линии и узоры которой напоминают рисунки на телах сирен и символы, выбитые на китовых костях в моей бывшей клетке. В дальней стене, напротив выхода в море, проделан туннель. В другой стороне комнаты лежит каменная платформа, покрытая напоминающими мох водорослями. Часть растительности змеится по стенам и потолку, а после тянется в туннель. Среди водорослей виднеются маленькие светящиеся цветы, которые, по всей видимости, служат здесь вместо ламп.

Шил и Лусия укладывают Ильрита на платформу, занимают места по обе стороны от него и начинают напевать, раскачиваясь взад-вперед. В их мелодию вплетаются голоса других, невидимых певцов, и благозвучная песня находит отклик глубоко у меня в душе. Серебристое сияние цветов, растущих среди пушистых водорослей, становится ярче, окружая всех троих. По светящейся дымке проходит рябь, интенсивность которой меняется, когда низкие ноты переходят в высокие и наоборот. На коже Ильрита появляются крошечные пузырьки, которые поднимаются вверх, сливаясь в блестящие, как жемчуг, ленты.

Несколько минут спустя сирены прекращают раскачиваться и обмениваются парой неслышных для меня фраз. Шил отплывает в сторону, а Лусия зависает над головой Ильрита, положив ладони ему на виски. Ее поднятый хвост чуть изгибается, касаясь поросшего водорослями потолка. Склонившись близко к лицу герцога, Лусия продолжает тихо напевать в созвучии с песней, до сих пор разносящейся по территории поместья.

– Что с ним случилось? – набравшись смелости, интересуюсь у Шила, который, кажется, больше не намерен присоединяться к песне.

Сложив крупные, покрытые шрамами руки на груди, акулоподобный мужчина хмурится, явно чем-то разгневанный.

– Он ушел, когда не следовало, хотя поклялся, что не сдвинется с места. Мы все затаились, чтобы переждать. Я думал, и герцог тоже. Там и без него бы отлично справились, – качает головой Шил. – Я говорил, что для него сейчас внизу слишком опасно, особенно с тех пор, как Острие Рассвета задействовали для защиты, но он настаивал, что как правитель герцогства Копья обязан сражаться в первых рядах.

От кучи новых фактов и названий могла бы закружиться голова, однако я по роду деятельности уже привыкла быстро запоминать подобные вещи.

– Внизу – это где? За стеной?

Шил бросает на меня гневный взгляд, однако быстро успокаивается, похоже, вспомнив, что я понятия не имею, как все устроено здесь, под водой.

– Да. В Серой впадине.

– Там, где живут монстры?

– Монстры и духи. Значит, вы его видели? – чуть помолчав, уточняет Шил. Я киваю, и сирен еще сильнее хмурится. – Неудивительно, что он почувствовал себя обязанным. Эмиссары лорда Крокана осмеливаются приближаться…

От этого замечания мне становится не по себе. Духи и монстры толпятся почти у самых дверей герцогства.

– Он ушел с воинами.

– Да. Раз пошли они, герцог отправился следом.

Уважаю тех, кто не заставляет других делать то, на что не способен сам.

– Но он единственный вернулся, – мягко добавляю я, вновь бросая взгляд на лежащего без сознания герцога. Отлично понимаю, как тяжело быть единственным выжившим. Меня до сих пор неотступно преследует чувство вины, угрожая настигнуть всякий раз, когда я немного успокаиваюсь. – Вы сказали, он чувствовал свою ответственность, как правитель герцогства Копья? – Повторение имен и названий помогает лучше их запоминать… и заодно прогоняет ненужные мысли.

– Да. В Вечноморе каждое герцогство отвечает за определенный аспект нашей жизни. Есть герцогства Веры, Охоты, Науки, Ремесла и Копья. Конечно, все стараются полностью обеспечивать себя, но у каждого герцогства есть основная специализация, восполняющая пробелы в данной области в других герцогствах. Заправляет всем Хор, в который входят все пять герцогов или герцогинь, и старший из них, когда требуется единый глава государства, выступает в роли короля или королевы, – подробно объясняет Шил, уводя разговор в сторону от не вернувшихся воинов. Уловив его намерение, возможно, даже подсознательное, принимаю предложенные правила.

Деление страны на герцогства вполне укладывается у меня в сознании. У нас в одном из регионов Тенврата, где самая плодородная земля и больше всего ферм, существует нечто подобное. Как правило, тамошние торговцы специализируются на группе определенных товаров, которые им проще всего достать. Да взять тех же членов команды, которые знают одну должность на судне лучше, чем другие, потому что к ней у них лежит душа, пусть даже им и приходится время от времени замещать кого-то из товарищей.

Шил с явным беспокойством не сводит глаз с Ильрита.

– Наше герцогство расположено ближе всех к Серой впадине, поэтому наш правитель отвечает за защиту Вечноморя от духов.

Ильрит упоминал что-то о духах, вселившихся в сирен, которые несколько лет назад пытались меня похитить.

– Духи – то же самое, что призраки? – уточняю я, пользуясь тем, что в стремлении отвлечься он вполне открыто отвечает на вопросы.

– Не совсем. Призраки по-прежнему сохраняют разум и частицы души. А духи – те призраки, которые потеряли себя и теперь несут с собой только ненависть и насилие. Они вызывают хаос среди живых. Способны ослабить душу, а после уничтожить ее и завладеть телом. – Шил, наконец, отводит глаза от Ильрита и указывает на деревянное копье, которое держит в руке. – Доспехи наших воинов, оружие и щиты, используемые против этих монстров, вырезаны из ствола и корней Древа жизни. Лишь копье из его древесины способно уничтожить духов.

Наверное, Древо жизни – то самое огромное дерево, которое я заметила возле замка, когда мы плыли мимо.

– Почему герцог не надел доспехи?

– Не надел? – потрясенно переспрашивает Шил.

Я качаю головой.

– Несколько воинов носили шлемы и нагрудники, но не он.

Тут же в голове раздаются незнакомые ругательства. Шил трет виски, и они смолкают.

– Простите, что вам пришлось это слушать.

– Я моряк и спокойно отношусь к сквернословию. Признаюсь, впечатлили. Некоторых слов я даже не знаю.

– Они на древнем языке сирен, на котором мы до сих пор поем большую часть песен.

– О-о-о, как-нибудь меня научите. С удовольствием выучу несколько новых восхитительных ругательств для моей… – Умолкаю, не закончив фразу. «Для моей команды».

На мгновение суровое лица Шила мрачнеет, но он воздерживается от извинений и соболезнований, за что я ему благодарна. Вряд ли сейчас они пришлись бы к месту, особенно потому, что отчасти я до сих пор виню сирен в своем нынешнем затруднительном положении. Тем не менее я принимаю свою роль; выбор, что привел меня сюда, я сделала сознательно, вот только Ильрит отнял у меня полгода жизни.

– Прежде чем вас принесут в жертву лорду Крокану, вам придется выучить как наши древние языки, так и обычаи. – Может, его разговорчивость вызвана не просто желанием отвлечься?

Впрочем, теперь уже я спешу сменить тему.

– Так почему герцог не надел доспехов?

– У нас их слишком мало. – Шил сжимает губы в тонкую линию.

– И он отдал свои доспехи, чтобы защитить кого-то из воинов, – догадываюсь я.

– Да. – Шил бросает на меня задумчивый взгляд, и его гнев сменяется чем-то, подозрительно напоминающим любопытство. – Как вы узнали?

Смотрю на неподвижную фигуру Ильрита на кровати. Он ведь герцог, правитель в своих владениях. В Тенврате, к примеру, есть вельможные торговцы, из числа которых выбираются члены Совета – судя по всему, земной аналог Хора у сирен. Поэтому я представляю ответственность лидера, тем более что сама управляла кораблем.

– Я капитан. – Эти слова отражают мои мысли, но сейчас продиктованы не разумом, а сердцем. Да, я капитан, пусть даже без корабля, и это часть самой моей сущности. – Я знаю, каково это – добровольно жертвовать всем ради тех, за кого отвечаешь. И кого любишь…

Меня вновь накрывает чувство вины. Имею ли я право называться капитаном, когда из-за меня погибли все мои матросы? Великий капитан Виктория, за эти годы не потерявшая ни одного члена экипажа, в один момент лишилась всех разом.

«Что, если…» – снова неотступно крутится в голове.

В самые темные ночи, когда собственный разум изводит меня почище всяких врагов, я не в силах прогнать настойчивый вопрос: может, для окружающих было бы лучше вообще никогда меня не встречать? Сомнения отравляют кровь, подпитывают мышцы, заставляя трудиться без устали. Вдруг, если приложить достаточно усилий, однажды я смогу стать достойной их преданности и восхищения?

– Ваша святость, – поднимает голову Лусия, вырывая меня из потока мыслей, – мне нужна ваша помощь.

До сих пор странно слышать, как меня называют «святостью», но сейчас вряд ли подходящее время убеждать ее обращаться ко мне иначе.

– Какая именно?

– Повисите над ним.

– П-прости? – Даже мысленно я слегка заикаюсь от потрясения.

– Горизонтально – носом к носу, ногами к хвосту.

– Зачем?

– Он собственноручно помазал вас песнями древних… – Сделав паузу в объяснениях, Лусия подхватывает куплет песни, присоединяясь к звучащему издалека голосу Фенни. – Вы – будто мост между их силой и его магией, а я… – нахмурившись, она кривит губы, – у меня не хватит сил, чтобы исцелить его в одиночку.

– Будет больно? – уточняю я, уже направляясь в ее сторону.

Слегка оттолкнувшись от каменного пола, зависаю где-то посередине между его кроватью и потолком. Я уже зашла слишком далеко, чтобы его спасти, и не намерена останавливаться сейчас. К тому же лучший шанс добиться своего – помочь ему выжить. Тогда он будет у меня в долгу.

– Нет.

– Хорошо.

Легко двигая ногами и запястьями, зависаю прямо над ним, четко сознавая, в каком мы сейчас положении. Прошло уже полдесятка лет с тех пор, как я в последний раз была с мужчиной, и исходящий от его тела жар слишком живо напоминает об этом. Внутри свернулось желание, напрочь игнорируя очевидный факт, что сейчас для этого не время и не место. Загоняю его подальше. За минувшие годы я отлично научилась подавлять эмоции и порывы, не позволяя им взять надо мной верх.

– Ниже, пожалуйста. И положите руки ему на виски, пониже моих.

– Мне же нельзя к нему прикасаться.

– Сейчас это на пользу. – В ее словах звучит отчаяние. Не знаю насчет «пользы», но, кажется, Лусию это мало волнует. И я ее понимаю. Лежи передо мной Эми, я бы нарушила все правила, чтобы ее спасти, и плевать на всех древних богов.

Несколько неловких движений, и я спускаюсь настолько, чтобы спокойно дотянуться до его висков. Лусия чуть приподнимает руки, и я просовываю под них свои ладони, провожу кончиками пальцев по коже герцога.

По телу пробегает дрожь, как в прошлый раз, когда я к нему прикасалась. Сейчас я будто угорь, наэлектризованный с ног до головы. На краткий миг в мире воцаряется тишина, лишь где-то в отдалении пульсирует музыка.

Я слегка приоткрываю губы. Обволакивающее герцога сияние меняет цвет с нежно-серебристого на теплый, золотой. Пузырьков становится все больше. Они возникают теперь не только на его коже, но и на моей, плывут вверх и будто пытаются увлечь меня за собой. Но я не в силах оторвать рук от герцога. Мы словно приклеились друг к другу.

Во мне борются влечение и отвращение. Тяга к нему все усиливается, но в равной мере растет и желание освободиться. В игру вступает любопытство, предлагая понаблюдать, что будет дальше. Моя решимость подпитывается побуждением его спасти – нельзя бросать того, кто попал в беду, однако тихие шепотки в глубине сознания настойчиво напоминают, что именно этот мужчина похитил меня и, вероятно, обрек на беды мою семью. Все услышанные прежде истории и инстинкты моряка подсказывают, что сейчас подо мной лежит заклятый враг. Нужно лишь немного сдвинуть руки и вцепиться ему в горло.

Нет, я не намерена отвечать жестокостью на жестокость. Я уже сделала выбор и добровольно взяла на себя обязательства, а потому пойду до конца.

На мгновение возникает пауза, будто целый мир затаил дыхание. Ни движения, ни звука.

Затем тишину нарушает другая мелодия; не та, которую сирены пели для его исцеления, а совершенно новая. Потом вступает другая, диссонирующая с той, которая с той давней ночи запечатлелась у меня в душе. Две эти песни схлестываются с третьей, исполнитель которой едва сдерживает вой.

Какофония звуков все нарастает, и свет становится ярче. Я больше не ощущаю ни пузырьков на коже, ни потоков вокруг себя.

А вскоре по глазам ударяет солнечный свет, заставляя на миг ослепнуть.

Восемь

Внезапно я переношусь на пляж с белым, как кость, песком, настолько мелким, что кажется, будто он мерцает и переливается всеми цветами радуги. Волны бьются о мощные корни, по размеру не меньше корпуса корабля, которые обвивают песчаный участок на манер птичьего гнезда, а вверху сплетаются в массивный ствол дерева, состоящий примерно из тысячи других стволов поменьше, соединенных в единое целое. Это дерево настолько высокое, что его верхние ветви пронзают небеса и теряются среди облаков.

Сам пляж усеян кусками древесины. Часть из них того же золотисто-коричневого оттенка, что и высящееся над всем дерево, другие бледно-пепельные – выцвели от долгого лежания на солнце.

Наверное, это и есть то самое Древо жизни и окружающий его пляж, о которых только что рассказывал Шил. Но почему… как я сюда попала? Волнующие и в то же время интригующие вопросы. Вероятно, мне следует бояться, однако лучшие годы жизни я провела, путешествуя по неизведанным местам, о которых другие не осмеливались даже мечтать.

Поворачиваю голову, и мир размывается по краям, как будто подернут легкой дымкой. Здесь не ощущается тепла песка, не слышно шепота ветра. Все кажется каким-то тусклым, бездушным.

И тут в дальнем конце пляжа, рядом со стволом дерева, я замечаю две фигуры: пожилую женщину и молодого мужчину. На первый взгляд они похожи на людей, но стоит присмотреться ближе, в глаза бросаются небольшие хрящевые отростки, которые поднимаются по щекам и переходят в похожие на плавники уши, свойственные сиренам. Светлую кожу покрывают характерные узоры. Однако между этими двумя и знакомыми мне сиренами есть одно заметное отличие: мужчина и женщина пусть неуклюже, но передвигаются на двух ногах, медленно приближаясь к главному стволу. Не свожу с них глаз, силясь понять, кто передо мной. Какие-то иные существа? Или же сирены способны превращать хвост в ноги? Второй вариант представляется более вероятным.

В воде они могущественные, неодолимые повелители морей… но на суше похожи на едва вставших на ноги оленят.

Еще раз оглядевшись по сторонам, направляюсь в их сторону. Учитывая, как медленно они идут, догнать этих двоих не составит труда. Примерно на полпути становится заметно, что вдоль позвоночника юноши тянется узкая полоска чешуек слишком знакомого бирюзового оттенка, исчезающая под набедренной повязкой.

– Уже недалеко, – произносит женщина, не шевеля губами. Интересно, могут ли они на суше общаться словами, как люди? Признаться, странно видеть, что сирены вообще способны ходить на двух ногах.

– Мама, у меня такое чувство, будто я сейчас засохну и рассыплюсь на части. – На вид юноше не дашь больше пятнадцати, и то по самым великодушным меркам.

– Ты справишься. Осталось совсем немного. Я не стала бы взваливать на тебя бремя, которое тебе не по плечу. – Женщина тепло улыбается сыну. В глаза бросается сходство между ними. Пусть ее распущенные волосы ниспадают до талии, а у юноши острижены совсем коротко, у них одинаковые волевые подбородки, а острые взгляды выдают в обоих умные и душевные натуры. – Скоро мы вновь окажемся в воде.

Он продолжает идти вперед, превозмогая себя с каждым решительным шагом, однако, несмотря на всю целеустремленность, теряет равновесие, спотыкается и падает. Женщина мгновенно оказывается рядом, чтобы помочь ему подняться. Она явно гораздо лучше умеет управляться с ногами.

– Я сумею, справлюсь, – настаивает он со свойственной юности упрямой гордостью.

И женщина отходит, позволяя ему самостоятельно встать на ноги.

– Добрый день, – говорю я, но они даже не оборачиваются.

Признаться, меня это не слишком удивляет. Чего-то подобного стоило ждать, ведь я давно иду следом, а они ни разу даже не покосились в мою сторону. На этом пляже больше нет ни души, так что они не могли меня не заметить… если бы вообще видели.

В итоге мать с сыном добираются до подножия дерева, где в самом стволе вырезан дверной проем, прикрытый ветвями и лианами на манер природной решетки, отгораживающей его от всего мира. Впрочем, кто-то уже пытался проникнуть внутрь, поскольку из пяти обрезанных древесных лоз, будто из свежих ран, до сих пор сочится темно-красный сок.

– А теперь давай, как мы тренировались, – наставляет женщина.

Мальчик, точнее юноша, – судя по всему, молодой Ильрит, – опускается на колени, кладет ладони на дверной проем и, запрокинув голову к небу, выпускает на волю песню, которая вплетается в падающие серебряные листья. Его голос, не обретший еще мужской глубины, берет резкие, почти пронзительные ноты.

От этого звука начинает покалывать кожу на предплечье – первое настоящее ощущение, появившееся с тех пор, как я сюда попала. Окидываю взглядом узоры на собственной руке. Такие же, как всегда.

Когда песня заканчивается, оба выжидающе смотрят на дверь.

– Я не слышал ее песню, – бормочет Ильрит, опуская плечи.

– Я тоже, – соглашается женщина голосом, в котором слышится ободрение, смешанное с усталостью и унынием. – Ее голос молчит уже несколько столетий. Даже старейшие из нас не слышали ее слов. Здесь нечего стыдиться.

– Но я думал, леди Леллия сможет подсказать нам другой выход. – Юноша так и стоит, сгорбившись, спиной к матери. Следующие слова он произносит так тихо, что, будь они сказаны обычным голосом, вряд ли я бы их услышала. – И я смог бы помочь…

– Мальчик мой, для тебя лучший способ помочь – это принять на себя обязанности, для которых ты был рожден. – Женщина опускается рядом с ним на колени.

– Если я соглашусь, то ты… ты… – Его голос срывается.

– Я сделаю все, что должна для защиты тех, кого люблю. – Она садится и крепко прижимает сына к себе, целует в висок. – А теперь ты должен приложить все силы, чтобы защитить наш дом, тех, кого мы любим, твоих сестер и отца.

– Я не готов. – Ильрит прячет лицо в ладонях. – Я едва могу спеть песню, чтобы ступить на ее святую землю.

– Ты будешь готов, когда придет время, – заверяет мать, спокойно, даже отстраненно уставясь поверх плеча сына куда-то за горизонт.

– Неужели нет другого выхода?

– Ильрит… – Она вновь возвращает внимание к сыну, потом смотрит на дерево, которое возвышается над головой. Ее губы сжаты в жесткую, решительную линию, но глаза наполняет печаль. – По словам герцога Ренфала, лорд Крокан потребовал, чтобы каждые пять лет ему приносили в жертву женщин, полных жизни и обладающих грацией леди Леллии. За это знание он отдал свою жизнь. Прежние жертвы не помогли, наши моря становятся все более опасными.

– Да, но почему именно ты? – Он поднимает взгляд на мать.

Она убирает прядь волос со лба сына. В объятиях матери любой мужчина превращается в мальчика.

– В ком больше жизни, чем в правительнице герцогства Копья? Кто изящнее, чем я с Острием Рассвета в руке? Кто может быть лучше, чем певица Хора? – Она растягивает губы в улыбке, которая не отражается в глазах. – Мой долг, как и твой, – любой ценой защищать наши моря и наших подданных. Ты должен принести присягу, чтобы началось мое помазание.

– Не думаю, что смогу… – Он стыдливо отводит взгляд.

– Конечно, сможешь.

– Сделай это! – раздается новый голос, который я уже слышала.

Оборачиваюсь через плечо. Позади меня на пляже появляется знакомый взрослый Ильрит с привычным хвостом вместо ног, который здесь, на суше, просто парит в воздухе.

– Ильрит?

Он почему-то не слышит. Возможно, для него я тоже невидимка, поскольку герцог бросается мимо меня прямо к своему молодому двойнику.

– Ильрит, что это за место? Что происходит? – пытаюсь выяснить я.

Ильрит, источая ненависть и презрение, нависает над своим младшим «я», тогда как юноша отталкивает руки матери и снова опускается на землю возле двери дерева, но на этот раз не прикасается к ней ладонями. Взрослый Ильрит старается подтолкнуть свою младшую ипостась вперед. Гневно хмурится, напрягая мышцы, отчетливо видимые в солнечном свете. Однако юноша, будто вылепленный из свинца, даже не замечает, как напрягается его взрослый двойник.

– Ильрит! – кричу я.

– Сделай это! – велит он младшему. – Не тяни! И не удерживай ее!

– А теперь поклянись хранить верность древним богам и защищать Вечноморе, – мягко наставляет его мать. – Принеси свои клятвы, чтобы владеть Острием Рассвета.

– Мама, я… – Юный Ильрит, не обращая внимания на себя старшего, даже не двигается с места.

Женщина порывается еще что-то добавить, но со вздохом закрывает рот и с легким наклоном головы смиряется с происходящим.

– Хорошо, – уступает она и снова опускается на колени рядом с сыном. – Ты очень юн, и я слишком многого прошу. Ни одному другому герцогу или герцогине еще никогда не приходилось в столь раннем возрасте приступать к выполнению своих обязанностей. Если ты не готов посвятить свою жизнь Вечноморю и в качестве герцога Копья принять Острие Рассвета, то не нужно себя принуждать.

– Омерзительный, жалкий, слабый, трусливый, – вскипает Ильрит, стискивает руку юноши и пробует прижать ее прямо к дереву. Но он не в силах повлиять на происходящее в этом мире.

– Ильрит, это твои воспоминания? – осмеливаюсь спросить я, не находя другого объяснения. Он по-прежнему меня не слышит.

Юный Ильрит смотрит на мать, и в его глазах появляется страх, уязвимость. Он напуган, но в то же время испытывает облегчение.

– Ты уверена, мама?

– Да. Принимая эту обязанность, ты должен быть к ней готов. Это честь, а не проклятие, – тепло улыбается женщина.

– Но помазание… – начинает юноша.

– Не займет много времени. – Она обнимает сына за плечи и помогает ему подняться на ноги. – К тому времени, когда придется всерьез взяться за дело, тебе исполнится девятнадцать. Не сомневаюсь, тогда ты будешь готов принять Острие Рассвета.

Несмотря на очевидные усилия сдержать эмоции, в глазах юного Ильрита появляется блеск, начинают слегка подрагивать губы.

– Ты стыдишься меня?

Каким-то образом, даже на суше, на неуклюжих, неловких ногах, эта женщина двигается невообразимо быстро. Обняв сына сзади за плечи, она прижимается губами к его лбу.

– Нет. Никогда, мой мальчик.

– Да! – продолжает поддевать младшего более взрослый Ильрит в стремлении заставить того принять на себя обязанности герцога. Но его усилия тщетны. Исчерпав все силы, он опускает плечи. – Да. – В его голосе мешаются злость и слезы. – Она всегда будет стыдиться тебя, жалкий трус. Из-за тебя ее смерть оказалась напрасной… она не смогла в достаточной степени разорвать узы, которые привязывали ее к миру смертных, и подавить гнев.

– Ильрит, перестань. – Делаю шаг вперед, но он по-прежнему не реагирует на мое присутствие.

– Ты мой сын, свет древа моей жизни. Я никогда не буду тебя стыдиться. – Она гладит сына по голове, а после с ободряющей улыбкой разжимает объятия. – А теперь вернемся в море. Придем сюда снова через несколько лет.

Они направляются прочь с пляжа, но старший Ильрит за ними не следует. Опустившись на песок, где только что сидел его младший двойник, он поджимает хвост и прячет лицо в ладонях.

– Вернись и исполни свой долг, трус… – Наклонившись вперед, он зарывается руками в песок и издает крик, от которого мир вокруг нас раскалывается на части. – Сколько можно напоминать мне о моих неудачах? Сколько еще раз я должен наблюдать за твоей смертью? – Ильрит откидывается назад и вытягивает руку, словно пытаясь дотянуться до матери, находящейся далеко за пределами его досягаемости.

Неторопливо, но целеустремленно подхожу ближе. Все его слова ощутимой болью отзываются внутри, как будто меня терзает собственная мука. Агония Ильрита сотрясает самые основы призрачного мира, по нему змеятся трещины-молнии, полные тьмы, и в какой-то миг он разлетается вдребезги, словно зеркало, которое швырнули о камень. Между краями сломанных изображений тянутся призрачные руки, цепляясь за границы этой реальности.

– Ильрит, думаю, нам пора.

Кладу руку ему на плечо, однако мой взгляд неуклонно притягивают чудовищные твари, которые стараются разорвать на части этот сон, ставший ночным кошмаром. За расщепляющейся картинкой воспоминания движутся лица; наружу пробуют прорваться существа, от которых крошечные волоски на затылке встают дыбом.

Сам герцог, неподвижный, будто статуя, невидяще уставился на клочок песка прямо перед дверью. Его кожа холодеет, теряет блеск, потом и краски.

Я опускаюсь рядом с ним на колени, склоняю набок голову и заглядываю ему в лицо. Он по-прежнему меня не замечает.

– Это нереально, – поясняю я, хотя все происходящее сейчас – дрожь земли, рев монстров, которые преследовали меня и в моих собственных снах – кажется вполне настоящим. Надеюсь все же, что на самом деле этого не существует. – Нужно уходить из этого места, и поскорее. Все это осталось в прошлом, Ильрит. Жизнь идет своим чередом, и ты тоже должен жить дальше. Нет смысла терять себя в воспоминаниях, которые невозможно изменить. Необходимо двигаться вперед.

Ильрит даже не шевелится.

Чуть смещаюсь в сторону, стараясь оказаться прямо перед ним. Теперь он просто не может меня не увидеть.

– Ты должен увести нас отсюда. Не знаю, что происходит, но, думаю, Лусия прислала меня сюда именно за этим. Ты должен вернуться в реальный мир вместе со мной.

– Никчемный трус, – шепчет он с неприкрытой ненавистью. – Если бы я только… отпустил ее. Но я не смог. И не сумел услышать слова Леллии. Я удержал ее. Она была слишком хороша, чтобы умереть. В тот день следовало предложить меня, не ее.

Его слова ударяют, будто кинжал между ребер. Я резко втягиваю воздух, тянусь к нему и крепко сжимаю его руки.

– Я понимаю, – шепчу я. – Знаю, каково чувствовать себя обузой для всех, кто рядом с тобой. И как бы сильно ты ни старался, этого всегда недостаточно. Ты не можешь любить их в нужной мере и принести ради них подходящие жертвы…

Герцог по-прежнему не реагирует, все так же смотрит сквозь меня, а мир вокруг нас продолжает содрогаться. По краям сгущаются тени, постепенно разъедая все детали.

– Ильрит, – твердо начинаю я, – ты единственный способен вытащить нас из разрушающейся реальности. Ты уже не тот прежний мальчик и несешь ответственность за своих подданных. Ты им нужен. И мне… – Слова застревают в горле. Я сглатываю и силюсь вытолкнуть их наружу. Внутри все переворачивается, подступает тошнота, однако от правды не скрыться. Сейчас не время и не место для гордости. И как бы я ни боялась вновь оказаться зависимой от другого существа, нельзя поддаваться этим страхам. – Ты нужен мне, Ильрит.

Он моргает, и на его лице мелькает узнавание.

– Виктория? – мысленно шепчет герцог. В том, как он произносит мое имя, есть нечто неожиданно интимное, особенно учитывая, что мы до сих пор держимся за руки.

– Ильрит, мы… – Говорить достаточно быстро не получается.

Меня прерывает громкий рев, и над пляжем проносится неистовый порыв ветра, заставляя стонать и трескаться корни дерева. Их обломки падают в бледное море. Вдалеке сгущается туман, и в нем проступает лицо, застывшее в вечном злобном крике. Облик самой ненависти.

Ильрит снова горбится и утыкает ставший пустым взгляд в песок, вновь цепенеет, превращаясь в неподвижную статую.

– В чем был смысл всего происходящего? И имелся ли в нем хоть какой-то смысл? Неужели боги и вправду покинули своих наместников?

При упоминании о богах кошусь на собственное предплечье. Именно их слова и песни узорами начертаны на моей плоти. Лусия отправила сюда меня, поскольку я обладаю их магией. Перевожу взгляд со своей кожи на отдаленное лицо, становящееся все четче по мере приближения.

Понятия не имею, что нужно делать, но…

– Ильрит, певица из меня никудышная. Смотри, на что ты меня толкаешь. – Он никак не реагирует на мои горькие слова. Проклятье. – Что ж, ладно. Ничего не остается…

Я открываю рот и начинаю петь. Не мысленно, а голосом. Выдаю несколько дрожащих нот – жутких донельзя. Вокал мне никогда не давался. И все же я выпеваю слова, инстинктивно приходящие на ум, так, как мне представляется правильным.

Приди ко мне.

Тебя зову.

Приди, приди…

Ильрит приходит в себя и чуть шире раскрывает глаза. Я сразу прекращаю петь. Он хватает меня за разрисованное предплечье.

– Ты пела.

– Я предупреждала, что ужасно пою.

И все же он смотрит на меня с восхищением, как будто видит перед собой искуснейшую примадонну. Однако мгновение быстро проходит. Ильрит озирается по сторонам и наконец замечает, как рушится мир вокруг. Ничуть не удивившись, он тихо вздыхает, выдавая крайнее изнеможение, более глубокое, чем самая большая в мире океанская впадина. А после бросает взгляд на приближающееся к нам лицо, будто бы стремящееся поглотить весь этот остров целиком.

– Нам нужно идти, – настаиваю я.

– Тебе здесь не место. – Герцог поворачивается ко мне, и на мгновение меня накрывает горе, столь безграничное, на какое только способен человек. Я улавливаю его страдание, сочувствие, тоску. – С этим кошмаром никто не должен сталкиваться.

Ильрит поднимается и зависает в воздухе, будто в воде. С опаской покосившись на его протянутую руку, вкладываю в нее ладонь. Герцог сжимает мои пальцы. Ловлю его пристальный взгляд, и между нами проносятся тысячи невысказанных слов. Мы молчим, но вместе с теплом его пальцев меня окутывает понимание, делающее ненужными всякие разговоры. В этот мимолетный миг все ментальные барьеры между нами размываются, давая редкую возможность заглянуть в чужую душу.

Отчасти меня тянет отстраниться, спрятать лицо, закрыть сердце, но живущая в дальнем уголке души женщина, в одиночестве проплакавшая множество ночей и жаждущая утешительных объятий, больше всего на свете хочет остаться, продлить как можно дольше этот миг. Разделить с ним тяжесть собственной боли, даже если мысль о том, что кто-то посторонний увидит мое измученное сердце, равнозначна тому, чтобы вырезать из него кусок и самой протянуть его утешителю.

– Давай вытаскивать тебя отсюда, – шепчет Ильрит, когда усиливающийся вой вырывает его из транса.

Я киваю, не в силах больше ничего сказать.

Взмахнув хвостом, герцог взмывает вверх и тянет меня за собой. Я будто становлюсь невесомой. Ощущения возвращаются, и воздух касается кожи.

Нет… не воздух. Крошечные пузырьки.

Я моргаю. Тем временем мы поднимаемся к солнцу, удаляясь от ревущего внизу хаоса, где мир продолжает рассыпаться на части, а в нашем направлении уже ползут паутинки трещин. Бросив взгляд на творящееся под нами, Ильрит продолжает парить, направляя полет мощными взмахами хвоста.

– Держись.

Я крепче сжимаю его руку.

Надо мной проносятся пузырьки. Мы врезаемся в ветви дерева. Вспыхивает ослепительный свет. Я резко втягиваю воздух и инстинктивно вздрагиваю, ожидая боли, но ее нет.

Несколько раз моргаю. Постепенно меркнущий свет больше не слепит. Внезапно я вновь оказываюсь в спальне. Я все так же вишу над лежащим в постели Ильритом, касаясь его висков кончиками пальцев. Лусия по-прежнему накрывает мои ладони. Но кое-что изменилось: герцог открыл глаза.

Он пристально смотрит на меня, как будто вновь пытается проникнуть в мой разум. Потом, осознав, что на самом деле происходит, гневно хмурится и переводит взгляд на Лусию. Та с удивленным возгласом отдергивает руки.

– Как ты посмела ее в это втянуть?

Девять

– Ваша светлость, я… я… – Лусия поспешно отплывает в сторону.

– Людей это не касается. Ее вообще здесь не должно быть, – шипит Ильрит.

Восприняв его слова как сигнал, тоже отплываю подальше. От герцога отчетливо исходит ярость, и такое ощущение, будто кто-то невидимой рукой проводит вверх по позвоночнику, а после сжимает мне затылок. Все инстинкты вопят, что нужно убираться отсюда.

Стоит немного отдалиться от Ильрита, как вода становится прохладнее, и движения даются легче. В близости герцога есть нечто притягательное, практически неотвратимое. Смотрю на кончики пальцев, которые до сих пор покалывает, почти ожидая увидеть на них свечение и пузыри.

– Ильрит, – твердо произносит Шил.

Ни разу не слышала, чтобы кто-то из сирен называл его просто по имени без добавления положенных титулов. Странно, однако, что первым при мне на это осмелился Шил, а не одна из женщин, которые, судя по всему, приходятся герцогу сестрами. Теперь, когда я увидела их мать, семейное сходство Ильрита, Фенни и Лусии кажется еще более очевидным.

Как бы то ни было, Шил добивается цели, и герцог немного успокаивается.

– Вам было плохо. Настолько, что вы даже не реагировали. Поэтому Лусии пришлось прибегнуть к крайним мерам, чтобы вернуть вас обратно до того, как духи поглотят вашу душу и завладеют телом.

Ильрит со злобным блеском в глазах бросает взгляд на молодую женщину. Не сдержавшись, подплываю к ней и кладу руку на плечо Лусии. Он просто не имеет права на нее злиться. Видят боги, порой мне хотелось придушить Эми, но стоило напомнить себе, насколько я не права, как гнев полностью исчезал.

– Она всеми силами старалась тебе помочь. Лучше поблагодари ее, а не ругай, – твердо заявляю я.

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь. – Похоже, он едва сдерживается, чтобы не выплеснуть всю ярость на меня. И все же способен держать себя в руках… в отличие от многих, кого я знаю.

– Может, я и не знаю подробностей вашей магии, поскольку ты до сих пор не рассказал мне о ней, – с легкой горечью начинаю я, – зато в курсе, как выглядит мужчина, вымещающий гнев и обиду на молодой женщине, которая этого не заслуживает.

Эти слова – сердитые, немного грубые – эхом отдаются в глубине сознания. Жаль, что так и не выпало возможности высказать их Чарльзу. Ведь он раз за разом брал надо мной верх, и я, в то время еще юная девчонка, сжималась перед ним до такой степени, что странно, как у меня не сломался позвоночник.

Но теперь я изменилась, стала более уверенной. И если уж не отступила, несмотря на все выпады и угрозы Чарльза, и довела борьбу до победного конца, то уж с герцогом сирен как-нибудь справлюсь.

Ильрит прищуривается, глядя на меня, что-то мысленно бормочет, выражая недовольство, а потом качает головой и отворачивается.

– Благодарю за помощь, Лусия, – бросает он, даже не посмотрев в ее сторону.

– Всегда пожалуйста, ваша светлость. – Лусия склоняет голову, а потом поворачивается ко мне. – Спасибо, но в этом не было необходимости.

Похоже, эти слова предназначаются только мне одной. Надо бы ответить, поэтому сосредотачиваюсь исключительно на ней.

– Мне все равно, герцог он или нищий, но я не собираюсь просто стоять в стороне и наблюдать, как с тобой плохо обращаются.

– Да нет, все нормально. Я знаю брата, – поясняет она, подтверждая мои подозрения о семейном сходстве. В ее словах слышатся грустные, почти жалостливые нотки. – Во впадине всем непросто… особенно тем, на кого давит тяжкий груз ответственности. Обитающие там духи пытаются уничтожить душу, поэтому нанесенные ими раны глубоки и с трудом поддаются исцелению.

– У всех нас есть тяжелые, глубокие раны, но они никак не оправдывают хамского поведения. – Ободряюще сжимаю ее плечо. – Никогда не поступайся собой, даже ради членов семьи. – Слова рождаются сами собой, ведь я часто повторяла нечто похожее собственной сестре.

– Я это запомню, – улыбается Лусия.

– Все свободны, кроме Виктории.

– Ваша светлость? – Лусия поворачивается к брату, и ее улыбка тут же исчезает.

– Со мной все будет хорошо. Я умею справляться с мужчинами вроде него, – успокаиваю ее.

– Я все слышал, – сухо замечает Ильрит.

Смотрю на него с вызовом и пожимаю плечами, давая понять, что меня это мало волнует. Герцог слегка поджимает губы, однако на его лице нет раздражения. Он пристально следит за мной, пока Лусия и Шил без возражений уплывают через балкон.

Я и не думаю отступать, держусь расслабленно, ожидая его дальнейших замечаний. Между нами снова повисает мрачное ощущение недосказанности, и эти непроизнесенные слова отдаются внутри даже после того, как смолкает разносящаяся по поместью песня.

Ильрит вдруг расслабляется и немного обмякает в воде, отводит глаза, разбивая повисшее между нами напряжение. Неужели я победила в этом безмолвном споре? Впрочем, не стоит терять бдительность. Ведь отступление на поле боя не всегда означает капитуляцию.

– Прости, – бормочет Ильрит.

– Что? – непроизвольно выдыхаю я.

– Ты серьезно? – усмехается он и, по-прежнему не глядя на меня, качает головой. – Неужели ты из тех женщин, которые с радостью заставят меня это повторить?

– Вовсе нет. Я…

– Прости, Виктория. – Ильрит вновь смотрит на меня. В нем опять ощущается та же свирепая решимость, что и прежде, но на этот раз никакой агрессии. И я теряюсь, не зная, как реагировать на столь поспешные извинения. Он же, пользуясь моим замешательством, продолжает: – Ты была абсолютно права, мне не стоило так реагировать. Ты ни в чем не виновата, а Лусия просто поступила, как сочла нужным.

Я складываю руки на груди. Несмотря на его слова, не хочу, чтобы Ильрит застал меня врасплох.

– Тебе бы стоило извиниться перед Лусией.

– Конечно. – Он снова отворачивается. – И прости, что тебе пришлось стать свидетелем… этого.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – пожимаю плечами. Ильрит бросает на меня скептический взгляд. – Я помню только сгусток яркого света. И еще какие-то пузырьки. Ничего больше.

Он знает, что я лгу, и на самом деле мне все равно. Гораздо больше меня волнует другое: к чему это стремление солгать? Я помогла ему, чтобы после попытаться использовать в своих интересах, но даже не пробую намекнуть, что хочу чего-то взамен за свою доброту.

– Почему? – уточняет он. Если бы только знать. Тот же вопрос я задаю сама себе.

Мысленно издаю горький смешок, и по губам сама собой расползается усталая улыбка. Я качаю головой и в свою очередь отвожу глаза.

«Потому что наши самые мрачные секреты – сильное оружие, и нельзя позволить, чтобы кто-то использовал его против нас».

Но я не могу заставить себя озвучить это, иначе выдам слишком много собственных тайн.

Если герцог и слышит эти мысли, то не подает виду.

– Лучше не спрашивай, а то могу и передумать, – отвечаю я.

– Я ведь не особо любезно с тобой обошелся, – быстро замечает он.

– Твоя правда.

– И намерен принести тебя в жертву богу.

– Может, не стоит напоминать об этом? – хмурюсь я.

– Почему?

– Ты всегда такой настойчивый?

– А ты не слишком общительна.

– Милостивые боги! Я ведь старалась отнестись к тебе по-доброму. – Всплескиваю руками и неловко отступаю назад.

– Я не просил твоей доброты. – У него хватает наглости пронзить меня свирепым взглядом.

– О, тогда прости, что осмелилась ее предложить. Ты бы предпочел услышать, что я помогла только потому, что надеялась каким-то образом заставить тебя оказать ответную услугу и вернуть меня в мой мир?

Нет, конечно. Когда я попала в то странное место внутри его воспоминаний, все мысли о возможной выгоде полностью исчезли. Я видела перед собой лишь печального мальчика и измученного мужчину.

– Ну, это легче понять. – Что ж, Ильрит услышал, что хотел, но, по всей видимости, собственная правота его совсем не радует. Мы оба мрачнеем. – Но я уже сказал, что не могу тебя вернуть. Если ты покинешь Вечноморе, то сразу начнешь исчезать. У тебя в запасе будут считаные минуты. Максимум час. Это слишком большой риск.

Вот и все. Такое впечатление, будто кто-то физически обрывает еще остававшиеся внутри последние ниточки надежды. Я не сумею вернуться… и никак не помогу родным. Я горблюсь, чувствуя себя вдруг почти невесомой. От желания дышать вновь перехватывает горло, но здесь нет воздуха. У меня вздымается и опадает грудь, но нос не наполняется водой. И воздухом тоже. Я уже совсем другая женщина. «Больше магии, чем плоти…» Никогда мне не стать прежней.

Отвернувшись от него, отплываю в сторону и хватаюсь за колонну, словно в попытке восстановить дыхание. Проникающие с поверхности рассветные лучи солнца будто надо мной насмехаются. Они совсем рядом, рисуют золотистые дорожки на моем лице, и в то же время настолько далеко, что мне больше никогда не искупаться в их тепле.

– Лучше бы ты убил меня. – Жаль, что оставил в живых.

– Для тебя есть более важное дело.

– У меня было дело! – Ярость и обида перехлестывают через край. – Я была капитаном и несла ответственность за свою команду… за матросов, которых ты убил.

– Я не…

Не желаю его оправданий. И плевать, что он скажет.

– Я была дочерью и сестрой, которая несла ответственность за свою семью. А ты… забрал меня от них. Оставалось еще полгода… и теперь они… – Замолкаю и качаю головой. Что за глупый порыв. Этому сирену нет дела до посторонних. Да и с чего бы вдруг?

– Теперь они – что? – уточняет герцог.

Я вновь поворачиваюсь к нему лицом. В свете восходящего светила глаза Ильрита навевают мысли о солнечных лучах, пробивающихся сквозь осеннюю листву – столь же теплые и уютные. Они словно молят довериться. А это опаснее любого жестокого взгляда.

Сама не знаю, почему вдруг начинаю рассказывать. Возможно, из любви к справедливости. Я узнала его тайну, которой он никогда и ни с кем не желал делиться, и теперь чувствую себя обязанной поведать что-нибудь о себе. Или же мне просто отчаянно хочется верить, что, узнай он правду, возможно, найдет способ помочь.

– Я задолжала приличную сумму Совету, который управляет нашей страной, и, если вовремя не заплачу или не явлюсь к ним, чтобы отработать долг другим способом, платить заставят мою семью. – Слишком общее описание ситуации, но мне отчего-то кажется, что ему не интересны подробности.

Ошибаюсь.

– Их убьют из-за этих денег?

– Нет, Совет их не убьет… но может так случиться, что они сами возжелают смерти. – Если вдруг их арестуют за долги. – У вас здесь есть долговые тюрьмы, герцог Ильрит?

– Нет, никогда о них не слышал, – отвечает он, явно заинтересованный.

– Это жестокие, безжалостные учреждения, где у людей отбирают свободу и обходятся с ними хуже, чем с животными. Заставляют выполнять любую работу, которая требуется Совету. К примеру, строить здания, дороги, да что угодно. Узники трудятся почти без отдыха и без оплаты. Несколько лет тяжелой, добросовестной работы, и им прощают все долги.

– Здесь, в Вечноморе, мы не меняем свою свободу на деньги. – Ильрит хмурится и поджимает губы. – Похоже на чудовищный обычай.

– Чудовищный? – усмехаюсь я. – И это говорит тот, кто намерен принести меня в жертву богу, погубившему всю мою команду. – Не могу сдержать язвительного замечания, и в водном пространстве между нами будто вновь сгущается напряжение.

Такое чувство, словно мы сошлись в поединке, противопоставляя принятые в наших странах порядки. И, если подумать, его древние боги столь же ужасны, как и наши тюрьмы.

«По крайней мере, долговая тюрьма не отнимает жизнь», – хочется сказать в свою защиту. Но это ложь. Узники гибнут либо в физическом смысле из-за ужасных условий содержания, либо в моральном, поскольку после многих лет тяжкого труда все возможности, которые когда-то имелись у этих людей, оказываются безвозвратно утрачены.

Я всегда ненавидела долговые тюрьмы и не могу искренне их защищать. Тем не менее, они – неотъемлемая часть знакомого мне мира, где восходит солнце, а на берег накатывают волны. Сама мысль, что может быть иначе, воспринимается столь же чуждой, как ругательства Шила.

– В Тенврате все завязано на договорах и кронах, пусть даже в некоторых случаях власти сильно перегибают палку, – поясняю я. – Все мы понимаем, что нужно соблюдать сроки оплаты, и нет ничего хуже, чем остаться без денег в нужный момент. Как только меня объявят мертвой, человек, которому я должна, тут же придет стребовать долг, утверждая при этом, что я нарушила обещание выплатить указанную в контракте сумму. – Прикасаюсь к груди, и по узорам, которые Ильрит нанес мне на кожу, пробегают мурашки, заставляя сердце на мгновение затрепетать. Возможно, это просто проявление отчаяния. – Я всего лишь пытаюсь сдержать свое слово. Ты ведь понимаешь? Я скорее умру тысячью холодных, одиноких смертей, чем нарушу это обязательство и позволю бедам обрушиться на мою семью.

Ильрит не двигается с места и смотрит так напряженно, словно бы пытается не просто услышать мои мысли, но и заглянуть внутрь головы, чтобы выяснить, не солгала ли я. И это молчание лишь подпитывает мое отчаяние.

«Последний шанс, Виктория».

– Ильрит, я знала, что ты придешь за мной, и не собиралась сопротивляться. Я усердно трудилась, чтобы уладить все дела… – «Которые не получилось решить при помощи твоей магии». – Но с этим не успела разобраться. Моя семья – это все, что у меня есть. Если ты им поможешь, я без жалоб и возражений сделаю все, что захочешь. Мы условились о времени, но раз уж ты не дал – или не смог дать – весь причитающийся срок, пожалуйста, помоги мне уладить этот вопрос. Даю слово, что, как только проблема решится, я приложу все силы, чтобы стать именно такой жертвой, которая тебе нужна.

И вновь я отдаю себя. Вручаю на блюдечке свое сердце, разум, время и деньги. Но на этот раз, по крайней мере, ради своей семьи. Небольшое, но утешение.

– Очень хорошо, – вдруг кивает Ильрит спустя целую вечность. – Тогда пойдем со мной.

– Что?

Повернувшись, герцог плывет в туннель, вход в который находится слева от кровати, напротив балкона.

– Куда ты?

– За деньгами, которые нужны твоей семье, – поясняет он, оглядываясь через плечо.

Десять

«Нет… не может быть… он ведь шутит…»

– Я вполне серьезно.

Осознав, что снова не сумела скрыть мысли, бормочу под нос проклятия. Хмыкнув, Ильрит плывет дальше. Я со всей возможной скоростью двигаю ногами, стараясь не отставать.

– Почему ты мне помогаешь?

Мысленно слышу его тяжелый вздох.

– Ты попросила о помощи, а теперь, когда я согласился, решила убедить меня, что не стоит?

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Просто хочу понять, почему, иначе не смогу тебе доверять.

Ильрит останавливается, вызвав колебание в потоках воды, поджимает хвост и поворачивается лицом ко мне. Не умея двигаться столь же грациозно, чуть не врезаюсь в него, однако герцог вовремя придерживает меня за плечи. Потом поспешно убирает руки, и на его лице мелькает потрясение. Сперва отношу это на счет своей прямолинейности, хотя, судя по нашему общению, Ильрит вполне способен понять мои чувства, а после меня осеняет: ему ведь нельзя ко мне прикасаться.

– Утеря связей с этим миром является частью помазания. Желательно, чтобы в мир древних богов ты вошла чистой, как неисписанный лист, и предстала перед лордом Кроканом лишь сонмом молитв и голосом, исполняющим прощальную песню. Если же ты появишься перед ним, древним богом смерти, сохранив привязку к этому миру, тоскуя по живым, он отвергнет тебя, сочтет неподобающим подношением и продолжит изливать на нас свой гнев, – ровным тоном объясняет Ильрит, как будто и не было никакого прикосновения. – Цели достичь будет легче, если ты сама захочешь расстаться с этим миром, для чего, насколько я понял, сначала нужно позаботиться о твоей семье.

Вообще-то мне претит сама идея о жертвоприношении, но я стараюсь держать эти мысли в дальнем уголке сознания. Если моей семье ничто не будет угрожать, с остальным я сумею смириться…

– Хорошо. Рада, что мы поняли друг друга. – От осознания, что сам Ильрит тоже выиграет от этого поступка, мне становится легче. Гораздо проще воспринимать наши отношения как череду обычных сделок, а не гадать, чем вызвано очередное проявление доброты.

– Несомненно. – Ильрит по-прежнему висит на месте, но больше не торопится делиться своими мыслями. Лишь чуть приоткрывает губы, с которых, впрочем, не срывается ни слова. Черты его лица немного смягчаются. Неужели герцог… чувствует себя виноватым?

Намеренно стараюсь отрешиться от пристального взгляда Ильрита. Плевать мне на его угрызения совести. По правде говоря, ему не помешает помучиться. Если бы магия сирена оказалась сильнее и сумела разорвать связь между мной и Чарльзом, я бы не попала в такую переделку. И пусть я знаю, что и сама не без греха, есть некое порочное удовольствие в том, чтобы перекладывать вину на него.

Больше ни слова не говоря, Ильрит разворачивается и плывет вглубь туннеля.

Жаль, что появившаяся во мне магия никоим образом не помогает быстрее двигаться в воде. Остается лишь шевелить руками и ногами. Что ж, я хотя бы не устаю, поэтому могу плыть за ним следом, не рискуя окончательно отстать.

Мы минуем узкий проход, на потолке которого тускло светятся растущие среди водорослей цветы, и попадаем в комнату с куполом – тем самым, из мозгового коралла, который я видела по пути сюда. Узнать его достаточно легко. Однако все остальное в комнате выглядит по меньшей мере странно.

Свет, проникая через круглое отверстие в потолке, создает внутри неясный, дымчатый полумрак, который кажется почти… волшебным. И чуть жутковатым, учитывая, что хранится внутри.

К потолку подвешены рыбацкие сети, заполненные всяческими диковинами и безделушками. Монеты с полыми серединками, нанизанные на шпагат в виде гирлянд, покачиваются в потоках воды, будто колокольчики под порывами ветра. Сотни крон развешаны по комнате, словно бумажные украшения для праздника.

Здесь есть крючки всех размеров, от самых больших, используемых на рыбацких лодках, до мелких, соединяющих сети между собой. К стенам на манер гобеленов прикреплены паруса знакомых мне кораблей – тех, о чьей гибели я скорбела в доках после того, как становилось известно, что они не сумели пройти Серый проток.

Здесь есть якорь; к стене прислонена часть мачты, служащей обрамлением для носовой фигуры полуобнаженного мужчины, нашедшей свое место в углу. Корабельные снасти связывают сети друг с другом. На полу примостились астрономические навигационные приборы и солнечные часы. А еще тут бессчетное количество сундуков, с которых кто-то сорвал тяжелые замки.

Добравшись до середины комнаты, неуверенно замираю, разглядывая песчаный пол, на котором в беспорядке валяются кастрюли и сковородки, бесполезные здесь трутницы и бутылки с ромом, по-прежнему закупоренные и запечатанные воском.

– Что это за место?

Плыву по комнате, и везде, насколько хватает глаз, сложены груды случайных предметов вроде кружек и ботинок, которые напоминают мне – даже больше, чем сами сирены, жизнь под водой и противостояние духам, проникшим в воспоминания герцога – что я очень далеко от дома, там, где все вокруг странно и непривычно.

– Моя сокровищница, – после долгого молчания поясняет Ильрит, когда я поворачиваюсь в его сторону.

– Сокровищница? – недоверчиво уточняю я.

Мысль так быстро рождается в голове, что я не успеваю немного сгладить тон, и вопрос получается не слишком вежливым. Здесь, конечно, есть немного ценностей, те же связанные кроны или навигационные приборы, не испортившиеся от морской воды – если найти правильного покупателя, можно выручить за них неплохие деньги. Однако в большинстве своем все это… разнообразный хлам.

– Да, сокровищница, – бросает он, слегка раздраженный моим тоном. – Я потратил много лет, чтобы заполнить эту комнату драгоценными предметами.

– Обувь для тебя драгоценность? – Указываю на поношенный ботинок.

– Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты высказывала свое мнение. – Он отводит глаза, явно испытывая неловкость. Судя по позе, Ильрит всеми силами старается держать лицо.

– Тогда зачем ты меня привел?

Больше ничего не сказав, герцог скрывается в коралловом туннеле в другой части комнаты – не в том, через который мы сюда попали. Я же остаюсь на месте, сомневаясь, что Ильрит жаждет видеть меня там. Он не окликает, лишь подтверждая мои подозрения, поэтому я, предоставленная самой себе, вновь оглядываюсь по сторонам.

«Сокровища Ильрита», – мысленно повторяю я, снова неторопливо плывя вдоль стен комнаты. Внимание притягивает стоящая на полке кружка. Осторожно беру ее в руки, обращаясь с ней с гораздо большим трепетом, чем когда-то с посудой в «Опрокинутом столике». Сколько раз я бездумно пила из таких вот глиняных кружек? Теперь это всего лишь реликвия из ставшего невыносимо далеким мира, в который невозможно вернуться.

Может, жители портового городка позаботятся о моих родных? Представляю на миг, как все люди, с которыми я работала в Денноу, объединяются и собирают деньги, чтобы помочь им избежать долговой тюрьмы, воздавая должное за то, с какой самоотдачей все эти годы трудились мы четверо. Горожане, знавшие меня не только по слухам, первыми протянут руку помощи, а после их поддержат те, кто судачил за моей спиной – из жалости, чтобы моей семье не пришлось столкнуться с последствиями нарушенного обещания.

И пусть я всегда надеялась, что немногие друзья, которых удалось завести, не бросят моих родных на произвол судьбы, к примеру, помогут пережить горе после того, как меня поглотит морская пучина, или проследят, чтобы родители вовремя платили налоги, даже при самом лучшем раскладе жители Денноу не настолько щедры, чтобы собрать двадцать тысяч крон.

«Отец вечно в порыве щедрости угощал членов моей команды бесплатным элем».

Возвращаю кружку на полку, где та стояла, и замечаю небольшой скол у нижнего края. Тут же вспоминается вечер – год, а может, два назад, когда мы с Эмили, пошатываясь, брели к моему кораблю. Я опиралась на ее руку. На мгновение растягиваю губы в горькой, печальной улыбке. В тот вечер сестра упорно сводила разговор к одной теме.

– А он довольно красив.

– Не знаю, о ком ты.

– Все ты знаешь. О втором капитане «Успешного торговца». Ты его явно заинтересовала.

– Я замужем, Эми.

– Только на бумаге.

– Сейчас не время… – начала я, хотя сказать хотелось совсем другое. «Я нарушила клятву, и люди ясно дали понять, что они обо мне думают. Так что вряд ли я кого-то заинтересую, по крайней мере, в романтическом плане».

– А когда освободишься от этого гада, снова найдешь любовь? Ты заслуживаешь счастья, Виктория.

– Посмотрим.

Я так и не нашла для нее подходящего ответа, по большей части потому, что знала: даже если я когда-нибудь освобожусь от Чарльза, жить мне останется недолго. В конце концов сестра просто перестала спрашивать.

Вот и ладно. Ведь от моего несчастного сердца мало что осталось. Разжеванное и выплюнутое, оно сгнило от пренебрежения и перестало биться в холодном море. Даже в молодости, когда его переполняли надежды, я не слишком ему доверяла. А уж теперь и подавно.

В тот вечер следовало бы сказать сестре, что все, чья любовь мне нужна, уже рядом: Эми, мама и папа, члены команды и лорд Кевхан Эпплгейт. И пусть временами мне казалось, что их привязанность ко мне возникла не иначе как по велению магии, никто другой мне был не нужен. Любовь, о которой говорила Эми, уже давно не имела для меня значения.

Так вот, в тот вечер я прихватила из таверны кружку, которую пообещала отцу на следующий день вернуть в «Опрокинутый столик», но, пока поднималась на борт корабля, она выскользнула у меня из рук и упала в воду. Учитывая глубокие илистые отложения возле пристани Денноу, с ней пришлось попрощаться.

Неужели Ильрит находился там?

Да нет, это совсем другая кружка. Просто меня снедает тоска по дому.

Покачав головой, плыву дальше.

Здесь попадаются и другие причудливые вещицы, к примеру, серебряная трость. Мой взгляд вдруг притягивает витраж, на котором двое кружатся в танце. Провожу пальцами по переплетам между осколками цветного стекла.

– Это одно из моих любимых сокровищ, – замечает Ильрит.

Я и не слышала, как он вернулся. Однако герцог здесь, с сундучком в руках. С каждой минутой этот сирен кажется мне все более необычным. Трудно предугадать, что уже в следующий момент может прийти ему на ум. Или каковы его мотивы.

– Полагаю, эта вещица проделала очень долгий путь, чтобы оказаться в ваших водах.

– Правда? – уточняет он с искренним любопытством, и я решаю ему подыграть.

– Подобные стекла изготавливают к юго-западу от Денноу, очень далеко от того места, где ты меня забрал. Это искусство появилось еще в давние времена, но в наши дни по большей части утрачено. Есть лишь несколько мастеров, еще занимающихся этим ремеслом. – Слегка постукиваю пальцем по стеклу. – У меня в каюте была одна из таких картин. – На корабле, который теперь покоится на дне Серого протока.

– Изначально искусство создания картин из стекла зародилось в землях фейри. Вполне логично, учитывая их стеклянную корону, – сообщает Ильрит таким тоном, будто рассказывает общеизвестные факты. – Я немного представляю карту вашего мира. Кажется, те земли, о которых ты говоришь, как раз примыкают к территориям фейри.

Ну да, я плыла по реке через таинственные леса, в которых, по слухам, обитали фейри.

– Шил сказал, что люди когда-то жили в…

– Срединном Мире, – заканчивает он. – Людей создали дриады, любимые дети леди Леллии, больше всех походившие на нее. Она лично присматривала за их работой и направляла по необходимости. Невзирая на магическое происхождение, люди не обладали собственными способностями – возможно, потому что стали творением смертных, а не бессмертной, как все прочие народы Срединного Мира.

– Леди Леллия создала всех прочих, кто здесь живет?

– Похоже, тебя это удивляет. Она ведь, в конце концов, богиня жизни. – Ильрит изгибает губы в легкой усмешке. – Если верить легендам, фейри пытались научить ваших предков ритуальной магии, а некоторые люди отправились на запад, к вампирам, надеясь, что те помогут им пробудить живущую в крови силу. Но, полагаю, из этого ничего не вышло. Как бы то ни было, вскоре после этого создали Грань, и люди навсегда потеряли возможность овладеть магией.

– А для чего создали Грань?

– Ее установил король эльфов – прямой потомок первого эльфийского правителя, воздвигшего Завесу между нашим миром и Запредельем, – чтобы защитить людей от тех, кто из-за отсутствия магии захотел бы ими воспользоваться. В те времена в нашем мире было очень неспокойно.

– Магия, способная разделять миры… внушительное умение. Ты не думал попросить этого короля эльфов помочь с лордом Кроканом?

Ильрит качает головой.

– Когда в морях начала разрастаться гниль, мы затопили сухопутный мост, соединявший Вечноморе с остальной частью Срединного Мира, чтобы сдержать ее распространение. Стали внимательно следить за путевыми бассейнами, стараясь пользоваться ими как можно меньше, и закрыли сирен в наших морях. Теперь никто не может ни войти, ни выйти.

– Ты пришел за мной, – напоминаю я.

Ильрит поджимает губы.

– Это другое дело.

Не желая спорить на эту тему, сосредотачиваюсь на том, что в данный момент представляется более важным.

– Ты даже не попробовал выяснить, не смогут ли могущественные короли и королевы других земель вам помочь?

– Ни король эльфов, ни людская королева почти тысячу лет не появлялись в наших краях, чтобы выразить почтение лорду Крокану или леди Леллии. Подозреваю, что они позабыли о клятвах своих предков. – Трудно сказать, ранит его этот факт или оскорбляет. Или же герцог просто воспринимает его как данность? Возможно, все сразу. Мне ли не знать, как легко боль может превратиться в горькое принятие.

– Понимаю.

– Я думал, человек не сможет вот так сразу примириться с правдой о существующем порядке вещей. – Ильрит опускает сундучок на песок в центре комнаты.

– Я свалилась в океан; подверглась нападению, как мне теперь известно, одержимых духами сирен. Меня спас герцог сирен и нанес на руку странные узоры, наделившие некоей магией, смысл которой я так до конца и не смогла понять, теперь же выяснила, что она как-то связана с грядущим жертвоприношением, – перечисляю я, загибая пальцы. – Морское чудище потопило мой корабль; я пошла ко дну, но осталась жива; увидела еще одного морского монстра; побывала в воспоминаниях другого существа, не говоря уж о том, что до сих пор как-то существую под водой… Считай, что я готова поверить в невозможное. – Не хватает пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать все необычное, что со мной произошло.

– После твоей версии случившегося кажется еще более невероятным, что ты мне веришь.

– Не для меня, – качаю головой. – Я всю жизнь стремилась к приключениям, хотя искала их совсем не в тех местах… – Боясь, что эти мысли заведут слишком далеко, быстро заговариваю о другом. – Я много лет, раздвигая границы карт, изучала все доступные уголки мира. Древние боги и сирены – по-моему, отличное приключение.

Ильрит не сводит с меня взгляда, но сейчас в его глазах появляется какое-то новое, невиданное прежде выражение: спокойное, с проблесками теплоты, возможно, с нотками понимания и признательности. Когда момент становится почти неловким, Ильрит отворачивается и указывает на сундук.

– Ладно, теперь, когда мы все выяснили, давай займемся делом. Что сюда положить?

– Прости?

– Чтобы оплатить долг твоей семьи. Я же обещал помочь. Бери все что нужно.

Я медленно двигаюсь по комнате. Несколько неловко копаться в его «сокровищах». К сожалению, выбирать особо не из чего, но я не решаюсь прямо сказать, что почти все здесь – обычный хлам. Не хочу оскорблять Ильрита, ведь он пытается помочь мне и моим родным. А еще, судя по всему, его искренне интересуют люди. Иначе зачем бы ему собирать все это и называть сокровищами? Непростительно низко насмехаться над невежеством того, кто горит неподдельным любопытством и желанием учиться.

– Давай посмотрим…

Все, что я сложу в сундук, должно иметь ко мне хоть какое-то отношение, чтобы люди не стали задаваться вопросом, откуда у моей семьи взялись такие вещи. Меньше всего мне хочется навлечь на них обвинение в воровстве.

Кроме того, нужно брать то, что мои родные смогут быстро превратить в деньги. Предметы искусства, навигационные приборы и прочие реликвии, без сомнения, могут стоить довольно много, однако маме придется потрудиться, чтобы найти подходящих покупателей. Не хотелось бы, чтобы они теряли время.

Теоретически у них есть год, но, зная Чарльза, не сомневаюсь, что он обратится в Совет сразу же, как услышит весть о гибели моего корабля, и, возможно, потребует немедленной выплаты. Отсюда я не смогу с ним бороться. Может, Эмили подаст иск от имени семьи. Она знает, как это работает, но… Стараюсь подавить дрожь. Это мои проблемы, а не Эмили, так что не стоит перекладывать на ее плечи борьбу с Чарльзом и ответственность за судьбу родных.

От самокритичных мыслей меня отвлекает блеск золота. На полке в полураскрытой раковине покоится некая небольшая вещица. Странно, что я вообще ее заметила.

Подплываю ближе и зависаю рядом. Эта комната напоминает кладбище воспоминаний. Здесь всплывает на поверхность все, что я пыталась похоронить.

Сжимаю в пальцах обручальное кольцо, знакомое до последней потертости – вне всяких сомнений, мое. На внутренней стороне выгравированы инициалы, которыми я больше не пользуюсь.

– С тобой все нормально? – Ильрит подплывает ближе. Представляю, что отразилось на моем лице, когда я только заметила кольцо.

– Все хорошо. – Покачав головой, возвращаю золотой ободок в раковину. Это кольцо не имеет значения. Просто пустяк.

«Забудь о нем, Виктория».

– Я же вижу, что нет.

– Я сказала, все хорошо.

– Это кольцо явно что-то значит, – настаивает он. – В ту ночь оно соскользнуло и…

– Не стоит это обсуждать, – резко перебиваю я.

– Ты всегда такая? – слегка хмурится Ильрит.

– А ты? – Выпячиваю подбородок и делаю такое же лицо, как у него.

Ильрит не отступает, вторгаясь в мое личное пространство.

– Если хочешь его вернуть, просто попроси.

– Точно нет. – Я кривлюсь от отвращения.

– Значит, это не то, о чем я думал, – хмыкает он. И кажется, почти испытывает облегчение.

– И что же это по-твоему? – Черт бы побрал любопытство и мелькающие в голове мысли. Стоило закрыть эту тему.

– Расскажи, почему ты так расстроилась, когда его увидела, – просит он, не отвечая на вопрос.

– Тебе не понять, что творится в моем сердце, – парирую я. Если он не отвечает, то и я не стану.

– О-о, так это дела сердечные. – Ильрит складывает руки на груди и слегка откидывается назад, делая вид, будто смотрит свысока. Я тут же вспоминаю все жестокие насмешки, косые взгляды и шепотки за спиной, которые сопровождали меня в Денноу. Инстинктивно натягиваю на лицо бесстрастную маску. – Следовало догадаться, что здесь замешан мужчина.

– Прости? – приподнимаю брови, намеренно изображая равнодушие.

«Не показывай, насколько ранят их слова. Притворись, что тебе все равно».

– Ты сказала, что должна защитить родных, и я предположил, что речь о родителях или, возможно, братьях и сестрах.

– Именно это я… – пытаюсь объяснить, но слова даются с трудом.

– Теперь я ясно вижу, что у тебя есть возлюбленный, к которому ты хочешь вернуться. В этом есть смысл. Очаровательное колечко и все такое. – Похоже, он не допускает даже мысли, что этот возлюбленный давно остался в прошлом.

Слегка поворачиваюсь на месте. В теле ощущается такая тяжесть, что странно, как меня еще не утянуло на дно океана. Спускаюсь чуть ниже, но по-прежнему вишу в толще воды – в том же статическом состоянии, в котором находилась долгие годы. Хочется поставить Ильрита на место, заявить, что это он во всем виноват, поскольку одну связь его магия так и не смогла разорвать.

Но тогда придется слишком многое ему объяснить, рассказать о Чарльзе и связанных с ним сложностях, которые трогают за живое. Вряд ли я способна настолько раскрыть перед ним душу, поэтому привычно прячусь за холодным безразличием, как в случае с родными и членами команды, – незачем кому-то знать, насколько глубоки мои раны и как долго они зарубцовываются.

Растягиваю губы в легкой, немного ехидной усмешке. Ильрит чуть прищуривается, как будто чтобы лучше видеть.

– Ну, допустим, есть возлюбленный. Тебе-то что за дело?

– Он – просто еще одна нить, связывающая тебя с этим миром, которую придется разорвать. Чем меньше тебя что-то здесь удерживает, тем лучше, – коротко поясняет он. – Любовь только создает лишние сложности.

– Не могу не согласиться, – отзываюсь я с искренностью, удивляющей даже меня саму.

– Значит, у тебя нет возлюбленного?

– Нет. И ни одного мужчины, который хоть немного меня бы интересовал, – в высшей степени уверенно заявляю я и указываю на кольцо: – Для меня это всего лишь никчемная безделушка. – И отчего-то решаю задать ему тот же вопрос: – А у тебя кто-то есть?

– Не твое дело, – тут же ощетинивается Ильрит.

– Не очень-то здорово, когда кто-то сует нос куда не следует, верно? – Надеюсь, тему сердечных дел мы закрыли.

Герцог поджимает губы – понимает ведь, что я права. И все равно находит оправдание.

– Ты – наше подношение. Я должен знать, какие узы тебя здесь держат.

– Что ж, теперь ты в курсе, и хватит об этом, – бросаю я. Решительно выдерживаю его взгляд, всем своим видом предупреждая, что не стоит дальше углубляться в эту тему.

Очевидно, я представляюсь Ильриту в новом свете, поскольку выражение его лица меняется.

– Хорошо, – почти смиренно соглашается он, и я мысленно праздную победу. – Тогда… бери, что тебе нужно, и пойдем.

– В том-то и проблема. – Мысли о Чарльзе и близость Ильрита вызывают волнение, но я старательно не обращаю на него внимания. Сейчас я в шаге от того, чтобы обеспечить безопасность своей семьи, и не позволю себя остановить. – Здесь нет ничего, что могло бы даже приблизительно покрыть мой долг.

– Но…

– Знаю, это твои сокровища, – мягко произношу я. – Но я должна… очень много крон. Даже если мы поснимаем все твои гирлянды с монетами, это не сильно поможет.

– Что тогда нужно? Что ваши люди ценят и смогут принять в оплату долга?

Со вздохом провожу рукой по волосам. Каким-то чудом здесь, под водой, они не спутываются.

– Мало что по стоимости вытянет на двадцать тысяч крон… Бриллианты, редкие и благородные металлы… – Я резко замолкаю.

– Что-то придумала?

– Да… но вряд ли кому-то из нас это сильно понравится. – Я медленно поворачиваюсь лицом к Ильриту. Он терпеливо ждет. Что ж, посмотрим, насколько далеко простирается благосклонность этого сирена. – Я знаю, где находится корабль, полный серебра, одного из самых ценных для нас товаров, которое только и ждет, чтобы его забрали. Стоимость этого груза втрое превысит сумму моего долга.

– Где? – уточняет он и поджимает губы, явно сложив все детали воедино.

– На дне Серого протока.

Одиннадцать

– Если это какая-то уловка, чтобы сбежать…

– Не ты ли говорил, что сбежать я не сумею, поскольку уже помазана словами древних, попала в Вечноморе и все такое? – перебиваю я и обвожу руками окружающую воду, чтобы подчеркнуть все ранее услышанные от него предупреждения.

– Да, именно об этом я и хотел напомнить, – слегка успокаивается он.

– К тому же, – продолжаю я, не обращая внимания на его слова, – мне необходимо «разорвать связи с миром», а единственный способ сделать это – выплатить долг. Каждый серебряный слиток из тех, что мы везли, стоит тысячу крон. – Указываю на принесенный им сундучок. – Сюда вполне поместятся все двадцать слитков, а то и больше. Лучше плана у нас все равно нет.

– Ты хочешь вернуться к обломкам собственного корабля? – На его лице мешаются ужас и потрясение. В равных долях.

– Существовал бы другой способ, я бы его предложила, – поясняю я, сдерживая эмоции и пряча не предназначенные для него мысли в дальний угол сознания. – Иногда единственный путь ведет навстречу буре.

Мысленно выругавшись, Ильрит упирает руки в бока.

– Но это глупо. Для нас слишком рискованно спускаться в Серую впадину, пересекать Грань и останавливаться в Сером протоке. Не стоило мне на это соглашаться.

– Но ты согласился и теперь должен довести дело до конца.

– Неужели?

Герцог вскидывает брови и, вновь повернувшись в мою сторону, нависает надо мной. Я вздыхаю нарочито драматично, давая понять, что его поза на меня не действует, и слегка склоняю голову набок в знак того, что не отступлю.

– Ты обещал… – начинаю я.

– А ты обещала, что через пять лет вручишь мне свою жизнь.

– Не ты ли явился раньше? Если бы ты просто позволил мне миновать Серый проток, всего этого можно было бы избежать.

– Мне пришлось прийти. В противном случае один из эмиссаров лорда Крокана закусил бы тобой, и проклятие за это пало бы на все Вечноморе, – рычит герцог, подаваясь вперед. Я и не думаю отступать, и наши носы почти соприкасаются. – Более того, я никогда не утверждал, что приду ровно через пять лет.

– Но ты и не уточнил, что срок может оказаться меньше, – парирую я.

Герцог явно порывается что-то сказать, передумывает, потом пробует еще раз.

– Ты хоть когда-нибудь бываешь менее непреклонной?

– Нет. – По крайней мере, с тех пор, как начала новую жизнь и стала называться Викторией. И горжусь этим.

Ильрит отстраняется, и я мысленно издаю вздох облегчения. Надо же, я и не подозревала, что от его близости так сдавило грудь. Напряжение между лопатками немного спадает.

Герцог отплывает в другой конец комнаты и начинает рыться в куче «сокровищ», что-то бормоча себе под нос. Двигаюсь вперед, сокращая расстояние между нами, как будто от этого стану лучше его слышать. Конечно же нет, ведь общаемся мы исключительно с помощью мыслей.

– Ага. Вот…

Ильрит поднимает большой кусок дерева, внешне похожий на разделочную доску, и кладет ее поверх бочонка. На искривленной, разбухшей от воды поверхности вырезана карта. Я тут же узнаю изображенные на ней места, поскольку бесчисленное множество раз плавала по этим морям.

– Вот твой Серый проток. – Он тычет пальцем на скалистый участок, простирающийся вдоль побережья неподалеку от Северных гор. – Примерно здесь находится Грань. – Ребром ладони Ильрит касается края карты восточнее Серого протока. Там лежит море, откуда еще никто не возвращался.

– А это, стало быть, Срединный Мир? – Протягиваю руку и указываю на то, что осталось по другую сторону его ладони.

Герцог кивает.

– Именно там расположена Серая впадина. Глубокое ущелье, ведущее к Бездне лорда Крокана.

– Как раз размышляла, связаны ли они, учитывая названия…

– Ну, когда-то мы были единым миром. – Ильрит разводит ладони и кивает на другую сторону моей руки, изображающей Серую впадину. – А сейчас мы здесь.

– То есть Серая впадина расположена по ту сторону рифа. – Наконец-то мои растущие подозрения получают подтверждение. Ильрит снова кивает. – И оттуда появляются духи, монстры и гниль.

– Именно. Она тянется до самой Бездны лорда Крокана. – Проведя пальцем по карте, герцог останавливается на море где-то далеко на северо-востоке.

Теперь понятно, почему там вечные шторма, моряки рассказывают истории о призраках, а корабли один за другим идут ко дну.

– Серый проток напрямую связан с обиталищем вашего древнего бога смерти.

– Да. – Ильрит расслабляет руку и словно бы случайно вновь задевает мою ладонь. – Серый проток находится по другую сторону Грани, где магия сирен слабее, поэтому для моих воинов патрулировать его слишком рискованно. Кроме того, большинство пересекающих Грань духов не живут в Природных Землях больше суток или двух, по крайней мере, если не завладеют чьим-то телом.

– Как те, которые на меня напали.

Маяк Чарльза, ближайший к Денноу, стоит в самом конце Серого протока.

– Да. – Ильрит отводит глаза, и на его лице мелькает затравленное выражение. – То были мои воины, которым я поручил безрассудную миссию. В случившемся с ними виноват я сам. Поэтому пошел следом, чтобы даровать им чистую смерть.

– Если духи выплывают прямо из Бездны, то, вероятнее всего, они нападут на нас во время путешествия, – рассуждаю я. Герцог кивает. – Тогда почему бы нам не пойти другим путем? Используй ту же магию, с помощью которой быстро вытащил меня оттуда после нападения монстра Крокана.

– То был особый трюк, и повторить его не получится. Что же касается путевых бассейнов… как я уже говорил, их использование ограничили, чтобы предотвратить распространение гнили. Может, я сумею незаметно пройти через них один раз, но лучше пока приберечь эту возможность. Ведь еще придется как-то доставить серебро твоим родным.

– Тогда нам предстоит битва. – Подношу палец к губам и прикусываю кутикулу. – В конце протока есть проход через Грань?

– Да, – кивает Ильрит. – Именно так я последовал за своими воинами в ту ночь, когда мы встретились. И видел, как появились духи.

– Хорошо. Значит, сможешь пройти снова.

– Я сунулся туда лишь однажды, когда был моложе и гораздо глупее, – с горечью бросает герцог. В его словах слышится то же отвращение к самому себе, с которым он упрекал себя в воспоминаниях.

Сердце на миг сжимается от боли. Мне знаком этот бесконечный процесс самоуничижения, когда каждая мелочь тем или иным образом напоминает тебе о прошлых огрехах и неудачах, но в то же время вдохновляет на борьбу, побуждает доказать, что мерзкий внутренний голос ошибается.

– Спасибо, что повел себя так глупо, – почти против воли выдыхаю я. – Иначе я бы умерла в ту ночь.

Благодарила ли я хоть раз его за то, что он для меня сделал? Не помню. Даже если все получилось не так, как я надеялась… сирен подарил мне пять лет жизни, которых без него у меня бы не было.

Вероятно, все же нет, потому что Ильрит сразу поворачивается ко мне и на его лице мелькает удивление. Такое ощущение, что он многое недоговаривает. Впервые я жалею, что он отлично умеет скрывать мысли, и мне даже случайно не удастся заглянуть в его разум.

Не сводя с меня взгляда, герцог подплывает ближе и усаживается на край карты, потом подается вперед. Я замираю, и, кажется, сам мир на мгновение задерживает дыхание.

– Единственный способ добраться до Серого протока, где затонул твой корабль, – пройти здесь, в Срединном Мире, через Серую впадину. Это опасная, рискованная затея. Поверить не могу, что я хоть на миг всерьез задумался об этом. И все же, если мы решимся, я должен максимально обеспечить твою защиту.

– Я могу помочь в схватке. Мне много раз приходилось участвовать в барных драках и даже отбиваться от пиратов.

– Почти не сомневаюсь, что ты способна постоять за себя. На земле и в битве против смертных, – кивает Ильрит. Даже странно, что он так уверен в моих способностях. – Но сражаться под водой со своенравными духами? – Он поднимает бровь. Я слегка пожимаю плечами, слишком гордая, чтобы прямо признать его вероятную правоту. – Что ж, придется тебя научить.

– Научить? Как?

– Тебе нужно больше узнать о магии сирен и словах древних.

И почему мне кажется, что этим он лишь добьется собственной цели?

– Ты ведь не пытаешься хитрить? Не откажешься мне помогать, как только я выучу слова?

Ильрит касается пальцами моего подбородка, и я почти непроизвольно перестаю хмуриться. Он, как всегда, выглядит почти нереальным; вполне подходящий приверженец для бога смерти. Настолько великолепный, что от этого становится больно. Способный одним только взглядом заставить женщину броситься в его объятия.

«Не доверяй смазливым личикам, Виктория. Ты знаешь, чем это заканчивается».

– Мне ни к чему тебя обманывать. Ты уже согласилась.

Я киваю и стараюсь побороть дрожь, поскольку Ильрит не убирает руку от моего лица.

– Хорошо. Тогда давай начинать. Чем скорее, тем лучше.

– Следуй за мной.

Ильрит отталкивается от карты и плывет в один из четырех туннелей, выходящих из сокровищницы. Я даже не пытаюсь спорить.

Этот туннель ведет вниз. Постепенно стены из коралла сменяются каменными, с выгравированными на них замысловатыми узорами вроде тех, что имелись на клетке из китовых костей, куда меня посадили сначала.

Вскоре мы выплываем в другую комнату, и перед нами расстилается толща воды столь глубокого, насыщенного синего оттенка, что по сравнению с ним кажутся блеклыми самые чистые краски цвета индиго, которые когда-либо доставала мама. Сквозь перекрестье деревянных балок, частично закрывающих проем наверху, проникают лучи солнечного света. Вытесанные полукругом ступени, тоже покрытые резьбой, спускаются к платформе в виде полумесяца. Да это же амфитеатр!

– Тренироваться будем здесь, – объявляет Ильрит, плывя в самый низ. Я не отстаю. – Итак, давай начинать…

– Постой, у меня есть вопросы.

– Еще? – раздраженно замечает герцог, но в уголках губ появляется легкая усмешка, как будто он пытается сдержать смех.

– Я стараюсь постичь целый мир, который лежит за пределами моего собственного. Причем наполненный магией. – Опускаюсь на нижнюю ступеньку. – Я собираю фрагменты по кусочкам, однако еще не представляю, как выглядит картина целиком, а очень бы хотелось. Думаю, это поможет мне лучше понять магию.

– Ты вовсе не глупа, поэтому было бы странно, если бы не уловила общей сути. – Ухмыльнувшись шире, Ильрит складывает руки на груди.

– Лестью ты ничего не добьешься.

– А я-то надеялся чуть смягчить твою резкость.

– Прости, но «Резкость» – мое второе имя.

Герцог фыркает.

– Виктория Резкость…

– Датч, – заканчиваю я. – Моя фамилия Датч.

– Виктория Резкость Датч.

Звуки моего имени – пусть даже с «Резкостью» вместо фамилии Чарльза – непроизвольно вызывают на губах легкую улыбку.

– А теперь порадуй меня. Притворись, что я ничего не знаю, и объясни все подробно с самого начала.

– Ну, если хочешь. – Ильрит становится серьезным. – Лет пятьдесят назад лорд Крокан принялся бушевать, и наши моря стали опасными. Усилились штормы, возникли смертоносные течения, загнивали посевы, упала урожайность земель, его чудовищные эмиссары начали проявлять враждебность, возросло число духов, поскольку души больше не могли пересечь Завесу и уйти в Запределье, как было раньше, до появления гнили… И с каждым годом становилось все тяжелее.

Его рассказ вполне согласуется с тем, что я узнала еще в своем мире. Согласно моим исследованиям, первые истории о нападениях сирен возникли как раз с полсотни лет назад. И если в этих нападениях виновны скорее духи, чем сами сирены, то все сходится.

– Мы многое испробовали, чтобы умилостивить лорда Крокана, но ничего не вышло, поэтому для собственной защиты стали брать кусочки Древа жизни. Ведь, как мы знали, только использование магии леди Леллии могло уберечь живых от вторжений мертвых. Но этого оказалось мало. Наш предыдущий правитель герцогства Веры, герцог Ренфал, много лет изучал гимны древних, и его изыскания принесли плоды. Он, наконец, смог связаться с лордом Кроканом.

Имя этого герцога я уже слышала в воспоминаниях Ильрита, однако не упоминаю об этом.

– И что же выяснил герцог Ренфал? – уточняю я, уже подозревая, что это как-то связано с жертвоприношениями.

– Герцог получил сообщение от лорда Крокана. Древний бог возжелал, чтобы каждые пять лет, во время летнего солнцестояния, ему и его Бездне приносили в жертву полных жизни женщин, – поясняет Ильрит ровным тоном, как будто много раз тренировался произносить эти слова, не выдавая собственных мыслей. Но, мне кажется, чувствует он себя крайне неуютно. Несмотря на отрепетированную речь, его взгляд немного рассеивается. Герцог будто смотрит сквозь меня, чуть крепче стискивает челюсти.

Судя по воспоминаниям Ильрита, в этом деле как-то замешана его мать. Насколько я успела понять, духи, чтобы подобраться к душе, вытягивают из сознания сирен самые жуткие воспоминания. И для герцога тот визит к Древу жизни превратился в наиболее страшный кошмар.

Но это явно еще не все… Однако я не спешу подтверждать свои подозрения, поскольку не готова сейчас отвечать на его вопросы о собственном прошлом. Чтобы сотрудничать, нам не обязательно знать друг о друге лишние подробности. Это просто деловые отношения, как те, что связывали меня со многими в прошлой жизни.

– Эти жертвы явно не дали результата, – замечаю я.

– Нет.

– Почему?

– Неизвестно, – качает головой Ильрит.

– А больше герцог Ренфал ничего не говорил?

– Только то, что прежде, чем принести кого-то в жертву лорду Крокану, нужно провести помазание. Краткое общение с древним богом разрушило его разум, а после отняло и жизнь. Ни одна жертва не выдержит в Бездне достаточно долго, чтобы успеть предстать перед лордом Кроканом. А помазание очищает разум и душу, создавая достойное подношение, способное явиться пред очи древнего бога.

Звучит завораживающе. Да, пугает, но, тем не менее, очаровывает – конечно, до тех пор, пока я не представляю в роли жертвы себя.

Слегка откидываюсь назад и опираюсь на руку.

– И, поскольку остальные жертвы не сработали, ты решил привести меня?

– Да. Хотя это мог быть любой человек. Ты просто случайно подвернулась под руку.

– Ты и в самом деле знаешь, как заставить женщину почувствовать себя особенной, – сухо бросаю я.

Ильрит усмехается, однако продолжает уже более серьезно:

– Когда я стал герцогом Копья, то получил доступ к песням герцога Ренфала. В песне, которую он пел, рассказывая об общении с лордом Кроканом, есть упоминание о «руках Леллии». Большинство сирен посчитали, что речь об искре жизни – то есть лорду Крокану нужны еще живые жертвы. Другие выдвинули догадку, что пустые оболочки жертв должны сильно походить на его жену.

– Его… жену?

– Леди Леллия, богиня жизни, замужем за лордом Кроканом, богом смерти. Вместе они замыкают круг и поддерживают равновесие.

– Гигантское морское чудище – муж… дерева? – Я моргаю, как будто таким образом в словах может появиться больше смысла. Не помогает.

– Они в буквальном смысле древние боги, Виктория, – едва заметно улыбается Ильрит, как будто этот вопрос и все связанные с ним невысказанные намеки и сомнения ему тоже приходили в голову. – К тому же леди Леллия – это не само дерево. Она живет внутри ствола.

– Верно… – Вспоминаю его рассказ о том, как дриады создавали людей под руководством леди Леллии, и меня осеняет. – Думаешь, лорду Крокану нужен человек, а не сирена? Именно на это указывает фраза о «руках»? Поэтому остальные жертвоприношения не сработали?

На лице Ильрита почти явно отражается гордость, ведь после его рассказа я сумела выстроить ту же логическую цепочку, что и он.

– Когда той ночью я увидел тебя в воде, сразу после… ну, я не мог упустить столь хорошую возможность.

«Сразу после последнего жертвоприношения», – мысленно заканчиваю я, ведь лорд Крокан потребовал новую жертву каждые пять лет. Стало быть, предыдущая тоже оказалась неудачной. Его мать? Вполне возможно. Но я не задаю лишних вопросов и сосредотачиваюсь на том, чтобы удержать мысли при себе.

– Поэтому ты дал мне пять лет, – заключаю я. Ильрит кивает. Им двигала отнюдь не доброта, а обычный прагматизм. До сих пор я попросту была ему не нужна, поскольку, даже помазав меня магией, необходимой для жизни в Вечноморе, он, вероятно, не сумел бы все эти годы ограждать меня от смерти. – Мне же грозила гибель, поэтому ради сохранения жизни я согласилась бы на что угодно. Так ты получил добровольную жертву, готовую разорвать свою связь с миром и послужить благому делу.

Снова кивнув, Ильрит поднимает на меня глаза.

– Пять лет назад я поклялся себе и своему народу, что найду способ покончить с разрушением наших морей, вызванным гневом лорда Крокана, и больше никогда ни одной сирене не придется жертвовать собой.

Жестокое и бессердечное заявление – с человеческой точки зрения. Ильрит готов пожертвовать людьми, только бы спасти свой народ. Но можно ли его винить? Совет Тенврата поступил бы точно так же, если бы им вдруг пришлось поменяться ролями.

К тому же герцог имеет в виду совсем не это…

– Больше никогда и никому не придется жертвовать собой. – Оттолкнувшись от ступеньки, поднимаюсь вверх и зависаю прямо перед ним. Несмотря на то, что Ильрит от макушки до кончика хвоста намного выше меня, за счет пребывания под водой у меня есть уникальная возможность смотреть ему прямо в глаза. – Если я сумею стать «достойной» жертвой и смирить ярость Крокана, тогда больше не придется убивать ни людей, ни сирен?

– Да, если у тебя получится…

«Если получится…»

Звучит как стимул попробовать, почти вызов, и для меня это – лучшее побуждение к действию.

– Мне выпадали и более страшные испытания, чем разгневанный древний бог. – В этом плане Чарльз вообще вне конкуренции.

– Надеюсь, твоя уверенность имеет основание.

– Имеет. – Возможно, здесь, в мире живых, у меня осталось еще одно дело. Последний добрый поступок, который я могу совершить в своей жизни, полной наказаний за благие намерения. – А теперь научи меня, как пользоваться этой магией.

Двенадцать

– Магия сирен действует через наши песни, поскольку они звучат на языке души. Есть общие гимны, известные всем, и личные, в которые каждый вкладывает частичку себя. – Ильрит протягивает руку, словно собираясь меня коснуться, но останавливается. Его пальцы замирают над моей кожей. Ощущение струящейся между нами воды напоминает ласку, и я на миг захвачена очарованием момента. – Еще есть гимны древних, тысячелетиями передававшиеся из поколения в поколение, в которых заложены слова великой силы, но их значение давно затерялось во времени, и смертным постичь его не дано.

Ильрит поднимает другую руку и ведет пальцами над недавно нанесенными узорами, а я подавляю желание вдохнуть, расправить грудь и податься ему навстречу, чтобы кожей ощутить его прикосновения.

– Начнем с одной из моих песен. Так тебе будет проще понять, как обращаться к магии при помощи пения. А уж после сосредоточимся на гимнах древних.

«Магия. Я буду изучать магию!»

Невероятно, и оттого еще более захватывающе; словно грандиозное приключение, которого я ждала всю жизнь, искала за морями. Скольким людям выпала возможность овладеть подобной магией? Вероятнее всего, никому. Как бы жутко это ни звучало, но что может стать более эпичным началом приключения, чем смерть?

– Сейчас просто повторяй за мной.

Ильрит издает низкий звук, который заполняет пространство, отражаясь от всех поверхностей. Приятный, сладкозвучный, от которого сама вода пульсирует и трепещет вокруг.

Этот голос долгие годы был моей колыбельной. Преследовал меня, постоянно напоминая о неминуемой скорой кончине. Как следствие, я никогда должным образом не наслаждалась его красотой. Не засыпала, восторгаясь бархатным звучанием, не задумывалась о том, с каким мастерством этот сирен извлекал из груди ноты, дополнявшие высокий горловой фальцет. Почти пять лет Ильрит убаюкивал меня каждую ночь, но лишь сейчас я по достоинству оценила мелодию, заставлявшую моряков бросаться навстречу смерти из одного только желания расслышать ее получше.

Его голос и песня находят отклик в моей душе. Простые ноты наполняют до краев, не оставляя места для мыслей, сомнений или боли. Такое впечатление, будто в этих звуках скрываются все тайны мира, только и ждущие, когда я их раскрою. И хочется навсегда остаться в объятиях дивной музыки.

Ильрит внезапно замолкает. Я открываю глаза – когда только успела закрыть? – и ловлю его выжидающий взгляд.

Теперь моя очередь.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь повторить тон и звучание герцога, однако мысленно петь гораздо сложнее, чем разговаривать. Песня – это ведь не мысли, а скорее эмоции. Тогда, в воспоминаниях Ильрита, запеть оказалось легче, поскольку я находилась на суше. Здесь же у меня не получается взять ни единой ноты.

– Расслабься, Виктория. Не думай о песне. Почувствуй ее.

– Разве не нужно думать, чтобы издавать звуки? – слегка игриво уточняю я.

Герцог фыркает и закатывает глаза.

Прогнав с лица робкую улыбку, вновь смыкаю веки и пытаюсь заставить мышцы тела расслабиться, чтобы снова ухватить те ощущения, которые он вызвал во мне своей музыкой. Ноты, спрятанные где-то внутри, только и ждут возможности вырваться на свободу. Если бы удалось их подтолкнуть… Но я по-прежнему лишь безнадежно молчу. Песня, громкая, как никогда, звучит в самой глубине сознания, просится наружу, но не может – или не желает? – выходить.

От легких прикосновений к предплечьям вздрагиваю и резко распахиваю глаза. Ильрит кончиками пальцев проводит вниз по нарисованным узорам, спускается к рукам и по-настоящему сжимает мои ладони. А после начинает раскачиваться, навевая мысли о волне, которая то набегает на берег, то отступает, и я инстинктивно качаюсь вместе с ним. Совершенно синхронно мы движемся под музыку, слышимую лишь нам двоим. Чувства немного притупляются, как бывает при опьянении, однако я четко сознаю происходящее.

Мелодия во мне меняется. Это больше не соло, а дуэт, в котором два голоса сливаются воедино, воспаряют в радостной гармонии, шепчут о страсти и запретных тайнах, о тихой, ноющей боли, о жизни, которую не с кем разделить.

Это песня моей души, отдающаяся в каждой клеточке тела, вызывающая покалывание на коже – как будто невидимые пальцы поглаживают мне бедра. Я безотчетно наслаждаюсь этими ощущениями, подобных которым никогда не испытывала прежде. Они настолько странные, что стоило бы испугаться, и все же… до неприличия прекрасные.

Я крепче сжимаю его пальцы. Надо бы это прекратить, вот только не хочется. За последние годы из-за нерасторгнутого брака с Чарльзом мне пришлось отказать десяткам мужчин, и теперь, когда брачные клятвы перестали действовать, кажется, будто все эти представители противоположного пола, пожиравшие меня похотливыми взглядами, вдруг вернулись и тянутся ко мне, чтобы прикоснуться теплыми влажными руками. Все запретные желания внезапно обретают свободу, а любые непристойности, живущие прежде лишь в моих фантазиях, получают удовлетворение, и по телу разливается удовольствие без всякой примеси стыда.

Я дрожу и постепенно теряю контроль – то единственное, что так отчаянно стремилась сохранить. Первобытные инстинкты требуют сдаться на их милость. И все же я сдерживаю себя.

«Не поддавайся», – шепчет испуганный голос в глубине сознания. В прошлый раз, когда я уступила подобному порыву, оказалась на острове практически в одиночестве.

Песня внезапно обрывается.

– Не нужно сопротивляться, – тут же просит Ильрит и, резко развернув меня, притягивает к себе.

Прижимаюсь плечами и спиной к обнаженной коже его груди, и внутри зарождается стон. Беззвучно его сглатываю. Да и как иначе – мы ведь глубоко под водой, в мире магии. Я сама и есть магия.

– Ильрит, – бормочу я, борясь с собой. Песня так поглотила меня, что, несмотря на оцепенение, я чувствую себя слишком живой.

– Спой для меня, Виктория. – Он касается носом моего виска, как будто и в самом деле шепчет мне на ухо.

Приоткрываю губы, но с них слетает не вздох, а резкая, неуклюжая нота, слишком краткая и мимолетная. Жалкая попытка по сравнению с его песней и с той, что я ощущала внутри себя.

В глубине сознания слышится тихий смешок герцога. Он слегка разжимает руки. Из-за неудачной попытки тот транс, в котором мы пребывали, немного нарушается.

– И что ты делаешь? – интересуюсь я, но и не думаю отстраняться. Несмотря на отсутствие дыхания, грудь тяжело вздымается, как будто я только что преодолела Серый проток. Тело становится слишком чувствительным – как никогда в жизни.

– Пробую извлечь из тебя песню. – Ильрит все так же водит кончиками пальцев вверх и вниз по моим предплечьям. Прикусываю губу и пробую полностью очистить разум. Боюсь даже представить, что он может услышать, если я потеряю контроль над своими мыслями.

– Я думала, тебе нельзя прикасаться к подношению. – И все же я его не отталкиваю, не прошу остановиться.

– Самое главное, чтобы ты выучила песни, а после мы сосредоточимся на разрыве связей, – беспечно поясняет он. Типичный аристократ, считающий, будто правила писаны не для него. – К тому же здесь только мы, поэтому никто не узнает и не сможет сообщить о моих проступках. Или ты меня выдашь?

С трудом сглотнув, качаю головой.

– Хорошо. – Это слово отдается в самой глубине моего существа. – А теперь пой. Почувствуй песню. Не думай о ней. Не принуждай, не командуй. Пусть просто льется как продолжение тебя.

– Как? Я понятия не имею, что петь.

– В моем сне ты тоже не знала, а пела, – замечает он.

– Там происходило иначе.

– Почему?

– У меня была конкретная миссия. И сейчас нужно направление. Какой-нибудь указатель. – Задача, цель, к которой следует стремиться.

– Смысл песни не в конечном результате, не в том, что ее необходимо пропеть. Важен сам процесс.

– Но ведь нужно подготовиться и спланировать, что петь. – Даже я вынуждена признать, что в споре о песнях вряд ли переупрямлю этого сирена.

– Если ты станешь так беспокоиться о будущем, то лишишься всего, что уже имеешь в настоящем. – Ильрит кладет руки мне на живот поверх корсета. – В твоей жизни бывали моменты, когда ты просто… отпускала ситуацию и теряла себя?

Я снова закрываю глаза, и близость его тела отходит на второй план. Мысленно возвращаюсь в прошлое, вспоминая времена, когда выпускала ситуацию из рук… наплевав на все. И на будущее, и на саму себя…

До сих пор чувствую запах воды на коже Чарльза, когда мы голыми купались в лесном ручье неподалеку от моего дома. Он пробыл в городе всего неделю… остановился там, потому что у его повозки сломалось колесо.

В нашу брачную ночь он шептал мне сладостные слова, перемежая их поцелуями. Обещал любовь и уважение. Партнерские отношения.

И я, действуя на одних инстинктах, позволила себе раствориться в этом вихре. Он основательно сбил меня с курса, и я так и не сумела вернуться на прежний путь.

Какой могла бы стать моя жизнь, если бы я просто осталась на проложенной с детства дорожке? Однако мое сердце никогда не могло противиться зову приключений, а душа разрывалась между тем, что желанно, и тем, к чему стоило бы стремиться.

– Да, я теряла себя, но при этом и сама терялась в окружающем мире. Не слишком приятные воспоминания. И мне не хотелось бы возвращаться в те времена ни физически, ни мысленно. – Больше ни секунды не могу выносить те постыдные картины, что мелькают перед внутренним взором.

Лишь когда Ильрит отодвигается, понимаю, что он слышал мои слова. Внезапно вода, которая касается обнаженной кожи, ощущается слишком холодной.

Ильрит выпускает мои руки и хмурится, похоже, с искренним беспокойством. Но можно ли ему верить? А доверять?

– Что? – наконец уточняю я, больше не в силах выносить его оценивающего взгляда.

– Ты дрожишь.

– Я… не знаю почему, – тихо выдыхаю я, понимая, что он прав.

Герцог мрачнеет и протягивает руку, чтобы дотронуться до моего лица, но отчего-то останавливается на полпути. Хотя он ведь уже касался меня, и больше, чем я ожидала.

– Я должен рассказать тебе о помазании кое-что еще…

– Еще? – скептически уточняю я, пытаясь несколько ослабить напряжение.

В ответ герцог становится более серьезным.

– Я молчал, поскольку боялся, что это может тебя напугать.

– Больше, чем принесение богу в жертву? У тебя странная градация страхов.

Теперь уже Ильрит отводит взгляд, погружаясь в воспоминания, гораздо более глубокие и беспокойные, чем подсмотренное мной на пляже. Но поскольку я его видела… примерно подозреваю, что терзает сейчас герцога.

– Помазание состоит из двух элементов, у каждого из которых своя особая цель. Первый – пометить тебя гимнами древних, чтобы тебе открылся проход в Бездну, и Крокан понял, что ты предназначена для него.

Сама мысль быть «помеченной» для кого бы то ни было по-прежнему вызывает у меня отвращение, но я лишь киваю:

– Ясно.

– Второй элемент – разорвать твои связи с этим миром. Использование магии древних – тех обрывков, что мы еще помним от наших предков, – не проходит бесследно для разума и тела. И герцог Ренфал прекрасный тому пример. Ты не сможешь предстать перед лордом Кроканом и при этом сохранить разум в неизменном виде.

– Суть понятна. Но мне почему-то кажется, что это еще не все.

– Я распишу гимнами твое тело. – Ильрит указывает на покрывающие кожу узоры, проводит пальцем по ключице. – Но нанести их на душу сможешь только ты сама. Тебе придется их пропеть, и за каждое спетое слово последует расплата. К тому же для новой силы потребуется место, поэтому…

– Хватит юлить. Говори прямо, – решительно требую я, догадавшись, что он лишь тянет время.

– Каждое выученное тобой слово гимнов древних начнет разъедать твой разум и поглощать воспоминания. И ты не должна сопротивляться, иначе в попытке удержать в сознании наряду с силой богов слишком многое, что связано с земной жизнью, попросту сойдешь с ума.

Звучит довольно сложно. Но, во всяком случае, Ильрит сообщил все прямо, без уверток. Теперь нужно уложить эти сведения в голове.

– Песни влияют так на всех сирен?

– Наши личные песни даются не такой ценой. Мы просто черпаем их из собственной магии, а не пытаемся установить связь и призвать древнего бога.

– Понимаю… – Вытягиваю руку и провожу пальцами по узорам на предплечье. Всегда гадала, как работает магия сирен. Теперь наконец ясно, что мелкие заклинания они творят с помощью врожденного дара, но за более серьезные приходится расплачиваться. – И мне придется освоить это прежде, чем мы отправимся в Серый проток?

– Чем сильнее будут на тебе благословения древних, тем больше вероятность, что духи и посланники лорда Крокана позволят тебе пройти, а если и набросятся, ты сумеешь себя защитить. – Он даже не упоминает о собственной безопасности.

– Тогда давай сосредоточимся на песнях древних. – Смотрю ему прямо в глаза, чтобы подчеркнуть собственную решимость. – Других не нужно. – «Как и прикосновений…» Однако я не могу заставить себя прямо сказать об этом.

– Мы можем сперва попробовать выучить песни попроще…

– У моих родных нет времени, – возражаю я. – А я могу сама выбирать воспоминания, которых лишусь?

– Да, насколько мне известно. – Ильрит слегка опускает подбородок.

– Отлично. Тогда не стоит тратить время на что-то более простое. По мне либо все, либо ничего.

Ильрит никак не реагирует на мои последние слова. Похоже, сам о чем-то задумался. Вдруг на его губах появляется недоверчивая улыбка. С чего бы это? Покачав головой, герцог отворачивается.

– Так и думал, что услышу подобное.

– Не поделишься, что здесь веселого?

– Просто у тебя в жизни тоже были моменты, которые ты предпочла бы забыть. – Ильрит искоса смотрит на меня.

Неужели он слышал мои мысли о Чарльзе? Даже если да, у него достанет благородства никак их не комментировать.

– А у кого нет? – с деланым равнодушием пожимаю плечами. – Теперь давай попробуем еще раз. Уже по-настоящему.

– Я не смогу озвучить тебе все слова целиком, иначе рискую собственным рассудком, но пока ты не научишься читать надписи самостоятельно, буду произносить их по частям. – Герцог берет меня за руку, чуть вытягивает ее вперед и указывает на часть узора на моем предплечье. – Кул.

– Кул, – повторяю я.

Он проводит пальцем вверх по другой линии, останавливаясь в определенной точке.

– Та’ра.

– Култа’ра. – С трудом выговариваю я, как будто держу во рту с десяток твердых шариков. Пытаюсь придать ему форму, но не выходит.

– Помни, Виктория, что не нужно сопротивляться. Уступи, – мягко подсказывает Ильрит. Я всю жизнь боролась, сражалась изо всех сил, стремилась вперед, но, возможно, чтобы двигаться дальше, мне нужно отбросить прежние привычки. – Я буду просто задавать мотив, чтобы гимны древних не проникли в мой разум. А ты пой вместе со мной или в своем темпе.

– Хорошо.

Он закрывает глаза и начинает напевать.

– Култа’ра, – шепчу я и повторяю: – Култа’ра.

На этот раз по позвоночнику пробегает дрожь. Кожу начинает покалывать, однако напряжение, повисшее между позвонками, не ослабевает ни на миг.

– Култа’ра, – говорю вновь и выдергиваю руку из его ладони, теперь уже с трудом сознавая, что он до сих пор находится рядом. Пальцами правой руки провожу по узорам. – Култа’ра…

С каждым разом слово звучит все мелодичнее, проще слетает с губ, но, как и предупреждал Ильрит, тяжелее воспринимается разумом. В основании черепа зарождается боль.

– Култа’ра. – Почти похоже на пение. Запрокидываю голову и выдыхаю: – Култа’ра. – Сперва на низких нотах, после поднимаю тональность, потом опускаю. Раз за разом пропеваю его, меняя интонацию. Высокие, затем низкие. Полностью низкие. Снова и снова.

И все это время перед мысленным взором проносятся образы. Моя жизнь напоминает сильную грозу над ночным морем. Картины прошлого следуют друг за другом, и кажется, будто можно протянуть руку и отделить одно воспоминание от остальных.

Выбираю одно, с ручьем. В тот день Чарльз впервые назвал меня красавицей и подарил первый поцелуй.

– Култа’ра. – Слово похоже на вздох, а этот момент из жизни утекает сквозь пальцы и исчезает навсегда.

Открываю глаза и, моргая, рассматриваю узоры на своем предплечье. Те, по которым водил пальцами Ильрит, теперь становятся пурпурно-золотыми и немного меняют очертания.

– Молодец, – оценивает он, заканчивая собственную песню.

– Давай еще, – прошу я.

– Думаю, на сегодня хватит.

– У нас нет времени, – настойчиво напоминаю я. – Продолжим.

Ильрит так долго не сводит с меня взгляда, что я уже тревожусь, не обидела ли его чем-то.

– Ты потрясающая, хотя порой меня пугаешь, – наконец сообщает он.

– Знаю, – киваю я, изображая на лице нечто среднее между наигранным самодовольством и с таким трудом завоеванной уверенностью.

И мы снова начинаем петь.

Несколько часов спустя Ильрит отводит меня в мою новую комнату, расположенную в дальнем конце поместья, – очень милую, со стенами из кораллов, с балкона которой открывается вид на далекую впадину. Герцог, настороженный, как никогда, оставляет меня одну, но я слишком устала и даже не пытаюсь понять, что беспокоит его на этот раз.

Насколько могу судить, получалось у меня отлично.

Я выучила три слова. Стало быть… отказалась от трех воспоминаний?

Лежа на кровати из морской губки, медленно прокручиваю в голове свою жизнь, начиная с самых ранних лет, которые только могу вспомнить, и заканчивая сегодняшним днем, чтобы выяснить, какие моменты прошлого уже исчезли из памяти. Примерно на восемнадцати годах мысли вдруг спотыкаются.

Я помню, как впервые встретила Чарльза на рынке, потом он уже просит моей руки. А между этими событиями пустота. Что же там было? Несомненно, что-то… связанное с ним.

Я вдруг расплываюсь в озорной усмешке. Он считал, будто оставил след в моей душе, но сперва я лишила его всех законных притязаний на мою персону, теперь же вообще уничтожу всякую память о нем.

Жаль только, что Чарльз никогда не узнает, с какой легкостью я вычеркнула его из своей жизни.

Тринадцать

Следующим утром на рассвете ко мне в комнату приходит Лусия и под звуки песни водит руками над моим телом, но, в отличие от Ильрита, усиленно пытается не коснуться плоти. Ее стараниями на моей коже появляются темно-красные узоры, хотя и другого оттенка, чем после пения ее брата.

Вспомнив о нем, поспешно ищу какую-нибудь тему, чтобы отвлечься.

– А цвета имеют значение? – уточняю я, ожидая, пока она начнет наносить следующую серию узоров.

Лусия зависает у меня за спиной и, судя по едва заметным токам, держит пальцы где-то между правым плечом и позвоночником. Когда ее песня цветными узорами проникает в плоть и застывает на коже, возникает ощущение, будто она слегка царапает меня ногтями.

– Конечно. Красный символизирует силу, синий – удачу, черный – истину, зеленый – энергию, пурпурный – обещание, желтый – благоденствие…

Она продолжает перечислять цвета, большинство из которых еще не отметились на моей плоти.

– Похоже, когда помазание закончится, я превращусь в настоящее произведение искусства.

– Это точно, – раздается в ответ ее непринужденный, мелодичный смех.

– А что значит золото? – Я указываю на узоры, изменившиеся после моей вчерашней песни.

– Что помазание запечатлелось в вашей душе. Вы и в самом деле становитесь такой же, как старейшие, поэтому сможете предстать перед ними, не поддавшись при этом безумию. – Лусия убирает руку. Сегодняшнее помазание вышло короче предыдущего, и меня это вполне устраивает.

Тут на балконе материализуется Фенни.

– Пойдемте. Лорд Ильрит ждет вас в амфитеатре.

– Конечно.

– Берегите себя, ваша святость, – склоняет голову Лусия.

– Можно просто Виктория, – напоминаю ей.

Лусия только улыбается в ответ. Не знаю, получится ли в скором времени убедить ее отказаться от почтительных обращений.

Я плыву следом за Фенни. Сперва мне чудится, будто толщу воды пронзают лучи рассветного солнца, но, присмотревшись, понимаю, что вижу ту самую красноватую дымку, которую заметила еще в первый день.

«Вероятно, это и есть гниль».

– Вон там, вдалеке? – уточняет Фенни.

– Да. – Подавляю вздох, поскольку мысль вырывается непроизвольно.

– Она самая. Герцог Ильрит силой Острия Рассвета помогает удерживать ее подальше от наших земель. Однако часть гнили неизбежно просачивается внутрь, особенно в такие дни, как сегодня, когда течения замедляются и не относят ее во впадину.

– Эта гниль способна через впадину проникнуть в мой мир? – Если духи и чудовища нашли способ пробираться через Грань, то почему сквозь нее не может просочиться и эта зараза?

Фенни на миг замирает, однако тут же спохватывается и плывет дальше.

– Я не слишком разбираюсь в делах древних богов, в отличие от Лусии, но, наверное, вполне возможно. Если герцогства Вечноморя падут под напором ярости лорда Крокана, вряд ли что-то сможет удерживать гниль здесь. Мы боимся, что она уже распространяется по всему Срединному Миру.

– И моя задача – подавить ярость Крокана…

– Если на нас снизойдет милость свыше.

– Не слишком-то уверенно, – замечаю я.

– Прежде мы не приносили в жертву людей, поэтому результат непредсказуем.

Фенни даже не подозревает, что, говоря о невозможности что-то сделать, лишь побуждает меня сильнее стараться.

– Вам следовало объяснить все это с самого начала.

– Как так? – Фенни оглядывается через плечо. В этот миг мы как раз через дыру в потолке вплываем в сокровищницу Ильрита.

– Ради защиты своей семьи я с радостью пожертвовала бы чем угодно, даже жизнью. – Они многим помогли мне и столько всего из-за меня пережили. Это самое малое, что я могу для них сделать.

– Тогда хорошо, что вы теперь знаете.

Она плывет к туннелю, но я задерживаюсь в комнате, снова рассматривая все эти удивительные безделушки, отчасти напоминающие о доме.

– Фенни.

– Да? – Заметив, что я уже не следую за ней, сирена тут же останавливается. В ее тоне сквозит легкое нетерпение.

– Как герцог Ильрит все это собрал?

– Люди отлично умеют замусоривать собственные моря, – просто отвечает она. – По крайней мере, насколько я слышала. С тех пор как закрыли Вечноморе, лишь герцогам при наличии разрешения позволено выходить за его пределы. А прежде я редко покидала герцогство.

– Значит, Ильрит подобрал все эти вещи с морского дна?

– Да.

– Наверное, на это ушли годы.

– Воистину. – Не очень понимаю, какой смысл она вкладывает в это слово.

– Но зачем? – Мне до сих пор трудно представить, как герцог плавает по морям, собирая мусор. Может, он просто возмущен тем, что мы засоряем его воды всяким хламом? Но зачем в таком случае его хранить? И почему он называет эти вещи своим «сокровищем»?

– Герцога увлекает это занятие. И не мне его судить. – Фенни складывает руки на груди и под моим изучающим взглядом опускает голову.

– Вы тоже не понимаете причин, верно?

– Я всегда занималась внутренними делами Вечноморя. Если его светлость по той или иной причине не может решить какой-то вопрос, я беру его на себя. Если он не в состоянии что-то сделать, для этого есть я. Меня волнует исключительно благополучие нашей семьи и нашего народа, – отрывисто сообщает она.

Иначе говоря, Фенни дает понять, что не обязана копаться в мотивах герцога, да и не испытывает особого желания. Однако в ее словах кроется что-то еще. Некая фанатичная преданность своему делу? Неужели она считает, будто Ильрит не слишком годится на роль правителя? Как по мне – учитывая все, что я видела до сих пор, – герцог гораздо больше заботится о своем народе, чем большинство известных мне лидеров. Взять хотя бы лордов Тенврата, многие из которых предпочитают проводить время в своих салонах, попивая вино и не стремясь чего-то добиться.

– Вы невысокого мнения о своем брате, верно?

Фенни застывает, явно застигнутая врасплох.

– Дерзости вам не занимать.

– Возможно, – киваю я.

Вполне справедливое замечание, ведь своим вопросом я по сути нарушаю границы дозволенного, проверяя, насколько далеко могу зайти. Слова на грани оскорбления обычно побуждают собеседника начать оправдываться, сообщая ту правду, которую в противном случае он мог бы утаить. Несмотря на мою колкость, Фенни продолжает разговор, как я, собственно, и ожидала.

– Я очень уважаю своего брата. Он несет на своих плечах бремя ответственности за все герцогство. – Фенни скользит взглядом по комнате. – Порой Ильрит делает неожиданный, несвойственный мне выбор, но мое непонимание некоторых его поступков вовсе не означает, что я его не ценю. Пока он действует на благо нашего народа, судить его – не мое дело.

Тихо хмыкаю в ответ, но Фенни все равно слышит.

– И что смешного?

– Просто интересно, сказала бы моя младшая сестра нечто подобное обо мне.

О, Эми… вечная оптимистка, полная надежды, без проблем задающая любые каверзные вопросы. Из нас двоих она гораздо лучше.

Несколько мгновений Фенни изучает меня, затем тихо говорит:

– Вероятно, да. Так ведут себя большинство братьев и сестер. А теперь не стоит больше заставлять его светлость ждать.

– Постойте, Фенни. Кое-что еще.

Я подплываю к полуоткрытой раковине, в которой лежит обручальное кольцо. Казалось бы, мелочь, но оно всю ночь не давало мне покоя. Возможно, Ильрит прав, и некоторые нити, привязывающие меня к этому миру, легко разорвать не удастся.

Достав кольцо из раковины, в последний раз смотрю на инициалы, которых больше не ношу, и протягиваю вещицу ей.

– Избавьтесь от него, пожалуйста.

– Вы не имеете права…

– Оно принадлежало мне, – признаюсь я, – поэтому у меня есть полное право решать его дальнейшую судьбу. Хочу, чтобы оно исчезло.

– А почему вы не избавитесь от него сами? – со скептицизмом интересуется Фенни.

Отличный вопрос. Почему нет? Может, потому что от одной его близости начинают дрожать руки, а в голове звучит голос Чарльза, безжалостно отчитывающего меня лишь за мысли от него избавиться?

– У меня нет на это времени. Главное сейчас – помазание, – пожимаю плечами в попытке скрыть неловкость. – И я сомневаюсь, что стоит просить вашего брата, поскольку он вряд ли согласится вынести что-то из этой комнаты.

Фенни подплывает ближе и бросает взгляд на кольцо, потом выхватывает его у меня из пальцев и принимается вертеть в руках.

– Что это?

– Нечто принадлежащее теперь мертвой женщине, ни больше ни меньше. Так вы сможете оказать мне услугу и спрятать его подальше, в том месте, куда Ильрит никогда не заглянет?

Я бы забрала его с собой, но не хочу рисковать. К тому же одна мысль о том, чтобы держать обручальное кольцо при себе дольше необходимого, угрожает стабильности желудка.

– Хорошо. – Фенни прячет его в повязку, прикрывающую грудь. – А теперь пойдемте со мной.

Она начинает спускаться по туннелю. Я плыву следом, и от осознания, что мне больше никогда в жизни не придется видеть это кольцо, в движениях появляется некая легкость.

Фенни оставляет меня у входа в амфитеатр, и остаток пути вниз до самой сцены я проплываю одна. Герцог Ильрит уже ждет меня, сидя на нижней ступеньке, но при моем приближении выпрямляется.

– Я кое-что поняла, – сообщаю я.

– И что же?

– Ты мне солгал.

Опускаюсь на край ступеньки чуть выше него. Похоже, у меня сегодня враждебное настроение. Или я уже достаточно прочно обосновалась в этом странном мире и постепенно мой обычный непростой характер берет верх.

– Прости? – поднимает он брови.

– Ты заставил меня поверить, будто пересечь Грань совсем непросто. Рассказывал, что сам нечасто ходил на ту сторону, и столкнулся со мной в одно из своих редких пребываний там. – Решительным жестом складываю руки на груди. Я уже вполне привыкла двигаться в воде, и поэтому без труда сохраняю равновесие. – Но ведь это неправда, верно? Иначе как бы ты собрал целую сокровищницу человеческих вещей, которые можно отыскать лишь в другом мире?

Ильрит слегка поджимает губы, но по-прежнему молчит. Больше не в силах выносить его невозмутимость, отталкиваюсь от ступеньки и немного всплываю вверх. Герцог не сводит с меня взгляда, и в воде между нами вдруг сгущается напряжение.

– Знаешь, что я ненавижу в мужчинах вроде тебя?

– Нет. Но подозреваю, ты мне сообщишь, – подначивает он.

Я ведусь на его слова. Пусть считает, будто способен на меня повлиять – я ведь все равно собиралась ему сказать.

Зависаю перед герцогом и тычу пальцем ему в грудь.

– Такие, как ты, привыкшие все контролировать, обманывают безо всяких колебаний, а когда вас ловят на лжи, не испытывают ни малейшего раскаяния. И часто попросту делают вид, что вас неправильно поняли.

Ильрит хватает меня за руку, сжимая так крепко, что почти болят костяшки пальцев.

– Не оскорбляй меня, сомневаясь в моей честности.

– Нет? – Стараясь не хмуриться, склоняю голову набок. Несмотря на раздражение, я не доставлю ему радости, позволив вывести меня из себя. – Хочешь сказать, что не считаешь тех, кто тебя окружает, просто сборищем дураков?

– Наверное, в мире хватает дураков. – Он смотрит так пристально, как будто взглядом пытается проникнуть в мои мысли, без сомнения, чтобы отыскать там все имеющиеся слабости и комплексы. – Но много и вполне разумных, в частности, в моем окружении. В твоем здравомыслии, к примеру, я ни разу не сомневался.

Неужели это комплимент?

– Что я говорила о лести?

– Это правда, а не лесть.

– Ты меня почти не знаешь.

– Разве? – Он слегка ослабляет хватку.

– Тогда скажи мне правду.

– Я тебе не лгал. Проход через Серую впадину трудный и опасный. Но, как я уже упоминал, у нас есть и другие способы передвижения – путевые бассейны. – Ильрит все так же удерживает меня на месте.

– Ты сказал, их закрыли из-за гнили. – В памяти всплывают детали предыдущего разговора, и мой гнев немного утихает.

– Совсем недавно, – хмурится Ильрит. – И прежде чем ты начнешь искать, в чем бы еще меня обвинить, объясню: сюда я привел тебя, используя редкий эликсир из герцогства Веры, состоящий из измельченных листьев Древа жизни, смешанных с песком пляжа и разбавленных водой из его корней, который создает портативный телепорт, способный с помощью песни переместить тебя в самое сердце Вечноморя. У меня имелась единственная порция, и раздобыть другую не получится. Я ничего не скрываю, Виктория, и ни разу тебе не солгал.

Со вздохом уступаю и отвожу глаза.

– Ну, я все тебе объяснил?

Ильрит наконец отпускает мою руку. Я и забыла, что он ее держал, однако вдруг болезненно сознаю его отсутствие. Почему герцог с такой легкостью прикасается ко мне, если это запрещено?

– На данный момент.

– Ты сама доброта.

Ильрит плывет к центру сцены амфитеатра и протягивает руки. Я без колебаний направляюсь к нему. Нужно поскорее все выучить, чтобы спасти родных. Он вновь сжимает мою ладонь и притягивает меня к себе. Когда покрытый гладкой чешуей хвост касается моих ног, по телу пробегает дрожь.

– Итак, начнем, – низким голосом командует герцог.

Я стою на вершине маяка, ощущая за спиной жар пламени. Благодаря водяному колесу на одной стороне острова, куда без конца обрушиваются волны, светильник всегда медленно вращается, выхватывая из темноты скалы на отдаленном берегу, который тянется к непроходимому Серому протоку, известному своими вечными штормами.

Впрочем, можно даже не переживать, что однажды шторм вырвется из протока и доберется до острова с маяком… а жаль. Хоть это нарушило бы монотонность будней.

Каждые пять минут маяк освещает маленький сарай на дальнем берегу и привязанную там лодку, которой не пользовались уже три недели. Она, так же, как и я, вынуждена находиться здесь без возможности уплыть прочь.

Чарльз сказал, что уедет всего на несколько дней. Должно быть, его задержало что-то важное…

Заставляю себя проснуться. Я отлично знаю этот сон. Он преследовал меня уже столько раз, что я способна распознать его практически в самом начале и попытаться оттолкнуть.

В окно струится слабый свет, поэтому трудно сказать, что сейчас – глубокая ночь или уже раннее утро. От луны, полной во время моего попадания в Вечноморе, остался лишь тоненький серпик. Возможно, это ее свет либо же сквозь толщу воды уже пытаются пробиться первые лучи рассвета. Поднявшись с кровати, отталкиваюсь и плыву к балкону, чтобы понять, стоит ли пробовать вновь уснуть или же пора готовиться к встрече с солнцем.

В тот миг, когда я выплываю из-под висящего над головой кораллового выступа, раздается низкая, зловещая нота, от которой содрогается сама земля. За ней следует пронзительный звук, сильно напоминающий крик. Язык не повернулся бы назвать это пением. Я тут же настораживаюсь.

В шум вплетаются другие голоса, образуя хор вроде того, что звучал в мою первую ночь пребывания здесь. Сколько времени минуло с тех пор? Судя по луне, недели две. Мучительно мало, но в то же время бесконечно много, учитывая, что я целыми днями разучиваю слова и песни сирен.

Со стороны впадины не видно и следа щупалец. Прищурившись, силюсь различить в чернильной ночи какие-нибудь движущиеся тени, но тщетно. Там не мельтешат воины, не стрекочут дельфины.

Однако песня все продолжается, накатывает, как волна, стремительно, яростно, потом внезапно смолкает. Такое чувство, что голоса доносятся со всех концов поместья, издалека и с довольно близкого расстояния, если судить по тому, как они звучат у меня в голове.

В воде по-прежнему не заметно ни малейшего движения, и когда песня на несколько мгновений смолкает в следующий раз, кажется, будто само море затаило дыхание.

«Что-то явно происходит».

Внезапно в отдалении вспыхивает свет, потом мгновенно гаснет, будто исчезающий во тьме светлячок.

Краем глаза замечаю сбоку от себя какое-то движение. По спине пробегает холодок. Вдруг кто-то возникает сзади и сжимает мое тело невидимыми руками. Резко перехватывает дыхание. Я тщетно пытаюсь вдохнуть.

Впервые меня накрывает ощущение удушья. Вода свинцовой тяжестью давит на грудь, утягивая все ниже, ниже, ниже…

Чарльз вернулся.

Терпеливо жду на берегу, пока он привязывает лодку. Муж отсутствовал четыре недели – целый месяц; дольше, чем когда бы то ни было. Я буквально подпрыгиваю от едва сдерживаемого волнения: наконец-то я снова рядом с мужем – с другим человеческим существом.

Едва он отходит от лодки, бросаюсь к нему и обнимаю за плечи.

– Любимый, я так по тебе скучала!

– Прекрати свои истерики, жена. Я только приехал. Дай хоть немного отдышаться. – Обеими руками Чарльз отодвигает меня в сторону, будто игрушку, которую убирают на полку, едва она перестает забавлять.

– Истерики? Я…

– Разве мужчина не может хотя бы выгрузить вещи без того, чтобы на него не набросились?

– Извини, – быстро говорю я. – Просто я долго была здесь одна и…

– Неужели ты не можешь продержаться в одиночку даже месяц? – Чарльз достает из лодки свою сумку. – Я считал, что ты сильнее.

– Нет. Точнее, да. – Беру протянутую сумку и вешаю ее на плечо. – Конечно, могу. Я скучала по тебе, вот и все.

– Как дела на маяке? – тут же уточняет он.

Не у меня. На маяке. Вот что для супруга главное. Оно и понятно, ведь этот маяк обеспечивает безопасность Тенврата. Естественно, за ним нужно пристально следить. Но потом Чарльз непременно поинтересуется, как я.

– Все гладко, никаких проблем. Колокол звонит каждые полчаса. Все механизмы смазаны и подправлены; проверены в течение ночи, как ты и велел. Я даже почистила их сверху донизу.

Чарльз застывает, потом выбрасывает руку, со стороны походящую на метнувшуюся вперед змею, и хватает меня за подбородок, заставляя слегка сморщить губы.

– Ты заходила в мой кабинет?

– Нет, – неуклюже бормочу я.

Муж чуть ослабляет хватку и натягивает на лицо улыбку, а после, немного подавшись вперед, легонько чмокает меня в губы.

– Хорошая жена. Надеюсь, ужин готов?

– Да, я уже начала… то есть почти готов.

– Отлично. Мужчине по возвращении нужна домашняя еда и любящая жена. – Чарльз направляется в сторону маяка.

– Как поездка? – спрашиваю я, следуя за ним.

– Обязательно доставать меня этими вопросами? Я устал. – Вздохнув, муж что-то бормочет себе под нос.

Делаю вид, будто не слышу его слов, но…

Вспыхивает свет.

Раздается отдаленный крик. Не мой. Или, может, мой? Согнувшись пополам, судорожно хватаю воздух.

Холодная как лед вода черна, будто смоль. Моргаю, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Неужели я каким-то образом ослепла? Однако постепенно мир вокруг вновь наполняется красками, становится светлее. В ушах снова звучит песня, на этот раз более медленная и содержательная. Ведет ее знакомый голос, который…

Доносится прямо из-за спины.

От могучей фигуры Ильрита, зависшей в толще воды, исходит какая-то сверхъестественная сила, а копье из светлого дерева у него в руках излучает слабый серебристый свет. Вода снова движется, и усики тени постепенно исчезают в окружающих потоках.

Сердце по-прежнему бешено колотится от страха, а при виде образов, возникающих перед глазами всякий раз, как я моргаю, внутри все сжимается от отвращения. Что-то прочитав на моем лице, Ильрит слегка отстраняется и медленно, словно стараясь не пугать меня, прислоняет копье к одной из колонн, которые тянутся вдоль балкона.

– Что ты сделал? – наконец произношу я. Слова выходят хриплыми и невнятными, слабыми, полными муки.

– Дух прорвал нашу оборону и проник в поместье, – поясняет Ильрит. Несмотря на серьезность заявления, в голосе слышатся извиняющиеся нотки. Он спускается ко мне на пол, поджимает под себя хвост, становясь уже менее пугающим. Все его движения наполнены мягкостью, и я начинаю успокаиваться. – Он искал тебя, пытался подточить твою душу и похитить тело.

– Здесь был… дух? – потрясенно переспрашиваю я.

– Я его изгнал. – Действуя все так же не спеша, Ильрит указывает на копье. – Успел вовремя, и он не нанес серьезного ущерба ни твоему разуму, ни помазанию. Однако я все же не сумел предотвратить нападение… – Ильрит сжимает руку в кулак, только этим и выдавая собственную ярость. – Он не должен был вообще тебя коснуться. Прости.

Впиваюсь ногтями в лежащий подо мной коралл, надеясь, что вкупе с давлением воды это поможет мне до конца прийти в себя.

– Спасибо, что явился, как только смог, – бормочу я. – Видимо, наши уроки пока не сильно помогли. Ты прав… я не готова отправляться во впадину.

Между нами повисает тяжкое молчание. Ильрит не возражает, и это ранит глубже, чем я ожидала. Конечно, мы оба знаем, что я права. Даже после двух недель занятий в этом мире от меня еще мало проку. Закрываю глаза, как будто могу физически укрыться от стыда.

– Виктория… – шепчет герцог и мягко приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть прямо на него, – ты помнишь, в каком состоянии я выбрался из впадины? Сколько сил потребовалось, чтобы привести меня в порядок? – Я киваю. – Сейчас, к счастью, я легко с ним справился. Ты сопротивлялась любым пыткам, которые он применял, и это доказывает твою силу. Даже то, что духа потянуло к тебе, в некотором смысле хорошо. Значит, тобой постепенно овладевает магия богов.

Ильрит намеревается коснуться моей щеки, но при виде тянущейся к лицу мужской руки меня острым осколком стекла пронзает воспоминание о Чарльзе. Я вздрагиваю. Герцог мгновенно отстраняется.

– Прости, – выдыхаю я.

– Тебе не за что извиняться. Я знаю, каково это, когда тебя буквально потрошат, вытаскивая наружу глубочайшие страхи и самые затаенные сожаления.

Да уж, «потрошат» – вполне подходящее слово.

– Поверь, Виктория, ты делаешь успехи.

– Я их не чувствую.

– Зато вижу я, – твердо говорит Ильрит, и я, не удержавшись, поднимаю на него взгляд, хотя так и продолжаю сгорбленно сидеть на полу. Волосы медленно развеваются вокруг лица, время от времени скрывая герцога из виду. – Поверь мне, раз уж ты не доверяешь собственным ощущениям.

Я уже готовлюсь возразить – да как он смеет утверждать, будто я не доверяю себе? – когда в глазах Ильрита мелькает понимание. Я ведь видела его состояние. Тогда он чувствовал себя столь же беззащитным, как и я сейчас.

Возможно, именно поэтому дальше я действую инстинктивно, и когда герцог порывается уплыть, хватаю его за руку.

– Подожди! – с отчаянием выпаливаю я. – Подожди, – повторяю уже мягче. – Пожалуйста… я не хочу оставаться одна. Побудь еще немного.

Ненавижу испытывать слабость и от кого-то зависеть, однако этот дух вытащил на поверхность миллион воспоминаний, которые мне нужно загнать обратно в самые темные уголки разума, подальше от сознательных мыслей. Если же я останусь одна, то буду раз за разом прокручивать их в голове.

Ильрит опускается рядом со мной. Наши бока соприкасаются, как будто их притягивает друг к другу некая безотчетная сила. Он медленно сжимает мои ладони. Мы переплетаем пальцы, и это выглядит удивительно интимно.

– Все хорошо, – тихо заверяет он. – Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

– До тех пор, пока меня не принесут в жертву, – с горьким смешком добавляю я.

Кто бы мог подумать, что мысли о жертвоприношении способны хоть немного поднять настроение?

Я жду, что Ильрит рассмеется вместе со мной. Однако он лишь хмурится, а в глазах читаются противоречивые эмоции.

– Ваша святость, вы… – Лусия заплывает на край балкона и резко останавливается, уставясь на наши сцепленные руки сначала в замешательстве, после с беспокойством и, наконец, обвиняюще. – Ваша светлость, я пришла проверить ее святость и убедиться, что ни один из рисунков не нарушен.

– Я как раз с этим заканчивал, – непринужденно лжет Ильрит.

Отпустив меня, он чуть поспешнее обычного отплывает в сторону, как будто стремится поскорее увеличить расстояние между нами.

Но Лусия неожиданно преграждает ему путь.

– Вы не должны к ней прикасаться, – замечает она, намеренно сделав так, чтобы эти слова услышала и я. Неужели Лусия полагает, будто все началось с моей подачи? – Ей нужно разорвать связи с этим миром, а не углублять их.

– Ей нужно сохранить ясность ума, – возражает Ильрит. – Духи способны искажать сознание. Я просто хотел убедиться, что она не пострадала.

– Ей нужно выбросить из головы все мысли. И о вреде, и об утешении.

– И какая нам от нее польза, если она потеряет все последние воспоминания, а предыдущие истают сами собой? Да как только мы отправим ее в Бездну, ею завладеет первый же дух.

Ильрит на моей стороне, и я немного расправляю плечи. Только это очень странно… Почему мужчина, намеренный принести меня в жертву, ко всему прочему превратился в моего защитника? И, что еще важнее, отчего от осознания данного факта по телу разливается такая легкость?

– Чтобы предстать перед лордом Кроканом в качестве достойного подношения, она отправится в Бездну не более чем пустым сосудом. – Лусия с выражением холодного безразличия подплывает ближе, но в ее глазах мелькает печаль. И все же она лучше Ильрита справляется с чувством вины. – А теперь, ваша святость, я могу проверить узоры на вашем теле?

Оттолкнувшись от пола балкона, чуть всплываю вверх.

Ильрит исчезает, не сказав больше ни слова и даже не глядя в мою сторону.

Застываю неподвижно, пока Лусия плавает вокруг меня, жестом показывает поднять руки и осматривает их с обеих сторон, после заплывает за спину и просит выпрямиться.

– Лусия, – тихо говорю я, больше не в силах выносить молчание. По крайней мере, сейчас хотя бы есть на чем сосредоточиться.

– Да?

– Я это сделаю, клянусь. Я знаю, что поставлено на карту. – Ради моей семьи и всего Вечноморя.

От мысли о том, чтобы превратиться в жертву, по спине до сих пор пробегает холодок, но другого выхода нет. Я сама собственными поступками завела себя на этот путь, и теперь мне придется по нему пройти до самого конца. Возможно, вся моя решимость – лишь жалкая попытка притвориться, будто последний шаг я выбрала сама, и вернуть себе хоть немного влияния в ситуации, когда от меня не зависит практически ничего.

Впрочем, отчего-то в голову все чаще лезут мысли о призвании, от которых не получается отмахнуться.

Я должна сыграть свою роль в этой борьбе. Обязана. Я ведь пообещала Ильриту, что через пять лет вручу ему свою жизнь, и поклялась самой себе не нарушать больше клятв.

Порой наиболее простые решения оказываются самыми значительными.

Лусия, замерев, слегка склоняет набок голову, словно рассматривая меня под новым углом.

– Как ни странно, я вам верю.

Четырнадцать

Проходит почти пять недель. Каждый день я провожу в амфитеатре. После нападения духа у меня появился лишний стимул полностью погрузиться в изучение песен под руководством Ильрита.

Начинаем мы с рассветом, когда Лусия или Фенни провожают меня к нему, а заканчиваем в сумерках, и в компании Ильрита я возвращаюсь в комнату. Вообще мне никто не запрещал покидать свое жилище по ночам, однако я ни разу не выходила оттуда после наступления темноты. Порой просто слишком устаю, в другие дни чересчур остро ощущаю, как дух призрачными руками сжимает мне горло.

За это время песнопения еще несколько раз нарушали ночную тишину поместья, но ничего столь страшного или зловещего, как те два нападения, с которыми я столкнулась, не случилось. Поначалу эти напевы для меня ничего не значили, но чем дольше я работаю с Ильритом, тем сильнее пробуждается во мне внутреннее понимание.

Судя по всему, те редкие ночные гимны поются для защиты.

«Держитесь подальше, – выпевают сирены десятками голосов, каждый из которых произносит разные слова в разной тональности, но каким-то образом вместе они сплетаются в совершенно гармоничную мелодию. – Держитесь подальше…»

По ночам, ложась в постель, я выискиваю среди них голос Ильрита. Его легко заметить, как огонь маяка на далеком берегу. Я цепляюсь за этот звук, позволяя ему заполнять пробелы в моих воспоминаниях, возникающие после работы с магией. Он успокаивает боль в душевных ранах, которые я старательно ото всех прячу.

Голос герцога мучительно прекрасен. Он вызывает трепет, проникает в душу, успокаивает моего внутреннего зверя, который от боли мечется по клетке. Притягательность его голоса невозможно отрицать, хотя я понимаю, что нельзя ей поддаваться. Его легкие, мелодичные слова вызывают во мне настоящую бурю, которую я бессильна обуздать – остается лишь ее приветствовать. И наслаждаться его песнями, об упущенных моментах которых я, наверное, еще пожалею в последние дни существования.

Но однажды наступает утро, не похожее на остальные.

Ко мне приходят сразу и Лусия, и Фенни. В зареве рассвета они зависают над моим балконом. Приподнимаюсь на кровати. Обычно я просыпаюсь рано, так что заметила их, как только сирены заплыли на территорию моих покоев.

– Сегодня вы не встречаетесь в амфитеатре с лордом Ильритом, – объявляет Фенни.

– Нет? – поднимаю брови. Золотые линии оттенили уже многие рисунки на моем теле, навсегда унеся с собой обрывки различных воспоминаний. Теперь узоры покрывают приличную часть кожи, однако и незаполненных участков хватает, так что работе пока не видно конца.

– Нет. Вам нужно присутствовать на небольшом собрании знати герцогства. – Судя по тону Фенни, спорить нет смысла.

Однако я все равно пробую возражать.

– Неужели для меня не найдется занятия получше? – Поднимаюсь с кровати. – Мне нужно учить еще слова и проводить помазание, чтобы появились новые узоры.

Лусия бросает на Фенни взгляд, в котором сквозит согласие. Неожиданный союзник. Однако она молчит.

– До летнего солнцестояния, когда вас предложат лорду Крокану, еще почти пять месяцев. Однако всего через несколько недель вас придется отправить в герцогство Веры для последних приготовлений перед солнцестоянием. Вполне уместно, если сперва мы позволим встретиться с вами нашим дворянам. Поскольку вы человек, к вам уже будут относиться с преувеличенным вниманием. В ваших же интересах найти себе союзников среди наших подданных, которые более расположены принять вашу сторону.

Интересно, почему Ильрит ни разу не упомянул о представлениях, знати и прочих формальностях?

– У меня сложилось впечатление, что жителям герцогства не дали права выбирать, делать ли меня подношением.

– Верно.

– Отлично, – поспешно говорю я, не давая ей вставить ни слова. – В таком случае я бы предпочла заняться тем, что действительно важно, а не выставляться напоказ.

– Не оскорбляйте наши обычаи, – резко бросает Фенни. – То, что вам предназначено умереть, вовсе не значит, что и нам всем тоже. Не стоит эгоистично думать, будто ваши действия не затрагивают остальных.

– Эгоистично? – Слово поражает меня до глубины души. Во мне вспыхивает гнев.

– Фенни, – не слишком уверенно укоряет ее Лусия. Вот тебе и союзник.

– Вам предстоит умереть и…

– Отведите меня к Ильриту. Сейчас же, – перебиваю я Фенни.

Она лишь скрещивает руки на груди и не двигается с места. Лусия переводит взгляд с меня на сестру и обратно, наблюдая за бессловесной битвой характеров. Я прищуриваюсь.

– Однажды я оказала вам личное одолжение, – холодно напоминает Фенни. На лице Лусии мелькает замешательство. – Теперь прошу об ответной услуге.

«Проклятье!» Она использует против меня ту историю с кольцом. Но хотя бы можно не сомневаться, что Фенни и в самом деле навсегда избавилась от той дурацкой вещицы.

– Хорошо, – уступаю я. – Только на этот раз. И мы в расчете.

– И вы будете достойно держаться перед нашей знатью. – Фенни убирает несколько прядей волос под повязку, скрепленную при помощи тонкой острой раковины. – Ильрит сказал, вы довольно способная, если вас как следует замотивировать.

– Мотивации у меня хватает. Возможно, я вас еще удивлю, – сообщаю ей. Пусть я не особенно люблю важные сборища и всегда предпочту выпить кружку эля в «Опрокинутом столике», чем потягивать изысканное вино из хрустальных бокалов в компании высочайших господ, строящих козни друг против друга, но… – Я бывала на многих шикарных вечерах, устраиваемых знатью тех мест, откуда я родом.

– Хорошо. Но вряд ли вам это сильно поможет в обществе сирен.

– Что ж, проверим, – бросаю я вызов.

В течение следующего часа мне дают очень сжатое представление о сиренах, сильно отличающееся от всего, что я слышала о них до сих пор. Фенни рассказывает о комплиментах и запретах, об этикете, политических танцах и знати. В голове накапливаются новые сведения, которые я твердо намерена запомнить. Я не выставлю себя на посмешище и превзойду все ожидания Фенни относительно меня, в качестве стимулов цепляясь за злость и досаду.

Больше всего меня поражает, что представления сирен о «подходящих нарядах» для официальных мероприятий кардинально отличаются от людских. Более того, многих людей крайне шокировали бы предложенные мне варианты. Я-то хотя бы моряк и повидала мужчин и женщин, работавших во всякой разной одежде… и даже без нее. Ведь труд на корабле достаточно тяжелый, поэтому порой лучше снять лишнее, чтобы чувствовать себя комфортно.

Я все же настояла – к большому разочарованию Лусии и Фенни, – чтобы мне оставили корсет. Они-то сначала предложили высвободить грудь и прикрыть ее несколькими слоями шифона, не скрывающими ровным счетом ничего. Потом решили нацепить на вершины моих грудей ракушки, скрепленные нитями из жемчуга и серебряных бусин. Довольно смелое решение, по сути, мне даже понравилось, однако это украшение не продержалось бы на мне дольше нескольких секунд, так что я с таким же успехом могла бы пойти на прием обнаженной.

Пусть я и не слишком щепетильна в вопросах скромности, не хотелось бы лишиться собственной одежды, ведь корсет, стоит лишь его снять, мгновенно исчезнет, как и моя рубашка, а он мне нравится. Из всей своей одежды лишь его я шила на заказ, и идеально подогнать корсет оказалось не так-то просто, поэтому пока я не готова с ним расстаться. Особенно учитывая, что впереди меня ждет впадина.

В качестве компромисса я надеваю ожерелье по их выбору – примерно того же стиля, что и у Лусии, с нитями бусин и жемчуга разной длины, прикрывающими плечи, руки и торс и свисающими до самой талии.

Трусы – короткие шортики – мне тоже оставляют, по большей части потому, что не знают, чем их заменить, поскольку у сирен не предусмотрено других вариантов для двух человеческих ног. Поверх исподнего, от талии до бедер, меня прикрывают тканью, ранее предназначавшейся для груди, чтобы нижняя половина тела выглядела немного более «презентабельно».

– И напоследок вот это. – Фенни подплывает ближе и достает из висящей на бедре сумки простой кулон на кожаном шнуре в виде маленькой раковины с выгравированными на ней символами, которые похожи на узоры на моей коже. Из-за инкрустации серебром в неверном свете подводного мира кулон испускает почти мистическое сияние. – Такие дают детям, когда они только начинают осваивать слова и речь. Кулон помогает сосредоточиться, чтобы лучше скрывать те мысли, которые не предназначены для посторонних. Следовало дать его раньше, но я не сразу сумела отыскать эту вещицу.

Немного потрясенная, наблюдаю, как Фенни надевает его мне на шею поверх нитей жемчуга. Эта женщина всегда казалась мне немного резковатой, и я не ожидала от нее подобной заботы. Но Фенни явно приложила все силы, чтобы найти для меня кулон.

– Так вы не поставите в неловкое положение ни себя, ни герцога.

Ну, возможно, я ее слегка перехвалила.

– Спасибо. Ценю вашу заботу, – тем не менее благодарю я.

– Не подведите нас. – Бросив на меня последний взгляд, Фенни отплывает в сторону. – Думаю, мы достаточно ее подготовили.

– Еще как! – с притворным возбуждением восклицаю я.

Фенни пропускает мое саркастическое замечание мимо ушей.

– Думаешь, они сочтут ее презентабельной? – неуверенно уточняет Лусия.

– Да. – Но, кажется, Фенни сама не до конца уверена. – А теперь, прошу, следуйте за мной.

Пытаюсь плыть за ней, но мне так туго стянули бедра, что нормально двигаться не выходит. Остается лишь дергать ногами ниже колен либо изгибаться всем телом на манер червяка, уподобляясь самим сиренам. Впрочем, они без проблем плавают подобным образом, выглядя при этом грациозно и быстро достигая нужной скорости, тогда как я ощущаю себя неуклюжим шутом. Уже представляю, насколько «удачным» получится прием.

Лусия замедляется и, сняв с бедер кусок ткани, оборачивает им руку, а после подцепляет меня под локоть.

– Могу вам помочь. – Похоже, эти слова адресованы лишь мне, поскольку Фенни не оглядывается.

– Спасибо, – сосредоточенно отвечаю ей.

– Не за что, – улыбается она, и мы плывем вместе.

Не очень удобно, но немного легче, чем в одиночку.

По-прежнему сосредоточившись на Лусии, вспоминаю ту ночь, когда напал дух.

– А разве это прикосновение разрешено?

Вопрос ее, похоже, удивляет. Лусия задумчиво поджимает губы и немного сдвигает руку.

– Во-первых, тут есть ткань. А во-вторых, оно…

– Что? – уточняю я.

– Другое.

– Как это?

Лусия смотрит на меня, взглядом намекая, что я должна понимать разницу, потом выдавливает улыбку.

– Это прикосновение гораздо более практичное и необходимое. Оно не сможет привязать вас к этому миру. Главное, не допускать контакта кожи к коже.

«А утешать меня после кошмара, силой вызванного в моем сознании, не относится к необходимому?» – с горечью думаю я.

Мысль довольно сильная. Быстро кошусь на Лусию. Она никак не реагирует. Затем на Фенни. Та не замедляется и даже не оглядывается.

Кулон работает!

Облегченно вздыхаю про себя, только сейчас осознав, насколько тяжело мне давалась необходимость постоянно скрывать собственные мысли и беспокоиться о том, что их может кто-нибудь услышать. Наконец-то впервые за несколько недель мой разум принадлежит мне и только мне.

– Спасибо за объяснение, – говорю я. Лусия кивает.

Она действительно верит, что меня оно удовлетворило? Или нет? К счастью, на расспросы у нее нет времени.

– Мы на месте, – объявляет Фенни, и Лусия поспешно высвобождает свою руку, пока сестра не успела обернуться.

Посреди коралловой рощи построен павильон, вокруг которого лениво рассекают воду стаи рыб, походя на ожившие стены. Проплыв над ними, через отверстие в центре потолка спускаемся внутрь, где огромные раковины, заполненные изнутри морской губкой, расставлены в форме неровного овала. Среди них выделяется одна, украшенная серебром и кораллами, простирающимися сзади наподобие крыльев. Уже предполагаю, кто будет в ней сидеть.

Прямо напротив раковины, предназначенной, вероятнее всего, для Ильрита, стоит другая, украшенная менее роскошно. Вместо крыльев яркие кораллы, растущие прямо из дна павильона, обрамляют ее на манер короны. Эта раковина пуста, как и другая, находящаяся справа от нее.

Как по мне, место предназначено для хозяйки поместья, супруги Ильрита или той, кто исполняет ее обязанности. Интересно, кто это? Полагаю, таковой не существует, учитывая, что за все время я не видела и не слышала ничего, указывающего на обратное.

В некоторых раковинах уже сидят сирены. Как только я появляюсь, пять женщин замирают на месте. Внешне все они сильно отличаются друг от друга: у одних кожа светлая, у других темная, некоторые носят короткие стрижки, прочие могут похвастать гладкими длинными локонами. Их тела украшены узорами, гораздо более изящными и тщательно прорисованными, чем у меня; на каждой разные рисунки, выполненные в своей цветовой гамме. Единственное, что объединяет женщин, – все они невероятно красивы.

– Садитесь здесь. – Фенни указывает на пустую раковину справа от той, что оставлена для хозяйки поместья.

«Самообладание и грация. Самообладание и грация», – повторяю про себя, двигаясь по воде. Мысленно представляю себя изящным, грациозным дельфином, не желая плюхнуться в раковину как тюлень. Похоже, каким-то чудом это удается, и губка принимает меня в свои объятия.

Как ни странно, красивую раковину по соседству занимает Фенни, лишний раз подтверждая мои подозрения относительно их семьи. Родителей Ильрита, Фенни и Лусии уже нет в живых. Мать, очевидно, принесли в жертву; об отце ничего не известно. Могу утверждать одно: Фенни не жена Ильрита, не его мать, а стало быть, занимает место хозяйки дома, поскольку обладает большими полномочиями и является следующим претендентом на управление герцогством после брата.

– Иди проверь, как там угощение, – с выражением превосходства велит она Лусии.

Немного подвигаюсь на сиденье, которое, по правде говоря, довольно удобное. Оно сделано из такой же губки, как и моя кровать; мягко обтекает тело и в то же время не дает проваливаться. Интересно, почему на суше до сих пор не додумались делать кровати из этого материала? Хотя, конечно, я никогда не слышала, чтобы ныряльщики вытаскивали морские губки большого размера, на которых можно лежать. Возможно, такие существуют только в самых глубоких морях.

Меня вдруг пронзает острая тоска по дому. Да, я смирилась с неизбежной смертью, но никогда не думала, что попаду к сиренам и останусь в живых достаточно долго, чтобы затосковать по родному миру. Я скорее представляла, как Ильрит сжирает меня, ковыряя тонкими косточками пальцев в зубах, а вовсе не приводит к себе в поместье, где начинает учить, и уж никак не ожидала, что он настолько одержим кораблями, людьми и тому подобным.

Я провела здесь больше месяца. В Денноу наверняка уже поняли, что наш корабль не прибыл в порт в назначенный срок. Вероятно, решили подождать еще немного, сделав скидку на то, что мы могли задержаться в шахтах, а плыть по Серому протоку очень сложно. Без сомнений, Чарльз наблюдал за мной с маяка; видел, как мой корабль отправился на север, но не вернулся обратно. И даже если Совет, учитывая прежние заслуги великого капитана Виктории, решит, что мы просто опаздываем и скоро будем… продлится это очень недолго.

А значит, родные узнали о моем исчезновении. Или узнают в самом скором времени.

Однажды родители и сестра уже оплакивали меня. Полагаю, в этот раз будет еще хуже, поскольку вряд ли они сумеют перестать надеяться, что когда-нибудь – через неделю, год или несколько лет – я возникну из морской пены и, вопреки всякой логике и здравому смыслу, вернусь к ним живой и невредимой, ведь такое уже случалось.

Стискиваю руки в кулаки. Боль родных – незаживающая рана в моей душе. Но я хотя бы избавлю их от неприятностей благодаря Ильриту. Если он сдержит обещание.

Однако действовать нам нужно быстро. Внезапно я отчетливо осознаю, сколько времени уже прошло. Как только Чарльз узнает о моей смерти, тут же примется твердить, что я снова сбежала от ответственности, и будет бороться до тех пор, пока не разрушит все, что я когда-то любила.

– Значит, вы – жертва герцога Ильрита? – вырывает меня из мыслей женщина с ярко-желтыми глазами. Остальные выжидающе смотрят в мою сторону. Лишь сейчас понимаю, что теперь я в центре внимания.

– Да, – киваю в ответ.

– Это же очевидно, Серена. Только взгляни на ее узоры, – сухо бросает другая, с заплетенными в грубую косу каштановыми волосами.

– Даже если отбросить узоры… как много людей живет в Вечноморе? – смеется третья.

– Своим присутствием сегодня вы оказываете нам честь, ваша святость, – произносит женщина справа от меня.

– Можно просто Виктория, – вежливо предлагаю я.

– О, мы никогда бы вас так не унизили, даже несмотря на человеческое происхождение, – машет рукой Серена. С трудом сдерживаюсь, чтобы не покоситься на Фенни. Как она восприняла мою попытку вести себя непринужденно? – На вас символы лорда Крокана, поэтому мы должны проявлять к вам величайшее почтение.

– А правда, что сам герцог Ильрит собственноручно помазал вас своей песней? – уточняет женщина, сидящая в раковине справа от той, которая предназначена Ильриту.

– Да… – Гоню от себя мысли о его руках, касающихся моего тела. Об указательном пальце, которым герцог проводил по моему горлу, помогая взять самую высокую ноту.

– Повезло! Какая честь. – Она прикрывает глаза, как будто сама мысль об этом сродни сладчайшему сну.

– Виктория? – эхом отдается в голове голос Ильрита.

Прежде чем я успеваю ответить, он вплывает внутрь сквозь круглое отверстие в потолке комнаты.

Остальные женщины поднимаются из раковин и почтительно склоняют перед ним головы. Герцог, стискивая челюсти, напряженно застывает на месте.

– Что здесь происходит? – В его обращенном на Фенни взгляде вспыхивают гнев и замешательство.

– Мы ведь обсуждали… что нашим придворным неплохо было бы увидеть своего герцога и познакомиться с женщиной, которую вы выбрали в качестве следующего подношения, – ровным тоном поясняет Фенни, но у меня тут же создается впечатление, что такого разговора вовсе не было.

По всей видимости, остальные женщины тоже это понимают.

– На приглашении стояла ваша личная печать, – сообщает сирена с каштановой косой.

Ильрит поджимает губы. Почти физически ощущаю, как он сдерживается, чтобы не пронзить Фенни гневным взглядом.

– Конечно, теперь вспоминаю.

– Лорд Ильрит, для меня большая честь разделить сегодня с вами трапезу, – натянуто произносит Серена, изобразив улыбку.

Остальные с ней соглашаются.

Демонстративно не обращая на них внимания, Ильрит подплывает ближе и осматривает меня с ног до головы. Сажусь прямее, расправляю плечи и вытягиваю шею. Руки складываю на коленях, прогоняю с лица все эмоции. Я еще не до конца понимаю, что происходит, поэтому лучше пока сохранять вежливость и самообладание. Кажется, в данный момент в противостоянии лидирует Фенни; пожалуй, мудрее всего вести себя так, чтобы она осталась довольна.

Ильрит внезапно подается вперед, досада на его лице сменяется напряжением. От потрясения не могу найти слов. Сейчас его лицо совсем рядом с моим. Да, мы находились столь же близко друг к другу в амфитеатре, но, судя по реакции Лусии, когда Ильрит взял меня за руку, вероятно, его способ учить меня гимнам древних не предназначен для посторонних глаз.

Гостьи обмениваются взглядами и, без сомнений, мысленно переговариваются между собой. В данный момент герцог находится в возмутительной близости от меня. Вдруг он поднимает руку и тянется к моей груди.

Пятнадцать

Я слегка подаюсь назад – и плевать, насколько грубо это может выглядеть. Здесь? На глазах у всех? Пусть Лусии тут нет, не сомневаюсь, что присутствующим женщинам уж точно не понравится…

Стараясь не коснуться обнаженной кожи, Ильрит обхватывает пальцами кулон с ракушкой у меня на шее. Мне тут же хочется податься вперед и все-таки до него дотронуться. Внутри борются смущение, стыд и желание, грозя прилить краской к щекам.

– Где ты это взяла? – задумчиво интересуется он.

– Его дала я, – вмешивается Фенни. Трудно сказать, слышала ли она вопрос или просто догадалась.

– Все нормально? – уточняю у Ильрита, сосредоточившись только на нем. – Если хочешь, могу его вернуть.

– Нет, оставь себе. – Он выпускает кулон. – Я не пользовался им с детских лет.

Так это кулон Ильрита? Его рисунки уже украсили мое тело. Хочу ли я еще и на шее носить что-то из его вещей? Трудно сказать. Похоже, он не замечает моих сомнений, а раковина, к счастью, полностью скрывает мысли, в очередной раз подтверждая свою практичность. Кому бы ни принадлежал этот кулон, для меня он сейчас жизненно важен.

– Хорошо выглядишь. – Герцог растягивает губы в улыбке, принимая почти гордый вид. Он до сих пор не обратил внимания ни на одну из прочих женщин, и в глазах некоторых из них мелькает обида. – Признаюсь, удивлен.

– А ты думал, что «грязная, просоленная морячка» – мое единственное состояние?

– К тому же грубая, – поддевает он. Ухмыляюсь в ответ. – Но красивая, – добавляет герцог. – И в этом наряде, и в образе «грязной, просоленной морячки».

Его слова застают меня врасплох. Уже не помню, когда в последний раз кто-то называл меня красивой, полупьяные выкрики на всю улицу не в счет.

– Ваша светлость, может, уделите должное внимание и другим гостьям, которых вы пригласили? – немного отрывисто спрашивает Фенни.

– Да, конечно. – Ильрит пронзает сестру острым взглядом – всего на миг, а после отворачивается. Я замечаю лишь потому, что наблюдаю в тот момент за ним.

К счастью, от дальнейшего противостояния с сестрой герцога избавляют сирены, которые вплывают в зал через потолок, неся в руках закуски. Они кладут перед Ильритом и приглашенными женщинами раковины, наполненные кусочками рыбы и шариками из водорослей, меня же обходят вниманием. Это могло бы показаться странным… если бы я испытывала голод.

Пусть я провела в Вечноморе уже несколько недель, по правде говоря, впервые с момента попадания сюда у меня вообще возникли мысли о еде.

– Я ведь ничего не ела… Почему мне не хочется? – обращаюсь только к Ильриту. К счастью, благодаря раковине и моим занятиям магией это срабатывает.

– Твое тело в большей степени соткано из магии, чем из физических компонентов, поэтому ты уже не нуждаешься в пище, как раньше, – спокойно сообщает он.

Наблюдаю, как все присутствующие начинают разворачивать разложенные перед ними шарики из водорослей. Внутри обнаруживаются твердые пузырьки, сделанные из чего-то вроде желатина, наполненные морскими овощами. Никогда не ела ничего похожего. Осознав теперь, что уже несколько недель у меня во рту в буквальном смысле не было ни крошки, хочу что-нибудь съесть. Хотя Ильрит прав: на самом деле я не голодна.

– А можно мне немного? – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ильрит и Фенни удивленно поднимают головы. Остальные женщины, перестав есть, переглядываются друг с другом. Я-то полагала, они с радостью воспримут мой интерес, но теперь уже в этом не уверена.

– Ты хочешь немного еды? – неуверенно уточняет Ильрит.

– Для меня будет честью попробовать местные блюда, – поясняю я, стараясь подчеркнуть, что моя просьба вызвана лишь добрыми и искренними побуждениями.

Ильрит замирает; подозреваю, мысленно делает еще один заказ. И правда, вскоре в зале появляется сирена и вручает мне небольшой шарик из водорослей. Медленно разворачиваю его. Порция внутри примерно вполовину меньше, чем у остальных, ну и ладно. Этого больше чем достаточно для удовлетворения любопытства… и желания вновь почувствовать себя человеком.

Людям необходимо дышать воздухом, жить на суше, видеть солнечный свет не через призму воды… Я уже лишилась многого, что заложено в природе людей – смертных существ, и теперь хотелось бы хоть чем-то напомнить себе, что я не просто сгусток магии, а по-прежнему Виктория.

– Прошу прощения. Вроде бы люди едят с помощью… велок? Наши обычаи вам могут показаться варварскими. – Ильрит запускает пальцы в свой пузырь, достает оттуда сырые овощи и сует в рот.

Весело фыркаю, не в силах сдержать улыбку.

– Я несколько лет провела на корабле, где считалось счастьем, если к концу путешествия у нас оставалось хоть что-нибудь свежее. В таких условиях не слишком обращаешь внимания на этикет.

Под взглядом Ильрита демонстративно сую руку в пузырь, демонстрируя, что отсутствие столовых приборов меня ни в коей мере не беспокоит. Теперь уже все присутствующие неотрывно наблюдают за мной. Достаю нечто, внешне похожее на слишком мягкий маринованный огурец и, откусив первый кусочек, ощущаю на языке остро-соленый вкус. Выглядит это местное кушанье не очень приятно и в других обстоятельствах я, возможно, не стала бы пробовать, но сейчас, чтобы хоть немного вновь почувствовать себя прежней, вполне пойдет. Жую и глотаю, пусть под водой это не слишком удобно.

– Хорошо держишься, – оценивает Ильрит.

– В жизни мне не раз приходилось приспосабливаться к обстоятельствам. Я служила капитаном на корабле лорда Кевхана Эпплгейта и заработала себе определенную репутацию, а потому мне приходилось посещать официальные приемы вроде этого. Разве что там было поменьше воды.

Ильрит хмыкает в ответ.

– Я рад. Для меня облегчение видеть, что ты без труда привыкаешь, – признается он. В его тоне слышится мягкость. Самые простые мысли походят на нежную ласку, и от его комплимента по коже бегут мурашки. Всегда радостно сознавать, что я хорошо справилась.

– Лорд Ильрит, нам бы тоже очень хотелось поближе познакомиться с ее святостью. Если вы не возражаете… – Серена явно начинает раздражаться.

А самого Ильрита, похоже, ни капли не волнует ее присутствие, как и прочих женщин.

– Да, ваша светлость, – вмешивается Фенни, – я как раз хотела сказать то же самое. Ваши милые гостьи просто жаждут с вами пообщаться.

– Прошу прощения, – обращается к женщинам Ильрит. – Признаю, в последнее время я очень много времени уделял своим обязанностям по подготовке подношения для лорда Крокана и, возможно, не уделял должного внимания своим придворным.

– Не беспокойтесь, мы готовы ждать вас целую вечность, ваша светлость, – заверяет сирена с каштановой косой, глядя на Ильрита сквозь трепещущие ресницы.

– Для меня большая честь, что вокруг моего брата столько любящих его придворных, – с теплотой замечает Фенни.

– Я буду искренне любить его светлость все время, пока он правит.

– И я тоже, – подхватывает другая.

– Как и я, – не отстает Серена.

В разговор вступают все женщины, друг за другом с готовностью сообщая, как сильно они любят – или будут любить – Ильрита. Но, судя по всему, сам он не в восторге от их признаний и с каждым новым чувствует себя все более неуютно.

Я же все четче осознаю, в чем смысл этого собрания. Складывается впечатление, будто желание «представить меня знати» – всего лишь предлог. Вероятно, Фенни хотела привести сюда Ильрита, зная, что, если я не появлюсь в амфитеатре, он отправится меня искать. Интересно, ждал ли меня герцог? Может, рассказать ему о случившемся сегодня утром? Наверное, позже… даже при наличии кулона не хочу рисковать, что услышит кто-нибудь еще.

– Скажите, чем вам нравится заниматься в свободное время? – интересуется Фенни у женщин, пытаясь снова разжечь разговор, поскольку Ильрит упорно хранит молчание.

Гостьи принимаются перечислять, чем занимают свой досуг, начиная с катания на дельфинах и заканчивая плетением из водорослей. Какой очаровательный мир!

Желая проявить уважение, я внимательно слушаю первых троих, а после принимаюсь наблюдать за герцогом. Он едва притронулся к еде и вроде бы внимает словам гостий, но в его глазах читается безразличие. Очевидно, Ильрит здесь не по своей воле. Он смотрит сквозь говорящих женщин, как будто их вообще не существует; взгляд направлен вдаль, за стены павильона, туда, где растут кораллы и танцуют стаи рыбок. Герцог сейчас словно бы в каком-то своем мире. Без сомнений, много раз на приемах у Кевхана я вела себя точно так же.

– Лорд Ильрит, – выпаливаю я. Все внимание тут же устремляется ко мне. Женщина, которую я перебила, выглядит откровенно раздраженной. – Прошу прощения, что прервала столь увлекательный разговор… но я испытываю необходимость вернуться в свою комнату. Я сегодня слишком тесно соприкоснулась с миром живых, и из-за слов древних, украшающих мою плоть, чувствую себя немного сбитой с толку. Мне нужно время, чтобы отстраниться и сосредоточиться на помазании. – Надеюсь, надуманный предлог, основанный на всех знаниях и историях, что я слышала до сих пор, звучит убедительно.

– Да-да, конечно. – Ильрит нетерпеливо выпрямляется в своей раковине. – Прошу нас простить.

– Ваша светлость, – резко бросает Фенни, заставляя нас остановиться, – я привела сюда сегодня ее святость в надежде, что она порадует нас своим мастерством в исполнении наших песен.

В груди все сжимается, накатывает паника. Я не готова к подобным представлениям. Более того, по моей просьбе мы сосредоточились на изучении слов древних, а не на повседневных песнях сирен.

Кстати говоря…

– Мне бы очень хотелось, но я по большей части изучаю гимны древних, а их слова могут сказаться на вашем психическом здоровье. Не стоит рисковать, – смело заявляю я и краем глаза замечаю одобрительный взгляд Ильрита.

– Лорд Ильрит, вы конечно же занимались не только гимнами древних богов, но и выучили с ней несколько самых важных наших песен, – настаивает Фенни.

Герцог подплывает ко мне и вытягивает руку у меня за спиной, как раз на уровне поясницы. Не касается, но держит ее очень-очень близко.

– Подношение лорду Крокану – не твой персональный исполнитель, – припечатывает он и сопровождает меня к выходу в крыше, стараясь не дотрагиваться, поскольку все присутствующие прожигают нас взглядами.

Я стараюсь плыть со всей возможной грацией, хотя из-за ткани вокруг ног движения до сих пор выходят неловкими.

Он явно до сих пор злится. Я ничего не комментирую. По большей части потому, что меня все это не касается. А еще, как ни странно, я неожиданным образом его понимаю.

– Спасибо, что вытащила нас оттуда, – наконец мягко благодарит он.

– Не за что. Мне эти посиделки тоже не доставили удовольствия.

Мы плывем все медленнее. Непроизвольно протягиваю руку и сжимаю его ладонь; после прошедших нескольких недель это дается на удивление легко. Даже не пытаясь отстраниться, Ильрит переводит взгляд с наших сцепленных рук на мое лицо. Он смотрит на меня с нежностью, и в его глазах таятся тысячи невысказанных вопросов.

– Я не знала, что затевается, в противном случае ни за что не согласилась бы. Я думала, это ты все организовал.

Пусть Фенни поступила коварно, она все же его сестра. Не стоит обвинять ее перед герцогом.

– У Фенни добрые намерения, – качает головой Ильрит. – По крайней мере, так я себе говорю.

– Сестры они такие… – Склоняю голову набок и слегка пожимаю плечами.

– Невыносимые, верно? – понимающе улыбается он.

– Но мы все равно их любим.

– Точно, – соглашается Ильрит и снова смотрит на наши руки. Расцепляет пальцы, меняет хватку и снова переплетает их с моими.

Вроде бы мелочь, но сердце замирает в груди. Прошло мучительно много времени с тех пор, как я ощущала столь нежные, ободряющие прикосновения от кого-то еще помимо родных.

Сирены правы: прикосновения опасны – особенно если исходят от него. Они пробуждают ту часть меня, которая, как я считала, давно уже усохла и исчезла, погибла от пренебрежения. Возможно, ей и следовало оставаться мертвой…

– Ты замечательно справилась, – хвалит он с теплотой.

– Спасибо, старалась, – едва заметно улыбаюсь я. – Но хорошо, что не пришлось перед ними петь. У меня до сих пор плоховато получается.

– Не говори так. Я вытащил тебя оттуда не потому, что считал неспособной…

– Даже если и считал, ничего страшного, – с усталой улыбкой говорю я.

– Виктория… – Ильрит вглядывается в мое лицо, словно не веря, что я могла так подумать, – ты…

– Ильрит, ты не можешь так просто уйти, – доносится сзади голос Фенни, которая плывет следом за нами.

Он быстро отпускает мою руку. Вряд ли она заметила наши переплетенные пальцы.

– Я герцог этого поместья, так что свободен приходить и уходить, когда мне вздумается.

– И поэтому ты выставляешь свою сестру дурой?

– Моя сестра сама выставила себя дурой, когда забыла свое место и принялась действовать без моего одобрения, – резко бросает Ильрит. – Виктория не твоя пешка, и я тоже.

Застыв на месте, Фенни мрачнеет еще сильнее.

– Я хотела продемонстрировать придворным, что ты действительно сдержал обещание и нашел новую жертву. Ты ничего не замечаешь, поскольку много времени проводишь в уединении, занимаясь неизвестно чем, однако подданные уже начинают шептаться, не веря, что ты вообще раздобыл подношение. Поэтому я сама взялась за дело и сегодняшним завтраком попыталась достичь нескольких целей одновременно. Кто-то же должен следить здесь за порядком.

– Думай, что говоришь! – рычит Ильрит. – Я многое сделал для нашего герцогства.

– Неужели? Что именно, кроме подношения?

– Сестра, ты переходишь черту.

– Дай мужчине достаточно времени, и он сможет исполнить любое обязательство. – Фенни качает головой. – Ты начал помазание всего несколько недель назад. С момента смерти мамы прошло почти пять лет.

– Хватит…

– Знаю, ты никогда не хотел быть герцогом, но тебе выпала честь родиться первым.

«И Фенни это бесит», – догадываюсь я. Она бы предпочла взять всю ответственность на себя. Судя по всему, в Вечноморе женщины приходят к власти наравне с мужчинами, ведь мать Ильрита тоже правила герцогством.

– Если хочешь быть герцогом, то веди себя соответственно все время, а не когда тебе это удобно, – продолжает она. – И если желаешь уважения, то сперва научись уважать свои обязанности.

– Я уважаю, – рявкает Ильрит.

– Да неужели? – Эти два слова острее, чем лезвие ножа. Я подаюсь назад и слегка отодвигаюсь, как будто могу закрыться от разговора, не предназначенного для моих ушей. Впрочем, если бы Фенни не хотела посвящать меня в детали, она бы общалась только с Ильритом. Но я тоже все слышу, и оттого ее слова воспринимаются намного более жесткими. – Судя по твоему поведению в зале, вряд ли ты сознаешь свои обязанности.

– Достаточно, – припечатывает Ильрит, и Фенни с обиженным видом отстраняется.

– Я просто хочу, чтобы ты всерьез воспринимал свой титул, – прямо говорит она.

– Уверяю, так и есть. – В его тоне сквозит усталость. – Но сейчас мне нужно сосредоточиться на помазании, а не на твоих играх.

– Ты прикрываешься одной обязанностью, чтобы избежать другой. – Фенни по-прежнему не смотрит на него. – Тебе уже двадцать пять…

Надо же, не думала, что он всего на год старше меня. Ильрит всегда казался мне гораздо более зрелым и собранным. Лишенным возраста.

– …и у тебя до сих пор нет ни наследника, ни жены, которая могла бы его родить. Да, ты всегда поздно раскрывался и брал на себя ответственность в свое время, – продолжает Фенни. Ильрит морщится; миг спустя сестра снова поднимает на него взгляд. – Но ты должен действовать как можно скорее. Вечноморе уже не столь безопасно, как во времена наших родителей. С каждым проходящим месяцем Крокан ярится все сильнее, а гниль угрожает здоровью всех, в том числе и детей. В такие времена нам нужны сильные лидеры с одаренными наследниками.

– Знаю, – тяжело вздыхает Ильрит. – Позволь я провожу Викторию обратно в ее комнату, а потом вернусь к женщинам, которых ты мне привела, и буду просто воплощением очарования.

– Хорошо, – гордо улыбается она. Стоит Фенни добиться желаемого – того, что она считает правильным, – как ее тон сразу меняется. – Знаю, ты скоро найдешь свою песенную половинку и будешь с ней так же счастлив, как мама с отцом.

Ильрит едва сдерживается, чтобы не передернуться от отвращения.

– Я обрету счастье, когда будут счастливы все остальные. – Нечто подобное я сама сказала несколько недель назад. Меня охватывает глубокая печаль. Может, его раздирают те же противоречивые эмоции, что и меня? – А теперь иди и развлекай дам, пока я не вернусь.

Кивнув, Фенни уплывает, и мы остаемся вдвоем. Ильрит вытягивает шею, словно пытаясь снять остатки напряжения, которое оставил в нем этот разговор. Судя по всему, не помогает, поскольку его плечи до сих пор подняты почти до самого подбородка.

– Прости за эту сцену, – наконец говорит он.

– Все нормально. Я… понимаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Герцог смотрит на меня с явным замешательством.

– Ты знаешь, каково это – быть обязанным жениться ради блага своего народа?

– Ладно, нет. Этого не знаю, – усмехаюсь я. – Зато знаю, как выводит из равновесия, когда тебя убеждают влюбиться, стараются к чему-то подтолкнуть, заставить делать то или другое, утверждая, будто именно на этом следует сосредоточиться… хотя ты сам прекрасно владеешь ситуацией и знаешь, чего хочешь добиться в жизни. Но, кажется, остальные этого не принимают и постоянно предлагают тебе выбрать что-то еще или достигнуть большего. И даже если ты делаешь все правильно…

– Этого всегда мало, – заканчивает Ильрит, долго и внимательно глядя на меня, как будто видит впервые. – Не ожидал найти в тебе товарища по духу.

– Я тоже не ожидала.

– Тебя хотели выдать замуж? – Он подплывает и снова занимает лидирующее положение. Следую за ним, разматывая с ног ткань, и остаюсь в одних трусах-шортиках.

– Ну, не то чтобы хотели… – Выпускаю шелковистую ткань, позволяя течению унести ее прочь. Кто-нибудь обязательно подберет эту тряпку. – Но многие интересовались, почему я не найду себе жениха. Им было трудно понять, как это успешная женщина не нуждается в мужчине, который мог бы «дополнить» ее жизнь.

– Думаю, многих мужчин привлекал твой успех. – Удивительно, но он и в самом деле в этом убежден.

– Некоторых да, – признаю я. – Остальные скорее пугались. Меня же не интересовали ни те ни другие. У меня тоже были свои обязанности, но, в отличие от тебя, имелось одно преимущество – ну, если смотреть с этой точки зрения: я знала, что дни мои сочтены, поэтому никогда не тревожилась о грядущей старости и одиночестве.

– Иногда одиночество представляется мне роскошью, – сухо замечает он.

Смеюсь в ответ и не могу удержаться от вопроса, который непременно задала бы моя сестра:

– Ты не хочешь жениться?

– Дело не в желании. Проблема в том, что в этом вопросе у меня нет выбора. В Вечноморе на меня возложены две главные обязанности – ну, помимо твоего помазания. Первая: защитить мой народ от духов, безумных эмиссаров лорда Крокана и прочих выползающих из Бездны ужасов. – По мере перечисления Ильрит загибает пальцы, при этом слегка задевая меня локтем. – И вторая: обеспечить наследника, чтобы род Гранспеллов не прервался и продолжал с Острием Рассвета в руках защищать эти земли.

Смотрю сквозь толщу воды, размышляя над его словами.

– Знаю, это не мое дело… – Я останавливаюсь.

Ильрит замирает рядом со мной.

– Отчего-то мне кажется, что ты все равно выскажешь свои мысли. – Однако он не выглядит раздраженным. Скорее позабавленным.

– Угадал, – ухмыляюсь я. Просто не могу промолчать. Если я уберегу хоть кого-то от той же ошибки, что совершила сама… – Брак – это клятва, к которой не стоит относиться легкомысленно. Прежде чем давать ее, нужно хорошенько подумать о последствиях и никогда не действовать по принуждению, иначе все кончится разбитым сердцем. Я понимаю, существуют обязательства, но… перед заключением брачного союза убедись, что женщина, которую ты выберешь, знает, что у тебя на сердце. Вы оба должны сознательно предпринять этот шаг. Побольше общайтесь, хорошо относитесь друг к другу – пусть не с любовью, но хотя бы с уважением. Постарайтесь стать друзьями.

Ильрит задумчиво меня изучает. Так и жду, что он обидится на мое вмешательство и попросит не совать нос не в свое дело, однако герцог просто кивает.

– Мудрый совет, Виктория. Ты точно не замужем? – едва заметно улыбается он.

– Совершенно точно. – Немного странно говорить об этом здесь, но напоминание о том, что я наконец-то свободна, греет душу.

– Тогда ты мудра по натуре. – Он дарит мне улыбку. Похоже, сирен даже не берет в расчет, что я могла быть замужем прежде. Наверное, в Вечноморе не приняты разводы. – Находчивая, сильная, умная, способная, честная и преданная… Мне повезло, что той ночью в море я встретил именно такую женщину.

Второй раз за день силюсь не покраснеть, но на этот раз не от злости, а от тепла его похвалы. От комплиментов Ильрита внутри поднимаются такие эмоции, каких я не испытывала уже очень давно. На самом деле у него нет причин меня хвалить, а значит, он говорит искренне. Не зная, как вести себя перед лицом подобной доброты, отвожу глаза и пожимаю плечами.

– Поверь, у меня тоже хватает недостатков.

– Тогда дай мне знать, когда проявится хоть один, иначе я начну считать тебя настоящим совершенством.

Ильрит плывет дальше, но я, слишком потрясенная, еще несколько мгновений держусь на месте, а потом вдруг понимаю, что он направляется вовсе не в мою комнату.

– Куда мы?

– Поможешь мне с одним делом.

– Но ты пообещал Фенни, что проводишь меня в комнату и вернешься к ним.

Ильрит с ухмылкой оглядывается через плечо.

– Неужели я похож на мужчину, который станет безропотно исполнять чужие указания?

Нет. И, что хуже всего, этим он еще сильнее мне нравится.

Шестнадцать

– Куда мы? – уточняю я, когда внизу проплывают крыши поместья.

Ильрит больше не вырывается вперед, а держится рядом со мной.

– К дому Шила.

– Шила? – удивленно переспрашиваю я.

Акулоподобного мужчину я не видела целую неделю, а то и две, и уже забыла, когда в последний раз общалась с ним по-настоящему. Кажется, после ранения Ильрита мы практически не пересекались. Вряд ли он, как и я, жалел об этом.

– Да. Думаю, ты сможешь помочь в одном деле.

– В каком именно? – Немного обгоняю Ильрита и оглядываюсь на него.

– Не любишь сюрпризы? – понимающе улыбается он, чуть приподнимая уголки рта. В его глазах, словно пятна солнечного света, скользящие по морскому дну, пляшут озорные искры. Сейчас лицо герцога смотрится в равной степени застенчивым и соблазнительным. Неудивительно, что дамы за завтраком едва на него не набрасывались.

– Только не в важных вопросах.

Ильрит замедляется, потом и вовсе останавливается. Следую его примеру и замираю рядом с ним. Изгибая хвост дугой – медленно, чтобы резко не рвануть вперед – он заплывает мне за спину и обнимает рукой за плечи, почти касаясь кожи. Его недоприкосновения с каждым разом становятся все более невыносимыми.

«Просто дотронься до меня», – почти вопит моя кожа, несмотря на все доводы рассудка желая вновь ощутить тепло его ладоней. При воспоминании о том, как он гладил меня по рукам и животу, становится еще хуже. Наши касания – запретная тайна, и всякий раз, когда мы оказываемся на публике, тяга друг к другу становится все сильнее.

Ильрит указывает вперед, где на небольшом рифе, который лежит за бесплодной пустошью, покрытой лишь песком и ракушками, построены дома.

– Видишь? Вон там находится небольшой городок моего герцогства, где живет Шил и многие другие вассалы. В его доме есть некто, отчаянно нуждающийся в твоей помощи.

– В моей помощи?

– Да.

– Но чем я могу помочь?

– Она больна гнилью, – серьезно говорит Ильрит, и по его лицу пробегает тень, придавая затравленный, отчужденный вид. – Я верю, что ты сможешь ее исцелить.

– Как?

– Гниль – это проклятие смерти, возникающее в результате гнева лорда Крокана. Магия леди Леллии ее сдерживает. Ты как раз изучаешь магию древних богов, поэтому сумеешь ее подавить, – уверенно заявляет он, явно преисполненный надежды.

Мне бы такую уверенность.

– Мы никогда не пробовали ничего подобного.

– Но мы изучаем гимны уже несколько недель. Ты готова.

Я не могу пойти туда и потерпеть неудачу, позволить кому-то умереть…

– Ильрит…

– Ты хочешь отправиться во впадину? Тебе ведь нужно спасти родных.

– Не смей сюда их втягивать! – холодно бросаю я.

Ильрит решительно сжимает мою руку и, наклонив голову, смотрит мне прямо в глаза. В его глазах читается неколебимая уверенность, которую он мысленно пытается передать мне.

– Покажи, что готова, – с усмешкой предлагает он и добавляет: – Я думал, ты не из тех, кто пасует перед вызовом.

– Ты сам видел, как быстро я убралась из того зала. – Вместо того чтобы принять вызов и спеть перед остальными.

– Верно, но это не имеет значения. То было небольшое показное, отчасти доблестное сумасбродство. Теперь другое дело. На кону стоит жизнь, и я знаю, Виктория, что ты не бросишь живое существо в беде.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Откуда ты так хорошо меня знаешь?

От понимания, насколько сильно я раскрылась перед ним, по коже пробегает холодок. Я ведь не собиралась пускать его внутрь, за стену, которой от всех отгородилась, но каким-то образом во время разговоров и дней, проведенных за бессловесным пением, он смог нащупать грубые очертания моих скрытых шрамов и невысказанных секретов. Глядя на меня, герцог видит не только внешний фасад, а я… Сейчас он воспринимается мной столь же близким, как члены моей команды, и дарит утешение, как моя семья. Нам запрещено близко общаться, и все же в каждом украденном мгновении с ним и тайном прикосновении я нахожу освобождение. Здесь, в этом мире, работая с ним и изучая магию, я чувствую себя живой, как никогда прежде.

– Все трудности ты преодолеваешь спокойно и уверенно – просто потому что хочешь помочь окружающим и тем, кого любишь. И это восхищает.

Послушать его, так я образец бескорыстия. Кривлю губы в горькой усмешке. Истина гораздо сложнее. В нее вплетаются оттенки искреннего сострадания и скрытого, мучительного желания стать достойной. Я долго существовала в запутанном противоречии: несмотря на упрямство, подчинялась, чтобы угодить другим, и вела себя независимо, но тем не менее жаждала одобрения, нуждаясь в нем и в то же время способная обойтись без него.

Мне удалось убедить себя, что, пока я работаю, стремлюсь, помогаю и отдаю, смогу компенсировать свои недостатки и стать достойной любви окружающих.

Возможно, я ошибалась. Только вот если Ильрит верит, будто мной движут простые, альтруистичные мотивы, значит, он совсем меня не знает.

– А теперь обхвати меня за плечи. – Герцог отпускает мою руку и поворачивается ко мне спиной, не подозревая, какой эмоциональный осадок взбаламутил в моей душе.

– Прости?

– Так будет проще и быстрее. Мне же не трудно.

– Разве не унизительно, если кто-то станет кататься на герцоге, как на дельфине? – мелькает в голове непроизвольная мысль, и даже кулон не способен ее удержать.

Прищурившись, Ильрит бросает на меня взгляд через плечо.

– Прежде я никогда об этом не задумывался… но спасибо, что просветила, как ты воспринимаешь мою доброту. Ну, хватаешься или нет?

– А если кто-то увидит, как я тебя касаюсь? – Смотрю в сторону поместья, где стремительно плавают несколько сирен. Похоже, на нас никто не обращает особого внимания.

– Это практичное прикосновение. Безвредное. Его недостаточно, чтобы укрепить твою связь с этим миром. Никто и не заметит, – как-то уж слишком легкомысленно заявляет Ильрит. Интересно, кого он пытается в этом убедить: меня или себя самого?

– Я и сама могу плыть.

– Только медленно.

– А мы куда-то спешим?

Ильрит поворачивается ко мне лицом и скрещивает руки на груди.

– Ты всегда с таким трудом принимаешь помощь?

– Просто пытаюсь уберечь нас от неприятностей. – Я закатываю глаза. – Ты уж прости меня за заботу.

– Вот только не надо прятаться за состраданием. Так и признайся, что просто не хочешь чувствовать себя обязанной или уязвимой.

– Прошу прощения. – Подаюсь назад и складываю руки на груди, словно бы в стремлении защитить собственное сердце, до которого он вознамерился добраться. Ну и заодно спародировать его позу. – Речь сейчас не обо мне. – Пусть даже он абсолютно прав.

– Виктория, тебе не нужно прятаться. – Ильрит нежно касается кончиками пальцев моего предплечья. – Я понимаю. – Ох уж этот его взгляд… – Лидеры вроде нас, которые несут ответственность за воинов или матросов, никогда не покажут, что нуждаются в помощи. Ведь это наш долг помогать другим, верно? Просить о помощи значит проявить уязвимость перед теми, кого мы призваны защищать, а это недопустимо. И потому мы готовы отдать все, даже свою плоть и кровь, если такова цена.

Он говорит мягко, проникновенно, критикуя себя в той же степени, что и меня. Инстинктивно хочется возразить – точно так же, как я защищалась от Чарльза. Однако, пусть герцог влез мне в душу, я не испытываю желания прикрыться. Возможно, потому что Ильрит считает нас в чем-то схожими. Отчего-то на миг мне становится менее… одиноко.

– Жертвовать собой – не самое худшее в жизни, – тихо замечаю я.

– Само собой, – легко соглашается Ильрит. – И все равно ты не обязана.

– Разве? – усмехаюсь я и слегка пожимаю плечами.

Герцог как будто порывается возразить, однако, поразмыслив, говорит:

– Ты действительно не такая, как все. – Хихикнув, он качает головой, как будто сам не может в это поверить. – Ладно, скажем так: наедине со мной тебе не нужно идти на жертвы. Просто будь собой, и этого достаточно.

Одарив меня теплой улыбкой, Ильрит снова поворачивается спиной и выжидающе замирает.

Сейчас мы находимся на границе его поместья. Внизу под нами плавают сирены, занимаясь повседневными делами. Вдалеке к главным колоннам, которые, кажется, очерчивают границы его герцогства, приближается целая группа. Однако Ильрит уверенно висит в воде, неподвижный, будто статуя.

Бросаю взгляд на его широкую спину, разрисованную узорами, которые закручиваются и исчезают в бороздках, образованных бугрящимися под кожей мышцами. Чувствую, что, если дотронусь до него сейчас, обниму за плечи, то не просто приму его помощь. Прикосновение пальцев к его коже сродни невысказанному обещанию, запретной связи, выходящей за рамки помазания и жертвоприношений.

«Что ты делаешь, Виктория?» – вопрошает тихий голосок где-то в глубине сознания.

– Спасибо, – шепчу я, хватаясь за его плечи.

– Не за что.

Ильрит плывет вперед.

Я сижу верхом на его спине, прижав согнутые локти к бокам, и остро сознаю, как перекатываются подо мной мощные мышцы. Вопреки ожиданиям, вода, несмотря на скорость, не так уж сильно давит на лицо. Время от времени он резко поднимает зад, касаясь моего паха, и вот это определенно не те ощущения, на которые можно просто не обращать внимания.

Чарльз стал моим первым и единственным мужчиной, и даже когда он считал меня мертвой, я не искала объятий другого. Отчасти потому что не знала, захочет ли мужчина женщину, сбежавшую от своих клятв и прежней любви… да и все-таки я по-прежнему была замужем. Чарльз запечатлелся в моей душе, пусть даже я больше не носила кольцо и не жила под его крышей. В таких обстоятельствах бросаться в объятия другого казалось по меньшей мере неправильным, а в худшем случае грозило тем, что внутри поселится ненужное смятение, на которое у меня просто не оставалось времени.

Может, если бы я прожила подольше…

Ильрит вновь двигает хвостом. Закрываю глаза и с трудом сглатываю, тщетно стараясь сосредоточиться на чем-либо, кроме нежданного воздействия, которое оказывает на меня герцог. Сильные мышцы, тело, движущееся плавно, будто мелодия… Своей внешностью сирены соблазняют точно так же, как магией и песнями.

Весь он просто потрясающий и ошеломляет своей близостью. Впервые за много лет я чувствую себя девчонкой, в которой вспыхнуло плотское желание. Стремясь исследовать эту область отношений, попробовать хоть самую их малость, она поверила, что все будет хорошо, и сбежала с Чарльзом. К счастью, теперь у меня есть опыт, и я сумею себя сдержать.

Мы выплываем за пределы поместья, и здания, соединенные арками и коралловыми туннелями, остаются позади. Внизу тянется пустошь, на которой нет ничего, кроме песка и камней. Лишь вдали виднеется несколько небольших домов, сложенных из кораллов и ракушек – скромные версии его поместья.

Когда мы подплываем ближе, Ильрит снижается. При виде нас живущие здесь сирены на миг прекращают занятия и почтительно склоняют головы, а после возвращаются к повседневным делам.

Шила мы находим возле дома, высеченного внутри массивного мозгового коралла. Примостившись у входа, он полирует камнем костяное лезвие, но при виде нас с Ильритом встает навытяжку.

– Милорд, ваша святость, я думал, вы принимаете придворных. Чем обязан столь неожиданной чести?

– Когда ты рассказал мне о состоянии Йенни, – начинает Ильрит, игнорируя упоминание о приеме, – я много думал об этом. Возможно, Виктория сумеет помочь.

Шил начинает всхлипывать, переводя взгляд с Ильрита на меня и обратно. Потрясение и восхищение на его лице кардинально отличаются от эмоций, которые я наблюдала в первую ночь, когда выбралась из той клетки.

– Ваша святость… я недостоин.

– Просто Виктория, – спокойно поправляю я, пытаясь скрыть неловкость, вызванную столь резкой сменой отношения ко мне.

Это дается на удивление легко. Я знаю таких, как Шил. На протяжении многих лет мне приходилось общаться с мужчинами вроде него, помешанными на правилах. Он доволен лишь до тех пор, пока все находятся на положенных им местах. Я же, как теперь понимаю, нарушила его безупречный порядок. Что ж, сочувствую.

– Пожалуйста, входите.

Вслед за Шилом мы проплываем сквозь занавес из плетеных веревок, утяжеленных отполированными камнями, который свисает с верхней части арки, ведущей в его жилище, и попадаем в дом.

Внутри все выглядит странно – по крайней мере, с моей, человеческой точки зрения: каменная чаша бассейна, вода в котором светится оранжевым; подвешенные к потолку веревки и водоросли, то скрученные в петли, то сплетенные на манер качелей. В центре дома вместо ожидаемого очага торчит маленькая призрачная веточка, обвитая вокруг бледного обломка дерева, воткнутого в трещину в каменном полу.

Стоит взглянуть на него, как меня тянет вперед – будто между нами существует некая невидимая нить. Листья призрачного дерева блестят серебром, испуская холодный слабый свет, и колышутся от неосязаемого ветра. Или, может, кивают в такт музыке, звучащей где-то в глубине моего сознания.

– Что это? – бормочу я.

– Формально это называется отзвук – память о Древе жизни, хранящаяся в черенках, из которых сделаны наши копья, – поясняет Ильрит рядом со мной. – Они дают защиту и благословение леди Леллии, защищая от тисков смерти. – Он бросает взгляд на Шила. – Ну что, помогает?

– Да. Благодарю, что позволили нам получить осколок Древа жизни и принести в наш скромный дом благословение леди Леллии.

– Это меньшее, что я могу сделать, – искренне отзывается Ильрит. Его слова буквально пронизаны чувством вины.

Подавляю в себе желание до него дотронуться. Ильрит, похоже, чувствует ту же потребность, поскольку на краткий миг касается своим мизинцем моего. Так быстро и неуловимо, что это больше похоже на движение воды, чем на осознанное прикосновение.

– Сюда, – указывает герцог. Вслед за ним проплываю мимо двух арочных проходов в задней части комнаты, потом сворачиваю направо. Шил от нас не отстает.

Мы попадаем в коралловый туннель, с потолка которого свисают водоросли вместе с шелковыми нитями, украшенными хрустальными бусинами и переливающимися ракушками. На стенах выгравированы узоры вроде тех, что покрывают мое тело, такие же были на клетке из китовых костей.

– Когда корни во впадине отмерли, эти отдаленные земли лишились благословения леди Леллии, – тихо произносит Ильрит. Похоже, он говорит сейчас только со мной. – Гниль обрела здесь власть. Но с помощью Острия Рассвета, священного копья моей семьи, мне удалось создать достаточно сильный отзвук, способный сдержать потоки воды, несущие гниль в наши дома. Все герцогства последовали моему примеру. Однако это лишь временное решение. Проблема обостряется. С каждым годом гниль захватывает все большее пространство.

Копье… Вспоминаю слова Шила о том, что Ильрит отправился во впадину без копья. Решил пожертвовать собственной безопасностью, чтобы в очередной раз уберечь свой народ? Во мне проклевывается еще один росток восхищения этим мужчиной.

Но как только мы минуем очередной веревочный занавес, все посторонние мысли тут же вылетают из головы, и я отчетливо сознаю, какие последствия несет в себе распространение гнили.

В самой дальней комнате дома царит полумрак, лишь несколько бледно-сиреневых цветков на потолке бросают свет на красно-коричневую гниль, которая комками плавает в воде.

Но исходит она вовсе не из впадины; ее не приносит течением. Источником гнили является девушка, которая лежит на ложе из камней и водорослей. Дышит она с трудом, грудь тяжело вздымается и опускается при каждом неглубоком вдохе. Тонкая пленка, внешне похожая на ржавчину, липнет к ее телу, раздражая кожу, и, судя по выступающим фиолетовым венам, отравляет кровь. Женщина рядом с кроватью, несмотря на физические проявления недуга девушки, прижимает ее руку к своему лбу и поет молитву.

– Шил? – Женщина поднимает голову и окидывает нас взглядом.

– Санва, его светлость привел ее святость… Викторию, чтобы помочь Йенни. – Шил подходит к женщине, быстро целует ее, потом обнимает за плечи. – Она ведь подношение, поэтому разучивает слова древних. И может, сумеет помочь.

Женщина складывает ладони перед грудью, чуть разведя их в стороны.

– Ваша святость, мы недостойны.

– Сделаю все, что смогу, – обещаю я, хотя не чувствую особой уверенности. Я понятия не имею, как ей помочь. Да еще эти двое смотрят на меня как на единственную надежду для их дочери.

Взмахнув руками, подплываю к Йенни с другой стороны. Она как две капли воды похожа на Шила, за исключением гнойников, покрывающих все тело. Некоторые уже прорвались, но из них сочится не кровь, а какие-то красные сгустки. Гниль во всей красе. Неудивительно, что Шил так разозлился, решив, что я противлюсь помазанию, – он ведь видит во мне лекарство от самой гнили.

Ильрит рассказывал, что гниль исходит от Древа жизни, но, если оно отравляет жителей этих краев, его уместнее было бы назвать древом смерти. Я пыталась осознать масштаб того, с чем столкнулась, и думала, что хорошо справляюсь… вплоть до текущего момента. Но эта болезнь… ее питают силы, неподвластные моему пониманию.

Но, как бы то ни было, этой девушке нужна помощь. И я помогу, если это в моих силах, чтобы мы смогли отправиться во впадину, и Ильрит помог мне и моим родным и…

Да я просто не смогу жить в ладу с собой, если пройду мимо, когда могла бы что-то сделать.

Возможно, Чарльз и научил меня, как эмоционально манипулировать кем-то, чтобы выжить, но также доходчиво показал, каково это, когда манипулируют тобой. Эти жесткие путы так крепко обхватывают душу, что врезаются в саму суть. И, понимая это, я никогда не сумею использовать кого-то ради собственной корысти.

Сейчас я здесь не ради себя, не из желания получить что-то от Ильрита, а просто потому, что так правильно. Теперь осталось понять, смогу ли я вообще что-то сделать.

– Оставьте меня одну, – велю я, надеясь, что выгляжу авторитетно. Шил и Санва уплывают. Остается лишь Ильрит, в тусклом свете зловеще окутанный красноватой дымкой. Внутри нарастает паника, но я стараюсь сохранять спокойствие и не терять голову. – Что нужно делать?

– Прикажи словам древних изгнать гниль. – Его тон спокоен, как будто герцог объясняет нечто очевидное.

– Понятия не имею, как это сделать, – качаю я головой. – Ильрит, без шуток. Я… не знаю, как ей помочь…

Герцог заплывает за спину и прижимается ко мне всем телом. В тот же миг все тревоги растворяются в его тепле. Он кладет одну руку мне на живот, другой скользит вверх по боку до самой ключицы. Его присутствие сзади вселяет в меня уверенность – и убеждает, насколько я от него зависима. Инстинктивно тянусь к стабильности Ильрита; его прикосновения неотрывно связаны у меня в мозгу со странной магией. И это мне совсем не нравится.

– Ты невероятна, Виктория. Ты справишься. – Коснувшись носом моей шеи, Ильрит прижимается лицом к моему плечу. Пытаюсь подавить дрожь, но безуспешно. Наверняка он тоже ее чувствует, поскольку впивается пальцами в жесткую ткань корсета на животе, словно бы намеревается ухватить ту силу, которую во мне пробудил. – Тебе нужно только петь.

– Что петь? Какие слова?

– Ты почувствуешь здесь. – Он чуть опускает руку, задержав ее над самой грудью. – В тебе больше магии, чем ты думаешь. Ты человек, дальний потомок древних богов, тех, кого создали при помощи леди Леллии. Ты отмечена их силой. Твоя душа – музыка для их песен. Поройся в пробелах памяти, возникших в твоем сознании, где теперь поселились их слова, и найди подходящие.

Делаю глубокий, ненужный вдох, и грудь вздымается под его рукой. Ильрит крепче прижимает меня к себе. Такое впечатление, что наша кожа сливается воедино. Склонив голову, он трется носом о мою шею.

– А теперь как в амфитеатре, – шепчет он. – Спой для меня, моя Виктория.

«Моя воля…»

Я намерена ее исцелить. Значит, все получится.

Однако разум молчит. Я остро сознаю, насколько все вокруг спокойно. Представляю, как Шил и Санва сидят в гостиной, с нетерпением ожидая, когда я спасу их дочь. Я пою уже несколько недель, но в момент самой большой нужды слова не приходят на ум. И я начинаю сначала.

Ильрит поступил правильно, уведя меня с завтрака с дамами. Я бы выставила себя дурой. У меня ничего не получится.

«Да что ты можешь, Элизабет?» – прорывается сквозь барьеры, которые я стараюсь воздвигнуть в своем сознании, насмешливый голос Чарльза.

– Великие дела, – шепчет в ответ Ильрит.

Я резко распахиваю глаза, и в тот же миг разум наполняет музыка. Отбросив последние колебания, приоткрываю губы, как в амфитеатре, и выпеваю ноту – не слово. Я удерживаю ее, продлеваю, уже зная, что будет дальше. Я слышала, как она затихает бессчетное множество раз, и от столь знакомой ситуации напряжение в плечах мгновенно спадает.

Ильрит, как будто только этого и ждал, начинает подпевать в такт. Его голос легко сливается с моим. Эта мелодия поддерживает меня, в то же время защищая его разум.

Я нахожу первое слово. Оно написано на моем предплечье.

– Култа’ра… – Затем второе. – Сохов…

Перед мысленным взором, как и во время тренировок в амфитеатре, проносятся картины моей жизни: хорошие, плохие, безобразные… Последние выплывают на передний план, походя на удары молнии посреди штормового моря.

Я выбираю воспоминание и выбрасываю в пустоту, освобождая место для магии, иначе разум переполнится. Чтобы управлять этой силой, необходимо поселить ее внутри.

Из памяти стираются воспоминания о свадьбе: цвет моего платья… выражение лица мамы… танец с отцом.

Ильрит крепче сжимает мою телесную оболочку, как будто пытается удержать меня на месте.

Вскоре фрагменты памяти истаивают, сменяясь пустотой, но ее быстро заполняют слова древних. И в тот же миг я понимаю, что могу сжать их в руках и воспользоваться их силой.

Когда песня достигает апогея, я открываю глаза. Вода вокруг нас заполнена легкой серебристой дымкой – такая же окутывала отзвук. Она быстро рассеивается, оставляя прозрачную воду, яркие, здоровые растения и теплый фиолетовый свет над головой. От гнили не осталось и следа. У меня перехватывает дыхание.

Ильрит не спеша убирает руки.

– Я знал, что ты справишься. – В его голосе сквозит гордость, от которой что-то сжимается в груди. – Думаю, ты готова к путешествию во впадину.

Ответить я не успеваю. Йенни размыкает веки. В тот же миг в комнату вплывают Шил и Санва, должно быть, услышавшие, что я перестала петь. Они застывают, неверяще озираясь по сторонам, а после, заливаясь слезами, бросаются обнимать дочь – в шрамах от гнили, но с острым зрением и в остальном здоровую.

Семнадцать

Санва и Шил уговаривают нас остаться. Предлагают пораньше пообедать, однако Ильрит вежливо отказывается под предлогом того, что нам нужно вернуться в поместье. Уже возле самого выхода Санва, желая хоть как-то выразить свою благодарность, сует мне в руки мешочек желатиновых сладостей. Шил убеждает меня взять и второй. Каким-то образом за этот день я привязалась к нему настолько, что всерьез об этом задумываюсь.

– Нам и в самом деле надо возвращаться в поместье? – уточняю я, когда мы остаемся одни перед их домом.

– Вовсе нет. – Ильрит кружится в воде. – Но сейчас им не нужны посторонние. Пусть немного побудут вместе, всей семьей.

– Давно она в таком состоянии?

Герцог довольно долго не отвечает. Неужели я чем-то его расстроила? Хотя не представляю чем. Вопрос вроде бы достаточно безобидный.

– Она заболела первой и серьезнее всех, еще до того, как были установлены барьеры. Ее единственную Лусия не смогла вылечить. – Герцог скользит взглядом по окрестностям и задерживается на впадине. – Йенни заболела из-за меня.

– Ильрит…

– Это правда, – настаивает он. – Я отправил Шила глубоко во впадину с одним из новобранцев, и он принес гниль с собой. Мы проявили неосторожность, и за это поплатилась Йенни. Я слишком рано снова отправил Шила на вылазку, а Санва помогала Лусии ухаживать за воинами… Ни одного из них в самый нужный момент не оказалось дома. Поэтому никто не понял, что Йенни заболела, пока гниль не взяла над ней верх.

Вспоминаю, как Ильрит поплыл во впадину с другими воинами, и как разозлился Шил из-за того, что герцог лично отправился биться с монстром, чтобы защитить своих подданных.

– Вот почему сейчас ты идешь на битву сам, даже если Шил против?

Он кивает.

– Давай я вылечу и остальных, – без колебаний предлагаю я.

– Сейчас они в стабильном состоянии.

– Но…

– Лучшее, что ты можешь сделать, – продолжать готовиться к представлению придворным и жертвоприношению. Если ты сумеешь умилостивить лорда Крокана и исцелить наши моря, то гниль исчезнет как из наших вод, так и из тел тех, кто от нее пострадал. Наши земли вновь станут столь же плодородными и волшебными, как в прежние времена, – оптимистично произносит Ильрит. Он полон решимости и отчаянно надеется на благополучный исход.

Но что-то во всем этом меня смущает, и вовсе не потому, что ценой новой утопии станет моя жизнь. Нет, чем больше я узнаю о Вечноморе и его истории, тем меньше смысла вижу во всем, что происходит.

– Пойдем? – прерывает мои мысли герцог и поворачивается ко мне спиной.

Хватаю его за плечи, и он срывается с места. Немного поерзав, устраиваюсь у него на спине, но никак не могу найти себе удобное положение.

Без сомнений, Ильрит верит всему, что мне рассказал; это видно по его глазам. Но отчего-то у меня его слова вызывают большие сомнения. Что же меня смущает? Пытаясь разобраться в собственных мыслях, равнодушно наблюдаю за нашей тенью, ползущей по крышам поместья. Так и не найдя объяснений своим ощущениям, решаю пока оставить эту тему.

Мы постепенно замедляемся и, когда солнце начинает садиться, заплываем на балкон моей комнаты. Я отпускаю Ильрита, но мы так и держимся рядом. Он скользит кончиками пальцев по моему предплечью – вроде бы случайно, однако не спешит убирать руку. Интересно, заметила ли сегодня Лусия наши передвижения? Или ее не слишком тревожат «практичные прикосновения» – что бы это ни значило?

– Я приплыву завтра, и мы хорошенько подготовимся к спуску во впадину, – мягко, но решительно говорит он. – Нужно торопиться, потому что скоро здесь появятся представители герцогства Веры, чтобы продолжить помазание.

– Что они со мной сделают?

Мне никогда не нравилась сама мысль о пребывании здесь. Поначалу я сильно возмущалась, но теперь известие о том, что придется покинуть это место, пугает до дрожи. Это поместье – единственное, что мне знакомо в Вечноморе, и более того… здесь Ильрит, рядом с которым я чувствую себя в безопасности.

Он не чудовищный сирен, за которого я сперва его приняла, не бессердечный правитель, наслаждающийся жестокостью. Окидываю взглядом его владения, песчаные, заросшие водорослями холмы, тянущиеся вдоль подводного горного хребта к замку, который виднеется вдали бледной тенью, окутанной дымкой серебристого света. Какую часть этих земель занимает его герцогство? Насколько велика его ответственность? Сколько еще имен тех, кто пострадал от гнили, запечатлелось в его памяти? Почти ощущаю, как их вес давит на него при каждом движении. Именно поэтому он решился на ужасный поступок и вытащил из океана молодую женщину, чтобы сделать из нее жертву древнему божеству.

– Будут проводить помазание, как и мы, но их замок находится ближе к Бездне, поэтому ты сможешь напрямую общаться с лордом Кроканом. Там все пойдет быстрее. А в день летнего солнцестояния тебя сбросят в Бездну. – Слова звучат почти ласково.

Интересно, это больно? Впрочем, вряд ли он знает. Из Бездны еще никто не возвращался. Верит ли Ильрит, что я сгожусь в качестве подношения, несмотря на все мои сомнения и недостатки? Как бы то ни было, он ответит «да», ведь других вариантов у него все равно нет.

– Ты будешь там? – Не знаю почему, но из всех вопросов, что крутятся в голове, прорывается именно этот.

– Где? – Похоже, он удивлен не меньше меня.

– Ты отправишься в то герцогство? Останешься со мной до конца?

На его лице мелькает страх.

– Виктория, я…

– Забудь, – торопливо прошу я и, покачав головой, выдавливаю горькую улыбку. – Мне не следовало спрашивать.

Значит, в конце рядом со мной не будет никого. Но все нормально. Я уже давно смирилась с этой правдой. Даже Чарльз, так сказать, привязанный ко мне душой, ушел при первой же возможности.

– Это вовсе не…

– Не нужно меня успокаивать. Все хорошо, – мягко заверяю я, касаясь его бицепса.

Ильрит хватает мою руку и сжимает в своих ладонях, при этом не сводя с меня напряженного взгляда. Сейчас я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.

– Понимаешь, моя мама… она…

– Знаю, – киваю я. Нет необходимости рассказывать, кто стал последней жертвой.

– Правда? – Он шире раскрывает глаза. – Тебе сказала Фенни? Или Лусия?

– В этом не было нужды. Я сама все поняла. – Я мягко улыбаюсь ему. – Именно поэтому мне не следовало просить.

– Ты…

– Со мной все будет хорошо.

Заметив, как из-за угла выплывает Лусия, вырываю руку из его ладоней. Ильрит ничуть не удивлен, но на его лице мелькает разочарование. Наверняка он вызвал ее до того, как мы сменили тему разговора.

Лусия в замешательстве переводит глаза с меня на герцога и обратно, словно бы не замечая повисшего в воздухе напряжения. Напротив, она улыбается и старается вести себя как обычно.

– Можно начинать вечернее помазание, ваша святость?

– Да, – отвечает за меня Ильрит, отодвигаясь в сторону. – Мы продолжим утром.

Больше ничего не добавив, он уплывает прочь. Я чуть не окликаю его, однако… мне больше нечего ему сказать. Нет никаких причин его звать, разве что…

Разве что…

Я хочу видеть его рядом? Но почему? И зачем я задала ему тот вопрос? С трудом сдерживаюсь, чтобы не нахмуриться. Все ответы придется искать в себе, и не уверена, что они мне понравятся.

– Давайте начнем, – предлагает Лусия, подплывая к моей левой лодыжке.

Я резко просыпаюсь. Тяжело дыша, смахиваю упавшие на глаза волосы.

В ушах до сих пор звучат слова Чарльза.

«Ты заметила, с каким облегчением тебя отпустили родные? Рады, что ты больше не будешь для них обузой».

Я не обуза.

«Но не волнуйся, я с радостью возьму тебя под свое крыло».

«Я не обуза», – повторяю себе снова и снова. Я сильная и умелая. Лучший капитан из всех, когда-то живущих в Тенврате. Я бороздила моря, поддерживала свою семью и команду. А теперь спасу Вечноморе – и Тенврат заодно, пожертвую ради этого жизнью.

Сон… это всего лишь сон. Глубоко вздохнув, стараюсь успокоиться. Он исчез, его больше нет. И все же озираюсь по сторонам в поисках его или духа, благодаря которому он мог бы здесь появиться.

«Всякий раз, уезжая от тебя, Лиззи, я испытывал облегчение».

Поднимаюсь с кровати, пересекаю комнату и выплываю на балкон. Сейчас ночь, и вокруг царит тишина. Никто не поет. Однако сердце колотится, как сумасшедшее – будто призраки идут за мной, и только за мной. Коснувшись пальцами ног покрытого ракушками камня, вновь отталкиваюсь и быстро плыву над поместьем.

Толщу воды пронзают лучи лунного света, танцуют на моем балконе, окрашивая все вокруг в серебристые и темно-синие тона. Они колеблются и движутся вместе с морскими течениями, и на фоне усыпающего дно песка создают поразительный контраст с моей тенью.

Найти сокровищницу Ильрита не составляет труда. Проникнув внутрь, проплываю по коралловому туннелю, который соединяется с его комнатой, и зависаю над балконом. И только сейчас сознаю, что собираюсь ночью проникнуть в мужскую спальню.

«Чтобы Чарльз…»

Нет. Не собираюсь об этом думать. Его больше нет в моей жизни и никогда не будет. У него уже нет надо мной власти, мое тело и сердце ему не принадлежат. Хватит беспокоиться из-за него… пусть даже к этому тяжело привыкнуть.

Я поплыву внутрь – хотя бы назло ему. Я имею на это право. Возможно, Чарльз никогда не узнает, что я навсегда оставила его в прошлом, но, надеюсь, в глубине души он все же это почувствует.

Спальню Ильрита тускло освещают маленькие светящиеся бутоны, которые свисают с потолка, через балкон внутрь проникает немного лунного света. Он лежит на боку в гнезде из водорослей и во сне выглядит умиротворенным, почти невинным.

При виде него вздыхаю с облегчением. Ильрит здесь, а значит, на нас никто не нападал. Нет причин для тревоги. Разворачиваюсь, чтобы плыть обратно… и тут надо мной нависает какая-то тень. Вздрагиваю и напрягаюсь, готовая в любой момент начать действовать. Поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на очень знакомую пару карих глаз, которые в темноте кажутся почти черными.

– И часто ты по ночам пробираешься в мужские спальни?

– В-ваша св-ветлость, – заикаясь, бормочу я.

Герцог хмурится.

– Если ты намеревалась убить меня во сне, позволь, я назову причины, по которым…

– Ты ведь знаешь меня не первый день. Неужели я похожа на человека, способного перерезать горло спящему мужчине? – потрясенно спрашиваю я, обиженная его подозрениями.

– Вижу, ты уже размышляла над этим вопросом. – Ильрит с легкой улыбкой складывает руки на груди.

Придя в себя, закатываю глаза. Да он просто меня дразнит.

– Каким же оружием? – Вытягиваю руки и жестом обвожу себя. На мне лишь трусы-шорты и корсет – те самые, в которых он видел меня практически все время, и в этой одежде прискорбным образом отсутствуют карманы.

– Значит, хотела задушить.

– Ты льстишь мне, полагая, что я могла бы одолеть тебя и лишить жизни.

– Хочешь сказать, что считаешь меня сильным, Виктория? – Герцог издает мрачный смешок.

– Что? Нет. Я… Ты вовсе не слабак, но…

Меня прерывает громкий смех. Изо всех сил стараюсь не покраснеть. Он так заразительно ухмыляется, что я сама неосознанно улыбаюсь в ответ, но быстро спохватываюсь.

– А сирены вообще дышат? – с подозрением уточняю я.

– Не в том смысле, как ты думаешь. Хотя я не стану раскрывать тебе, как именно, чтобы ты не использовала эти сведения против меня.

– Ладно. Утром спрошу у Лусии. Она расскажет, потому что добрая и великодушная.

Я разворачиваюсь, намереваясь уплыть.

– Добрая и великодушная? – фыркает он. – Мы точно говорим о моей сестре?

Я лишь смеюсь в ответ.

– Хочешь сказать, в отличие от меня? – заканчивает он фразу.

Бросаю взгляд через плечо и, все еще ухмыляясь, пожимаю плечами.

– В чем же я провинился, что ты считаешь меня не столь «добрым и великодушным»?

– Ты… – начинаю я и резко замолкаю.

– Да? Я, затаив дыхание, жду ответа. – Ильрит складывает руки на груди.

Вообще-то я шутила, однако его слова заставляют меня задуматься. В чем он провинился? Забрал раньше срока? Да. Но, по сути, Крокан без всяких колебаний разрушил магию Ильрита и убил меня – во второй раз. Посадил в клетку, когда я только появилась здесь? Но это было необходимо, чтобы я продолжила существовать в этом мире. Заставил выучить свои магические песни? Ну так мне сперва предстоит поход за серебром, в котором отчаянно нуждается моя семья. Все его злые и коварные поступки в итоге получают логичные объяснения, отчего сам Ильрит в моих глазах становится все привлекательней.

– Полагаю, ты чист, – признаю я.

– Просто «чист»? И ты «полагаешь»? – Он подплывает ближе. Мы висим в толще воды, заполненной крошечными светящимися медузами, из-за чего темный океан вокруг нас напоминает море звезд. – А ты не слишком стремишься признавать мои заслуги.

– Не хочу, чтобы ты зазнался.

– Уверяю, рядом с тобой мне это не грозит, – сухо замечает он, но на губах играет легкая улыбка. – Зачем ты приплыла в мою комнату? Все нормально?

Неподдельное беспокойство в его голосе застает меня врасплох. Очевидно, герцога искренне волнует моя безопасность. Хотя мне ли не знать почему.

– Мне приснился кошмар, и я испугалась, что вернулись духи. Но вроде бы все тихо. Просто у меня еще остались мрачные воспоминания, которые стоило бы заменить словами древних. Нужно продолжать занятия магией. – Я тихо усмехаюсь. – Теперь, когда я рассказала тебе, все это кажется глупостью.

Я ведь не ребенок, который боится темноты и ищет защиты под собственным одеялом. И почему я бросилась именно к Ильриту?

– Для меня это вовсе не глупость. – Склонив набок голову, он ловит мой взгляд. – Может, расскажешь, что тебе приснилось?

Герцог смотрит пристально, и я не в силах отвернуться. Мои барьеры рушатся один за другим, спадает броня. Я так долго и усердно выстраивала их, но… разве важны они сейчас? Ильрит никогда не познакомится ни с моими родными, ни с друзьями, и не расскажет им о моей слабости. О том, как со мной бывает тяжело.

– Мне приснилось, что ты ушел, – с дрожью в голосе отвечаю я, не решаясь перед ним раскрыться. Ведь на самом деле это ложь, снилось мне другое. Однако в моих словах есть правда. Отчасти именно поэтому я оказалась в его комнате – испугалась, что он оставит меня здесь. – Я боялась, что ты уплывешь во впадину за серебром для моей семьи без меня.

– Виктория… – Герцог вглядывается мне в лицо. Мелькает мысль, что он способен видеть меня насквозь, и от накатившего ужаса я не могу пошевелиться. – С чего мне уплывать без тебя?

– Потому что я буду тебя только задерживать? – Пожимаю плечами, силясь скрыть, насколько тяжелы для меня эти слова. – Ведь я – всего лишь обуза.

Ильрит медленно тянется вперед и сжимает мои ладони. В этом жесте нет ни притворства, ни напряжения, никакой неловкости. Так мог бы повести себя близкий друг.

– Я бы никогда не оставил тебя здесь. Ты слишком важна.

За его словами кроется гораздо больше.

И все мои прежние мысли, скрытые тревоги и желания, которые я подспудно прятала даже от себя самой, вновь всплывают на поверхность. В груди возникает узелок, который я тут же пытаюсь развязать.

Мне знакомо это ощущение – маленький пузырек привязанности, что возникает внутри и разрастается все больше, а в конце концов почти погружает в волны страстного увлечения. Но я не позволю себе поддаться очарованию его добрых глаз и привлекательной улыбки. Нельзя терять бдительность ни с ним, ни с кем-то другим.

После Чарльза я целых три года стойко сопротивлялась притягательности мужских взглядов, а теперь намерена беречь собственное сердце до конца жизни. Я больше никогда и никому не позволю обращаться с ним небрежно. И поскольку меня в буквальном смысле приговорили к смерти, вряд ли будет трудно сдержать эту клятву.

– Из-за моей магии? – уточняю я.

– Из-за тебя самой, – выдыхает он и быстро добавляет: – И я не хочу лишать тебя возможности защитить свою семью.

– Конечно. – Можно притвориться, что причина только в этом, и больше ничего не происходит. Однако, даже зная, что нужно отстраниться, я не двигаюсь с места. И это точно не «практичное прикосновение».

– Завтра мы поплывем вместе, я ведь тебе обещал. – Ильрит ослабляет хватку и медленно скользит по моей руке кончиками пальцев. Интересно, сам он сознает, что делает и к чему это может привести? Вряд ли, иначе наверняка бы остановился. – Так что отдыхай спокойно, Виктория.

– Спасибо.

Герцог отпускает меня, и морская вода сразу холодит пальцы.

– А теперь я вернусь в кровать. Ты меня утомила, – сухо бросает Ильрит, заставляя лопнуть плавающий в груди маленький пузырек тепла, и я непроизвольно растягиваю губы в улыбке. Как он умудряется так легко успокаивать меня и в то же время приводить в замешательство, да еще при этом выглядеть очаровательно в своем раздражении?

– Я тебя утомляю? – восклицаю, когда он поворачивается ко мне спиной.

– Определенно. Кажется, в последнее время ты забираешь всю мою энергию и внимание. Я не могу думать ни о чем, кроме тебя.

Он удаляется в свою спальню и, больше не поворачиваясь в мою сторону, ложится на кровать и снова устраивается в гнездышке из водорослей, обвивая вокруг себя хвост, почти как кошка. Выглядит до странно… восхитительно. Тряхнув головой, прогоняю эту мысль и плыву обратно в свою комнату.

Ложусь в постель и вновь пробую заснуть, однако в голове вдруг мелькают слова: «Я не могу думать ни о чем, кроме тебя». И сказаны они не резким, требовательным или мрачным тоном Чарльза, а глубоким, теплым голосом Ильрита, который успокаивает так же, как и его руки, сжимающие мои ладони.

Восемнадцать

Остаток ночи проходит спокойно. Кошмары меня больше не мучают.

Я лежу в какой-то полудреме – не погружаюсь в полноценный сон, но и не бодрствую. Мне уже не требуется так много спать, как раньше, а без пищи я вообще могу спокойно обойтись. По мере того, как тело все больше покрывается узорами древних богов, его физические потребности снижаются.

Однако в какой-то миг сознание все же ускользает, так что, ощутив чье-то присутствие рядом с кроватью, я испуганно вскакиваю с губчатого матраса и бросаюсь в другой конец комнаты.

– Своей реакцией ты ранила меня в самое сердце. – Ильрит складывает руки перед собой.

– Ты меня напугал! Нельзя же просто так врываться в мою спальню без предупреждения. – Прижимаю ладонь к груди. Этот мужчина подобными поступками доведет меня до третьей смерти.

– Почему нет? Ты же прошлой ночью без проблем прокралась ко мне в спальню. Я решил, тебе понравится такое приветствие, хотя и не понимаю подобных людских обычаев. – Он старается сдержать ухмылку. Наверное, забавляется моей реакцией. А может, прекрасно знает, что у людей таких обычаев вовсе нет.

– Люди не заходят в чужие спальни без приглашения, – фыркаю я, допустив, что он на самом деле не в курсе.

– Но ты…

– Да, знаю, – закатываю глаза. – Но для вас, сэр, я сделала исключение.

– Вот это везение, – шутливо замечает он, не выдавая истинных чувств по этому поводу, однако вскоре вновь становится серьезным. – Нужно пораньше начать приготовления. По ночам духи особенно опасны, поэтому необходимо отправляться в путь, пока солнце еще высоко.

Вот, наконец, и настал тот день, которого я так ждала. Я достану серебро и спасу своих родных. Однако к облегчению примешивается тошнотворный ужас, ведь неизвестно, что ждет меня в этой пресловутой Серой впадине. До сих пор я с ней почти не соприкасалась, а все, что видела и слышала в отношении ее, пугает до дрожи. Кто знает, что еще скрывается в ее глубинах?

– Я готова, – уверенно киваю я. Мне и прежде приходилось сталкиваться с неизвестным. Я справилась. Смогу и теперь.

– Если хочешь… – Ильрит подплывает ближе.

Мягко кладу руку ему на грудь, заставляя остановиться. Когда мы одни, прикасаться к нему воспринимается почти естественным.

– Я решила, что пойду, Ильрит. Я в ответе за свою семью и не могу их бросить.

Он сжимает мою ладонь и твердо кивает.

– Понимаю.

– Не сомневаюсь, – мягко отвечаю я. Да, он и в самом деле понимает. В конце концов я видела, как давит на него груз ответственности. – А теперь давай начнем приготовления.

Я высвобождаю ладонь и разглаживаю невидимые складки на шортиках, потом рассматриваю разноцветный узор с золотыми линиями, сияющий у меня на руке.

Очень странно регулярно не переодеваться в свежую одежду, однако в нынешнем состоянии я не потею, ко мне не липнет грязь. Кожа столь же чистая, как в первый день, когда Ильрит только привел меня сюда, а волосы не требуется заплетать, поскольку даже распущенные пряди не спутываются, несмотря на все подводные потоки и течения. И пусть меня непрестанно одолевает ощущение, что я живу в грязи, крайне удобно, что по утрам и вечерам не приходится тратить время на заботы о поддержании тела в надлежащей форме. В том, чтобы состоять больше из магии, чем из плоти и крови, есть свои преимущества.

– С тобой все хорошо? – интересуется герцог.

– Да, просто задумалась о том, как сильно изменилась за последние несколько недель.

Ильрит как-то странно замирает. Бросаю на него взгляд, почти ожидая, что он сейчас начнет возражать, хотя бы просто из вежливости. Однако герцог молчит, и отчего-то… нет, легче не становится. Но осознание того, что он реалист, прагматик и не станет кормить меня приятными банальностями, а скажет правду, дарит некое утешение. Я восхищаюсь подобными чертами личности.

– Все нормально, – заверяю я по большей части для собственного успокоения. – Я через многое прошла и часто менялась. Однажды даже имя сменила, – признаюсь с усмешкой.

– Правда?

– Ну, я стала называться вторым именем. – О более официальном изменении – отказе от фамилии Чарльза – не хочу даже упоминать.

– Почему? – с искренним интересом произносит герцог и слегка подается вперед, как будто ловя каждое слово.

– Потому что прежняя я погибла в океане в ту ночь, когда мы встретились. Я решила измениться, а ее имя мне больше не подходило. – Может, в каком-то смысле стереть воспоминания о Чарльзе и обо всем прочем, что исчезло из памяти, значит сбросить с себя остатки старой кожи Элизабет, все еще местами липнущей к телу.

Ильрит открывает рот, как будто хочет что-то сказать, однако молчит, а я не настаиваю на продолжении темы.

– Нам нужно идти, – наконец говорит он.

– Верно. Показывай дорогу.

Герцог переплывает через балкон, я следую за ним. Мы направляемся к прочному квадратному зданию в центре поместья, вырубленному в большой скале, которое выглядит более массивным, чем большинство прочих построек. В нем нет ни арочных проходов, ни заграждений из растущих водорослей, лишь единственный вход, странным образом напоминающий иллюминатор, вокруг которого обмотаны веревки.

По обе стороны от входа нас ждут обеспокоенные Лусия и Шил.

– Лусия. Шил, – приветствует Ильрит каждого по очереди.

– Ужасная идея, – ворчит Шил.

Лусия молчит, но явно с ним согласна.

Его замечание Ильрит пропускает мимо ушей. Тихо напевая себе под нос, он начинает разматывать веревки из серебристых водорослей, переливающиеся всеми цветами радуги, которые не позволяют большому иллюминатору открываться, и накручивать их на дверную ручку. Закончив, Ильрит распахивает иллюминатор, и мы попадаем в тускло освещенную комнату, напоминающую мне дома приверженцев старых богов, которые я видела в сельской местности, откуда был родом лорд Эпплгейт, – здания с высокими башенками и необычными витражными окнами. Здесь стекол нет, зато внутри имеется искусная резьба. Песчаный пол оплетают гигантские каменные корни, образуя основание для скульптуры дерева, возвышающейся до самого потолка, тщательно выполненная крона которого поддерживает крышу на манер каменных балок. Его листья, совсем как живые, блестят в тусклом свете, проникающем сквозь иллюминатор.

Изваянные корни и ветви, переплетаясь, взбираются на стены и по велению умелых рук скульптора превращаются в щупальца. Конечности с присосками, которые сходятся вместе, врезаются друг в друга, как набегающие волны, окружая впалую морду зверя.

Нет, не зверя. Бога.

Гладкий удлиненный подбородок и скулы, которые тянутся к вискам, почти похожи на человеческие. Овал его лица сужается к глазам, а после расширяется вновь, по форме напоминая жесткую мантию панцирного жука. Четыре глаза расположены двумя диагоналями, напротив друг друга; в клювастой пасти как раз помещается иллюминатор, через который мы сюда попали. Остальное тело теряется позади щупалец, и его невозможно рассмотреть. Вероятно, просто неизвестно, как оно выглядит.

Я взираю на Крокана с ужасом и благоговением. Отметины на коже теперь воспринимаются оплетающими плоть веревками, а тело отчего-то становится слишком тесным. Мне хочется вырвать свой скелет из этой оболочки, вырезать мозг из черепа и сбежать от звучащей в сознании тихой песни.

Я велю себе отвернуться, но не выходит. Я словно прикипела к нему глазами. А ведь мне предстоит спуститься во впадину, которая соединяется с Бездной, где затаились в засаде его эмиссары. Почувствует ли меня там Крокан? Он знает, что я предназначена для него. Он зовет меня. Зовет…

«Виктория…»

– Виктория? – вырывает меня из мыслей голос Ильрита, и я резко оборачиваюсь. Отчего-то комната начинает кружиться, но как только я нахожу взглядом герцога, все вокруг обретает четкость. – Все нормально?

Я смотрю ему за спину, на Лусию и Шила, которые зависли возле призрачного дерева в дальнем конце комнаты, окруженного гнездом из скульптурных корней.

– Да, – отвечаю я только для Ильрита.

Кивнув, он отплывает в сторону. Вновь оборачиваюсь к вырезанному на стене Крокану, и меня охватывает то же неприятное ощущение… но я не позволяю ему снова собой завладеть. Хватит беспокоиться о том, что мне неподвластно, о всевозможных «если». Этот зверь заполучит меня, когда придет время. Я пожертвую собой ради своей семьи и друзей… и ради Вечноморя.

– Вы уверены, что так нужно? – уточняет Шил, когда мы подплываем к нему.

В центре призрачного дерева в дальнем конце комнаты торчит копье, по форме и материалу ничем не отличающееся от десятка других, воткнутых в пол, лишь дерево выглядит немного светлее. От него исходит аура значимости.

– Пройдет совсем немного времени, и сдерживающая гниль магия перестанет действовать, – отвечает Ильрит.

– Почему вы в этом так уверены? – Шил, похоже, сильно сомневается.

– Я буду руководить группой, исполняющей песни защиты здесь, а Фенни – в амфитеатре, – вступает в разговор Лусия.

– А ты держись наготове вместе с воинами. Возьмите в оружейной все нужные копья, но я не думаю, что вам придется ими пользоваться. – Ильрит указывает на песок вокруг, потом тянется к копью в центре призрачного дерева.

Шил хватает его за запястье. Герцог одаривает воина полным обиды взглядом – за то, что тот усомнился в его решении и дерзнул остановить. Шил медленно разжимает пальцы и отплывает назад.

Больше не колеблясь ни секунды, Ильрит берет в руку копье. Отзвук тут же исчезает, и все замирает вокруг. Тени удлиняются, цвета тускнеют. Становится холоднее.

– Если что-то случится с вами, а потом и с Острием Рассвета, гниль заявит права на герцогство. Это одно из пяти великих копий, ему нет замены. – Шил слегка наклоняется вперед в умоляющем жесте.

– А нам понадобится Острие Рассвета?

Я кошусь на копье. Должно быть, то же самое, что держала в том воспоминании его мать. Пресловутое оружие, которое Ильрит в мою первую ночь здесь не взял с собой во впадину, поскольку оно защищало герцогство.

– Так будет быстрее и безопаснее всего.

– Но я не хочу, чтобы из-за меня герцогство Копья подвергалось опасности.

Я вроде как должна помогать сиренам, а не становиться помехой. И я не собираюсь усложнять им жизнь. Чарльз был неправ, я не обуза… хотя как посмотреть. Это ведь я с самого начала навязала герцогу данное путешествие. Внутри все сжимается. Что важнее: моя семья или все Вечноморе? Я знаю, что выбрала бы прежде и как следовало ответить. Что же до сейчас, я уже больше ни в чем не уверена.

– Да, ваша светлость. Пожалуйста, подумайте еще раз, – призывает Шил.

– Все будет хорошо, – уверяет Ильрит, по большей части меня. – С Острием Рассвета шансы на благополучный исход выше. Без него риск куда больше, потому что на кону стоит твоя жизнь.

Если я пойду, то рискую пасть жертвой духов, чудовищных эмиссаров Крокана, гнили или прочих ужасов, которые найдутся во впадине. И тогда в Вечноморе воцарится хаос. У сирен нет другой жертвы, а до летнего солнцестояния осталось всего несколько месяцев. На мое помазание уже потратили уйму времени, а еще не добрались и до середины процесса, поэтому сомневаюсь, что за столь короткий срок реально отыскать и подготовить кого-то еще. Так что с моей смертью Вечноморе, а может, и весь мир окажутся в опасности.

Если же я не пойду, моих родных отправят в долговую тюрьму. Чарльз потребует руки Эми. Она станет его смотрительницей маяка и будет вынуждена жить той жизнью, от которой я сбежала.

Я люблю сестру больше всех на свете и всем обязана маме и папе, поэтому не могу их подвести. И не стану. Но я ни за что не потерплю неудачу и не оставлю Вечноморе в бедственном положении. Я добьюсь и того и другого.

– Я вас не подведу, – убежденно обещаю я. Все тут же поворачиваются ко мне. Сосредоточившись лишь на Ильрите, я внимательно смотрю в его темные глаза, давая понять, что понимаю всю серьезность ситуации. – Мы сумеем уберечь друг друга и сделаем все, что нужно. Ведь до сих пор мы справлялись.

– И на что вы способны? – прямо спрашивает Шил. Он вовсе не желает грубить, но слова все равно ранят. Должно быть, осознав это, воин слегка идет на попятный. – Я благодарен вам за помощь с Йенни, но лечение от гнили и борьба с духом совершенно разные вещи.

Конечно же, он прав.

– Ильрит научил меня работать с ним в дуэте и пользоваться живущей во мне магией. Мы готовились к этому путешествию.

– Как долго? – Шил косится на Ильрита, но тот, не обращая на него внимания, сосредотачивается на Лусии.

– На самом деле, она могла бы нам сильно помочь, – словно по сигналу заговаривает она. Подозреваю, что Ильрит задолго до сегодняшнего дня обсуждал с сестрой наши планы. – Как помазанная, она обладает уникальным иммунитетом от зова Завесы и Запределья, который сможет защитить ее так же, как и доспехи из Древа жизни, а то и лучше, поскольку запечатлен в ее душе. Вполне возможно, что она, просто в силу своего существования, ничем не отличается от древесного копья.

– Я видел, как ее магия управлялась с гнилью, – задумчиво тянет Шил. – Но ведь дух нацелился именно на нее.

– Несколько недель назад, – мягко замечает Лусия. Не ожидала, что она встанет на мою сторону, однако сестра герцога смотрит на меня с доверием, хоть и немного настороженно. Глазами пытаюсь ее успокоить. – Она стала сильнее. Даже если привлечет их, то сможет себя защитить.

– Сейчас важен только один вопрос. – Ильрит подплывает ко мне. Пристальный взгляд его темных глаз напоминает пространство между звезд – столь же необъятный, холодный и опасно притягательный. – Ты готова?

– Да. – Мне вновь предстоит устремиться вперед, в бескрайнюю неизвестность, сделать шаг навстречу будущему и еще сильнее отдалиться от прошлого.

– Лорд Ильрит, просто хочу предупредить: мы ведь ни разу не устраивали проверок, поэтому невозможно угадать, как повлияет на ее узоры впадина или возвращение в Природные Земли, – говорит Лусия. – Все, что мы обсуждали, – лишь мои предположения.

Значит, я не зря подозревала, что они сговорились. Эта девушка с каждым днем нравится мне все сильнее.

– Ваша светлость, как ваш полководец, я должен еще раз вас предостеречь. – Шил смотрит сначала на Лусию, после на Ильрита и обратно, и, заметив ее нерешительность, пробует снова: – Нельзя подвергать подношение ненужному риску. Только представьте, что сказал бы герцог Веры, если бы узнал об этом.

– Мы пойдем, – заявляет Ильрит, словно бы приободренный беспрестанными возражениями Шила.

– Ну, если так нужно… но не стоит торопиться. – Судя по тону, Шил изо всех сил пытается смириться с грядущим путешествием, разрываясь между желанием последовать приказу и осознанием, насколько сильно рискует Ильрит. Отчасти я даже ему сочувствую. – Прежде чем без необходимости бросаться сломя голову во впадину, Лусия могла бы поискать нужные сведения в свитках Ордена Древа жизни.

– В записях ничего нет, – немного раздраженно отмахивается она. – Я знаю их довольно хорошо и помню все, что касается подношения.

Подозреваю, что Шил не в первый раз сомневается в ее знаниях вопросов веры.

– У нас нет времени возиться со свитками, – перебиваю я. – Я справлюсь. Иначе нельзя. – И добавляю под устремленными на меня взглядами: – Даю вам слово. Я сберегу нас обоих. Какой смысл мне учить слова древних, если я не стану их использовать?

Ильрит всматривается в мое лицо и, похоже, удовлетворен увиденным, потому что протягивает мне руку. Мгновение я колеблюсь, силясь краем глаза увидеть выражения лиц Шила и Лусии, но не выходит. И ладно. Ведь все, что на самом деле имеет значение – и вообще существует, – только Ильрит и я. Пусть думают и чувствуют, что хотят. Для меня главное – добиться результата.

А потом на их глазах я беру герцога за руку. Его ладонь больше моей, но пожатие такое же крепкое и мозолистое. Сперва я считала, что своей физической формой он обязан тяжелому труду, но теперь вижу, что на самом деле герцог – воин.

– Пожалуйста, ваша светлость, – возражает Шил. – Если вы покинете Вечноморе, она может исчезнуть, а вы…

Ильрит разворачивается на месте, приоткрывает губы и издает низкий звук, предупреждая об опасности. Опустив подбородок, он встречается глазами с Шилом. Полководец замирает, чуть покачиваясь на месте, и выражение его лица смягчается.

Лусия прижимает ладонь к груди и, поклонившись повелителю, начинает тихо петь; ее мелодия гармонично сплетается с песней Ильрита.

Когда-то я не различала этих звуков. В моем понимании они звучали так, будто все языки мира внезапно соединились в один. Начала слов без окончаний, смешавшиеся с другими звуками, а после резко обрывавшиеся…

Теперь же я улавливаю их смысл: беспокойство и боль Шила; его страх за мое помазание и за саму магию, из которой состоит мое тело; понимание и поддержку Лусии. В моем сознании все звуки сливаются в удивительно гармоничную мелодию, из тех, что никогда прежде не была доступна человеческому слуху. Впрочем, если бы кто-то из людей ее и услышал, то все равно бы не понял.

Ильрит закрывает рот, и песня смолкает. Шил по-прежнему отрешенно уставился перед собой. Герцог поворачивается ко мне. Я поспешно киваю. Слова ни к чему. Я готова встретить то, что нас ждет.

Ильрит весь подбирается: сгибается в бедрах, поджимает хвост, отводит назад локти, а после резко срывается с места, увлекая меня за собой. Миг спустя мы уже оказываемся в открытой воде.

Изогнувшись, дотрагиваюсь рукой до его правого плеча. Поняв мой жест, он помогает мне устроиться у него за спиной. Обхватываю плечи герцога. Наши тела без труда соприкасаются друг с другом. Ощущения слишком знакомы, но сейчас эта близость меня ничуть не волнует. Все мысли заняты ждущей впереди впадиной.

Мы проносимся над коралловым барьером и деревянными стенами, оберегающими герцогство от живущих во впадине существ. Стоит миновать защитные укрепления, и вода тут же меняется – примерно так же, как изменилась внутри здания, когда Ильрит взял с предназначенного для него места Острие Рассвета. Теперь море приобретает легкий кровавый оттенок, песок становится бледнее, почти серым. Кажется, дотронься – и ощутишь исходящий от него холод.

Неподалеку зияет огромная глубокая пропасть, подобной которой я прежде и представить не могла. Какое-то время мы плывем параллельно ей. Настороженно вглядываюсь в плотные клубящиеся облака гнили справа, ища во тьме любые признаки духов, которые могли выползти из-за края… или огромное изогнувшееся щупальце.

Какое-то время спустя на нашем пути вырастает подводный горный хребет.

– Держись крепче. В глубины почти не проникает свет, поэтому никуда не отплывай от меня.

– И не собираюсь. – Крепче сжимаю его плечи.

– Хорошо. Хочу, чтобы ты была рядом со мной. – Предельно ясные слова, не оставляющие места для сомнений. Интересно, сознает ли он, сколько всего я смогла бы в них прочесть, если бы позволила себе эту вольность?

А вот и огромная впадина. В ее глубинах сгустилась ночь, напоминая море внутри моря. Отчего-то вода здесь ощущается еще плотнее, в ней зловещими завитками плавает гниль.

Ильрит начинает спускаться. Времени для колебаний нет. Так же, как на море, когда корабль попадает в шторм.

«Соберись с духом, капитан», – велю я себе.

Вскоре свет исчезает; нас со всех сторон обступают мрак и краснота. Ильрит пронзает тьму копьем, и оно начинает испускать слабый свет. Время от времени герцог размахивает древком из стороны в сторону, стряхивая грязь, которая начинает прилипать к его рукам.

По ногам ползет холод, пробирая до самых костей. Вероятно, без живущей во мне магии я бы попросту не перенесла давления воды или задохнулась от забравшейся в нос гнили… да и холод меня бы не пощадил. Здесь, так глубоко под водой, нет ни света, ни тепла, ни жизни.

Это место создано только для смерти.

И все же мы тут не одни. Кто-то движется в окружающей нас воде. Монстры? Духи? Большие или маленькие? Один или много? Невозможно сказать. Я не вижу ничего, кроме непроглядной ночной тьмы.

Мне уже чудится, будто вокруг меня обвиваются щупальца Крокана. Содрогаюсь всем телом, живо представляя, как воображаемый монстр подцепляет меня одной из своих присосок, а после крепче стискивает и подтаскивает к зубастому клюву, чтобы съесть, как членов моей команды. На долю секунды мне даже кажется, что я уже больше никогда не увижу дневного света.

– Держись крепче, Виктория, – вторгается в зловещие мысли голос Ильрита. – Не позволяй им влезать в твой разум.

– Им?

– Мертвецам. Они здесь. – Слова звучат мрачно, как церковный колокольный звон, возвещающий о похоронах. Я вновь чувствую, как холодные невидимые пальцы обхватывают шею, побуждая меня оглянуться через плечо. Но там никого нет. – Будь стойкой и защищай разум. Не позволяй им завладевать твоими мыслями.

– Я знаю, как защитить свои мысли от других.

Жизнь в Вечноморе помогла научиться, ведь с самого первого дня мне приходилось четко сознавать, что я думаю и как. Но я практиковалась еще задолго до этого.

«Похорони все мысли глубоко внутри. Не позволяй никому – и ему особенно – понять, что приносит тебе радость, иначе это отнимут и уничтожат».

– Хорошо. Этот навык, как и многие другие, скоро понадобится.

– Скоро? – Мне вовсе не нравятся зловещие нотки, звучащие в его голосе.

– Сейчас! – Ильрит разворачивается, чуть не сбросив меня со спины. Если бы не годы, проведенные на корабле, когда приходилось резко хвататься за ограждения, я бы не удержалась.

Он выставляет вперед копье и издает резкий звук, за которым следует трель нисходящих нот.

Вспыхнувший свет выхватывает из темноты искаженное мукой туманное лицо духа.

Девятнадцать

Лишь взглянув в глаза духа, понимаю, что прежде никогда не видела их вживую. В первый раз, когда я столкнулась с ними, они вселились в тела воинов Ильрита. А тот, что напал на меня, подобрался сзади.

Сейчас я впервые встречаю одного из них, так сказать, «во плоти». Примерно такими я их себе и представляла. Призрачное существо, похожее скорее на сгустившийся туман, чем на что-то более материальное. Его зыбкая фигура, двигаясь в подводных течениях, то частично растворяется, оставляя в напоминание лишь тоненькие усики, очерчивающие место, где она находилась прежде, то возникает вновь.

При жизни эта душа принадлежала мужчине с длинными волосами, стянутыми в хвост на затылке, и редкой бородкой, почти такой же, как у моего отца. Однако одежда этого человека вышла из моды лет тридцать назад. Лишь однажды я стала свидетелем, как отец завязывал галстук подобным образом, и тот практически сдавливал шею…

Мысли испаряются. Вспоминаю, как отец возился с галстуком, глядя в зеркало. Я, которой едва исполнилось восемнадцать, поцеловала его в щеку, он улыбнулся и… пустота. Совершенно не помню, для чего он столь официально вырядился.

Дух с криком отшатывается, заставляя меня вернуться в настоящее. Скривившись от отвращения, он отплывает в сторону от испускаемого копьем света. На его лице написано все презрение мира – как будто мы виноваты, что его больше нет среди живых.

Впрочем, Ильрит и не думает сражаться дальше. Он устремляется прочь, все глубже погружаясь в заполненную гнилью пропасть. Двигаться приходится лишь при помощи хвоста, поскольку герцог ритмично постукивает копьем по ладони другой руки, и с каждым ударом вокруг нас вспыхивает свет, отпугивая монстров, скрывающихся в этом море смерти. Я вспоминаю колокол, с помощью которого мы отгоняли сирен. Его звон ненадолго прерывал их пение, давая нам возможность проплыть мимо.

– Виктория, тебе нужно спеть.

Я не колеблюсь, не запинаюсь. Так же, как всегда бывает в амфитеатре – как с Йенни. Теперь мои губы знают слова древних не хуже, чем руки – корабельные снасти. Главное, поменьше думать.

На миг прикрываю веки и немного ослабляю хватку на плечах Ильрита, держась теперь так, чтобы просто сохранить устойчивое положение. Изо рта вырывается первая низкая, почти рычащая нота. Ильрит подхватывает мелодию. Мы быстро подстраиваемся друг под друга, и от сладкозвучного сплетения наших голосов по спине бегут мурашки. Даже плывем мы теперь абсолютно синхронно.

В гармоничном ритме растворяется сознание, и я погружаюсь в воспоминания, которые начинают вспыхивать в мозгу в тот миг, как подыскиваю слова древних, уместные здесь и сейчас. Что-нибудь для защиты и направления… этого должно хватить. Выбираю нужное слово и чувствую, как в глубине сознания зарождается магия, поднимается от кончиков пальцев ног и разливается по телу, переполняя его до мучительной ломоты в костях, а за свое использование требует от чего-то отказаться. Я с радостью готова заплатить установленную цену, лишь бы мы оставались в безопасности. Отдаю на откуп магии самые старые воспоминания о Чарльзе, постепенно приближаясь к тем, что посвежее. Воскрешаю в памяти стылую ночь, когда мне пришлось самой постоянно звонить в колокол, поскольку мы ждали деталь для механизма. Я так вымоталась, что заснула прямо на лестнице, не сумев добраться до кровати. Чарльз как раз уехал – в очередной раз, а вернувшись, обнаружил, что колокол молчит…

Воспоминание развеивается.

«О чем я думала?»

Вот слово, которое мне нужно.

– Соло’ко… – выпеваю я, вкладывая магию, и копье Ильрита начинает светиться еще ярче.

Мы продолжаем спускаться, и петь становится все легче. Я открываю и закрываю рот, изображая вдох – как будто до сих пор способна дышать, и нас окружает сейчас воздух, а не бескрайняя толща воды, и пою я с помощью легких, а не посредством запечатленной на коже магии. Впрочем, я даже не ощущаю, как она движется по телу, да и самого тела практически не чувствую.

Проходящие через меня слова древних, как и свет Острия Рассвета, забирают все больше воспоминаний, оставляя в прошлом пробелы. Такова цена нашей безопасности, оплата за то, чтобы рассеять кажущийся непроницаемым мрак.

Волны света из копья Ильрита пробиваются сквозь тьму и сгустки гнили, и те отступают, издавая шипящие звуки – будто вода капает на раскаленное железо, вскипает пузырями и мгновенно высыхает. Издалека, вторя им, доносятся чьи-то крики.

Наконец герцог постепенно замедляет ход. Я распахиваю глаза – даже не помню, когда успела закрыть. Похоже, духи пока от нас отстали.

Свет копья выхватывает из темноты нечто отличное от воды и гнили. Здесь, глубоко под поверхностью моря, находится кольцо каменных колонн, окружающих вымощенный круг, в центре которого установлена пустая чаша. Неровное морское дно вокруг сооружения напоминает застывшие волны из песка и камня.

Нет… не волны. И нет здесь ни песка, ни камня. Это корни. Окаменевшие гигантские корни, покрытые темно-красной гнилью, которая сочится из трещин, похожих на гноящиеся раны.

Массивные, будто корабли, они пронизывают скалистые утесы, которые спускаются на дно глубокой долины, и обвивают одинокий каменный оазис, будто стараясь его поддержать. Или поглотить.

Должно быть, это корни Древа жизни, мертвые и гниющие в своей водной могиле.

Ильрит спускается все ниже, направляясь прямиком к кругу колонн, но вместо того, чтобы заплыть в сводчатый грот наверху, устремляется вниз, вдоль корней. Подавляя почти неодолимое желание к ним прикоснуться, теснее прижимаюсь к Ильриту. Проплыв под одной из арок каменного круга, он держит путь прямо к чаше, расположенной в центре подземного алтаря.

Вблизи она выглядит намного больше. При желании я бы вполне могла свернуться в ней калачиком. Но я по-прежнему цепляюсь за герцога. Ильрит погружает в большое чашеобразное сооружение наконечник копья, и я замечаю прилипшие к его коже пятна гнили, походящие на брызги крови. С кончика копья срываются призрачные ленты, которые, постепенно разматываясь, превращаются в покрытые листьями лозы, вырастающие со дна чаши. Они тянутся вверх с невероятной скоростью и вскоре вздымаются над краями, распускаются и сплетаются друг с другом, образуя в центре небольшое молодое деревце. Ильрита окутывает сияние, и красные пятна испаряются с его кожи, как роса под лучами утреннего солнца. Моего тела гниль даже не коснулась.

– Теперь здесь безопасно. Можешь расслабиться. – Он отплывает от каменной чаши и прислоняет копье к пьедесталу, на котором она стоит.

Пропев последнюю ноту, медленно разжимаю пальцы. Слегка отталкиваюсь от Ильрита и скольжу в сторону, рассматривая нависшую над нами пустоту. Свет призрачного дерева отвоевал небольшой кружок у темноты, но за его пределами практически ничего не видно. Если бы во время спуска я не заметила скалистые утесы по обе стороны от нас, то даже не поняла бы, что мы находимся на дне огромной впадины, да и вообще ничего не сумела бы сказать об этом месте.

Я сама себе сейчас представляюсь сломанным компасом, стрелка которого лишь вращается, не указывая направления. В глубине сознания эхом отдаются крики. Похоже, они доносятся со всех сторон. Начинает кружиться голова. Я покачиваюсь, внезапно переставая понимать, где верх. Впрочем, под водой нет ни верха, ни низа, не то что на суше.

Напоминаю себе, что знаю, откуда мы приплыли, и вот она земля, прямо подо мной. Однако даже в этом я уже начинаю сомневаться. Никогда прежде мне не доводилось бывать в таком месте, где не существует вообще никаких ориентиров. Ни света, ни каких-то примечательных деталей. Даже посреди спокойного моря под чистым голубым небом есть солнце и…

– Виктория? – Голос Ильрита доносится словно издалека. Неужели чувства тоже начинают меня покидать?

Отчасти создается впечатление, будто я нахожусь в темной комнате под маяком, где висит колокол. Точнее, в примыкающей к ней крошечной каморке, вмурованной в толстую скалу острова, где можно не затыкать уши ватой, ведь туда все равно не долетает ни один звук.

Можно кричать и плакать, не опасаясь, что он услышит…

Прижимаю ладонь к бедру, где раньше находился карман для компаса. Но его давно нет. То, что всегда вело меня и безошибочно указывало путь, исчезло, и теперь ничто не может вывести меня из темноты. Я…

– Виктория…

Кто-то сжимает мое плечо. Испуганно оборачиваюсь и ловлю взгляд пары глаз, таких же темных, как окружающая нас пустота.

«Неужели я останусь здесь навсегда и превращусь в одно из этих существ?»

Его зрачки слегка расширяются. Ильрит слышит мои страхи, даже несмотря на кулон с раковиной.

– Ты здесь не останешься и не превратишься в одного из них, – качает он головой. – Как я уже сказал, в присутствии духов паника, печаль или гнев – вполне нормальные эмоции. Они питаются жизнью в тщетной попытке украсть ее для себя.

– Но я не вижу никаких духов.

– Это не значит, что их здесь больше нет. Они прячутся, выжидая, когда мы снова выберемся из укрытия – самостоятельно или поддавшись на их уговоры, – серьезным тоном поясняет он.

– Духи тут ни при чем, – качаю головой, силясь успокоиться.

– Это совершенно нормально…

– Не сомневайся, я разбираюсь в своих эмоциях, – твердо перебиваю я. Когда только приняла должность капитана, некоторые моряки задались вопросом, не слишком ли я эмоциональна, чтобы управлять судном. Доказав им, что они ошибались и мои эмоции ничуть не мешают мне руководить командой, я высадила их на сушу в первом же порту. – Я великолепно научилась держать свои эмоции под контролем.

– И оттого еще страшнее, когда они прорываются на волю, – замечает Ильрит таким тоном, будто точно знает, что я испытываю, понимает, каково оказаться в ловушке незнакомого разума, в лабиринте созданных самим собой кошмаров. – Иди сюда. Чем ближе будешь к чаше, тем легче тебе станет.

Ильрит обнимает меня за плечи и подталкивает вперед, походя касаясь покрытым татуировками бицепсом моего разрисованного предплечья. Узоры на наших телах прекрасно сочетаются, как будто мы единое целое и созданы друг для друга.

Мы с Ильритом усаживаемся возле квадратного пьедестала, хранящего отзвук – он с одной стороны, я рядом с ним с другой, – и прислоняемся спинами к камню. Руки расслабленно кладем на землю. Наши ладони совсем близко, всего одно движение, и я коснусь его мизинца своим. Вместо этого подтягиваю колени к груди.

– Что случилось с этим местом? – интересуюсь я. – Почему оно стало таким, если здесь когда-то росло Древо жизни?

Отвернувшись, Ильрит устремляет взор в темноту, на тянущиеся вокруг нас корни или на что-то за их пределами.

– Некоторые называли Серую впадину мостом между жизнью и смертью. Чтобы достичь Бездны лорда Крокана, душам предстояло пройти долгий путь, и во время путешествия их направляли отзвуки. В местах вроде этого мои предки имели возможность отдать последние почести и спеть песни защиты умершим. Но постепенно мы, сирены, забыли слова древних. Песни леди Леллии стерлись из памяти быстрее, чем посвященные лорду Крокану. – Он с грустью смотрит в пустоту. Помню, как в своем воспоминании Ильрит сетовал, что не слышал слов Леллии. – Считалось, что корни погибли, когда мы перестали отдавать ей дань уважения. А после из-за гнева Крокана в наш мир просочились силы мертвых, и корни начали гнить. Теперь здесь властвует исключительно лорд Крокан. Равновесие нарушилось, и смерть обрела себе могилу.

– Думаешь, именно Крокан погубил корни?

– Он никогда не стал бы их трогать. Лорд Крокан – древний бог смерти, но он не использует свою магию во зло. Вместе с женой, леди Леллией, они соединяют наш мир с Запредельем, и именно Древо жизни привязывает ее к этому миру. Крокан ни за что не стал бы намеренно на него нападать. В случившемся с Древом жизни виноваты сирены и отчасти его гнев.

– Он никогда бы не напал на леди Леллию в здравом уме, – как можно мягче начинаю я. – Но ведь можно точно так же утверждать, что он ни за что не напал бы на Вечноморе, верно? – Ильрит по-прежнему таращится в темноту. Знаю, что он меня услышал, поэтому не настаиваю на ответе. – У сирен есть хоть какие-нибудь предположения, с чего вдруг Крокан так разъярился?

– Если бы мы знали, то давно бы уже все уладили, – тяжело вздыхает Ильрит. – Союз лорда Крокана и леди Леллии у сирен считался самым священным во всех известных нам мирах. Именно поэтому мы так ценим данные другим клятвы. И в брак вступаем один раз и на всю жизнь.

Теперь уже я принимаюсь вглядываться в Бездну. И снова в который раз задаюсь вопросом, что подумал бы Ильрит, узнав правду о моем долге. Но сейчас меня впервые терзает эта мысль. Похоже, клятвы здесь даже важнее, чем в Тенврате, особенно брачные. Наверное, именно поэтому он никогда даже не думал о том, что прежде я могла быть замужем.

По губам скользит грустная улыбка. Как ни странно, мне неприятна сама мысль о том, что Ильрит станет взирать на меня не слишком благосклонно и росток привязанности к нему, что пророс во мне вопреки желаниям, увянет.

«Кто вообще сможет полюбить тебя, Виктория? – спрашиваю себя собственным голосом. И отвечаю, уже голосом Чарльза: – Никто».

Может, я сумею отдать все воспоминания о Чарльзе и о проведенном вместе с ним времени до того, как Ильрит узнает правду? И тогда, даже если он что-то выяснит, я смогу посмотреть ему прямо в глаза и с чистой совестью сказать, что понятия не имею, о чем он говорит. Я насильно вырву из себя этот позор; выжму из самих костей с каждым спетым словом.

– В чем дело? – тихо интересуется герцог. – Какие мысли вызывают в тебе духи?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты выглядишь грустной.

«Ох, милый мой герцог. Для того чтобы сдаться на волю грусти, я прекрасно обойдусь и без злобных духов».

– Думаю, нам нужно двигаться дальше, – вру я и, пресекая дальнейшие расспросы, добавляю: – Ты упоминал, что ночью они более активны. А мы ведь плывем сквозь мрак.

Поднявшись, Ильрит внимательно осматривает меня. В свете отзвука часть его лица отливает серебром, другая, находясь в тени, окрашивается в темно-синий. Он выглядит как воплощение равновесия жизни и смерти, о котором сам рассказывал. Такой же прекрасный, как и всегда. И столь же недостижимый, как прежде для меня весь этот мир.

Ильрит предлагает мне руку – будто мост между двумя мирами, которому не положено существовать. Хватаюсь за нее, и герцог притягивает меня ближе. Без всякого сопротивления плыву прямо на него, а после быстро и крепко прижимаюсь к его груди.

Трусы-шорты, натянувшись между бедер, неприятно трутся о плоть, напоминая о том, как редко ко мне прикасались именно в этом месте. Слегка смещаю ноги, но от этого становится лишь хуже: ненароком задеваю чешую на его хвосте, и от ощущения гладкости и прохлады по спине пробегает дрожь.

Мы немного отстраняемся друг от друга. Опускаю голову, избегая испытующего взгляда.

– Проблема не только в духах, – как ни в чем не бывало вновь заговаривает герцог. Похоже, он успел привести мысли в порядок. – Да, душам и привидениям легче путешествовать ночью. Но это относится не только к призракам, но и к тебе.

– Я не привидение… разве что сама не заметила, как умерла.

Надеюсь, я все же узнаю о таком изменении статуса.

– Не привидение, – соглашается он. – Но магия, благодаря которой у тебя все еще есть тело, запечатлелась в самой душе. Точно так же души духов удерживаются на этом свете при помощи магии смерти. И поэтому, когда мы пересечем Грань, есть вероятность, что ты попросту развеешься с рассветом, как самый обычный дух.

Я вспоминаю беспокойство Шила, Йенни, Вечноморе… Мне ведь говорили, что я могу не выжить за его пределами, но ради своей семьи я была готова пойти на такой риск. Однако в случае моего провала заплатят они все. И я в очередной раз понимаю, насколько эгоистично себя веду.

– Мы… должны вернуться, – шепчу я.

Ильрит бросает на меня удивленный взгляд, но после хмурится, вмиг становясь серьезным.

– Ты ведь шутишь?

– Я не могу… не могу отправиться к родным, когда на кону стоит выживание всего Вечноморя.

«Я и в самом деле готова ради сирен пожертвовать своей семьей?»

Едва оказавшись в подводном мире, я точно знала, что для меня дороже. Теперь я уже не так уверена в ответе.

– Эти сомнения порождают в тебе духи. – Ильрит хватает меня за руки. Он непоколебим, как гигантские корни вокруг нас. – Мы спасем всех, и твою семью, и Вечноморе. Вместе.

– Откуда такая уверенность?

– Я… – начинает он и замолкает, погрузившись в свои мысли. – Для нее нет особых причин, – наконец признается герцог. – Но рядом с тобой я начинаю верить, что все возможно. – Честно признаться, я потрясена такими словами. – Так что наберись еще немного сил, ради всех нас. – Каким-то образом умудряюсь кивнуть. – Хорошо, – улыбается он, и кажется, будто над этим темным, забытым уголком мира забрезжил настоящий рассвет. Ильрит указывает на один из арочных проходов. Понятия не имею, откуда он знает, в каком направлении двигаться. – Вон там начинается Грань. По другую сторону ее лежит Серый проток и твой корабль. Мы отправимся туда, добудем нужное тебе серебро и вернемся до наступления ночи.

– Я готова.

Ильрит поворачивается спиной, я хватаюсь за него, и без лишних слов и колебаний мы вновь устремляемся в опасные бескрайние глубины.

Двадцать

И снова мы несемся сквозь темноту. Когда добираемся до второго круга каменных арок, Ильрит выращивает еще один отзвук, и мы опять останавливаемся, чтобы перевести дух, но на этот раз ненадолго.

Песня, которую я пою, уже становится моей второй натурой. Ноты бездумно слетают с губ. Поначалу я сосредоточенно старалась правильно произнести каждое слово и звук, а потом попросту забыла об этом. И теперь они путаются, наскакивают друг на друга. Между тем воспоминания продолжают ускользать сквозь пальцы.

По мере того как во мне укрепляется магия таинственных древних богов, связи с земным миром постепенно слабеют. Наши занятия в амфитеатре, во время которых я приносила в жертву кусочки памяти, ничуть не похожи на то, что происходит сейчас, и в глубине сознания, за всеми словами, песнями и магией, я задаюсь вопросом: не выйдет ли так, что в конечном счете я позабуду вообще все?

«Возможно, придет день, когда я не сумею вспомнить даже собственного имени».

Подобная мысль настолько пугает, что мне с трудом удается держать себя в руках. Песня обрывается. Впрочем, если такова цена за безопасность моей семьи, а также за то, чтобы защитить их от гнева древнего бога, проникающего в мой мир, то я, конечно же, ее заплачу.

Мы доплываем до последнего круга камней, который отличается от других. За одной из его арок, самой высокой из всех, простирается стена живых теней. На камне вырезаны музыкальные знаки древних богов, язык которых еще свеж в памяти, и в глубине сознания я слышу шепот таинственных мелодий; кажется, будто их поет сама тень.

– Что это за место? – спрашиваю я, пока Ильрит с помощью копья выращивает в чаше очередной отзвук.

– Врата Душ, единственное место во всей Грани, где можно пройти. Король эльфов, создавая Грань, сделал их в соответствии с договоренностями между древними богами и его предком. До возвращения в Природные Земли остался последний шаг, но он будет нелегким. – Ильрит бросает на меня взгляд через плечо. – Готова?

– Как всегда.

И мы погружаемся в живую ночь, из которой состоит Грань.

Тьма вокруг угнетает. Хотя я вообще не могу дышать, кажется, что легким не хватает воздуха. Щиплет глаза, а кожу жжет так, будто мы пробираемся в горячем дыму. В какой-то миг создается впечатление, будто меня разрывают на части, но это ощущение быстро проходит.

Издалека сочится слабый свет – как будто проникает сюда сквозь замочную скважину. Впрочем, достаточно большого размера. Мы свободно проплываем в нее и попадаем в неспокойное серое море, на дне которого нет ни обломков кораблей, ни скал, ни кораллов; лишь гладкий песок и редкие скелеты каких-то незнакомых мне древних животных.

Стремительные подводные течения так и норовят оторвать меня от Ильрита, но я что есть силы вцепляюсь ему в плечи.

Неподалеку от арочного входа, через который мы сюда попали, среди нетронутого песка находится еще один алтарь, некогда использовавшийся для создания отзвуков, но колонны опрокинуты, чаша разбита, и мы даже не думаем останавливаться. Если бы я своими глазами не видела, как действуют эти сооружения, ни за что не догадалась бы, для чего они вообще предназначены. Магия забыла об этом мире, в котором я некогда жила.

Хотя я не чувствую себя здесь как дома. Это место выглядит странным и пугает до дрожи.

Я нахожусь на дне Серого протока.

Атмосфера тут, внизу, кажется столь же гнетущей и опасной, как и на поверхности. В темноте плавают акулы и еще какие-то зловещие существа. Вдалеке виднеется чудовище, вдвое превышающее по размеру мой корабль, на боку которого вспыхивают три огонька. Оно вдруг начинает извиваться. Неужели нас заметило? Монстр открывает пасть – всего лишь силуэт на сине-сером фоне, – обнажая острые зубы, от вида которых по спине пробегает холодок.

В мгновение ока чудовище исчезает.

– Ильрит, ты видел? – шепчу я, сосредоточившись только на нем. Кто знает, какими способностями обладают эти твари.

– Да, – так же тихо отвечает он.

– Это был…

– Да, эмиссар лорда Крокана.

Стараюсь побороть дрожь. Вот где пригождаются годы тренировок, позволяющих выглядеть спокойной и держать себя в руках, хотя хочется вопить от ужаса.

– Какие еще монстры здесь есть?

– Настолько жуткие, что и не представить. Из редкой породы существ, которые питаются останками живых и душами мертвых.

Ильрит замедляется, берет меня за руку и разворачивает в воде. Скользит кончиками пальцев по моему предплечью, потом вдруг устремляется вниз, увлекая меня за собой. На миг я очарована грацией его движений. Мы так изящно меняем позы, что захватывает дух… а когда он держится подо мной, это воспринимается почти интимным.

– Как ты себя чувствуешь? – Ильрит проводит пальцами по узорам на моей руке. – Внешне все нормально.

– Я себя прекрасно чувствую. Лишь немного волнуюсь. – Как хорошо, что не нужно произносить слова вслух, иначе вряд ли у меня получилось бы так же убедительно.

– Нужно действовать быстро. – Герцог вновь поворачивается ко мне спиной. Теперь жар его тела ощущается еще острее. Слегка прижимаюсь к нему. Ильрит – мой единственный ориентир в этом опасном неизведанном море. Он вытягивает вперед копье, чтобы освещать нам путь. – А теперь пой.

Вскоре мы уже перебираемся через подводный горный хребет. Хотя эти горы, как и все, что находится под водой, совсем не похожи на те, что я видела прежде на суше. Они скорее напоминают колонны с плоскими вершинами, между которыми лежат глубокие долины, в которых дно океана, по всей видимости, опускается еще сильнее. Страшно даже представить, что может скрываться в этих глубинах, отстоящих далеко за пределами нашего зрения.

Наконец мы добираемся до моего корабля.

Я мгновенно узнаю его, несмотря на многочисленные повреждения, и все остальное словно бы отходит на второй план. Ильрит по-прежнему плывет вперед. Я ощущаю, пусть и с трудом, как вода касается лица, однако внутри меня все замирает.

Могучие щупальца эмиссара Крокана раскололи корпус надвое. Корма разлетелась на кусочки, большей части которых не хватает. Носовая часть вся в дырах и трещинах, но еще в какой-то мере сохранила былое великолепие.

Мне хочется заплакать. Завыть, хватаясь за живот, и кричать от горя. Попасть внутрь могилы своих близких – такого не пожелаешь и врагу. Я будто бы смотрю в глаза самой смерти, и она насмехается надо мной.

«Они погибли из-за меня».

– Нет, из-за разъяренного бога, – мрачно поправляет Ильрит.

– Почему кулон больше не скрывает моих мыслей? – выпаливаю я, раздосадованная тем, что его защита, похоже, совсем исчезла.

– Возможно, потому, что мы в Природных Землях. Или просто я… стал ближе к тебе, чем прежде.

Меня охватывает ужас. Это недопустимо, особенно здесь и сейчас.

– О чем ты?

– Мы пели вместе.

Я сдерживаю облегченный вздох.

– Конечно. Должно быть, дело в этом.

Развернувшись, Ильрит берет меня за плечи и смотрит мне в глаза.

– Ты ведь знаешь, что в этом нет твоей вины?

– Я… Нам нужно продолжать.

Однако герцог меня не отпускает.

– Виктория, посмотри на меня, – просит он. Я уступаю, но лишь затем, чтобы поскорее взяться за дело. – Ты ведь знаешь это, правда?

– Знаю.

– По твоему тону этого не скажешь.

– Взгляни сюда! – Мой голос срывается. – Мой корабль потерпел крушение, матросы погибли. Они последовали за мной, потому что в меня верили, поддерживали во всем. И что они получили взамен? Жестокую, мучительную, ужасающую смерть.

– Нет. Они погибли, потому что так распорядилась судьба. Ты же подарила им годы теплого, дружеского общения. – Ильрит слегка приоткрывает губы, словно собираясь с духом. – Жизнь, проведенная рядом с такой женщиной, как ты, прожита не зря.

– Нужно браться за дело, – говорю я.

Его слова проникают прямо в душу, своим теплом растапливая холод, которым я старалась сковать эмоции.

– Лишь после того, как ты…

– Сейчас не время!

На лице Ильрита мелькают досада и разочарование. Он переводит взгляд с меня на обломки корабля и воду, в которой прячутся смертоносные монстры.

– Ты права. Но как только будешь готова… захочешь обсудить, что тебе пришлось пережить… я буду рядом.

Герцог понятия не имеет, через что я прошла. Ну да ладно. Он и не должен.

Люди часто обещают, что будут рядом, но когда в этом возникает нужда, мало кто на самом деле дарит поддержку. Многие рады общаться с вами, но лишь до тех пор, пока вокруг все просто и легко, но как только возникают проблемы, особенно такие, которые их напрямую не касаются, предпочитают отстраниться.

Ильрит отнесся ко мне с добротой, однако его предложение не укладывается в рамки наших отношений. Я его жертва, а он для меня не более чем деловой партнер. Только поэтому мы сейчас вместе, но скоро сотрудничеству придет конец… так будет лучше для нас обоих.

– Со мной все нормально, – тепло произношу я и даже выдавливаю легкую улыбку. Надеюсь, выглядит она не слишком натянутой, и я правильно подобрала тон.

Но, как ни странно, герцог – один из немногих, кто видит меня насквозь.

– Вовсе нет.

– Ильрит…

– Сейчас я не буду настаивать. – Он расстегивает прикрепленную к поясу сумку. – Бери все, что нужно, и побыстрее. Солнце садится, и у нас осталось не так много времени до того момента, как духи станут более активными. Я пока послежу снаружи.

– Спасибо.

Отплываю в сторону, а Ильрит начинает кружить вокруг останков корабля. При виде глубокой пропасти под судном на миг замираю от ужаса, почти ожидая, что сейчас из темноты вынырнет щупальце и утянет меня вниз, однако не издаю ни звука. На лице не отражается ни капли страха. Я загоняю эмоции очень глубоко внутрь, в укрепленную подвальную колокольню собственной души. Какая польза от криков? Что дадут мне слезы? Они ничего не изменят. Не вернут мою команду.

Несмотря на боль, нужно двигаться дальше, и неважно, что мне придется вынести… останавливаться нельзя.

«Вперед, Виктория», – командую себе и плыву к обломкам корабля.

Взгляд цепляется за остатки моей каюты. И пусть там не хранилось ни слитка серебра, не могу удержаться и ненадолго останавливаюсь внутри. Провожу пальцами по разбитому витражу, осколки которого рассыпались по стене, ставшей теперь полом, напоминая предвещающее гибель созвездие. Пропитанные маслом тубы с картами разбросаны по сторонам, половина из них исчезла. Все драгоценные предметы, которые я столь бережно собирала, превратились в ничто…

Развернувшись, выплываю наружу. Сколько еще раз мне придется просто забывать обо всем, что у меня когда-то было, и становиться совсем другой? Осталось ли во мне хоть что-то истинно мое? Или я не более чем оборотень, способный ради выживания принять любую нужную форму?

Сейчас только выживание и имеет значение. Но не мое собственное.

Чуть дальше лежит трюм, где хранилось серебро. Направляюсь прямо туда, но по пути что-то привлекает внимание. Зависаю на месте, вглядываясь в полумрак, окутывающий более-менее уцелевшую половину корабля. Из-под обломков виднеется торс мужчины, явно придавленного их тяжестью. Несмотря на то что на нем уже попировали рыбы и прочие всевозможные чудовища, я узнаю прядь каштановых волос и шнурок, оторвавшийся от локтя насквозь промокшей куртки…

«Прошу, сэр, спуститесь в трюм», – последнее, что я сказала Кевхану Эпплгейту. Решительные, деловые, будничные слова.

Прикрываю дрожащими пальцами губы, пытаясь сдержать рвущийся с них крик, пусть даже не могу издать ни звука. Грудь разрывается от боли. Все тело мучительно ноет, а желудок почти выворачивается наизнанку, хоть я ничего не ела.

Никогда не хотела, чтобы ни с ним, ни с кем-либо из членов команды случилось нечто подобное. Все это моя вина. Я виновата в том, что боролась за свободу. Что не нашла в себе достаточно сил дышать, несмотря на невидимую хватку Чарльза.

Поднимаю руку к ключице и провожу пальцами по узорам, которые дали мне силу, которая привела бы Чарльза в ужас. В конечном итоге я победила.

Но какой ценой?

«Не лучше ли было бы терпеть его всю жизнь?»

– Виктория.

«Виктория», – насмешливо зовет Чарльз из далекого прошлого.

– Виктория.

«Ты моя».

– Нет! – Я отшатываюсь назад. Сильные руки тут же обнимают меня за плечи, удерживая на месте. – Отпусти!

Хватка мгновенно ослабевает. И тот факт, что Ильрит так быстро отпускает меня, помогает вернуться в настоящее. Откидываю волосы с лица, уставясь на него в безмолвном потрясении.

– П-прости. Тебе не следовало этого видеть. – Сама не знаю, о чем я сейчас: о себе или трупе.

– Все нормально. – На его лице отражаются лишь забота и беспокойство.

– Не нормально. – Пытаюсь проплыть мимо, но Ильрит двигается в воде гораздо быстрее и проворнее.

– Что я могу сделать? – спрашивает он.

– Ничего.

– Виктория…

– Сейчас не время, – резко напоминаю ему.

– Пожалуйста, позволь тебе помочь.

Услышав эти четыре слова, почти срываюсь.

– Помочь мне? Так же, как в тот раз, когда отнял у меня жизнь?

– Я подарил тебе жизнь. Иначе ты утонула бы в море, – спокойно и терпеливо отвечает он, несмотря на мои эмоции, хотя имеет все основания огрызаться.

– Только потому, что решил сделать из меня жертву! – Было бы легче, если бы я его вообще не волновала и он воспринимал меня просто как вещь. Такое отношение я смогла бы понять, поэтому оно причиняло бы меньше боли. – И даже тогда… насмехался надо мной.

– Насмехался? – Похоже, это замечание приводит его в искреннее замешательство. – Как?

От этого вопроса распаляюсь еще сильнее.

– Ты сказал, меня ничто не будет сдерживать, но я обрела лишь иллюзию свободы. Хваталась за соломинку, тщетно борясь за проблеск счастья – за тот миг, когда смогу жить, как мне вздумается… для себя. Мне приходилось все время бежать и бежать без остановки, иначе прошлое угрожало меня догнать. – Слегка выпячиваю подбородок, ощущая, как с лица осыпается тщательно натянутая маска. Морщу лоб, напрягаю и расслабляю щеки, не в силах решить, как лучше. – Все это оказалось несбыточной мечтой, верно? Если не он, то ты. А не ты, так твой бог. Но ведь я больше, чем просто вещь, на которую можно предъявить права. Не может быть, чтобы для меня ничего другого не осталось. Должно быть что-то еще…

– Виктория… – Ильрит зажмуривается, черты его лица искажаются от боли, как будто он подражает мне.

– Ты смеешься надо мной? – вскипаю я.

Герцог открывает глаза, в которых написана вся печаль мира. Ее столько, что хватит наполнить целые моря.

– Я тебя слышу. И чувствую так, словно ты рядом, даже когда нас разделяют океаны. – Ильрит проводит руками вверх по моим плечам, потом берет мое лицо в ладони. – Скажи, кто такой «он»?

Я напрягаюсь всем телом, с головы до пят. Не могу…

«Не буду…»

На меня накатывает новая волна тошноты. Мне следовало бы объяснить без всякого страха, с высоко поднятой головой, что речь о моем бывшем муже. Я ведь великий капитан Виктория. И неважно, через что мне пришлось пройти в жизни… это никак не умаляет моих достижений. Я это сознаю.

И тем не менее не могу произнести эти слова. Сама не понимаю почему. И еще больше ненавижу себя за это.

Я все еще силюсь найти ответ, когда меня отвлекает какое-то движение. Знакомая тень – силуэт, который я много раз видела темными ночами. В этом призрачном облике ее светлые волосы приобрели пепельный цвет, а зеленые глаза утратили присущий им блеск.

– Дживре, – шепчу я.

Ильрит оборачивается и издает тихий тревожный звук, предостерегая об опасности.

Тень женщины, которая некогда была моей подругой и первой помощницей, открывает рот и издает душераздирающий вопль.

Двадцать один

– Дживре! – Кричу я, размахивая руками на случай, если она, в отличие от сирен, не умеет слышать мысли. – Это я.

– Это не твоя подруга, Виктория, – рычит Ильрит, притягивая меня к себе.

Понимаю, что это не она, не та женщина, которую я знала, но в ней проскальзывают прежние черты, столь близкие моему сердцу. Как я могла…

Дживре бросается вперед.

Она – всего лишь туман, тень, угасающий свет жизни. Ильрит разворачивается и вонзает копье прямо ей в живот.

Моя первая помощница обхватывает древко пальцами и, скрежеща зубами, вновь издает вой. Ильрит заводит песню, и острие копья сияет все сильнее.

– Дживре, это ведь не ты. Прости, – говорю на языке жестов. Руки движутся так же быстро, как и мысли.

Она исчезает во вспышке света.

Моргаю, чтобы прогнать оставшуюся после нее синюю дымку, и, не дожидаясь, пока в глазах перестанут танцевать огоньки, несусь к Ильриту.

– Как ты смеешь! Она…

– Она была духом. – Герцог хватает меня за запястья. Одно сжимает слабо и неловко, поскольку все еще держит копье. Древко прижимается к коже, и я ощущаю его острее, чем воду или даже пальцы Ильрита на другой руке. – Это не та женщина, которую ты знала. Если бы ты дала ей хоть одну возможность, она попыталась бы украсть твою душу из тела и заменить своей.

Едва заметно киваю. От потрясения и ужаса все эмоции словно цепенеют. И я напоминаю себе, ради чего сюда приплыла. Ничего большего, но и на меньшее я не согласна.

– Нужно достать серебро. У меня была целая команда, значит, появятся и другие духи.

Если Дживре превратилась в одно из этих существ, то любой из остальных матросов тоже мог сменить облик.

– Я буду начеку. А ты поторопись.

Ильрит уплывает, доверяя мне заняться делом, несмотря на мою прежнюю нерешительность.

Заставляю себя спуститься ниже и заплыть в развалины трюма, где разбросаны, чуть поблескивая в темноте, тонкие серебряные слитки, прежде аккуратно сложенные в стопки.

Безопасность моей семьи. Их свобода и будущее.

Поспешно подбираю их и складываю в сумку, которую мне дал Ильрит, приблизительно прикидывая количество. Пусть лучше будет больше. Сумка постепенно раздувается, однако не рвется.

Внезапно меня отвлекает резкий звук.

Вспышка света. Стон. Движение в темноте. Ощущаю, как сюда приближаются духи, прокладывая себе путь из глубин. Они плачут и взывают к нам – ко мне, – издавая звуки, похожие на исступленное исполнение погребальной песни.

Этого я и боялась. В своей смерти они винят меня и теперь вознамерились отомстить. Но я не могу сдаться на их милость. У меня еще остались здесь дела.

«Простите», – кричит мое сердце, пусть никто из них его и не слышит.

– Ильрит, я закончила!

Выплываю из трюма с тяжелой сумкой на плече. Сирен завис над остатками носовой части, к нему почти подобрались два духа.

– Плыви к выходу! – кричит он.

– Что… Ильрит!

Он устремляется вниз, скрываясь из поля моего зрения. Со всей возможной скоростью бросаюсь вперед, однако вес сумки сильно меня замедляет.

– Плыви, Виктория! – кричит герцог, появляясь вновь.

И я подчиняюсь. Я так привыкла сама все контролировать и отдавать приказы, что выступать в роли ведомой очень неудобно. Такое чувство, что мне приходится снова влезать в детские туфли, из которых я уже выросла. Впрочем, за время службы капитаном я сумела усвоить, как важно в опасных ситуациях довериться тому, у кого больше знаний и опыта. Порой даже лучшим лидерам приходится за кем-то следовать.

Море наполняет глубокий голос. Бросаю взгляд через плечо. Сейчас Ильрит – само воплощение смерти. Размахивая сверкающим копьем, он пронзает бросающихся к нему призраков, и те исчезают, превращаясь в мерцающие потоки. Кто-то из них мне знаком, но большинство – нет. С трудом успеваю уследить за разворачивающейся на глазах картиной хаоса.

Ильрит – искусный воин. Любуюсь его отточенными, грациозными движениями. В бою ему столь же привычно, как мне – следить за ветрами и приливами. Однако, несмотря на все умения, герцог сейчас один.

Дух тянется к нему и хватает за руку. Ильрит даже не вскрикивает, но на его лице мелькает боль.

Подаюсь вперед, чтобы его окликнуть, и тем самым привлекаю внимание духа. Призрачный мужчина смотрит мне в глаза, и в сознании звучит голос Чарльза: «Позвони в колокол, Лиззи».

Открываю рот, но оттуда не вылетает ни звука. Ни слов, ни песни. Я вновь нахожусь в темной комнате с колоколом в свои первые недели пребывания на острове, о которых не вспоминала годами. Я думала, что отдала это воспоминание… пожертвовала его словам древних богов. Как же дух отыскал его во мне?

Другой дух замахивается на Ильрита и наносит удар в грудь, но я едва ли замечаю это, хотя смотрю прямо на него.

«Позвони в колокол, Лиззи», – рычит сквозь время Чарльз, силясь отвлечь меня от настоящего.

– Виктория! – вырывает из навеянного духом транса голос Ильрита.

Призрачные тени почти окружили его, держась у самой границы испускаемого копьем света, сила которого уже ослабевает.

«Я не Лиззи. Я Виктория!»

И Чарльз меня больше не контролирует. Я вырвалась из-под его власти много лет назад и не позволю духам ворошить страшные воспоминания и использовать их против меня.

Закрываю глаза, возвращаясь мыслями к нашим тренировкам в амфитеатре, и ощущаю на талии призрачные руки Ильрита, который поет, уткнувшись в изгиб моей шеи.

В душе тут же воцаряется тишина. Мир и покой, которые я каким-то образом обретаю в этих загадочных песнях.

«Уходите! – велит мое сердце. – Исчезните, тени прошлого. Я больше вам не принадлежу».

Именно об этом я пою в своей песне, составленной из моих собственных слов, наложенных на гимны древних. И звучит она громче шипения, рычания и визга духов.

Когда песня достигает наивысшей точки, из копья Ильрита вырывается свет – совсем иной природы, чем та магия, которую он использовал до сих пор. Она ярче, мощнее, теплее и охватывает большую площадь, чем предыдущий защитный пузырь герцога. Лучи света, простираясь в разные стороны, разбиваются о скалы и обломки корабля.

Духи замолкают и рассыпаются звездной пылью, которая на мгновение обрисовывает неясные силуэты мужчин и женщин, почти тут же исчезающие с тихими вздохами. Я сердцем ощущаю боль и наслаждение каждого из них, как будто все духи проходят сквозь меня, затрагивая в душе некие невидимые струны.

Свет постепенно меркнет, и о разразившемся на дне Серого протока сражении напоминает лишь светящаяся дымка, которая остается в воде даже после того, как я несколько раз моргаю. Однако свет полностью не исчезает. Он цепляется ко мне, поселяется внутри. Они и есть этот свет.

«Спасибо», – доносится из глубины сознания. Короткое, мимолетное слово звучит не громче шелеста крыльев бабочки и миг спустя уже уносится прочь. И все же… голос подозрительно напоминает Дживре.

Опускаю взгляд на собственные руки. Меня окружает слабая серебристая аура. Ильрит тоже светится. Все узоры на его сильном теле сияют серебром, точно так же, как и у меня. И хотя духи наносили по нему удары, на герцоге не заметно никаких следов сражения, как будто и вовсе не было никакой битвы.

– Что я сделала? – «Кем стала?»

– Использовала слова древних с той же силой и мастерством, какими владеет герцог Веры. И даже больше, – торжественно, почти благоговейно объясняет Ильрит.

– Твоя рука. – Потянувшись, легко касаюсь кончиками пальцев его узоров, теплых на ощупь, цвета жидкого золота, как и у меня. Однако постепенно магия герцога вновь окрашивает рисунки на его коже в синий, белый и золотой. – Я не причинила тебе боли?

– Нет.

Ильрит сжимает мою руку в своих ладонях. И хотя он дотрагивается лишь до моих пальцев, я ощущаю, будто его руки обвиваются вокруг моего тела, и герцог прижимает меня к себе. Смотрю в его глаза и слышу эхо песни, которую сочинила – точнее, создали мы вместе. Уникальной, существующей лишь для нас двоих. И очень могущественной.

– Ты… – В глазах Ильрита мелькает боль. Он быстро поворачивается ко мне спиной, а я в очередной раз жалею, что не могу слышать все его мысли, а не только те, которые он адресует мне. – Нам пора уходить. Пусть ты избавилась от духов, которые держались поблизости, остальные до сих пор опасны.

Не говоря ни слова, хватаю его за плечи. Сейчас я слишком потрясена, чтобы связно мыслить. Пока мы быстро плывем назад, размышляю, каким воспоминанием пожертвовала, чтобы спасти нас возле затонувшего корабля. В тот момент мне было не до того, чтобы выбрать какое-то конкретное, с Чарльзом. Однако в моей личной биографии уже так много пробелов, что ничего нельзя утверждать наверняка.

Мы останавливаемся только по другую сторону Грани.

Все это время я мертвой хваткой цеплялась за плечи Ильрита, и теперь медленно разжимаю пальцы и отплываю от него. От созданного прежде отзвука остался лишь мерцающий контур, и герцог, приблизившись к чаше, вновь создает там дерево с серебристой листвой.

Сияние вокруг моего тела, начавшее блекнуть на обратном пути, к моменту возвращения в Срединный Мир полностью исчезло. Подплываю к одной из колонн маленького алтаря, предлагающего нам краткую передышку, и прижимаюсь лбом к холодному камню. Мысли путаются в голове, как будто кто-то сунул мне в мозг вилку и перемешал его содержимое.

– Все нормально? – Мое плечо сжимает знакомая рука.

– Мысли немного разбегаются, – признаюсь я.

– Когда вернемся, устроим небольшой перерыв в помазании, – с неподдельной озабоченностью предлагает герцог.

Покачав головой, отстраняюсь.

– Думаю, к тому времени я уже полностью приду в себя. – Выдавливаю храбрую улыбку, однако Ильрит, кажется, вновь мне не верит. – Что я с ними сделала? Знаю, что воспользовалась гимнами древних, но что произошло?

– Когда душа сбивается с пути, а все, чем она была в смертном мире, уходит, остается только оболочка, – мягко произносит он. – Духи – всего лишь шелуха тех, кем они являлись прежде. Они покинули Бездну и не могут найти дорогу назад. Поэтому их нужно уничтожить: развеять либо же заставить исчезнуть силой.

Под кожей словно возникают пузырьки, а в глубине сознания раздаются слабые голоса незнакомых людей, напоминающие звуки, которые издавали духи, исчезая во вспышке света. Вспоминаю благодарность Дживре – потраченные на меня остатки ее человечности.

– Я убила их. – Странная мысль, поскольку они с самого начала были мертвы. – Этой вспышкой света… я покончила с ними, верно? – Поднимаю глаза на Ильрита, надеясь, что неправильно поняла его слова и сделала неверные выводы. – Их души полностью исчезли? Или я все же отправила их навстречу возможному будущему?

– Для духа нет никакого возможного будущего, лишь окончательное завершение пути, – мягко, но печально поясняет герцог и касается ладонью моей щеки. У меня перехватывает горло. – Ты оказала им любезность. Лучше обрести конец, пусть даже безвозвратный, чем скитаться по миру, мучая живых. Они несут с собой гниль, распространяя царство мертвых лорда Крокана, а после, исчерпав свою ненависть, попросту рассеиваются. Ты даровала им чистую смерть. Благодаря живущей в тебе магии леди Леллии они на краткий миг перестали быть монстрами и вновь сумели ощутить себя людьми. Если бы меня когда-нибудь постигла подобная судьба, я бы тоже предпочел уйти из этого мира не чудовищем, а тем, кем был при жизни.

Опустив глаза, медленно качаю головой.

– Это несправедливо.

– Никто не спорит, – соглашается Ильрит. – Нет ничего справедливого в том, что душам приходится страдать. Что лорд Крокан перестал соблюдать соглашение, заключенное с первым королем эльфов, и сопровождать души в Запределье, и вместо этого бушует и высасывает жизнь из наших морей, а его многострадальное королевство в своем нынешнем состоянии угрожает отравить и леди Леллию. И вдвойне несправедливо, что каждые пять лет, в день летнего солнцестояния, ему должны приносить в жертву невинных женщин, которые расстаются с жизнью, и все впустую.

Я думаю о его матери. Ильрит видел, как она прошла через то же, что и я. Ее помазали, вынуждая одно за другим принести в жертву свои воспоминания, а после отдали лорду Крокану ее тело. Узнавала ли она в конце собственного сына? А я буду узнавать? Меня пронзает почти невыносимая боль – за него.

– На этот раз жертвоприношение принесет плоды, – тихо обещаю я. Ильрит вздрагивает, но прежде чем успевает что-то сказать, продолжаю: – Если… когда я уйду, то приложу все силы, чтобы подавить его гнев и достойно выполнить свою задачу. – Если мне суждено сделать в своей жизни хоть что-то достойное, то, пожалуйста, пусть это будет возложенная на меня миссия. – Но даже если я потерплю неудачу, моя жертва не пропадет впустую.

Герцог чуть отклоняется назад и расправляет плечи, как будто делает медленный, глубокий вдох; слегка приподнимает брови. От сочувствия к нему что-то сжимается в груди. Потянувшись вперед, сжимаю его ладони, пытаясь разделить с ним его боль и показать, что беспокоиться не о чем.

– Как минимум стоит попытаться. Теперь, когда я знаю, что мы защитим мою семью, – похлопываю по висящей у бедра сумке с серебром, – нужно попробовать сберечь на веки вечные и все Вечноморе. Я видела, как люди отдавали свою жизнь и ради меньших целей.

Ильрит закрывает глаза, глубокие, как загадочная лесная чаща, и чуть слышно вздыхает, прогоняя повисшее между нами напряжение. Подавшись вперед, он прижимается лбом к моему лбу. Инстинктивно – как будто кто-то потянул за хрупкую, тончайшую ниточку – приподнимаю подбородок, почти касаясь носом его носа. На долгую минуту мы застываем в собственном рукотворном стазисе, уже не ощущая холода воды Серой впадины, согреваемые теплом наших тел. Мы так и держимся за руки, сплетя пальцы, и ни один из нас не желает прерывать этот миг единения и покоя.

– Почему ты запросто отказываешься от всего ради тех, кто никогда об этом даже не узнает? – бормочет Ильрит. Он так мучительно близко, что, если бы произнес эти слова вслух, я бы ощутила на губах его дыхание. – Как можешь так спокойно, без раздумий жертвовать своей жизнью?

– О, я раздумывала, и много, – возражаю я. Где-то в глубине сознания раздается тихий смешок, вызывая на губах улыбку. Но я продолжаю серьезным тоном: – Ильрит, я долгие годы была обузой для тех, кто находился со мной рядом, поэтому теперь самое малое, что могу сделать, это постараться спасти наши миры. – Честность дается мне удивительно легко.

– Ты не обуза, и сомневаюсь, что когда-нибудь ею была.

– Ты меня явно не знаешь. – Я слегка отстраняюсь, отступая от почти неотвратимого притяжения момента, прежде чем оно возьмет надо мной верх.

Ильрит открывает глаза.

– Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, – глубоко, проникновенно произносит он, не сводя с меня пристального взгляда.

Сердце резко ускоряет бег. Этот разговор затрагивает что-то глубоко во мне. Желание поцеловать герцога и полностью отдаться на волю чувств становится практически непреодолимым.

– Нам нужно двигаться дальше, – поспешно говорю я.

– Если хочешь, можно еще ненадолго остаться. – Ильрит чуть крепче сжимает пальцы, не готовый пока меня отпустить.

Я качаю головой.

– Мне хочется… нужно плыть дальше.

И довести дело до конца. Боюсь, если я сейчас позволю себе остановиться, то уже не смогу снова тронуться с места. Запретное искушение возьмет надо мной верх, и я укроюсь в объятиях этого загадочного, интригующего и неожиданно нежного мужчины, который, несмотря на все мои усилия защитить собственное сердце, почти завлек меня в свои сети.

Двадцать два

В герцогство мы возвращаемся в полдень. Трудно поверить, что наше путешествие заняло всего сутки. Первым делом посещаем оружейную, и при нашем появлении доносящееся изнутри тихое пение, которым руководила Лусия, смолкает, хотя сама она еще некоторое время продолжает мелодию. Проплыв над группой мужчин и женщин, часть из которых я видела на провальном завтраке Фенни, Ильрит ставит Острие Рассвета на положенное место. Вокруг него вновь вырастает отзвук, и герцогство Копья снова обретает магическую защиту леди Леллии.

Потом наш путь лежит в сокровищницу, где до сих пор стоит сундучок, который Ильрит принес мне несколько недель назад.

– Выкладывай в него серебро, – инструктирует он, скидывая сумку с плеча. На обратном пути герцог, несмотря на всю тяжесть, нес ее практически без труда. – А я проверю, как там Фенни и Шил, потом вернусь.

Кивнув, принимаюсь за дело, а правитель герцогства уплывает, чтобы уделить время собственным обязанностям.

Я быстро наполняю сундучок серебром, взятым в трюме затонувшего судна, аккуратно раскладывая слитки рядами. Каждый брусочек драгоценного металла – крупица надежды на то, что у моей семьи будет обеспеченное будущее.

Я заканчиваю прежде, чем возвращается Ильрит. Чтобы занять себя, отыскиваю среди сокровищ кинжал и вырезаю на сундучке свое имя. Теперь, надеюсь, не возникнет вопросов, кому он принадлежал и для кого предназначен.

Но одного моего имени явно недостаточно, и я принимаюсь рассматривать предметы, которые хранятся на полках. Нужно вложить внутрь что-нибудь еще.

«Может, кружку? Нет…»

– А что такое с кружкой? – интересуется Ильрит, отвлекая меня от поисков. Я даже не заметила, как он появился.

Герцог подплывает к сундучку, оценивая мою работу.

– Я просто подумала, что к сокровищу нужно что-нибудь добавить. Я написала на сундучке свое имя, однако не помешает оставить родным еще одно доказательство того, что он принадлежал мне. Кроме того… хочу добавить что-то личное и хоть немного их успокоить.

– Было бы жестоко заставлять их верить, что ты еще жива, – немного поколебавшись, замечает герцог; его взгляд смягчается.

– Думаешь, я не знаю? – Склонив голову набок, недоверчиво смотрю на него. Выражение лица Ильрита не меняется.

Мысленно вздохнув, обхватываю себя руками и вновь возвращаюсь на тот пляж, где он оставил меня после того, как я сбежала от Чарльза. От промозглого холода я продрогла до самых костей и уже начала думать, что море и сирены зря вернули меня, поскольку мне суждено замерзнуть здесь насмерть. Однако я не собиралась сдаваться и поклялась себе выжить. Ради себя и ради них.

– Я не хочу, чтобы меня считали живой. Более того, им нужно дать понять обратное. Однажды я уже воскресла из мертвых, и, возможно, они до сих пор питают надежду, – тихо поясняю я. – После той ночи на маяке до них долетели новости о моей кончине, а через несколько лет я вернулась, живая и здоровая. Благодаря твоей магии я заработала себе славу непотопляемого капитана и раз за разом выкарабкивалась из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Моя сестра однажды призналась, что, несмотря на все беспокойство, никогда по-настоящему не верила, что меня может забрать смерть. И теперь они, вероятно, будут долгие годы ждать и надеяться на мое возвращение. Жестоко обрекать их на это, поскольку для меня на сей раз нет никакой надежды.

– О-о-о, – проносится в голове тихий звук, проникая в потаенные уголки души, куда, как я считала, способны просочиться лишь мрачные мысли. – Значит, ты хочешь заранее убить в них даже малейшую надежду.

– Да, но не знаю как, – киваю я. – Понятия не имею, что положить в сундук. Какая вещь безошибочно сообщит им, что я погибла и больше не стоит ждать моего возвращения? Что-то нужно придумать. – Качаю головой. – Знаю, тебе этого не понять. Я больше не имею права просить у тебя чего-то большего.

– И все же просишь, – насмешливо замечает он, нисколько не обеспокоенный моими требованиями. – Очень хорошо.

– Прости? – уточняю я, потрясенно глядя на него.

Порывшись в маленьком поясном мешочке на боку, Ильрит подплывает ближе и протягивает мне маленький золотой компас, который умещается у него на ладони.

Все его прежние трещины, зазубрины и потертости на месте, как я и помню, плюс добавилось несколько новых. Медленно вытянув руку, скольжу пальцами по потрескавшейся поверхности компаса.

– Перед тем как войти в Серый проток, я прикрепила его к ограждению на носу корабля, – шепчу я и вспоминаю, что Ильрит, когда его окружили духи, как раз находился над носовой частью судна. – Ты…

– Пока ты собирала серебро, я осматривал обломки, и эта вещь привлекла мое внимание. Я знал, что ты ее ценишь, поэтому взял с собой, – небрежным тоном поясняет герцог.

Вспоминаю, что он велел мне уплывать, а сам нырнул куда-то вниз, скрываясь из виду. Значит, Ильрит спустился за компасом.

– Откуда ты знаешь, что он для меня важен? – Пусть это не тайна, но я никогда не обсуждала компас с герцогом. Он лишь пожимает плечами. – Ильрит, – с нажимом произношу я, давая понять, что ему не увильнуть от ответа.

– Я мельком видел тебя несколько раз на корабле в открытом море.

– Ты приплывал ко мне? Зачем?

– Ты меня очаровала. – Герцог обводит жестом комнату, полную моряцких «сокровищ». Несмотря на все подозрения, я до сих пор сомневаюсь. Не мог же он начать собирать все это из-за меня? – К тому же хотел убедиться, что моя магия по-прежнему тебя оберегает, – небрежно добавляет он.

– Ты собирался добавить этот компас к своим сокровищам?

Мне не по себе от мысли, что столь важная для меня вещь пополнит ряды его «сокровищ» и станет всего лишь одним из экспонатов на полке. Как мое старое обручальное кольцо.

Покачав головой, Ильрит потирает затылок, потом запускает пальцы в волосы.

– Я решил отдать его тебе в качестве прощального подарка перед тем, как ты отправишься в Бездну, чтобы он помог тебе отыскать свой путь в мире богов.

Подарить его мне в какой бы то ни было момент означает сохранить мою связь с миром, но я даже не заикаюсь об этом. Жест Ильрита вызван исключительно добротой. Он вовсе не обязан был забирать мой компас – ему самому такой поступок не принес никакой выгоды. И, если уж на то пошло, герцог сильно рисковал. Однако он все равно спустился за дорогой мне вещью. Ради меня.

– Что ж, спасибо.

Сжимаю в пальцах знакомый компас. Отчего-то он кажется тяжелее, чем весит на самом деле – таким же тяжелым, как и мое сердце. Вместе с этим компасом я переживала худшие дни. Он вел меня сквозь бесчисленные бури.

Именно его я купила для себя в первую очередь, когда стала самостоятельной, свободной женщиной, которая ищет собственный путь. И с помощью этого компаса убедила Кевхана, что я капитан корабля. Жалкое прикрытие, но оно сработало. Казалось бы, столь незначительная вещь, но этот компас держал мою свободу на кончике своей вращающейся стрелки, почти пять лет вел меня в неизвестность… но теперь время вышло, и свобода, какой бы мимолетной и ограниченной она ни была, исчезла.

Я кладу компас в сундучок. Если он вернется к моей семье, родные поймут, что больше никогда меня не увидят; что моя жизнь оборвалась вместе с протянувшейся по стеклу трещиной. Закрываю крышку сундучка и нерешительно провожу пальцами по поверхности. Такое чувство, будто я только что захлопнула крышку собственного гроба.

«Прощай, капитан Виктория».

– А как мы доставим его в Денноу? – небрежно уточняю я, скорее по необходимости, чем из любопытства.

– Нам снова придется пересечь Грань. – У Ильрита хватает такта не задавать лишних вопросов, хотя он, вероятно, догадывается, что за эмоции бурлят у меня в душе.

– И ты готов рискнуть и провести меня еще раз?

Прекрасно понимаю, насколько важна моя роль не только для него, но и для всего Вечноморя и даже за его пределами. Однако сейчас я выбираю путь – последний курс, который прокладываю в своей жизни.

– Я дал тебе слово, а здесь, в Вечноморе, это не пустой звук. – Герцог пристально смотрит мне в глаза, потом пожимает плечами. – К тому же тебе самой придется решать, где лучше оставить сундучок, чтобы твои родные непременно его нашли. Нет смысла отправляться туда без тебя.

Я беру его за руку – за ту самую, что вытащила компас из темноты и вернула его мне.

– Спасибо, Ильрит, – произношу я, вкладывая в эти слова всю искренность, на которую способна.

Он расплывается в нежной, проникновенной улыбке.

– Для тебя, Виктория, все что угодно.

Слова обрушиваются на меня, будто волны, возвращая в тот момент по другую сторону Грани, когда я испытала неподдельное желание его поцеловать. И теперь, глядя в теплые глаза Ильрита, я сознаю, что, возможно, не одинока в своих желаниях. Но, поддавшись им, мы себя погубим.

Выдавив улыбку, изображаю неуверенность и просто говорю:

– Спасибо.

Сомневаюсь, что на этот раз Ильрит кому-то сообщает о нашем уходе, иначе Шил вновь начал бы возражать, а над герцогством зазвучала бы еще одна защитная песня.

В путь мы пускаемся с наступлением ночи. Я вновь еду на спине Ильрита, держась за его плечи, а он несет сундучок. Во всяком случае, на сей раз мы не берем с собой Острие Рассвета, и его защита по-прежнему простирается до самой Серой впадины, лежащей справа от нас. Сами же мы направляемся к западу.

Без сомнений, герцог идеально выбрал время отплытия, чтобы избежать встречи с патрулями Шила. Настороженно вглядываюсь в темноту, где клубится гниль, опасаясь, что оттуда может появиться дух или край массивного щупальца.

Однако все спокойно.

По ощущениям плывем мы около часа, потом Ильрит наклоняется вперед и начинает спускаться по широкой дуге к образованиям на морском дне, напоминающим приливные бассейны на острове с маяком, где я жила с Чарльзом. Время и течения сгладили поверхность скал и промыли в них водоемы, поверхность которых напоминает медленно вращающуюся ртуть. Струи пара и тепла вырываются из раскаленной земли, озаряя местность янтарным светом. Вокруг высятся каменные арки вроде тех, что окружают алтари для отзвуков во впадине, отделяя этот оазис от черного песка морского дна, который простирается во все стороны насколько хватает глаз.

– Что это за место?

– Путевые бассейны. Почти все водоемы тем или иным образом связаны между собой, если не на поверхности, то посредством невидимых рек и подземных каналов. В этом мире есть лишь несколько уголков, куда не способна проникнуть магия моего народа, – объясняет Ильрит, и я смутно припоминаю, что он уже упоминал об этом, когда мы впервые обсуждали спуск во впадину. – Сирены пользуются такими связями и каналами, чтобы довольно быстро преодолевать большие расстояния.

– Ты уже рассказывал об этом прежде. Путевые бассейны чем-то похожи на магию, с помощью которой ты привел меня сюда.

– Да, я использовал флакон с каплей магии и песню, о которой уже упоминал.

– До сих пор завидую такой способности, – признаюсь я. – Возможность без труда перемещаться из одного места в другое полностью изменила бы мой мир. Хотя, наверное, тогда я осталась бы без работы.

– Значит, хорошо, что тебе ее не досталось.

– Ну, с какой стороны посмотреть. Я бы предпочла лишиться работы, но чтобы моя команда и экипажи всех других судов, затонувших в попытке пройти опасные маршруты, остались живы. – Кажется, мой тон его отрезвляет, и не без причины.

– Ты не виновата в их гибели, – напоминает герцог; примерно то же самое он говорил во впадине.

– Они последовали за мной, веря, что я сумею оградить их от опасности.

– Знаю, как бывает тяжело, когда тот, кто доверил тебе свою жизнь, в конечном итоге ее теряет. – Вопреки ожиданиям, его слова звучат не резко, а полны доброты и понимания. – Порой мы совершаем ошибки и вынуждены жить с их последствиями. Но иногда жестокость проявляет сама судьба, и в этом некого винить.

Ильрит знает об этом так же хорошо, как и я. Меня внезапно охватывает почти непреодолимое желание обнять его за талию и прижаться щекой к ложбинке между лопатками. Как ни странно, мы прекрасно понимаем друг друга. Никогда не думала, что смогу так сильно сочувствовать сирене. Мы происходим из совершенно разных миров, у нас разные цели, и воспитаны мы по-разному. И все же… я понимаю его на врожденном, почти интуитивном уровне. Такое впечатление, будто мы связаны с ним намного сильнее, чем с кем-нибудь из тех, кого я когда-то знала.

– Ты уверен, что у нас получится пройти? – уточняю я, когда герцог меняет положение тела. Он ведь говорил, что за бассейнами следят.

– Мы будем действовать быстро. – И прежде чем я успеваю выразить еще сомнения, Ильрит резко снижается. – Держись крепче, сейчас нырнем.

Я немного смещаю руки и прижимаюсь к нему всем телом. Теперь мои предплечья находятся между его туловищем и бицепсами, локти – чуть выше его локтей. Ему бы отлично подошло слово «твердый». Оно прекрасно сочетается и с его мускулами, и с мощными взмахами хвоста. Герцог – крепкий, надежный мужчина, и от ощущения подобной силы во мне пробуждается потребность, которую я не испытывала уже целую вечность.

«Сосредоточься, Виктория», – мысленно велю себе. Плотские потребности лишь немногим менее опасны, чем привязанность, от которой все внутри скручивается в узел. Многие вполне способны предаваться удовольствиям, не давая при этом воли чувствам, но как бы мне ни хотелось отделить эмоции от желаний плоти и просто лечь в постель с красивым, сильным мужчиной, я знаю, что не смогу. Если я отдам ему свое тело, то и сердце не останется в стороне.

Да, Ильрит – великолепно сложенный мужчина, но он навсегда останется для меня лишь достойным восхищения красавцем, ничего больше. Данный факт я могу признать без особого риска для себя.

Миг спустя мы погружаемся в бассейн, и я инстинктивно задерживаю дыхание. Нас мгновенно окружает тьма, и возникает то же ощущение тяжести, что и в первый раз, когда мы пересекли границу с помощью магии. Но сейчас вокруг меньше хаоса, и я могу хоть немного сосредоточиться. Или, возможно, мне просто стало легче путешествовать. Вскоре я вижу пятна света, которые вдалеке сливаются в единую точку.

Миг, и мы уже плывем обратно к поверхности. От внезапной резкой смены направления начинает кружиться голова. Теперь вокруг нас совсем иное море.

Мы выныриваем из единственного бассейна, края которого едва различимы в тускнеющем свете дня. В каменной скале позади него вырезана арка, но больше не видно никаких украшений. Эта скала состоит из того же темного камня, что и окружающие Денноу утесы.

– Мы на месте, – шепчу я.

Двадцать три

– Я же говорил, что это путешествие не займет много времени.

– Как ты узнал дорогу?

– Ты упоминала про Денноу. Я знаком с человеческими землями, по крайней мере, в том, что касается береговых линий.

В это я могу поверить, учитывая карты и навигационные приборы, хранящиеся в его сокровищнице, однако…

– Сомневаюсь, что когда-то произносила при тебе название Денноу.

– Наверняка произносила.

Я отодвигаюсь, глядя на светлые пряди волос, которые падают ему на затылок. В памяти всплывают все ночи, что я провела, слушая песни сирена, и если добавить к ним его слова, кусочки постепенно складываются в единую картину.

– Ильрит, ты говорил, что приходил проверить, как на мне держится магия. Здесь ты когда-нибудь появлялся?

Он долго молчит. Достаточно долго, чтобы все сомнения в том, что он собирается сказать, развеялись сами собой.

– Да.

Надо отдать ему должное, он и не пытается ничего отрицать.

– Зачем?

– Ты была подношением, которое я выбрал для лорда Крокана. Тебя ждало все Вечноморе, поэтому я хотел убедиться, что все хорошо, а чары, которые я на тебя наложил, достаточно сильны и смогут обеспечить твою безопасность. – Практичный подход. Примерно таких слов я и ждала. Но тут Ильрит добавляет: – Однако со временем твой мир меня очаровал. Я наблюдал за твоими приключениями и маршрутами, которые ты выбирала. Ты будто бы решительно стремилась исследовать мои владения, но никогда по-настоящему в них не погружалась.

– Я всегда думала, что песня, которую слышала почти каждую ночь, звучала только у меня в голове… Ты часто навещал меня?

– Так часто, как только мог.

Мы приближаемся к поверхности, и герцог замедляется. Плоские площадки на верхних уровнях скал возле Денноу усеяны разным мусором. Брошенные лески и сети ловят одну лишь воду. На песке валяются потерянные детские игрушки.

Представляю, как он почти каждую ночь проплывал среди этого странного собрания ненужных вещей, наблюдая ту часть моего мира, о которой я никогда не задумывалась. Большие силуэты кораблей и лодок, выстроившихся в ряд у причала и в доках поменьше, заслоняли собой городские огни. Он же поднимался почти к самой поверхности – так близко, насколько осмеливался, – и никто даже не догадывался о том, что сирены способны подобраться почти вплотную к нашим домам. Или что сирен вообще не стоит бояться.

– Возможно, ты время от времени слышала, как песня доносится от меня к тебе прямо через Грань, – добавляет Ильрит. – Я не всегда приходил лично, чтобы спеть тебе перед сном, – тихо усмехается он. – И вообще не знал наверняка, слышишь ли ты меня. Хотя не стоило сомневаться. Это вполне логично после того, как мы установили связь.

Наверное, я должна бы прийти в ужас от его самонадеянности – надо же, являться ко мне каждую ночь. Но ведь герцог не вторгался в мое личное пространство, никогда не поднимался на борт корабля и не привлекал моего внимания.

– Твоя сокровищница…

– Да, это ты вдохновила меня, – кивает он, не дожидаясь, пока я закончу фразу. Вероятно, мы и впрямь крепко связаны друг с другом, раз герцог уже угадывает мои мысли. – Из каждого путешествия я забирал что-то с собой.

«Значит, это та самая кружка, которую в тот вечер…»

– Мне нравилось наблюдать, где ты очутишься в следующий раз, даже если путевые бассейны не всегда позволяли мне последовать за тобой или из-за ваших маяков я не мог оставаться надолго. – Почти слышу в его словах улыбку. – По крайней мере, я оказывался рядом перед тем, как ты вступала в Серый проток, и старался защитить тебя, как только мог.

– Ты…

Слабая мысль, и он, похоже, меня не слышит.

– Хотя в последний раз я мало чем сумел помочь и искренне сожалею об этом. Надеюсь, однажды ты поверишь, Виктория, что я не собирался отступать от своего слова и по-настоящему пытался тебя защитить.

Горло перехватывает, а ребра, кажется, сжимаются, сдавливая легкие. Прижимаюсь лбом к его спине между лопатками. Я плохо о нем думала и резко высказывалась на его счет… а он всего лишь желал меня защитить.

– Виктория? Что-то не так? Может, нам стоит вернуться?

– Со мной все хорошо. – Надеюсь, прозвучало твердо и убедительно, и герцог немного успокоится.

– В чем дело?

– Просто дай мне минутку. – Я уже не в силах удерживать маску. После столь долгого, изнуряющего дня силы на исходе.

Не говоря больше ни слова, Ильрит постепенно замедляется, но по-прежнему движется в толще воды. Я прижимаюсь к его крепкому телу и погружаюсь в свои мысли.

Все эти годы я провела в одиночестве. Сама о себе заботилась, искренне веря, что больше просто некому, и стойко держалась – не только из желания выглядеть сильной, но и потому, что иначе было нельзя. Наверное, отчасти это убеждение еще осталось. Я считала членов команды своей семьей, однако, как и в случае со своими родными, несла за них ответственность. Полностью полагалась на них в работе, но верила, что обязана присматривать за ними, а не наоборот.

А ведь они заботились о моем благе – как Эмили, пока я бывала в отъезде, вместо меня присматривала за родителями. Даже Ильрит – хотя я каждый день и проклинала его про себя за то, что не дал мне достаточно сил, – тоже находился рядом и защищал меня не только с помощью магии, но и лично. Подумать только, а я перерыла множество книг в поисках каких-нибудь легенд и упоминаний о магии, способных помочь мне избавиться от его власти.

– Я так мало всем доверяла, – шепчу я и, поскольку он не отвечает, продолжаю: – Я долгое время считала, что одинока… что окружающие во мне нуждаются, поэтому помогала им по мере сил, поскольку ничего другого предложить не могла. Я хотела стать достойной их внимания, а посему отдавала частицы себя. И никогда… ни разу не задумалась, что им, возможно, нужна лишь я сама. Даже не предполагала, что кто-то может заботиться обо мне так же, как я о них.

Однако же я ошибалась.

Теперь-то ясно, что Эмили приложила руку к решению вопросов с Советом, поэтому мои документы о расторжении брака всегда оформлялись как можно скорее. Мама вечно советовала, куда отправиться в плавание, и я бросала якорь в пустых портах с жадными до товаров торговцами, с которыми было легко найти общий язык и сторговаться. А по возвращении домой меня всегда ждала приготовленная отцом горячая еда. Мои матросы в случае необходимости без раздумий рисковали жизнями и даже согласились отдать все свое жалованье… ради меня.

– Я не заслуживаю ни их, ни тебя.

– Виктория…

– Я так долго жила в одиночестве, но никогда не была по-настоящему одна, верно?

Во мне прорывается плотина. Слезы, с которыми, как я думала, уже давно покончено, находят путь наружу. Отпускаю его плечи и закрываю лицо ладонями в попытке спрятаться от мира, внутренне сгорая от стыда за то, что так поздно осознала правду.

И оказываюсь в крепких, надежных мужских объятиях.

Одной рукой Ильрит скользит вверх по шее и обхватывает затылок, другой обвивает мою талию и прижимает к себе. Я тону в море боли и радости, которые, как теперь выяснилось, наполняли все те ночи, когда я плакала в одиночестве.

– Ты достойна гораздо большего, чем могу дать я или кто-нибудь другой. Я мог бы посвятить тебе всю жизнь, и этого было бы недостаточно, – мысленно произносит Ильрит, но создается впечатление, словно он шепчет эти слова мне в ухо. И они ласкают сознание, смягчая бесконечную боль, которую я слишком долго в себе носила. – И по ночам, когда я слышал твой плач, мне хотелось заверить тебя, что все будет хорошо.

– Я бы все равно тебе не поверила, – хмыкаю я. Звук выходит странным: нечто среднее между смехом и рыданием.

– Знаю. – Герцог мягко гладит меня по волосам. – Потому что понимаю, каково это – чувствовать, будто ты дрейфуешь один в безбрежном море.

– За то время, что ты мне дал, я могла бы сделать гораздо больше, – признаюсь ему и себе.

Даже после ухода от Чарльза я долгое время уделяла ему слишком много времени. Он удерживал меня, как никто другой. А ведь я, несмотря на существующий на бумаге брак, многие годы была свободна, как ветер в парусах. Эми не ошибалась: мое сердце отвергло наш распадающийся союз задолго до официального решения Совета.

Однако я так и не осмелилась сбросить с себя хватку Чарльза и постоянно о нем думала. Злилась на него, презирала и все же помимо воли время от времени задавалась вопросом, где он и что делает. Все хорошее и плохое сводилось к мыслям о нем, и я, невзирая на нежелание, раз за разом тратила на него энергию, которой он не заслуживал.

Лишь стерев воспоминания о нем с помощью божественной магии и взяв на себя обязательства спасти мир, я наконец-то сумела отвлечься от него и осознать, что мое равнодушие к нему – более сильное оружие, чем вся ненависть и жажда мести. Чтобы его ранить, вовсе не обязательно причинять боль. Достаточно просто не обращать на него внимания. Именно это в конечном счете поможет от него освободиться.

– Ты совершала невероятные поступки. Плавала по краю Серой впадины, избегая духов и эмиссаров лорда Крокана. Клянусь, я не так уж сильно тебе помогал. Ты путешествовала далеко на юг, за края нарисованной на пергаменте карты. – Кажется, Ильрит по-настоящему впечатлен, и от его искренности слезы начинают иссякать. – За пять лет ты совершила больше, чем большинству удается за целую жизнь.

– Но все равно недостаточно… Я так и не смогла отплатить им за всю любовь, которую они мне подарили.

Ильрит замирает, потом медленно разжимает объятия. Едва сдерживаюсь, чтобы не попросить не отпускать меня. Много лет я не знала подобного утешения и сейчас пока не готова от него отказаться.

– Посмотри на меня, Виктория, – мягко просит он, и я поднимаю голову. Сперва слегка раздвигаю пальцы, потом вовсе опускаю руки. Ильрит не сводит с меня пристального взгляда, который успокаивает так же, как и его объятия. – Ты не обязана платить кому-то за любовь. Она дается даром.

– Но…

– Никаких «но». Все просто. Если кто-то по-настоящему тебя любит, то потому что сам этого хочет и не может представить мир без этой любви. Ты одним своим существованием заставляешь его душу петь. – Несмотря на нежные, добрые слова, в глазах герцога читается непонятная мне боль.

– Но я не из тех, кого легко полюбить, – шепчу я. – Возможно, как дочь или сестру. Ну или подругу. Но не… – Я резко замолкаю.

– Не кого? – осторожно уточняет он.

Я уже слишком обнажила свои чувства и больше не в силах бороться.

– Не как возлюбленную.

Он гладит меня ладонями по щекам, убирая волосы с моего лица.

– Что в этом огромном мире заставило тебя так подумать?

– Мне так говорили, – признаюсь я и мысленно повторяю слова Чарльза: «Кто вообще способен тебя любить?» Надо же, даже после нескольких месяцев разлуки с ним мне удается почти полностью изобразить его интонации. – Со мной трудно. Я…

– Прекрати, – велит он, хотя и не грубо. Я подчиняюсь. – Не знаю, что это за человек, но он явно мелочный, злобный и жестокий.

С такими характеристиками я полностью согласна. Я ведь всегда это понимала. Так почему же до сих пор не могу выбросить слова Чарльза из головы?

– Ты достойна не только любви друзей и родных, но и любимого мужчины.

– Ну, сейчас это уже неважно… – пытаюсь как можно равнодушнее пожать плечами, несмотря на нежность, с которой Ильрит по-прежнему держит мое лицо в ладонях. Как бы мне хотелось, чтобы он так же прикоснулся к моему сердцу. – Вряд ли мне хватит времени, чтобы найти еще одного возлюбленного. Да я и прежде не искала. Наверное, некоторые попросту не созданы для любви.

– Я понимаю, о чем ты. – На его лице не отражается ни следа неуверенности, сомнений или обмана, как будто он действительно понимает.

– Откуда?

– Я никогда не хотел влюбляться. Поклялся, что не влюблюсь.

Вполне разумная клятва. Но достаточно странная для мужчины, столь поэтично рассуждающего о силе любви.

– Почему?

– Я видел, что любовь сделала с моими родителями. После… – начинает он и замолкает. Знаю, насколько тяжела для него эта тема, и уже хочу попросить его не рассказывать, но Ильрит упорно продолжает: – После смерти матери отец начал угасать. Его песенная половинка ушла, и тишина в душе лишила его воли к жизни. Во всех морях не нашлось ничего, что смогло бы ее заменить.

– Мне жаль, – шепчу я.

– Мы оба познали потери и боль. – Герцог выпускает мое лицо и скользит вниз по рукам кончиками пальцев.

– И поэтому стараемся изо всех сил.

Ильрит несколько раз удивленно моргает, потом слегка опускает подбородок и внимательно смотрит мне в глаза, будто приглашая заглянуть ему в душу, как он уже заглядывал в мою.

– Не поэтому, а вопреки. Наша суть не зависит от травм, которые пытаются искалечить душу. Да, они часть нас и могут чему-то научить, но не они определяют нашу личность.

От его слов к глазам снова подступают слезы. Мне хочется обнять Ильрита за талию и прижаться к нему, впитать еще хоть немного его стойкости, дожидаясь, пока мой мир вернется на положенное место.

Однако я не поддаюсь этому желанию. Мне нельзя слишком с ним сближаться – не только чтобы защитить хрупкое сердце, но и ради блага самого Ильрита. Если он сейчас так же, как и я, старается подавить зарождающуюся привязанность, то один лишний шаг, и после моего жертвоприношения герцог обречен остаться с разбитым сердцем. Я отправлюсь в Бездну, потом в Запределье, а его ждет долгая жизнь. Лучше не подвергать искушению ни клятву, которую он себе дал, ни мою решимость. Впрочем, мы все еще можем заботиться друг о друге и дарить утешение, как два лидера, делящиеся пережитым опытом, или два измученных существа, которые жаждут опереться на плечо того, кто способен понять чувства другого.

Тру глаза, силясь загнать подальше непролитые слезы, и вдруг замечаю, что с телом творится что-то неладное. Я больше не выгляжу твердой – несмотря на четко очерченный серебристым светом силуэт, плоть становится прозрачной.

– Что за…

Ильрит хватает меня за руку.

– Мы слишком много времени провели вдали от магии леди Леллии.

– А чем сегодняшнее путешествие отличается от вчерашнего?

– Возможно, в тебе прибавилось силы древних богов. Или дело в том, что на этот раз ты не пела их слова. Как бы то ни было, нам нужно поскорее возвращаться в Вечноморе.

Я киваю. Ильрит отправляется за сундучком, который оставил на соседней скале.

– Давай уладим вопрос с твоей семьей.

– Да. – Вновь устраиваюсь у него на спине, и мы направляемся к поверхности моря. Сейчас я в последний раз увижу воды Денноу и родной дом, а после сегодняшнего вечера стану частью Вечноморя и посвящу свои дни тому, чтобы превратиться в подношение для древнего бога.

Двадцать четыре

Мы проплываем между кораблями, на которых из-за позднего часа уже не видно никакого движения, стараясь не коснуться их покрытых ракушками и морским мхом корпусов. В голову сам собой лезет вопрос, как сложились бы мои последние полгода, если бы в тот день на корабль не напали монстры.

Я провела бы еще шесть месяцев с сестрой и родителями. И может быть, после того, как Чарльз уехал бы на свой маяк, попробовала еще раз поторговаться с Советом. Они, конечно, назвали решение окончательным, но мама учила меня, что перед тем, как закончатся переговоры, всегда есть возможность вставить еще хоть слово. Наверное, я даже смогла бы раньше осознать, что не одинока и что ради восполнения того, чего мне на самом деле не хватает, не обязана единолично заботиться обо всех окружающих. А поняв это, с помощью Эмили сумела бы завоевать расположение Совета.

«Что могло бы быть, если бы…» – слова, ставшие венцом моего существования. Эти сомнения будут преследовать меня до самого конца.

– Здесь… – начинает Ильрит, однако его прерывает резкий, оглушительный звон, от которого по воде пробегает рябь.

Вздрогнув, герцог пошатывается и хватается за грудь, как будто ему в сердце вонзили нож.

Этот звук словно разрывает меня на части. Волшебные контуры тела начинают дрожать и искажаться. Изо всех сил стараюсь не распасться, усилием воли собирая себя воедино, однако из-за резонирующего звона колокола мне трудно сохранять ясность мыслей.

Когда звук стихает, Ильриту требуется время, чтобы прийти в себя. И мне тоже.

– Это был маяк, верно? – выдавливаю я, хотя уже знаю ответ.

– Он самый.

– Что ж, звон колокола и вправду действует, – бормочу я.

И не только против пения сирен, но и против духов. Эх, если бы я могла объяснить людям, что сирены нам не враги! Во всяком случае, не в том смысле, как принято считать. При мысли об этом я испытываю сожаления за то, как часто звонила в колокол. Впрочем, стоит лишь подумать, что одержимые духами сирены могут напасть на Эмили точно так же, как набросились на меня, и все сожаления мгновенно испаряются.

Надеюсь, когда все закончится и я добьюсь успеха, колокола и заткнутые ватой уши канут в прошлое, а люди осознают, что моря на самом деле не так уж опасны, как некогда считалось. Возможно, на это уйдут десятилетия, но, надеюсь, однажды придет день, когда семьи охотно будут проводить время на пляже, любуясь небом и морем, которые я, отправляясь в плавание на корабле, воспринимала как нечто само собой разумеющееся.

Трудно сказать, слышит ли Ильрит мое бормотание. Ничего не ответив, он плывет вдоль пристани, прячась в тени столбиков и погрузочных площадок. Такое чувство, будто я провалилась в зеркало и приземлилась в мире по другую его сторону, где все выглядит таким знакомым, но в то же время отличается. Как отражение. Впервые за несколько недель я сознаю каждое движение ног, каждый разворот, позволяющий проворно скользить по воде.

Еще недавно здесь был мой дом. Я бесчисленное множество раз ходила по этим причалам, а теперь тенью скольжу под ними, поскольку больше не принадлежу этому месту и сейчас вернулась сюда призраком своего прежнего «я».

Время уже позднее, и в городе царит тишина, однако сквозь щели в досках настила можно различить знакомые здания. Останавливаю взгляд на одном из них, изо всех сил сдерживая вновь подступающие к глазам слезы.

Обычно тихую таверну наполняют свет и звуки. Почти ощущаю, как колеблется вода, когда ноги танцующих сотрясают пол до самого скального основания. Отсюда сквозь толстые оконные стекла невозможно что-то разглядеть. Внезапно открывается дверь, и на улицу выходит группа людей. Мы тут же ныряем глубже. Что ж, похоже, дела пошли на лад, а большего мне не нужно знать.

– Это таверна моей семьи, – шепчу я. – И она процветает.

Возможно, дело в жалости. Или я превратилась в местную легенду. А может, родные наконец-то избавились от ауры неблагонадежности, которую на них навлекла я. Как бы то ни было, у них все хорошо, и можно вздохнуть с облегчением.

– Правда? Я постоянно гадал, почему ты проводишь там так много времени.

– Отец всегда мечтал когда-нибудь открыть свою таверну, и мама продолжала торговать, чтобы заработать на это денег, хотя в противном случае уже отошла бы от дел. Я тоже внесла свой вклад. И Эми… – Я замолкаю, восторженно уставясь на окна таверны.

«Ты сумел, па. Теперь все знают, какой у тебя вкусный эль».

– Нам не следует задерживаться. – Ильрит легко касается моего локтя.

– Знаю, – киваю я и все же не двигаюсь с места. Мне бы хотелось остаться допоздна, когда мама, папа или Эми выйдут, чтобы забрать рекламную доску.

«Просто чтобы увидеть их в последний раз…».

– Виктория.

– Ты прав. Давай сюда. – Отвлекшись от бессмысленных желаний, плыву к поставленным неподалеку сетям. – Оставим сундук здесь.

– Они точно его найдут?

Я киваю.

– Это сети моего отца. Он собирает всю попадающуюся в них рыбу, а потом готовит из нее разные блюда.

Убедившись, что рядом никого нет, Ильрит втискивает сундук внутрь сетки и несколько раз обматывает его веревками. Когда он заканчивает, не сдержавшись, кое-что подправляю.

– Я завязал недостаточно крепко? – Ильрит скрещивает руки на груди.

– Вроде того. Но не волнуйся, теперь у тебя в друзьях моряк.

– В друзьях? – приподнимает он светлую бровь.

– Ты видел мои слезы, а это позволено лишь самым близким друзьям, – пожимаю плечами.

По правде говоря, лишь трое, включая Ильрита, видели, как я плачу. Но ему не обязательно знать, что он теперь стал членом настолько особой группы.

– Лучше начинать дружбу с чего-то более позитивного. – Ильрит обводит взглядом пристань над нами. – Нужно уходить, пока кто-нибудь нас не заметил.

– Знаю, – отвечаю сразу на оба замечания и в последний раз провожу пальцами по сундучку. Я вырезала на крышке свое имя. Внутри лежит мой компас. Родные должны все понять.

«Надеюсь, этого будет достаточно. Больше я для них ничего не смогу сделать».

– Виктория.

Он берет меня за руку, но не тянет и не требует уходить. Просто держит. Хотя я не слишком отчетливо ощущаю его прикосновение. И даже бороздки вырезанного на крышке имени едва различаю кончиками пальцев.

Я исчезаю. В моем теле теперь и вправду больше магии, чем плоти. И раз вопрос с семьей решен, необходимо использовать оставшееся время, чтобы помочь Вечноморю, Природным Землям, древним богам, моим родным и… Ильриту. Я твердо намерена исполнить задуманное, и во многом именно из-за герцога.

– Хорошо, я готова.

Он поворачивается ко мне спиной. Хватаюсь за него, и мы плывем прочь от огней Денноу, погружаемся в тени и мрак на морской глубине, убегая от преследующего нас звона колоколов. Мы минуем кладбище забытых и выброшенных безделушек и спускаемся ниже, где над глубинными течениями клубятся облака грязи и ила.

– Еще раз спасибо, – искренне говорю я.

– Забудь об этом.

– Не могу. – Я слегка сжимаю его плечи. – Когда мы вернемся, давай приступим к следующему этапу помазания. Хочу как следует подготовиться к встрече с лордом Кроканом, чтобы после меня не было другой жертвы.

Немного замедлившись, Ильрит бросает взгляд через плечо.

– А ты решительно взялась за дело. – Киваю в ответ. – Не боишься? – робко, неуверенно уточняет он. Очевидно, уже не раз задавался этим вопросом, особенно после смерти матери.

– Наверное, немного, – небрежно пожимаю плечами. И сейчас я вовсе не изображаю храбрость, просто в какой-то степени смирилась со своей участью. – Полагаю, я наконец-то осознала и приняла, где мое место. В ночь нашей встречи я утонула в море, однако до сих пор жива. Пришло время платить по счетам. И, кто бы ни предъявлял на меня права, я знаю, что могу совершить в своей жизни нечто по-настоящему значимое, руководствуясь лишь собственными мерками, без оглядки на всех прочих.

Ильрит молчит, потом мягко замечает:

– Думаю, ты усмиришь ярость лорда Крокана, чего бы это ни стоило.

– Спасибо за доверие. – Мне вдруг приходит в голову одна мысль. – Лорд Крокан заметил, что я так долго обманывала смерть, и поэтому его эмиссары в конце концов напали на мой корабль?

– Этого нам никогда не узнать. Все, что лорд Крокан делал в течение многих лет, не имело смысла. Даже требование жертв не вписывается в нормальные рамки.

– Я выясню, в чем причина, – обещаю я. – Заставлю рассказать, что вызвало его гнев, и попробую все исправить.

Герцог хмыкает, но отчего-то я ощущаю в нем некую грусть, которую не могу до конца понять.

– Если ты справишься, то станешь поистине величайшей жертвой, на какую мы могли только надеяться. Держись крепче, – предупреждает он, поскольку мы подплываем к путевому бассейну.

Смещаю хватку и прижимаюсь к нему всем телом. Мы уже нашли свой ритм, синхронно двигая бедрами, ногами и хвостом, поэтому больше не сталкиваемся неуклюже друг с другом, а продвигаемся вперед текучими, скользящими движениями. Мне становится все легче находиться рядом с ним и прижиматься к нему…

Но исключительно как к другу. Я не признаю ничего другого. Нечто большее стало бы губительным для нас обоих.

Герцог погружается в бассейн, я по-прежнему за него цепляюсь. Нас вновь окутывают темнота и звездный свет, а после мы выныриваем на другой стороне. Из-за столь резкой смены направления, как обычно, немного кружится голова.

Ильрит вытягивает руки, замедляя движение. Мышцы на его плечах вздуваются, растягивая нанесенные на кожу узоры. Он весь вдруг напрягается.

Проследив за его взглядом, замечаю на вершине одной из арок, окружающих путевые бассейны, другого мужчину. Его аквамариновый хвост, покрытый узорами, похожими на те, которыми украсили мое тело, резко контрастирует со светлой кожей. Шею украшают жемчужные ожерелья, дополненные раковинами разных форм и размеров.

Выглядит он молодо – возможно, даже моложе Ильрита, – и на нас взирает сквозь длинные ресницы, каштановые, того же оттенка, что и волосы. Незнакомец улыбается краешками губ, отчего я лишь крепче прижимаюсь к Ильриту. Как же я рада, что могу укрыться от этого мужчины за надежной спиной герцога.

Кем бы ни был этот сирен, он пялится на меня голодным взглядом. Ильриту же достается лишь презрение, отчетливо читающееся в изумрудных глазах незнакомца. Даже вода вокруг него, кажется, приобретает оттенок ночного моря, заключая в себе силу, опасность и тайны.

– Герцог Ильрит, неужели вы не сознаете, что совершили сейчас сразу несколько преступлений? – слегка хмурится мужчина и, оттолкнувшись от арки, скользит к нам. Ильрит, крайне напряженный, застывает на месте. – Первое: прикоснулись к подношению и тем самым укрепили ее связь с этим миром. Второе: увели ее из Вечноморя. Третье: воспользовались путевым бассейном без одобрения Хора. С каким особо тяжким преступлением следует разобраться в первую очередь?

Перевожу взгляд с одного мужчины на другого. Тяжкие преступления? Ильрит упоминал об опасности подобных действий, но преступления… Несмотря на кулон на шее, стараюсь держать мысли при себе. Не хочу, чтобы хоть одна ускользнула без моего ведома.

Ильрит молчит, с трудом сдерживая эмоции. Удивительно, что вокруг него еще не закипела вода.

– А если бы она исчезла? Что тогда? Хочешь повторения истории с твоей матерью?

Едва удерживаюсь, чтобы не поморщиться. Это удар ниже пояса.

– Мы уходили ненадолго, и это было крайне необходимое путешествие, – коротко поясняет Ильрит.

Мужчина, похоже, не обращает внимания на его слова.

– Если тебе наплевать на нас, ладно, но подумай о своих несчастных сестрах. Не думаю, что они смогут пережить еще одно разочарование из-за старшего брата.

Ильрит бросается вперед. Я так поражена внезапным движением, что не успеваю ухватиться крепче, и он отрывается от меня. Я зависаю в толще воды. Ильрит же сжимает в кулаке ожерелья мужчины, как будто намерен его задушить.

– Мои сестры – не твоя забота, Вентрис, – рычит он.

– Нападение на герцога Веры? Неужели мало трех преступлений? Хочешь добавить еще одно? – Несмотря на то что цепочки уже впиваются ему в шею, Вентрис сохраняет спокойствие.

Чуть в стороне из песка, будто морские черепахи, появляются еще семь сирен, стряхивая с себя фрагменты морского дна. Выглядят они серьезными и напряженными.

– Ильрит, – пытаюсь предостеречь я.

– Я подозревал, что ты склонен к безрассудству, поэтому привел подкрепление, – продолжает Вентрис, не обращая на меня никакого внимания. – Стража, взять его.

– Ты используешь против меня тех, кого тренировали мы с матерью? – Ильрит наконец-то замечает направляющихся в нашу сторону воинов.

– Может, ты их и тренировал, но они не твои. Эти воины прежде всего служат воле богов и Древу жизни. Советую тебе как можно скорее последовать их примеру.

С приближением воинов Ильрит отпускает Вентриса. Герцога Копья тут же окружают мужчины и женщины. Он не сопротивляется, безвольно опустив руки по бокам и уронив подбородок на грудь, однако его плечи дрожат от едва сдерживаемого гнева, по-прежнему прокатывающегося по телу.

«Мне нужно что-то сделать!»

– Постойте, нет, это не… – начинаю я. – Он ушел из-за меня. Я его вынудила. Он не виноват.

– Ваша святость. – Ко мне подплывает Вентрис, оставляя герцога Копья со своими стражниками. Однако я сейчас не в силах отвести взгляда от Ильрита и окруживших его воинов с копьями. И пусть герцога никто не трогает, у меня от беспокойства ком подступает к горлу. – Не волнуйтесь за него. Он по-прежнему герцог Вечноморя, и с ним будут обращаться с соответствующим уважением… когда он присоединит свою песню к Хору и заверит нас, что твердо знает законы нашего народа.

Законы, которые я до сих пор понимаю с трудом.

– Если вы с Хором хотите с кем-то поговорить, общайтесь со мной, – заявляю я, зная, что играю с огнем.

– Придет и ваш черед. – Он хватает меня за запястье.

– Отпустите!

– Не трогай ее, Вентрис. – Ильрит крутится на месте, в его глазах вспыхивает смертельная ярость.

– С чего вдруг тебя заботит, кто прикасается к подношению? – Он наклоняет голову, растягивая губы в тонкой, змеиной улыбке. – Я просто отведу ее в замок. Герцогству Веры давно пора самому взяться за ее помазание. Посмотри, сколько еще чистой кожи. – Вентрис окидывает меня взглядом, от которого по спине пробегает холодок. – Больше не тревожься о своем маленьком эксперименте, Ильрит. Я лично позабочусь об ее подготовке.

– Я сказал, отпусти ее! – рычит Ильрит.

– Я сама могу говорить за себя, – резко напоминаю обоим и вырываю запястье из хватки Вентриса, отчего он вновь возвращает внимание ко мне. Слегка прищурившись, смотрю прямо на него, вкладывая в этот взгляд все неодобрение, на которое способна. – Я жертва, уже частично помазанная для лорда Крокана, поэтому давайте обойдемся без грубостей. Уважайте мою разрывающуюся связь с этим миром. Теперь я понимаю, как работают путевые бассейны, и пойду добровольно.

Странно выказывать власть, которая дана лишь потому, что меня скоро принесут в жертву. Однако в данный момент это неважно. Я – подношение для лорда Крокана и призвана положить конец ужасным временам, которые переживает сейчас Вечноморе, поэтому имею право требовать уважения к своему статусу.

Вода вокруг успокаивается. Теперь все воины сосредоточены исключительно на нас двоих. Краем глаза замечаю, что даже Ильрит от удивления приоткрыл губы. Интересно, кто-нибудь разговаривал так раньше с Вентрисом? Сомневаюсь, поскольку он явно слишком много о себе мнит. И поэтому мне хочется проверить, где заканчиваются для меня границы дозволенного.

– Очень хорошо, ваша святость. – Он прижимает руку к груди и слегка склоняет голову. – Тогда, прошу, следуйте за мной.

Оглядываюсь на Ильрита. Он едва заметно кивает. Тот факт, что я прислушиваюсь к мнению другого герцога, Вентрису явно не по душе, и пусть он старается не хмуриться, между бровями все равно залегает мор щинка.

– Как пожелаете. – Напускаю на себя важный вид, который наблюдала у лордов и леди на приемах Кевхана Эпплгейта. – Ведите, ваша светлость.

Вентрис подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и Ильрит становится все более мрачным и напряженным.

– Вы недавно в нашем мире, поэтому ничего не знаете, – начинает герцог Веры, адресуя слова исключительно мне. – Вы отмечены древними богами как высшая святыня и заслуживаете почитания, но я не потерплю неуважения, особенно со стороны человека. Ведите себя со мной подобающим образом.

– Посмотрим, Вентрис, – с легким прищуром отвечаю я, намеренно избегая его титулов, и это приносит желаемый эффект.

Развернувшись на месте, Вентрис устремляется вниз. Я следую за ним, радуясь, что Ильрит никогда не подстраивался под меня во время наших совместных передвижений. Благодаря этому теперь я плаваю быстрее и увереннее, мне больше не приходится тащиться позади, пытаясь догнать сирен. За недели, проведенные в Вечноморе, я стала двигаться в воде совсем иначе.

Ильрит и воины плывут за мной. Оборачиваюсь через плечо и снова ловлю взгляд герцога. В нем читается беспокойство и… печаль?

– Все будет хорошо, – осмеливаюсь сказать ему, надеясь, что никто из остальных не услышит – у меня ведь есть кулон, и я достаточно практиковалась.

– Больше не заговаривай со мной, пока я к тебе не обращусь, – твердо предупреждает Ильрит. Звучит почти грубо, однако в его словах сквозит беспокойство. Он пытается меня защитить. Я чувствую это в песне, которая громче, чем прежде, рокочет у меня внутри.

Едва заметно киваю и вновь принимаюсь смотреть вперед, готовясь к тому, что ждет меня по ту сторону путевого бассейна.

Двадцать пять

Ныряю в бассейн, погружаясь в ночь и звездный свет, потом всплываю уже в новом месте. Кажется, я начинаю привыкать к такому способу путешествий, поскольку с каждым разом все меньше теряюсь после перехода.

Я выныриваю из путевого бассейна в центре полного жизни подводного сада, окруженного каменными стенами, к которым крепится решетчатый купол, отчего все сооружение напоминает птичью клетку. Отзвуки, крупнее тех, что Ильрит магическим образом растил во впадине, заливают внутреннее пространство бледным светом, защищая его от красной гнили, которую переносят течения за пределами клетки. Под призрачные деревья здесь отведены клумбы мохообразных водорослей, усеянные камнями и кораллами, которым придали вид завитков и геометрических фигур, и обрамленные мягко покачивающимися морскими веерами.

Вентрис, заложив руки за спину, зависает над одним из отзвуков в ожидании появления всех остальных.

– Герцога отведите в комнаты суда, там он будет дожидаться следующего пения Хора, – велит он стражникам.

Ильрит, все такой же хмурый, даже не пытается возражать. Да, самообладания у него гораздо больше, чем у меня, поскольку я, не сдержавшись, выпаливаю:

– Вы не отправите его в тюрьму!

Вентрис моргает, удивленно глядя на меня.

– В тюрьму?

– Такое место, где люди запирают себе подобных в клетках, – поясняет Ильрит.

– О, благодарю. Твои безграничные знания о людях не перестают поражать. – Судя по тону, сам Вентрис не особо поразился. Он поворачивается ко мне. – Ваша святость, в Вечноморе нет тюрем. Мы не сажаем сирен в клетки, как зверей.

– Нет? – Подобные идеи кажутся мне странными.

– Нет. Герцогу Ильриту обеспечат все удобства, подобающие его положению. Он просто подождет здесь собрания Хора, который обсудит, каким образом ему предстоит искупить свои преступления.

– Не было никаких преступлений. Это я побудила… заставила его уйти.

Несправедливо, что Ильриту придется отвечать за мои ошибки. Однажды из-за меня уже пострадали родные. Не позволю, чтобы с ним повторилось то же самое.

– Это решит Хор. Я не вмешиваюсь в обычаи вашего народа, поэтому не нужно оспаривать те, что приняты здесь, – холодным, как ночное море, тоном замечает Вентрис.

– Не беспокойся, Виктория, – привлекает мое внимание Ильрит и, глядя мне в глаза, едва заметно улыбается. Меня это мало успокаивает, поскольку его до сих пор окружает целая толпа стражников. Неужели для его усмирения требуется так много сирен? Он ведь даже не вооружен. – Со мной все будет хорошо. Скоро увидимся.

Его непринужденность совсем не вяжется с предупреждением, которое он озвучил несколько минут назад. Ильрит выглядит расслабленным и спокойным. Но я знаю, как обманчива бывает внешность. Он ведь герцог, а значит, так же, как и я, прекрасно умеет прятать истинные чувства.

– Очень хорошо, – киваю я. – С нетерпением буду ждать встречи, – добавляю специально для Вентриса. Пусть не сомневается, что, если с моим герцогом случится что-нибудь плохое, я не стану спокойно сидеть сложа руки.

Ильрита уводят. К счастью, стражники к нему даже не прикасаются. И сам он держится непринужденно, по крайней мере, внешне.

– А теперь, Виктория, следуйте за мной, – велит Вентрис.

– Предпочитаю «ваша святость», – холодно бросаю я, не желая между нами никакой фамильярности. Этот герцог мне неприятен, а я уже давно научилась доверять собственной интуиции.

На лице Вентриса не отражается никаких эмоций.

– Конечно, ваша святость. Я провожу вас в ваши покои, где мы продолжим помазание и приготовления. Нам еще многое предстоит сделать, чтобы человек хоть отчасти стал достоин явиться пред очи древнего бога.

– Похоже, вы испытываете странное презрение к человеку, которому предстоит стать жертвой во имя вашего народа.

Вентрис подается вперед, недовольно поджимая губы.

– Если бы я был рядом в ту ночь, когда герцог Ильрит заявил на вас права, ваше тело никогда бы не украсили знаки подношения лорда Крокана. Если бы выбор зависел только от меня, я бы лично доплыл до вашего унылого, лишенного магии мира и собственноручно стер узоры, пока не стало слишком поздно. Однако когда речь зашла об этом маленьком эксперименте, я оказался в меньшинстве.

– Вы бы предпочли принести в жертву кого-то из своих подданных? – Неужели, по его мнению, это лучшая альтернатива?

– Отдать жизнь лорду Крокану во имя древних богов – огромная честь и счастье, но я сомневаюсь, что вы это понимаете. – В этом Вентрис прав. Для меня, определенно, это не благо, а скорее проклятие. – Но дело сделано. Надеюсь только, что рискованная затея Ильрита не заставит лорда Крокана разгневаться еще сильнее.

– Не заставит, – клянусь я, настроенная теперь как никогда решительно.

Вентрис напоминает мне всех тех мужчин, которые твердили, будто я не стану хорошим капитаном корабля, поскольку слишком молода, полна эмоций, недостаточно жестока или слишком аморальна, поскольку нарушила клятву.

– А теперь не соблаговолите ли последовать за мной, – сухо, сдержанно произносит он, хотя сама фраза звучит довольно вежливо. Впрочем, у меня в любом случае нет особого выбора в данном вопросе.

В последний раз оглядываюсь через плечо на туннель, куда увели Ильрита. И он, и стражники давно скрылись из виду, поэтому мне остается лишь последовать за Вентрисом в противоположном направлении. Никогда бы не подумала, что захочу искать защиты у мужчины, избравшего меня в качестве жертвы.

– Где мы? – Нужно выяснить как можно больше о новых обстоятельствах, в которых я оказалась, хотя потом все, что он мне скажет, в любом случае стоит уточнить у Ильрита.

– В залах песни – древнейших строениях наших предков, лежащих в самом сердце Вечноморя, неподалеку от подножия Древа жизни, на краю Бездны лорда Крокана.

Помню, только попав сюда, я заметила вдалеке замок. Наверное, в нем я сейчас и нахожусь.

– И куда вы меня ведете?

– В комнату подношения.

– У меня есть целая комната? – поднимаю я брови.

– Не опережай события, человек.

– Похоже, вы так сильно почитаете Крокана, что часто выказываете неуважение по отношению к его жертвам. – Конечно, постоянное напоминание о неминуемой кончине не доставляет особой радости, но я уже начинаю привыкать. Главное, мои слова лишь усиливают досаду Вентриса, а ради такого удовольствия я готова потерпеть.

– Для вас он лорд Крокан. – Вентрис оборачивается ко мне. Его юношеский лоб избороздили глубокие морщины, как будто он всю жизнь только и делает, что хмурится. – Не думайте, что раз вы заучили несколько слов древних и носите на теле благословение лорда Крокана, то вам все позволено.

– А разве нет? – Подаюсь вперед, упирая руки в бока. – Я ведь вам нужна.

– И мы так или иначе получим от вас все необходимое.

– Хотите меня испугать? – В моем тоне сплетаются мягкость шелка и твердость стали. И пусть он нависает надо мной, я и не думаю отступать. – Я вас не боюсь.

– Тогда вы уже лишились здравого смысла.

– Вовсе нет. Вам нужно мое участие в помазании. Я должна добровольно заучить слова, поэтому силой вы ничего не добьетесь. И я в курсе, что уже слишком поздно искать кого-то другого. До летнего солнцестояния осталось всего несколько месяцев. Поэтому хватит позерства. – И я отворачиваюсь с самодовольной улыбкой.

Покрасневший Вентрис уже почти кипит от ярости. Такое впечатление, будто из его похожих на плавники ушей вот-вот пойдут пузырьки. Больше не сказав ни слова, он начинает спускаться по туннелю. Я следую за ним, решив на время закрыть вопрос.

Герцог приводит меня в роскошную, отделанную мрамором комнату с зеркалами в серебряных рамах. Здесь есть кровать из водорослей и морской губки, по бокам от выхода на балкон стоят два комода, на которых в маленьких горшочках растут небольшие светящиеся отзвуки. Ими наполнен весь замок. Подозреваю, что сейчас мы за защитным барьером, и именно эти призрачные деревца оберегают герцогство Веры от красной гнили.

– Прошу, устраивайтесь поудобнее, – предлагает Вентрис, хотя я сомневаюсь, что его вообще заботит мое удобство. – Но даже не пытайтесь уйти отсюда. Я герцог Веры, и для меня обязанность и честь быть в полном созвучии с песнями лорда Крокана. Я узнаю, если вы воспользуетесь путевым бассейном или покинете защищенные границы моего герцогства иным способом.

«Неудивительно, что он так быстро пронюхал о моем уходе… – Вероятно, чем больше проводится помазаний, тем легче ему в итоге меня почувствовать. Неосознанно потираю узоры на руках, но едва поняв, что делаю, тут же прекращаю. – Не выказывай беспокойства, Виктория».

– Я и не думала уходить, – выдавливаю я, стараясь не обращать внимания на растущую тревогу, которую вызывает во мне его пристальный взгляд.

При мысли о том, что этот мужчина способен следить за всеми моими передвижениями, по телу пробегает холодок. Надеюсь все же, его возможности носят более общий и ограниченный характер – если я покину Вечноморе, как он сам выразился. Но, учитывая предупреждение Ильрита, не стоит верить, что все так просто. Нужно вести себя осторожно и как можно скорее навестить Ильрита, чтобы побольше разузнать о Вентрисе и его магии.

– Хорошо. Мы приступим к вашему помазанию, как только уладим вопрос с Ильритом.

– Я бы хотела увидеться с ним, – произношу я, прежде чем герцог успевает уйти.

– Он будет в изоляции до тех пор, пока завтра не предстанет перед Хором.

– Тогда утром, перед тем, как он отправится домой.

– Вам не следует так сильно стремиться к встрече с кем-то из этого мира, – предостерегающе замечает он. – Чтобы принять смерть, необходимо разорвать связи с жизнью.

– Мне также нужно укрепить связи с древними. Этим я и занимаюсь, – настаиваю я. – Герцог Ильрит отметил меня для лорда Крокана. Именно он начал мое помазание и научил песням древних. Мы достигли взаимопонимания в вопросах обучения, и если он продолжит заниматься со мной, помазание пойдет быстрее.

Вентрис настороженно на меня косится. Почти чувствую, как он силится отыскать в моих словах скрытый смысл. Герцог из тех мужчин, что вечно ищут, какой слабостью можно воспользоваться или на какой рычаг надавить. Но я не доставлю ему такого удовольствия.

– Конечно, в этом все дело. Я решу вопрос. – И с этими словами Вентрис уходит.

Да, несомненно, решит, вот только вряд ли он поверил, что я хочу видеть Ильрита исключительно из желания как следует исполнить свой долг жертвы лорда Крокана. И я его не виню. В конце концов, он прав в своих подозрениях.

Пусть мне нельзя привязываться к этому миру, Ильрит меня волнует. Он мой друг… и даже больше. Однако я не позволяю чувствам дать корни и прорасти. Ради себя, ради него, ради наших народов. Я привыкла окружать сердце стенами и сдерживать свои эмоции.

Вместо того чтобы направиться к кровати, плыву к арке, которая ведет на большой балкон в форме полумесяца. Сейчас я устаю уже меньше, чем прежде. И потребности резко снизились. Сперва я отказалась от еды. Теперь, похоже, спать тоже не обязательно. Настанет ли момент, когда мне вообще ничего не понадобится? Неужели придет такой день, когда сердце перестанет биться в груди, но я по-прежнему буду двигаться, поддерживаемая одной лишь магией?

Мой балкон единственный выходит на эту сторону замка. Оно и неудивительно, ведь внизу простирается бескрайняя Бездна. Весь замок окружен слабым серебристым свечением – должно быть, неким подобием защитного пузыря, который я заметила вокруг него в первый день в Вечноморе. Примерно такой же барьер окружает герцогство Копья. Вероятно, здесь, в дополнение к отзвукам, есть свое копье наподобие Острия Рассвета, которое и обеспечивает защиту земель.

Этот замок расположен ближе к поверхности, чем поместье Ильрита, угнездившееся возле самой впадины. Предполагаю, что глубина здесь не превышает одноэтажного здания. Более яркий лунный свет заливает окрестности, но не он один разгоняет здесь мрак. Высоко-высоко над поверхностью воды покачиваются ветви огромного дерева, похожие на серебристые облака. Должно быть, это и есть Древо жизни.

Его корни уходят под воду на незримую глубину и вдали от поверхности начинают испускать знакомую красную дымку. Половина дерева захватила узкий уступ подводной отмели, огибающей замок по дуге и уходящей чуть в сторону, другая же цепляется неизвестно за что.

Внизу, в самой глубине океана, куда никогда не проникает свет, я различаю едва заметные движения. Массивные щупальца скользят в ржавой воде, будто изодранный в лохмотья плащ самой смерти. Подплываю к перилам балкона – совершенно ненужным под водой и созданным исключительно в эстетических целях – и хватаюсь за них руками, чтобы почувствовать: между мной и зияющей Бездной, грозящей поглотить меня целиком, есть хоть какая-то преграда.

На мгновение мрак прорезает зеленая вспышка. Судя по всему, древний бог уже обратил на меня взор. Каким-то образом он ощутил меня и теперь знает, что я здесь и вскоре буду готова с ним встретиться.

По спине пробегает холодок, к горлу подступает желчь. Совсем скоро меня отдадут тьме, и я окажусь в ее когтях.

Я почти слышу, как издалека доносится ее шепот:

«Приди ко мне. Приди и познай свою смерть».

Двадцать шесть

Комнату наполняют рассветные лучи – красновато-аквамариновые из-за гнили, поселившейся в толще воды – которые проникают внутрь сквозь ведущие на балкон арочные проемы. Всю ночь я пролежала в постели, гоня от себя мысли о скрывающемся за барьером чудовище и стараясь не слишком беспокоиться за Ильрита, но с восходом солнца меня снова потянуло к перилам – хотя бы для того, чтобы подтвердить вчерашние подозрения.

В Бездну действительно не проникает свет. Солнечные лучи касаются ствола Древа жизни, однако угасают у самых корней. Вода, у поверхности имеющая бледный сине-зеленый оттенок, постепенно обретает более глубокий, насыщенный синий цвет с вкраплениями красноты, а после становится такой же темной, как небо между звезд, и в ней клубятся пурпурные облака гнили.

Как ни странно, Крокан при дневном свете не дает о себе знать. Возможно, спит. Или же я вовсе не видела его прошлой ночью, а страх и близость к Бездне, в которую меня скоро ввергнут, сыграли со мной злую шутку. Крепко стискиваю перила балкона. Что мешает богу прийти и забрать меня сейчас? Уж точно не хлипкий серебристый барьер. Пусть он и сдерживает гниль, но сомневаюсь, что хоть немного поможет против изначального бога.

Что еще скрывается в этих глубинах? Эмиссары лорда Крокана? Возможно. Потерянные души, желающие попасть в Запределье, но не способные найти туда путь из-за гнева лорда Крокана? Души, которым суждено погрузиться в море смерти и превратиться в духов?

Подумав об этом, вспоминаю о членах своей команды. Все ли они стали охотниками за чужими телами? Или некоторые из их душ оказались в ловушке в царстве вечной ночи, где ждут, когда их сопроводят в Запределье? Меня вновь охватывает чувство вины. Оно просыпается всякий раз, стоит вспомнить о несчастных матросах, и сколько бы я ни пыталась найти обоснованные объяснения их гибели, не проходит. Наверное, эта вина останется со мной навсегда.

С трудом сглатываю и обхватываю себя руками, борясь с внезапным ознобом. Если они там, внизу… мне вновь придется с ними встретиться.

Закрыв глаза, испускаю вздох. В моей жизни был только один вызов, который я не смогла принять, – Чарльз. Он принадлежал к числу тех ошибок, на которые нет смысла впустую тратить время и силы и поэтому лучше отступиться, но после него все прочие трудности казались вполне преодолимыми. Если уж я смогла подняться после общения с ним, то и со всем остальным справлюсь.

Снова открываю глаза и вглядываюсь в темноту, надеясь, что Крокан чувствует меня столь же остро, как я ощутила его присутствие прошлой ночью. Пусть древний бог знает, что я готова с ним встретиться. Прежде я уже сталкивалась лицом к лицу со смертью и не боюсь ее. Он – не более чем очередной шторм, который нужно преодолеть.

– Ваша святость, – врывается в мысли голос Вентриса. Я оборачиваюсь. Он приплыл не один. По обе стороны возле входа в комнату зависли два воина. – Надеюсь, вы удобно разместились?

– Все прекрасно. – Вплываю через арку в свою спальню. – Что с Ильритом?

На губах Вентриса появляется легкая улыбка, в которой совсем не чувствуется искренности.

– Я ожидал, что теперь, рядом с Бездной, вы сосредоточитесь на общении с лордом Кроканом и выбросите из головы мысли о герцоге Копья.

– Мой партнер по дуэту далеко, и непонятно, как дальше будет проходить мое помазание. В подобных обстоятельствах трудно общаться с богом, – заявляю я таким тоном, будто объясняю самые очевидные истины. С губ не сходит легкая невозмутимая улыбка.

– Вы сомневаетесь, что я позабочусь о вашем помазании? – В его голосе слышится обида.

– Успокойтесь, герцог Веры, не нужно так волноваться. – Как и следовало ожидать, он заводится еще сильнее. К моему немалому удовольствию. – Я попросту вас не знаю.

– Как раз за этим я здесь, – поспешно говорит он, словно стремясь доказать мою неправоту. Вентрис молод и одержим властью. Стоит хоть немного его покритиковать, как он тут же бросится все исправлять. – Сейчас собирается Хор, чтобы обсудить его преступления…

– Он не совершал никаких преступлений, – напоминаю я.

– Это решат другие герцоги и герцогини, когда Хор соберется для песни. – Вентрис складывает руки на груди, притворяясь, будто полностью уверен в себе, но я вижу его насквозь. – Между тем мы продолжим вашу подготовку. Времени осталось мало, а нужно нанести еще множество узоров.

– Узоры подождут. Сперва я хочу увидеть Ильрита, – настаиваю я. Все же у меня есть одно неоспоримое преимущество: для всех их ритуалов и приготовлений требуется мое согласие, но ведь я могу и отказаться…

По правде говоря, вряд ли мне хватило бы духу надолго отложить выполнение возложенных на меня обязательств. Теперь, увидев Бездну, я не могу избавиться от мыслей, что в ее глубинах могут неприкаянно блуждать души членов моей команды. И еще больше тех, кто отправится в Серую впадину, пытаясь через нее вернуться в привычный мир. Представляю, как они, потерянные, сбитые с толку, плавают в толще воды, и на них охотятся воины Ильрита. Неудивительно, что у духов не остается эмоций кроме ненависти и гнева. Вероятно, они не понимают, что с ними случилось, и просто стремятся вернуться домой, а их во второй раз стараются убить.

Я нужна всем этим душам, что блуждают во тьме. Необходимо подавить ярость Крокана и восстановить в мире естественный порядок. Я не могу их бросить, но ради того, чтобы добраться до Ильрита, сумею изобразить равнодушие. Полагаю, лишь ему здесь можно доверять. А без его руководства в их странном мире я могу попасть в большие неприятности. Одна мысль об этом вызывает дрожь.

– Хор соберется совсем скоро.

– Но ведь еще есть немного времени.

Во взгляде Вентриса вспыхивает досада, которую он старается скрыть за показной веселостью.

– Ваше упорство сослужит хорошую службу, когда вы приметесь направлять непокорные, ожидающие своего часа души в Запределье.

– Жду не дождусь этого момента, но сперва хочу удостовериться, что с Ильритом все хорошо. – Подплываю к Вентрису и зависаю прямо перед ним. – А теперь отведите меня к нему.

Ильрит помогал мне бесчисленное множество раз не только после того, как я появилась здесь, но и раньше. Я обязана ему последними пятью годами жизни и будущим моей семьи. И самое меньшее, что могу сейчас, – его поддержать.

– Как пожелает ее святость. – Вентрис склоняет голову и, развернувшись, плывет к выходу из комнаты.

Я следую за ним. Воины замыкают процессию.

Мы проплываем по туннелям, комнатам и коридорам замка, встречая по пути как маленькие, уютные помещения, так и большие, просторные салоны. Из прекрасных садов открывается вид на море, защищенное от гнили, разлагающейся в открытой воде, серебристым барьером и узкими коралловыми трубками, на которых вырезаны символы вроде тех, что нанесены на мою плоть. Такие же я видела в доме Шила. Интересно, сколько охранных рисунков добавилось здесь за последние полсотни лет ярости Крокана.

Мы подплываем к проходу, скрытому за завесой водорослей – похоже, в противоположной стороне от того места, где поселили меня. По бокам прохода стоят еще двое воинов с копьями в руках, которые выпрямляются при нашем приближении.

– Герцог Ильрит, вас желает навестить ее святость, – сообщает Вентрис, останавливаясь прямо перед занавесом из водорослей.

– Входи, Виктория.

Обогнув Вентриса сбоку, проплываю вперед. Он порывается последовать за мной, но я останавливаю его движением руки.

– Хочу увидеться с ним наедине. – Я даже не утруждаюсь разговаривать непосредственно с Вентрисом. Пусть слышат все, включая Ильрита. – Спасибо за понимание, – продолжаю я прежде, чем герцог Веры успевает вставить хоть слово. – Я ненадолго, так что вашему Хору не придется ждать.

– Я ценю вашу предупредительность, – поджав губы, напряженно цедит он.

Больше не обращая на него внимания, плыву вперед. Миную густую завесу водорослей, которые на мгновение заслоняют свет, и попадаю в комнату, по размеру сильно уступающую моей, но столь же хорошо обставленную. Из огромных окон без стекол открывается вид на лежащий за ними город. Это помещение скорее напоминает комнату для гостей, чем тюрьму, и стягивающий грудь узел напряжения немного ослабевает.

Ильрита, однако, нигде не видно. Разворачиваюсь в поисках герцога, и в тот же миг он обхватывает мое лицо ладонями. Похоже, ждал удобного момента сбоку от двери.

Он пристально смотрит на меня, и в его сияющих глазах отражается все упоение мира. Слегка подавшись вперед, Ильрит притягивает меня к себе.

Лицо герцога оказывается так близко от моего, что, будь мы на суше, я бы ощутила его дыхание. Я вижу все медовые искорки в его глазах и радужку цвета гикори, напоминающую лес, освещенный предзакатным солнцем. Только сейчас выясняю, что у него есть веснушки. Очень бледные, рассеянные по носу и щекам, похожие на созвездия, которые вели меня в течение многих лет.

Я напрягаюсь всем телом, но теперь по совершенно другим причинам, чем в случае с Вентрисом. Комок в груди опускается к нижней части живота. Внутри все мучительно ноет, жаждая ласк и прикосновений, в которых я отказывала себе много лет и думала, что уже никогда не испытаю их снова.

«Он хочет меня поцеловать?»

Ильрит прикрывает глаза, растягивает в легкой улыбке губы. Инстинктивно подаюсь вперед и тоже смыкаю веки.

Я не могу… не должна. Это опасная территория. На мне метки смерти. Ему запрещено ко мне прикасаться, и мы больше не в его владениях, где он свободен нарушать правила. Нельзя так рисковать его благополучием…

Я не имею права связываться с этим опасно красивым мужчиной, даже просто для удовлетворения физического желания.

«Потому что для тебя, Виктория, все не ограничится лишь потребностями тела, – предупреждает разум. – Поцелуй его, и потеряешь свое сердце».

Ну правда, не могу же я испытывать все большую привязанность к первому мужчине с ясными глазами и теплой улыбкой, которого подпустила к себе после Чарльза? Я сильнее этих чувств. Более уравновешенная, чем та девчонка, что слишком быстро влюбилась и чересчур многого хотела. Я научилась на своих ошибках.

Теперь к страсти и желанию подмешивается паника. Я должна остановить Ильрита ради нашего общего блага. Кладу ладони ему на грудь, готовясь оттолкнуть его, но ощущаю под пальцами теплые, крепкие мышцы, и воля ослабевает. Я забываю, что способна общаться с ним при помощи мыслей, и инстинктивно шевелю губами в слабой попытке выразить протест.

Ильрит трется носом о мой нос. О, древние боги, он намерен меня поцеловать, и я не желаю его останавливать. Напротив, хочу, чтобы он провел ладонями по моим плечам, скользнул кончиками пальцев по груди, дразня запретными ласками.

Возможно, я еще смогу перед смертью отдаться на волю чувств. Мы отбросим осторожность и удовлетворим свое желание и страсть. Мне уже приходилось скрывать, что сердце разбито вдребезги, и сделать так снова не составит труда. А может, от этого отвратительного органа уже осталось слишком мало, и кусочков, еще живущих в груди, не хватит, чтобы влюбиться? Или же, покончив с желанием, я тут же о нем забуду? Впрочем, даже если между нами что-то произойдет, одной песни древних вполне хватит, чтобы навсегда изгнать из памяти все воспоминания о наших с Ильритом отношениях. Возможно…

Он прижимается лбом к моему лбу и замирает. Открываю глаза. Ильрит так и стоит с закрытыми, сосредоточенно хмуря брови.

– Еще пара мгновений, и он начнет гадать, почему мы не разговариваем, – предупреждает он. – Здесь опасно общаться, не прикасаясь друг к другу. Можно не сомневаться, что Вентрис с помощью магических стражей и благословения подслушивает все, что делается в этой комнате. А прикосновение усиливает связь и делает ее более личной.

И океанская вода, которая внезапно оказывается слишком холодной, гасит зародившееся внутри пламя. Я безвольно повисаю в ее толще, удерживаемая на месте лишь руками Ильрита.

«Ну ты и дура, Виктория. Он вовсе не собирался тебя целовать… просто хотел поговорить. С чего бы мужчине вроде него, у которого впереди целая жизнь, полная планов на будущее, целовать обреченную на смерть женщину?»

Хорошо, что Фенни дала мне кулон, и я могу сохранить при себе и эти горькие мысли, и сопровождающий их резкий, безрадостный смех.

Но для чего он тогда так близко, если требуется всего лишь прикосновение? Спросить я не осмеливаюсь. Да и, признаться, мне все равно. Я не хочу, чтобы он отодвигался… Ну что плохого в том, что женщине хочется получить немного тепла перед тем, как ее жизнь подойдет к концу?

Ильрит приоткрывает глаза и ловит мой взгляд. Смотрит он напряженно.

– Меня хотят отвести на собрание Хора. Это недолго, потом я тебя найду.

– У вас все хорошо? – доносится голос Вентриса.

Ильрит мысленно бормочет проклятие. Я мягко отстраняюсь от него и обращаюсь к Вентрису:

– Конечно. А почему нет?

– У вас очень тихо.

– А разве двое не могут общаться между собой? – Оглядываюсь через плечо на завесу водорослей, чтобы проверить, не решится ли он сунуться внутрь.

– Могут, конечно, – после короткой паузы отвечает он. – Я просто хотел убедиться, что все в порядке.

Да, Вентрис явно пытался подслушивать, иначе в его голосе не звучали бы растерянность и тревога. Я улыбаюсь, поскольку мысль нарушить планы герцога Веры доставляет мне немалое удовольствие. Надеюсь, сейчас он ломает голову, силясь понять, почему нас не слышит. Можно не сомневаться, что вырезанные символы, попадающиеся повсюду в замке, тоже элементы его грязной магии, порожденной желанием знать, что происходит в каждом уголке его владений.

Чуть подаюсь вперед, снова прижимаясь лбом ко лбу Ильрита и наслаждаюсь ощущением подобной близости, пусть даже вызвана она практическими соображениями.

– Чем я сегодня могу тебе помочь?

Ильрит качает головой, почти задевая носом мой нос.

– Тебя туда не пустят.

– Я все равно пойду.

– Но…

– Пойду, и точка, – решительно заявляю я. – И помогу тебе. Я ведь подношение и знаю слова древних. Наверняка это что-то значит. Скажи, что я могу сделать?

Ильрит слегка прищуривается. Он явно хочет возразить, но не находит подходящих слов. Я же решительно стою на своем. И выражение его лица немного смягчается. Опершись правым локтем на левый кулак, герцог прижимает руку к телу и принимается поглаживать подбородок, о чем-то размышляя при этом.

На мгновение не могу оторвать взгляд от его пальцев, скользящих по щекам и губам. Потом Ильрит снова притягивает меня к себе, на сей раз прижимаясь щекой к моей щеке, как будто собирается что-то прошептать на ухо. Едва сдерживаю желание коснуться лица герцога свободной рукой, чтобы острее ощутить его близость.

– Хотя существуют общие указания насчет того, как нужно проводить помазание подношения, их можно толковать совершенно по-разному в зависимости от того, что требуется самой жертве. В нашей истории это относительно новая практика, поэтому четкие правила до сих пор еще не выработались. – Ильрит кладет руки мне на плечи, чтобы сохранить между нами связь. – Есть множество нюансов, к которым членам Хора будет трудно подобрать возражения. К примеру, если ты расскажешь, что нам пришлось вернуться в Природные Земли, чтобы помазать тебя водами родных водоемов – чистыми, без гнили, поскольку так пожелал Крокан, воля которого открылась тебе в гимнах древних, они не смогут ни подтвердить твои слова, ни опровергнуть.

– Конечно, – киваю я. – Это не сложно. Когда мне лучше…

– Остальные певцы Хора уже здесь. Нам следует пройти в зал собраний. Не медля, – резким тоном прерывает нас Вентрис. Надеюсь, бесится он потому, что не смог услышать наши мысли. – Уже поздно, а еще многое нужно сделать.

– Мы идем, – отзывается Ильрит прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

– Но…

Правой рукой он касается моей щеки, слегка нажимая пальцами за ухом и нежно обхватывая челюсть. В ответ я всем своим существом подаюсь вперед и останавливаюсь, лишь прижавшись к его телу. Меня вновь охватывает острое желание.

Наши губы совсем рядом. Так близко. Мучительно… близко.

Мне бы хотелось еще раз перед смертью поцеловать мужчину. Почему бы не его?

Ильрит прижимается лбом к моему лбу.

– Не беспокойся, все будет хорошо, – убежденно произносит он. – Клянусь, я позабочусь о тебе, несмотря ни на что.

Слова довольно безобидны, так что он вполне мог бы высказать их вслух. Вряд ли Вентрис услышал бы что-то лишнее в том, как герцог меня успокаивает.

Однако же Ильрит приберег утешение только для меня одной. Он убирает руки, но его слова остаются в душе. Я храню их настолько же бережно, как птица – высиживаемые яйца, ведь они теплые и хрупкие и несут в себе нечто неизведанное, но, вероятно, чудесное.

Двадцать семь

Я продолжаю цепляться за обещания Ильрита. Тем временем мы вслед за Вентрисом вплываем в большую пещеру, на вид естественного происхождения, вдоль стен которой тянется рельефная резьба в виде каменных колонн, похоже, вовсе не поддерживающих грубо обтесанный потолок. С желоба, вырезанного по периметру в верхней части комнаты, свисают серебристые лозы, отбрасывая на все вокруг тени самого что ни на есть голубого оттенка.

Здесь полукругом стоят пять раковин. Одна из них, центральная, высится на каменном постаменте, а остальные по две расположены справа и слева от нее.

Судя по поведению Вентриса, можно было бы предположить, что центральное место, напоминающее королевский трон, приготовлено именно для него, однако герцог Веры занимает крайнюю раковину слева. В центре восседает бледная пожилая женщина с короткими темно-каштановыми волосами, в которых пробиваются седые нити.

Ильрит зависает перед членами Хора, я держусь чуть позади него, справа. Два других герцога задумчиво изучают нас. Один из них, темнокожий, носит длинные толстые черные косы; у второго, смуглого, каштановые волосы. Не представляю, куда мне двигаться и что делать, поэтому просто жду. Герцоги и герцогиня обмениваются взглядами – явно обсуждают что-то, не предназначенное для моих ушей.

Взяв раковину, Вентрис кладет ее на плоский круглый камень в центре полукруга, прямо перед тем местом, где стоит Ильрит. Она, как и кулон у меня на шее, инкрустирована серебром и покрыта резьбой в виде закрученных линий и символов, похожих на знаки, которые украшают тела всех здесь присутствующих.

Четыре герцога и герцогиня начинают медленно раскачиваться и напевать, и от их мелодии по воде расходится рябь. Все ноты в ней находятся в идеальной гармонии, символы на раковине вспыхивают золотом.

– Начинаем собрание Хора пяти герцогств Вечноморя. Сейчас восемь тысяч двести сорок второй год божественного плетения, – произносит Вентрис, когда пение стихает. – Здесь присутствуют: я, Вентрис Чилвейт из герцогства Веры.

– Севин Роут из герцогства Науки, – продолжает мужчина с черными косами слева от Вентриса.

– Кроул Дрич из герцогства Охоты, – подает голос мужчина с каштановыми волосами справа от центрального трона.

– Рэмни Квантор из герцогства Ремесла, дирижер этого Хора. – Женщина, старшая среди них, складывает руки на хвосте, подается вперед и пристально смотрит на меня. Я же пытаюсь избежать пронзительного взгляда ее карих глаз.

– Ильрит Гранспелл, герцогство Копья, – последним вступает Ильрит и добавляет: – Я предстаю перед Хором, чтобы обсудить неподобающее поведение в отношении очередной жертвы лорду Крокану.

– Ну что ж. – Не желая даром терять времени, Рэмни, как и подобает ее положению, первая берет слово. – Вентрис, поскольку именно ты созвал это собрание и выявил предполагаемые нарушения, будь добр, объясни нам, почему мы тратим здесь утро, когда нужно заняться помазанием жертвы и разрешить кое-какие вопросы, пока не поднялась вода.

Возможно, я неверно оценила седую женщину. Судя по тону, она считает это дело по меньшей мере скучным. Бросаю взгляд на Ильрита. Зря я сомневалась в его словах. Уж он-то должен знать, стоит ли беспокоиться из-за Хора. Меня же охватил страх, как в тот раз, когда я в своем мире предстала перед Советом, где разбиралось наше с Чарльзом дело. При одной только мысли об этом незнакомом мужчине от страха начинают дрожать поджилки, призывая бежать. Но почему?

Чарльз… Это имя в моем сознании прочно связано с ужасом. Но что он мне сделал? Точно знаю, что мы были женаты, поскольку помню, как я обратилась в Совет, чтобы расторгнуть брачный контракт, но почти все, что случилось до этого, исчезло из памяти, оставив пустые страницы в книге моей жизни.

Наверное, те события были слишком ужасны, раз я поспешила вычеркнуть его из своей биографии. Следующими я выберу для удаления воспоминания о заседаниях Совета Тенврата, на которых мне пришлось присутствовать, поскольку сама мысль о Чарльзе напоминает обо всем, что ушло и чего я не знаю. Лучше целиком и полностью изгнать его из памяти, чтобы лишний раз не испытывать эмоционального напряжения.

– Вчера, поздно вечером, я ощутил нечто странное, какой-то диссонанс в шуме воды, изменение в песнях древних, – начинает Вентрис. – Я в соответствии со своими обязанностями готовился к прибытию подношения. Естественно, отзвуки предупредили меня об ее существовании, когда она только появилась в Вечноморе, а последующие благословения лишь укрепили восприятие.

– Вы шпионили за мной? – выпаливаю я. Даже кулон не в силах сдержать эту мысль.

– Не шпионил, – немного обиженно поправляет Вентрис. – Просто наблюдал, желая убедиться, что у вас все хорошо.

– Вы сомневались в способности Ильрита обо мне позаботиться? – уточняю я, оскорбленная за своего герцога.

Вентрис переводит взгляд с Ильрита на меня и обратно. Краем глаза вижу, как правитель герцогства Копья слегка усмехается – совсем незначительно, так что вряд ли остальные что-то заметили. Но он для меня единственная опора в этом новом, незнакомом мире, и потому я уделяю ему весьма пристальное внимание.

– Ильрит и раньше поступал вразрез с мнением Хора, особенно когда дело касалось подношений, – резко бросает Вентрис. Сложив руки поверх хвоста, он отводит плечи назад, подальше от плавников лососевого цвета по обе стороны лица, создавая видимость непринужденной позы. Однако ему не так легко дается сохранять маску невозмутимости. Вентрис почти до побелевших костяшек пальцев стискивает руки, а непрерывное подергивание хвоста лишь подтверждает его беспокойство.

– Вопрос о том, что Ильрит выбрал в качестве подношения человека, давно решен, Вентрис. Дело сделано. Перестань повторять последнюю ноту. – Кроул откидывается назад на губчатом сиденье, пряди каштановых волос колышутся возле лица. В нем чувствуется зрелость, благодаря которой он держится вполне свободно. Если здесь, как я полагаю, иерархия выстроена по возрасту, то в Хоре ему отведено второе место.

– Возможно, для тебя это мелочи, Кроул, потому что обязанность отыскать и помазать подношение лежит не на тебе. Однако нам с Ильритом предстоит готовить жертвы еще долго после того, как ты отправишься на покой. И в этом деле существуют свои правила. – Вентрис, прищурившись, бросает взгляд на Ильрита. От него ощутимо исходит едва сдерживаемая ярость. – Правила, которые следует исполнять, иначе неизбежны досадные ошибки. И, как следствие, такие подношения не имеют достаточной силы.

Ильрит слегка напрягается. Неужели Вентрис только что завуалированно намекнул на мать Ильрита, которой не удалось подавить гнев лорда Крокана? Стискиваю руки в кулаки, ногтями впиваюсь в ладони, стараясь сдержаться и не броситься защищать Ильрита и саму себя. Как он вообще смеет утверждать, что я тоже не соответствую стандартам? Только мне позволено сомневаться в собственной пригодности.

– Следи за языком, – небрежно бросает Кроул, одарив при этом Вентриса опасным взглядом.

– Прекратите все, – устало просит герцогиня Рэмни. Отчего-то сейчас она выглядит вдвое старше. – Давайте сосредоточимся на том, для чего мы собрались. Герцог Ильрит увел жертву из Вечноморя через путевой бассейн, не спросив при этом разрешения, и вступал с подношением в физический контакт.

«Значит, это действительно запрещено…»

В разговор вступает Севин, герцог Науки, обращаясь непосредственно к Ильриту.

– Итак, Вентрис обнаружил, что ты забрал подношение из Вечноморя, поскольку ощутил ее уход через путевой бассейн.

«Судя по всему, они не в курсе, что мы путешествовали через Грань в Серый проток».

А жители герцогства Копья – по крайней мере, Фенни, Лусия и Шил – сохранят это в тайне.

– Наверняка твои мать или отец объясняли тебе, что, как только начинается помазание, подношение привязывается к Вечноморю и при перемещении за его пределы может попросту исчезнуть?

– Я в курсе. – При упоминании родителей тон Ильрита становится совсем другим – более жестким и отстраненным.

– Мне Ильрит все это объяснил, – вмешиваюсь я. Слегка оттолкнувшись, выплываю вперед и зависаю рядом со своим герцогом, сдерживая желание к нему прикоснуться. – Он рассказал про риски, но я настояла на путешествии. Слушая песни древних, я поняла, что обрести благословение смогу только в чистой воде, полностью свободной от гнили. Мне требовалось оказаться ближе к другим людям, созданным руками Леллии. – Стараюсь использовать все сведения о Вечноморе, которые узнала к настоящему моменту. Если говорить уверенно, звучит вполне правдиво. – Мы уходили для того, чтобы разорвать мои связи с Природными Землями. Это было совершенно необходимо, иначе я так и осталась бы привязана к тому миру. Теперь, когда уз больше нет, я лучше подготовлена к встрече с Бездной.

Все внимание устремляется на меня. Вентрис хмурится, однако остальные, похоже, очарованы. Похоже, их удивляет сам факт, что я вообще умею говорить. Ощущая себя малышом, который показывает примитивный фокус перед сюсюкающими родителями, продолжаю:

– Само собой, его светлость действовал очень осторожно. Он научил меня разбирать песни, чтобы я правильно поняла волю лорда Крокана. В путь мы отправились ночью и пристально следили за моим состоянием, чтобы я точно не исчезла, а уже нанесенные во время помазания элементы не пострадали. Ильрит позаботился о том, чтобы мы вернулись прежде, чем мне начнет грозить реальная опасность.

– И вы сумели разорвать человеческие узы, которые помешали бы вам спуститься в Бездну в качестве подношения? – уточняет Рэмни.

– Да. – Кивнув, прикладываю руку к груди. – Там когда-то царил разлад, теперь установился мир. Моя песня стала другой. Я знаю сердцем, что полностью готова стать подношением, которое утихомирит лорда Крокана.

Все четверо смотрят на меня, время от времени обмениваясь взглядами. Как ни странно, Ильрит подается вперед и, протягивая руки, произносит с мольбой:

– Пусть Виктория наше десятое подношение, других после нее не будет. Мы отдали лорду Крокану все лучшее, что могло предложить Вечноморе, но этого оказалось недостаточно. Виктория же справится с задачей. – Ильрит тепло мне улыбается, в его глазах светится лишь сострадание. – Она умная, проницательная, способная, жизнелюбивая. Клянусь жизнью своей матери, что вижу в ней искру леди Леллии. Никогда за все свои годы я не встречал женщины прекраснее Виктории.

От его слов трепещет сердце, сладким томлением отдаваясь внутри. Прежде хоть кто-то вставал так рьяно на мою защиту? Говорил обо мне столь приятные слова?

К примеру, Чарльз до встречи в Совете вел себя совсем иначе. До хрипоты кричал о моих недостатках, всячески обзывал меня, плел паутину лжи…

– Более того… – Ильрит поворачивается к Хору, – Виктория уже не раз доказывала мне, что умеет держать слово. Клятвы и обещания она ценит превыше всего. Каждый ее поступок – образец честности.

Сердце сжимается, оставляя в груди пустоту.

Хочется вскричать: «Остановись, пожалуйста!» В голове эхом звучат эпитеты, которыми награждали меня сплетники Денноу: нарушительница договора, клятвопреступница, беглянка, но их причины уже остались в сознании белыми пятнами.

Однако герцог, не ведая всей правды обо мне, продолжает:

– Она никогда, ни при каких обстоятельствах не отказалась бы от своего слова и не нарушила клятву. Так что, если вы не верите мне, поверьте ей.

А я даже не нахожу слов. В груди мучительно ноет, и трудно сохранять на лице бесстрастное выражение. «Никогда бы не нарушила клятву». Если бы он только знал! И тут же в голове всплывают прежние опасения: «Что будет, если он узнает, для чего на самом деле нужны добытые нами деньги? Если выяснит, что так я откупаюсь от бывшего мужа, с которым расторгла брак? Что я не та женщина, за которую он меня принимает?» Мысли мелькают, словно в калейдоскопе.

– Тогда, похоже, причин для беспокойства нет, – пожимает плечами Кроул.

– Это опасный прецедент, – не отступает Вентрис.

– Он принял надлежащие меры предосторожности. С подношением все хорошо. И, согласно ее словам – которые, если верить Ильриту, столь же праведны, как сама леди Леллия, – это путешествие было необходимо. Кроме того, больше нет опасности, что они уйдут снова. Верно? – уточняет Кроул у меня.

– Никакой, – заверяю я. Ильрит прав в одном: я готова принять свою судьбу.

– Тогда давайте закроем этот вопрос. Мы…

– А что насчет его прикосновений к ней? – перебивает Рэмни Вентрис. – У меня есть множество свидетелей.

– Да, что насчет прикосновений? – поспешно вмешиваюсь я, пригвоздив Вентриса взглядом к раковине. – На самом деле это я его касалась. Необходимая мера во время путешествия через бассейн, поскольку ничто не могло бы привязать меня к этому миру. Но, – продолжаю я, пока он пытается вставить хоть слово, – почему вы меня схватили? Какая в том была необходимость? Ваши воины все видели и могут подтвердить.

Вентрис, резко побледнев, откидывается на спинку раковины. В сознании слышится тихий отзвук смешка Ильрита. Мой герцог изо всех сил сдерживает ухмылку. Прочих герцогов, похоже, позабавила ситуация. У Рэмни такой вид, будто ей приходится иметь дело с несмышлеными детьми.

– Вентрис, может, все же закроем этот вопрос? – снова предлагает она многозначительным тоном.

Вентрис хмуро взирает на меня, после переводит взгляд на герцогиню. Натянув на лицо маску спокойствия, вновь поворачивается ко мне. Я склоняю голову, безмолвно предлагая: «Ваш ход».

– Очень хорошо, – неохотно соглашается он, силясь глубже вжаться в свою раковину.

– Мудрое решение, – коротко бросает Рэмни. – Как я уже сказала, у нас есть более важные заботы. Нужно закончить приготовления и организовать последнее благословение и прощание.

– Ильрит, будь добр занять свое место. – Севин указывает на крайнюю раковину справа.

Ильрит непринужденно подплывает к своему месту и одним плавным движением опускается на сиденье. А у меня внутри что-то тихо щелкает, напряжение спадает, а мысли замедляют ход. Как будто для настоящего спокойствия мне требовалось убедиться, что с ним все хорошо.

– Может, вызвать сопровождающих для подношения, пока мы обсуждаем эти вопросы? – уточняет Рэмни.

– Я хочу остаться, – прошу я. Все тут же поворачиваются ко мне. Я же просто желаю убедиться, что после моего ухода они не набросятся на Ильрита. Да и, кроме того, мне любопытно. Меня очаровывают сирены и их традиции.

– Это довольно необычно, – замечает Севин абсолютно ровным голосом. Просто констатирует факт.

– Вам еще нужно провести помазание, – заявляет Вентрис таким тоном, будто разговаривает с непослушным ребенком.

– Проведете позже.

– У нас мало времени, – возражает он.

– Если я не ошибаюсь, до солнцестояния еще несколько месяцев. Времени вполне достаточно, – едва заметно улыбаюсь я.

Хмурый Вентрис порывается что-то сказать, но Ильрит его перебивает:

– Сомневаюсь, что собрание продлится долго. Большинство деталей мы обсудили еще до того, как я привел сюда подношение.

– И оно поистине восхитительно… человек с подобным пылом! – оценивает Севин. А меня охватывает ощущение, что для них я скорее вещь, чем личность. Ощущение, которого я не испытывала с момента появления в Вечноморе. Оно кажется весьма неприятным и в то же время странно знакомым… Вероятно, мне и раньше приходилось с ним сталкиваться. – Возможно, в твоих нестандартных методах, Ильрит, что-то есть.

– Я ведь уже объяснял вам, что в ту ночь нырнул в бассейн, повинуясь зову древних. Виктория станет последним подношением лорду Крокану. Скоро в Вечноморе снова воцарится мир. Что касается оставшегося помазания…

Я больше не участвую в разговоре, а просто наблюдаю. Ко мне никто не обращается, хотя ясно, что обсуждают они именно меня. Лишь только Ильрит время от времени бросает на меня взгляды, полные ободрения и отчего-то беспокойства. Я сохраняю бесстрастный вид. Не хватало еще, чтобы меня выгнали отсюда за то, что влезла вне очереди. Тогда я потеряю отличную возможность побольше узнать о том, что меня ждет.

Вентрис в общих чертах обрисовывает, как будут проходить дальнейшие помазания. Остальные кивают, судя по всему, соглашаясь со всем, что предлагает герцог Веры. Потом разговор переключается на придворных – низшую знать, которая соберется для торжественного представления, заключительного помазания и проводов. Насколько я могу судить, в последний день моего пребывания в этом мире состоится грандиозное мероприятие.

Меньше часа спустя они завершают собрание финальной песней, в которой голоса сплетаются в идеальной гармонии. Вентрис берет в руки ракушку с постамента, и на миг она ярко вспыхивает.

– Как всегда, леди и джентльмены, было приятно пообщаться. – Севин поднимается из раковины и, больше не теряя времени, направляется к выходу.

– Скоро увидимся на заключительной церемонии благословения, – улыбается Кроул, кивает каждому в отдельности, включая меня, и уплывает.

Рэмни приближается к Ильриту, как раз покинувшему раковину, и кладет руку ему на плечо.

– Ты хорошо справился. – Она указывает на меня. Опять обо мне говорят так, будто меня здесь нет, но я прикусываю язык. – Знаю, ты многим рисковал ради нее. Но порой самый большой риск вознаграждается наивысшим образом.

– Надеюсь на это, – почти торжественно произносит Ильрит.

И я успокаиваюсь. Злость и досада, вызванные их отношением ко мне, немного утихают. Никогда еще не видела, чтобы в глазах Ильрита светилась столь искренняя и хрупкая надежда. Он скрывал ее все те месяцы, что прошли с момента нашего знакомства. На миг он вновь становится похож на слабого, испуганного мальчика из того видения.

– Человеку ни за что не усмирить Крокана, – шипит Вентрис. – Особенно такому, которого нашли и взрастили не в соответствии с правилами герцогства Веры.

– Вентрис… – предостерегает Рэмни.

Однако герцог Веры удаляется, бросив напоследок сердитый взгляд через плечо. Когда он проплывает мимо меня, в его глазах еще отчетливо читается злость. Судя по всему, Вентрис отчасти винит меня в собственных обидах и ошибках.

– Надеюсь, вы в ближайшее время вернетесь в свои покои для помазания, – коротко бросает он и скрывается в туннеле, соединяющем комнату с остальной частью замка. Трудно сказать, слышал ли его еще кто-то, кроме меня.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, ваша святость, – сообщает Рэмни и тоже удаляется.

Мы с Ильритом остаемся одни.

– Ну, что скажешь о своем первом Хоре сирен? – спрашивает он с некоторой нервозностью, хотя внешне держится непринужденно.

– Познавательно. Рэмни избрали главной?

– Нет, Хором руководит самый старший из нас. До Рэмни место занимала мама.

Когда он заговаривает о матери, в голову приходит одна мысль.

– Мне хотелось бы еще кое-что узнать, но, возможно, вопрос покажется тебе немного личным, – осторожно начинаю я.

– Я готов всем с тобой поделиться, Виктория.

Исходящие от него эмоции согревают меня и успокаивают. Это не пламенная страсть, которая требует выхода, доводя до агонии, а спокойное тепло, окутывающее, будто свет солнца в безоблачный день.

Я стараюсь сильно не расслабляться.

– Речь о Вентрисе.

– Думаю, я догадываюсь, о чем ты хочешь спросить. – Ильрит складывает руки за спиной.

Оглядываюсь через плечо. Воины разговаривают с Рэмни, но в нашу сторону никто не смотрит. Набравшись смелости, касаюсь его крепкого бицепса.

– Нам нужно так разговаривать?

Герцог качает головой, и я, чтобы снова не навлечь на нас неприятности, поспешно убираю руку, пока никто не заметил.

– В зале собраний безопасно. Достаточно просто сосредоточиться друг на друге. Несмотря на то что здесь владения Вентриса, некоторые части замка принадлежат всем герцогствам. Если бы он начал подслушивать или отслеживать, что происходит в этой комнате, то совершил бы серьезную ошибку, по сути, настоящее правонарушение.

– А прослушивать комнаты подношения тоже запрещено?

– Думаю, да. – Ильрит отлично понимает суть моих тревог.

– Хорошо, – киваю я, мысленно сосредотачиваясь на Ильрите.

– А теперь, что касается твоего предполагаемого вопроса… Вентрис винит меня в неудачном начале своего правления в качестве герцога Веры и в обстоятельствах, которые привели к смерти его отца, – прямо отвечает Ильрит, даже не пытаясь подбирать слова.

– Как это? Что произошло?

– Пятьдесят лет назад его отец пожертвовал многим, чтобы узнать о необходимости жертвоприношений. Моя мать тесно сотрудничала с ним, помогая расшифровать слова лорда Крокана и их значение, – поясняет Ильрит. Неудивительно, что у него имелись собственные теории по поводу послания, услышанного герцогом Ренфалом от Крокана. – После того как первые восемь жертвоприношений оказались неудачными, мать предложила себя в качестве девятого подношения. И поскольку они тесно сотрудничали, пытаясь узнать как можно больше о помазании, герцог Ренфал решил снова попробовать связаться с древним богом. Однако это испытание оказалось для него непосильным, и он погиб.

– Значит, Вентрис винит твою семью в смерти отца? – заключаю я.

– Отчасти. После предыдущего общения с богом состояние герцога Ренфала и так неуклонно ухудшалось. И пусть он погиб, однако, двигался в верном направлении, – с искренним сочувствием произносит Ильрит.

– Испытывая горе, мы редко способны рассуждать логично, – тихо говорю я, представляя юного Вентриса, плохо понимающего, отчего тело и разум его отца настолько ослабели.

– Я не принял герцогский титул, как полагалось, из-за чего помазание матери пришлось отложить. – В голосе Ильрита сквозит печаль. – Так что Вентрис винит мою семью в смерти своего отца, а меня самого в том, что его гибель стала бессмысленной. Я задержал свою мать, поэтому и она, и герцог Ренфал умерли зря.

– Это неправда, – мягко возражаю я.

Пожав плечами, Ильрит продолжает рассказ:

– В ту ночь я поклялся, что больше никто из сирен не умрет. Я выбрал тебя и отметил, как следующее подношение, не посоветовавшись ни с Хором, ни с герцогством Веры. В то время Вентрис только начал править, и мой поступок считался проявлением неуважения. Словно бы я публично объявил, что он больше не обладает властью, с которой так изящно управлялся его отец. Теперь он обижается на меня и мое герцогство.

– Все изменится, когда я усмирю ярость лорда Крокана, – твердо обещаю я.

– Надеюсь, – почти печально выдыхает он.

– Тогда давай браться за дело.

Еще больше преисполнившись решимости, плыву к выходу из зала. Я не могу подвести Ильрита. И не подведу.

Двадцать восемь

Войдя в свои покои, застаю там Вентриса. Он едва смотрит в нашу сторону.

– Благодарю, что проводил подношение, Ильрит. Теперь можешь идти.

Перевожу взгляд с одного герцога на другого. Вентрис говорит достаточно небрежно, однако он ведь однажды уже отнял у меня Ильрита. Здешний правитель гораздо строже относится к нечетко сформулированным правилам, связанным с подношением, и, будь на то его воля, почти не сомневаюсь, он отыскал бы способ на следующие восемь недель полностью изолировать меня от Ильрита. По логике, меня это не должно волновать, однако же волнует, и я слишком устала бороться с собственными чувствами.

«Не хочу быть одна», – думаю я, глядя на Ильрита, потом поспешно спохватываюсь и отвожу глаза. Лучше мне сейчас помолчать, иначе попрошу Ильрита сделать то, чего вовсе не следует.

Каким-то образом мой герцог угадывает мои мысли. И, что еще более невероятно, исполняет мое желание.

– Вообще-то, Вентрис, это ты можешь идти.

– Прости? – Вентрис отворачивается от Бездны. Выглядит он крайне потрясенным.

– Я продолжу контролировать помазание подношения, – заявляет Ильрит, довольно смело бросая вызов авторитету Вентриса. Впрочем, не узнай я только что истории, связавшей их в прошлом, не поняла бы всего глубинного смысла происходящего.

– Герцог Веры всегда наблюдал за второй половиной помазания, – холодно бросает Вентрис.

– Ты прав, – с почти опасной легкостью соглашается Ильрит. – Но этот дуэт наш с Викторией. И только нам решать, как лучше петь.

– Члены Хора…

– Ясно дали понять, что в отношении жертвы доверяют моему мнению, насколько необычной ни была бы ситуация. – Ильрит подается вперед, излучая такую ауру силы, что кажется выше ростом. Он словно нависает над более молодым герцогом, из-за чего Вентрис напоминает неуверенного в себе ребенка. – Я начал учить ее гимнам древних богов и буду наблюдать за ее помазанием до самого конца. Чтобы разделить нас с ней, потребуется вмешательство самого лорда Крокана, не меньше, так что ты можешь даже не стараться.

А я начинаю краснеть. Несмотря на все усилия держать себя в руках, мое тело не подчиняется собственному разуму, поэтому по груди и щекам разливается румянец. Конечно же, Ильриту не следовало так делать… но когда он вот так за меня заступается, внутри все трепещет и по телу разливается почти невыносимое тепло.

Вентрис переводит взгляд с Ильрита с меня, потом, слегка прищурившись, вновь смотрит на герцога.

– Ваша светлость, в высшей степени неуместно, чтобы помазание жертвы совершал лишь кто-то один. Цель процесса – разорвать узы, соединяющие ее с миром смертных, а не привязать к нему.

– Я никогда никоим образом не стал бы привязывать ее к этому миру, – чересчур пылко оправдывается Ильрит.

– Хорошо. Тогда вы не будете возражать, если я…

Вентрис тянется ко мне, но Ильрит разворачивается и встает между нами.

– Разве я не ясно выразился, ваша светлость? – выпаливает мой герцог. В его словах нет ни намека на официальность. Напротив, он говорит со всей властностью короля. Один мой взгляд, момент колебания с моей стороны – и он рискует ради меня собственной шеей.

Впрочем, он вел себя так с самого начала. Осмеливался прикасаться ко мне, чтобы я смогла выбросить из головы лишние мысли и выучить слова, хотя знал, что это запрещено. Отвел меня в дом Шила и заставил попрактиковаться в магии, чтобы обрести уверенность в себе перед спуском во впадину. Помог моей семье… Ильрит многим рисковал ради меня.

Я его не заслуживаю. Особенно потому, что он считает меня воплощением надежности и чести. Я уже не помню всего, что происходило в прошлом, но эта мысль горит в мозгу столь же ярко и отчетливо, как путеводная звезда.

– Не позволяй человеку дурить себя, Ильрит. Даже подношению. – Вентрис, открыто хмурясь, складывает руки на груди.

– Не цепляйся за историю, заслоняясь от прогресса, Вентрис, – парирует Ильрит.

Вентрис поджимает губы. На его лице отражается внутренняя борьба. Интересно, какие доводы «за» и «против» он сейчас взвешивает? Удивительно, но, по всей видимости, какие-то слова Ильрита все же до него дошли и сработали в нашу пользу.

– Очень хорошо. Мы разделим ответственность. – Похоже, максимум, что может Вентрис предложить нам для достижения желанной цели, это компромисс. – Я вернусь позже, чтобы ее помазать, а пока оставляю на твое попечение. Проследи, чтобы она мысленно обращалась к Бездне. Не хотелось бы из-за тебя снова потерпеть неудачу, – язвительно бросает он и уплывает, оставляя нас наедине в моих покоях.

– Он тот еще тип, – замечаю я.

– Твоя правда. – Ильрит приближается к столу.

– У нас точно не возникнет проблем?

– Ты ведь этого хотела, верно? – В его вопросе звучит заботливость и мягкая пытливость. Герцог искренне хочет услышать ответ. Хотя это не укладывается в общепринятые рамки.

– Да, но как ты узнал? – оборачиваюсь я к нему.

Он долго молчит, потом признается:

– Я слышу это в твоей песне.

– В моей песне?

Ильрит подплывает ближе и мягко проводит пальцами по моему подбородку. Я неподвижно застываю. Он тем временем касается большим пальцем моего уха.

– Я как-то говорил тебе, что в душе каждого из нас живет песня.

– Да… И ты слышишь мою?

Герцог кивает. Но почему он выглядит таким печальным? Неужели я приношу ему столько горя? Сомневаюсь, что смогу переварить правду, поэтому предпочитаю не спрашивать.

– Тебе нужна компания, пока ты «общаешься с Бездной»? – немного настороженно интересуется Ильрит. На его лице маска непроницаемости. Он хочет остаться? Или я и так уже надолго его задержала?

– Только если захочешь, – как можно безразличнее отвечаю я.

И сердце замирает в ожидании его слов. Несколько долгих мгновений он молчит, потом произносит:

– Я хочу.

Сердце вновь резко ускоряет бег.

Такое впечатление, будто между нашими телами пролегает целый океан. И все же герцог так близко, что это расстояние можно преодолеть в мгновение ока. Всего миг, и я могла бы до него дотронуться, провести пальцами по узорам, покрывающим одну сторону груди, будто по карте, отыскивая свой путь к нему. Изучая его самые неизведанные территории.

– Что нужно делать? – Я и сама слышу, что слова звучат немного напряженно.

– Все, что может доставить тебе удовольствие.

Он скрещивает руки на груди и принимается задумчиво поглаживать подбородок. Знакомое движение, и я едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. С губ так и рвется язвительный ответ, что есть немало занятий, способных принести мне удовольствие с ним наедине.

– Я могу раздобыть пару интересных игр. Или свиток, в котором подробно описан древний язык сирен. Или же что-то на общем языке, содержащее больше сведений о Крокане. – Герцог опускает руку и одаривает меня ослепительной улыбкой. – Все, что тебе захочется. Скажи только слово, и это будет твоим.

– Не слишком-то похоже на «общение с Бездной», – усмехаюсь я.

Ильрит невозмутимо пожимает плечами.

– Я могу все это устроить.

– Почему ты так добр ко мне? – не могу удержаться от вопроса.

– А разве до сих пор было иначе?

Закономерный ответ. Да, он вел себя по-доброму, но сейчас…

– Я чувствую, как будто что-то изменилось, – признаюсь я.

Пару мгновений он, кажется, не знает, что ответить, и просто смотрит на меня. А я прежде и не замечала, что в его глазах таится столько разных красок…

– Это как-то связано с тем, о чем мы говорили в Природных Землях? Что ты якобы не заслуживаешь любви?

– Я ничего не говорила о любви. – Отвожу глаза, опасаясь, что иначе он заглянет прямо в душу. Мне нельзя думать о нас. И ему тоже. Это слишком серьезный риск для обоих.

– И не нужно было. Вот только ты не просто боишься любви… – Ильрит подплывает чуть ближе, благодаря маленьким плавникам на хвосте двигаясь без помощи рук. Он сам-то понимает, что говорит? И откуда в его взгляде напряженность? – Позволь сказать тебе, Виктория, без сомнений и колебаний, что ты достойна доброты, сострадания и любви. И я готов повторить это тысячу раз, лишь бы только ты поверила. – Герцог опускает подбородок, пытаясь встретиться со мной взглядом.

Все инстинкты кричат, призывая оттолкнуть его, и посильнее. Ведь уроки жизни о том, что никому нельзя по-настоящему доверять и ни на кого не следует рассчитывать, намертво запечатлелись у меня в душе.

Но, возможно, мне давным-давно стоило бы проявить немного больше доверия. Всех, кто окружал меня, я держала на расстоянии вытянутой руки, потому что именно мне надлежало заботиться о них, а не наоборот. Однако они находились рядом, готовые ради меня бороться и жертвовать собой. Я не в силах изменить прошлое, но могу подправить будущее – то немногое, что еще от него осталось.

Внезапно меня охватывает странное ощущение свободы, никогда не испытываемое прежде. Пусть впереди неминуемая гибель, но к чему себя сдерживать? Не лучше ли считать это своего рода освобождением? Нет никакого «потом», и, что бы я ни выбрала, расплаты не последует. Я ведь все равно отправлюсь в Запределье. Так что я потеряю, пожив немного для себя?

Не говоря ни слова, плыву к балкону. Ильрит следует за мной. Усаживаюсь на перила, он же устраивается на свободном месте рядом со мной. Сегодня внизу не видно ни следа Крокана.

– Давай, можешь спрашивать о чем угодно.

– Прости?

– Наверняка у тебя есть вопросы обо мне… о том, почему я такая. – Между нами одновременно происходят два разговора. В первом мы озвучиваем свои мысли, во втором – умалчиваем обо всем, что не хотим или не можем говорить. Возможно, если мне хватит смелости, я смогу немного приоткрыть границы недосказанности. – Я поведаю все, что хочешь знать. Даже то, чем не делилась в Природных Землях ни с семьей, ни с друзьями. Спрашивай, и я отвечу совершенно честно.

Ильрит довольно долго обдумывает мои слова, давая мне время собраться с духом.

– Все что захочу?

– Да, все что угодно. – Теперь уже слишком поздно отступать. И всего раз я готова проявить уязвимость рядом с тем, кто достоин ее увидеть.

– И ты ответишь правдиво?

– Клянусь в этом.

Наверняка сейчас спросит, кто внушил мне мысли, что я недостойна любви. Пробую собрать воедино все воспоминания, еще оставшиеся в сознании, заполненном словами древних богов. Кто бы мог подумать, что я стану вспоминать фрагменты прошлого, которые так отчаянно стремилась забыть.

– Для чего нужна ткань, украшающая ваши корабли?

– Прости? – Несколько раз моргаю, как будто мое непонимание каким-то образом связано с проблемами зрения, и провожу рукой по волосам. – Я не очень…

– Корабли. К их центральным шестам привязаны большие полотнища. – Он жестами изображает корабль и мачту. – На твоем было три. Я их видел бесчисленное множество раз, но так и не понял, для чего они служат.

Изо всех сил сдерживаю улыбку. Надо же, насколько он очарован и увлечен.

– Трудно раздобыть планы или диорамы кораблей, поэтому я постарался воссоздать их, насколько смог, в виде небольших моделей. Подозреваю, эта ткань ловит ветер. Но как способен ветер двигать настолько большое судно? Возможно, я могу достать из сокровищницы одну из своих моделей, и ты покажешь… – Он замолкает. Проиграв битву с собственным лицом, расплываюсь в улыбке от уха до уха. Ильрит выпрямляется и отводит глаза, дуясь, как мальчишка, которого, по его мнению, не воспринимают достаточно серьезно. – Забудь. Знаю, это дурацкий вопрос. Все так очевидно, что с моей стороны глупо не знать. И к тому же, какое дело до кораблей герцогу-сирене.

В последней фразе явно слышатся отголоски чужих слов. Ерзаю на перилах и слегка задеваю его кончиками пальцев. Не намеренно… но я не спешу убирать руку.

– Ильрит, все хорошо. Это вовсе не обидный вопрос, и в нем нет ничего постыдного. К тому же мне кажется милым, что ты хочешь знать. – В конце концов, он увлекся кораблями из-за меня. Будет правильно, если именно я поведаю ему о них. – Ты прав. Паруса ловят ветер и помогают судну двигаться вперед.

– Так и знал, – торжествующе шепчет он.

Я с улыбкой киваю. Ильрит явно горд собой, и от этого я улыбаюсь еще шире.

– Пусть корабль и тяжелый, в воде он намного легче. Это называется плавучестью. – Немного рассказываю о корабельной механике и о том, как работают снасти и паруса. Несмотря на то что я использую термины, от которых многих потянуло бы в сон, Ильрит ловит каждое слово. Закончив рассказ, добавляю: – Думаю, в нашем мире есть множество вещей, кажущихся нам обыденными и очевидными, но лишь до тех пор, пока мы не посмотрим на них глазами того, для кого все это незнакомо.

– А ты хочешь о чем-то меня спросить? – предлагает он.

И я задумываюсь. В мире сирен так много неизвестного. К примеру, я далеко не все знаю о самом Ильрите. Но для начала он задал достаточно нейтральный вопрос, так что мне пока стоит ответить тем же.

– Сирены ненавидят людей?

– Откуда такие мысли? – Он, похоже, удивлен. – Разве я когда-нибудь…

– Нет, ни ты, ни большинство жителей твоего герцогства… – Не стоит в чем-то заранее винить его подданных. – Но здесь я чувствую себя как зверь в клетке, выставленный на всеобщее обозрение.

– В Срединном Мире никогда не было людей, за исключением людской королевы… и некоторые сирены винят их в гибели леди Леллии.

– Почему?

Ильрит, задумавшись, смотрит в Бездну, потом переводит взгляд на корни Древа жизни.

– Вскоре после создания людей леди Леллия перестала появляться среди нас. Бытует мнение, что она стыдилась, поскольку людям не досталось магии. Когда воздвигли Грань и людей отделили от прочих рас, ее песня больше не звучала.

– Но разве Грань создали не для защиты людей?

– Так и есть.

– Тогда зачем винить людей?

Ильрит печально качает головой.

– Когда кому-то больно, он ищет тех, кого проще всего обвинить в своих несчастьях. Людей в нашем мире не осталось, так что они никак не могли оправдаться, и потому стали легкой мишенью для гнева многих. – Он переводит взгляд на меня. – Но, как бы то ни было, по-моему, большинство современных сирен не испытывают к людям ничего, кроме легкого восхищения.

– Ладно, – киваю я. – Твоя очередь.

Мы часами ходим вокруг да около. Я узнаю, что в детстве Ильрит вместе с Фенни и Лусией любил ловить водоросли с помощью игрушечных копий, а на святки сирены устраивают представления и поют песни наступающему году. Я рассказываю о собственном детстве; о бескрайних и таинственных местах, которые видела во время плаваний по поручениям Кевхана Эпплгейта, с теплотой вспоминая, каким он был при жизни, и гоня от себя мысли об его изуродованном трупе. Потом признаюсь, что стала лучшей среди моряков благодаря магии Ильрита.

С тоскливым вздохом вспоминаю свои первые дни среди волн, и в голове мелькает непослушная мысль о тех далеких временах: «Поначалу я чувствовала, что по-настоящему освободилась от Чарльза, хотя он по-прежнему владел моей душой и по закону я носила его имя. Мне казалось, я могу уплыть достаточно далеко и от него сбежать».

– Кто он такой? – мягко, нежно спрашивает Ильрит.

– О ком ты?

Сердце вдруг сжимается в груди. Мысли разбегаются, бесконтрольно блуждая в голове.

«Не надо, только не продолжай».

Не сдержавшись, сжимаю в руке кулон с раковиной в надежде, что я ошибаюсь и он не позволил пробиться наружу моим самым сокровенным мыслям. Но тщетно.

– Кто такой Чарльз? – уточняет Ильрит.

Двадцать девять

– Мне будет трудно рассказать тебе о нем, – тихо произношу я, немного оправившись от потрясения, вызванного столь откровенным вопросом. Я так старалась вычеркнуть Чарльза из своего прошлого, но он продолжает меня преследовать… пусть даже я не совсем понимаю почему.

Как я могу доступно объяснить Ильриту, кем был для меня Чарльз, когда в памяти сохранились лишь общие моменты? И каким образом поведать правду, чтобы герцог во мне не разочаровался? Мы несколько месяцев выстраивали фундамент доверия, и при одной только мысли, что он может рухнуть, внутренности наливаются свинцом.

С трудом подбираю слова, чтобы начать.

– Если не хочешь, ты не обязана рассказывать, – мягко напоминает Ильрит.

Пожав плечами, отворачиваюсь. Отчего-то по сравнению с его ласковым, но проницательным взглядом Бездна представляется сейчас более привлекательной альтернативой.

– Все… нормально. Мы ведь честны друг с другом, верно?

– Да. Но это не значит, что ты должна делиться чем-то против воли.

– Перестань отговаривать меня, иначе ничего не скажу. – Издаю смешок, в котором нет ни капли радости. – На самом деле, я почти ни с кем его не обсуждала. – Хотя последний визит в Денноу заставил понять, что мне уже давно следовало больше общаться с окружающими. И полагаться на них так же, как люди полагались на меня. – К тому же неважно, что ты узнаешь. Все равно мне недолго осталось.

– Не нужно так говорить.

Ильрит не двигается, но слегка подрагивающий хвост выдает его волнение и тревогу. Крошечные плавники по бокам дергаются несколько раз. Я еще многого не знаю о сиренах и манерах их поведения. Вероятнее всего, мне так и не удастся изучить все присущие им движения и понять их смысл. Отчего-то моя ноша становится вдруг тяжелее.

– Но ведь это правда. – Небрежно пожимаю плечами, как будто это не имеет значения. Что бы ни ждало впереди, нужно смотреть будущему в лицо, а не съеживаться от страха. Скрывать свою боль не только от остальных, но и от самой себя. Лишь так я смогу двигаться дальше, даже если придется трудно.

– Мне тяжело вспоминать об этом… – поясняет Ильрит и поспешно добавляет: – Если уж мне непросто, даже не представляю, каково приходится тебе.

– Со мной все будет хорошо.

Ильрит бросает на меня скептический взгляд, но не возражает.

– Когда я говорила, что мне будет трудно рассказать о нем, то имела в виду не только эмоции. На самом деле, в первую очередь я стерла воспоминания, которые касались его.

Скептицизм герцога сменяется удивлением. Ильрит хмурится, и в его глазах мелькает ярость.

– Что же он такого сотворил, раз ты решила полностью вычеркнуть его из памяти? – В его словах проскальзывают нотки беспокойства.

– Вряд ли я смогу многое тебе поведать, – повторяю я. Пустоты в моем сознании столь же темны, как сама Бездна. – Но я расскажу, что помню и еще могу собрать воедино. Я выросла на окраине маленького городка. Мои родители трудились, не покладая рук, однако у обоих возникали проблемы с поиском постоянной работы. В наших краях часто требуются люди для тяжелого физического труда, но отцу из-за давней травмы не подходила такая работа, а для секретарской должности у какого-нибудь местного торговца-дворянина просто не имелось подходящих навыков. Мама же в силу характера не могла долго засиживаться на одном месте. Но они все же справлялись…

Я рисую поэтические картины собственного детства. Долгие дни, проведенные возле ручья, протекавшего рядом с городом, где мы с Эмили ловили насекомых. Холодные ночи, которые, как я теперь понимаю, были мне не так уж ненавистны, потому что нам всем приходилось тесно жаться друг к другу.

Ильрит просто слушает со спокойным, искренним восхищением, не озвучивая своего мнения. Я с одинаковой легкостью рассказываю и о хороших, и о плохих временах, ничего не скрывая. И это ощущается освобождением.

– Потом… – Я замолкаю и чуть прищуриваюсь, как будто вглядываюсь в темноту собственного сознания, пытаясь отыскать воспоминания, которые давным-давно поглотила магия, недоступная пониманию смертных. – Мне едва исполнилось восемнадцать… Я до сих пор помню, как в тот год праздновала день рождения. Поход на рынок… что-то о маяке… дальше все нечетко. – Я качаю головой. – После этого из моей жизни исчез большой кусок. Следующее, что я помню, это как болталась той ночью в воде. Затем в одиночестве, стоя на пляже, смотрела на маяк. Мне двадцать лет и…

«Я замужем». Кошусь на Ильрита. Услышал ли он мелькнувшую в голове мысль?

– И? – ровным голосом уточняет он.

– И у меня на руке узоры. Я сберегла почти все воспоминания о встрече с тобой, – поспешно сообщаю я.

– Удивлен, что ты решила сохранить ту мучительную ночь. – Легкий румянец подчеркивает едва заметные веснушки на его щеках. – Помнишь о нем что-нибудь еще?

– Помню, как ходила в суд… Мне потребовались годы, чтобы от него освободиться, – тихо отвечаю я. – И это удалось только перед тем, как ты меня забрал… поэтому моя семья оказалась в таких долгах.

– Ты задолжала денег из-за отношений?

– Верно… – Как можно утаить часть правды и при этом не солгать в открытую? Мне только хочется, чтобы Ильрит сохранил ко мне хоть немного уважения. – Я помогала ему на маяке, и Совет постановил, что я должна вернуть все деньги, что власти потратили на меня за это время. В Тенврате почти все покупается и продается, поэтому самым тяжким преступлением является долг, который ты не в состоянии оплатить. Мое содержание на маяке оплачивалось за счет местных налогов, и власти потребовали вернуть долг. В противном случае они…

– Отправили бы тебя или твою семью в ту ужасную долговую тюрьму, о которой ты рассказывала, – хмурится Ильрит. – Я помню.

Я напрягаюсь всем телом и стискиваю перила до побелевших костяшек пальцев. Я не помню, что происходило во время двух лет, проведенных вместе с Чарльзом. Воспоминания о них столь же пусты, как Бездна подо мной. И все же отчего-то к горлу подступает ком и становится труднее дышать. Мне хочется бороться или бежать… плакать или кричать. Тело помнит то, о чем с готовностью забыл разум.

– Виктория… – подавшись вперед, Ильрит касается моей руки, – в чем дело?

Лишь взглянув на него, сознаю, что плачу. Наверняка глаза покраснели и опухли. Самих слез в океане незаметно, но скривившиеся губы и зареванное лицо скрыть невозможно.

– Не знаю, – шепчу я. – Я ничего не помню и не понимаю, откуда во мне желание сжечь окружающий мир дотла.

Ильрит слегка приоткрывает губы и, кажется, еще ближе наклоняется вперед.

– Все хорошо.

– Знаю. Я… даже если и нет, уже неважно, верно? – качаю я головой. – В любом случае, все это скоро закончится.

– Конечно, это важно.

– Почему?

– Потому что все, и хорошее, и плохое, является частью нашей личности. Пусть оно не определяет наш характер, но доносит до нас какие-то сведения, чему-то учит. Мы боролись, старались изо всех сил, проливали пот и кровь, чтобы достичь определенных вех в жизни. Боюсь, тебе пришлось перенести немало страданий, от которых я, к сожалению, не в силах тебя избавить… Но, как бы то ни было, эти муки – часть той Виктории, которой я восхищаюсь.

– Наверное, я бы предпочла, чтобы они не были частью меня, – бормочу я, опуская глаза. – Пусть я не помню фрагментов прошлого, зато помню, от каких воспоминаний решила избавиться в первую очередь. Возможно, мне так лучше. В неведении есть странное утешение. А все уничтоженное, вероятнее всего, было лишь худшим, что жило во мне.

– Но уйдет не только то, что ты считаешь худшим. Исчезнет все, – серьезно замечает он, вглядываясь в Бездну. Трудно сказать, предназначалась ли вообще эта мысль для моих ушей. Однако Ильрит не отступает от своих слов.

– Что ты имеешь в виду? – уточняю я с теми же ужасом и недоумением, которые испытывала несколько недель назад.

– Тебе нужно разорвать все связи с миром смертных. Однажды, совсем скоро, ты забудешь вообще все, не только плохое, но и хорошее. Ты не сможешь бесконечно выбирать, что желаешь сохранить.

Герцог по-прежнему вглядывается вдаль, и от этого становится только хуже. Его правда настолько ужасна, что он даже не в силах на меня посмотреть.

– Я забуду… все?

Объятия Эмили. Запах ветра во время моего первого плавания. Вкус отцовского эля. Сияние звезд в ту ночь, когда я учила Дживре по ним ориентироваться. Ощущение того, как между пальцами скользят тонкие шелка, которые мама привозила домой.

– Иначе нельзя.

– Как быстро это случится?

Внутри поднимается паника. До солнцестояния осталось всего два месяца. Я позволила себе поверить, что смогу сохранить хотя бы часть себя. Пусть не все желанные воспоминания, но несколько… Я прокручиваю в памяти все яркие события своей жизни, запечатлевая их в сердце, как будто могу физически удержать не имеющие формы картины прошлого.

– Теперь процесс пойдет гораздо быстрее, чем прежде. Через месяц после того, как моя мать прибыла в герцогство Веры, она не узнавала ни меня, ни моих сестер.

Пошатнувшись, откидываюсь назад. Мне говорили, что предстоит сделать и что будет со мной, но я не стала логически домысливать их слова.

Я превращусь в пустую оболочку. Шелуху. Я…

Прерывая мои терзания, в комнату вплывает Вентрис, сопровождаемый двумя воинами. При виде него мелькает мысль, что он, возможно, все это время подслушивал наш разговор. Ильрит, конечно, заверил, что покои защищены от чужих ушей. Однако стоит подумать, что Вентрис знает о моей семье, о Чарльзе, о моих страхах и обо всех уродливых и тайных сторонах моей личности, которыми я хотела поделиться лишь с Ильритом, по спине пробегает холодок. Если Вентрис шпионил, значит, совершил нарушение, за которое я его никогда не прощу.

Все это время мы с Ильритом держались за руки – хотя, возможно, герцог и не желал проявлять нежность, а просто хотел обеспечить конфиденциальность нашей беседы. Как бы то ни было, он отодвигается прежде, чем Вентрис успевает заметить запрещенное прикосновение.

– Надеюсь, ваша медитация прошла успешно. Теперь пора нанести новые узоры, – объявляет Вентрис, и воины выплывают вперед.

Я одариваю их настороженным взглядом. Всякий раз, как кто-то из сирен будет являться для помазания, мне придется все больше и больше отказываться от самой себя. Скоро от меня ничего не останется. Я хочу уплыть отсюда. Схватить Ильрита за руку и попросить его бежать со мной.

Впервые за долгое время мне хочется отсюда вырваться.

Но я приняла этот долг, дала клятву и не могу сбежать, по крайней мере, сейчас. Возможно, когда придет время, я не вспомню маму, папу и сестру, но все равно отдам жизнь, чтобы их защитить. Я готова на все, лишь бы они были в безопасности.

Отталкиваюсь от перил балкона и краем глаза замечаю покорное, печальное лицо Ильрита.

– Я готова.

Вентрис благоговейно приближается. Впервые я ощущаю, что он видит во мне некую святыню. Он опускает глаза, а после кланяется прежде, чем подплыть почти вплотную.

Как и в поместье, мне наносят узоры на видимые участки плоти. Наверное, к тому времени, когда меня предложат Крокану, на теле будет больше рисунков, чем голой кожи. Красивая оболочка.

Несмотря на то что рисунками занимается сам Вентрис, а воины так и держатся в комнате, почтительно склонив головы, я четко сознаю присутствие Ильрита.

Склонившись над плечом Вентриса, он внимательно наблюдает за процессом. Его широкая грудь вздымается и опадает, как будто ему трудно дышать. Герцог явно напряжен, на лице непроницаемая маска.

Такое чувство, что он почти… встревожен? Испуган? Растерян? Трудно утверждать наверняка, но я слегка наклоняю голову и, поймав его взгляд, едва заметно улыбаюсь, чтобы дать понять: со мной все хорошо, не стоит беспокоиться.

«Несмотря на мою недавнюю реакцию, я справлюсь».

Ильрит на миг улыбается в ответ, но потом вновь хмурит брови и с озабоченным видом принимается разглядывать спину Вентриса между лопатками. Лишь когда тот заканчивает, Ильрит немного расслабляется.

Герцог Веры, извинившись, уплывает вместе с воинами, и лицо Ильрита проясняется, как небо под лучами полуденного солнца, разгоняющего облака.

– С тобой все хорошо? – уточняю я, смело кладя руку на плечо герцога.

– Это я должен утешать тебя, а не наоборот, – бормочет он.

– Все нормально. Поговори со мной, – мягко прошу я.

– Мне не нравится видеть его рядом с тобой. Бесит сама мысль о том, что он оставит следы на твоей душе, – признается Ильрит. Потрясенная, не сразу нахожусь с ответом. – Ладно, неважно. На чем мы остановились? – Его улыбка так резко контрастирует с прежним тоном, что я чуть не открываю рот от удивления. – Наверное, теперь твоя очередь задавать вопрос.

Меня так и подмывает поинтересоваться, что конкретно творилось у него в голове, пока на меня наносили узоры, но я не решаюсь спросить. Если бы он хотел в деталях поведать мне о собственных мыслях, то сам бы ими поделился. Наверное, мне лучше не знать. Так безопаснее.

Однако есть вопрос, на который мне хотелось бы получить ответ. У меня ведь осталось совсем мало времени. Теперь я уже практически ничем не рискую.

И какое значение имеет моя смелость или дерзость, если скоро я все равно потеряю себя?

– Ты когда-нибудь был влюблен? – спрашиваю я.

Расширив глаза от удивления, Ильрит вновь плывет туда, где мы беседовали до прихода Вентриса, и устремляет взгляд вдаль.

– Мне двадцать семь лет. Как и ты, я не новичок в сердечных делах. Хотя, похоже, в отличие от тебя, не нашел того, с кем хотел бы серьезных отношений, – вздыхает он. А я с трудом сдерживаю желание признаться, что Чарльз не принес мне ничего, кроме вреда. – Хотя скоро все изменится. Ты ведь знаешь, что мне нужно жениться, и как можно быстрее. Я отложил матримониальные планы, прикрываясь необходимостью подготовить тебя к предстоящему жертвоприношению, но эта отговорка спасет меня ненадолго.

При мысли о том, что он женится, меня наполняет странная печаль. Море немного успокаивается, гниль вдалеке становится все гуще. А я невольно задумываюсь о том, что могло бы быть, но чему никогда не суждено случиться. По крайней мере, в этом мире.

– Я не об этом спрашивала, – мягко напоминаю я, подплывая ближе. Меня охватывает неодолимое желание взять его за руку. Я столько раз сжимала его ладонь, но сейчас отчего-то сдерживаюсь. Кажется, как будто что-то изменилось.

– Я… пока никого не выбрал себе в жены. – Похоже, слова даются ему с трудом.

Ильрит разворачивается и снова касается моих пальцев, отчего по спине пробегают мурашки.

– Ты так и не ответил на вопрос, – чуть тверже настаиваю я, не собираясь отступать. – Ты когда-нибудь влюблялся?

– Есть женщина, которая меня интересует, – признается герцог, опуская взгляд на наши руки, которые слегка соприкасаются в потоке воды. У меня сжимается в груди. – Но там все сложно.

– Понимаю, – выдыхаю я и хочу задать еще вопрос, но Ильрит не позволяет.

– Расскажи, как действуют маяки. – Он непринужденно усаживается на перила. В герцоге не заметно ни малейшего напряжения, как будто его и не было вовсе. Похоже, мой вопрос для него ничего не значил.

Подавляю вздох и устраиваюсь рядом с ним, касаясь бедром его хвоста. Он не отодвигается, и я гадаю, что это может значить.

– Механизм, который находится внутри маяка, вращается при помощи водяного колеса. Те, кто за ним присматривает, должны…

Я рассказываю все, что помню о маяках, почерпнув большую часть сведений из базовых учебных материалов, которые в Тенврате каждый знает чуть ли не наизусть, а вовсе не из личного опыта. Странно, учитывая, что я какое-то время работала на маяке.

Наша беседа плавно движется вперед, темы с легкостью сменяют друг друга. Мы будто два корабля в спокойном море, которые плывут в унисон, подгоняемые одним и тем же ветром. Никогда в жизни я так непринужденно не обсуждала с кем-то любые темы. Общайся мы вслух, наверняка уже до боли натрудили бы голосовые связки.

Время пролетает незаметно. Океан начинает темнеть. Слабые лучи солнца отбрасывают на поверхность воды золотые блики, но уже не способны, пробившись сквозь мрак и гниль, достигнуть замка. На мир опускается ночь.

Ильрит расправляется с едой, которую недавно принесли исключительно для него. Сама я по-прежнему не чувствую голода и не испытываю потребности в пище, но герцог все равно предлагает со мной поделиться. Я вежливо отказываюсь, чем зарабатываю от него короткий странный взгляд, смысла которого не понимаю.

– Не верится, что мы проболтали целый день. – Хватаюсь за перила и откидываюсь назад, приподнимая бедра. В теле поселяется странная смесь расслабленности и напряжения. – Уже не помню, когда в последний раз столько бездельничала.

– Бездельничала? Говори за себя, – тихо фыркает Ильрит. – Я, к примеру, целый день изучал Природные Земли и населяющих тот мир людей, так что в любом случае провел время с пользой. А в твоей компании этот день вообще стал исключительным, и я многое узнал о тебе.

– Ты просто стараешься быть вежливым. – С улыбкой откидываюсь на перила.

Ильрит качает головой.

– Мне нравится твое общество, Виктория. Неужели в это так трудно поверить?

– Признаюсь, сначала я сомневалась.

– С тобой все сложно.

– Сложно?

– Временами ты расстраивала меня, а порой… – Ильрит тихо вздыхает, как будто не намерен продолжать, но потом едва слышно заканчивает фразу: – Ты заставляла мою душу выпевать такую мелодию, на которую я считал себя неспособным.

Я едва заметно улыбаюсь.

– Изо всех сил постараюсь, чтобы все Вечноморе продолжало петь.

Знаю, он имел в виду вовсе не это. И герцог тоже понимает, что я намеренно исказила смысл его слов. Но никто из нас не стремится развивать данную тему. Мы оба изо всех сил стараемся не переступать черту, к которой подошли уже опасно близко.

– Я в тебя верю. Если кто и справится, то только ты. Тебе уже многое пришлось преодолеть.

– Я просто двигаюсь вперед, как и все, – пожимаю плечами.

– И, судя по всему, без труда. – Герцог одаривает меня ослепительной улыбкой, столь же великолепной, как закат.

– Сегодня пришлось встать рано. Тебе нужно немного отдохнуть. – Сама не знаю, отчего вдруг произношу эти слова. Я не хочу, чтобы он уходил.

– Наверное. Тем более у нас есть планы на завтра.

– Снова будем целый день сидеть на балконе? – Не самый худший вариант.

– Нет, нас ждет прогулка, – усмехается Ильрит.

– Мне разве не нужно общаться с Бездной?

– Наша экскурсия не менее важна.

– Куда пойдем? – Я склоняю голову набок. Ему удалось пробудить во мне любопытство.

– Если расскажу, будет неинтересно.

Я закатываю глаза. Ильриту слишком нравится меня дразнить.

– Ладно, храни свои секреты.

Он выплывает с балкона, унося с собой посуду и остатки еды, а я в одиночестве остаюсь на краю Бездны. После целого дня, проведенного вместе, его отсутствие ощущается особенно остро. И я с тоской вспоминаю, что мне придется погрузиться в лежащую передо мной бескрайнюю неизвестность без него.

Течение вдруг меняется. Из глубин поднимается поток холодной воды, неся с собой шепот смерти. Оттолкнувшись от перил, отплываю в сторону и прижимаюсь спиной к стене замка. В этот миг возвращается Ильрит.

– В чем дело? – Он вглядывается в мое побелевшее, словно пергамент, лицо.

– Крокан вернулся.

Ильрит подплывает к перилам и, щурясь, смотрит в том же направлении, куда и я. Глубоко внизу, в пропасти, мелькает что-то зеленое. Бросившись к герцогу, вцепляюсь в него обеими руками и тяну обратно через балкон.

– Что за…

– Ты слишком далеко заплыл в открытую воду, туда, где почти не действует защита отзвуков. – Поднимаю на него взгляд. Сердце бешено колотится в груди. – Крокан обратил на тебя свой взор.

– Лорд Крокан никогда не причинит вреда герцогу Вечноморя. Особенно тому, кто владеет Острием Рассвета.

Но интуиция подсказывает, что не все так просто. Хотя у меня нет причин не верить его словам. Он ведь прожил в этом мире всю жизнь, так что наверняка герцог прав, а я ошибаюсь.

– И все же… пожалуйста, ради меня. Я ведь своими глазами видела, как из-за древнего бога погибла вся моя команда, – молю я. При упоминании о них Ильрит останавливается. – Не сомневаюсь, ты прав, но… пожалуйста, никогда не плавай над самой Бездной. Ради меня.

– Ради тебя что угодно. – Ильрит сжимает мою руку и следует за мной в другую часть балкона.

Трудно сказать, почему, но кажется, будто этот маленький выступ способен защитить нас от Крокана. Точно так же дети верят, что от прячущегося в темноте чудовища можно укрыться под одеялом – главное, чтобы конечности не вылезали за край кровати. Глупо, конечно. Но иллюзия безопасности лучше, чем ничего.

– Хорошо, что он здесь, – замечает герцог. – Значит, следующие узоры получатся более действенными.

– Вентрис не вызвался снова сам провести помазание?

– Нет, честь покрыть узорами твою обнаженную кожу сегодня вечером досталась мне.

Ильрит подносит пальцы к моей шее, на мгновение замирает, отыскивая подходящее место, а после прижимает их к коже прямо под ухом, хотя прекрасно знает, что для подобных рисунков ему не обязательно ко мне прикасаться. Мой разум наполняет тихая, нежная мелодия, которая навевает воспоминания о доме, о ленивых летних вечерах и осенних яблоках.

Герцог проводит пальцами вниз по шее, касается ключиц. Его руки танцуют и кружат по коже, испещряя ее линиями и точками. На вдохе я прижимаюсь к нему; он задевает мою плоть на выдохе. Мне нравится помазание, сопровождаемое такими прикосновениями. От этого само действо наполняется какой-то теплотой.

Герцог будто намеренно пробуждает во мне желание, рисует на теле карту из узоров, способную помочь отыскать страсть, от которой я давно отказалась. Мне хочется, чтобы он поцеловал каждую точку, оставленную кончиком его большого пальца, и провел языком по длинной извилистой линии, тянущейся вверх от колена до самого края шортиков, а после медленно приподнял ткань…

Ильрит смотрит прямо мне в глаза, и зрительный контакт вкупе с прикосновениями ловких, умелых пальцев сводит с ума. Начинаю представлять, как еще можно использовать эти руки. А если бы он вознес меня на вершину страсти, ощущения остались бы такими же, как в земной жизни? Или изменились бы? В лучшую сторону? В худшую?

И как он смог бы физически это осуществить? Впрочем, я ведь видела его в воспоминании с человеческими ногами. Возможно, герцог умеет призывать их – хотя бы для того, чтобы переплести наши конечности.

Тысячи вопросов, но ни одного ответа. И никак не удается выбросить их из головы. Знаю, есть множество весьма изобретательных способов, посредством которых два тела могут слиться воедино. Пусть я сдерживала свои желания, но слышала немало рассказов на данную тему. Хотя, есть ли у него…

На щеках вспыхивает румянец, а медленные поглаживания по внутренней стороне бедер лишь распаляют внутренний жар.

Наконец герцог все же отстраняется, и становится немного легче. Вот только облегчение, вызванное отсутствием прикосновений, – совсем не то, чего бы мне хотелось. Я предпочла бы освобождение другого рода, в котором как раз важен физический контакт. Но, как бы то ни было, теперь я сумею взять себя в руки.

– На сегодня все, – объявляет Ильрит. Судя по тону, его что-то беспокоит.

– В чем дело? – Чудо, что слова не выходят похожими на писк.

Кажется, Ильриту не хватает духу посмотреть в мою сторону. Его тело в угасающем свете выглядит напряженным, как струна. Он суетливо дергает руками, и под кожей перекатываются мышцы. Даже невзирая на явное беспокойство, герцог по-прежнему невероятно красив – одно из самых прекрасных созданий, с которыми я сталкивалась в жизни.

– Через несколько недель мы закончим покрывать тебя рисунками…

– Ну и? – уточняю я, когда он замолкает.

– И тогда нам понадобится… – он качает головой, слегка выпрямляется и окидывает меня нарочито отстраненным взглядом, – …нанести узоры на остальные части твоего тела.

– О… – Спустя пару мгновений сознаю, что он имеет в виду. – То есть мне придется снять еще часть одежды?

– Да. Я уже послал за Лусией, и она скоро должна прибыть. Думаю, ты предпочтешь, чтобы такие узоры наносила она, а не Вентрис. – Он косится на меня, словно бы желая убедиться в своем предположении.

– Да-да, лучше пусть она, – поспешно соглашаюсь я.

– Хорошо. Я просто хотел предупредить тебя, чего ждать.

– Да, конечно.

Меня охватывает непрошеное разочарование. Я бы не возражала против нежных прикосновений Ильрита к моим самым чувствительным местам. Разве не об этом я только что фантазировала?

– Тогда желаю доброй ночи, – кивает герцог и направляется к выходу, двигаясь задом наперед.

Он не сводит с меня взгляда, как будто чего-то ждет.

А я вступаю в спор со своим внутренним голосом.

«То, как он прикасался ко мне…»

«Только ради помазания».

«Но ведь были и другие моменты…»

«Случайные прикосновения».

– Ильрит, постой, – прошу я вопреки здравому смыслу. Даже не знаю пока, что сказать дальше.

Он останавливается возле моей кровати.

– Да?

Этот его взгляд… я могла бы потеряться в нем навсегда и существовать лишь за счет его глубины и силы. Возможно…

«Использованная женщина», – эхом отдаются в голове слова Чарльза.

Нет, я больше не позволю этому мужчине диктовать мне условия. За прошедшие годы я и так дала ему слишком много власти над собой. Настолько, что порой даже трудно сказать, что нашептывает мой внутренний голос, а какие мысли породил в моем сознании он.

Мне осталось жить всего несколько недель. Как я хочу их провести? Уж точно не сжимаясь от страха. И не жалея о своих поступках.

Я прекращаю внутреннюю борьбу – пусть сегодня ночью спит лишь она одна. Быстро преодолев разделяющее нас расстояние, обхватываю лицо герцога ладонями и приникаю к его губам с неожиданной страстью, которая, как я считала, давно во мне умерла.

Тридцать

Ильрит не отстраняется. Напротив, хватает меня за бедра и с силой притягивает к себе. Когда наши губы встречаются, весьма гармонично сливаясь друг с другом, бестелесные голоса заводят в голове восхитительную мелодию.

Я заставляю себя остановиться и подаюсь назад. Губы подрагивают, я все еще жажду его прикосновений и с трудом сдерживаю страсть, от которой трепещет тело.

«Прикоснись ко мне», – молит все мое естество.

Возможно, Ильрит каким-то образом слышит этот зов, поскольку обхватывает ладонями мои бедра.

– Скажи, что нам не следует этого делать. – Скольжу пальцами вниз по шее герцога, обводя рисунки, нанесенные на его кожу. Наконец-то я позволяю себе к ним прикоснуться. Боюсь только, что мне не захочется останавливаться.

– Нам не следует этого делать, – повторяет он, но в словах нет ни капли убежденности.

– Скажи, что это плохо кончится, – требую я, прекрасно зная, что так и будет. Впрочем, с таким положением дел я смирилась давным-давно.

– Вероятнее всего, это плохо кончится, – вполне уверенно подтверждает он. Судя по всему, Ильрит довольно много размышлял на эту тему, как и я. Тем не менее он сжимает меня в объятиях, вдавливая в плоть подушечки пальцев. – Вряд ли мое сердце переживет встречу с тобой без серьезных последствий. Хотя я знаю об этом уже давно.

– Давно? – шепчу я.

– Много лет. С тех пор как впервые тебя увидел. Я угодил в твои сети, пусть даже отказывался это признавать. Необъяснимым образом и без всяких усилий ты стала предметом всех моих желаний.

– Но ты… Я не… Как? Почему я?

Ильрит разжимает одну руку и гладит меня по щеке, убирает с лица непослушную прядь волос так нежно, будто отгоняет бабочку, потом ласково касается моего лица. Другой рукой он по-прежнему обнимает меня, с силой прижимая к себе; напряженные мышцы дрожат, будто герцог с трудом сдерживает желание взять меня здесь и сейчас.

Я сама сгораю от неведомой доселе жажды слиться с ним в единое целое. Хочу, чтобы он двигался медленно, лелея мой разум и сердце и нежно оберегая незаживающие раны. И в то же время мечтаю о безумной страсти, лишающей даже способности дышать.

– Почему восходит солнце, Виктория? Почему случаются приливы, а рыбы сбиваются в стаи? Некоторые вещи просто существуют. Они созданы самой природой, и подвергать их сомнению – значит оскорблять божественную красоту мира. А я этого не хочу.

– Я тебе небезразлична, даже несмотря на то, что состояла в связи с другим мужчиной? – осмеливаюсь уточнить я. И хотелось бы промолчать, но нельзя.

«Нужно рассказать ему о своем замужестве».

Он имеет право знать. Но, может, это не так уж важно, и ему достаточно того, что у меня были серьезные отношения с другим? Наверное, скоро все это вообще перестанет иметь значение, ведь я полностью вычеркну Чарльза из памяти.

– Мне ничем не угрожает мужчина, которого ты пыталась забыть, – усмехается он почти высокомерно. И эти уверенность и легкость, с которыми Ильрит отмахивается от прежнего соперника, делают его еще более привлекательным. – Прошлое осталось в прошлом, Виктория, и ценно лишь тем, чему научило тебя и что ты вынесла для себя из минувших событий. Я бы ни за что на свете не согласился изменить ту женщину, какой ты стала сейчас.

Закрыв глаза, прижимаюсь щекой к его ладони. Он нежно поглаживает меня большим пальцем – с той же мягкостью и деликатностью, с которой наносил узоры на мою кожу.

– Ильрит, скажи, что нам нельзя этого делать.

– Я уже говорил, что не стоит. – Он слегка сжимает пальцы, как будто вновь маня меня к себе, и в голове начинает звучать песня страсти, наслаждения и всех тех радостей мира, что прежде были для меня под запретом. И я хочу большего.

– Скажи, что нельзя.

– Ты же знаешь, что мне запрещено даже к тебе прикасаться. – Ильрит притягивает меня ближе, обеими руками прижимая к своему телу.

– Значит, нам нельзя.

– Я этого не говорил. – Он слегка отклоняется, пожирая меня взглядом. – Может, это и запрещено, но мы, безусловно, можем насладиться друг другом.

– Я не хочу причинять тебе боль…

Я резко зажмуриваюсь. Если мы поддадимся вспыхнувшей страсти, от моего сердца тоже останутся лишь лохмотья. Но мне отпущено совсем немного времени, а у Ильрита впереди еще долгие годы жизни.

Впрочем, даже понимая это, я не отстраняюсь. Есть множество причин, по которым нам не стоит сближаться… и лишь одна-единственная, побуждающая отбросить все запреты и заслоняющая собой все остальные: я не хочу останавливаться. И да, я эгоистична, жестока и сгораю от страсти.

– А если я дам тебе разрешение? – Его слова звучат в голове так громко, как будто исходят из моего собственного разума. – Если я сам этого хочу?

– Хочешь душевной боли?

– Я хочу тебя и принимаю все риски и удовольствия, которые с тобой связаны.

– А если узнают? Что тогда с тобой будет?

Провожу пальцами по его ключице и кладу ладонь ему на грудь. Разум кричит, что не следует играть с огнем, однако мое тело и упрямое сердце готовы рисковать.

– Они попробуют еще раз меня проверить.

– Тебе есть ради чего жить, ты за многое несешь ответственность. Я не могу просить тебя рискнуть всем этим.

– Ты и не просишь. Я сам предлагаю. – Ильрит отстраняется, как будто расстояние позволит мне лучше рассмотреть решимость, не только сквозящую в его глазах, но и читающуюся во всей позе и расправленных плечах. – Я всегда поступал как должно, придерживался заданного пути и жертвовал собой ради своего народа. Даже в случае с матерью я быстро занял положенное место, молча стоял в сторонке и ни во что не вмешивался, как мне и велели. Но на сей раз я хочу сделать что-то исключительно для себя, пусть кто-то и посчитает это постыдным.

Как я могу с ним поспорить? Ведь мои мотивы столь же корыстны, как и у него.

Ильрит снова сокращает расстояние между нами. Губы почти горят, стремясь скорее прижаться к его губам. Так и хочется податься вперед и начать целовать его до головокружения; с трудом сдерживаюсь, собирая все остатки здравого смысла и самообладания.

– Раскройся передо мной, – шепчет герцог, так близко наклоняясь к моему лицу, что в пространстве между нами едва хватает места развевающимся волосам. – Скажи, чего ты хочешь.

– Всего, чего я не испытывала уже много лет и думала, что в моей жизни никогда больше не будет. – Тряхнув головой, легонько трусь носом об его нос. – Я хочу страсти и удовольствия, отдачи до самозабвения, пусть даже это неправильный выбор.

– Тогда давай вместе вести себя неправильно.

Ильрит скользит рукой по моему затылку и зарывается в волосы. Я обвиваю его ногами за талию и тону в новых, необыкновенных, невообразимых ощущениях, вызванных соприкосновением тел.

Его крепкие мускулы, обтянутые теплой плотью и чешуей, становятся надежной опорой. Тело омывают крошечные течения, походя на тысячи ласкающих меня пальчиков. Сама себе кажусь невесомой. Ни давления, ни напряжения, ни неловких движений конечностей. Мы словно становимся самим морем, где ритм задают приливы и отливы. Легко, без усилий. Как будто и правда созданы природой именно для этого.

Начинает кружиться голова. Цепляюсь за него, чтобы не упасть, и на миг прижимаюсь губами к его губам. Ильрит, однако, не спешит, словно давая мне время отстраниться. Как будто я этого хочу. Все так же касаясь правой ладонью его груди, левой крепче сжимаю плечо.

Он легко касается губами моих губ и замирает. От ощущения его близости по телу проходит дрожь. Губы слегка подрагивают в ожидании его дальнейших ласк. Ильрит крепче прижимает меня к себе, скользит руками по моим бедрам, стискивает ягодицы и вновь сминает губами мои губы.

Мы плаваем в толще воды, сплетаясь в тесных объятиях, не издавая при этом ни звука. Тела бесшумно скользят друг по другу, губы ведут молчаливый танец, из груди не вырывается дыхание. Нас окутывает блаженная тишина, в которой зарождается новая мелодия, с каждым нашим движением обретающая форму. Когда Ильрит проводит по моему телу руками, дотрагиваясь до нанесенных на плоть слов, в глубине сознания зарождаются ноты, дрожащие и вибрирующие от его прикосновений.

Прошли годы с тех пор, как ко мне в последний раз прикасались подобным образом. Годы, когда я медленно восстанавливала тело и душу, принимая, кто я есть и кем становлюсь.

Ильрит, развернувшись, укладывает меня спиной на кровать. Вода смягчает наше падение на губку. Герцог принимается ласкать руками мои бедра, создавая волны под тонкой тканью, все еще обтягивающей мои ягодицы, а зубами прикусывает кожу на плече. Я обхватываю ногами бедра Ильрита, прижимая его к себе. Он исследует каждую клеточку моего обнаженного тела, от груди и выше, потом снова приникает к губам. Я вычерчиваю линии мышц на его спине, прослеживаю все изгибы его собственных узоров и запечатлеваю их в памяти.

Раз уж мне суждено умереть, я хочу забрать с собой связанные с мужчиной ощущения. Страсть и наслаждение. Любовь, столь же глупую, сколь освобождающую.

– Ты, кажется, довольна, Виктория, – бормочет Ильрит.

– Сегодня ты дал мне больше, чем думаешь.

– Я желал бы дать еще больше, – пылко замечает он, и я смущенно, но нетерпеливо поднимаю на него взгляд.

– Ильрит…

– Не здесь, по… некоторым причинам. – Он слегка постукивает хвостом по кровати.

Не могу удержаться от смеха.

– Стыдно признаться, но я задавалась этим вопросом.

Что-то задумчиво промычав, Ильрит слезает с меня, ложится на спину и устремляет взгляд в потолок.

– Можешь не стыдиться. Но я весьма взволнован твоим любопытством.

Желать и быть желанной… приятное чувство, даже если для нас не может быть ничего, кроме плотского влечения, поскольку любовь, упорно прорастающая в сердце, не имеет будущего.

Неосознанно поворачиваюсь на бок и прижимаюсь к нему. Ильрит слегка сдвигается. Жду, что он оттолкнет, однако герцог обхватывает рукой мои плечи и притягивает меня к себе. Инстинктивно кладу голову ему на грудь. Наши тела так идеально совпадают, будто созданы друг для друга. Стук его сердца симфонией звучит у меня в ушах.

– Мне придется уйти, – извиняющимся тоном поясняет он.

– Знаю. – Я закрываю глаза. – Конечно, ты должен уйти, чтобы сохранить случившееся в тайне… из-за правил, касающихся подношения. Но я хочу кое в чем признаться.

– Да?

– Я знаю, что в отношении тебя поступаю как эгоистка.

– И я тоже, – быстро произносит он. – Это я потребовал от тебя всего. Поэтому не нужно извиняться или чувствовать себя эгоисткой.

Покачав головой, утыкаюсь носом ему в шею.

– Ты неисправим, Ильрит.

– Как и ты, Виктория. – Он целует меня в лоб.

Я же продолжаю предыдущую мысль:

– Хочу, чтобы ты знал: мне не нужно любви. Давай не будем ничего усложнять. Только физическое желание.

Впрочем, сама я понимаю, что не в силах ничего поделать с чувствами, которые, вопреки желанию, пытаются увлечь меня в пропасть.

Однако герцогу незачем об этом знать. Себя обманывать нет смысла, но я могу солгать ему и притвориться, будто не жду ничего, кроме возможности оказаться в его объятиях и удовлетворить вспыхнувшую страсть. Я повидала достаточно мужчин и женщин, относившихся к любовной связи как к случайной интрижке. И я последую их примеру.

Если я влюблюсь, это станет лишь моим бременем, моей тайной, которую я унесу с собой в могилу. Я не могу причинить ему подобную боль. Да и мое сердце не выдержит еще одной любовной неудачи. Пусть я не помню всего, что связано с моими прошлыми отношениями, но точно знаю: они не удались. И, основываясь на обрывках памяти и оставшихся во мне эмоциях, смутно подозреваю, что виновницей всему стала я.

Ильрит вглядывается мне в лицо, словно бы силясь разгадать мою ложь, потом слегка хмурится. Почти жду, что он примется возражать.

Но, кажется, герцог принимает мои слова на веру. Наверное, у него было много любовниц. Предпочитаю верить, что ему легко завести случайную интрижку, и он не воспринимает наши отношения всерьез. Так проще.

А если они для него что-то значат… что ж, нам обоим лучше притвориться, будто это не так. Если мы не станем говорить о чувствах, они могут погибнуть от сомнений, неизвестности и недосказанности.

– Как пожелаете, миледи.

Дарю ему легкую улыбку. Этого я и ожидала. Он ведь знает, что мне недолго осталось. Так нам обоим будет легче. Если почаще повторять про себя эти слова, возможно, я и сама в них поверю.

– Тебе нужно отдохнуть, – мягко замечает он. – В ближайшие дни и недели еще предстоит проделать уйму работы по твоему помазанию.

– А ты иди, – предлагаю я, стараясь не заострять внимание на его словах о работе.

– Надо бы, но я лучше дождусь, пока ты уснешь. Надеюсь, я тебе не помешаю? – обеспокоенно уточняет Ильрит.

– Ни в малейшей степени, – зеваю я. – Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности и могу расслабиться.

Закрыв глаза, наслаждаюсь ощущением его близости. Несмотря на пробелы в памяти, почти не сомневаюсь, что никогда и ни с кем не чувствовала себя столь защищенной и желанной. Впервые я могу спокойно отдохнуть без необходимости постоянно оставаться начеку или о чем-то беспокоиться.

Тихо вздохнув, в последний раз молча прощаюсь со своей семьей и немногочисленными друзьями, оставшимися у меня на суше по ту сторону Грани. Они справятся без меня, непременно. Я не могу вернуться и больше ничем не способна им помочь, разве что стать достойной жертвой для древнего бога. Поэтому я их отпускаю.

И в следующие несколько дней, недель или сколько бы мне ни осталось, впервые за долгие годы буду жить только для себя.

Тридцать один

Просыпаюсь я в одиночестве. Ильрит ушел, как и обещал. Приподнимаюсь на кровати, утопая руками в мягкой губке. Само собой, в комнате ни следа герцога, отчего вчерашнее воспринимается скорее великолепным сном, чем реальностью.

Наверное, это и к лучшему. Мысленно вздохнув, падаю обратно на кровать. Если мы не станем по утрам нежиться в объятиях друг друга, как возлюбленные – а это не про нас, – то будет легче притвориться, будто наши отношения ничего не значат. И все же я закрываю глаза и представляю, каково это – просыпаться на рассвете, завернувшись в его тепло.

Резко распахиваю глаза, отгоняя опасные мечты. Именно таких эмоций и нельзя допускать. Однако делать вид, что их не существует, сейчас ничуть не легче, чем несколько часов назад, когда я заснула в его объятиях.

Давно я так отлично не спала, как сегодня ночью, и все же вместо того, чтобы отдохнуть, проснулась утомленной.

– Ваша святость, вы проснулись? – Голос Вентриса подобен вылитому на меня ведру холодной воды.

Резко усаживаюсь на кровати. Отвожу с лица волосы, инстинктивно пытаясь придать им приличный вид, хотя, учитывая нынешнее состояние моего тела, в этом нет никакой необходимости. К тому времени, как он появляется из туннеля со своими стражниками, мне удается отогнать фантазии и немного прийти в себя.

– Доброе утро. Кажется, прошлой ночью вы хорошо спали.

– Простите? – Неужели в комнате остались какие-то признаки присутствия Ильрита? Или, может, у сирен особое чутье, и Вентрис знает, что мы пересекли допустимую черту? Как это скажется на Ильрите?

– Этим утром вы в постели, а не на балконе, – небрежно поясняет он. – Приятно видеть, что вы хорошо отдыхаете, поэтому сумеете как следует сосредоточиться на разучивании древних гимнов.

– Да, конечно. – Я немного расслабляюсь. – Медитация возле Бездны оказалась довольно утомительной и для ума, и для тела.

– Кстати, о помазании. – Он делает движение, и в комнату вплывает еще группа стражников.

Вижу среди них знакомое лицо.

– Лусия. – С улыбкой встаю с кровати и плыву к ней через комнату.

– Рада снова видеть вас, ваша святость.

Она слегка изгибает назад кончик хвоста и опускает голову. Хотя нас с ней не назвать лучшими подругами, эта сестра Ильрита произвела на меня достаточно приятное впечатление. А во владениях Вентриса я готова принять любое проявление дружелюбия.

– Лусия во время пребывания в герцогстве Веры стала одной из лучших учениц. В ближайшие несколько дней вашим помазанием займется она – во имя соблюдения приличий.

Да, вчера вечером Ильрит упоминал, что некоторые узоры лучше наносить не ему. А жаль, я бы предпочла именно его рисунки на наиболее чувствительных участках тела. Скрыв разочарование, отгоняю очередную фантазию, которая пытается прокрасться мне в голову. Лучше наслажусь ею потом, в одиночестве. И раз уж Ильриту не позволят наносить узоры на интимные места, пусть лучше ими займется Лусия, а не какой-нибудь незнакомец или, хуже того, Вентрис.

– Спасибо, что заботитесь о моей скромности, – произношу я таким тоном, будто для меня эта пресловутая скромность имеет огромное значение.

– Вам еще что-нибудь нужно? – уточняет Вентрис у Лусии.

Она качает головой.

– Нет, ваша светлость, у меня есть все необходимое.

– Тогда я вас оставлю. – Вентрис делает знак стражникам, и все четверо вслед за ним выплывают из комнаты.

В ожидании их ухода Лусия складывает руки на груди. Она то стискивает кулаки, то вновь их разжимает – явный признак, что ей не по себе.

– Пожалуйста, простите, ваша святость, но я вынуждена попросить вас снять остатки одежды.

– Просто Виктория, – напоминаю я. – Мы же не чужие.

– Я, как и полагается, проявляю к вам величайшее уважение. Вы же пастырь. В противном случае я рискую оскорбить наставников герцогства Веры и лорда Вентриса, готовящих служителей лорда Крокана.

«Она боится, что он подслушивает».

– Вряд ли он способен нас сейчас услышать. Ильрит сказал, эта комната защищена от прослушивания.

Лусия шире раскрывает глаза и бросает взгляд через плечо в том направлении, куда уплыл Вентрис.

– Если ты нервничаешь, можно поговорить вот так. – Сокращаю расстояние между нами и кладу руку ей на плечо.

– Полезные сведения, Виктория, – кивает Лусия. Улыбаюсь, услышав от нее свое имя. – Но лучше воздержаться от прикосновений. Сейчас, когда до жертвоприношения осталось недолго, это особенно важно.

– Верно. – Прогоняю улыбку с лица и отпускаю сестру Ильрита. – Так мне раздеться?

– Если не возражаешь.

Лусия отводит глаза, проявляя уважение к моей скромности, хотя вот-вот увидит меня полностью обнаженной.

Тянусь к завязкам корсета на спине, ослабляю узел и распускаю тесемки. Подергав за перекрещивающиеся сзади ленты, немного растягиваю их. Корсет слегка провисает, и теперь можно расстегнуть спереди маленькие крючки. Стягиваю с себя эту деталь одежды и пару мгновений просто держу в руке. Последняя из моих вещей, тщательно сшитая с учетом моих потребностей. Качество важнее количества. И последнее, что связывает меня с миром, из которого я пришла.

Разжимаю пальцы и выпускаю корсет. Он, словно по волшебству, начинает растворяться в воде. Миг спустя кажется, будто его и вовсе никогда не существовало. С шортиками расстаться легче, но как только они исчезают, я остаюсь такой же голой, как в день своего рождения.

– Все, я готова.

Лусия подплывает ближе. Она все еще чувствует себя немного неуютно, но не слишком стесняется наготы, что и к лучшему. Надо отдать ей должное, она всеми силами скрывает любопытные взгляды. Наверное, я в ее глазах выгляжу так же странно, как для большинства людей сирена.

– Моя команда состояла в основном из женщин. Были и мужчины, но не слишком много, – начинаю я в стремлении хоть немного облегчить для нее сложившуюся ситуацию. – И одну из них я редко видела в одежде. Всякий раз, стоило отвернуться, она находила ту или иную причину, по которой ей стоило раздеться. – Вспомнив Дженивеву, издаю тихий смешок. – Время от времени, когда мы заплывали далеко на юг, где вода столь же синяя, как у вас в Вечноморе, я бросала якорь, и мы все отправлялись купаться. В такие моменты на Дженивеве не бывало ничего, кроме нижнего белья.

– Похоже, вы не слишком стеснялись друг друга, – замечает Лусия; благодаря ее пению, у меня между лопаток появляются узоры в виде завитков.

– Когда вверяешь свою жизнь в чьи-то руки, иначе нельзя.

– Возможно, именно поэтому мне всегда так спокойно рядом с тобой. Все в Вечноморе надеются, что ты сумеешь усмирить гнев лорда Крокана.

– Тебе со мной спокойно? – удивляюсь я. Лусия не проявляла враждебности, но между нами всегда существовали преграды в виде этикета и принятых правил.

– А чему ты так удивляешься? Даже обидно. – Она слегка изгибает губы, будто старается спрятать улыбку.

– Я всегда считала, что вызываю скорее профессиональный интерес. – Хотя мой нынешний обнаженный вид не слишком располагает к профессиональным отношениям.

– Так… должно быть, – тихо вздыхает Лусия и, заплыв мне за спину, продолжает помазание. Палец она держит прямо над моим бедром возле ягодиц. – Мне известно, каково твое предназначение. Я видела, как тяжело пришлось отцу. Тем, кто сближается с жертвой, после церемонии приходится платить дорогую цену. Поэтому я не хотела усложнять ситуацию.

– Понимаю. – Она защищает сердце, даже от дружеского сопереживания. Ильриту следовало бы взять с нее пример.

Лусия ведет пальцем вверх над моим боком и останавливается, добравшись до плеча, где ночью прикусывал и посасывал кожу Ильрит. По телу пробегает дрожь. Ее молчание говорит само за себя. Она наверняка знает, чувствует на мне его прикосновения.

– Ты поранилась?

– Да, наверное, – бормочу я. – Должно быть, на что-то наткнулась. Я еще до конца не привыкла все время передвигаться вплавь.

– Бывает. – Лусия оставляет эту тему.

Однако в голове звенят тревожные колокольчики.

«Она знает».

Тридцать два

Навязчивое беспокойство, поселившееся внутри после ухода Лусии, мгновенно исчезает с появлением Ильрита. Все это время я напряженно гадала, не решится ли она рассказать Вентрису о своем открытии или просто поделиться подозрениями в отношении нас с Ильритом. Логика подсказывает: она никак не могла узнать, что синяк оставил именно Ильрит, но, насколько я уже поняла, магия не подчиняется никакой логике.

Но вот вопрос: если бы Лусия узнала точно и сумела это доказать, выдала бы она собственного брата? Хотелось бы верить, что нет, но трудно утверждать наверняка. Лусия верна древним обычаям и вполне может сообщить обо всем Вентрису, чтобы защитить брата и разлучить нас прежде, чем мы зайдем слишком далеко.

Ильрит появляется из тени туннеля в сопровождении двух воинов. Они просто плывут чуть позади, никоим образом не ограничивая его передвижения. Кажется, все нормально.

При одном лишь взгляде на него внутри все сладко сжимается. Я вспоминаю, как он проводил пальцами по контурам моего тела, избавляя меня от многолетней боли. Яркие фантазии вспыхивают с новой силой, но теперь, после общения с Лусией, они кажутся еще более опасными, чем прежде. Почти смертоносными.

– Доброе утро, Виктория, – вежливо здоровается он.

– Доброе утро, Ильрит.

Охваченная неловкостью, провожу руками по обернутой вокруг бедер ткани, которую Лусия принесла взамен исчезнувшей одежды. Никогда еще я так остро не ощущала присутствие посторонних. Двое воинов здесь явно лишние. Не будь их, как бы герцог меня поприветствовал?

– Надеюсь, ты хорошо спала?

– Да, – киваю я и мысленно заканчиваю фразу: «Но спала бы лучше, если бы ты остался со мной на всю ночь». – А ты?

– Конечно. В герцогстве Веры замечательные удобства.

Он и в самом деле так считает? Или намекает на прошлую ночь?

– Хорошо, я рада. – Никогда не отличалась особой склонностью к научным изысканиям, но отчего-то сейчас меня тянет искать скрытый смысл в каждой фразе.

– Тебе идет наряд сирены. – Ильрит окидывает меня взглядом, в котором ясно читаются его намерения. Я быстро кошусь на воинов; кажется, они ничего не замечают. – Прекрасно выглядишь.

Подозреваю, у сирен непросто отыскать портного, способного сшить что-нибудь для человека, а посему повязка вокруг бедер едва прикрывает половые органы. Судя по тому, как потоки воды омывают ягодицы, сзади так же остается мало простора для воображения. Тем не менее набедренная ткань подчеркивает разноцветные узоры на ногах. Наверное, в этом и есть смысл.

Вместо корсета мне выдали короткий жилет, едва прикрывающий ребра, который завязывается лентой на груди. Мне он особой уверенности не внушает. Одно неверное движение во время плавания, и я вполне могу остаться топлес… Может, воспользоваться этим, когда мы с Ильритом в следующий раз отправимся куда-нибудь одни?

– Благодарю. – Прекращаю осмотр собственной одежды. – Как и ты.

Вокруг бедер Ильрита тоже обернут кусок ткани. Странное зрелище, ведь обычно он не носит ничего, но этот наряд красиво облегает хвост.

– Сегодня мы отправимся в одно место, поэтому пришлось одеться соответствующим образом, – с улыбкой поясняет герцог. Да, он упоминал об этом вчера вечером, однако планы вполне могли поменяться.

– Куда?

– Туда, где мы сможем усилить помазание и лучше тебя подготовить. – Ильрит вновь, как и вчера, не сообщает ничего конкретного.

– Что ж, тогда веди.

Вопреки ожиданиям, герцог направляется вовсе не к туннелю. Мы выплываем на балкон, воины не отстают. Наверное, их присутствие рядом как раз связано с нашим путешествием – им поручено нас сопровождать. Ильрит сам попросил охрану? Или их прислал Вентрис? А возможно, им в обязанности вменили всюду следовать за мной: куда я, туда и они? И все же я скорее склоняюсь к версии, что таким образом Вентрис пытается за нами присматривать – он ведь весьма категорично высказался, что больше мне ни за что и никогда нельзя покидать Вечноморе. Да и вообще выходить за рамки дозволенного.

Этим утром глубины Бездны спокойны. Крокана нигде не видно. И все же хорошо, что мы держимся поближе к замку. Хотя, подозреваю, вовсе не из-за страха перед Кроканом. Причина, вероятно, в том, что здесь, близи от стен, еще действует защита от звуков, позволяющая уберечься от гнили. Сегодня красная дымка кажется плотнее обычного, как будто сгущается с каждым проходящим часом. Неужели древний бог смерти ощутил мое присутствие и теперь в ожидании жертвоприношения становится все беспокойнее день ото дня?

Мы проплываем мимо самой высокой башни замка, рядом с огромными корнями Древа жизни, сплетающимися между собой и спускающимися по скале, на которой высятся и дерево, и замок. Эти корни все в зазубринах и испещрены глубокими вмятинами, некоторые расщеплены надвое. Мы поднимаемся ближе к поверхности, и красная дымка начинает истончаться, как будто ее сжигает солнечный свет, который постепенно становится все более ярким. Теперь я отчетливо различаю вырезанные на корнях символы.

И вдруг на меня с ясностью послеполуденного светила снисходит озарение: мы вот-вот вынырнем на поверхность. Лучи света, которые по пути к морскому дну рассеиваются в толще воды, теперь ласкают мне щеки. Моргнув, растягиваю губы в улыбке. Казалось, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз видела солнце не через водную призму. Лишь сейчас понимаю, насколько мне его не хватало.

Вынырнув на поверхность, инстинктивно делаю глубокий вдох, однако действие не приносит желанного удовлетворения. В этом частично сотканном из магии теле мне не требуется дышать. Тем не менее привычное движение немного успокаивает.

По поверхности воды пробегают небольшие волны. Для столь огромного водоема Вечноморе на удивление спокойно, и я без труда вижу, куда поплыли Ильрит и воины.

Они скользят к огромному дереву, которое могучими ветвями, качающимися на ветру, не ощутимом под водой, кажется, поддерживает само небо. В воздухе, будто падающий снег, кружатся серебристые листья. Я видела Древо жизни в воспоминаниях Ильрита, но наблюдать его воочию – совсем другое дело. Все мысли замирают в голове. Я во все глаза таращусь на этого стража, который воистину выглядит так, будто служит прибежищем богу.

– Виктория, сюда, – зовет меня Ильрит.

Вновь подплываю к герцогу; воины неотрывно следуют за нами. Подводная отмель, на которой примостилось дерево, постепенно поднимается вверх, и вскоре сквозь блестящую, как драгоценные камни, воду можно с кристальной ясностью рассмотреть песчаное дно. Мы пробираемся сквозь лабиринт узловатых корней, на которых виднеются следы от топоров и прочих режущих орудий, позволяющих снимать кору. К каждому шраму и порезу прикреплены сплетенные из водорослей веревки, украшенные ракушками и кораллами, напоминающие сделанные наспех повязки, которые почти не способны остановить до сих пор сочащийся из ствола застарелый красный сок.

Вскоре вода становится достаточно мелкой, и я встаю ногами на дно. Ильрит, извиваясь, продолжает плыть вперед, и вскоре чудится, что ему уже практически негде развернуться. Хочу спросить, как далеко мы собрались, но тут он издает какой-то звук, и вода вокруг него начинает шипеть и пузыриться.

– Ильрит? – обеспокоенно бормочу я.

Герцог заводит песню, и с его тела спадает чешуя, превращаясь в морскую пену. Под ней обнаруживаются две очень даже человеческие ноги, покрытые узорами, создающими иллюзию чешуи. Ильрит встает на песчаное дно. Теперь понятно, почему сегодня он закрыл нижнюю часть тела тканью, хотя промокшая тряпка так четко обрисовывает все линии его фигуры, что я невольно краснею.

– Да?

Даже в человеческом обличье он довольно высок. Вода, доходящая ему всего лишь до колен, мне наполовину покрывает бедра.

– Ты… ты…

– В том воспоминании ты видела меня с ногами. – Он по-прежнему разговаривает, не шевеля губами. Похоже, сирены умеют общаться только мысленно. – Так откуда удивление?

– Да, я знала, что это возможно, но видеть своими глазами…

Перевожу взгляд с его ног, все еще скрытых волнами, на мощные, обернутые юбкой бедра.

«Там все как у людей?» – хочется спросить, но я не решаюсь.

– Для того, кто никогда не видел этого раньше, превращение может стать немного неожиданным, – соглашается он и оглядывается на воинов, которые все еще держатся в воде. – Мы вернемся через несколько часов, а вы пока можете отдать дань уважения жертвам Древа жизни, принесенным ради вашего оружия.

– Его светлость велел следовать за вами, – неуверенно произносит один из воинов. Значит, их действительно послал Вентрис и велел глаз не спускать с меня и Ильрита. Как предсказуемо.

– Воздух пропитан холодом, – замечает Ильрит. Я этого не чувствую. Потому что мое тело уже не то, что прежде? Или герцог более чувствительный? Или же он просто откровенно лжет? – Следующей людской королеве еще только предстоит возобновить смену времен года. Вам здесь будет некомфортно.

Воины обмениваются неуверенными взглядами.

– Я буду работать над гимнами древних, – авторитетно говорю я. – Поскольку вы не практиковались петь, подстраиваясь под гимны, чтобы защитить свой разум, как умеет Ильрит, то не стоит рисковать, ведь даже случайно услышанные слова могут сказаться на вашем здоровье.

– Это правда… – кивает один из воинов. Личный интерес всегда мотивирует как нельзя лучше. – Мы подождем вас здесь и вознесем наши песни, чтобы придать сил леди Леллии и подношению.

Воины вновь скрываются под водой. Здесь неглубоко и достаточно чисто, поэтому видно, как они подплывают к одному из покрытых шрамами и узорами корней, касаются ладонями коры и закрывают глаза. Из-под волн начинает звучать тихая песня, и вокруг них в воде появляется бледный свет.

– Эта молитва – дань уважения Леллии, – объясняет Ильрит. – Древо жизни приносит в этот мир саму жизнь; оно также дает нам оружие и доспехи, которые мы используем, чтобы защититься от гнева лорда Крокана.

– Потрясающе. – Я бросаю благоговейный взгляд на дерево.

– Это дерево – один из оплотов моего общества, и я хотел показать его тебе, чтобы ты поняла: в Вечноморе, кроме смерти и хаоса, есть еще радость и жизнь.

– Для меня большая честь, что ты взял меня с собой в это путешествие, – искренне произношу я. Хочу сжать его руку, но не осмеливаюсь. Вдруг воины заметят?

Я по-прежнему общаюсь не голосом, а с помощью мыслей. Несмотря на то что мы поднялись на поверхность, для меня теперь ощущается более естественным просто подумать о том, что нужно сказать. Возможно, скоро я в полной мере овладею способностями, и мне больше не понадобится кулон, который Фенни подарила для защиты.

– Пойдем, я покажу тебе дверь. – Ильрит пытается сделать шаг и спотыкается. Я подхожу, чтобы ему помочь, но он вскидывает руку, останавливая меня, и бросает взгляд на воинов. – Я справлюсь. Мне всегда нужно время, чтобы привыкнуть к земным ногам. Я нечасто сюда поднимаюсь. Морскому народу не слишком удобно на суше.

Улыбаюсь, вспомнив о его одержимости кораблями.

– Знаешь, у людей все наоборот. У нас есть выражение «морские ноги». Так говорят о тех, кто привык постоянно находиться в плавании, вдали от суши.

– Правда? – Похоже, Ильрит по-настоящему очарован, как и всегда, когда речь заходит о кораблях.

– Правда. – Оглядываюсь на воинов. – Я точно не могу помочь? Хотя бы пока ты не почувствуешь себя немного увереннее.

Ни один из воинов не обращает на нас внимания, но с их стороны достаточно всего одного взгляда. Я понимаю это так же хорошо, как и Ильрит, поэтому заранее ожидаю отказа.

– Я был бы признателен за помощь, но, вероятно, безопаснее тебе держаться в стороне.

– Ясно. – Я так же расстроена, как и он.

Почти раздражает, что приходится медленно идти рядом, пока герцог с трудом передвигает ноги. Всякий раз, как Ильрит поскальзывается и падает на колени, с трудом сдерживаюсь, чтобы к нему не потянуться. Что за дурацкие порядки, не позволяющие мне всего лишь ему помочь!

– Разве это не будет практичным прикосновением? – уточняю я. Мы почти добрались до скопления корней впереди.

– Вентрис следит за каждым нашим шагом, высматривая мельчайшие отклонения от правил. Нужно быть осторожнее. Скоро мы скроемся из их поля зрения.

Как только мы проходим между двумя большими корнями, я обнимаю герцога за талию, а он кладет руку мне на плечи. Этот мужчина похож на скульптуру, состоящую из рельефных мускулов, но сейчас, когда он с трудом удерживает равновесие, вся его сила почти ничего не значит.

– Со мной все будет хорошо.

– Знаю, но ты держишься еще немного неуверенно. – Я одариваю его робкой улыбкой. – Простишь меня за желание к тебе прикоснуться?

– Мне неловко, что ты видишь меня таким, – признается он, заливаясь бледным румянцем.

– Почему? Вполне естественно время от времени нуждаться в помощи, – пожимаю я плечами. Ильрит фыркает в ответ. – Что такое?

– Забавно слышать это от тебя.

– Делай, как я говорю, но не веди себя, как я. – Мне предельно ясно, что именно он имеет в виду. – К тому же рядом со мной тебе нечего смущаться.

– Прости? – Герцог, по всей видимости, искренне сбит с толку.

– Я не такая хорошая, как ты думаешь, а посему не имею права судить других.

– Ты слишком к себе сурова. Ты одна из лучших женщин, которых я встречал в своей жизни, – мягко произносит Ильрит, даже не понимая, что тем самым поворачивает нож у меня в ране. «Нужно просто рассказать ему всю правду о Чарльзе и покончить с этой мукой». – Ты идеальна, Виктория. Я не стал бы ничего в тебе менять.

– Я вовсе не идеальна, – бормочу я.

– Идеальна, – настаивает он.

– Лжец.

– Следи за своим языком, – предупреждает он. – Ты разговариваешь с герцогом Вечноморя. – В его голосе слышатся игривые нотки, но от глубины самого тембра внутри у меня все сжимается.

– Или что? – застенчиво уточняю я.

– Мне придется доказать тебе твою неправоту. – Он бросает взгляд на мои губы, не скрывая своих намерений. Прижимаюсь к нему чуть теснее, подавляя желание его поцеловать. Можно? Теперь, когда мы переступили этот порог, могу ли я свободно входить, когда захочу?

– Не искушайте меня, ваша светлость.

– А если я привел тебя в столь уединенное место как раз для того, чтобы соблазнить?

Во рту внезапно пересыхает. Солнце вдруг кажется слишком жарким, а кожа будто не подходит мне по размеру. Я крепче цепляюсь за него, чувствуя, как движется рядом с моим его тело. Ильрит хмыкает, как будто понимает – а как иначе? – что со мной делает.

– Сперва нам нужно засвидетельствовать почтение леди Леллии. Потом, возможно, я преклоню колени у алтаря твоих бедер. Если ты, конечно, захочешь.

Тридцать три

Меня внезапно бросает в жар, как будто вокруг раскаляется сам воздух.

– Если продолжишь в том же духе, я тебя отпущу, – обещаю я, вопреки словам вцепляясь в него еще крепче.

– Я тебя обидел? – Он выглядит искренне обеспокоенным.

– Едва ли. Просто у меня самой подгибаются колени.

Ильрит нежно поглаживает меня по плечу. Кружение его большого пальца по коже настолько отвлекает, что я почти забываю, как переставлять ноги.

– Хорошо. Предпочитаю возбужденных, сгорающих от желания женщин.

О да, этот мужчина точно знает, что со мной делает, и, кажется, мне это нравится.

– И сколько же у тебя было женщин?

Вспоминаю наш вчерашний разговор. Он ведь не отрицал, что вступал в отношения с женщинами, просто они не вылились ни во что серьезное. Впрочем, у каждого свое понятие о том, что такое серьезные отношения.

– Джентльмены о таком не рассказывают. – Герцог подмигивает, и даже в этом есть нечто чувственное. – Однако уверяю, у меня достаточно опыта, и я тебя не разочарую. Хотя я не настолько хорош, чтобы тебя вдруг начали преследовать брошенные мною любовницы.

Я хмыкаю. Что ж, если он затеял такую игру, я, пожалуй, изображу скромность.

– Прошлая ночь явно выбивается из общей массы.

– Прости?

– Ну, не могу говорить за брошенных любовниц, но ты провел со мной целый день и все же собирался оставить меня неудовлетворенной.

– Но я же джентльмен, в конце концов… и мне не полагается знать о твоих желаниях, пока ты сама не скажешь. Мы целый день только разговаривали. Не может же джентльмен предположить, что женщина испытывает к нему плотское желание, только потому, что они какое-то время мило общались наедине? – Герцог убирает с моего плеча прилипшие мокрые волосы и легонько касается пальцами отметины, которую оставил поцелуями у меня на коже. Похоже, Ильрит уже достаточно привык ходить на двух ногах, раз теперь способен сосредоточиться на чем-то еще, и я могу без проблем его отпустить. Вот только сама я к этому не готова. – Что ж, давай отбросим все сомнения. Скажи прямо, Виктория, чего ты хочешь.

Растянув губы в легкой улыбке, поднимаю глаза на могучие ветви Древа жизни.

– Трудно иметь какие-то желания, когда жить осталось всего несколько месяцев.

Крепче прижав меня к себе, Ильрит погружается в молчание. Очевидно, правда, на которую мы оба добровольно закрываем глаза, отнюдь не оставляет его равнодушным. Так и хочется спросить, что же его так гнетет, но я сдерживаюсь. Нетрудно догадаться, что именно не дает ему покоя. Эта правда, будто якорь, тянет вниз нас обоих, и, как бы ни хотелось, отмахнуться от нее не получается. Как ни крути, но лучше бы мы и дальше сопротивлялись запретным удовольствиям.

И все же я не могу заставить себя отодвинуться. И не хочу.

«Будь проклято мое сердце, и его тоже», – нашептывает с каждым шагом хрустящий под ногами песок.

Я эгоистична и импульсивна. За прошедшие годы я так и не сумела избавиться от этих недостатков. Слишком многое в моей жизни, о чем я до сих пор помню, можно вкратце описать словами: «Ей все твердили, что это плохая идея и так делать не стоит, но она все равно поступила по-своему».

Ильрит замедляет шаг.

– Раз у тебя осталось так мало драгоценного времени, возможно, стоит воспользоваться им в полной мере. – Он смотрит мне в глаза. – Прошлой ночью ты безоглядно отдалась страсти. Соверши это безумство снова.

«Ну, раз он разрешает…»

Скольжу ладонью по его спине, вниз по сильному предплечью и беру его за руку, переплетая наши пальцы. Сейчас мы не готовы отстраниться друг от друга.

– Я хочу быть свободной в своих желаниях и отдаваться им с безрассудной самозабвенностью. Всю жизнь я находилась в сетях страха, считая, что если не оправдаю ожиданий других, то буду недостойна их любви и преданности. Даже после смерти я стану жертвой во имя общего блага. Поэтому, сколько бы времени мне ни осталось…

Мы замедляем шаг, потом и вовсе останавливаемся. Смотрю герцогу в глаза и сжимаю его вторую руку, ощущая на ладонях бесчисленные мозоли, оставшиеся после многих лет владения копьем. Провожу большими пальцами по линиям, которые тянутся вверх по его рукам, с удовольствием отмечая, как от легчайшей ласки по телу пробегает дрожь.

– Я хочу тебя, Ильрит, – заканчиваю я. – Хочу чувствовать тебя, быть с тобой. Развей руками и губами всю боль и тревоги, что остались во мне от других.

– Я бы солгал, сказав, что это желание не взаимно.

Что может быть лучше слов о том, как ты желанна, особенно если они исходят от того, кого желаешь сама? Сердце бешено колотится о грудную клетку, дыхание перехватывает. Однако я пока держусь. Ведь не все так просто.

– Но… – продолжает Ильрит. Да-да, как всегда пресловутое «но». – Как и ты, я должен заботиться о тех, кто мне дорог, ради кого пожертвовал бы всем. И нельзя забывать о твоей привязке к этому миру.

– Я могу предаваться плотским утехам без всякой любви и привязанностей.

Пусть сейчас это неправда, к моменту жертвоприношения я приложу максимум усилий, чтобы разорвать все связи с миром живых. Но мне совсем не хочется, чтобы все, что расцветает между нами, увяло на корню и герцог отстранился, больше не позволив к нему даже приблизиться.

На его лице отражается смесь эмоций. Ильрит бросает взгляд на наши сцепленные руки, потом заглядывает мне в глаза и слегка опускает подбородок.

– Ты уверена?

– Ради постельных забав я не стану рисковать ни твоими подданными, ни клятвами, которые ты им дал, ни жизнями моих родных.

Уж это я могу обещать. Я сумею уйти, как уже делала прежде, даже если сердце при этом разлетится на осколки.

Герцог крепче сжимает мою руку, подносит к губам и целует костяшки пальцев.

– Тогда я твой.

– Уверен?

– Да, – решительно кивает он, развеивая все сомнения.

Сердце тут же ускоряет бег, а внизу живота от предвкушения разливается тепло.

Сколько времени прошло с тех пор, как ко мне в последний раз прикасался мужчина? Несмотря на провалы в памяти, подозреваю, что не один год. Даже, вероятно, много лет, судя по готовности, с какой откликается мое тело.

– Но прежде, чем наши отношения перейдут на новую ступень, хочу кое-что тебе рассказать, – продолжаю я. – Утром ко мне приходила Лусия, чтобы продолжить помазание.

– Я надеялся, с ней тебе будет комфортнее, чем с кем-то незнакомым.

– Так и есть, спасибо. Но она заметила это. – Дотрагиваюсь до бледного синяка на плече, который едва заметен среди нанесенных узоров.

– Понятно. Она что-нибудь сказала? – ровным тоном уточняет Ильрит.

– Спросила, откуда он. Я сказала, что столкнулась с чем-то во время плавания, но вряд ли Лусия мне поверила. – Чуть потерев отметину, опускаю руку. – Однако она не стала развивать тему.

– Лусия мыслит здраво и, к большому неудовольствию Вентриса, более преданна мне, чем ему. Она никому не расскажет о своих подозрениях.

Похоже, Ильрит пригласил Лусию ко мне не только ради моего собственного удобства.

– Она сможет, если что, доказать свои подозрения?

– Лусия не станет в это влезать. Пусть ее воспитывали и обучали в герцогстве Веры как послушницу, она прежде всего моя сестра, а не одна из фанатичных приверженцев Вентриса.

– А если ее заставят, что тогда? – Не хочу закрывать тему, пока точно не узнаю, какой опасности его подвергаю.

– Она могла бы поделиться своими теориями… – Ильрит поглаживает подбородок, – но не станет.

– Вентрис готов поверить в худшее.

– Его вера мало что значит без веских доказательств.

Закрыв глаза, пытаюсь прогнать прочь трусость.

– Ты уверен, что готов рискнуть ради отношений со мной?

– Ты за меня беспокоишься?

Самодовольно улыбнувшись, Ильрит прислоняется к одному из корней, настолько огромному, что рядом с ним мы напоминаем карликов. Тропинка, по которой мы до сих пор шли, удаляясь от пляжа, ныряет под арку явно естественного происхождения.

– Да, – честно признаюсь я. – Беспокоюсь, что о нас узнают и у тебя из-за этого возникнут ненужные проблемы.

– И это все?

– Еще меня тревожит, что ты легкомысленно относишься к своему сердцу, – признаюсь я.

– Я сумею с ним справиться. Доверься мне так же, как я доверяю тебе, – просит он.

Мне нечего возразить. Мы оба знаем, что для нас ни при каких обстоятельствах не может быть любви, иначе на наши головы обрушится весь окружающий мир. Наверное, сейчас мы думаем об одном и том же.

«Давай просто притворимся. Даже если ясно, что между нами существует нечто большее, нужно все отрицать».

Наша связь скоро закончится, и чувства перестанут иметь значение, поэтому сейчас, пока есть время, лучше сделать вид, будто мы всего лишь любовники, и еще хоть немного насладиться друг другом.

Мы проходим под аркой, образованной нависшим корнем, и попадаем на участок пляжа, знакомый по воспоминаниям Ильрита. Это место полностью окружают корни. Если бы не рокот разбивающихся вдалеке волн и отблески воды, виднеющиеся в небольших просветах между корнями, никто бы не сказал, что до моря здесь рукой подать. Песок на пляже очень мелкий и белый, будто сахар, – ничего похожего я никогда не видела в Природных Землях. Что ни говори, но даже самые прекрасные южные побережья не смогли бы сравниться с прибрежными водами и пляжами Вечноморя.

Напротив нас, из самой высокой точки острова, вырастает само Древо жизни. Корни, расходясь посередине, будто волосы леди, обнажают дверной проем, оплетенный древесными лозами. В песок пляжа, прямо под раскидистыми ветвями, воткнуты копья, на солнце выгоревшие до белизны. Вдоль корней на равном расстоянии друг от друга расставлены топоры всех форм и размеров, с потертыми рукоятями и сколами на лезвиях.

Воздух наполняет некая кипучая энергия, от которой по коже будто пробегают тысячи невидимых пузырьков. Она настолько ощутима, что на миг чудится, будто во мне больше плоти и крови, чем магии, и я снова способна дышать. Эта земля очень необычна, как и удивительные воды Вечноморя. Даже герцог передвигается теперь с большей легкостью. Шагая впереди, он тянет меня за руку к самому подножию дерева.

– Все копья вырезаны из этой древесины, – объясняет Ильрит. – Их изготовление находится в ведении герцогства Веры. Начало этому процессу положил отец Вентриса, герцог Ренфал, создатель самого совершенного оружия. Он вырезал из Древа жизни великое множество копий, но пять из них, в каждом из которых находился кусочек древесины с двери Леллии, обладали наибольшей силой. Их Ренфал подарил правителям герцогств.

– Одно из них – Острие Рассвета?

Кивнув, Ильрит указывает на копья, торчащие перед нами из песка.

– Они и близко не так хороши, как те первые, когда Ренфал целеустремленно брал у Древа жизни все необходимое. Хотя если бы меня сейчас слышал Вентрис, он бы с пеной у рта принялся доказывать обратное.

– Не волнуйся, я ему не скажу.

Ильрит усмехается в ответ.

– Конечно, они послужат воинам. Эти копья вручают лучшим из бойцов после того, как те во время подготовки впервые спускаются в Серую впадину. Затем воины отправляются сюда и с помощью копий отмечают, откуда будут вырезаны их доспехи, если, конечно, они своими деяниями на благо Вечноморя когда-нибудь заслужат подобную награду.

– Неудивительно, что герцогства Веры и Копья находятся в таких тесных отношениях, – замечаю я.

– Точнее, находились, до нас с Вентрисом. – Замолчав, Ильрит оглядывает копья. – Порой я задаюсь вопросом, достоин ли носить фамилию Гранспелл.

– Ты хороший, Ильрит, – твердо произношу я, прекрасно понимая, что он сейчас чувствует. – И делал все, чтобы помочь своему народу.

– Вот только увлекся тобой. – Он опускает голову и отворачивается.

С трудом сглотнув, подхожу ближе и решительно заглядываю ему в глаза.

– Я стану невероятным подношением. Клянусь тебе в этом.

Кладу ладонь ему на грудь. Ильрит сжимает ее, подносит к губам и целует пальцы. Хотя на этом не останавливается. Притянув меня на шаг ближе, он трижды целует мое предплечье, поднимаясь к локтю. С радостью принимаю его ласку.

– Ты ко мне предвзято относишься, – бормочет герцог.

– Может быть, – едва заметно улыбаюсь я. – Тебя это волнует?

Он тихо усмехается, и звук эхом отдается у меня внутри.

– Думаю, нет. А теперь пойдем, засвидетельствуем почтение богине жизни.

Мы проходим оставшийся путь по пляжу, останавливаясь прямо перед тем местом, где древесина ствола встречается с песком.

Без сомнений, это дерево выше некоторых гор. Поразительное творение, которое под силу одному только древнему божеству. Как и в воспоминании Ильрита, оно будто состоит из множества стволов, сплетенных в единое целое. Представляю Леллию, обитающую в центре круга деревьев, арочные своды которых напоминают те, что оберегают алтари, попадавшиеся нам в Серой впадине. Такое впечатление, будто стволы выросли прямо вокруг нее и теперь, подобно прутьям решетки, удерживают древнюю богиню внутри, против воли приковывая ее к этому месту.

Странная мысль, однако, судя по тому, как посерели и затвердели от времени лозы, оплетающие дверь, подозрения лишь усиливаются. Эти древесные веревки, без сомнений, прочнее любой металлической цепи из моего мира. Тем не менее на них виднеются пять зарубок, по одной на каждой лозе.

– Ты вроде бы говорил, что после создания Завесы Крокан и Леллия решили остаться в этом мире?

– Так рассказывается в наших легендах. Давным-давно на этих землях боги и богини жили бок о бок с живыми, мертвыми и бессмертными духами. В те времена мир еще был молод, смертные заселили его совсем недавно, и первый король эльфов решил навести порядок, отделив одних созданий от других. Древние боги поддержали его план. Они помогли ему создать Завесу, а после первыми ушли в лежащий за ней мир. Благодаря проложенному ими пути, к ним в Запределье сумели присоединиться и наши бессмертные души. Леди Леллия осталась, чтобы присматривать за своими творениями и создавать новые, а лорд Крокан решил охранять свою возлюбленную и проход в Запределье.

– Ясно.

Склонив голову, продолжаю рассматривать Древо жизни. Шелест листвы над головой звучит почти как тихая песня – будто дерево пытается нашептать мне какой-то давно забытый секрет.

– Похоже, ты не слишком в это веришь, – замечает Ильрит.

Ну, я бы так не сказала. Хотя меня не покидает ощущение, что за этой легендой скрывается нечто большее.

– У меня нет причин сомневаться в твоих рассказах. – Меньше всего мне хочется его обидеть. – Просто эта история настолько удивительна и невероятна, что ее трудно так сразу принять.

При взгляде на Древо жизни меня охватывает благоговение перед великой силой, которую можно только ощутить, но полностью понять – никогда.

– Я пришел сюда впервые за долгое время, – едва заметно улыбается Ильрит. Я не отвечаю. Он поднимает голову, вглядываясь в крону дерева. С каждым порывом ветра крошечные серебристые листочки падают на нас, будто капли дождя в лунную ночь. – Прежде я бывал здесь всего дважды. Первый раз ты видела. Я приходил сюда с матерью, чтобы, как предполагалось, принести присягу Вечноморю перед леди Леллией и стать герцогом Копья. Второй раз я вернулся один и исполнил все как положено. Жаль, что мама этого уже не видела, – тихо заканчивает герцог, и на его лице застывает печаль.

– Думаю, каким-то образом она все равно узнала. Почувствовала, когда ты давал клятву.

– Надеюсь. – Ильрит вдруг замирает, напоминая статую в мире кружащегося песка и мягко падающих листьев. – Я думал, если смогу отложить принятие титула, то сумею ее переубедить, и она дольше задержится в этом мире. Однако мой эгоизм лишь усугубил проблемы. Если бы я так не цеплялся за нее, возможно, ее жертва не оказалась бы бесполезной.

Я снова беру его за руку, и герцог не отстраняется. Я придвигаюсь ближе.

– Если ты прав и лорду Крокану нужен именно человек, то вы никак не могли бы повлиять на ситуацию.

– Возможно…

– Охваченный скорбью, ты в ту ночь отправился во впадину и нашел меня. – Не горю желанием заострять внимание на своей персоне, но, похоже, ему требуется некая опора, за которую можно держаться, чтобы происходящее приобрело смысл.

– Луч надежды, достойный света леди Леллии. – С легкой улыбкой он поворачивается ко мне. – Если все мои несчастья вели именно к этому моменту и все страдания, что я перенес, были ради встречи с тобой, тогда я ни о чем не жалею. Оно того стоило.

Потрясенно смотрю на него. Не припомню, чтобы прежде кто-нибудь так хорошо обо мне отзывался. Я – бальзам, облегчающий его беды. Объяснение, дарующее утешение и покой. Хотела бы я подарить ему весь мир и даже больше.

– Пойдем. На священном острове Древа жизни есть еще много интересного. – Ильрит делает пару шагов в сторону, но я ненадолго задерживаюсь возле двери, как будто не могу от нее оторваться. – Виктория. – Он легонько тянет меня за руку.

– Да, прости. – Я отступаю. Не стоит лезть в дела богов. И все же не могу удержаться от вопроса: – За этой дверью…

Заканчивать нет смысла. Он и так знает, что я намерена спросить.

– Да.

«Позади нее есть место, где дремлет богиня…»

– Ты когда-нибудь ее видел?

Значит, лорд Крокан свободно плавает по Бездне, а Леллия заперта внутри дерева. Как затворница.

Мне становится больно за нее. Теперь, когда в памяти живут новые строки из гимна древних, я по-другому истолковываю слова. Те же звуки, но смысл другой. В этой песне поется о горе и муках, о несправедливости.

Она сама решила здесь остаться? Или ее заперли на тысячелетия? Потираю узоры на коже, как будто они могут мне что-то объяснить. Словно понимание, к которому я стремлюсь, вот-вот обретет форму.

Но не выходит. Ильрит снова начинает рассказывать, подтверждая мои подозрения и страхи.

– Когда начались магические войны, сердце леди Леллии разрывалось от боли за своих детей, и, как говорили, ее мучения ощущали все народы по всему миру. После возведения Грани кровопролитие прекратилось, и она успокоилась. Согласно легендам, первая людская королева пришла сюда и посадила дерево, чтобы укрыть древнюю богиню жизни. Леди Леллия нашла убежище под его сенью, а после стала с ним единым целым. По мере того, как дерево росло, ее песня становилась все тише. Она укоренилась в мире, но ее народ исчез. Дриады пропали. Ее песню не слышали уже тысячи лет.

– Понятно.

Ильрит тянет меня за руку, и на сей раз я следую за ним. Мы отходим от дерева, пересекаем пляж напротив того места, откуда сюда вошли, и ныряем в созданный из корней туннель.

Не сдержавшись, оглядываюсь через плечо на дерево и загадочную дверь. Ильрит назвал его домом Леллии… но что, если это место стало для нее узилищем? И, если я права, что это значит для Вечноморя и сирен? Как складываются отношения бога смерти с богиней жизни?

Кто такой Крокан? Супруг или тюремщик?

Тридцать четыре

Корни дерева образуют еще один туннель. Они сплетаются так плотно, что свет проникает сюда лишь сзади, с пляжа, откуда мы пришли, и спереди, где, похоже, находится еще один покрытый песком клочок земли. Здесь на корнях тоже остались шрамы и порезы, из которых еще сочится ярко-красный сок, по-прежнему блестящий в тусклом свете. Он до сих пор не засох.

– Это недавние отметины? – уточняю я.

– Вряд ли. Вентрис запретил трогать дерево. Кажется, я помню их со своего последнего визита сюда.

Значит, им больше пяти лет, а они до сих пор кровоточат. Тянусь к корням, чтобы коснуться ран. Ильрит меня не останавливает. Стоит дотронуться кончиками пальцев до влажного сока, по телу пробегает дрожь, как в тот раз, когда я прикоснулась к коже герцога сразу после его возвращения из впадины. Но сейчас ощущения другие, более сильные. В глубине сознания раздаются резкие слова на языке, не похожем ни на один из тех, что я слышала раньше. Это не язык сирен и даже не язык древних.

Отдергиваю руку прежде, чем наполняющие разум бессвязные звуки превратятся в невыносимую какофонию. Виски пронзает боль, требуя освободить место, в котором живет одно из моих воспоминаний. Фрагмент памяти исчезает сам собой прежде, чем я успеваю выбрать, что именно отдать.

Потираю виски, силясь понять, чего именно сейчас лишилась. Однако жизнь длинна, в ней тысячи мелких моментов, которые кажутся несущественными, пока не исчезнут навсегда. Невозможно перебрать их все и точно выяснить, чего именно не хватает.

– В чем дело? – с беспокойством спрашивает Ильрит и придвигается ко мне.

Останавливаю его движением руки, но не прикасаюсь, боясь, как бы то, что сейчас со мной произошло, неким образом не передалось и герцогу.

– Я… ощутила что-то странное.

– В каком смысле странное?

– В голове возникла песня, не похожая ни на одну из тех, что я когда-нибудь слышала или разучивала. – Я выпрямляюсь. Боль стихает, хотя мне до сих пор не по себе, что воспоминание вырвали без спроса. Поначалу казалось, что тех моментов, которые я готова отдать, очень много, но теперь, когда они исчезают сами собой и у меня отнимают то, что хотелось бы сохранить, я испытываю необходимость всеми силами цепляться за оставшиеся крупицы памяти. – Думаю, то была леди Леллия.

Ильрит делает маленький шаг вперед. Все еще не решаясь к нему прикоснуться, убираю пальцы с корня. Теперь герцог совсем рядом и, улавливая мое беспокойство, похоже, с трудом сдерживает желание заключить меня в надежные объятия.

– Ты слышала песню леди Леллии?

– Она совсем не походила ни на гимны Крокана, ни на песни сирен. И язык совсем незнакомый. – Бросаю взгляд на сочащийся сок, потом на свою ладонь. Сухая, лишь три центральных пальца от кончиков до второй костяшки приобрели бледный красноватый оттенок. Потираю их большим пальцем, но тщетно – метка добавляется к прочим узорам и цветам и становится частью моего тела. – Эта песня, как и все гимны древним богам, потребовала воспоминаний. Могу лишь предположить, что это Леллия.

Больше не сдерживаясь, Ильрит сгребает меня в охапку и с громким смехом принимается кружить. Потом чуть ослабляет хватку, и я, переполненная ощущениями, едва удерживаюсь на ногах. Взяв мое лицо в ладони, герцог притягивает меня ближе и с жадностью целует. В голове по-прежнему крутятся мысли о леди Леллии и утраченных воспоминаниях, но тело охватывает головокружительное желание, побуждающее на время забыть обо всем, кроме настоящего момента.

– Ты и в самом деле потрясающая.

– Я…

– Я не ошибся. Похоже, лорду Крокану действительно нужен человек, благословленный руками его леди. Даже она для тебя спела. – От волнения Ильрит говорит слишком быстро, не давая мне вставить ни слова. – Наверное, она рада, что сюда вернулся один из ее детей. Леллия поет гимны радости и…

– В этой песне не слышалось радости, Ильрит. Скорее боль, – выдавливаю я. – Она больше походила на крик о помощи, чем на проявления восторга.

Мысленно готовлюсь к тому, что герцог сейчас меня оттолкнет, но Ильрит лишь хмыкает, обдумывая мои слова.

– Смертным почти невозможно понять слова богов, – наконец произносит он. – Сирены столетиями слушали гимны древних, прежде чем сумели записать их для смертных умов. Герцог Ренфал потратил половину жизни, пытаясь связаться с лордом Кроканом, и сумел пообщаться с ним всего несколько коротких мгновений. На то, чтобы хоть немного проникнуть в суть помазания, ушли десятилетия, но в результате мы поняли слишком мало, поэтому даже сейчас постоянно приходится подстраиваться под обстоятельства.

– Это ясно, но, Ильрит, поверь мне на слово. Я точно знаю, что слышала. – Пробую взглянуть на все с другой стороны. Как бы мне ни хотелось, чтобы герцог поверил, я понимаю причины его сомнений. В конце концов, он рос в этом мире и не может воспринимать происходящее так же непредвзято, как я. – Ты сказал, что оружие из Древа жизни начали вырезать совсем недавно?

– Да, в последние пятьдесят лет. Когда лорд Крокан начал бушевать.

– Может, в этом причина ее боли? – В голову приходит другая мысль. Во время путешествия в Серую впадину Ильрит упоминал об этом, а сегодня я увидела все воочию. – Ты сказал, что корни во впадине отрезали.

– В попытке остановить гниль.

– А кто отдал распоряжение?

– Герцог Ренфал.

Значит, тот же самый герцог, что стоял у власти, когда Крокан только начал бушевать, взялся за вырезание копий из древесины Древа жизни. Покалывание в кончиках пальцев постепенно проходит. Смотрю на свою руку, пытаясь как можно осторожнее подобрать следующие слова. Я ступаю на опасную почву, но все же не могу не спросить:

– А вы никогда не думали, что ярость Крокана может быть как-то связана с непрекращающейся рубкой Древа жизни?

Ильрит качает головой.

– Кусочки от Древа жизни начали отрубать именно в ответ на растущую несдержанность лорда Крокана, а не наоборот.

И все же меня не покидает некое неотвязное ощущение. Не хочу испытывать терпение Ильрита, но есть во всем этом нечто настораживающее.

– Дерево никогда не рубили до герцога Ренфала?

– Нет, и даже при его жизни рубку ограничили. – Ильрит переминается с ноги на ногу. – К чему ты клонишь?

– Герцогство Веры что-нибудь зарабатывает от создания копий?

Ильрита явно удивляет вопрос. Он поднимает брови, потом, кажется, расслабляется и растягивает губы в улыбке. Обняв меня одной рукой, герцог качает головой.

– В этом смысле Вечноморе не совсем похоже на ваш мир, – задумчиво протягивает он.

Ильрит явно понимает, что тема довольно деликатная, и любая критика может быть воспринята, как нападение на порядки и обычаи, существующие там, где я родилась и выросла. Впрочем, если он спокойно воспринял мои расспросы о Крокане и Леллии, не выказав раздражения, то и я могу последовать его примеру и не обижаться на рассуждения о несовершенстве человеческого мира.

– У нас не все завязано на купле-продаже и обменных отношениях. Хор поддерживает в нашем мире совершенную гармонию. Иногда приходится жертвовать какими-то мелочами, но в целом мы заботимся друг о друге. Благодаря равновесию, достигаемому с помощью песен, всем хватает ресурсов для поддержания тела, разума и духа. Более того, есть вещи, которые считаются слишком особенными, даже священными, чтобы их покупать или продавать. – Признаюсь, такие взгляды кажутся мне странными. – Но это вовсе не значит, что твой мир плох, – быстро добавляет герцог. – Просто сильно отличается от моего.

– Не беспокойся, я поняла, что ты хотел сказать. В твоих словах нет ничего плохого.

Надеюсь, Ильрит тоже понял меня правильно. Своими расспросами я вовсе ни на что не намекала, хотя…

«Что выиграл герцог Ренфал от ослабления Древа жизни?»

Данный вопрос не дает мне покоя. Если Древо жизни защищало Вечноморе, сдерживая гниль и ярость Крокана, зачем отрубать от него куски? Дело тут явно не в выгоде. В голову приходит другое возможное объяснение.

– Герцог Ренфал взялся за дерево после общения с Кроканом?

– Нет, раньше. Хотя потом количество изготавливаемых копий возросло.

Так, может, он всего лишь исполнял приказ лорда Крокана? Что, если бог смерти и богиня жизни вовсе не возлюбленные, а враги, погрязшие в своей бессмертной борьбе? И лорд Крокан попросту велел герцогу Веры ее убить. Начать с малого вреда, но постепенно прилагать все больше усилий, чтобы погубить Древо жизни.

Конечно, точно узнать невозможно, но вдруг герцог Ренфал, сам того не сознавая, уже давно общался с богом, и Крокан внушил ему, что из дерева получится отличное оружие? Со временем его разум помутился от связи с божеством, только случилось это быстрее, чем полагали остальные. Что, если Ренфал с самого начала был марионеткой лорда Крокана?

– Виктория, почему ты вдруг так посерьезнела? – хмурится Ильрит.

– Боюсь, здесь не все так просто, – признаюсь я.

– Само собой, – почти равнодушно пожимает он плечами. – Нам не понять замыслов древних богов. Уверен, многое, что их касается, мы просто не в состоянии постигнуть.

– Дело не только в этом. Меня не покидает ощущение, что леди Леллия… в беде. – Не могу заставить себя высказать предположение, что кто-то ее пытается убить.

Ильрит тут же становится серьезным и крепче обнимает меня за плечи.

– Все возможно, – с ощутимой тревогой соглашается он. – Несомненно, разрастание гнили не проходит для нее бесследно. Страшно даже представить, чем это закончится для Леллии, если не подавить гнев лорда Крокана.

– Зачем ему причинять ей боль? Ведь предполагается, что он любит ее превыше всех на свете. Она его избранная, песенная половинка и не имеет себе равных. Так для чего ее ранить?

Начинает жечь глаза, а внутри болезненно отзываются некие забытые воспоминания, давняя рана, отчего-то наводящая на мысли о корнях, все еще сочащихся древесным соком, хотя я больше не понимаю, откуда она взялась.

– Потому что мы порой, несмотря на все усилия, причиняем боль тем, кого любим. – Судя по взгляду и по грусти в голосе, он думает о матери. – Мы требуем от них слишком многого или подвергаем опасности. Мы сами опасны для тех, кто нам дорог.

Я открываю рот, потом закрываю. Нет, здесь что-то не то, и объяснение Ильрита меня не удовлетворяет.

– Любовь не должна причинять боль, – бормочу я.

– Виктория…

– Он ее не любит.

Ильрит тянет меня прочь, как будто пытаясь увести подальше от темы.

– Лорд Крокан не в себе. Думаю, он сам не понимает, что творит. Но ты поможешь ему очнуться. Он вновь начнет мыслить здраво. Может, ты даже поспособствуешь налаживанию его отношений с супругой. Пусть он стал ее проклятием, но также может предложить исцеление.

Я обнимаю Ильрита за плечи, и мы ускоряем шаг. Я перестаю сопротивляться, стремясь скорее отойти подальше от печальной картины, хотя мучительные мысли по-прежнему не отпускают.

– Ты позволишь задать еще один вопрос?

– Тебе я позволю все, что пожелаешь.

От прозвучавшего в словах невольного намека к щекам приливает жар.

– Ты мне веришь?

Ильрит останавливается и ловит мой взгляд.

– Да, верю, что ты понимаешь древних богов глубже и полнее, чем все подношения, бывшие до тебя. И это поможет всех нас спасти.

Делаю маленький шаг вперед.

– Если я попробую отыскать истину, ты мне поможешь?

– Пока ты в этом мире, я постоянно буду рядом с тобой… – Он резко замолкает, похоже, чтобы не сказать лишнего.

Придвигаюсь ближе к Ильриту и кладу ладони ему на бедра. Непривычно не чувствовать под пальцами чешую, и в то же время весьма притягательно.

– Мне нужно, чтобы ты поддерживал меня до самого конца.

– Клянусь.

Жестоко просить его о таком – я ведь знаю, как он страдал из-за матери и поэтому всеми силами старался избежать новой боли. Но, наверное, Ильрит прав: мы причиняем боль тем, кого любим.

– Тогда не уходи.

Он чуть шире распахивает глаза, и на лбу появляются едва заметные морщинки. Ильрит точно понимает, о чем я прошу, и вроде бы на меня не сердится. Во всяком случае, выглядит он решительным.

– Виктория, я давно смирился с тем, что беспомощен перед тобой. К добру или к худу, но я останусь с тобой рядом до самого конца. Именно мою песню ты услышишь последней.

– Спасибо. – Конечно, одного слова мало, чтобы выразить мою благодарность, но ничего другого я ему предложить не могу.

Внезапно до слуха доносятся тихие стоны, вздохи и возгласы удовольствия, и тревожные мысли, связанные с древними богами, отступают на второй план. Остановившись посреди туннеля, Ильрит неуверенно переминается с ноги на ногу, бросает взгляд назад, потом снова вперед.

– Что это?

Солнечный свет, отражаясь от белого песка, заливает все пространство впереди ярким, ослепительным светом, поэтому невозможно рассмотреть, что делается за пределами выхода. И я, как ни стараюсь, не могу понять, что стоит за этими звуками, хотя они по-настоящему интригуют.

– Я надеялся, здесь не будет других, – бормочет он.

– Других?

Герцог на миг поджимает губы, а после, потирая затылок, поднимает на меня глаза и немного застенчиво улыбается.

– Возможно, нам лучше вернуться. Остальную часть острова Древа жизни тебе осматривать необязательно.

Однако вопреки собственным словам, он не двигается с места. Чем лишь подогревает мое любопытно.

– Что не так? – твердо спрашиваю я. Ильрит нервно сглатывает. – Можешь мне рассказать, – добавляю уже мягче.

Но он только молча качает головой. Никогда еще я не видела герцога столь растерянным и смущенным. Ума не приложу, что могло так выбить его из колеи.

– Я открыла тебе душу, Ильрит, рассказала больше, чем следовало. Скептически отозвалась о твоем мире, и ты воспринял это спокойно. Позволь вернуть тебе любезность.

Он делает медленный вдох, явно собираясь с духом.

– Пляж там такой же, как в остальной части острова. Это священное место для моего народа, одно из немногих в Срединном Мире, где мы можем без всяких неудобств ходить по суше, не тратя при этом кучу магии на поддержание двуногой формы. – Теперь его голос – по всей видимости, непроизвольно – становится более глубоким. – Так вот, именно здесь мы… мой народ… – Он прочищает горло, похоже, собираясь с духом, чтобы продолжить. – Здесь создаются будущие поколения.

Перевожу взгляд с герцога на выход из туннеля. Там ничего не меняется, не видно никаких движений, однако звуки не смолкают. Напротив, становятся громче, достигают крещендо, от чего внизу живота все сжимается, а по телу разливается жар предвкушения. Но я не позволяю ему взять над собой верх. Я ведь не краснеющая девица, незнакомая с плотскими удовольствиями, поэтому держу себя в руках.

– То есть сюда приходят сирены, чтобы заняться любовью?

Герцог кивает. Я уже готова согласиться, что нам лучше уйти, но Ильрит вдруг интересуется:

– Хочешь взглянуть на берег нашей страсти?

Смотрю на него, не в силах сдвинуться с места. Конечно, следует отказаться, нам нечего там делать. Мне известно, как делают детей, и я как-нибудь обойдусь без подобного зрелища. Существует куча причин, по которым туда не нужно ходить.

Однако меня буквально сжигает любопытство. А еще желание понять, зачем мы на самом деле сюда пришли.

– С удовольствием, – киваю я.

Тридцать пять

По-прежнему держась за руки, мы выходим из туннеля на солнечный свет. Там лежит очередной пляж, еще одна часть острова на поверхности Вечноморя, где обосновалось Древо жизни. В отличие от участка прямо перед дверью Леллии, этот пляж похож на тот, где мы впервые вступили на берег. С двух сторон его укрывают корни, а на открытой части побережья, где волны набегают на песок, в морской пене видны обнаженные мужчины и женщины.

Они извиваются, скользят, катаются по песку и резко двигаются взад-вперед, возносясь на вершину страсти. Сейчас в разных частях пляжа находятся три пары, которые, судя по всему, не замечают посторонних, сосредоточившись лишь на тех, с кем, как полагаю, сюда пришли. Никогда еще я не видела ничего более дерзкого и бесстыдного.

Привычная нескромность моей команды не идет с этим ни в какое сравнение. Да, я наблюдала своих матросов в разной степени обнажения, но того либо требовали обстоятельства, либо же снятие одежды не влекло за собой никакого интимного подтекста. Но это, это… совсем другое.

Сердце резко ускоряет бег. Ильрит сжимает мне руку, отвлекая внимание от совокупляющихся пар. Вновь поворачиваюсь к нему. Он окидывает меня задумчивым взглядом, вероятно, силясь понять, что я думаю о столь необычном месте.

Несомненно, от него не ускользает, как вспыхивают мои щеки. Борясь с нахлынувшим смущением, инстинктивно пытаюсь медленно втянуть воздух, отчего грудь слегка вздымается. Все прежние мысли о том, как мало меня заботит скромность, бесследно исчезают.

– Мы можем уйти, – мягко напоминает Ильрит. – Не хочу, чтобы ты чувствовала себя неудобно.

В ответ качаю головой. Неудобно – не слишком подходящее слово. Скорее я потрясена. И признаться, меня в какой-то степени привлекают такие вот запретные удовольствия.

– Это сильно отличается от всего, к чему я привыкла. Никогда не видела ничего подобного. Но если таковы обычаи твоего народа, прекрасно. Здесь нечего стыдиться. Не стоит их скрывать или избегать.

Ильрит сияет улыбкой, как будто я сделала ему самый лучший комплимент. Он едва заметно расслабляется. Неужели решил, что подобное зрелище может меня каким-то образом отпугнуть? Тут же хочется покрепче к нему прижаться, хотя, чтобы никто не увидел, как мы касаемся друг друга, приходится вообще расцепить руки. Жаль, мне не хватает смелости сказать, что в культуре сирен нет ничего, способного отвратить меня от него. Даже если бы герцог происходил из самого уродливого, жуткого и жестокого уголка мира, я бы все равно захотела все узнать о его доме… ведь все, что окружает Ильрита, – часть его самого. Слова горят на языке, но я не в силах заставить себя их произнести, иначе рискую показать всю глубину нежности к герцогу и всему, что составляет его жизнь.

– Я надеялся, что ты именно так воспримешь наш обычай. Это место наполнено великой магией, самой жизнью. – Он кивает в сторону пляжа. – Сирены приплывают сюда со своими песенными половинками, чтобы скрепить любовь и спеть для леди Леллии в надежде, что она благословит их ребенком. Это один из немногих уголков нашего мира, куда все без исключения сирены могут попасть в двуногом обличье, необходимом для зачатия ребенка. – На лице герцога играет легкая улыбка. – Здесь воплощаются в жизнь мечты сирен, пожелавших иметь детей.

– Похоже, ты об этом думал, – замечаю я. – Странные мысли для мужчины, который еще даже не женился.

– Наверное, – усмехается Ильрит. – Пусть я не слишком торопился найти жену, но всегда знал, что мой долг – произвести на свет наследника, поэтому мне рано или поздно придется сюда прийти. – Радость, поначалу звучавшая в его голосе, при упоминании об этом месте понемногу угасает.

– Тебя не будоражит подобная перспектива? – Неужели я неправильно его поняла?

Ильрит, задумавшись над вопросом, отвечает не сразу.

– Не могу сказать, что не будоражит, поскольку сам процесс определенно вызывает возбуждение, – ухмыляется он. Я фыркаю, подавляя желание рассмеяться. – Я всю жизнь знал, что от меня ждут детей, но сам никогда особо не задумывался об этом. Наверное, лучше вообще не размышлять на эту тему.

– Почему?

– А если я пойму, пока не готов, зная при этом, что от меня в любом случае ждут одного, а то и нескольких? – интересуется он, хотя явно не ожидает от меня ответа. Герцог качает головой. – Но все это тревоги относительно моего будущего. Сейчас они не имеют особого значения, а потому не стоит омрачать такой день пустыми заботами.

Мы оба полны решимости на время позабыть обо всех проблемах. Каждый день может стать для нас последним, и нам осталось не так уж много часов, чтобы по-настоящему узнать друг друга. Секунды ускользают, словно песок сквозь пальцы. Мы никогда не ценим время по достоинству, пока оно не подходит к концу.

– Хочешь увидеть больше?

– Больше? – Не знаю, что еще здесь можно увидеть, но мне до боли любопытно.

– Точно все нормально? Я не хочу никого смущать.

Мы намеренно сосредотачиваем внимание друг на друге, а не на парах у кромки воды.

– Для тех, кто желает уединения во время интимных актов, существуют ложбины и приливные заводи. Если двое соединяются на открытом воздухе, значит, не возражают против присутствия посторонних или даже приветствуют его, чтобы их любовные песни звучали в гармонии с другими, как прекрасное подношение богине жизни.

Не сдержавшись, краснею. Ильрит усмехается, но никак не комментирует мое потрясение.

Мы идем дальше по пляжу. Несмотря на нежелание пялиться, ловлю себя на том, что невольно кошусь на пары, которые резвятся в полосе прибоя. Пряди мокрых волос липнут к блестящим от пота телам, подчеркивая рисунки на коже. Если присмотреться, можно заметить тонкие полосы там, где обычно начинается чешуя. По бокам лиц торчат расходящиеся веерами перепончатые уши, непривычные для человеческого облика. Несомненно, перед нами сирены. Впрочем, их выдают не только физические особенности, но и звучащие вокруг песни удовольствия. Некий хор, в котором каждая пара выводит свою потрясающую мелодию, порожденную сиюминутной гармонией. Едва заметно улыбаюсь. Да, Ильрит прав. Здесь все прекрасно: и это место, и действо, для которого оно предназначено.

Мы пересекаем пляж и входим под полог спутанных корней, тянущихся от Древа жизни, то и дело тайно соприкасаясь тыльными сторонами ладоней. Здесь, в отличие от первых двух переходов, корни не образуют какого-то туннеля, а просто свободно переплетаются друг с другом, создавая подобие лабиринта. Похоже, пары облюбовали и его, поскольку внутри тоже слышатся характерные звуки. Наверное, это то самое место для желающих уединиться, о котором упоминал Ильрит.

В подтверждение собственных подозрений краем глаза замечаю какое-то движение по ту сторону корней и тут же отвожу глаза в сторону. Если они пришли сюда, значит, не хотят, чтобы за ними наблюдали.

Хотя теперь я поневоле задумываюсь, куда мы идем.

Спрашивать не решаюсь. От нервозности и волнения, вызванного сплетающимися парами и горячей страстью, пропитавшей нагретый солнцем воздух, мысли сходят с ума, а тело наполняется желанием. Потребность, которую пробудил во мне Ильрит, достигает пика.

Он ведет меня в один из укромных уголков? Хочет ли вновь поцеловать здесь, наедине? Узнаю ли я, что скрывается под его набедренной повязкой? Украдкой бросаю на нее взгляд.

– Уйти можем в любое время, как только захочешь, – сообщает он, вырывая меня из мыслей.

Поднимаю глаза от полоски ткани на его бедрах к впадинкам на животе, а когда добираюсь до лица, читаю во взгляде герцога понимание. Я выдала себя с потрохами. Одариваю его немного застенчивой улыбкой.

– Я ничего не говорила о желании уйти.

Его глаза темнеют от напряжения. Ильрит облизывает губы, и я почти теряю голову.

– Ты ведь знаешь, зачем я привел тебя сюда, верно? – хрипло уточняет он.

Отвожу от него взгляд и озираюсь по сторонам в стремлении выяснить, где мы. Судя по всему, в собственном укромном уголке. Стены из корней, окружающие это скрытое от посторонних глаз место, простираются до самого моря, заключая нас в объятия и предлагая столь желанное уединение. На мгновение теряю дар речи, но быстро прихожу в себя.

– Думаю, да, – шепчу в ответ.

– Мы не обязаны…

– Не должны, – поправляю я, опуская ладони ему на бедра и подаваясь вперед. – Но я хочу. А ты?

– Больше всего на свете.

Его слова, как искра – молния в темноте, – пролетают над разделяющим нас расстоянием, побуждая к действию. Ильрит запускает руки мне в волосы. Я прижимаюсь спиной к корню. Он наваливается сверху, не давая возможности двигаться, но меня это ничуть не смущает.

Открываю рот, впуская внутрь его готовый, жаждущий язык, который тут же затевает с моим чувственный танец. Откидываю голову к стене, предоставляя ему лучший доступ. Ильрит точно знает мои желания. Опустив руку к груди, он слегка ослабляет тесемки жилета, который отыскала для меня Лусия. Ткань уже не так плотно облегает тело и все же воспринимается слишком тесной, поскольку меня снедает нетерпение поскорее скинуть эту тряпку, чтобы оказаться во власти его пальцев.

Не желая меня долго мучить, Ильрит наклоняется вперед и стискивает тесемки в кулаке, а после распускает их одним уверенным движением. Выгнув спину, отвожу руки назад, облегчая ему процесс снятия, а после жду, затаив дыхание.

Герцог замирает, но вовсе не выглядит нерешительным или неуверенным. Очевидно, он просто наслаждается моментом, изучая меня взглядом, как произведение искусства, которое мечтал увидеть всю жизнь.

Возможно, мы оба ждали именно этого мига, каждый в своем собственном времени и пространстве. В течение пяти лет наши души, пусть и неосознанно, были связаны, и мы действовали слаженно, даже находясь в разных мирах, а все решения и поступки вели сюда, на островок, где нам суждено слиться воедино. Мы сознаем друг друга на каком-то внутреннем, глубинном уровне, превосходящем любую логику.

Пусть разум настойчиво кричит, что мы совершаем ошибку, наши души уверены в принятом решении. Мы существуем только здесь и сейчас, свободные от всякого стыда и сомнений. Вполне возможно, что этот момент близости станет единственным в нашей жизни.

Ильрит снова подается вперед и гладит меня по волосам, слегка приоткрывает губы, однако продолжает морщить лоб в какой-то болезненной гримасе.

– В чем дело? – спрашиваю я и со страхом жду ответа.

Неужели он все же видит во мне какой-то изъян? Я всегда знала, что несовершенна, но как могла скрывала недостатки, поскольку отчаянно хотела выглядеть в его глазах достойной.

Как будто прочитав мои мысли, Ильрит качает головой.

– Ты само совершенство. Такая же лучезарная, как леди Леллия.

Возможно, его разум затуманивает наша внутренняя связь, но я не возражаю. Не хочу спорить, просто принимаю похвалу, от которой теплеет на сердце.

– Ты тоже. Еще при нашей первой встрече я посчитала, что ты великолепен.

Похоже, комплимент застает его врасплох. Ильрит отводит глаза, но вовсе не потому, что ему не нравится увиденное, как можно было ожидать, а попросту из-за смущения. Немного отстранившись от корня, прижимаю ладонь к его груди и смотрю на него сквозь ресницы.

– Ты потрясающий, – добавляю я. Неужели он сам этого не видит? Ну ладно, я могу повторять это, сколько понадобится. – Хочу, чтобы ты прикасался ко мне и держал в объятиях, заставляя потерять голову, пока не исчезнет окружающий мир, а вместе с ним все мои тревоги и боль.

Хочу почувствовать, что я еще жива. Хотя бы раз…

– Думаю, я смогу удовлетворить твое желание.

Опустив ладони мне на бедра, Ильрит скользит ими вверх по телу, к груди. Судорожно вздохнув, закрываю глаза и прикусываю нижнюю губу, наслаждаясь ощущениями. Герцог не останавливается. Обводит кончиками пальцев рисунки на груди, плечах, предплечьях, спускаясь к кистям рук.

«Я твой холст. Создавай на нем свой шедевр».

Не говоря ни слова, Ильрит тянет меня к кромке воды и садится на песок. Я устраиваюсь сверху, упираясь коленями в землю по обе стороны от его бедер, и кладу ладони ему на плечи. Герцог обхватывает ладонями мою задницу, разминая мышцы. И мы принимаемся целоваться. Кажется, так проходит много времени. В какой-то момент я немного устаю от поцелуев, но мысль о том, чтобы остановиться, невыносима. Я жажду ощутить нечто новое, еще сильнее разжечь желание, что сжигает меня, будто жар, и способно подарить освобождение.

«Я хочу большего», – непроизвольно ускользает мысль.

Герцог усмехается мне в губы и, крепче сжав в объятиях, подается вперед и укладывает меня на песок в полосе прибоя.

– Я твердо намерен исполнить твою просьбу, – сообщает он. – Но всему свое время.

– Ты невыносимый дразнитель, – выдыхаю я. Ильрит тем временем прикусывает мне ключицу и прокладывает дорожку поцелуев вниз, к груди.

– Признаюсь, так меня еще никто не называл. – Он уделяет моим холмикам особое внимание.

– Наверняка называли, – задыхаясь, бормочу я.

Прекратив ласки, герцог делает вид, будто задумался. Я же издаю протестующий стон.

– Нет, не думаю. – Вновь рассмеявшись, он продолжает дарить мне удовольствие.

«Наверняка я стану первой из многих».

Эта непрошеная, неприятная мысль, остается только в моем сознании. Не хочется даже думать, сколько бесчисленных женщин, привлеченных его обаянием и несомненной харизмой, будут у него после меня. Нет смысла строить догадки о том, кто из прекрасных женщин, виденных мною в герцогстве Копья, станет его невестой. Будущее мне подвластно в той же мере, что и прошлое, и все, что остается, – сдаться здесь и сейчас на волю обстоятельств.

Продолжая ласкать нетерпеливыми руками и губами, Ильрит постепенно спускается все ниже и в какой-то миг избавляет меня от туго обтянувшей тело юбки, а после обхватывает ладонями освобожденные от ткани бедра. Застонав, выгибаюсь на песке, ожидая вершины своего желания. Однако герцог внезапно убирает руки и опускается рядом на колени. Сдержав протестующий стон, наблюдаю, как Ильрит тянется к завязкам собственной юбки, развязывает узел, и узкая полоска ткани падает на песок, оставляя его полностью обнаженным.

Впервые мы рассматриваем друг друга во всей красе, на мгновение дружно застывая в благоговейном молчании.

Отчего-то вовсе нет ощущения, что для нас это начало конца, скорее первый раз из многих – как будто вместе мы каким-то образом сумеем избежать суровой судьбы, написанной узорами на нашей собственной плоти.

Подавшись вперед, Ильрит устраивается поверх меня. Внезапно меня охватывает непрошеное чувство вины. Откуда только взялось? Должно быть, заметив промелькнувшую в моих глазах панику, Ильрит замирает.

– Мы можем остановиться, – предлагает он, нежно поглаживая меня по щеке.

– Знаю. Я не хочу.

– Точно?

– Да, – настаиваю я.

В первый раз заниматься с кем-то любовью всегда немного неловко, особенно с мужчиной, с которым тебя не связывают брачные узы.

Словно понимая мое смятение и неуверенность, чувствуя, что за сомнения бродят в глубинах разума, Ильрит терпеливо ждет, давая мне время с ними разобраться. Наконец я решительно киваю. Он улыбается в ответ. На его лице нет ни вожделения, ни безудержной страсти, скорее искренняя, неподдельная радость и нежность.

Наклонившись, Ильрит вновь приникает к моим губам и целует нежно, почти целомудренно. Но нет ничего целомудренного в том, как он, двигая бедрами, подается вперед.

Он прижимается бедрами к моим бедрам, сперва медленно, но постепенно ускоряет темп. Обвиваю его талию ногами, как прошлой ночью, прижимаясь к нему так, словно от него зависит само мое существование. Ильрит яростно впивается мне в губы, ни на миг не прекращая страстных поцелуев, как будто хочет поймать каждый вырывающийся из меня стон и вернуть его в песне, звучащей в глубине сознания.

Мои стоны становятся настолько громкими, что трудно сказать, звучат они только у меня в голове или же я сама исполняю наполняющие этот пляж песни наслаждения. Отчасти надеюсь на последнее. Меня сжигает такое всепоглощающее желание, что я готова сообщить об этом всему миру. Пусть сама древняя богиня выглянет из своего дерева и улыбнется, радуясь, что мы каким-то образом раскрыли великую тайну – ведь именно такое подношение и требовалось с самого начала, чтобы усмирить гнев Крокана. Идеально слаженный дуэт, чтобы почтить клятвы Крокана и Леллии; двое влюбленных. Не холодные, бесчувственные жертвы, а подарок, олицетворяющий страсть.

Замедлив движения, Ильрит слегка отстраняется. С трудом сдержав стон, поднимаю на него растерянный взгляд. Герцог улыбается и с озорным блеском в глазах вдруг переворачивается на спину, и я, по-прежнему обвивая ногами его талию, оказываюсь на нем верхом.

Герцог впивается в меня кончиками пальцев, пытаясь притянуть ближе, но я не двигаюсь с места. Упираюсь руками в его широкую, сильную грудь и с ухмылкой медленно покачиваю бедрами. Запрокинув голову, Ильрит издает стон, переходящий в рык. Он догадывается, что я дразнюсь, и наслаждается этим так же, как и я.

Постепенно мы приближаемся к грани чудесного, сладостного освобождения, но так ее и не достигаем.

С разочарованным ворчанием Ильрит меня отталкивает. На мгновение создается впечатление, будто я, дразня его, зашла слишком далеко, однако на его лице по-прежнему читается страсть и напряжение.

Когда напряжение становится почти невыносимым, Ильрит подается вперед, одной рукой обхватывает мою грудь, а другой тянется к местечку удовольствия между бедер. Такому натиску сопротивляться невозможно.

Я вскрикиваю и содрогаюсь всем телом, достигнув наконец желанного освобождения. Ильрит обнимает меня, прижимается грудью к моей спине, ожидая, пока я немного приду в себя. Он покрывает поцелуями мои плечи, проводит пальцами по телу, как будто рисует на нем новые узоры.

– Это было невероятно, – выдыхаю я, вновь обретя способность говорить.

Ильрит кусает меня за плечо и с ухмылкой заявляет:

– Это было только начало.

Тридцать шесть

Одеваемся мы молча. Воздух между нами сгущается от томительной, непреходящей страсти, не вызывающей ни малейшего дискомфорта или неловкости, скорее, порождающей приятную близость. Заливаясь румянцем, мы обмениваемся мимолетными взглядами и понимающими улыбками, будто напоминая друг другу, что теперь у нас есть общий опасный секрет.

«Нас объединяет гораздо большее».

Я чувствую его на каком-то глубинном уровне. Он проник мне в плоть сильнее, чем нанесенные на кожу рисунки. Герцогу даже не нужно ко мне прикасаться. Достаточно лишь взгляда, и я вновь ощущаю, как его призрачные руки гладят грудь, обхватывают бедра, а губы прижимаются к шее. Воспоминания о пережитом еще слишком свежи, вызывая дрожь во всем теле. И все же мне мало призрачных прикосновений. Будь такая возможность, я бы без раздумий и угрызений совести вновь занялась с ним любовью, отдаваясь во власть пьянящей страсти.

Несмотря на пережитые потрясающие моменты, я сожалею, что нам досталось так мало времени, и не только сегодня. Хотелось бы, чтобы у нас впереди были месяцы, а то и годы, и мы сумели лучше узнать друг друга; потратить целую жизнь, исследуя все, что только возможно, и пытаясь понять, способны ли зарождающиеся чувства перерасти во что-то по-настоящему глубокое.

И в то же время мне хочется всего и сразу. Не желаю постепенного развития отношений. Сама мысль о том, что мы вместе, не вызывает никакого отторжения. Когда дело касается Ильрита, в голове не возникает каких-то опасений или предупреждений. Может, если бы в морях не поселилась гниль, древний бог не изливал на смертных свою ярость, а от моего жертвоприношения не зависело всеобщее будущее, у нас на самом деле могло бы что-то получиться.

Горько-сладкая мысль. И все же нет желания ее прогнать. Думаю, если бы мне выпала возможность начать все сначала, я бы сильнее старалась в любовных делах, даже несмотря на то, что некое странное ощущение подсказывает любой ценой избегать этого чувства.

«Ты недостойна любви».

Мимолетная мысль заставляет замереть на месте. Голос, прозвучавший в голове, не слишком похож на мой собственный.

– Что-то случилось? – Ильрит кладет ладонь мне на плечо.

В ответ качаю головой.

– Просто странная мысль.

– О нас?

– Нет. – Растягиваю губы в улыбке, чтобы его успокоить.

– Хочешь о чем-нибудь поговорить?

– Вряд ли. – Беру герцога за руку, переплетая наши пальцы, и целую тыльную сторону его ладони. – Тебе когда-нибудь внезапно приходили в голову странные или навязчивые идеи?

– Иногда, – признается он. – Хотя они обычно с чем-то связаны. Ты точно не хочешь ничего обсудить?

– Все отлично, Ильрит. Это просто мимолетная мысль, на которую не стоит обращать внимание.

– Хорошо, – улыбается он и оставляет тему.

Держась за руки, мы вновь минуем лабиринт сплетенных корней и выходим на пляж страсти. Стоит попасть на открытый воздух, как Ильрит меня отпускает. Сейчас на пляже почти пусто, лишь у самой кромки океана, возле торчащего из воды корня, предается любви одна пара. Трудно сказать, были ли они здесь, когда мы только пришли. Впрочем, меня мало занимают эти любовники. Я все еще слишком взбудоражена тем, что случилось между нами, захвачена его магией, до сих пор обжигающей кожу.

Кошусь на герцога, задаваясь вопросом, заведем ли мы когда-нибудь разговор о сегодняшнем дне. И снова в голове мелькает мысль о любви. Было бы здорово иметь право в него влюбиться. Почувствовать трепет возбуждения внутри. Беспрепятственно смотреть на него, изучая переносицу, волевую линию подбородка, чуть надутые губы, и беззастенчиво восхищаться им, как сейчас, но иметь возможность превратить наши отношения в нечто большее.

Однако сегодняшнему приключению не суждено перерасти в любовь. По крайней мере, в такую, которую мы когда-то сможем признать. Все, что зарождается между нами, должно погибнуть на корню. Сегодня просто день запретных удовольствий. Мы наконец-то позволили себе удовлетворить желание, чтобы снять растущее напряжение.

«Лучше притвориться, что вообще ничего не было», – убеждаю себя. Мне ведь не нужно обсуждать случившееся или кому-то о нем рассказывать. Наверное, так станет легче. Во всяком случае, я на это надеюсь.

В то же время другая часть сознания уже раздумывает, сумеем ли мы найти предлог, чтобы снова сюда вернуться. Сможет ли он ночью, в лунном свете, прокрасться ко мне в комнату и умыкнуть меня оттуда? Хотелось бы верить, что да, и довольно скоро, но спросить прямо не хватает смелости.

Мы останавливаемся в туннеле, ведущем на пляж, где впервые ступили на землю острова. Наверняка сопровождавшие нас стражники до сих пор ждут под водой. Пользуясь тем, что мы еще одни, Ильрит бросает на меня извиняющийся взгляд.

– Прости, – вздыхает он. Я моргаю в попытке понять, за что он просит прощения. Заметив мое замешательство, герцог поясняет: – Когда мы вернемся, мне придется притвориться, что…

– Ничего не произошло, – заканчиваю за него с легкой и, как надеюсь, ободряющей улыбкой. – Понимаю. Я и не ждала ничего другого. Мы знали, каковы наши обстоятельства, и сознательно сделали выбор. Правда, все нормально, – уверяю я, чтобы его успокоить.

– Нет, не нормально, – вздыхает он. – У меня такое чувство, будто я использовал тебя, а сейчас предаю.

– Если уж на то пошло, это я тебя использовала. – Качаю головой, пресекая дальнейшие возражения. – Я взрослая женщина, способная контролировать собственные желания. Я просто сделала, что хотела, как и ты. Никакого пренебрежения. Мы оба знали, что ждет дальше. Правда, Ильрит, не думай об этом.

– Подозреваю, что буду еще очень долго вспоминать этот восхитительный день. – Он наклоняется ко мне.

Прикусываю губу. Заметив этот жест, Ильрит почти протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, однако сдерживается.

Он не поддается искушению, и это радует. Ведь если герцог снова переступит черту, сомневаюсь, что у меня хватит сил сопротивляться. Впрочем, представься опять такой шанс, я бы его не упустила, и плевать на риск.

Мы идем дальше, направляясь к выходу из туннеля. Однако Ильрит внезапно вновь останавливается и бросает на меня вопросительный взгляд.

– Если я приду к тебе ночью… то буду желанным гостем?

Удивленно открываю рот. Честно говоря, не ожидала, что нам двоим еще выпадет возможность поддаться своим желаниям, хотя мне очень даже нравится такой вариант.

Киваю в ответ, не заботясь о том, чтобы скрыть нетерпение. Уже нет смысла притворяться скромницей или отрицать свой интерес.

– Я буду безумно рада.

Кажется, герцог вздыхает с облегчением, как будто сомневался в положительном ответе. Но как он мог даже подумать об отказе, особенно учитывая все, что случилось сегодня?

Воины предсказуемо ждут прямо под поверхностью воды. Похоже, они даже не подозревают, что именно задержало нас на острове на полдня. Как бы то ни было, вопросов они не задают. Возможно, думают, что так благоразумней. Либо же им попросту неинтересно.

По дороге в замок я держусь непринужденно и, высоко подняв голову, смотрю прямо перед собой. Добравшись, мы с Ильритом небрежно прощаемся и расплываемся в разные стороны. Мне требуется все самообладание, чтобы не обернуться и подавить желание проследить за ним взглядом, а еще отбросить глупую надежду, что он вот-вот развернется и приплывет обратно.

Знаю, еще слишком рано, но ничего не могу с собой поделать, и когда день сменяется ночью, на балконе жду его прихода. Не обращая внимания на Крокана, поднимающего снизу потоки гнили, вглядываюсь в толщу воды в поисках каких-то признаков Ильрита.

Но его все нет. Приходит и уходит ночь, наступает рассвет, а Ильрит так и не появляется. Напоминаю себе, что он не сможет прийти так быстро, не вызвав подозрений. Более того, наверняка у него помимо меня множество других обязанностей. Убеждаю себя не слишком много о нем думать или зацикливаться на его отсутствии.

И принимаюсь за положенное дело – работу с гимнами древних. Устроившись на перилах балкона, где мы с Ильритом сидели прошлой ночью, я пою. В одиночестве.

Слова рождаются где-то в животе, поднимаются через грудную клетку и достигают самых глубин сознания, просачиваются в мысли, забирая при этом частицы моего прошлого. Обнажают меня изнутри. С каждым разом выбирать воспоминания, которые хочу отдать, становится все труднее. На краткий миг мелькает мысль пожертвовать памятью об Ильрите и моем увлечении, но я тут же передумываю. Нет, его я хочу сохранить для себя как можно дольше.

Вместо этого выбираю воспоминания о заседаниях Совета. Последние крупицы памяти о человеке по имени Чарльз. Пусть сгинут без следа. Что бы ни произошло у нас с ним, меня оно больше не волнует. Здесь и сейчас все, что касается его, представляется совершенно неважным.

Напев звучит все громче, слова даются мне все легче с каждой отпущенной мыслью. Такое чувство, будто вместе с ними воспаряет моя душа, впервые в жизни не ощущая никаких преград. Пытаюсь петь во всю силу, чтобы мелодия достигла самых высоких ветвей Древа жизни, колышущихся над землей, но слова, отягощенные тяжелой, неподвижной водой, падают вниз, туда, где сгущается гниль.

Моя песня тонет в Бездне. Почти слышу доносящееся до меня слабое эхо. Однако этот одинокий звук гораздо холоднее, чем мой напев. Замолкаю, чуть склонив голову, и выпеваю еще одну ноту. Пришедший ответ наполнен болью и тоской.

Прерываю песню, силясь осмыслить услышанное. Что это – просто эхо? Или Крокан пел мне в ответ? Закрыв глаза, пробую мысленно повторить услышанный звук, чтобы понять смысл, но меня прерывают.

– Ваша святость? – зовет Лусия.

– Я здесь.

Оттолкнувшись от перил, плыву в комнату, где как раз появляется она.

При одном лишь взгляде на меня Лусия понимает, что произошло на острове. Трудно сказать как, однако она точно знает правду. Выплыв из туннеля, сестра Ильрита резко замирает, уставившись на меня широко распахнутыми глазами, а после прищуривается.

Я приподнимаюсь в воде и смотрю на нее с легкой улыбкой, как бы давая понять: я в курсе, что она знает, и слова здесь излишни. Покачав головой, Лусия бросает на меня подчеркнуто неодобрительный взгляд и плывет в другой конец комнаты, чтобы, вопреки моим ожиданиям, все же завести разговор обо мне и своем брате.

Тридцать семь

– Я беспокоюсь за вас обоих, – схватив меня за руку, торопливо шепчет Лусия, хотя и обращается непосредственно ко мне.

Сохранить невозмутимость удается лишь благодаря долгим годам тренировок.

– О чем ты говоришь?

– Ты… и мой брат… – Ей не сразу удается сформулировать мысль, как будто Лусии самой не верится, что она вообще произносит подобные слова. Или, возможно, ей просто неловко обсуждать интимную жизнь брата.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – продолжаю прикидываться дурой.

Вероятно, она что-то видит или слышит, но пусть конкретнее расскажет, что именно ей известно. Тогда я постараюсь получше скрыть все следы, чтобы защитить Ильрита.

– Твои узоры немного изменились.

– Правда? – Осматриваю свою руку. Татуировки выглядят так же, как и всегда.

– Да. – Лусия тоже изучает рисунки. – На коже изменений мало, но песня, звучащая в твоей душе, уже не та, которую мы составляли изначально. Так существенно подправить ее могло только некое весьма значительное событие.

– Я слышала голос леди Леллии, – предлагаю собственное объяснение. Сможет ли оно ее удовлетворить? Сработает ли, если заметит кто-то еще?

Лусия замирает, переводя на меня взгляд.

– Серьезно? – все так же шепотом уточняет она, но теперь вместо страха и беспокойства в ее голосе звучит благоговение… и мимолетная надежда, настолько же слабая, как и ее слова.

– Никаких сомнений, – киваю я. – Возможно, узоры изменились из-за этого?

Лусия отстраняется, переводя взгляд с моей руки на лицо и обратно.

– Столь грандиозное событие могло бы вызвать изменения, но я знаю песню брата, – вздыхает она. – И теперь слышу ее в тебе.

«Что это значит?»

Сердце пропускает удар. Не представляю, какие эмоции испытывать по данному поводу: радоваться или скорбеть. Песня Ильрита стала частью меня, записана в моей душе. Каково придется ему, когда я покину этот мир? А мне самой?

– Кто-нибудь еще сможет это узнать? – Несмотря на то, что мы сознательно пошли на риск, хочу по мере сил оградить его от опасности.

– Скорее всего, нет, – неохотно признает она. – Просто я видела почти все твое помазание и хорошо знаю песню твоей души, а песню брата – еще лучше.

Это вселяет надежду.

– А помазание не пострадало?

– Насколько вижу, нет. – «Какое облегчение». – Но вполне может, если вы продолжите в том же духе. Вы ввязались в опасную игру. Такая связь способна помешать тебе должным образом спуститься в Бездну и предстать перед лордом Кроканом. Ты лишь укрепляешь привязку к этому миру. – Лусия озабоченно хмурит брови.

– Нам известны риски, – отвечаю я, стараясь вселить в нее хоть немного спокойствия. Внутри вновь начинает шевелиться чувство вины за принятые нами решения, однако я не позволяю ему взять верх. Пути назад уже нет. – Я понимаю твое беспокойство, но у нас все под контролем.

Со вздохом она отплывает в сторону и, прислонившись к колонне, смотрит в сторону Бездны.

– Лусия…

– Наша мать отдала все, чтобы попробовать подавить гнев лорда Крокана, но этого оказалось мало. Ильрит всегда винил себя за то, что ее жертва была бессмысленной. Считал, что из-за него мама сохранила связь с этим миром и поэтому не сумела правильно спуститься в Бездну. – Взгляд Лусии устремляется куда-то вдаль, словно бы она пытается проникнуть за Завесу, отделяющую этот мир от соседнего, и еще раз увидеть свою мать. – Нам с Фенни пришлось наблюдать, как он постепенно сознавал всю тяжесть своего долга. Ему даже не представилось возможности, сидя рядом с телом, оплакать кончину нашей матери. И теперь брат снова идет на тот же риск. – Лусия поворачивается ко мне, и ее полный боли взгляд ранит острее любого кинжала, безошибочно находя уязвимое место у меня между ребер. – Ты его убьешь.

– Вовсе нет, – с пылом возражаю я. – Я не допущу, чтобы с ним что-то случилось.

– Ты уйдешь, – коротко бросает она. – И если его не погубит чувство вины из-за того, что ты не оправдала себя как подношение, то тяжесть утраты точно сделает свое дело. Так случилось с моим отцом.

В ответ качаю головой.

– Твой отец любил твою мать, а Ильрит меня не любит. – Лусия бросает на меня печальный взгляд. – Не любит, – настаиваю я. – Я об этом позаботилась.

– Если ты об этом позаботилась, то почему я слышу песню его души, гармонично слитую с твоей? – В глазах Лусии читается стальная решимость. Именно так я смотрела бы на любого, кто только посмел бы помыслить о том, чтобы причинить вред Эмили. – Назови хоть одну причину, почему я не должна сообщить о вас двоих в Хор.

Ее слова, холодные, как лед, приковывают меня к месту.

– Я даю тебе слово, что…

– Твое слово? – В ее тоне столько осуждения, что по спине пробегает холодок, а в голове звучит оскорбление, которое бросали мне вслед жители Денноу, хотя теперь я не понимаю почему: «Клятвопреступница».

«Отчего они так меня называли?» Не помню, и такой выпад воспринимается несправедливым и жестоким.

– Ты обещала посвятить себя помазанию, если он поможет твоей семье, – напоминает она.

– Я и посвятила. Принимаю его всем существом.

– Нет, если своими поступками ты ставишь под угрозу саму цель! – рявкает она.

– Лусия… пожалуйста, – тихо начинаю я. – Это была всего лишь страсть, ничего больше. – Странно лгать, пытаясь защитить свою честность. Но главное, чтобы Ильрит не пострадал из-за того, что между нами произошло. – Я его не люблю. Он это знает, – продолжаю я, совсем неубедительно. Надеюсь, Лусия не примет мои слова за откровенную ложь.

– Правда? – скептически уточняет она.

– Да, он знает. Я прямо сказала ему об этом до того, как… все случилось. – Мне крайне неудобно обсуждать такую тему с его сестрой, но выбора нет. – Пожалуйста. Я просто хотела перед смертью испытать немного удовольствия – так сказать, унять зуд. Я утолила желание, и это скорее помогло разорвать связь, чем ее создать.

Лусия не сводит с меня настороженного взгляда. Подплыв ближе, она со вздохом устраивается на краю моей кровати, опирается локтями в изгиб хвоста, кладет на руки подбородок и снова поворачивается к Бездне.

– Мне это не нравится, – откровенно признается она. – Бесит, что впервые за шесть долгих лет я вижу брата по-настоящему счастливым, но его женщина обречена на смерть.

– Прости. – Подплываю и устраиваюсь рядом с ней. – Ильрит – хороший мужчина и заслуживает всего самого наилучшего. Жаль, что я не могу сделать его счастливым.

– Он выживет. Мы с Фенни об этом позаботимся. Только, пожалуйста, не усложняй нам задачу еще сильнее. – В ее надломленном голосе слышится отчаянная мольба.

– Не буду. – Я разрываюсь надвое. Между долгом и желаниями. Между клятвами и обязательствами и мужчиной, о котором я не просила и даже не думала, что он мне нужен. – С ним все будет хорошо, я не сомневаюсь. У него есть ты и Фенни. – Думаю, сестры Ильрита долгое время вместе заботились о герцогстве Копья.

– Только он не всегда нас слушает, – вздыхает Лусия и, встав с кровати, отплывает в сторону. – Я не скажу Вентрису, – застыв спиной ко мне, обещает она.

– Нет? – вырывается у меня. Я почему-то не сомневалась, что Лусия обо всем доложит.

– А какой смысл? Мы уже не успеем помазать кого-то другого. К тому же на тебе узоры подношения, поэтому прежде, чем совершить новую попытку, сперва придется тебя убить. – Мрачный прогноз, но мне только на руку. – Так что даже если ты окажешься не на уровне, все равно лучше, чем ничего. Я содрогаюсь лишь при мысли о том, что может случиться, если на сей раз мы вообще не принесем жертву лорду Крокану. Тем более брату и так хватает неприятностей. Ни к чему добавлять новых.

Тоже поднявшись с кровати, подплываю к ней.

– Спасибо, Лусия. Знаю, ты это делаешь вовсе не ради моего блага, но для меня твой поступок очень много значит.

– Что ж, докажи, что Ильрит не зря верит твоему слову.

– Обязательно, – обещаю я. Насколько помню, за всю жизнь я ни разу не нарушала клятвы. – Клянусь тебе. Я усмирю гнев лорда Крокана и верну в Вечноморе покой и процветание.

– Хорошо. И кстати, проследи, чтобы с этого момента твоим помазанием занимались только мы с Ильритом. Не стоит рисковать, иначе кто-нибудь еще может догадаться о происходящем.

– Ты добрая женщина и хорошая сестра, Лусия. Спасибо.

Жаль, мне не выпало больше времени, чтобы узнать ее получше и, возможно, даже с ней подружиться. У меня с Лусией – так же, как и с Ильритом – зарождается особая связь, но, к сожалению, ей не дано перерасти в настоящую дружбу.

– Не заставляй меня об этом пожалеть, – едва заметно кивнув, предупреждает она и принимается за работу, действуя уверенно и целеустремленно.

Лусия почти заканчивает, когда в комнате появляется Вентрис.

– Как она? – интересуется он у сестры Ильрита, даже не поздоровавшись со мной.

– Как раз заканчиваю. – Лусия еще раз проверяет новые линии и немного подправляет старые. Надеюсь, она и вправду сумеет скрыть изменения, которые внес в мои узоры Ильрит.

Вентрис подплывает ближе. Я не двигаюсь и стараюсь сохранить на лице спокойное выражение.

«Мне нечего бояться. У него нет причин что-то подозревать», – повторяю про себя, надежно храня мысли от чужих ушей.

– Она хорошо выглядит, – отстраняясь, объявляет он, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не опустить облегченно плечи. – Как всегда, отличная работа.

– Спасибо, ваша светлость, – склоняет голову Лусия. – Если позволите спросить, к какому сроку нужно завершить нанесение узоров?

– Наши астрологи и чтецы приливов говорят, что до летнего солнцестояния остается около пятидесяти ночей.

«Меньше двух месяцев», – уточняю про себя. Уже совсем скоро.

Мне досталось всего двадцать пять лет жизни. Слишком мало. Я думала, что уже примирилась со своей судьбой, но впервые мысль о скорой смерти причиняет боль. Сегодня все, с чем мне предстоит расстаться, окрашено в цвета боли.

Как я докатилась до такого положения?

Пытаюсь точно вспомнить обстоятельства, но в голове туман. Я узнала Ильрита, когда он появился, чтобы забрать меня после кораблекрушения. И я ждала его появления. Но почему…

– А теперь, – продолжает Вентрис, – будьте добры, пожалуйста, меня сопровождать.

– Куда?

– Чтобы начать подготовку к заключительной стадии помазания.

Я подчиняюсь, но вовсе не ради него и не потому, что он так велит. Просто надеюсь на возможность снова увидеть Ильрита. Я сознаю, как мало у нас осталось времени. Не успеешь оглянуться, как все закончится, поэтому нужно наслаждаться каждым мгновением. Мне нужно у него кое-что спросить… кое-что о себе.

Мы плавно скользим по извилистым коридорам и странной формы комнатам замка, но я почти не обращаю внимания на наш путь. Какая разница? Я все равно пробуду здесь недолго, а потому нет необходимости запоминать какие-то ориентиры. Я сосредотачиваюсь на окружающей красоте и многообразии красок. Дома сирен, выстроенные с затейливым, свойственным лишь им мастерством, сочетают в себе плавное слияние форм и функциональность – кажется, впервые я вижу нечто столь потрясающее.

Останавливаемся мы в большой пещере, совсем не похожей на ту, где собирался Хор. Эта заполнена скульптурами, такими же, как в оружейной Ильрита. На одной стене вырезано изображение Крокана, на противоположной – леди Леллия и Древо жизни. Однако, в отличие от оружейной Ильрита, корни, пронзающие эту пещеру, вовсе не каменные.

С потолка свисают настоящие корни Древа жизни, окутанные серебристой дымкой, совсем как призрачные деревья в отзвуках. Своим сиянием они освещают все пространство, издалека походя на лес, растущий сверху вниз. Интересно, почему эти корни светятся, так же, как и отзвуки, тогда как другие, за пределами замка, которые спускаются в Бездну, покрыты гнилью? Возможно, Ильрит прав, и в тех водах поселилась сама смерть, отравляя все живое.

Взгляд притягивают два крупных изумруда – глаза вырезанного на стене Крокана. Смотрю на него, не отрываясь, как будто настоящий Крокан способен увидеть меня через своего каменного двойника. Кажется, из глубины сознания доносится шепот непонятных слов, не предназначенных для ушей смертных, которые зовут меня, подманивая все ближе и ближе.

Древний бог смерти ждет в той бездонной яме, полной воды и гнили, и неутомимо призывает меня к себе, требуя в качестве платы за преступление мою душу. По спине пробегает холодок. Мне хочется уйти из этой комнаты – куда угодно, лишь бы только он больше не мог меня видеть. Я отплываю назад. Моя реакция не ускользает от Вентриса. Несомненно, он видит панику на моем лице.

– Что теперь? – остановившись, устало уточняет Вентрис.

– Я… – Слова застревают в уголках моего сознания, не в силах пробиться наружу.

– Что-то не так? – не отступает он.

Качаю головой и силюсь открыть рот, как будто это может помочь вытолкнуть наружу слова, но ничего не выходит. Я больше не могу общаться голосом.

– Скажи, – с волнением настаивает Вентрис. – Или я начну подозревать, что от тебя, возможно, нет толку.

Его слова задевают внутри какую-то струну. Вроде бы кто-то сказал мне однажды нечто похожее. Но кто и когда, не могу вспомнить. И все же брошенная Вентрисом фраза вызывает во мне необъяснимую реакцию.

Однако прежде чем успеваю ответить, меня окутывает чье-то присутствие, обещающее тепло и заботу. Оборачиваюсь через плечо. В пещере появляется Ильрит, как будто его призвал сюда мой страх, и герцог поспешил на мою защиту. Подарив мне легкую, нежную улыбку, он со свирепым видом подплывает к Вентрису, частично загораживая меня своим телом, хотя и старается ко мне не прикасаться.

– Разве в таком тоне разговаривают со священным подношением? – гневно бросает он.

– Я всего лишь беспокоюсь, – спокойно поясняет Вентрис. – Хочу удостовериться, что наше подношение не дрогнет, когда придет время. Если она колеблется сейчас, значит, помазание не действует должным образом и ее связи с миром еще слишком сильны.

Мне удается успокоить мысли. Благодаря присутствию Ильрита я могу сосредоточиться на насущных вопросах.

– Я не дрогну, – заявляю я даже с большей уверенностью, чем выказывала перед Лусией. – Меня просто потрясло великолепие этой комнаты. Насколько же совершенно скульптор изобразил лорда Крокана!

Явно скептически отнесшись к моим словам, Вентрис бросает взгляд на стену. И пусть он вправе сомневаться в том, что я сказала, однако спорить или протестовать не берется. Да и как докажет, что я лгу? Я ведь лестно отзываюсь о его лорде.

– Изображение лорда Крокана и впрямь потрясающее, – с некоторой неохотой признает Вентрис. – Приятно, что в глазах подношения оно похоже на оригинал. Ведь если кто-то и имеет представление о том, как выглядит наш древний бог, то это вы.

С его словами не поспоришь, и не только потому, что не хочется. Просто меня переполняет некое ощущение, что я и в самом деле знаю, как выглядит Крокан.

Желание взять Ильрита за руку становится почти непреодолимым. Вот бы он сжал мою ладонь, напоминая, что я все еще в безопасности, среди живых; что меня пока не отправили в Бездну на откуп божеству, чьи намерения выше моего понимания. Если бы он только мог хоть как-то меня подбодрить, позволить на себя опереться, но это невозможно.

Каждому из нас отведена своя роль… и нам придется их играть, как бы тяжело ни пришлось.

Поэтому, когда Вентрис принимается рассказывать о собрании придворных и последнем помазании, которое состоится перед тем, как мою душу раз и навсегда отправят к этому древнему богу, мне остается лишь сохранять спокойствие и самообладание.

Тридцать восемь

Как только Вентрис заканчивает монотонные словоизлияния и Ильрит вызывается проводить меня обратно в комнату, возвращаюсь в настоящее. Все это время я мысленно устремлялась к растущим над нами корням и Древу жизни в надежде, что, если смотреть на них достаточно долго, получится связаться с леди Леллией и хоть чуть-чуть разобраться в происходящем.

Какова вообще во всем происходящем роль Леллии? Возможно, я поняла неправильно. Я посчитала богиню жизни пленницей, но вдруг гниль появилась именно из-за нее? К примеру, леди Леллию возмутил хаос, который устроили ее дети, негодование привело к возникновению упадка, и потому разгневался лорд Крокан?

Я весь день ломала голову над тем, что вообще могло случиться с богами, повторяла гимны древних, пытаясь найти любую зацепку, способную помочь хоть в чем-то разобраться. Может, и правда в их бессмысленных, почти недоступных пониманию словах скрыт ключ ко всему происходящему?

– Я и сам могу ее проводить, – с ноткой скептицизма замечает Вентрис.

– Конечно, но ты ведь герцог Веры. Несомненно, у тебя есть и другие важные обязательства, – улыбается Ильрит. – Позволь, я немного тебе помогу. К тому же мне нужно нанести еще несколько узоров.

– Очень хорошо, – бросает Вентрис, всем своим видом давая понять, что в таком случае он умывает руки, и уплывает из комнаты. Уж лучше так, чем ненужные подозрения.

Мы с Ильритом направляемся в мою комнату. На обратном пути он не произносит ни слова. Воины, которые застыли по обе стороны от входа в туннель, ведущий в мои покои, за нами не следуют. Они вообще почти не обращают на нас внимания, разве что почтительно кивают.

В моей комнате мы наконец-то остаемся наедине. Быстро развернувшись ко мне, Ильрит запускает руку в мои волосы, а другой обнимает за талию. Миг спустя он нежно, но требовательно припадает к моим губам.

Непроизвольно издаю тихий стон, который эхом отдается между нами. Герцог отвечает низким, звучным рыком, который находит отклик у меня внутри – как будто его испускаю я сама, а вовсе не он.

Язык Ильрита скользит мне в рот, где встречается с моим, уже ждущим его в нетерпении. Я не дышу, и все же в груди горит, словно от нехватки воздуха. Когда поцелуй заканчивается, кружится голова, а внутри вспыхивает страстное желание.

– Прости, что не пришел раньше. – Он прижимается лбом к моему лбу.

– Прошло не так много времени, – отмахиваюсь я, как будто не прождала его всю ночь.

– Мне показалось, целая вечность.

– Мне тоже, – тихо усмехаюсь я.

Герцог ослепительно улыбается в ответ, и я едва сдерживаюсь, чтобы его не поцеловать. Должно быть, ощутив мое желание, Ильрит снова наклоняется к моим губам, заменяя прохладное прикосновение воды своим теплом.

– Я не спал всю ночь. – Его слова звучат в голове прямо во время поцелуя. Странно, что сейчас он способен выдать нечто связное. Я бы наверняка не смогла. – Перебирал все причины, по которым не мог к тебе прийти, не должен был… даже тебя хотеть. И все же. – Герцог чуть сдвигается, снова углубляя поцелуй. – С каждой названной причиной я желал тебя все сильнее. Когда речь идет о тебе, любое «нет» превращается в «да».

– Как будто в мире нет ничего более правильного, – шепчу я.

Он отстраняется и, чуть заметно кивнув, трется носом о мой нос.

– Жаль, я не в силах изменить положение звезд, чтобы дать нам больше времени.

– Не стоит тратить оставшиеся дни на сожаления о том, как быстро все закончится. – Глядя в блестящие глаза Ильрита, беру его лицо в ладони и провожу пальцами по линиям сильной челюсти. – Давай в те краткие моменты, когда мы сможем побыть вместе, думать только друг о друге.

– А если бы для нас существовал способ остаться вместе?

– Что? – Я удивленно моргаю. Подобная мысль даже звучит смешно. Как можно, учитывая обстоятельства, помешать колесу судьбы размазать нас по грязи? – О чем ты говоришь?

– Я мог бы порыться в старых свитках, хранящихся здесь, в герцогстве Веры. Возможно, что-то отыщется в записях герцога Ренфала или…

– Ильрит, – мягко, но решительно перебиваю я, – у нас ничего не выйдет.

– Но…

– Я дала слово. Тебе, Лусии, всему Вечноморю и своей семье, – напоминаю я. Что-то всплывает в глубине памяти; некая смутная, не имеющая формы мысль… скорее, даже ощущение. – Я не могу пойти на попятный. Ты сам говорил, как много эта клятва значит для жителей Вечноморя.

– Все на свете, – вздыхает он, сжимая мои ладони. – И все же ты…

– Я для тебя всего лишь подношение, – перебиваю я. – И возможно, способ удовлетворить желание, – добавляю с застенчивой улыбкой.

Он тоже улыбается на краткий миг, но лишь губами. Улыбка не касается его глаз. И я вспоминаю предостережения Лусии.

«Он в меня влюбляется».

Я отчетливо вижу, даже чувствую. Если это не пресечь, Ильрит обречен на страдания.

Но… как я могу прекратить то, о чем сама страстно и отчаянно мечтаю в глубине души? Я хочу быть любимой и желанной. Хочу прикосновений. И чтобы меня узнали ближе.

– Я пока не готов тебя потерять.

– У нас почти два месяца впереди.

– Меньше.

– За это время я успею тебе надоесть. – Я отстраняюсь, хотя желаю его каждой клеточкой тела. Чем меньше за него держусь, тем лучше.

– Сомневаюсь, что такое когда-нибудь случится. – Ильрит настороженно наблюдает, как я выплываю на балкон.

– Поверь, со мной бывает сложно.

Фыркнув, герцог плывет за мной и устраивается на перилах, ставших для нас уже привычным местом.

– Если дело между нами дойдет до войны характеров, трудно заранее сказать, кто победит.

Конечно, я. Но ни к чему упоминать об этом. Я лучше докажу это, держась избранного пути. Я составила карту по звездам и дала клятву команде – всему Вечноморю. Теперь остается только двигаться вперед.

– Вообще-то у меня есть вопрос. – Я ерзаю на перилах балкона. Несмотря на необходимость выяснить, сам вопрос заставляет меня нервничать, ведь я, по идее, должна знать ответ. Но, хоть убей, не могу его вспомнить…

– Да?

– Как все это произошло? – наконец решаюсь я.

– Что ты имеешь в виду? – поворачивается он ко мне.

– Я знаю, ты собирался заявить на меня права. Помню, как ждала тебя. – Я провожу пальцами по предплечью. – Но откуда я об этом узнала? Как получилось, что меня выбрали в качестве подношения?

Он слегка приоткрывает рот, а потом поджимает губы. Грудь его вздымается, как будто герцог делает глубокий вдох, собираясь с духом. Нежность в его глазах сменяется печалью. Болью от того, что я ничего не помню. Скорбью по утраченным воспоминаниям.

Вот он, ключ к разрушению всего. Когда придет время, я позволю ему уйти, и он ничего не сможет с этим поделать. Пути назад уже не будет. Я не дрогну. В нужный срок я одно за другим уничтожу воспоминания о зарождающейся любви, лишая всяких чувств и себя, и его.

– Ты заключила со мной сделку… – осторожно начинает он и рассказывает, как мы впервые встретились.

Кое-что из этого я помню по его прошлым рассказам, другое будто впервые слышу. На вопрос, почему той ночью я оказалась в океане, Ильрит не знает ответа. Я тоже больше не знаю.

Когда он заканчивает, прижимаюсь головой к его плечу и опускаю потяжелевшие веки.

– Я рада, что мы встретились, – признаюсь я, несмотря на все пробелы в памяти и его недомолвки.

– Я тоже. – Он целует меня в лоб и не спешит убирать губы, которые слегка подрагивают. – Человек и сирена. Какая невероятная пара.

– Еще более невероятно, что человек дышит под водой… или становится жертвой, предназначенной древнему богу.

Мои песни становятся все лучше. Как и прежде, я тренируюсь с Ильритом, но пою и одна – для себя. Есть нечто умиротворяющее в этих словах, в том, как я отпускаю воспоминания, в сладкой пустоте, следующей за каждой песней.

Теперь в сознании есть множество ничем не заполненных пробелов. Казалось бы, ничто не мешает мне сосредоточиться на своей задаче и изучать слова древних. Вот только у Ильрита иные намерения. Он словно бы стремится, чтобы в пустотах существовали только мысли о нем, о его жизни, о его теле.

Герцог вновь отводит меня на остров к Древу жизни, и мы становимся единым целым в волнах прибоя. Его тело – настоящий восторг, наши стоны звучат как песня. Каждый раз для нас словно первый.

Но я продолжаю петь. И совсем скоро наступит день, когда очередное слияние станет для нас последним.

Лениво провожу пальцами по узорам, которые сегодня нанес на меня Ильрит, и до сих пор ощущаю его прикосновения. С помощью рук он волшебным образом вызывает у меня на коже краски и пигменты, а потом размазывает их, придавая нужную форму, и прогоняет поцелуями все мои тревоги. И сейчас, изучая собственное тело, я не слышу музыки слов древних. Вместо нее в голове звучит песня, сопровождающая наши занятия любовью.

Внутри тут же вспыхивает сильное, неодолимое желание. Во мне пробудился зверь, более страшный, чем любой древний бог, и я рада возможности хоть на время сдаться на милость этого чудовища.

Над морем опускается ночь. Я жду на балконе, надеясь, что герцог снова ко мне придет. Отведет ли он меня на берег страсти? Ляжет со мной в мою постель?

Возможно, Ильрит слишком утомился телом и разумом, готовя меня к предстоящей церемонии и одновременно предаваясь запретным удовольствиям. Но, может, он все же придет? Просто для разговора. Я так много хочу узнать о нем, хотя понимаю, что мне не выпадет такой возможности.

С каждым днем этот мужчина с прекрасным лицом, нежным языком и печальными глазами рассказывает мне все больше историй: о глубокой темной впадине, где живут чудовища; о великой авантюре, в которую он ввязался ради добычи редкого серебра; о женщине, однажды спасшей его от неминуемой смерти.

Эти рассказы вызывают во мне отклик. Сперва наполняют теплом, а после беспокойством, порождая некое ноющее ощущение… неправильности.

Вновь окидываю взглядом Бездну.

Вода сегодня темнее обычного. Невидимые течения все дальше разносят гниль. Неужели Крокан взбудоражен сильнее, чем прежде? Представляю, как извивающееся чудище колотит щупальцами по морскому дну, вздымая ил. Наверняка он чувствует, что совсем скоро я отправлюсь к нему. Я и сама это ощущаю.

Впитавшиеся в плоть узоры уже покрывают практически все тело. Еще немного, и звезды сойдутся в нужном положении, наиболее благоприятном для моего жертвоприношения. Я почти готова.

И все же нечто пока удерживает меня, еще привязывает к этому миру. Вглядываюсь в стены замка, возле которых обычно проплывает Ильрит. Может, он все-таки придет? У нас осталось совсем мало ночей.

Впрочем, лучше его не ждать. У Ильрита есть и другие обязательства, да и нам стоит быть осторожнее. Подавив вздох, возвращаюсь в спальню и ложусь в постель. Начинаются вечерние песнопения, и море наполняется голосами сирен, умоляющих о мире и защите. Откликаясь на их слова, неровное свечение отзвука становится сильнее.

Отстранившись от всех звуков, ложусь на спину и погружаюсь в губчатый матрас. Отгоняю тревоги, позволив себе насладиться томительной болью, поселившейся в теле благодаря Ильриту. Пусть я больше не нуждаюсь во сне, вряд ли это помешает мне сегодня ночью погрузиться в грезы.

Сквозь отяжелевшие веки замечаю какое-то движение и поспешно убираю руки от тела. Меня прошибает холодный пот, но, к счастью, ему не удается погасить нарастающий жар. Быстро перевожу взгляд на мужчину, который завис возле входа на балкон.

Вот и он, во всей своей красе. Можно расслабиться.

Ильрит смотрит на меня так, будто хочет проглотить целиком. Или неспешно смаковать, откусывая по небольшому кусочку. Не говоря ни слова, он плывет ко мне и устраивается рядом.

Никогда еще простой поцелуй не казался настолько восхитительным, запретным и в то же время отчаянно желанным, но, как только я пытаюсь проникнуть языком ему в рот, Ильрит отстраняется. Подвинувшись, он прижимается виском к моему виску, и дальнейшие слова звучат так, будто герцог шепчет их мне на ухо.

– Помнишь, я как-то обещал преклонить колени пред алтарем твоих бедер?

– Да, – отвечаю я. Он неуверенно вглядывается в мое лицо, силясь понять, жива ли еще та женщина, с которой связаны эти воспоминания. – Это случилось на пляже, когда мы пришли туда в первый раз, – добавляю, чтобы доказать: я действительно помню, несмотря на то, кем стала и чего лишилась.

– Да. Сегодня вечером я пришел, чтобы исполнить обещание.

Я вспыхиваю всем телом, но вовсе не от смущения. Герцог снова принимается целовать мое лицо и шею, и мы начинаем двигать сцепленными руками, чтобы доставить мне удовольствие. Потом Ильрит слегка отстраняется. Я смотрю ему прямо в глаза – пусть видит, как я достигаю вершины наслаждения.

Герцог тянется к моей груди. Я выгибаюсь дугой, тянусь к нему, страстно желая прижаться сильнее. Я жажду большего.

В голове словно сгущается туман, но мне это нравится. Сейчас я могу сосредоточиться лишь на нем и на ощущении его близкого тела.

Вдруг Ильрит замирает, глядя на меня с безмерным восхищением; так, словно любит меня. Но, конечно, такого не может быть. Мы ведь оба знаем, что за судьба нас ждет.

Но здесь и сейчас меня это не волнует. Думаю, его тоже – ведь он со мной. И вовсе не потому, что хочет что-то взять. Я уже отдала ему все, что у меня оставалось: подарила тело, поделилась мыслями, вручила свою жизнь. Ничего другого я попросту не могу обещать, так что он, потворствуя моим желаниям, ничего не выиграет.

Очевидно, герцог здесь, поскольку сам того желает. Ни больше ни меньше. Идеально в своем роде. Я всегда оценивала себя и свою ценность с точки зрения того, что способна предложить другим, и мысль о том, что Ильрит просто хочет меня, без каких-то скрытых мотивов, является в высшей степени притягательной.

И я точно так же хочу его. Этой мысли, подкрепленной настойчивыми движениями его пальцев, хватает, чтобы довести меня до грани. Впиваюсь ногтями Ильриту в плечо, прижимаюсь к нему всей грудью и поднимаюсь над кроватью, на несколько блаженных мгновений теряясь в ощущениях и переставая воспринимать себя.

– Теперь я их слышу, – сообщаю я, вглядываясь в Бездну, которая сегодня смотрит на меня в ответ. Выжидает, с каждой неделей проявляя все большее нетерпение.

– Что слышишь? – Сидя рядом со мной, он нежно поглаживает мою руку, словно напоминая себе, что я по-прежнему здесь.

А где мне еще быть? До летнего солнцестояния осталось две недели. Меня пока нельзя отправлять в Бездну. Но уже скоро…

– Песни мертвых, – отвечаю я.

Он надолго замолкает. Может, ему не понравились мои слова?

– На что они похожи? – наконец уточняет он.

– На крики.

Тепло его рук напоминает о давно забытом доме, прикосновения дарят блаженство и покой. Чем-то похоже на гимны, которые я пою в разгар дня. По ночам мы с Ильритом заводим другую песню, целиком и полностью свою, но звучащую в гармонии с напевами Крокана и Леллии.

Он проводит пальцем вверх по моей ключице и, подцепив меня за подбородок, тянет к себе, склоняется, жадно целует в губы. Я с пылом отвечаю на поцелуй. Единственное, что я знаю, – это потребность в нем. И неутихающее желание. Ильрит прерывает поцелуй и трется носом о мой нос. Мы плывем по комнате, невесомые, катаясь на волнах блаженства.

– Знаю, ты настроена решительно, но как бы мне хотелось, чтобы существовал другой выход. Если бы мог, я бы стал подношением вместо тебя.

– Ты не можешь, – улыбаюсь немного грустно; я ведь улавливаю его печаль, хотя не до конца ее понимаю.

– Знаю и…

– Ваша святость? – прерывает его чей-то голос. Это молодая женщина, которая регулярно приходит и занимается со мной.

Ильрит убирает руки, и мы отодвигаемся друг от друга. Появившись в комнате, она окидывает нас неодобрительным взглядом, потом без лишних слов рисует песней узоры на моей коже. Закончив, кивает головой и поспешно уплывает.

– Похоже, я ей больше не нравлюсь.

Сначала, казалось, она испытывала ко мне некую симпатию. Но это закончилось.

– Лусия за меня беспокоится, вот и все. – Вздохнув, он проводит рукой по золотистым волосам. – Ты же знаешь, каковы сестры.

– Не знаю.

Он неподвижно застывает, широко распахнутыми глазами уставясь в никуда. У герцога такой вид, будто его только что ударили ножом в живот. Подплываю ближе и кладу ладони ему на грудь. От прикосновений к его коже в голове возникают ноты, лопающиеся, как мыльные пузыри летним днем. Гармоничное сочетание звуков и наслаждения.

– Не нужно так расстраиваться. У нас осталось всего несколько дней. Давай вместе насладимся ими, как прежде. – Подаюсь вперед, чтобы его поцеловать.

Однако Ильрит тут же отворачивается, хоть и сжимает мои ладони, которые лежат у него на груди. У него слегка краснеют глаза, а плавники хвоста свободно обвисают.

– Почему ты идешь на жертвоприношение? – уточняет он с легкой дрожью в голосе.

– Для меня большая честь стать подношением для лорда Крокана, – отвечаю я. – Этого требует гимн.

– Есть еще какая-то причина? – Выпустив мои руки, Ильрит хватает меня за плечи. В его взгляде читается напряжение. Он отчаянно чего-то ищет, но смогу ли я это дать?

– Еще какая-то причина? Для чего?

Ильрит немного ослабляет хватку.

– Тебя ничто не заставляет, кроме гимна древним богам?

Медленно качаю головой. Он отпускает меня, забирая с собой и свое тепло. Я бросаюсь вперед, пытаясь схватить его и вернуть себе. Не хочу, чтобы все заканчивалось. Не желаю его терять. Он – последнее, что у меня осталось. Эта мысль вызывает панику, которая словно бы принадлежит кому-то совершенно другому.

– Постой, ты уходишь?

– Да.

– Но ты… мы…

– Не сегодня. – Он вновь грустно улыбается и, видя мое замешательство, подается вперед и нежно целует меня в лоб, а потом со вздохом склоняется надо мной. Его мысли затуманиваются. – Я не могу остаться с женщиной, потерявшей саму себя.

– Я знаю, кто я. Меня зовут Виктория.

– Где ты жила до Вечноморя, Виктория? – спрашивает он. У меня нет ответа. – Где росла? – И опять мне нечего сказать. – Кто твои родители? У тебя есть братья и сестры?

Слегка отстраняюсь, глядя на него снизу вверх. Зачем он так? Эти вопросы пробуждают во мне тревогу. Я чувствую, как в стены моего сознания скребутся тени, моля об освобождении, упрашивая вернуть им ясность и четкость.

– Может, ты и знаешь свое имя, но уже потеряла всю себя, и я…

Цепляясь за его слова, тянусь к нему, возможно, надеясь украсть еще один поцелуй. Он мне отчаянно нужен.

– Я люблю тебя, – тихо шепчет Ильрит. – Слишком сильно люблю и не могу целовать и обладать тобой, если твой разум уже не со мной.

– Я понимаю, что делаю.

– Да, но я не могу избавиться от вопроса, что бы ты выбрала, если бы по-прежнему оставалась самой собой. Я… не хочу такую тебя, – признается он с болью в голосе. – Мне нужна женщина, в которую я влюбился.

– Ильрит…

– Пора с этим покончить. Забудь меня, Виктория. – Он наклоняется и целует меня в последний раз. На прощание.

Тридцать девять

Я пою, сидя на балконе. От слов древних богов гудит все тело, а узоры на коже сияют в солнечном свете, который просачивается сюда сквозь гниль.

Ко мне подплывает молодая женщина со светлыми волосами и печальными глазами, молча проверяет нанесенные на плоть рисунки, но перед уходом все же спрашивает:

– Ты в последние дни не видела Ильрита? Он перестал появляться на собраниях.

– Кого? – хмуро уточняю я.

Сорок

Наконец-то наступает этот день, и в моих покоях появляется очень обходительная женщина с золотистыми волосами и печальным взглядом, которая обряжает меня в подходящие случаю одежды.

Мое тело с ног до головы покрывают яркие узоры и завитки древних. В этих линиях слышится музыка, заключающая в себе стихийную мощь, вырванную из невидимой ткани мира, остатки ушедшей эпохи, к которой я сейчас принадлежу больше, чем к настоящему. Пусть мое физическое тело по-прежнему плавает в море, душа уже глубоко под водой, с древним богом, беспрестанно взывающим ко мне…

«Беспрестанно…»

Молодая женщина повязывает мне на бедра новый кусок ткани, а груди прикрывает ракушками, которые смазывает каким-то липким веществом, чтобы держались на месте. А после с его же помощью обклеивает меня со всех сторон другими ракушками и мелкими камушками кристаллической формы.

На шею вешает ожерелье из множества нитей с вкраплениями жемчужин, которое прикрывает плечи и свисает до самых подмышек; волосы закалывает сзади с помощью морских игл и длинных, узких ракушек, потом смазывает всю меня каким-то маслом, которое, пусть и не имеет цвета, придает коже опаловый блеск. Когда она заканчивает, я чувствую себя цельной и готовой исполнить роль жертвы.

Мы проплываем по замку. Вокруг в толще воды уже звучат тихие гимны – песни сирен, которые по сравнению с творениями, доносившимися до меня из Бездны, кажутся не слишком выразительными.

В центре похожей на пещеру комнаты с резными изображениями Леллии и Крокана уже установили большой помост. Точнее, даже пьедестал, представляющий собой широкую колонну, вытянувшуюся на половину зала. На возвышении стоит нижняя половинка большой раковины, до краев наполненная жемчугом и драгоценными камнями.

Меня усаживают сверху, прямо на это великолепие. Осторожно опускаюсь на кучу драгоценностей, благодарная водам Вечноморя, позволяющим мне зависнуть над камнями вместо того, чтобы навалиться на них всем весом. Иначе пришлось бы несладко, учитывая, что на мне практически нет одежды.

– Скоро начнется, ваша святость, – сообщает молодая женщина и уплывает вместе с сопровождавшими нас воинами.

Я поворачиваюсь лицом к изображению Крокана в дальнем конце комнаты и, заглянув в его изумрудные глаза, впадаю в некое подобие транса. Окружающие меня стены будто растворяются, превращаясь в ничто.

В себя я прихожу, лишь уловив какое-то движение. Ко мне подплывает мужчина с каштановыми волосами в окружении воинов. Стражники начинают напевать, раскачиваясь в такт мелодии, тогда как незнакомец при помощи густой краски принимается рисовать на пьедестале узоры, закручивающиеся линии которых несут в себе музыку. Песня, запечатленная на моей плоти и поселившаяся в душе, достигает наивысшей точки.

Пещеру наполняют новые голоса. Десятки певцов выводят слаженную мелодию, резкими словами задавая ритм, которому я не в силах противиться. Веки начинают тяжелеть. Песня как будто обволакивает меня, не давая возможности сопротивляться.

Внутрь вплывают несколько мужчин и женщин, каждый из которых несет в руках деревянный посох, увенчанный с одного конца серебряным шаром из щупалец. Они тут же принимаются раскачиваться в такт песне, одновременно размахивая посохами, а их одежда – полоски разноцветной ткани всех мыслимых расцветок – развевается вокруг, будто вымпелы, подхваченные потоками воды. Вслед за ними в пещере появляются еще сирены, вынужденные почти вплотную жаться друг к другу.

Меня ошеломляет это зрелище. Всего миг, и огромная, переполненная звуками пещера почти трещит по швам от втиснувшейся внутрь толпы. Хотя, возможно, мне так кажется просто потому, что взгляды всех присутствующих устремлены исключительно на меня. Как раз в тот миг, как песня достигает апогея, сирены дружно поднимают руки, и создается впечатление, будто все они с мольбой тянутся ко мне.

– Прекрати это, – поют сирены. – Успокой разгневанного бога. Усмири его ярость. Стань достойной жертвой в обмен на мир.

Внезапно в самый кульминационный момент песня смолкает, и в комнате воцаряется тишина.

Мужчина, рисовавший музыку на пьедестале, теперь зависает надо мной. Вокруг него в воде колышется серебристая ткань, в несколько слоев обернутая вокруг плеч.

– Сегодня день летнего солнцестояния, – начинает он, обращаясь к присутствующим. – Минуло пять лет, и мы должны принести подношение лорду Крокану, как он сам того потребовал. Кто привел к нам это подношение?

– Я. – Над толпой поднимается светловолосый мужчина.

Стоит взглянуть на него, и все остальное будто исчезает, а в глубине сознания начинает звучать медленная, нежная мелодия. Ее исполняет один певец, и предназначена она лишь для меня…

И для него.

«Кто он?»

– Герцог Копья, расскажите о вашем подношении.

– Виктория – женщина с достойным уважения характером, которая многим пожертвовала, чтобы здесь оказаться. Она поклялась мне жизнью и всей своей сутью, что усмирит ярость лорда Крокана.

Во время его речи сердце так и рвется к нему, умоляя меня покинуть раковину и поплыть навстречу этому мужчине. Взять его…

«Как странно».

– Согласно предсказанию моего отца, который общался с древним богом, – вновь заговаривает первый мужчина с каштановыми волосами, – Крокан хочет, чтобы раз в пять лет в Бездну спускалась полная жизни женщина, отмеченная руками Леллии.

В ответ на заявление мужчины пещера наполняется глухим стуком, когда присутствующие начинают колотить деревянными копьями о растущие вдоль стен корни.

– Сегодня день прощания, когда мы передадим подношению наши песни и пожелания, чтобы она донесла их до ушей лорда Крокана. Давайте даруем ей благословение, чтобы завершить помазание и подтвердить свою веру в древних богов, которым мы обязаны и жизнью, и смертью.

Мужчины уплывают, и я остаюсь в центре комнаты одна, сама себе напоминая предназначенный для разделки кусок мяса. Все сирены бросают на меня голодные, отчаянные взгляды.

Снова начинается пение – тихое гудение на заднем плане, как будто все одновременно бормочут себе под нос. В этой мелодии, похоже, нет ни слов, ни какого-то глубинного смысла. Сосредоточенно вслушиваясь в песню, ничего не замечаю вокруг и прихожу в себя, лишь когда к пьедесталу подплывает юноша, на вид не старше семнадцати лет. Он склоняет голову и складывает руки на груди в молитвенном жесте, а после начинает петь, и в этом гимне я могу разобрать слова:

– Проводи мою мать к месту ее упокоения. Позаботься о моем брате, который стал жертвой гнили и последовал за ней. Пусть моря очистятся и успокоятся, а Вечноморе превратится в океан, где поселятся радость и мир.

Закончив, он протягивает ко мне руку, и на моем плече появляется точка, заключающая в себе всю его песню.

Юноша отплывает, его место занимает молодая женщина, которая точно так же сцепляет руки перед собой, склоняет голову и заводит свою мелодию.

– Пусть на наши поля прольется благодать в виде теплых, чистых потоков. Пусть духи покинут наши берега. Пусть наконец-то утихнет в твоем сердце ярость, лорд Крокан.

Ее метки, другого цвета, возникают на тыльных сторонах моих ладоней. Она в последний раз смотрит мне в глаза, и я выдерживаю ее взгляд. В ней есть что-то почти знакомое…

Она отворачивается и уступает место следующему просителю.

Вскоре вся эта церемония уже воспринимается бесконечной.

Друг за другом сирены подплывают ко мне и исполняют для меня одной личные песни, наполненные печалью и тоской, а после одним движением пальца перекладывают тяжесть всех своих надежд на мои плечи.

Неимоверная ответственность.

Они все отчаянно ждут и молятся о том дне, когда смогут услышать сладостные слова: «Все хорошо, больше не о чем беспокоиться. Ты в безопасности».

Мне хочется сказать им об этом, даровать хоть крохи надежды, которые еще остались в моем усталом теле. И я начинаю тихо напевать в ответ на их песни. Потом уже пою громче, вместе с ними. Я не произношу слов, не пытаюсь что-то обещать. Это их момент, и я не хочу его отнимать. Скорее, стараюсь в знак солидарности достичь с ними гармонии. Единственное, что я могла бы им сказать – если бы вообще решилась заговорить: «Я тебя вижу. Я тебя слышу».

Пролетают часы. Сирены тянутся нескончаемым потоком, снова и снова оставляя на мне отметины своими голосами. Мое тело будто растворяется в звуках и цветных пятнах. Все неприятные ощущения, которые некогда вызывали во мне прикосновения незнакомцев, исчезли вместе с физическим восприятием. Сейчас есть лишь наша торжественная песня. Молитва, разделенная на двоих.

Прощание со мной.

Внезапно в комнате воцаряется тишина. Постепенно прихожу в себя, моргаю, глядя на потолок, откуда ко мне тянутся призрачные деревья, напоминающие руки самой Леллии, желающей обнять своих живых детей. Опускаю голову, в какой-то момент запрокинутую во время пения. Ко мне приближается мужчина, странная мелодия которого звучит в такт с его сердцем. Кто он?

Миг спустя незнакомец зависает передо мной. Один его пристальный взгляд, и вокруг меня снова рушится мир.

Внутри просыпаются чувства и желания. Во мне еще живет память о нем, удерживая меня среди живых. Как все и предупреждали. Он – моя связь с этим миром, и так будет всегда. Я знаю об этом, чувствую всей душой.

Но вместо того, чтобы вызывать смятение, данная истина лишь укрепляет мою решимость. Он – единственное воплощение всего, за что мне предстоит бороться. Пусть я не помню мужчин и женщин, которые пели передо мной свои песни, но его ни за что не забуду. Даже в самых дальних уголках Бездны, куда никогда не проникают лучи солнца, путь мне будет освещать тот свет, что он вложил в мое сердце, счастье и радость, которые я уже не чаяла испытать снова.

«Но как его зовут?»

Мучительно силюсь вспомнить, пока он поет для меня в последний раз. Мужчина протягивает руку и проводит пальцем сверху вниз, не прикасаясь ко мне, оставляет рисунок на моем теле. Потом повторяет то же движение левой рукой. Снова правой. Опять левой…

Я вслушиваюсь в его тихую песню, рассказывающую историю о мальчике, который старается быть достойным титула, свалившегося на него по велению судьбы, о тех, за кого он боится, о горе, охватившем его после исчезновения матери. Повествование переносится в настоящее, и песня меняется. В ней появляются радостные, уверенные ноты. Он с кем-то знакомится; в голосе слышится неподдельное счастье. Трудно сказать, поет ли он только для моих ушей, но я слишком захвачена историей, чтобы беспокоиться об остальных.

«Спой для меня, – просит мое сердце. – Спой в последний раз».

«Спой для меня», – эхом вторит он, как и много месяцев назад.

И я не могу отказать.

Я возвышаю голос вместе с ним. Он протягивает руки, и я, слегка дрожа, их сжимаю. Мы проплываем над собравшимися сиренами и выбираемся наружу сквозь отверстие в потолке, скрытое среди светящихся отзвуков. Остальные следуют за нами; я скорее ощущаю, чем слышу, как они присоединяются к нашей песне. Но для меня имеет значение лишь голос этого мужчины.

Держась за руки, мы с помощью его хвоста поднимаемся вверх. Он смотрит мне в глаза, столь же твердо, как и всегда, будто одним взглядом говорит: «Не бойся».

«Я боюсь», – хочу я ему признаться. Но боюсь не за себя, а за него. Боюсь того, что случится после моего ухода из этого мира.

Мы проплываем по большой коралловой трубе, органично вырастающей вверх прямо из замка. Из трубы торчит большая незаконченная арка, похожая на отрезанную часть моста; над водой подобная конструкция давно бы уже рухнула. Впрочем, сейчас я вижу только одно: длинную доску, которая тянется к самой Бездне.

Мое последнее плавание.

Мужчина с печальными глазами, все так же не выпуская мою руку, провожает меня до самого конца. Остальные сирены вслед за нами вылетают в открытое море, будто летучие мыши в сумерках из пещеры, чтобы стать свидетелями жертвоприношения, но не расплываются в стороны и не приближаются. Зависнув в толще воды, они наблюдают за происходящим издалека. Лишь Хор из четырех сирен занимает место возле разрушенной арки, посередине между нами и остальными присутствующими.

Песня становится медленнее, голоса постепенно стихают. Остается лишь он один – и смолкает, как только отпускает мои руки.

«Не уходи, – хочется ему сказать. – Не оставляй меня».

Он так много дал мне, и все же я до самого конца желала большего. Внезапно начинают возвращаться воспоминания, смутные и мимолетные, будто отблески фонаря на корпусе судна: мы смотрим друг другу в глаза, целуемся под покровом тьмы, засыпаем в объятиях друг друга, сгораем от страсти, и я, воплощение древней магии, чувствую себя более живой, чем простая женщина из плоти и крови.

Вокруг не слышно ни звука. Море кажется неестественно тихим, как будто оно в ожидании затаило дыхание.

– Ильрит, – шепчу я.

Он шире раскрывает глаза, понимая, что я его знаю, помню. Я вновь хватаю его за руки, дрожа, словно плотина, которая воздвигнута в моем сознании и тщетно пытается отсечь воспоминания.

– Ильрит, – повторяю более уверенно. – Я…

– Восходит луна! – громко пропевает Вентрис.

В ответ раздается рев, грозящий расколоть море надвое.

Дно сотрясается, вокруг вздымаются волны, закручиваясь в водоворот, наполненный красной гнилью и смертью. Узоры на коже уплотняются, чернила начинают дрожать, как будто собираются разорвать меня на куски. Тысячи песен, наложенных друг на друга, диссонируют с тысячами криков, доносящихся откуда-то снизу. Я слышу и то, и другое, все прерывистые, полные ужаса слова – песни зависящих от меня сирен, крики ждущих внизу душ.

Я цепляюсь за Ильрита, за мужчину, о котором почти ничего не помню, и все же знаю всей душой, но уже слишком поздно. Все рушится.

– Виктория, – шепчет он мое имя, как будто клянется: все, что случилось между нами – мелькающее в проблесках воспоминаний и то, о чем я вообще не помню, – было настоящим.

– Я люблю тебя, – признаюсь я.

Миг спустя некая сила вырывает меня из мира живых и все глубже затягивает в Бездну смерти, из которой нет возврата.

Сорок один

Меня с невероятной скоростью тянет вниз. Такое впечатление, будто мышцы и кожа отрываются от костей. Цвет и свет мешаются со звуком, с плотью и магией, и тяжесть моря превращает меня в пыль.

И все же я упорно продолжаю держаться.

Страх уходит, вместе с ним улетучиваются боль и тревоги. Даже все случайные мысли исчезают. Такое ощущение, будто из души вырывают все до одного кусочки моей прежней сути, рассеивая их в ночном море среди клубящейся гнили.

Трудно сказать, что остается. Кто – или что – я сейчас?

Знаю лишь, что еще жива. Меня насильно вырвали из одного мира и перенесли в другой, но мои глаза не закрылись в последний раз. Остатки сознания не спешат никуда ускользать, как и песня, которая до сих пор окутывает меня, будто одеялом. В какой-то мере я по-прежнему живу.

Вот она, тайна смерти, великий секрет древнего бога, что скрывается в словах гимнов: конца нет. Точнее, это не совсем конец. Мы проходим через точку забвения, там, где заканчивается один мир и начинается другой. И после каждого выдоха следует новый вдох.

Смерть – не окончание, а необратимое изменение. Продолжение, следующее после точки невозврата. Эту истину понимаешь, лишь пройдя необходимую метаморфозу.

В глубине сознания раздается отдаленное пение сирен. Их горе и боль выливаются в бурю, ярящуюся в морской толще. Неистовствующая вода небрежно швыряет меня из стороны в сторону – как будто они видят во мне причину постигших их несчастий и стремятся разорвать на куски, чтобы поживиться всем, чем только можно. Меня тянет в разные стороны. Их очертания вдруг становятся острыми, будто лезвия, и я распадаюсь на части.

Но даже не пытаюсь бороться, сосредоточившись на единственной диссонирующей песне, до сих пор звучащей в моем сердце. До меня по-прежнему доносится стойкий голос Ильрита, напоминая, что все они – и он сам – зависят от меня. Я не могу забыть о порученной мне миссии.

Не стоит бороться с судьбой. Я перед ней бессильна. Все принятые решения и сделанные шаги, которых я больше не помню, привели именно сюда.

Сдаюсь на милость провидения, и падение тут же замедляется. Со вздохом я возвращаюсь в бушующее море. Вокруг слышится песня, но она не громче той, что звучит во мне.

«Я тебя люблю».

Он – Ильрит – признался мне в этом. Я тоже влюбилась в него. Не знаю почему, да и неважно, но истинность этих слов не вызывает сомнений.

Я продолжаю дрейфовать, словно один из серебристых листьев Древа жизни, брошенный порывами ветра в пенистые волны, но постепенно замедляюсь и теперь могу перевернуться ногами вниз, чтобы в случае чего не упасть на спину.

Вскоре бушующие волны и сгустки гнили обретают некие очертания. Передо мной проносятся горы и долины – целый мир дымящихся жерл и раскаленной лавы, простирающийся так далеко, насколько хватает глаз. Однако подводный пейзаж исчезает, и я все глубже погружаюсь в завесу вечной ночи, в какой-то миг легко касаясь ногами ледяной, каменистой земли. Когда глаза привыкают к необычному освещению, окружающие детали вырисовываются более отчетливо. По всей видимости, день превратился в ночь, а то, что было темным, стало светлым. Здесь все иначе, и разуму требуется время, чтобы приспособиться.

Вдалеке виднеется едва заметное серебристое свечение. Похоже на приглашение, хотя, наверное, все тут совсем не такое, как кажется. Даже Вечноморе – волшебное, уникальное место, ничуть не напоминающее Природные Земли, было мне по-своему знакомым. Там действовали законы природы, которым подчинялись все смертные. Сейчас же я как будто и впрямь попала в некий потусторонний мир.

Я отталкиваюсь пальцами ног, ожидая, что вода подхватит меня, как бывало до сих пор, но вовсе не скольжу вверх, а, споткнувшись, падаю на землю. Потираю ноющую челюсть, которой приложилась к каменистой почве, и встаю на колени. Непослушные волосы по-прежнему развеваются вокруг лица, презрев все законы гравитации, так же, как в Вечноморе, но окружающая меня субстанция ничуть не походит на воду – по крайней мере, в моем привычном понимании.

Я по-прежнему способна испытывать боль. Убираю руку от подбородка. Крови нет. Судя по всему, я застряла где-то на грани между жизнью и смертью, не совсем человек, а нечто… большее.

Шагаю вперед, прямо к прорезающему мрак серебристому свету. Он исходит от маленького, хрупкого отзвука, мерцающего, словно вот-вот готовый погаснуть огонек свечи.

Останавливаюсь возле крошечного деревца и, не в силах сопротивляться порыву, провожу кончиками пальцев по серебристым листьям. Стоит лишь прикоснуться к нему, как меня наполняет песня, заглушающая все остальные эмоции. Новая песня, слов которой я не знаю, но отчетливо понимаю их смысл. Внутри вспыхивает свет, и вечная ночь слегка ослабляет давящие объятия.

Как и узоры на моем теле, этот отзвук заключает в себе музыку. Живущая в призрачном деревце песня – целая история, которую оно пытается мне рассказать. Вот только события не следуют в логическом порядке. Начало происходит одновременно с концом, а середина рассеяна так, что трудно понять, где реальность, где просто эмоции, а где обрывки воспоминаний о чем-то далеком – кусочки памяти, заключенные в самом Древе жизни.

«Вероятно, это песня Леллии».

Я вижу молодой мир, населенный духами света и тьмы, природы и разрушения, жизни и смерти. Огромный сад, в котором, наверное, мог бы поместиться весь известный мир. Народы, заключенные в теплые божественные объятия.

Здесь нет ни границ, ни каких-то барьеров. Ни живых, ни мертвых. Единство.

«Эльф. Первый из своего вида. Король».

Он стремится к миру, в котором больше порядка. Более аккуратному. Они подчиняются.

Песня меняется, возносясь к самым высоким нотам. В ней слышится тоска: образы богов исчезают, они уходят навсегда…

Когда песня смолкает, вместе с ней пропадают и видения. Я убираю руку. Деревце теперь испускает яркое сияние; на дрожащих ветвях вырастают новые листья. Оно в последний раз наполняется силой, являя миру свою красоту, пронзает мрак, будто яркая звезда, а потом гаснет, распадается на серебристые нити, которые рассеиваются по сторонам и уносятся в темноту, чтобы вскоре вновь собраться вместе и вспыхнуть вдалеке на другом скалистом постаменте.

Когда я приближаюсь ко второму отзвуку, снова начинает звучать песня, а с ней возвращаются и видения.

Дриады, изваянные по ее образу и подобию. Созданные специально для Крокана сирены. Эльфы. Фейри. Вампиры и ликины. И еще больше существ в небесах и на земле. Мир полон, и ноты звенят от переполняющей их радости.

И снова отзвук исчезает. Серебристая пыль уносится прочь, ведя меня за собой. Я следую за ее частичками, будто за хлебными крошками, указывающими путь через Бездну. Каждый отзвук поет свою песню, даруя мне еще кусочек Леллии, очередные крохи сведений о заточенной в дереве богине.

Я слышу ее печаль, чувствую боль, снедавшую Леллию во время магических войн. Ее песня вызывает видения об уединении, о казавшихся бесконечными зимах, о страданиях, которые не смогли облегчить даже король эльфов с людской королевой.

Я без всяких помех продвигаюсь сквозь тьму. Вокруг больше не слышно ни криков душ, ни беспрестанной песни, которую перед моим уходом пели сирены. На краю зрения нет никакого движения. Вода – или, может, лучше назвать окружающее меня вещество эфиром? – спокойна и безмятежна. Как ни странно, здесь я чувствую себя в безопасности.

Отзвуки все так же поют свои песни, и я, следуя за ними, покидаю ночной туман и выхожу к подводной реке из расплавленного камня. У берега – как будто кто-то ждал моего прихода – пришвартована каменная лодка. Хватаю ее за нос и, зарываясь пальцами ног в каменистый песок, отталкиваю от берега.

«Я уже проделывала такое прежде. Но когда?»

Суденышко, освободившись, скользит по глади реки, и я уверенно запрыгиваю внутрь, ни разу не оказавшись в опасной близости от лавы. Такое чувство, будто я выполняла этот трюк уже тысячу раз.

Отплыв от берега, принимаюсь грести веслом, сделанным, видимо, из кости. Особых усилий не требуется; сильное течение уверенно несет лодку вперед, и я по большей части просто наблюдаю, как мимо меня проплывает странный, постепенно озаряющийся светом мир. Впрочем, вижу я не так уж много. В основном иссохшие обломки корней Древа жизни, сморщенные и корявые, совсем тонкие по сравнению с массивными отростками в мире сирен или даже в Серой впадине. Среди корней в забытых могилах покоятся останки эмиссаров лорда Крокана.

Однако вскоре корни и кости превращаются в прах, поглощенные той же гнилью, что разъедает Вечноморе.

Вдали виднеется слабая дымка, бледный туман, похожий на отблески света, который постепенно сгущается. Наконец на берегах реки возникают движущиеся тени, некие силуэты, которые, спотыкаясь, бредут вперед. Сперва кажется, будто я не в силах рассмотреть детали, потому что они слишком далеко или просто чересчур густой туман, но когда некоторые приближаются к кромке воды, становится ясно, что передо мной живые тени, пустые оболочки, очертаниями напоминающие фигуры людей. Впрочем, не только. Среди них есть хвостатые, как сирены, и с шипами, торчащими по бокам головы; у одних имеются крылья, у других – рога. Среди теней попадаются мужчины и женщины, звери и неизвестные мне создания. И пусть я не вижу их глаз, не сомневаюсь, что все они смотрят на меня, словно бы молчаливо сообщая: «Мы тебя ждали».

«Знаю», – в ответ поет им мое сердце.

В какой-то миг лодка пристает к каменистому берегу и останавливается. Трудно сказать, долго ли я плыла; время здесь столь же эфемерно, как и проносящиеся передо мной образы: вот они здесь, а в следующий момент уже исчезают. Впереди река делает поворот и дальше течет по пустынной, таинственной местности. Однако же лодка принесла меня именно сюда. Смысл сообщения понятен: здесь нужно сойти на берег.

Мгновение поколебавшись, выбираюсь на землю. Духи по-прежнему держатся где-то поблизости, и пусть они едва различимы в тумане, я довольно ясно ощущаю их присутствие. Немного выжидаю на случай, если кто-нибудь решит приблизиться, но они не двигаются с места, и я шагаю вперед.

Духи расступаются передо мной, даже не пытаясь встать у меня на пути. Некоторые решают пойти следом, и их присутствие ничуть не тревожит, напротив, странным образом успокаивает. Дорога ведет вниз, в глубокую долину, и я точно знаю, кого найду в самой нижней точке Бездны. Уже издалека начинаю различать извивающиеся змееподобные щупальца.

Я карабкаюсь по камням, перескакиваю через расщелины и почти достигаю дна, когда внимание привлекает нечто странное. Честно говоря, весь этот мир довольно необычен, но кое-что здесь совершенно не похоже на все остальное и выглядит не на своем месте.

У маячащей вдали души, которая некогда принадлежала мужчине, еще имеются серебристые очертания, хранящие смутные напоминания о цвете и форме. И он, явно вознамерившись выбраться из Бездны смерти, медленно взбирается на скалу. Судя по всему, каждое движение причиняет ему боль. Контуры его силуэта дергаются, как будто невидимые руки силятся стащить беглеца обратно.

Чуть выше в скале имеется некое углубление. Мужчина стремится туда, хотя и непонятно зачем. Впрочем, мне-то что за дело? Отвожу от него взгляд и принимаюсь всматриваться в клубящуюся глубоко внизу дымку.

Все так же шагаю вниз сквозь мрак, тени и гниль. В какой-то миг меня подхватывает течение и тянет за собой, бросая то в одну, то в другую сторону. Сдаюсь на его милость, и в глубине сознания возникает тихий шепот, который, судя по всему, усиливается по мере того, как я приближаюсь к Крокану. Стоит двинуться в неверном направлении, и шепот становится тише. Напоминает детскую игру, только здесь на кону стоят жизнь, смерть и судьба целого мира.

Вдалеке появляются серебристые очертания отзвука – Леллия снова указывает нужное направление. Жизнь несет меня к смерти.

Продолжая двигаться вперед, миную отзвук, а с ним и последние крупицы света и погружаюсь в настоящее ничто. Море сменяется равнодушной, стылой пустотой. Вокруг нет абсолютно ничего, лишь под ногами ощущаются песок и гладкие скалы.

Подавляю подступающий страх, не позволяя ему лишить себя решимости, и, чтобы скоротать время в пути, принимаюсь тихо напевать себе под нос, а после и вовсе завожу полноценную песню, как будто могу заполнить своим голосом окружающую пустоту.

Однако пою я вовсе не слова, изображенные на моей коже. Нет, в моей песне имя «Ильрит» сплетается со словом «любовь». Такое чувство, будто я слышала ее бесчисленное множество раз, и эта песня так или иначе стала лучшим моим произведением. В глубине души я точно знаю, что права, и это – нечто великое и настоящее, возникшее в жизни, полной отрицаний и неудачных попыток.

Минуты тянутся будто часы, которые, в свою очередь, представляются днями. Под этой водной толщей время будто уплотняется. И все же кажется, что я в мгновение ока попадаю в нужное место.

Сорок два

Сознаю, что наконец-то добралась, когда в голове начинает звучать новая песня – точнее, мелодия без слов, смысл которой я понимаю без труда, как будто собеседник задает прямые вопросы.

– Кто ты? – посредством диссонирующей и в то же время гармоничной песни интересуется могучий голос. На миг смолкает, потом заканчивает: – Ты не моя возлюбленная.

– Я не Леллия. – Неужели нанесенные на тело узоры, призванные обеспечивать защиту, представляли меня как ее? Наверное, именно поэтому я сумела найти путь сюда с помощью отзвуков, пройти сквозь охрану Крокана и лично предстать перед ним. – Но я здесь, чтобы вам служить. Принести себя в жертву, чтобы вы сумели обрести покой.

– Значит, они вновь потерпели неудачу.

В царящей здесь вечной ночи я не вижу даже очертаний Крокана.

– Почему они потерпели неудачу? – осмеливаюсь уточнить я.

«Это ты не справилась», – насмешливо подсказывает тихий голос. Несмотря на все усилия, меня отчего-то оказалось недостаточно.

Вспышка зеленого света, движение в темноте… и внезапно я окружена тысячью извивающихся щупалец, сплетающихся из потоков и теней, которые, питаемые его гневом и яростью, перекрывают мне все пути отступления. Почти зеркальное отражение корней Древа жизни.

– Совсем скоро взойдет Кровавая луна, и все барьеры между мирами истончатся.

Древний бог все-таки появляется из темноты. Огромный, как настоящая гора, с зелеными глазами того же редкого оттенка, что и вспышки, которые случаются порой на закате, когда солнце опускается за горизонт.

– Но, возможно, ты станешь достойным сосудом. – Раздраженные, злые щупальца смыкаются плотнее. – Отдай ее мне, человек. Вбери в себя Леллию, ее дорогое и в то же время хрупкое дитя.

Древний бог, извиваясь, ударяет щупальцами по морскому дну с такой силой, что камни подо мной покрываются трещинами. Такое впечатление, будто содрогается весь мир. И тут лорд Крокан начинает петь. Благодаря гимнам древних богов, еще наполняющих мой разум, я понимаю хоть и не все слова, но общий смысл.

Он поет далекому небу, которого не видел с тех давних, изначальных дней, когда в мире еще жили боги, смертные и звери; рассказывает об одиночестве и тоске, о том, как тысячи лет ждал того, кто был обещан.

Тихие, неспешные слова поют одновременно тысячи голосов. В этой песне к лорду Крокану присоединяются все духи и создания глубин. Они зовут… зовут…

«Меня тоже однажды звали».

Моргаю, глядя на серебристый свет, который начинает появляться в воде и, кружась, опускается вниз. Крокан продолжает удерживать меня на месте, лишь потихоньку поднимает выше, словно хочет кому-то представить. Или во второй раз принести в жертву.

«Возьми этот сосуд, – поется в его песне. – Прими ее как саму себя».

Леллия. Я закрываю глаза. Сердце поет вместе с ним. Сколько же боли и огорчений. Для чего? Почему? Бездна образовалась вовсе не из-за беспорядков или происшествий, давным-давно оставивших шрамы на земной поверхности. Ее породил океан слез – то Крокан оплакивал свою жену. Ушедшую богиню.

Где-то на краю сознания я слышу ее дрожащие слова. Не столь ясные и сильные, как в заключенных внутри отзвуков воспоминаниях, а хрупкие, будто щебет голубя со сломанным крылом.

«Все хорошо, – пытаюсь пропеть в ответ. – Я не понимаю, но все хорошо. Возьми меня. Воспользуйся мной».

В ответ доносится только: «Нет».

Я резко распахиваю глаза. В тот же миг собравшиеся вокруг меня серебристый свет и магия вспыхивают в темном море, будто звезды. Крокан разжимает щупальца. Я снова падаю вниз и со вздохом приземляюсь на землю.

Последняя песня Леллии во мне стихает.

– Тебя… не хватит, чтобы ее освободить. – Крокан начинает отступать.

– Постойте… подождите! – Я вскакиваю на ноги и бегу за ним, хотя и сознаю, что он легко способен ускользнуть на невообразимое расстояние. – Вы не можете вот так уйти. – Ответа нет, лишь ощущение, что древний бог все сильнее отдаляется. – Я отдала вам все: свою жизнь, тело и даже воспоминания!

– А мы подарили этому миру свою сущность! – яростно рычит Крокан. В голове вновь возникает монотонный гул – он общается песней, которую исполняют тысячи голосов на тысячах языков, и все они сливаются в единую какофонию звуков. – Мы отдали все, чтобы ты и тебе подобные могли не просто выжить, но и процветать. Поэтому не нужно мне рассказывать о жертвах, человек.

– Поэтому вы требуете себе жертв? В качестве платы за все, что отдали? Как награду?

Поднимаю голову, без тени страха уставясь на древнего бога. Что еще он может у меня отнять? Я уже и так отдала все, что имела.

– Я не требую жертв. Понятия не имею, почему народу, который некогда любил и почитал меня, пришли в голову столь извращенные мысли.

Я… тоже не в курсе. Пытаюсь поискать ответ в тайниках сознания, но там пусто. Я не помню ни кто я, ни что знаю или видела, однако все же понимаю древнего бога.

– Единственное, что я хотел от тебя, – проверить, сумеешь ли ты принять в себя дух моей супруги и тем самым ее освободить. Но смертное существо, несмотря на все помазание, никогда не сможет стать заменой.

Крокан уже собирается отстраниться, однако внезапно на что-то отвлекается. Спокойные воды прорезает голос, столь прекрасный, что на глаза наворачиваются слезы. Чуть расслабившись, смыкаю веки.

Я знаю этот голос… Он манит и зовет. Умоляет… меня вернуть.

Сперва мне кажется, что этот звук – просто воспоминание, всплывшее из глубин сознания в последние мгновения земной жизни. Однако голос становится все громче… Нет, чувства меня не обманывают.

Щупальца шевелятся и раздвигаются, открывая взору зависшую в серебристом свете фигуру сирена с платиновыми волосами и карими глазами, в которых сияют янтарные искры.

Сорок три

«Ильрит».

Я знаю этого мужчину. Всем сердцем, душой и телом. Я размышляла о нем, обижалась на него, сопротивлялась его обаянию и практически им восхищалась. Я всеми силами старалась сдержаться и не угодить в его объятия, но после с готовностью отдала ему всю себя.

Он смотрит прямо мне в глаза, поет для меня, и с каждым словом воспоминания возвращаются. Вот уже я могу вместе с ним спеть каждую строчку песни, а вместе со словами приходят и фрагменты памяти. Эту песню он пел в море той ночью, когда я вручила ему свою жизнь, а потом, смело оставляя Вечноморе, напевал мне перед сном как колыбельную, чтобы успокоить, защитить, придать сил. Эта песня, спетая им мне и для меня… стала нашей.

Я присоединяюсь к нему, и наши голоса возносятся все выше. Каждый звук – это исполняемая двоими симфония. Мы полностью отдаемся музыке и, отбросив всякую сдержанность, вручаем друг другу себя без остатка. Сейчас это нечто большее, чем слияние плоти на пляже или единение разумов на балконе.

Когда стихает последняя нота, весь мир будто замирает, и не остается ничего, кроме нас двоих.

Я моргаю, силясь понять, что происходит. Дымка нашей песни постепенно рассеивается, и ко мне в полной мере возвращаются воспоминания об именах, местах и людях, отчего разум становится почти болезненно переполненным.

Я слышу скрип корабельных снастей, разговоры матросов и их тяжелые шаги. Ощущаю, как щекочут руку волосы моей сестры Эмили, когда крепко сжимаю ее в объятиях перед тем, как отправиться в очередное плавание – каждый раз прощаюсь с ней будто навсегда. Мне почти хочется чихнуть от запаха отцовского одеколона, вполне приятного, но слишком уж насыщенного. А гладкие шелка, которыми торговала мама…

Утерянные воспоминания возвращаются все до единого, даже те, которые я отдавала добровольно, готовая расстаться с ними раз и навсегда. Чарльз… в деталях представляю себе его лицо, черты которого посуровели как под влиянием безжалостного моря, так и от жестокости его собственного сердца. Все его родинки и веснушки некогда олицетворяли желание, а после порождали только боль и страх. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: он вовсе не тот монстр, что поселился в моей памяти, а усталый, озлобленный человек, не вызывающий ни нежности, ни жалости, ни страха.

Меня уже не охватывает желание напрочь стереть все воспоминания о нем. Пусть остается, ведь он – всего лишь глава в моей жизни, эпизод в истории, на котором я больше не хочу задерживаться. Начался, закончился и теперь не имеет никакого значения. Он настолько мимолетен в общей картине мира, что сейчас мне кажется почти комичным вообще заострять на нем внимание. Во мне нет ни ненависти, ни страха, ни обиды, ни сожаления. По отношению к Чарльзу не осталось ничего, кроме холодного безразличия.

Но мужчина, зависший посреди Бездны, у верхнего края этой богом забытой дыры, значит для меня все. Он – мое сердце. И будущее, которое я с трудом могу себе представить.

О, Ильрит… Как он здесь оказался?

В окутывающем сирена серебристом свете видно, что линии и точки покрывают его тело целиком. Сейчас он напоминает мое зеркальное отражение. Интересно, если нас поставить друг напротив друга, насколько идеально совпадут наши узоры?

Да, Ильрит здесь, рядом, несмотря ни на что, и наша песня, которой никогда не суждено было появиться на свет, не умрет. Но я не верю собственным глазам – точнее, не хочу. На что он пошел, чтобы сюда спуститься?

Внутри все сжимается. Отходя от Крокана, двигаюсь навстречу Ильриту. Тянусь к нему, несмотря на все трудности и благоразумные мысли.

– Почему ты здесь? Ты не можешь… не должен…

Эти слова по-прежнему определяют наши отношения. При виде его я разрываюсь на части. Мне вновь хочется вернуться в верхнее море, где пока еще процветает жизнь – правда, ненадолго, поскольку я с треском провалила свою миссию усмирить гнев лорда Крокана.

– Ты знаешь, зачем я пришел, – спокойно отвечает Ильрит, глядя мне прямо в глаза. В глубине сознания я слышу, как он почти мурлычет свою песню.

Мне известно, что означают узоры на его теле. Только вот он не должен их носить. Это вроде как невозможно. Ведь жертва – это я. Разве что когда меня сбросили в Бездну, открылся путь для подготовки нового подношения.

– Нет, я не позволю тебе пожертвовать собой.

Ильрит вскидывает брови, потом с легкой улыбкой качает головой. Я наконец-то до него добираюсь. Такое чувство, будто для этого пришлось пересечь весь мир. Однако я здесь и могу к нему прикоснуться. Когда он сжимает мои руки, я едва не задыхаюсь от волнения.

– Виктория, я вовсе не намерен жертвовать собой, – мягко поясняет он. – Я пришел, чтобы вернуть тебя обратно.

– Но…

Он поворачивается лицом к Крокану. Похоже, древнего бога забавляет такой поворот событий – ну, судя по его извивающимся щупальцам и блеску в изумрудных глазах. Ярость Крокана стихает… на данный момент.

– Ваша великость, я пришел к вам, чтобы попросить вернуть мне эту женщину. Если она не в силах усмирить ваш гнев, тогда позвольте ей остаться со мной в Вечноморе до конца наших дней, а после мы вновь предстанем перед вами, чтобы добровольно предложить себя.

– Ее отметили для меня. Ваш народ дал обещание – клятву. Такие вещи не так-то просто нарушить.

«Мне ли не знать?»

Я постоянно платила за нарушенные клятвы. И… так устала от цены.

– Разве вы не собирались меня отвергнуть? – Я на полшага приближаюсь к Крокану. Древний бог на мгновение напрягает щупальца, выдавая свое недовольство. – Вы сказали, я не гожусь. Что я провалилась как подношение. Если я так ужасна, тогда отпустите меня.

Ильрит переплетает наши пальцы.

– Я пришел, чтобы поменять порядок вещей, изменить саму судьбу. Лорд Крокан, я хотел бы предложить другое соглашение. Как видите, мы ни перед чем не остановимся, чтобы быть вместе. Бури стали сильнее, гниль постоянно растет. Очевидно, для вас она значит гораздо меньше, чем для меня. Поэтому прошу, верните ее мне.

– Расскажи, что она для тебя, – требует Крокан.

Кивнув, Ильрит вытягивает руки, как будто пытается обхватить весь мир, и Бездну наполняют звуки песни. Он испускает бесформенные, текучие, словно море, ноты, которые нитями чистого света отделяются от окружающего его сияния, а после, скручиваясь, расщепляясь, меняя форму, плывут сквозь окружающий нас эфир. Я узнаю их по изменяющимся узорам на наших телах. Видимо, так и родился язык богов – из этого эфира, откуда возникла вся жизнь и куда все мы в результате возвращаемся.

Эта песня похожа на ту, которую Ильрит пел во время церемонии прощания, но сейчас я могу по-настоящему оценить ее смысл и великолепие. В ней тоже рассказывается история нашей любви, но без всяких недомолвок. Он не подбирает слова, не замалчивает факты, и такая откровенность обладает некой особой силой. Ильрит бьет себя в грудь кулаком и доносит свои мольбы через музыку.

На душе становится так легко, что я едва касаюсь ногами земли. Он меня хочет, искренне и безраздельно. Он меня хочет! Никогда не думала, что так приятно снова ощутить себя желанной. И не надеялась, что такое вновь произойдет. Даже если бог не удовлетворит просьбу Ильрита, этого мгновения мне более чем хватит, чтобы обрести покой до скончания веков.

Но достаточно ли этого Крокану, чтобы согласиться на предложение Ильрита? Древний бог замирает, прислушиваясь, и слегка покачивается в такт песне.

Упав на колени перед божественным существом, Ильрит выпевает последнюю протяжную ноту и умолкает.

Будь я по-прежнему собой, непременно задержала бы дыхание. Ильрит не двигается. Мы оба застываем в ожидании приговора. Признаться, мне не верится, что мольба моего возлюбленного подействует, однако Крокан поворачивается ко мне.

– А что насчет тебя? Какова твоя песня?

– Моя песня?

– Да, он так красноречиво обнажил себя. Но нам хотелось бы знать, не одинок ли он в своих чувствах? Ты испытываешь то же самое?

«То же самое…» – мысленно повторяю я.

Я слышала песню Ильрита – и сейчас, и когда покидала мир смертных. Мне известно, что означают все ее звуки, и все-таки я до сих пор сомневаюсь. Что же я чувствую? И что чувствует он?

Все происходит так быстро и неожиданно… слишком поспешно. Кажется, будто я знаю Ильрита всю жизнь, однако это не так. Мы стали такими, как сейчас, только потому, что наших отношений не могло существовать. Нам вообще не стоило быть вместе, и мы сошлись без страха и сомнений лишь потому, что ничего не ожидали друг от друга. Нам не полагалось будущего, а посему вопросы о том, может ли у нас что-то получиться, не имели смысла. «Мы» существовали только в мечтах, но не в реальности.

И все же мне хочется понять, что для нас еще возможно.

Свою песню я начинаю… с конца. С того, что происходит здесь и сейчас. С размышлений о том, кем мы могли бы стать друг для друга, если бы нам дали шанс и сам мир был устроен несколько иначе.

Моя песня льется медленно – так же, как мне хотелось бы, чтобы развивались наши с Ильритом отношения. Она столь же хрупкая, как мое собранное из осколков сердце. Я никогда не позволяла себе мыслей о том, что могло бы быть дальше, и даже не помышляла о новой любви. Какие уж тут чувства, когда сердце разбито?

Предполагалось, что все просто: я буду в течение отпущенных мне пяти лет эгоистично наслаждаться жизнью, а потом умру без лишних раздумий. Но все произошло совсем иначе. Все эти годы я заботилась не столько о себе, сколько о родных и своей команде, а моя смерть не стала быстрой и бездумной. Она обернулась целым клубком сложностей, за которые мне не стоило цепляться, и все же я не желаю их отпускать.

По ходу повествования я нахожу нужные ноты и вкладываю себя в каждую из них, а закончив, опускаюсь на колени рядом с Ильритом. Крокан не двигается.

– Вы тронули меня, смертные. Но, что еще важнее, вы тронули мою возлюбленную. – Глаза лорда Крокана подергиваются дымкой, как будто он закрывает их, чтобы пообщаться со своей супругой, заключенной в дереве высоко над волнами.

Вспоминаю, как Ильрит отвел меня на пляж. Я представляла тогда, что Леллия смотрит на нас из своей древесной тюрьмы и думает, что наконец-то подношение оказало должное уважение им с Кроканом. Но не готовностью принести себя в жертву и расставанием, а любовью.

– Я дам вам последний шанс, – объявляет древний бог. – Вы должны вернуться на поверхность и воспользоваться возможностью быть вместе. Но как долго она продлится, в конечном счете зависит только от вас.

Ильрит бросает на меня недоверчивый взгляд, и на его губах расцветает улыбка облегчения. Он считает, мы победили. Однако я, учитывая опыт в подобных переговорах, полагаю, что не все так просто.

– Что нам нужно сделать, если мы хотим сохранить эту возможность как можно дольше? – прямо спрашиваю я.

– Сперва вы должны постичь древние истины о том, как возник этот мир… а потом мы объясним, что от вас требуется.

Сорок четыре

И лорд Крокан принимается рассказывать, но не с помощью слов. Он поет древнюю песню, которая, подобно отзвукам, приведшим меня сюда, рисует в воображении картины. Настолько яркие, что создается впечатление, будто я лично проживаю каждое мгновение – словно бы это мои собственные воспоминания. Однако, в отличие от мерцающих отзвуков, гимны Крокана льются ровно и уверенно. Воспоминания Леллии блеклые и обрывочные; образы Крокана отличаются четкостью.

Мир молод.

Все древние боги предстают перед нами во всем своем могуществе. Я не в силах постичь их суть, пусть и смотрю на них глазами Крокана. Они большие и в то же время маленькие, имеют форму, но способны заполнять собой все пространство, однако благодаря его рассказу я чувствую, будто знаю их. Мы сородичи.

Среди вечных существ есть особая ветвь: духи, которые формируют структуру мира – от воды до огня и воздуха. Они бродят среди смертных – последнего достижения, вышедшего из-под божественных резцов.

Создана Завеса.

Леллия отказывается уходить. Здесь ее народ, ее смертные дети. Крокан тоже им нужен, ведь смерть идет рука об руку с жизнью. Он не бросит ее, просто не может, как и их.

И вот так два бога остаются по эту сторону Завесы, за которую уходят остальные представители их рода. Крокан провожает заблудившиеся души в Запределье; Леллия заботится о том, чтобы сохранить в мире, который сама помогла создать, зарождающуюся новую жизнь. И на какое-то время воцаряется мир.

Слова о появлении первых сирен наполняют меня теплом. Эти существа достаточно сильны, чтобы коснуться самых глубин, где царит ее возлюбленный. Их кузенами, обитающими на земле, становятся дриады. Потом появляются и другие создания…

Время идет, невозможно быстро и одновременно медленно. То, что смертным представляется веками, божественным, потусторонним существам кажется не более чем мгновениями.

Умирают первые поколения, и Крокан провожает их души. Потом уходят из жизни их дети. И дети их детей. Этот процесс непрерывен и не требует усилий, однако живые постепенно все сильнее отдаляются от своих божественных опекунов. Их истории тускнеют, теряются. С каждым последующим поколением народы все меньше поклоняются древним богам и их понимают.

Начинаются магические войны.

На людей охотятся. Родичи сражаются друг с другом. При виде их страданий сердце Леллии обливается кровью. Она больше не находит нужных слов для общения со своими детьми. Они не слышат – или не хотят слушать – как богиня умоляет о мире.

Возникает Грань.

Нахлынувшее на нее горе по силе сравнимо с землетрясением, способным пошатнуть самые основы мироздания. Песня становится больше похожей на крик. Боль немного ослабевает, когда в мир, где живет Леллия, возвращается людская королева и собственноручно у подножия алтаря богини жизни сажает дерево. Дом, где усталая богиня, чьи дети больше не поют ей, как когда-то, может укрыться в своем горе. Ее голос становится слабым и надломленным, и, чтобы залечить израненное сердце, она на время прячется внутри дерева.

Корни растут все глубже.

Она погружается в землю, в опору мира смертных, которая поддерживает жизнь, природу и магию. Собственные силы Леллии начинают иссякать.

«Пойдем со мной, любимая, – умоляет Крокан. – Здесь больше нет для нас места».

«Я пока нужна им. Еще немного», – неизменно отвечает она, и голос ее с каждым разом становится все слабее.

Их дуэт сохраняется. Крокан поет для нее из тьмы, тоскуя по свету и желая вновь ее увидеть; поет всеми голосами, которые звучали раньше, а Леллия отвечает голосами тех, кто еще только появится.

Но ее песня звучит все слабее и тише.

Вскоре дуэт переходит в соло.

«Пойдем со мной, любовь моя, – умоляет Крокан. – Осталось мало времени».

Ему никто не отвечает.

Песня смолкает. В груди поселяется тяжесть, горло сжимается, глаза жжет от подступающих слез. Три тысячелетия тоски. Служения смертным, которые больше не помнят или не понимают их слов.

Ильрит рядом со мной сгибается пополам, одной рукой прикрывает рот, другой хватается за грудь, как будто силится вырвать собственное сердце. Я обнимаю его, облегчая прикосновением невыносимое бремя одиночества. Он издает долгий, печальный звук. Я невольно ему вторю.

Песня, которую мы с ним поем, меняется. Она по-прежнему лишь наша, но тяжесть того, что мы сейчас увидели и узнали, оказывает на нее сильное влияние.

– Я ошибалась, – хрипло бормочу я. – Заблуждалась на ваш счет. Неверно расценила, что происходит. Я думала, у вас вражда и вы, возможно, держите ее в плену. Но она сама решила остаться и продолжать подпитывать мир своей силой, даже зная, чем это может для нее закончиться… Вы же хотели только освободить ее и вернуться к своим сородичам… спасти ее. – Выпрямившись, поднимаю взгляд на Крокана. Его изумрудные глаза блестят.

Где-то в их глубине скрывается настоящая, искренняя любовь, способная вознести на самую высокую гору или утянуть на дно глубочайшего моря. Вот она, передо мной. Но и рядом со мной тоже.

– Как нам это исправить? – уточняю я, пока Ильрит пытается взять себя в руки.

– На поверхности об этом понятия не имеют, – тихо произносит Ильрит. – Мы ничего не знали.

– Потому что больше не слушаете. – Рык Крокана походит на раскаты грома. – Вы не обращали внимания на ее крики, а когда она начала шептать, попросту повернулись к ней спиной.

– Ненамеренно! – Ильрит умоляет древнего бога о понимании.

– Вы, смертные, продолжали требовать все больше и больше. Ваш мир высасывал из Леллии магию и жизнь, пока от нее ничего не осталось!

– Как это исправить? – гневно вклиниваюсь я в разговор двоих мужчин. – Неважно, как до этого дошло. Споры о прошлом ей ничем не помогут. Что нам теперь делать?

Крокан замирает и вновь переводит на меня взгляд изумрудных глаз, более задумчивый, хотя по-прежнему напряженный.

– Через три года взойдет Кровавая луна, а вместе с ней появится последняя возможность вернуть Леллию в царство вечного. Вы должны освободить ее до того, как это случится, поскольку после Завеса вновь уплотнится и таким, как мы, не удастся ее пересечь. Мы должны уйти, пока граница достаточно тонка, не позднее ночи Кровавой луны, иначе окажемся заперты в этом мире еще на пятьсот лет. Столько моя возлюбленная не выдержит.

А поскольку сирены отправляют подношения только раз в пять лет, до тех пор больше никто не спустится в Бездну. Выходит, помочь ей можем только мы с Ильритом.

– Она не выдержит… – повторяю я, обратив внимание на выбранные им слова. – Почему? Что ее ранит?

Крокан перемещается, заставляя колебаться воду вокруг нас.

– Когда настало время смертных, а Завеса закрыла нам доступ к изначальной сущности мироздания, оказалось, что она, как и я, не создана для жизни в этом мире. Наши собратья ушли давным-давно, но она пожелала остаться и присмотреть за зародившейся здесь молодой жизнью. Я остался с Леллией, заботился о ней, по мере сил присматривал за ее творениями. Я пересекал Завесу и приносил с той стороны силу, необходимую нашему виду… но ее хватало ненадолго. Первый король эльфов пообещал, что, как только наша магия закрепится в этом мире, из числа достойных смертных будет выбран новый хранитель, призванный следить за столпом жизни – ее деревом, и тогда мы сможем уйти. Но хранителей нет, и никогда не было. Она же увядает и умирает. Моя возлюбленная не проживет еще несколько десятилетий.

Его боль и мука отчетливо отдаются у меня в сознании. Пытаюсь скрыть невольную дрожь.

– Есть ли способ придать ей сил? – уточняет Ильрит. Ему явно трудно говорить. Разумы смертных не созданы для такого общения. Наверное, тем фактом, что наши сознания еще в целости и сохранности, мы обязаны защите помазания и, возможно, воле самого Крокана.

Вокруг нас все плотнее сжимаются раздраженные, злые щупальца.

– Неужели вы, смертные, полагаете, что способны найти решение божественной проблемы, которое не под силу даже мне? Что вы сравнимы могуществом с первым королем эльфов, общавшимся с богами?

Внезапно давление становится невыносимым – как будто древний бог, даже не прикасаясь, стискивает меня мертвой хваткой. Сглотнув, стараюсь поглубже вдохнуть и расправить грудную клетку. Должно быть, почувствовав это, Крокан отступает в сторону.

– Знаю, – мягко продолжает он, почти извиняясь за свой темперамент. Ильрит тоже облегченно вздыхает. – Есть лишь один способ спасти Леллию: ее нужно освободить от Древа жизни, иначе она умрет и заберет этот мир с собой. Жизни для существования необходима ее магия, но если Леллия и дальше останется здесь с теми, кого создала, то найдет свой конец.

И мир при любом раскладе лишится богини жизни.

– Позвольте нам вернуться. Даруйте безопасный проход, и мы ее освободим. – Сделав шаг вперед, протягиваю к нему руки, умоляя понять побуждения смертных. Но как заставить бога осознать, насколько коротка, почти мимолетна наша жизнь и как мало в результате нам удается познать? Крупицы истины падают среди смертных так же легко, как песчинки в песочных часах времени, и теряются меж веков. – Как сказал мой возлюбленный, наверху не знают о том, что происходит, но если вы благословите наши разумы и тела своей защитой и предоставите нам безопасный проход, мы станем вашими посланцами.

Крокан замирает, словно обдумывая мои слова.

– Я пытался разговаривать с каждым из их служителей веры, как они себя называют, – презрительно бросает Крокан. – И пробовал объяснить им, что нужно делать.

Значит, я не ошиблась. Герцог Ренфал довольно долго втайне общался с древним богом, и не только…

– Герцог Ренфал хотел погубить дерево, – шепчу я.

Крокан издает звук, похожий на согласие.

– Что? – потрясенно выдыхает Ильрит.

– Он знал, что сирены никогда не согласятся срубить дерево, – вкратце поясняю я, поворачиваясь к нему. – Поэтому, чтобы освободить Леллию, герцог принялся ослаблять его, как только мог, тогда как лорд Крокан старался вызволить ее с помощью гнили. А так называемая ярость лорда Крокана стала для Ренфала отличным поводом рубить корни и древесину. Наверное, герцог надеялся, что в какой-то момент Леллия сумеет вырваться на свободу.

Поразмыслив над этим, Ильрит вновь поворачивается к древнему богу.

– Если мы освободим леди Леллию, что произойдет потом?

– Следуя естественному порядку жизни и смерти, я заключу ее в объятия, и мы вместе покинем этот мир, – без особых эмоций поясняет Крокан, как будто про себя вовсе нас не проклинает.

– Вы сказали, жизнь нуждается в ней, чтобы существовать. Если леди Леллия уйдет, что случится с жизнью в этом мире?

– Жизнь циклична, смерть неотвратима. Нас такие вещи не волнуют.

– Зато волнуют нас, смертных, – выпаливаю я. – Мы хотим жить и процветать. Иметь возможность построить лучшую жизнь, какую только можем себе позволить. И Леллия тоже этого хочет, вот почему до сих пор не освободилась из своей клетки, даже после того, как стала слабеть и разлагаться. Она знает, на что идет, и все же остается здесь… поскольку желает, чтобы о нас позаботились.

– Однажды, в свое время, в эти земли вернется жизнь. Или же найдет способ там задержаться.

Подобное спокойствие древнего бога, его безмятежная отстраненность от мира меня безмерно раздражают. Впрочем, чего еще можно ожидать от бога смерти? Жизнь вовсе не его ответственность и забота.

– Она дерзка, как и моя возлюбленная, – заканчивает Крокан.

Ломаю голову в попытке придумать, что еще можно сделать. Изначально ведь предлагалось…

– Вы упоминали о хранителе?

– Это обсуждалось с первым королем эльфов, – признает Крокан.

– И что нужно сделать?

– Все детали он обговаривал с моей возлюбленной. Меня же волновало только, чтобы ее желания исполнились.

Задумчиво прикусываю губу. В голове теснится столько мыслей, что почти больно. Должен же найтись какой-то путь, хотя бы и неизведанный. Я непременно отыщу его. Ясно одно: леди Леллию необходимо освободить. Если она умрет в дереве, мир непременно погибнет. Однако, вызволив ее, мы, возможно, сумеем решить проблему.

Из мрака снова проступает массивная голова Крокана с сияющими зелеными глазами. Он смотрит прямо на меня, заглядывает в душу, пытаясь выяснить, на что я способна. Выпрямляюсь во весь рост и вскидываю голову, проявляя ту же решимость, с которой преодолевала Серый проток или противостояла Чарльзу в зале Совета.

– Я научу тебя ее песне и позволю вам уйти, – наконец сообщает он.

Крокан снова обхватывает меня щупальцами, однако на этот раз удерживает очень осторожно, почти с нежностью – так ребенок баюкает любимую куклу. Я ощущаю себя почти невесомой.

– Виктория… – Ильрит устремляется вперед, не касаясь земли, как будто плывет в окружающем нас эфире.

– Не надо, – удерживаю его и оборачиваюсь через плечо – пусть видит, что я спокойна. – Я поклялась спасти Вечноморе и весь мир и доведу дело до конца.

В его глазах мелькает боль. Ильрит за меня боится. Возможно, не зря… Понятия не имею, что будет дальше, но не сомневаюсь в правильности сделанного выбора. Что бы ни ждало меня впереди, я не пожалею о принятом решении. Моя жизнь полна. Я плавала по всем морям, погружалась в морские глубины. Познавала любовь, потом теряла и находила снова. Я выбрала цель, хотя могла бы избежать ответственности.

Моя песня закончена.

Вновь поворачиваюсь лицом к Крокану, и разум наполняют тихие слова. Я несколько месяцев разучивала и повторяла гимны древних и сейчас с готовностью принимаю новую песню. Отчасти я уже ее знаю – слышала в отзвуках, во время изгнания гнили из дочери Шила, Йенни, в кровоточащих корнях дерева, в шелесте ветвей над головой, когда мы с Ильритом занимались любовью.

Эта песня придает мне четкую цель. По воде разливается свет, придавая всем узорам на коже, даже самым свежим, серебристый оттенок. Когда Крокан отпускает меня, разум поет с ним в гармонии.

Смертные не могут в полной мере понять песни одного бога. Но двоих? Дуэт… Молча подхожу к Ильриту и прижимаюсь лбом к его лбу, напеваю несколько слов, укрепляя разум любимого и омывая его благословениями Леллии, которых хватит, чтобы выбраться отсюда невредимыми.

– Пожалуй, мы пойдем, – сообщаю я.

– Ступайте и добейтесь успеха. Через три года взойдет Кровавая луна. Так или иначе я верну себе жену, даже если для этого мне придется разорвать мир на части. – Он шевелит щупальцами, вздымая со дна ил и закручивая течение в водоворот. – Так что возвращайтесь в свой мир и не подведите нас.

Сорок пять

Потоки воды постепенно замедляются, и шум в ушах стихает. Окружающая нас субстанция становится спокойной; ощущение, будто рядом с нами что-то движется, полностью исчезает. Нас с Ильритом только что доставили на большой скалистый выступ, откуда открывается вид на глубокое логово Крокана, и в течение нескольких долгих секунд мы просто ошеломленно молчим.

Я первой прихожу в себя.

– Что ты… Как?

«Ну ладно, я еще не полностью оправилась».

Ильрит по-прежнему излучает сияние. Только теперь замечаю, что к его рукам, ногам, шее и туловищу с помощью лент прикреплены маленькие кусочки дерева – без сомнения, взятые у Древа жизни для собственной безопасности. Очередная кража, невольно нанесшая вред дереву… но ради благой цели.

Не отвечая, Ильрит берет мое лицо в ладони, неторопливо притягивает меня ближе и целует. Решительно, но нежно; мягко и в то же время требовательно.

Все мысли тут же улетучиваются. Стискиваю его руки чуть выше локтей и прижимаюсь к нему всем телом. И мы забываем обо всем, на краткий миг захваченные радостью, облегчением и страстью.

Оторвавшись, наконец, от моих губ, Ильрит прижимается лбом к моему лбу.

– Я понял, что не смогу, – дрожащим голосом рассказывает он, кажется, вот-вот готовый расплакаться. – Эти три месяца стали для меня невыносимыми. Потеряв тебя, я все время думал только о том, что у нас с тобой было и что могло бы быть. О тех днях, которые в глубине души считал самыми светлыми в своей жизни. О нас…

– Три месяца? – повторяю я, из всех его слов сосредоточившись лишь на этих двух, поскольку остальная его речь слишком ошеломляет, вызывая в душе настоящую бурю эмоций. – Нет… прошло всего несколько часов, самое большее день.

Слегка нахмурившись, Ильрит медленно качает головой.

– Возможно, для тебя так и было. Трудно сказать. В этом царстве, промежуточном между жизнью и смертью, время течет не так, как наверху.

– Тогда нам нужно торопиться. Возможно, каждая минута здесь равняется часу или даже дню там.

Я первой шагаю вперед и начинаю карабкаться по валунам и подниматься по узким песчаным тропинкам между скалами. Ильрит мне помогает. В этом странном, окружающем нас эфире он парит в воздухе, словно плывет, хотя временами ему все же приходится опускаться на землю.

– А твои узоры? – спрашиваю я.

– Разновидность помазания. Как только жертва принесена, разрешается отметить новую.

– И это позволило тебе спуститься в Бездну. – Мои прежние подозрения подтверждаются. – Поверить не могу, что ты пожертвовал собой.

– А я не понимаю, как мог пожертвовать тобой. – Ильрит берет меня за руку. – Моей песенной половинкой.

Немного успокоившись, ловлю его взгляд и почти чувствую через пульсацию в сплетенных пальцах, как бьются в унисон наши сердца.

– Песня, которую мы дуэтом пели там, внизу… – тихо начинаю я и замолкаю.

– То была песня наших душ, слившихся в единое целое, – заканчивает за меня Ильрит.

– Нам с тобой суждено быть вместе? – Я потратила так много времени на изучение гимнов древних богов, но даже не удосужилась узнать, что означает «песенная половинка». Хотя я ведь тогда не думала о любви.

– Это не судьба. – Ильрит снова двигается вперед, напоминая, что у нас мало времени. Я помогаю отыскать путь. Он тем временем продолжает объяснять. – На самом деле, существуют истории, в которых говорится, что песни одних душ сливаются более естественным образом, чем песни других. Если угодно, можно называть это судьбой. Однако наши песни формируются вместе с нами, меняясь в зависимости от нашего выбора и пережитого опыта. Мы сами создаем свою песню, а не песня создает нас.

Я едва заметно улыбаюсь. Ко мне полностью вернулись воспоминания, и теперь я вижу все обстоятельства, которые привели меня сюда, словно бы передо мной развернулось поразительно яркое полотно.

– Никогда не думала, что снова влюблюсь.

– Ты на меня за это злишься? – Он, похоже, искренне обеспокоен.

– Ни капли. – Я сжимаю его пальцы. – Хотя это и пугает. Впрочем, в данный момент у меня есть другие, гораздо более серьезные причины для страха.

Я чуть не рассказываю ему о Чарльзе, но сейчас не время и не место. Поговорим, когда можно будет полностью сосредоточиться на беседе, чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос.

Мы продолжаем подниматься из глубин, и глубокий мрак остается позади. В душе звучит песня леди Леллии, тихая мелодия, помогающая выбраться из Бездны точно так же, как песня Крокана привела меня к нему. Когда мы уже направляемся к лодке, чтобы пуститься в путь по лавовой реке, взгляд притягивает серебристый силуэт.

На этого мужчину я, даже не будучи в полной мере собой, обратила внимание еще во время спуска. Казалось бы, просто дух, который пытается выбраться из Бездны в пресловутую Серую впадину, однако же чем-то он меня привлек. Мгновенно накатывают воспоминания о заполонивших впадину злобных духах, а следом чувство вины за то, как я положила конец их существованию. Пусть это всего лишь один мужчина, одна душа, я не позволю ему превратиться в одно из тех созданий, полных ненависти и ярости. Я, Виктория, никого не бросаю в беде.

– Минутку.

– Виктория…

– Я быстро. Лишний дух никому из нас не нужен.

Я направляюсь к мужчине. Ильрит следует за мной.

Я двигаюсь быстрее, чем убегающая душа. В отличие от него, я не скована никакими ограничениями и могу свободно передвигаться по Бездне, поэтому успеваю преодолеть разделяющее нас расстояние и подойти к нему, пока он карабкается на очередной валун. Из-за тумана и скудного освещения трудно что-то рассмотреть как следует, поэтому, лишь приблизившись к нему, я узнаю его пальто. Более простое, чем его обычные наряды, однако материал и искусный пошив безошибочно выдают достаток владельца. Может, именно поэтому дух с самого начала притянул мое внимание.

Не замечая моего присутствия, он бормочет что-то себе под нос. Странно видеть, как шевелятся его губы, из которых вылетают слова, поскольку в этом месте, похоже, возможны любые формы общения.

– Я должен вернуться. Я им нужен… нужен Катрии. Я так и не рассказал ей правду. Она должна знать. Гребаный корабль, чертово чудовище… будь все они прокляты, – резким, холодным тоном бросает дух. Никогда не слышала, чтобы он говорил с такой ненавистью.

В борьбе за то, чтобы добраться до Серой впадины, этот мужчина уже теряет обычные для себя теплоту и сострадание. Он не сможет вернуться в Природные Земли, а если бы и мог, сгорел бы в солнечном свете, навсегда стал лишь воспоминанием. Ему больше не суждено увидеть дочерей.

– Ты знаешь этого мужчину? – тихо спрашивает Ильрит, возвращая меня в настоящее, и я сознаю, что выпустила его руку и потрясенно прикрываю рот кончиками пальцев.

– Знаю, – отвечаю мысленно, обращаясь только к Ильриту. – Лорд Кевхан Эпплгейт был моим нанимателем. Точнее, другом и вторым отцом. Он находился на корабле, когда тот пошел ко дну. Ильрит, я не могу позволить ему превратиться в духа.

Почти ожидаю, что Ильрит мне откажет, однако в очередной раз поражаюсь, насколько близко к сердцу он принимает мои заботы.

– Если он важен для тебя, значит, важен и для меня. Давай отведем его подальше от впадины.

– Спасибо.

– Виктория, для тебя – что угодно, – прямо заявляет Ильрит, не оставляя места для колебаний или сомнений.

Опускаюсь на колени рядом с Кевханом и кладу руку ему на плечо. Вздрогнув, он поворачивает голову и при виде меня шире распахивает глаза. Несмотря на безмерное чувство вины, выдавливаю ободряющую улыбку. Он оказался здесь из-за меня, и самое малое, что я могу сейчас сделать, – помочь ему не превратиться в духа. А после, когда уладится дело с Кроканом, Кевхан сам выберет момент, чтобы уйти за Завесу.

– Лорд Эпплгейт, не нужно сопротивляться. Все будет хорошо, – как можно мягче произношу я вслух, ведь для него так более привычно.

– В-Виктория? – заикаясь, бормочет Кевхан, и его лицо искажается от боли. Откинувшись назад, он садится на корточки и начинает выть, уже не сдерживая непомерного горя. При виде его привычной фигуры, а не плавающего в глубине трупа, я и сама готова расплакаться. – Сирены наслали на нас своих чудовищ и захватили в плен. Мы заперты здесь, в царстве жутких кошмаров.

– Нет… это не…

Как объяснить ему, что произошло? Как сказать, что он умер, ведь Кевхан, похоже, этого не понимает?

Тут его взгляд падает на Ильрита.

– Вот он… монстр! Я не позволю тебе меня удерживать, – с жаром продолжает он. – Я сбегу отсюда и вернусь к своим дочерям.

– Конечно, – мягко соглашаюсь я, понимая, что нам предстоит деликатный разговор. – Но сперва давайте присядем на минутку и поговорим.

– Поговорим? Ты ожидаешь, что я стану сидеть рядом с одним из наших врагов?

– Он друг, – возражаю я.

– Друг? – Кевхан переводит взгляд с меня на Ильрита и обратно, потом сжимает мои плечи. – Они захватили тебя и своими песнями похитили твой разум.

– Нет. Позвольте объяснить…

Кевхан шире распахивает глаза, как будто впервые за все время видит правду.

– Те ранние слухи… были верны с самого начала. Ты заключила сделку с сиреной в обмен на навыки капитана.

– Верно, – с болью признаюсь я. Не потому, что мне стыдно; просто я ненавижу себя за то, что так долго ему лгала. – Но все не так просто…

– Куда уж проще? – Он вскакивает на ноги и, кипя от ярости, нависает надо мной. Да уж, успокоила и подарила мир, ничего не скажешь. – Ты привела нас к сиренам и скормила им.

Не желая распалять его еще сильнее, я остаюсь сидеть и ровным тоном замечаю:

– Если я стремилась привести людей навстречу гибели, то почему за несколько лет не потеряла ни одного члена экипажа? Зачем ждала вместо того, чтобы все это время понемногу скармливать их души сиренам?

Надеюсь, гнев не затмил полностью его разум, и Кевхан в состоянии логически мыслить.

– Ты ждала, пока на корабле окажусь я.

– Кевхан, – твердо и немного раздраженно бросаю я. – Вы, конечно, лорд, а потому считаете себя довольно важным. И в Тенврате вас ценят. Но сиренам нет дела до наших титулов.

– Нет, – легко соглашается он, заставая меня врасплох. – Зато волнуют их собственные. – Не понимаю, о чем речь, поэтому сижу молча в ожидании дальнейших объяснений, однако он неожиданно заявляет: – Ты заключила сделку, чтобы вернуть меня к фейри. – Он тычет пальцем в сторону Ильрита, который молча ждет, не вмешиваясь в наш разговор.

Что это? Бред мертвеца, от горя медленно теряющего разум и здравый смысл?

– Мы имеем дело с сиреной, а не с фейри, – мягко напоминаю я.

Кевхан вдруг разворачивается, будто совершенно позабыв обо мне.

– Я должен вернуться к дочери. Нужно объяснить, почему ей нельзя ходить в лес. Иначе на нее начнут охотиться.

– Постойте… – Я тоже поднимаюсь на ноги. – Хотите сказать, что одна из ваших дочерей связана с фейри?

– Только не притворяйся, что не знаешь. – Он пристально смотрит на меня, потом на Ильрита.

– Понятия не имею. Откуда бы я могла узнать? – Бросаю взгляд на Ильрита. Он в ответ качает головой. – Мы даже не представляем, о чем вы говорите, Кевхан. Клянусь, я лгала только об одном – о происхождении своих способностей. Теперь вы знаете правду. Больше я ничего не скрывала.

Он вглядывается в мое лицо, без сомнения, в поисках признаков обмана. Глядя ему прямо в глаза, протягиваю открытые руки в знак того, что честна с ним. Кевхан заметно расслабляется.

– Ты действительно не знала об этом. Тогда почему?

– Наш корабль не должен был затонуть. – Я уже не скрываю боли и чувства вины. – Да, это случилось из-за меня, но не потому, что я решила скормить матросов морским чудищам. Вы правы, я заключила сделку с сиреном – именно с этим и ни с каким другим – и взамен обрела способности капитана. Но сделка касалась только меня одной и больше не должна была никого затронуть. Корабль пошел ко дну, поскольку на борту находилась я, хотя я и пыталась пожертвовать собой, чтобы этого избежать. А кораблекрушение… просто неудачное стечение обстоятельств.

Кевхан больше не садится, но хотя бы не порывается уйти. Хороший знак.

– Что последнее вы помните? – начинаю я.

Покачав головой, он прижимает ладонь к виску.

– Мы вошли в Серый проток. Корабль немилосердно качало. А потом… взрыв? Все погрузилось во тьму. Я пришел в себя уже здесь. Видел кое-кого из команды… но не всех. Сейчас остался только я. Остальные слышали песню. Говорили, она звучит умиротворенно. До меня же доносились только крики. – Кевхан трясет головой. – Я предупреждал их быть осторожнее, не поддаваться, но они решили пойти добровольно. Сказали, что вроде как готовы, и я тоже должен быть готов, бояться нечего. Вот дурачье, – усмехается он.

Тело наполняет странная боль. От нее словно что-то сжимается внутри, и в то же время давящая на сердце тяжесть словно становится легче. Среди членов моей команды были те, кто смирился со своей судьбой. Они не лгали, говоря, что понимают риски, связанные с плаванием через проток, и подготовились к ним. Какие бы дела ни остались у них в земном мире, мои матросы смогли забыть о них и обрести покой. Все они оказались намного лучше меня как в жизни, так и в смерти.

Я не заслуживала никого из членов своей команды. Каждый из них был лучшей версией меня самой, ведь я столько боролась со своей неминуемой гибелью, а они встретили ее с достоинством. Если бы я уже не пообещала навести порядок в мире, чтобы их души могли без особых усилий попасть в Запределье, то сделала бы это сейчас. Я в долгу перед членами своей команды, перед прочими ждущими здесь душами и перед всеми будущими матросами, заслуживающими мирно плавать по морям.

– Мне жаль, Виктория. Я видел, как некоторые матросы превратились в темные тени сирен и ринулись глубже, говоря, что должны последовать зову. Когда я попробовал их догнать, чтобы вернуть обратно, их остановили.

– Остановили?

– Я не понял, что именно случилось, но воспринял это как благословение. Что бы ни помешало им добраться до нужного места, мне дало возможность сбежать. – Кевхан качает головой. – Как ни жаль, но пришлось их оставить. Я ушел, чтобы отыскать своих девочек.

Снова кладу руку ему на плечо. К счастью, на этот раз Кевхан не отстраняется.

– Если вы пойдете этим путем, – указываю на проход, по которому он старался вскарабкаться, – то попадете к Серому протоку и превратитесь в духа… в безумного, полного ненависти призрака, и уже никогда не увидите своих дочерей.

– Что же мне тогда делать? – удрученно спрашивает он. – Я не могу отправиться вслед за другими моряками. Я должен еще хоть раз увидеть своих девочек… мою Катрию…

В голову приходит одна мысль, и я предлагаю:

– Пойдемте со мной.

– Виктория, я тебя правильно понял… Ты хочешь забрать с собой душу из Бездны? – раздается в голове голос Ильрита.

– Я его здесь не оставлю, – твердо говорю я, обращаясь только к сирену. Надеюсь, он поймет, что спорить бессмысленно.

– Мы не можем вывести его обратно, – с болью в голосе возражает он.

– Почему нет? – Смотрю Ильриту в глаза, сосредоточившись только на нем, чтобы Кевхан не услышал нашего спора. – Души все время возвращаются.

– Он превратится в духа. – Голос Ильрита меняется и теперь звучит так, будто он шепчет мне что-то через короткий туннель – тоже говорит лишь со мной.

– Я слышала, духи появляются, если душа охвачена негодованием и ненавистью. Да, когда я впервые увидела его, Кевхан уверенно к этому шел, но теперь, спустя время и после кое-каких объяснений, понимает, в какую ситуацию попал. Он не намерен злиться на живых, а потому духом не станет, – рассуждаю я. – Потом, когда будет готов, он перейдет на другую сторону и превратится в одного из призраков-теней, ждущих здесь возможности пересечь Завесу, но до тех пор останется со мной. Всю ответственность я беру на себя и в случае чего смогу исправить ситуацию. Благодаря Крокану и Леллии у меня есть такая сила. – Надеюсь только, что до этого не дойдет.

– Ты уверена? – Ильрит хватает меня за руку.

Я киваю.

– Я не бросаю своих людей. Кевхан – все, что осталось от моей команды, и я не могу покинуть его здесь. К тому же это было бы безответственно, поскольку он снова может направиться в Серую впадину; Кевхан уже один раз едва не проник туда. А так, даже если он превратится в духа, мы будем рядом и сможем сразу его изгнать. К тому же вдруг Кевхан будет нам полезен? К примеру, поможет убедить Хор в правдивости наших слов или подскажет что-нибудь, позволяющее лучше понять леди Леллию? – Не слишком убедительные доводы, но я готова ухватиться за любой предлог, лишь бы не оставлять здесь Кевхана.

Ильрит поглаживает мою руку подушечкой большого пальца. Странно интимный жест, как и все прочие плотские удовольствия, которым мы предавались. Это прикосновение дарит уверенность и нежность, сообщает о сострадании и понимании.

– Теперь ясно, почему Крокан выбрал тебя, – задумчиво тянет он. – Ты и в самом деле великолепное создание.

– Пойдемте? – Я поворачиваюсь к Кевхану, отвлекая его внимание от входа во впадину. Похоже, все это время он не сводил с нее взгляда и не слышал, о чем мы спорили.

– Хорошо, я пойду с вами.

– Вы точно сможете мне довериться, невзирая на то, что я солгала о сделке с сиреной?

Даже добившись своего, я все еще сомневаюсь. Во мне просыпается чувство, что я недостойна его доверия. Видимо, это уже становится дурной привычкой.

– Разве я не говорил, что ты для меня как четвертая дочь, которой у меня никогда не было? – Он сжимает мое плечо. – Какой же из меня второй отец, если я не смогу тебе сейчас довериться? Кроме того, у нас обоих имелись свои секреты, верно?

Несмотря на боль, которую причиняют его слова, я выдавливаю слабую улыбку и похлопываю Кевхана по тыльной стороне ладони.

– Я никогда не говорила, насколько высоко вас ценю, и прежде не сознавала, как сильно вы обо мне заботились. Мне следовало при любой возможности более открыто выражать свою признательность. Простите, что не понимала этого раньше, не придавала должного значения.

– Виктория, послушай меня внимательно: если ты кому-то и не придавала должного значения, то только самой себе. Ты делала все, что в твоих силах. Большего и ожидать было нельзя. Так что не беспокойся на этот счет и оставь прошлое в прошлом.

– Пытаюсь, – киваю я.

И наше необычное трио направляется обратно в Вечноморе.

Сорок шесть

Выбраться из бездны гораздо сложнее, чем в нее спуститься. Мы карабкаемся по камням и крутым склонам, где каждый шаг дается труднее предыдущего. Мужчины держатся позади, стараясь от меня не отставать, я же постоянно оглядываюсь через плечо, желая убедиться, что они все еще рядом. Меня терзает смутный страх, что, если на какое-то время выпустить их из поля зрения, они исчезнут насовсем.

– Простите, что задерживаю вас… – запыхавшись, бормочет Кевхан. – Отсюда на удивление трудно вылезти.

Ильрит бросает на меня обеспокоенный взгляд. Разомкнув наши сцепленные пальцы, протягиваю ладонь Кевхану. Похоже, от внимания моего бывшего нанимателя не укрывается, что мы с сиреном держались за руки.

– Вот, возьмите меня за руку, – с деланым спокойствием говорю я, обращаясь с Кевханом, как с недоверчивым бродячим котом. Мне все кажется, что он в любой момент может огрызнуться и броситься обратно к Серой впадине. Отчего-то я убедила себя, что, лишь выбравшись из Бездны, мужчины окажутся в полной безопасности. – Я не позволю вам туда вернуться, если сами не захотите.

– Уверяю, что не захочу, пока мне не выпадет возможность снова увидеть дочерей, – клянется он.

Я искренне верю его словам, а потому, как только Кевхан сжимает мою руку, решительно помогаю ему перебраться через скалу.

Кстати говоря, среди причин возвращения в мир живых он ни разу не упомянул жену. Да и вообще Кевхан всегда говорил о ней лишь мимоходом, по-деловому. Интересно, на чем основаны их отношения? На любви? Или их брак скорее сделка?

В юности, начитавшись книжных историй, я свято верила, будто все влюбленные пары мечтают пожениться. Следовательно, браки заключались только по любви, которая, в свою очередь, дарила страсть и желание. Соответственно, каждый союз, который заканчивался обручальным кольцом, был обречен на счастье. Именно поэтому, когда Чарльз впервые приехал в наш город, я приняла вожделение за любовь. Один взгляд, и я придумала себе целую историю. Ему даже не пришлось особо стараться. Он сразил меня одной ослепительной улыбкой.

Именно благодаря ему я слишком хорошо усвоила, что любовь в жизни совсем не такая, как в сказках. Урок получился весьма горьким. Потом же, глядя на счастливые пары вроде моих родителей, я считала, что им просто повезло, а любые неудавшиеся отношения, наподобие моих собственных, воспринимала как данность.

Сейчас на тот урок я смотрю иначе. Любовь между партнерами может быть самой разной: основанной на страсти, на совместном опыте, на деловых соглашениях, да и вообще двоих может объединять что угодно. Каждая пара сама определяет, что для них есть любовь, будь то соглашение, как у Кевхана, или чувство, меняющее мир настолько, что, когда партнер умирает, кажется, будто время останавливает ход, как у родителей Ильрита.

Я переключаю внимание на него и принимаюсь беззастенчиво любоваться резкой линией подбородка, энергичными чертами лица, испускающего собственный свет, бледными волосами, которые отчетливо выделяются на фоне царства вечной ночи.

Я никогда не думала о том, чтобы снова выйти замуж. Считала, брак не для меня. Я так долго верила словам Чарльза, твердившего, что меня трудно любить и мучительно тяжело находиться со мной рядом, но теперь-то знаю, что он не прав. Чарльз – угрюмый, озлобленный мужчина, который после смерти родных, перевернувшей его жизнь, отчаянно стремился контролировать все и вся, однако с меня хватит его жестоких попыток излечить собственную душу.

Ильрит влюбился в меня настолько сильно, что не побоялся предстать перед древним богом. Он в буквальном смысле явился на край земли, чтобы вымолить мою свободу. Именно о такой любви я некогда мечтала, но со временем выбросила мечты из головы. Однако вот он здесь, рядом, готовый биться бок о бок со мной и за меня; мужчина из плоти, крови и добродетелей, который желает меня больше всех на свете, и я хочу его не меньше.

Но если в будущем нам все же удастся быть вместе, сумею ли я дать то, что ему нужно? Даже если мы утихомирим гнев лорда Крокана, Ильриту по-прежнему необходимы жена и наследник. Он ведь возглавляет герцогство и заслуживает такую герцогиню, которая будет выполнять обязанности правителя вместе с ним.

Все это не обо мне. Больше нет. А может, я никогда не укладывалась в эти рамки. И что же в результате? Совершенная любовь, которая обречена, что бы ни случилось с древними богами?

У меня нет ответов… но, возможно, в процессе нашей борьбы удастся их выяснить. Обрести право самим задавать вопросы и искать собственный путь, каким бы он ни был.

Рано или поздно мы добираемся до лодки, способной провезти нас по лавовой реке, течение которой теперь устремляется в противоположную от Бездны сторону. Хороший знак.

Я помогаю Кевхану забраться в лодку, потом направляюсь к Ильриту.

– Я сяду последним, – спорит он.

– Приказ капитана, – настаиваю я.

– Но…

– Примите мудрый совет, добрый сэр: когда дело касается лодок и кораблей, я бы не стал спорить с Викторией, – встревает Кевхан.

С улыбкой киваю Ильриту в сторону лодки.

– Знаешь, он прав. К тому же только у меня есть средства, чтобы преодолеть Бездну.

Усмехнувшись, Ильрит переваливается через борт и забирается в лодку, устраивается на самом краю, а хвост подгибает под себя и укладывает вдоль корпуса. Сирен по-прежнему передвигается странным образом: то ли парит, то ли плывет.

– Очень хорошо, тогда веди, – сверкает он улыбкой.

– С удовольствием. – У меня это в крови.

Оттолкнув маленькую лодку от берега, бегу за ней и запрыгиваю внутрь.

– Вы… общаетесь? – неуверенно интересуется Кевхан, похоже, искренне взволнованный такой мыслью.

– Общаемся, – киваю я.

– Как? Я ничего не слышу.

– Мы разговариваем мысленно.

Я вкратце рассказываю про телепатическую связь, стараясь объяснить ему все более доступным способом, чем тот, что изначально предложили мне.

Сосредоточенно нахмурив брови, он что-то мычит себе под нос.

– Так? – наконец спрашивает Кевхан вслух и мысленно одновременно.

Слово выходит почти похожим на крик.

«Боги, неужели я, только попав в Вечноморе, разговаривала так же?»

Неудивительно, что Ильрит и его родные поначалу общались со мной весьма напряженно. От внезапного шума начинает раскалываться голова. Если бы мы уже выбрались из Бездны, своими словами Кевхан известил бы о нашем присутствии половину Вечноморя.

– Примерно. – Пытаюсь превратить гримасу, вызванную резким звуком, в ободряющую улыбку. – Пока мы здесь, продолжайте тренироваться. А вот это поможет. – Снимаю кулон с раковиной и надеваю ему на шею.

– Отличная мысль. Перед возвращением наверх не помешает закрыть его мысли, – хвалит Ильрит. Хорошо, что он не расстроился из-за отданной Кевхану раковины.

– Я тоже так подумала, – отвечаю, сосредоточившись только на Ильрите. Кевхан никак не реагирует на мои слова. Похоже, я и впрямь научилась держать мысли при себе и целенаправленно общаться с нужным собеседником. Кулон мне больше ни к чему.

– Спасибо, – говорит Кевхан и поджимает губы, чтобы помешать им двигаться. Я старательно прячу улыбку. Он переводит взгляд на Ильрита. – Он меня слышит? – Ильрит никак не реагирует. – Ха! – Кевхан, кажется, весьма доволен своим открытием. Его слова звучат уже не так громко.

Я берусь за весла, а Кевхан начинает с нашей помощью проверять свою новообретенную способность. Мы рассказываем о Вечноморе и сиренах, о Древе жизни, в общих чертах обрисовывая нашу нынешнюю ситуацию. Кевхан быстро овладевает телепатией. Впрочем, вполне логично, что человек, так или иначе связанный с фейри, довольно легко адаптируется к жизни в Срединном Мире.

Когда разговор стихает, я прошу Ильрита поведать о текущем положении дел в Вечноморе, на время отбросив события, из-за которых мы здесь оказались.

– Что нас ждет по возвращении?

– Ничего хорошего, – мрачно сообщает он. – В морях становится все хуже. Остальные герцогства проявляют недовольство и винят во всем меня. Я ведь выбрал в качестве подношения человека и тем самым обрек Вечноморе на подобную участь.

Я фыркаю. Знали бы они, что этот человек – все еще их лучшая возможность добиться прочного мира. Кажется, Ильрит без слов улавливает мои мысли и ухмыляется. Мы обмениваемся взглядами.

– Сейчас ведь была не телепатия? – уточняет Кевхан. А он наблюдательный. Или просто высказал удачную догадку? – Я так понимаю, вы двое уже некоторое время знакомы друг с другом?

– Фактически несколько лет, – отвечает Ильрит. – Хотя честь узнать Викторию более близко мне выпала только в последние несколько месяцев.

Я сосредотачиваюсь на гребле, стараясь не покраснеть при упоминании о «более близком» знакомстве.

Кевхан обдумывает его слова. Не представляю, как тяжело ему принять все то, с чем пришлось столкнуться – пусть даже он имеет некоторое представление о Срединном Мире. Однако через несколько минут я с потрясением наблюдаю, как он протягивает руку Ильриту.

– Полагаю, мне следует поблагодарить вас, добрый сэр. Ее умения сделали меня очень богатым.

Поразмыслив над этими фразами, Ильрит все же принимает его руку, однако не спешит выпускать. Крепче сжав ладонь Кевхана, сирен с каменным лицом подается вперед.

– Значит, это вы не заплатили ей должным образом, отчего ее семья оказалась в опасности?

– Ильрит, он платил более чем достаточно, – резко вмешиваюсь я. – На мои финансы повлияли другие обстоятельства, никак с ним не связанные.

– Прошу прощения, – бормочет Ильрит, медленно разжимая пальцы.

– Все нормально. Хорошо, что кто-то присматривает за нашей дорогой Викторией, – улыбается Кевхан, растирая ладонь, потом бросает на меня понимающий взгляд.

– Кевхан, расскажите, что вам известно о Срединном Мире, – поспешно прошу я.

Плыть нам осталось совсем немного, и я сильнее налегаю на весла. Меньше всего мне хочется, чтобы эти двое затеяли беседу друг с другом. Кевхан знает слишком много моих секретов и деталей прошлого.

Прошлого, о котором мне еще нужно поведать Ильриту. Конечно, я не собираюсь больше ничего от него скрывать. Я все скажу, как только мы благополучно вернемся в Вечноморе и все уладится… хотя, возможно, придется и раньше. Он заслуживает знать правду. Просто я хочу поговорить спокойно, без свидетелей, не во время попытки выбраться из владений бога смерти.

Из-за поворота показывается берег, на котором я нашла лодку. На время закончив с болтовней, мы идем по лабиринту отзвуков и наконец добираемся до круга камней, откуда начался мой путь по Бездне. Держа мужчин за руки, я закрываю глаза и роюсь в памяти в поисках верных слов, которые нужно вложить в песню. В такой близости от Древа жизни я слышу шепот песни Леллии.

Определив, что хочу донести, я открываю рот и выпеваю высокую ноту.

«Мы идем, Леллия, – без слов сообщаю я. – Скоро ты будешь свободна».

В первый раз мы пели Крокану, прося помочь нам спуститься. На сей раз песня адресована Древу жизни высоко над нами. Кевхан совершенно очарован нашим пением. Приоткрыв рот, он смотрит на нас затуманенным взглядом и покачивается в такт песне – похоже, впал в транс.

Вокруг возникают крошечные пузырьки. Тело вдруг становится легким, почти невесомым. Я отрываюсь от земли, мужчины плывут следом за мной. Мы начинаем подниматься, все выше и выше. Кругом все как в тумане. Мы моргаем, силясь хоть что-то рассмотреть, и внезапно выныриваем из воды. Перед нами расстилается поверхность Вечноморя.

Сорок семь

Кевхан инстинктивно с шумом втягивает в себя воздух, как будто ему все еще нужно дышать. Меня тоже тянет последовать его примеру, но я намного больше привыкла к своей магической форме, а потому воздерживаюсь.

Ильрит, спокойный и собранный, изучает серое небо у нас над головами. Он не хватает ртом воздух, не погружается тут же снова под воду, лишь устало улыбается. Свет Древа жизни отбрасывает отблески на его влажную кожу, придавая узорам на теле золотые и серебряные оттенки. Он и в самом деле потрясающий, как никто другой.

Резкий ветер, проносясь над океаном, вспенивает воду, отчего поверхность вскоре становится такой же серой, как мои глаза. Подавляя дрожь, наблюдаю, как с Древа жизни опадают серебристые листья – больше, чем когда-либо.

– Это и есть Древо жизни? – шепчет Кевхан.

– Да, оно.

– Она рассказывала о стеклянных коронах, о народах, которые жили в морях, о духах дремучих лесов и королях, способных разделять миры, – тихо бормочет он про себя. Слова кажутся настолько личными, что я не спешу вмешиваться. – Никогда не думал, что увижу все это волшебство собственными глазами.

– Вы сможете рассмотреть его гораздо ближе, – отвечаю я, плывя в сторону берега. – Мы как раз направляемся к Древу жизни.

– Виктория, нам нужно вести себя осторожно, – предупреждает Ильрит, но все же следует за мной. – Как только Хор узнает, что мы вернулись, нас возьмут под стражу. Предполагаю, Вентрис уже уловил исходящее из Бездны беспокойство.

– Не сомневаюсь. – Ведь сейчас происходит нечто беспрецедентное. Сама же я ничего другого не ожидала: похоже, в Вечноморе принято запирать провинившихся в комнате до тех пор, пока не решат, что с ними делать. – Именно поэтому мы сперва отправимся к Древу жизни. Найдем безопасное место, где можно оставить Кевхана.

– Ты покинешь меня? – удивляется Кевхан, поспешно плывя следом за мной. Я и не осознавала, насколько быстро умею плавать, пока не начала сравнивать себя с сиренами.

– Здесь вы будете в безопасности, – заверяю я. – Древо жизни привязывает к этому миру саму жизнь. Оно защитит вас, не позволив провалиться обратно в Бездну. – По крайней мере, надеюсь на это. Точно я не знаю, но ничего другого сейчас предложить не могу.

На мгновение задаюсь вопросом, правильно ли я поступила, вернув его в земной мир… но сейчас не время для сомнений. Я не могла его бросить, и Ильрит, по всей видимости, согласился с моим решением.

Мы плывем вокруг Древа жизни, туда, где корни нависают над самой Бездной. Никогда не видела, чтобы из-за гнили здесь плавали сирены, поэтому, надеюсь, это место хоть немного защищено от любопытных глаз. Постепенно в воде попадаются красноватые сгустки, воздух насквозь пропитывается гнилостным запахом. Чтобы не дышать этой гадостью, мы снова ныряем под воду, но через несколько мгновений Кевхан порывается всплыть и глотнуть воздуха, однако я ловлю его за руку.

– Вы ведь призрак, – напоминаю я. – Вам не требуется дышать.

– Ладно… – Он смотрит на запястье, которое я сжимаю. – Но почему я способен чувствовать? Или обонять?

– Подозреваю, все дело в магии древних богов, – вместо меня отвечает Ильрит. – Чтобы подняться из Бездны в этот мир, вы слышали их песни, которые пели мы с Викторией. Вероятно, они помогли укрепить ваш дух.

Хочется верить, теперь-то он не превратится в злобного духа.

– Думаю, вы стали немного похожим на меня. – Ободряюще улыбнувшись Кевхану, отпускаю его запястье и указываю на небольшую нишу в корнях. – Оставайтесь здесь. Прячьтесь ото всех, кроме нас. Мы скоро вернемся.

Надеюсь.

– А вы что намерены делать?

– Попробуем освободить богиню, – с наигранным спокойствием поясняю я, как будто в подобной задаче нет ничего невозможного. – Вам же пока необходимо спрятаться. Если сирены вас обнаружат, то, вероятнее всего, примут за духа и нападут. Как только все уладится, мы придумаем, как вернуть вас к дочерям, обещаю. Но это может занять пару дней.

– Хорошо. Ты никогда меня не подводила. – Кевхан заплывает в гнездо из корней и, чуть помедлив, с усмешкой добавляет: – За исключением того единственного раза, когда позволила меня убить.

– Вы хорошо выглядите для мертвеца, – хмыкаю я.

Кевхан поворачивается к Ильриту.

– Позаботьтесь о ней.

– Непременно. Хотя, вероятнее всего, будет наоборот. – Ильрит берет меня за руку. – Нам пора.

Кивнув, плыву вперед, но вместо того, чтобы вернуться в замок, где уже, без сомнения, ждет Хор, направляюсь к Древу жизни.

– Подожди, Виктория, где…

Бросаю на него взгляд через плечо.

– Честно говоря, Ильрит, мне плевать, что думает или говорит ваш Хор. Крокан поручил мне дело: освободить леди Леллию. Не вижу смысла его откладывать.

Мы огибаем корни и подплываем к пляжу, но, лишь наполовину поднявшись из воды, я слышу разносящуюся над островом песню.

– Молитва древней богине с просьбой о мире, под руководством Лусии, – объясняет Ильрит, не спеша избавляться от хвоста. – Там куча прихожан. Нам нужно заручиться поддержкой Хора.

– Сколько сирен? – уточняю я.

– Что?

– Мы сможем с ними справиться?

– Виктория. – Потрясенно глядя на меня, он с помощью рук плывет обратно. – Я не стану драться со своими сородичами.

– Своим промедлением мы лишь приближаем гибель всего мира. – Я указываю на туннель, ведущий к двери Леллии. – Мы в нужном месте. Пойдем. Я возьму один из топоров, прислоненных к корням, и разрублю дверь, а ты постараешься сдержать остальных. Ты ведь герцог Копья, я видела тебя в бою.

– Ты не сможешь просто так вломиться туда. – Он медленно качает головой.

– Почему нет?

– Они тебя убьют.

– Я уже спустилась в самую глубь Бездны и вернулась по собственной воле. Смертные меня не пугают.

– Пожалуйста, не надо. Не хочу видеть тебя злодейкой в этой истории, – мягко просит Ильрит.

Зайдя в воду, становлюсь перед ним на колени. Волны плещутся на уровне моей груди. Ильрит обхватывает меня обеими руками, я кладу ладони ему на щеки, и наши лица оказываются совсем рядом.

– Ильрит, долгие годы люди видели во мне злодейку, считали дрянным, недостойным любви созданием, а я верила их словам, – тихо начинаю я, и в его взгляде отражается потрясение. Прежде чем он успевает возразить, продолжаю: – Но теперь я понимаю, что это неправда. Я никогда такой не была. Убеждала себя, будто знаю об этом, но по-настоящему никогда не верила. Однако теперь я чувствую это в глубине души, слышу в собственной песне, столь чистой и искренней, что не остается никаких сомнений. Пусть только попробуют мне возразить. У них ничего не выйдет. Если понадобится, я стану кричать, чтобы меня услышали. Моя правда и ты – вот и все, что мне нужно. Пока ты знаешь, что у меня на сердце, и не видишь во мне зла, остальной мир не имеет значения. Неважно, что они думают.

– Виктория, – тихо шепчет он, наклоняется и нежно целует меня в губы.

У Ильрита вкус соленой воды, смешанной с печалью. Из-за меня в нем поселилось столько боли. Глажу его по щекам и выдавливаю улыбку, заверяя, что все хорошо. Впервые в жизни все наконец-то наладится. У меня есть сила не только управлять своей судьбой, но и примириться с прошлым.

– Позволь мне пойти туда, хотя бы просто для того, чтобы спеть с Леллией и впервые за тысячи лет спросить, чего она сама хочет. Прежде всего мы станем руководствоваться ее желаниями.

– Хорошо. – Ильрит начинает песню, чтобы избавиться от чешуи, но как только выпевает первую ноту, его прерывает знакомый голос.

– Древние боги наверху и внизу, песня и правда изменилась. Заговорщики вернулись, чтобы всех нас проклясть, – возмущается Вентрис, появляясь из туннеля.

Я быстро убираю руки с лица Ильрита и поворачиваюсь к герцогу Веры. Рядом с ним, во главе отряда воинов и сирен, должно быть, из числа молящихся, стоит Фенни, на правой руке и плече которой вьются узоры, похожие на те, что всегда украшали кожу Ильрита. Она сжимает знакомое копье – Острие Рассвета.

– Фенни? – моргает Ильрит, в замешательстве глядя на сестру.

– Для тебя герцогиня Копья, предатель.

Сорок восемь

Нас силой уводят в замок. И пусть ни ко мне, ни к Ильриту никто и пальцем не притрагивается, выставленные вперед копья и суровые взгляды воинов красноречивее всяких слов: только посмейте выкинуть хоть что-нибудь, и вам не поздоровится. Нас не запирают в комнате, не тратят время на обсуждения, а прямо с пляжа сопровождают в зал, залитый темно-голубым светом, где уже заседает Хор.

Остальные сирены уходят, и пусть я не слышу обращенных к ним слов, полагаю, выбора им не оставили. Без сомнения, сами воины и прихожане предпочли бы остаться и понаблюдать за ходом суда, однако же покидают зал, бросая резкие замечания и злобные насмешки в наш адрес.

Я воспринимаю это спокойно – слишком привыкла к подобному отношению, но для Ильрита оно в новинку. Его ранит безжалостное отношение тех, кого он любил и ради кого многим пожертвовал. И пусть он держится невозмутимо, я вижу боль в его глазах, ощущаю ее всей душой. Хочется взять его за руку, но я сдерживаю себя. Пока не ясно, что им известно о наших отношениях. В курсе ли члены Хора, что мы любим друг друга? Знают ли они, насколько далеко мы зашли? Наверное, все же что-то подозревают, если учесть, что Ильрит презрел все законы и бросился за мной следом. Однако, наверное, лучше не выдавать себя, пока нас не вынудят обстоятельства, хотя мне и больно держаться от него в стороне.

Несколько воинов выстраиваются в линию возле входа, пресекая возможное бегство, пусть даже мы ни жестом, ни намеком не дали понять, что вообще можем попытаться. Севин, Рэмни и Кроул неподвижно застыли в своих раковинах. К ним присоединяются Вентрис и Фенни, которая занимает раковину Ильрита и кладет Острие Рассвета себе на колени. Странное, болезненное зрелище даже для меня.

Остальные герцоги и герцогиня тоже принесли на Хор свои легендарные копья. Интересно, поможет ли их магия открыть дверь Леллии? Или же для этого вовсе не нужна сила? Может, ее просто никто и никогда не пробовал открыть, а сама Леллия слишком ослабела, чтобы сделать это самостоятельно?

Рэмни, как глава Хора, вытягивает свое копье в центр. Остальные тут же следуют ее примеру. Наконечники испускают слабое сияние, освещая отзвук, где в прошлый раз, когда я предстала перед Хором, находилась резная раковина.

– Заседание Хора объявляется открытым, – произносит Рэмни.

– Я могу объяснить… – тут же вклиниваюсь я, не желая зря терять время.

– Объяснить, как ты погубила наши моря? Как предала нас? – кипит от злости Вентрис. – А теперь явилась, чтобы поиздеваться над нами и искупаться в водах, где поселилась смерть?

– Хватит, Вентрис, – резко обрываю я достаточно громко, чтобы услышали все в зале. Да пусть слышит хоть все Вечноморе. Окидываю его жестоким взглядом; никогда еще он не казался таким маленьким. – Ты всего лишь угрюмый мальчишка, отчаянно пытающийся соответствовать наследию отца. Но ты ему и в подметки не годишься. Ты настолько поглощен стремлением подражать ему, что забываешь о деяниях, сделавших его по-настоящему великим.

– Как ты смеешь… – перебивает Вентрис, однако я не позволяю ему продолжить.

– Ты слишком много важничаешь и задираешь нос, поэтому на настоящие дела у тебя просто не хватает времени. Ты даже не в состоянии услышать слова лорда Крокана, верно? – По большей части это предположение, возникшее после общения с богом смерти.

Вентрис, сжимая копье, отшатывается назад. На лицах членов Хора отражается потрясение. Ильрит едва заметно усмехается.

– Твой отец и в самом деле общался с древним богом, а ты не способен, – добавляю я. – Ты тратишь слишком много времени и усилий на демонстрацию своей власти и украшаешь замок оберегами и резными узорами, которые, кстати, создал он, компенсируя тем самым то, чего тебе на самом деле не хватает. Твои нерешительность и высокомерие могут очень дорого обойтись твоему народу. Именно из-за тебя все, чего добился твой отец, пошло прахом.

– Чего еще от тебя можно ожидать. – Вентрис прожигает меня сердитым взглядом. Удивительно, что вода вокруг него не бурлит от ярости.

– Это правда? – холодно вмешивается Рэмни, герцогиня Ремесла, скрещивая на груди сильные руки. Она и без копья выглядит очень внушительно. – Ты нас обманывал? Ты, в отличие от своего отца, не слышишь песню лорда Крокана?

Вентрис резко поворачивает голову, от внезапности и силы движения непроизвольно скользя в сторону и чуть не выпадая из раковины.

– Ты ведь не серьезно… это ложь… она…

– Предательница, – заканчивает Фенни.

– Да, предательница, – быстро соглашается Вентрис, уставясь на Фенни так, будто видит в ней залог своих дальнейших побед. – Ее разум помутился от греха и разврата или от гнили, которая только усилилась с тех пор, как…

– Позвольте мне говорить! – требую я громче него. Внимание присутствующих возвращается ко мне. – Когда я впервые предстала перед Хором, вы показали, что руководите сиренами, используя логику и здравый смысл, что относитесь ко всем с вежливостью и уважением и не допускаете поспешных выводов в важных вопросах. Теперь я прошу от вас того же. Позвольте мне говорить, – уже спокойнее повторяю я и указываю на Ильрита. – И дайте высказаться ему. У нас есть нужные вам ответы, потому что мы пришли сюда как посланцы древних богов.

– В словах человека есть резон. – Кроул постукивает копьем по бедру.

– Не можете же вы и вправду… – начинает Фенни.

– Вы новичок в этом совете, герцогиня, – холодно перебивает ее Рэмни, – и теперь, когда вернулся ваш брат, ваше место среди нас под вопросом. – Прежде чем Фенни успевает придумать ответ, Рэмни кивает на меня. – Что ж, говорите.

– Я предстала перед лордом Кроканом. Мы оба общались с ним. – Я жестом показываю на нас с Ильритом. – Но вовсе не сошли с ума. Напротив, ясно увидели происходящее. Лорд Крокан отослал нас обоих обратно, поручив кое-что сделать. – Я замолкаю, обдумывая, как дальше повести беседу. Необходимо тщательно подбирать слова, чтобы убедить сирен пойти против многолетних традиций и рискнуть тем, на чем до сих пор держалось равновесие мира.

– Кое-что? – переспрашивает Рэмни, поднимая брови. – Что именно?

Когда я не отвечаю, в разговор вновь влезает Вентрис.

– Видите? Ее разум уже слабеет.

– Леди Леллия умирает, отчего лорд Крокан и взбунтовался. Он хочет забрать ее, чтобы они оба могли спастись, – выпаливаю я.

Члены Хора таращатся так, будто у меня внезапно вырос хвост, как у них, и я начала плавать вокруг. Да уж, тактичнее некуда…

– Освободить Леллию из Древа жизни? Мои соратники по Хору, мы же не станем слушать подобную чушь? – В голосе Вентриса прорезаются нотки облегчения и самодовольства. Похоже, он уверен, что я сама только что подтвердила его точку зрения. Судя по лицам остальных сирен, боюсь, они могут принять его сторону. – Лучшее, что можно сделать, – вернуть их в Бездну, насильно, без всякого помазания, и пусть Крокан делает с ними все, что ему заблагорассудится. Без сомнения, эти вероломные негодяи только сильнее его разозлили.

Я не ослышалась? Вентрис действительно предложил попросту сбросить нас в Бездну? Хочет вновь меня убить? Впрочем, сейчас не время это обсуждать, есть дела поважнее. К тому же, если я стану размышлять, как Вентрис предлагает Хору убить Ильрита, то потеряю остатки самообладания.

– Я говорю правду, – настаиваю я. – Лорду Крокану и леди Леллии необходимо пройти через Завесу и присоединиться в загробном мире к своим божественным сородичам…

Я рассказываю обо всем, что мы видели в древних историях, забытых смертными тысячи лет назад, о любви Крокана и Леллии, о ее самопожертвовании. Стараюсь по мере сил говорить честно и открыто. Наверное, сиренам все это представляется нереальным, и им меньше всего хочется слышать такую правду, но они заслуживают знать, как на самом деле обстоят дела.

– …покойный герцог Ренфал беседовал с древним богом и знал, чего тот добивается. Конечно, герцог, не будучи помазанником, не понимал все слова лорда Крокана, но общую идею уловил и под видом защиты подданных принялся добывать древесину Древа жизни. На самом деле он старался ослабить дерево и освободить Леллию. Лорд Крокан действовал с ним заодно: распространил гниль и перестал помогать душам отыскивать путь в Запределье, отчего те начали тесниться в Бездне. Из-за этого резко возросло число духов, а для защиты от них требовалось еще больше оружия, которое изготавливалось из Древа. Но потом ты остановил этот процесс. – Бросаю взгляд на Вентриса, однако прежде, чем тот успевает хоть как-то отреагировать на оскорбление, продолжаю: – Освободите леди Леллию, верните ее лорду Крокану, позвольте им уйти в Запределье и воссоединиться с другими богами.

– Я не намерен сидеть сложа руки, пока она порочит ложью имя моего отца! – Вентрис поднимается с места.

Ильрит чуть подвигается вперед и встает передо мной.

– Сядь, Вентрис! – приказывает Рэмни. – И держи себя в руках, иначе мы никогда не докопаемся до правды и уж тем более не сможем решить, что делать дальше. А теперь скажи, возможно ли все это? – уточняет она у Вентриса.

А мне хочется кричать. Ну зачем спрашивать его, когда вот она я, рядом, и готова рассказать все, что ей необходимо знать.

– Мне нужно время, чтобы ознакомиться с книгами. Ее же следует отправить обратно…

– У нас нет времени! – практически перебиваю я Вентриса. – Есть некое событие, называемое Кровавой луной. В преддверии его истончаются границы между мирами. Чтобы лорду Крокану и леди Леллии присоединиться к своим собратьям по ту сторону Завесы, им нужно уйти в тот же день или раньше. И случится это до того, как наступит срок отправлять очередную жертву. Нам нужно торопиться.

– Кровавая луна? – Рэмни бросает взгляд на Вентриса.

– Астрономы о ней упоминали, – неохотно признает он. – Но она скорее связана с традициями вампиров, а в нашей жизни никогда не играла особой роли.

– Откуда я могла узнать о ней, если не от лорда Крокана? – Я прикладываю руку к груди. – Такая луна появляется только раз в пятьсот лет.

– Но до ее восхода еще есть пара лет, – возражает Вентрис. – Куча времени, чтобы…

– Ты действительно готов рискнуть жизнью леди Леллии? Она, безусловно, не доживет до следующей луны. Возможно, даже недотянет до этой. Все или ничего, сейчас или никогда. Именно поэтому Крокан предпринял столь радикальные меры.

– Допустим, мы вам поверим, – вступает в беседу Севин. Хотелось бы, чтобы его слова звучали не столь гипотетически. – Что нужно делать? Позволить вам срубить Древо жизни?

– Как ты смеешь… Мы просто… Неужели мы поддадимся на ее убедительную ложь и позволим уничтожить столп жизни и одного из древних богов, еще оставшегося в нашем мире? – вскипает Вентрис.

– Хороший вопрос, – потирает подбородок Кроул. – Если мы освободим леди Леллию из Древа жизни и она покинет этот мир, что станет с остальными смертными?

– Лорд Крокан сказал, есть возможность сделать другую привязку… но, будь у меня такая возможность, я бы сама спросила ее об этом. – Я протягиваю вперед руки. Ну как заставить членов Хора понять мои эмоции и замыслы, если я сама едва могу в них разобраться? – Если мы сумеем с ней поговорить, она подскажет, как быть. Леллия любит этот мир превыше всего и долгие века жертвовала ради него самой своей сутью.

– Ты надеешься поговорить с леди Леллией? – усмехается Вентрис.

– Да. – Я смотрю прямо на него. К моей радости, он отводит взгляд. – Не могу обещать, что произойдет потом, но твердо знаю одно: если вы мне сейчас не поверите, случится большая беда.

– Как мы можем тебе доверять? – спрашивает Фенни.

Трудно сказать, о чем она думает. Сестра Ильрита выглядит почти… самодовольной? Тогда как остальные встревожены или злятся, с ее губ не сходит легкая улыбка.

– Потому что я говорю правду, – отвечаю я. – Признаю, было время, когда я негодовала и даже ненавидела Ильрита и всех сирен, но постепенно начала вас понимать. Я сбросила свою человеческую кожу и приняла помазание вашими песнями. Даже сейчас ваши узоры еще на мне, хотя я побывала в царстве смерти и вернулась обратно. Поверьте, я прекрасно понимаю, насколько серьезно то, что я прошу вас принять и сделать.

– Вы просите нас покончить с теми самыми обычаями, которые, по вашим словам, понимаете. – Севин наклоняется вперед и упирается локтями в хвост. – Наша история передается в песнях уже тысячи лет, но ни в одной из них не говорится о предсказанной вами опасности – о смерти наших богов.

– Кто-нибудь пел о гнили до того, как она начала разъедать Древо жизни? Или о ярости Крокана, вызывающего штормы на морях? О том, что духов становится все больше? – интересуюсь я. Они молчат. – Понимаю, ужасно, когда знакомый мир, в котором вроде бы все под контролем, внезапно рушится. Когда казавшиеся незыблемыми опоры, столпы твоего мироздания, рассыпаются на части.

Одинокие ночи. Иллюзия безопасности исчезла. Резкие слова, достаточно тяжелые, чтобы сломить молодую женщину. Пустынный пляж.

– Мне известно, каково это – все потерять; еще горше сознавать, что в немалой степени все случилось по твоей вине, даже если ты этого вовсе не хотела. Но нужно продолжать идти вперед, даже если не знаешь куда… и не представляешь, сможешь ли добраться до той далекой точки, где еще есть надежда…

Вперед, по стылому, темному пляжу, оставляя отпечатки ног на мокром песке… по незнакомой дороге… в город, о котором прежде только слышала… к жизни, о какой даже не смела мечтать.

– Все мы обязаны принимать уроки истории, но следовать своим собственным путем. Нельзя привязывать собственное будущее к прошлому. Создайте сами свою судьбу, – заканчиваю я.

Похоже, мои слова чем-то затрагивают их. Все они задумчиво молчат.

– Послушайте ее. – Ильрит чуть выплывает вперед. – Если вы когда-то питали ко мне любовь или уважение, прислушайтесь к ее словам. Виктория – лучшая среди нас, добрая и благородная. Она никогда нам не лгала и всегда действовала в наших интересах.

«Не стоит так меня нахваливать, – хочется сказать ему. – Не нужно красивых слов».

Однако Ильрит и не думает останавливаться, продолжая благородно меня защищать, даже вопреки желаниям моего собственного сердца.

– Благодаря ее доблести и великодушию в Природных Землях за ней следовали и мужчины, и женщины. Я сам видел, как души умерших при ее приближении избавлялись от гнева. Она покорила сердце самого лорда Крокана, и он позволил нам вернуться. Если она даст слово, значит, сдержит его, и мы…

– Хватит, Ильрит! – перебивает Фенни, самодовольная улыбка которой становится чуть шире. – Она совсем не такая, как ты думаешь. Теперь моя обязанность, как герцогини Копья, защищать Вечноморе от зла, порочности, коварства и лжи.

Фенни переводит взгляд на меня, и мир внезапно застывает в холодной неподвижности. Будто в замедленном времени наблюдаю, как Фенни сует руку в сумку, висящую у нее на бедре. Вентрис расплывается в такой же улыбке. И я заранее понимаю, что сейчас произойдет. Это все равно, что снова наблюдать, как тонет мой корабль и бурлящий поток судьбы уносит с собой остатки надежды.

Фенни достает обычное золотое кольцо – то самое, которое я потеряла в воде пять лет назад. Оно лежало в сокровищнице Ильрита… и я попросила Фенни от него избавиться.

– Ты знал, что она была замужем? – спрашивает она у Ильрита.

Он бросает быстрый взгляд на меня и снова поворачивается к Фенни.

– Что это за игра, сестренка?

– Никаких игр, всего лишь правда, наконец. – Склонив голову набок, Фенни возвращает внимание ко мне. Ее длинные волосы, заколотые шипастой ракушкой, струятся по плечам, как раздраженные змеи. – Сама ему расскажешь или это сделать мне?

Меня словно подхватывает водоворот, унося все глубже в Бездну. Кажется, море вот-вот поглотит меня целиком, и на сей раз если и выплюнет обратно, то не сознательным существом, а безвольной амебой, одним из тех призрачных созданий, что служат пищей для монстров из глубин. Маленькой, жалкой и слабой…

Однако я не спешу распадаться на части. Мне отчаянно хочется, чтобы все это закончилось, но ничего не происходит. Я по-прежнему здесь, в целости и сохранности. И разговор еще не закончен.

«Почему я не положу ему конец? Почему ничего не говорю?»

– Что ж, отлично, – продолжает Фенни. – Это слетело с нее в ту ночь, когда ты пометил ее как подношение.

– Это может быть любое кольцо, – осторожно замечает он.

– На нем ее инициалы, – добивает меня Фенни. – Оно соскользнуло с ее пальца, пока ты наносил узоры. Не так ли?

Ильрит снова поворачивается ко мне и с одного взгляда все понимает. Я не отрицаю, что оно мое, и он без всяких слов угадывает правду. Язык его тела меняется.

– Так и было, но…

– На каком пальце она его носила?

– Я… не помню, – заикаясь, бормочет Ильрит.

– Ну конечно, помнишь, – почти мурлычет Фенни.

– Левая рука, второй палец со стороны мизинца…

– Севин, несколько месяцев назад я обратилась к тебе, как к герцогу Науки, с вопросом о людях и кольцах, верно?

Несколько месяцев назад? Если это правда, значит, в тот день, когда я попросила Фенни избавиться от кольца, она ушла из герцогства… После этого ее некоторое время не было видно.

– Верно, – соглашается Севин.

– И что ты мне ответил?

– Существуют записи о том, что первые люди во время заключения брачного союза надевали позолоченные кольца, вырезанные из деревьев их предков, которые символизировали вечное единение двоих друг с другом и со всем миром, – отвечает Севин.

– Не понимаю, какое отношение это представление имеет к делу, – резко бросает Рэмни, постукивая кончиком копья по полу. – Ближе к делу, дитя.

– Смысл в том, что она лжет. – Фенни смотрит на Ильрита. – Она когда-нибудь рассказывала тебе о своем муже?

Ильрит долго молчит. Оглядывается на меня в поисках ответа. Что я могу сказать или сделать?

Хочу признаться, что собиралась ему рассказать, однако он уже отвечает:

– Нет.

– Она обманывала всех нас. Человек никогда не годился на роль подношения, и нам следовало ожидать чего-то подобного. – Фенни встает и указывает на меня. – Она коварная злодейка, замыслившая ослабить моего брата и настроить его против своих сородичей.

– Ничего подобного! – наконец-то обретаю я дар речи. Слова даются с трудом, болезненно, но я пересиливаю себя.

– Разве ты не была замужем? Правду. – Фенни наставляет на меня копье.

– Была, но все закончилось… я покончила с этим.

Потрясенно наблюдаю, как Ильрит двигается и встает между нами, давая понять, что намерен меня защищать. Мне хочется обнять его и вымолить извинения за то, что все так обернулось.

– Значит, ты клятвопреступница, – бормочут члены Хора, переглядываясь друг с другом.

Это слово потрясает до глубины души, напоминая о насмешках и язвительных словах, которые бросали в мой адрес жители Денноу. Неужели мне вечно суждено носить это клеймо? Ничего другого я не достойна?

– Лусия, войди, – командует Фенни.

– Лусия? – переспрашивает Кроул, пока сестра Ильрита плывет по туннелю. – А она здесь зачем?

– Чтобы доказать очередной обман Виктории, которая развратила Ильрита ради своей выгоды. – Фенни делает знак Лусии приблизиться и встать перед советом. – Расскажи им, о чем говорила мне.

Фенни знает о нашей с Ильритом любви. О том, что у нас было. Я прокляла его, себя, Вечноморе и весь Срединный Мир. А может, и остальные миры тоже.

Лусия резко останавливается, переводя взгляд с нас на членов Хора, потом, после неимоверно долгого молчания, произносит:

– Не понимаю, о чем ты, сестра.

– Лусия! – рычит Фенни.

– Я не стану свидетельствовать против брата.

– Так велит Хор!

– Ты не Хор, – возражает Лусия. – Ты всего лишь заменяешь нашего брата, и это тебя злит. Я была о тебе лучшего мнения, сестра.

– Как ты смеешь! Я пытаюсь спасти нашу семью.

– Хватит! – бросает Рэмни.

Когда сестры начинают пререкаться, Ильрит поворачивается ко мне. По его бесстрастному лицу невозможно понять, о чем он думает.

– Это правда? Ты замужем? – шепчет он только для меня.

– Я могу объяснить…

Ильрит качает головой и отворачивается.

– Давайте убьем ее и покончим с этим, – требует Вентрис.

– Возможно, людские традиции изменились, – замечает Севин. – Мы же, чтобы определить характер ее проступка, полагаемся только на древние записи.

– Все это никак не поможет решить проблемы с лордом Кроканом и прояснить заявление о нездоровье леди Леллии, – вмешивается Кроул.

Члены Хора принимаются перекрикивать друг друга. Шум в зале становится все громче, но я ничего не слышу, кроме тихой песни, звучащей в душе при взгляде на Ильрита, который по-прежнему избегает на меня смотреть.

«Что я наделала?»

– Хватит! – рявкает Рэмни и ударяет об пол копьем, вызывая яркую вспышку света, озаряющую все углы. – Прекратите. Этот диссонанс ни к чему не приведет. Лусия, ты свободна. Воины, отведите Ильрита и Викторию в покои помазанников и не позволяйте выходить оттуда, пока Хор не решит их дальнейшую судьбу.

Сорок девять

Нас отводят в те самые покои, которые я занимала прежде. Мы сейчас так далеки, будто между нами не комната, а целый океан. Я словно цепенею, тело ощущается тяжелым. Удивительно, как меня еще не тянет на дно.

Когда мы вплываем в комнату, над морем разносится песня Хора – если это вообще можно назвать песней. Скорее, какофония из пяти голосов, которые поют одновременно, но в разном ритме, и не попадают в ноты. Они смолкают, потом пробуют еще раз – с тем же успехом.

Воины, оставив нас в комнате, занимают места у входа в туннель, что ведет в покои, и снаружи, по обе стороны балкона. Но в целом нас никто не беспокоит. Более того, вооруженные копьями мужчины и женщины не могут заставить себя даже на нас взглянуть. Интересно, это тоже часть плана Фенни? Она ведь понимала, что нас поместят сюда вместе и оставят одних. Может, надеется, что мы найдем способ сбежать?

Или же хочет, чтобы Ильрит возненавидел меня, чтобы после перетянуть его на свою сторону и попробовать освободить? «Я пытаюсь спасти нашу семью», – заявила она. Если Фенни сумеет убедить Хор, что я с помощью обмана заставила Ильрита изменить своим моральным принципам… воспользовалась некой силой, которой не обладаю, чтобы лишить его здравого смысла… тогда, возможно, его они пощадят.

Фенни всегда производила впечатление проницательной, немного резковатой женщины, но никогда не казалась мне беспричинно жестокой. К тому же не вызывает сомнений, что она больше всего на свете любит свой дом и семью. Возможно, она затеяла все это, чтобы уберечь от смерти брата. Но не меня. Сама я ее никогда особо не заботила, а теперь вообще пересекла границу допустимого, и этого Фенни не простит. Безусловно, чтобы спасти брата, она позволит мне умереть.

Кстати об Ильрите…

Он до сих пор не проронил ни слова. Собираюсь с духом и поворачиваюсь к нему. Ильрит рядом, но в то же время за полмира отсюда, и не сводит с меня взгляда.

– Ладно, давай покончим с этим. Не хочу играть в твои игры, – резко произношу я.

Может, я сумею справиться с ролью, которую мне уготовила Фенни, и причиню ему достаточно боли, разрушив все, что нас связывает. И тогда он избежит той участи, которая ожидает меня. Но лишь при мысли об этом глаза обжигает так, будто к ним приложили раскаленную кочергу. Я не готова его отпустить.

– Игры? – Ильрит выплывает из пятна света, которое отбрасывает прикрепленный к стене отзвук, и его лицо попадает в тень. – Я не играю ни в какие игры.

– Разве нет? Ждешь от меня извинений? Молчанием наказываешь за то, что я скрыла от тебя правду? Мне слишком хорошо известен такой подход.

– Я не собираюсь по-детски отыгрываться на тебе, Виктория. Просто хотел дать тебе время собраться с мыслями, ждал, пока ты сама будешь готова объясниться. Мы оба уже не дети и, надеюсь, сможем разобраться с этим, как взрослые.

Я потрясенно отшатываюсь назад. Он не желал меня наказать? Дурацкие инстинкты, еще живущие во мне после общения с Чарльзом, настойчиво подсказывают, что Ильрит просто проверяет меня, хочет понаблюдать, как я стану себя вести, что буду делать. И похоже, я так никогда и не смогу избавиться от подобных подозрений, несмотря на все доводы здравого смысла.

– Я была замужем, но сейчас не связана никакими узами. Хочешь верь, хочешь нет. – Я плыву к выходу на балкон. – Теперь нам нужно сосредоточиться на текущей задаче. Возможно, я смогу пообщаться с…

– Не убегай, Виктория. – Он хватает меня за запястье, удерживая в комнате, подальше от глаз воинов. – Ты всю жизнь провела в бегах. Меняла одно дело на другое, приобретала новые обязанности, металась между разными местами, заключала соглашения с людьми и с самой собой. Ты все время чем-то занималась, постоянно держала себя в руках, не позволяя выказать ни малейшей слабости, и дала волю чувствам только в последние недели перед жертвоприношением. Лишь близость собственной смерти помогла тебе стать собой.

– Что ты обо мне знаешь? – шепчу я.

– Явно больше, чем ты думаешь. – Нечто похожее он уже говорил мне раньше. Ильрит осторожно разворачивает меня лицом к себе. Поднимаю на него глаза, и в груди что-то сжимается. Он напряженно, задумчиво вглядывается мне в лицо, явно ища то, что хочет увидеть. Но смогу ли я соответствовать его ожиданиям? – Перестань от меня убегать, пожалуйста, – мягко просит он. – Я рядом с тобой и не хочу никуда уходить. Поэтому не убегай.

Чарльз говорил примерно то же самое, когда хотел меня удержать, но слова Ильрита вызывают совсем другие ощущения. Возможно, потому что я знаю: сирен не пойдет против моей воли. Если я попрошу его уйти, он оставит меня в покое. И сам Ильрит имеет право просить о том же.

И все же ни один из нас не торопится отстраниться. Пусть порой нам тяжело бороться с неприглядной реальностью, а внутри все настойчиво умоляет бежать, мы держимся рядом, потому что не можем представить себе жизни друг без друга.

– Теперь ты меня ненавидишь? – шепчу я, обращаясь лишь к нему одному.

– Ненавижу? – Он моргает. – Виктория, я люблю тебя.

– До сих пор? После того, как я тебе солгала?

– Ты не сказала всей правды, но и, насколько я помню, не лгала в открытую. – Ильрит с улыбкой качает головой. – Я спрашивал, замужем ли ты в настоящее время, но никогда не интересовался, состояла ли ты в браке прежде.

За последние месяцы мы так много поведали друг другу, что я не помню точно, правда ли это, но предпочитаю ему верить. Он предлагает мне выстроить мост, и я не намерена его сжигать.

– Я хотела тебе сказать, – признаюсь я. – И собиралась в скором времени, клянусь. Просто пока не нашлось подходящего момента.

– У нас была куча таких моментов, – слегка хмурится Ильрит.

– Не после того, как я приняла решение. Раньше… да, по крайней мере, пока у меня еще оставались все воспоминания, – заставляю себя согласиться. – Но тогда я боялась и еще не была готова.

– Я это уважаю. – Ильрит опускает голову и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде нет ни тени сомнений или нерешительности, и я полностью растворяюсь в нем, будто в теплых объятиях. – Хотя все равно жаль, что я узнал правду не от тебя. Или что ты не смогла довериться мне с самого начала. Я не стал бы выпытывать у тебя то, чем ты не была готова поделиться.

Подаюсь вперед и прижимаюсь лбом к его груди. Ильрит устало обнимает меня за плечи.

– Хотела бы я быть сильнее.

– Ты очень сильная, но не получится проявлять силу всегда и во всем. – Он несколько раз целует меня в висок.

– У меня никогда не было мужчины, как ты. Столь доброго и хорошего, которому можно доверять. И я не знаю, как вести себя в таких отношениях.

– Я тоже. Древние боги сами не понимают, насколько все усложнили, сведя нас с тобой подобным образом, – усмехается Ильрит и скользит ладонями по моим плечам, к шее, потом обхватывает мои щеки, заставляя повернуться к нему. – Но мы вместе попытаемся пройти по этой неизведанной территории, потому что я не готов тебя оставить.

– Мне хочется все время становиться лучше. Я не в силах изменить сделанный выбор, но… – Собрав все силы и глядя в глаза худшим страхам и сомнениям, ловлю взгляд Ильрита. Я больше не намерена бегать. – Если ты меня выслушаешь, я все тебе расскажу. – Он кивает. – Моя семья оказалась в долгах из-за того, что я расторгла свой брак. В ту ночь, когда ты нашел меня в океане, я пыталась убежать от него… от Чарльза. Хотела вернуть себе свободу.

– Понимаю. – Лицо Ильрита будто каменеет, становится более суровым. Он продолжает поглаживать мои щеки большими пальцами, вкладывая в эти движения всю нежность, но в глазах вспыхивает неподдельная жажда убийства, вызванная мыслями о том, что мог сделать со мной Чарльз. – Расскажи мне все с самого начала, – просит он ровным голосом.

В последний раз, когда мы обсуждали мою жизнь, часть воспоминаний уже стерлась из памяти, но теперь я могу нарисовать ему полную картину. Я повторяю то, что уже поведала о своем детстве и семье, добавляя новые детали. Признаюсь в своих девичьих фантазиях, повествую о знакомстве с Чарльзом, которого посчитала зрелым и привлекательным, о нашем побеге, вызвавшем негодование родных. Впоследствии мои родители смирились с нашим браком, но так и не прониклись к моему мужу теплотой.

Ильрит слушает молча, с неподдельным интересом. Я открыто рассказываю и о счастливых временах, и о неудачных. Облегчаю душу, выкладывая все без утайки, и от этого ощущаю себя более свободной.

Когда я заканчиваю, Ильрит, немного помолчав, уточняет:

– Ты его любила?

Такого вопроса я никак не ожидала услышать. Осмеливаюсь поднять на него глаза. Ильрит, словно только этого и ждет, ловит и твердо удерживает мой взгляд.

– Честно говоря… – медленно начинаю я, – мне хотелось бы ответить «нет», заявить, что я никогда по-настоящему его не любила… если бы только это было правдой… тогда, наверное, я не считала бы, что собственное сердце меня предало… смогла бы притвориться, будто меня не одурачил его образ, который я сама себе придумала… – Прикладываю ладонь к груди. – Но, положа руку на сердце, как ни больно это признавать, я его любила… любила мужчину, за которого его приняла. Втрескалась в него, как девчонка, какой тогда и была. Но я выросла, и поняв, какой он на самом деле, не смогла с этим примириться. Люди со временем меняются, и любовь должна меняться вместе с ними.

С мягкой улыбкой вспоминаю своих родителей, а также состоящих в браке членов команды и их супругов, ждущих на суше или плававших с ними бок о бок, которые, казалось, вместе могли пережить все, что уготовила им судьба.

– Чарльз всегда искал наивную и неизменно жизнерадостную молодую женщину, которая любила бы его до беспамятства, никогда не спорила бы с ним и вообще жила лишь для того, чтобы во всем ему угождать. Но со временем такая девушка исчезла, а пришедшей ей на смену женщине требовалось гораздо большее – мужчина, которым он никогда не смог бы стать. Я искала партнера; ему требовалась служанка. В течение многих лет я каждую ночь размышляла над тем, что могла бы сделать лучше, спрашивала себя, где ошиблась и как можно было все исправить… – Я качаю головой.

Сейчас, оглядываясь назад, на все то время, что мы с Чарльзом провели вместе, я понимаю: порой он бывал не так плох, как мне казалось, но иногда я закрывала глаза на его мерзкие поступки. Да и сама я, чего греха таить, не всегда вела себя как примерная жена, хотя и проявляла слишком много терпения и снисходительности. В том, что брак наш не удался, виновата не я одна.

– В чем-то мы оба преуспели, в чем-то потерпели неудачу.

– Похоже, он гораздо больше, чем ты. Вы с ним находились в равных условиях, но он, судя по всему, безрассудно упустил все свои возможности. Он так и не понял, каким сокровищем обладал… – Ильрит замолкает, стараясь сдержать подступающий гнев.

Я едва не прошу его продолжить, с удовольствием бы послушала, как он словесно выпотрошит за меня Чарльза. Однако я сдерживаюсь. Какой в этом смысл?

– Ну так вот, я сбежала. С помощью тебя и твоей магии… однако ты так и не сумел по-настоящему меня освободить. – Я подплываю ближе, мучимая болью и вопросами, которые носила в себе годами. Не знаю, хочу ли я услышать ответы, но все равно не могу не спросить, ведь только так я сумею по-настоящему открыть свое сердце мужчине, который вытащил его из мною же созданной клетки. – Ты нанес на меня узоры… и в твоей песне говорилось, что можно не бояться чьих-то угроз или контроля. Однако все пять лет, которые ты дал мне взаймы, я пыталась от него убежать, вырваться из его хватки, стереть следы, которые он оставил в моей душе, прогнать все мысли о нем. Так почему твоя магия не смогла положить всему этому конец? Не дала мне возможность начать все сначала? Я могла бы посвятить это время чему-то более полезному, однако неизменно чувствовала, как Чарльз держит меня за горло. Почему ты не помог?

Ильрит пристально смотрит мне в глаза. Сейчас, вопреки намерениям, я почти полностью обнажаю перед ним душу, открывая часть себя, от которой отчаянно хотела бы избавиться. Хотя, вероятно, эта рана будет кровоточить до тех пор, пока я не удалю из нее весь образовавшийся гной.

– Я никогда не желал для тебя мучений и, если бы мог их остановить, непременно бы это сделал. – В голосе Ильрита звучит неподдельная боль, и я ни на миг не сомневаюсь в его искренности. В конце концов, ради меня этот мужчина спустился в саму Бездну.

– Тогда почему…

– Когда мы заключали соглашение, я обозначил условие: «Ни зверь, ни птица, ни куст, ни человек не станут преградой для тебя вовек. И коли пожелаешь ты искренне уйти, препятствий не возникнет на твоем пути», – осторожно напоминает он, и я улавливаю в его словах намек.

– Хочешь сказать, Чарльз продолжал иметь надо мной власть только потому, что я недостаточно искренне желала от него освободиться? – скривившись от боли, бросаю я. – Да я никогда…

– Откуда мне было знать, какие узы ты желаешь сохранить, а какие нет? Я не стал бы разрывать то, за что ты хотела держаться, – твердо произносит он и продолжает объяснять: – Ты ведь уже поняла, что клятвы, соглашения и обещания в Вечноморе значат так же много, как и в Тенврате. Я глубоко уважаю тебя, как и остальных людей, и не стал бы беспорядочно использовать магию. Я ведь мог разорвать некую особенную для тебя связь, созданную с трудом, которой ты очень дорожила. И я рассудил, что если ты способна создавать связи по своему выбору, то можешь при желании от них и избавиться.

Да, это имеет смысл. Меня охватывает чувство вины, вызывая неприятный озноб во всем теле. Как я могла так плохо о нем думать?

– Тогда почему магия не разрушила связь в тот момент, когда я захотела?

– Благословение, которое я тебе дал, действовало иначе. Оно не сработало бы задним числом. – Ну да, в ту ночь я не помышляла о расторжении брака, а просто хотела сбежать. – Более того, даже если бы я знал о твоей проблеме, все равно не смог бы ничего сделать. Существовала скрепленная клятва, и в деле были замешаны другие люди, до которых я в тот момент не смог бы дотянуться своей песней. Я сосредоточился на твоем будущем, а не на прошлом. – Он пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь. Тогда Ильрит сжимает мне руки. – Прости, Виктория. У меня и в мыслях не было обмануть твои ожидания.

Я начинаю дрожать всем телом, вплоть до кончиков пальцев, зажатых в его теплой, мозолистой ладони. Сглотнув, стараюсь загнать переполняющие меня эмоции поглубже внутрь, откуда они больше никогда не смогут выбраться.

– Я годами обижалась на тебя за то, что не освободил меня от него.

– Некоторые вещи нам приходится делать самим. Ни магия, ни наши желания не в силах освободить нас или избавить от ответственности.

– К несчастью, – мрачно усмехаюсь я.

– Верно, – с легкостью соглашается он. Видимо, и сам не раз желал, чтобы было наоборот. – Но нам приходится самим справляться с этим бременем. По-другому никак.

Я согласно киваю. Ильрит дарит мне легкую, почти нежную улыбку, и я отвечаю тем же. Я вижу раны в его душе так же, как и его боль. Ему пришлось заставить себя принять мрачную реальность и двигаться вперед. И в его смятении есть нечто знакомое. Присущее и мне.

– Итак, теперь ты знаешь все.

– Ну, вряд ли все, – едва заметно улыбается он, смягчая смысл сказанных слов. – Но, если повезет, со временем выясню все подробности. Я мог бы изучать тебя целую вечность, и все равно этого бы не хватило. Ты стоишь любого риска.

Он подается вперед и обнимает меня – просто в знак поддержки, не требуя ничего взамен. Сейчас в его прикосновениях нет ни желания, ни страсти. Ильрит – непоколебимая скала в океане; тихая гавань, где я могу бросить якорь и отдохнуть. Надежный мужчина.

– Я думала, забыв о нем, смогу свободнее любить, стану более достойной тебя. Но я рада, что вспомнила. Хорошо, что я смогла рассказать обо всем, что случилось. Если ты хочешь быть со мной, тебе придется принять все, и хорошее, и плохое.

Я сама, усталая, решительная, разбитая, смелая, хочу принадлежать ему каждой клеточкой тела. И если он желает меня, я отдам себя всю, без остатка. Лишь бы знать, что я действительно ему нужна.

– Согласен. Только никогда не принижай себя, чтобы кому-то досадить. Лучшая месть – это процветание.

Я обхватываю его руками за талию, скольжу ладонями вверх по спине, цепляясь за твердые мускулы плеч. Ильрит настойчиво впивается мне в губы, стирая из тела и мыслей последние воспоминания о Чарльзе, и принимается поглаживать мою спину, разминая пальцами узлы многолетней боли.

Когда он отстраняется, безбрежное море вокруг словно бы становится плотнее, заключая нас в некий кокон, где есть только мы. Растворяясь в этом моменте, мы смотрим друг другу в глаза, изучая мельчайшие детали, будто созвездия, которые укажут нам путь домой.

Даже несмотря на то, что я одета и мы просто стоим рядом, никогда я еще не чувствовала себя настолько обнаженной.

Это новая, незнакомая мне близость, и я хочу полностью отдаться ей, все больше с каждой проходящей секундой. Она похожа на корсет, снятый после долгого рабочего дня; на глоток холодного лимонного чая в жаркий летний день – терпкого на языке, сладкого в горле, освежающего все тело; на первый вдох после того, как в ту ночь, давным-давно, волны вынесли меня на пляж.

– Ильрит, – его имя лаской звучит у меня в голове, – я люблю тебя.

Улыбка на его лице ярче полуденного солнца.

– И я люблю тебя. – Он опускает взгляд на мой рот и облизывает губы. Я крепче сжимаю его в объятиях. – Виктория, я…

Внезапно вокруг воцаряется зловещая тишина. Пение Хора на заднем плане смолкает. Я привыкла к шуму и не обращала на него внимания, однако его отсутствие сразу настораживает.

– Что…

В ответ на мой незаданный вопрос над Вечноморем разносится одна-единственная нота, в которой пять голосов сливаются в идеальной гармонии.

– Они приняли решение, – мрачно сообщает Ильрит и размыкает объятия.

Едва сдерживаюсь, чтобы не притянуть его обратно. Так хочется выкрасть для себя еще немного времени, где мы с ним будем просто существовать.

Но течения судьбы с самого начала увлекали нас за собой, и мы не в силах каким-то образом с ними бороться.

Как только мы отстраняемся и немного отплываем друг от друга, на балконе появляются члены Хора с хмурыми, серьезными лицами, по-прежнему вооруженные копьями. Впрочем, Вентрис выглядит почти довольным, и у меня вновь мелькают подозрения, что Фенни затеяла какую-то свою игру. Судя по всему, она рассчитывала на другой исход, но в конечном итоге проиграла.

– Мы приняли решение, – объявляет Рэмни. – Вас помажут еще раз, а после, на рассвете, принесут в жертву на берегу леди Леллии, чтобы ваши тела в качестве извинения за нанесенные оскорбления напитали Древо жизни, а ваши души смогут вернуться к лорду Крокану. Надеюсь, в совокупности этого хватит, чтобы умилостивить древних богов и раз и навсегда покончить с этой историей.

Пятьдесят

Спорить не имеет смысла, и, хотя в голове мелькают возражения, я держу их при себе, натянув на лицо бесстрастную маску. Ильрит, похоже, решает так же, поскольку неподвижно застывает, и лишь стиснутые челюсти выдают его волнение.

В стремлении спасти свои моря Хор всех нас проклял. Но теперь, зная их позицию, мы в каком-то смысле продвинулись вперед. Бесполезно снова обращаться к ним за помощью, они будут только мешать. Мы с Ильритом сами по себе.

Мысли кружат, будто подхваченные штормом. Напряжение побуждает к действию. Оно – как ветер в моих парусах, ориентир, по которому я прокладываю курс.

– Если таково решение Хора, мы подчинимся, – произношу я, слегка склонив голову.

Вентрис бросает на меня недоверчивый взгляд, однако молчит.

– Хорошо, – кивает Рэмни, от которой исходит такая аура властности, что лучше не испытывать ее терпения. – Сейчас мы отведем вас к ее пескам, чтобы вы могли принять надлежащее помазание перед Древом жизни, прежде чем стать подношением для нашей госпожи. – Рэмни перекладывает копье из одной руки в другую, явно испытывая неловкость от дальнейших слов. – Но, учитывая ваши разговоры о рубке Древа жизни, нам придется связать вас и ограничить передвижение.

Окружившие балкон воины стягивают нам запястья толстыми веревками из водорослей, похожими на те, которыми Ильрит запечатывал дверь собственной оружейной, а потом в полной тишине ведут нас к Древу жизни. Хор остается в замке, однако Фенни бросает вслед нам прощальный взгляд. Сперва сосредотачивается на брате, потом переключается на меня. Между нами осталось еще много недосказанного. Фенни слишком сложная женщина, и мне трудно понять ее истинные намерения. Прежде чем я успеваю попытаться, она, как исчезающая тень, скрывается из виду.

С Древа жизни опадает все больше листьев, и некогда белые пляжи уже становятся серебристыми. Листья качаются и на волнах прибоя, плещущихся у наших щиколоток. Такое ощущение, будто ветви над нами заметно оголились всего за несколько часов.

– Она умирает, – звучат в голове слова Ильрита, когда мы входим в туннель, ведущий к главному пляжу возле Древа жизни.

– Мы спасем ее, – решительно заявляю я, стремясь к дневному свету, ждущему нас на противоположном конце.

Пляж сейчас пуст. Должно быть, прихожане, которые пели здесь молитвы, когда мы только поднялись из Бездны, разошлись – или же их разогнал Хор, – и теперь компанию нам составляют горстка воинов, копья, воткнутые в первозданный песок, и сверкающие топоры, аккуратно расставленные вдоль больших корней, оплетающих этот уголок пляжа. Пока мы проходим мимо, стараюсь не пялиться на них слишком уж откровенно, однако это дается с трудом. Меня так и подмывает схватить один из них и ринуться к двери.

– Сюда, – велит один из воинов и жестом указывает на просвет между двумя массивными корнями. Остальные стражники обступают нас полукругом, и их предводитель развязывает нам запястья. – Если мы услышим хотя бы ноту, Хор приказал прикончить вас прямо на месте, и неважно, помазаны вы или нет. – Он смотрит на меня с таким видом, будто едва сдерживает желание прямо сейчас привести угрозу в исполнение. – Хор пришлет кого-нибудь, чтобы вас помазать.

С этими словами он занимает место возле самого проема, и нам с Ильритом не остается ничего другого, кроме как войти внутрь.

Мы протискиваемся сквозь узкий проход между корнями. Когда глаза привыкают к освещению, становится ясно, что мы находимся в некоем подобии перевернутого птичьего гнезда – как будто нас посадили под корзину. Сквозь переплетение корней пробиваются солнечные лучи, отбрасывая на песок пятна света.

– Я думала, у сирен нет тюрем, – бормочу я, потирая запястья. Неудивительно, что Рэмни выглядела такой смущенной, объявляя о принятом решении.

– У нас и нет, особенно на острове Древа жизни. Это место обычно предназначено для священных молитв и молчаливой медитации, поскольку укрыто объятиями леди Леллии. – Ильрит бросает взгляд вверх через отверстие в сплетенном из корней потолке.

– Отвращение сирен к тюрьмам сыграет нам на руку. Они могли бы так и оставить нас связанными. Но теперь вопрос с веревками отпал, так что сбежать будет легче.

Я принимаюсь прохаживаться вдоль стен, напоминающих живой гобелен, и заглядывать в щели, выискивая какие-нибудь скрытые проходы. Некоторые корни толще, чем три вместе взятые корабельные мачты, другие настолько тонкие, что их легко переломить руками.

– Другого выхода нет. Я уже бывал здесь раньше.

– И что, ты искал его во время прошлого визита? – Я пытаюсь протиснуться в промежуток между корнями, хотя уже понимаю, что он слишком узкий.

– Достаточно просто окинуть взглядом стены. – Для пущей убедительности Ильрит поворачивается на месте. – Выхода нет.

Нахмурившись, упираю руки в бока.

– И что дальше? Предлагаешь сдаться и просто позволить им нас убить? И пусть леди Леллия умрет, а с ней и весь мир?

– Конечно, нет. – Ильрит плетется в дальний угол и садится на один из широких корней, который плавно изгибается дугой и исчезает в песке. – Но не знаю, что еще мы можем сделать.

Я преодолеваю разделяющие нас несколько шагов, по-прежнему осматривая стены в поисках возможного выхода, но ничего не нахожу.

– А если попытаться одолеть воинов? Раз они нас развязали, то явно не ждут, что мы попытаемся сбежать. На нашей стороне будет элемент неожиданности.

– Сомневаюсь, – вздохнув, качает головой Ильрит. – Их слишком много.

Я отхожу от него, потом возвращаюсь, снова отхожу и в конце концов принимаюсь расхаживать взад-вперед по комнате, от постоянного движения по одному месту протаптывая канавку в песке. На одном из поворотов чуть не врезаюсь в Ильрита, но он удерживает меня за плечи. Прижавшись к его груди, сознаю вдруг, что его сердце бьется в том же ритме, что и мое, звуча фоном к нашей общей песне.

– Расслабься, Виктория, – призывает он.

– Но…

– От паники толку не будет. Если нам суждено отсюда выбраться, выход сам появится в нужный момент. А пока постарайся прогнать тревожные мысли. – Закрыв глаза, Ильрит накрывает ладонями мои руки, лежащие у него на груди, и мягко прижимается лбом к моему лбу. Я мгновенно расслабляюсь в его объятиях. – Жаль, что у нас так мало времени.

– Нет. – Покачав головой, я отстраняюсь. Понятно, что у него на уме. Смирение, побуждение отпустить. – Только не начинай прощаться.

Усмехнувшись, Ильрит отводит прядь волос с моего лица.

– Прощаться нам не имеет смысла. Однажды я уже похитил тебя из Бездны смерти.

И все же когда он наклоняется к моим губам, в его движениях сквозит некая обреченность, а поцелуй наполнен мириадами невысказанных слов – всем тем, чем мы хотели бы постепенно делиться друг с другом по мере неспешного развития наших отношений. Но эту привилегию у нас украли.

Ильрит отстраняется; наше дыхание мешается во влажной дымке комнатки, теперь всецело принадлежащей нам двоим. Подавляя дрожь в руках, открываю глаза. Кажется, теперь стены обступают нас немного теснее, а свет начинает тускнеть. Солнце садится, уступая дорогу ночи, которой, возможно, суждено стать для нас последней в мире живых.

– Не надо, – вновь шепчу я дрожащими губами.

Вместо ответа Ильрит снова с улыбкой приникает к моим устам. На этот раз у поцелуя вкус надежды, но в его движениях ощущается порожденный отчаянием чувственный голод. Что-то внутри ломается, и я полностью растворяюсь в моменте. Если это наши последние мгновения, я не стану сопротивляться все возрастающей потребности стать с ним единым целым. Ильрит прижимает меня к задней стене и скользит вниз по моему телу, добираясь до груди.

Я опускаю ладони ему на бедра.

Усадив меня на корень, где прежде сидел сам, Ильрит нависает надо мной и закрывает глаза, к которым уже подступают слезы, хотя мы оба еще стараемся их сдерживать.

– Если это последние для нас мгновения, давай споем так, чтобы наша песня звучала вечно, – шепчет он возле моих губ.

– Нет.

– Нет? – хмурится Ильрит.

– Нет, – уже увереннее повторяю я. – Это не последние для нас мгновения. Но я все равно стану твоей.

Я желаю Ильрита с такой силой, что это возбуждает и пугает одновременно. Во мне нарастают страсть и отчаяние, прогоняя все колебания и сожаления; по венам струится пламя, угрожающее поглотить меня целиком. И как бы близко я к нему ни находилась, как бы ни сжимала в объятиях, этого все равно недостаточно.

Ильрит стискивает мою талию, посылая по телу волны возбуждения. У меня перехватывает дыхание. Кажется, его слишком много и чересчур много меня, и все же крайне недостаточно нас. Все, чего мне хочется, – стереть любое расстояние между нами и раствориться в обжигающем кожу пламени и сладостных вздохах.

Ильрит подтягивает меня вперед, к краю корня. Инстинктивно обвиваю ногами его бедра и выгибаюсь назад, скользя ладонями по его плечам.

И тут он начинает двигаться, воспламеняя меня еще сильнее.

Прижимаюсь лбом к его лбу, и весь мир сужается единственно до него. Я вижу лишь Ильрита; ощущаю только его тело. Не существует ничего, кроме глубоких, рокочущих стонов, рвущихся из его груди и находящих отклик в моей. Мы становимся единым целым, сливаемся в невообразимо сложной гармонии, где нет места никому, кроме нас двоих.

Не отрывая от меня взгляда, Ильрит немного сдвигается и, сжав обе мои руки, заводит мне за голову. Я обхватываю пальцами нависающий надо мной корень.

– Готовься, – рычит он мне на ухо, фиксируя ладонями мои бедра.

Хрипло дыша, Ильрит слегка прикусывает мне кожу на шее, потом проводит по ней языком, будто пытаясь слизать нарисованные на мне узоры. Он ведет себя как дикий зверь, и я полностью отдаюсь этому безумию. Плевать на все синяки и животные звуки. Сейчас меня волнует только сирен, который дарит мне истинное наслаждение.

«Сломай меня», – хочется попросить, но с губ слетает лишь стон. Хотя, наверное, он слышит.

Быстрая, внезапная кульминация лишает нас остатков дыхания. Ильрит падает на меня, снова прижимаясь лбом к моему лбу, и мы судорожно ловим губами воздух. Наконец, разжав пальцы, я скольжу по его разрисованной груди. Обхватив мое лицо ладонями, Ильрит вновь и вновь целует меня, нежно, но в то же время страстно; удовлетворенный, но еще не полностью утоливший голод.

– Я мог бы обладать тобой тысячу раз, и этого все равно будет мало, – тихо выдыхает он.

– Ночь только начинается, – напоминаю я, растягивая губы в шаловливой улыбке.

Пятьдесят один

Еще совсем рано, солнце даже не поднялось над горизонтом. Впрочем, из нашего гнездышка в корнях вряд ли можно увидеть восход. Мы сидим рядом, лениво привалившись к корням, которые служили нам опорой последние несколько часов, и нежимся в объятиях друг друга. Ночью, решив не тратить время на поиски выхода из затруднительного положения, сулившие весьма неопределенные результаты, мы предпочли гарантированно насладиться физической близостью, но теперь нам еще предстоит найти способ сбежать.

– Боишься? – шепчет Ильрит, скользя кончиками пальцев по моей руке, лежащей поперек его тела.

– Не очень, – признаюсь я. – А ты?

– Если честно, немного, – тихо усмехается он. – Хотел бы я обладать твоей стальной волей.

– Она у тебя есть. Ты ведь даже побывал в Бездне. Предстал перед древним богом и выбрался оттуда живым. Что могут сделать с нами простые смертные? Чего нам бояться, когда мы обладаем силой гимнов древних?

– Ты права. И все же я не могу пока полностью избавиться от страха.

– То, что мы сохранили смертность, не самое страшное.

Интересно, не утратила ли я каким-то образом часть своей? Пусть благодаря слиянию песен Леллии и Крокана и их благословениям, ко мне вернулись воспоминания, плоть моя по-прежнему соткана из магии, о чем свидетельствуют золотые и серебряные линии, нарисованные на теле среди разноцветных завитков и мерцающие звездным светом. Мой разум вышел за установленные пределы и растянулся, чтобы приспособиться к форме.

Нас прерывает шорох шагов по песку.

– Пришло время для вашего помазания, – врывается в мысли незнакомый грубый голос.

Мы быстро выпрямляемся и приводим себя в порядок, но не успеваем и глазом моргнуть, как из-за угла выныривает Лусия.

– Лусия!

Ильрит мгновенно вскакивает на ноги, я же радуюсь тому, что мы хотя бы успели одеться. Он бросается к сестре и заключает ее в крепкие объятия. Наверное, глупо надеяться, что она не почувствует мой запах на его коже. Но, к счастью, Лусию сейчас занимают совсем другие проблемы.

– У нас мало времени, – торопливо объясняет она. – Мы с Фенни договорились о смене караула. Наши воины заступят на дежурство прямо перед тем, как члены Хора и все остальные прибудут на церемонию жертвоприношения. Вам хватит времени, чтобы ускользнуть.

– Ускользнуть? – хмурится Ильрит. – Куда мы пойдем?

– Отправитесь через путевой бассейн в юго-западные моря, к землям ликинов. Или куда-нибудь еще, – умоляет Лусия брата.

Ильрит возражает, приводя разумные доводы.

Я же думаю совсем о другом. Смена караула… небольшой промежуток времени… Если мы сумеем обеспечить отвлекающие факторы и создать неразбериху… плюс дополнительные воины… Мысли резко ускоряют бег. В голову приходит дикая, возможно, безумная, идея, но она вполне может сработать.

– Вот и выход, – внезапно заявляю я.

– Ты о чем? – спрашивает Ильрит. Они с Лусией в замешательстве поворачиваются ко мне.

– Я придумала, как нам открыть дверь. – Я тоже встаю и продолжаю, пресекая возражения Лусии: – Нам некуда бежать, а посему мы освободим леди Леллию, или же все будет кончено. Вот как мы поступим…

У нас не так уж много возможностей. Воины из герцогства Копья должны прибыть незадолго до появления Хора. Мы какое-то время спорим, стоит ли ждать полной смены караула, но решаем, что тогда у нас останется совсем мало времени.

Мы с Ильритом стоим бок о бок возле туннеля, ведущего из нашей маленькой тюрьмы.

– Готов? – шепотом уточняю я.

– Всегда готов.

Хотелось бы, чтобы его голос звучал более уверенно. Но я понимаю его колебания. Пусть Ильрит знает, что поставлено на карту, и слышал слова лорда Крокана, задуманное нами противоречит всему, чему его учили с детства и что составляло его мир до знакомства со мной.

Сжимаю его ладонь и уверенно смотрю в глаза.

– Все будет хорошо, – клянусь Ильриту и всему миру. – Мы доведем это дело до конца.

– Я тебе верю, – кивает он.

– Ну тогда за дело.

Закрыв глаза, вызываю перед внутренним взором лицо, которое помню в мельчайших подробностях, от седины в волосах до щетины на подбородке – лицо моего названого отца – и, сосредоточенно нахмурившись, мысленно зову:

– Кевхан?

– Виктория? – В его голосе звучит удивление.

Охваченная предвкушением и беспокойством, сжимаю руку Ильрита.

– Сосредоточьтесь только на мне, ладно? И говорите лишь по мере надобности. – Продолжительное молчание воспринимаю как хороший знак. – Мне нужна ваша помощь. Необходимо отвлечь внимание.

Вновь секундное молчание, на сей раз больше похожее на колебание, потом Кевхан уточняет:

– Что от меня требуется?

Я описываю ему остров и объясняю, как обогнуть его с противоположной стороны, петляя между корнями и гнилью, чтобы не попасться на глаза приближающимся воинам и членам Хора. Почти не сомневаюсь, что, учитывая обстоятельства, на пляжах страсти нет сирен, и пока он будет пробираться по лабиринту, образованному корнями Древа жизни, вряд ли наткнется на какую-нибудь шокирующую сцену. Судя по его молчанию, Кевхан все понял. Стало быть, без труда должен найти дорогу на пляж и пробраться в главный туннель.

– Так вот, Кевхан… – На мгновение сбиваюсь с мысли, сознавая, какой опасности его подвергаю. Один удар копьем, и он, как призрак, перестанет существовать. – Вы должны бежать. Едва лишь воины ринутся за вами, бегите так, будто от этого зависит ваша жизнь. Возвращайтесь в воду и спрячьтесь как следует. Поглубже, в гуще гнили, где они не станут вас преследовать. Что бы ни случилось, не позволяйте им себя поймать.

– Я тебя не подведу, – заверяет Кевхан.

Примерно те же слова сказала ему молодая женщина, встреченная на улицах Денноу, моля дать ей возможность проявить себя. И стать такой, как сейчас.

– Знаю. Я вам доверяю, – повторяю его давний ответ.

А потом поворачиваюсь к Ильриту.

– Ты готов?

Он кивает.

Закрыв глаза, вновь возвращаю внимание к Кевхану.

– Хорошо… вперед!

Задерживаю дыхание и прислушиваюсь. Несмотря на то что сирены на суше не разговаривают вслух, до нас доносятся удивленные возгласы при виде появившегося из туннеля Кевхана и шорох песка под ногами, когда они бросаются за ним в погоню. Переглянувшись с Ильритом, мы обмениваемся кивками и тоже начинаем действовать.

Как и перед входом в Серый проток, я стискиваю зубы, готовясь принять то, что последует дальше. Всякий раз во время плавания по протоку меня защищал Ильрит, теперь же оберегают сами боги. Как-никак божественная миссия.

Ильрит выскакивает на пляж из-за спины воина, который остался на страже. Остальные размытыми пятнами уже мелькают в туннеле. Не теряя времени, мой сирен разоружает воина, оставляет его совершенно беспомощным.

Я тем временем во весь опор несусь к главному стволу Древа жизни, по пути прихватывая топор. Уже начинает светать, и в серых сумерках приближающегося утра дверь леди Леллии слабо светится, как будто внутри застрял кусочек солнца. От нее исходит теплая, едва уловимая пульсация, ритм которой я теперь улавливаю без труда. Меня так и тянет прикоснуться к дереву, но на это нет времени. И я хватаюсь за топор.

В этот миг на ближайшем к замку пляже появляются воины-союзники под предводительством Лусии и Шила – те самые, кто патрулировал впадину. Мужчины и женщины, в первую очередь верные Ильриту и герцогству Копья, а уж потом Хору. Их достаточно, чтобы выиграть для нас время.

Я замахиваюсь топором и ударяю по дереву. Закрыв глаза, начинаю петь песню, которую никто не слышал уже тысячи лет.

«Позволь мне стать твоим голосом», – прошу я ее.

Я пою слова, сохранившиеся в отзвуках впадины и Бездны, не тревожась о том, что их кто-то услышит. Впрочем, не уверена, что найдутся сирены, способные их понять. Как бы то ни было, вложенные мне в душу истории молят об освобождении, и я пою их для безмолвной богини. И для трепещущего сердца, биение которого отдается через рукоять топора, все слабее с каждой секундой.

«Леллия, пора уходить», – мягко говорю я между словами песни. Сзади завывает ветер и слышатся звуки потасовки.

«Мои дети…»

«Я буду их защищать. Что бы ни понадобилось, я в твоем распоряжении».

Вновь обрушиваю серебряный топор на одеревеневшие лозы, тысячелетиями перегораживающие дверь. Как только лезвие погружается в древесину, оттуда брызжет серебристая жидкость, в первых лучах солнца переливающаяся всеми цветами радуги. Не выдергивая топор, на мгновение останавливаюсь и протягиваю руку, чтобы потрогать древесный сок – текучий, как вода, и восхитительный, будто перламутр.

Он не красный. Даже по прошествии стольких лет гниль все еще не добралась до самой сердцевины Леллии. Дерево по-прежнему крепко и надежно удерживает богиню внутри, защищая ее, но в то же время не позволяя вырваться из своих цепких объятий. Неудивительно, что Крокан пришел в отчаяние – он ведь чувствовал, насколько она далека.

Оглядываюсь через плечо. Позади уже творится настоящий хаос. Ко мне присоединяется Ильрит с топором в руке. Шил и воины растягиваются в шеренгу. Остальных Лусия ведет к туннелю, соединенному с пляжами страсти, чтобы помешать вернуться воинам, которые гнались за Кевханом.

Мы с Ильритом дружно замахиваемся топорами.

Вопреки ожиданиям, древесина довольно мягкая, и лезвия не встречают особого сопротивления. Когда на одеревеневших лозах появляются заметные зарубки, дерево начинает дрожать. Сперва очень слабо, и мне даже кажется, что это просто отдача от ударов, передающаяся через лезвие к рукам. Однако ветви над нами постепенно раскачиваются все сильнее, с них дождем сыплются серебристые листья. Еще немного, и их вообще не останется.

«Ты скоро выйдешь, – тихо пою я, предназначая слова только для ушей Леллии. – Скоро ты будешь с Кроканом».

Когда я почти перерубаю первую лозу, она начинает увядать, все сильнее провисая на двери. Ухватившись за нее, дергаю изо всех сил. Она натягивается, а после разрывается с жутким, болезненным звуком, эхом отдающимся у меня внутри, который, впрочем, быстро стихает. Клетка Леллии лишается одного из прутьев.

На двери под тем местом, где когда-то росла лоза, остается почерневшая, будто выжженная полоса. Судя по всему, эти одеревеневшие стебли, словно захватчики, веками перекрывали нормальную циркуляцию соков внутри дерева.

Внезапно земля вокруг содрогается, из морских глубин доносится сопровождаемый ревом стон. В тот же миг из ближайшего к замку туннеля на пляж высыпает группа воинов, возглавляемых членами Хора. Шил вступает в бой.

– Крокан знает, – выдыхаю я, слишком сосредоточенная на Леллии, чтобы беспокоиться о чем-то еще.

Ильрит бросает взгляд назад и вновь поворачивается ко мне.

– Нам нужно…

– Продолжать! – уверенно заканчиваю я. – Как только мы освободим Леллию, Крокан поднимется, чтобы ее забрать. Он идет к нам, а значит, мы на верном пути.

Я это твердо знаю и всем существом чувствую приближение древнего бога. Песня у меня в голове с каждой секундой звучит все громче.

Но Ильрит вдруг опускает топор.

– Ильрит?

Хор и их воины бьются с шеренгой Шила.

– Продолжай, Виктория! – Ильрит хватает меня за плечо. – Освободи ее.

– Но ты…

– Я буду сдерживать их, сколько смогу.

Оставив топор, он направляется к Шилу.

– Ильрит! – Я отворачиваюсь от двери и бегу к нему, с размаху бросаюсь на шею, чуть не сбив его с ног, и жадно припадаю к губам.

Он обнимает меня за талию и с жаром отвечает на поцелуй. Я прижимаюсь к его твердому телу, и на мгновение вся неуверенность исчезает, а все вокруг – и бушующее море, и содрогающаяся земля – попросту перестают существовать. Когда мы отрываемся друг от друга, на нас проливным дождем сыплются серебристые листья.

– Ты знаешь, я люблю тебя, – шепчу я.

– Знаю.

– Но я не хотела в тебя влюбляться.

– Тоже знаю, – ухмыляется он. Столь высокомерный вид ему даже идет.

– Понятия не имею, что ждет нас в будущем и сможем ли мы вообще быть вместе. А если и сможем, сомневаюсь, что я подойду тебе и…

Он решительно целует меня, заставляя замолчать.

– Хватит столько беспокоиться, Виктория. Если нам удастся исправить тысячелетнюю историю, вызволить древнюю богиню и при этом не развалить весь мир, не стоит слишком уж переживать о том, что ждет нас в будущем. – Ильрит разжимает объятия. – А теперь иди. Освободи леди Леллию.

И я бегу обратно к Древу жизни, подхватываю топор и вновь обрушиваю его на лозу. Тем временем Ильрит мчится к туннелю, откуда доносится громкий шум битвы. Фенни бросает ему Острие Рассвета, и он ловит копье на лету.

Песни сирен сталкиваются друг с другом. Из глубины доносится рокот Крокана. Кричит Леллия. В общем, ужасная, громкая, мучительная какофония звуков.

Но я не обращаю на них внимания, продолжая ритмично бить топором по дереву и безжалостно разрубая лозы-прутья. Позади меня идет битва, я же сражаюсь в своей.

И вот, наконец, падает последняя лоза. Топор выскальзывает у меня из пальцев, и на мгновение мир будто замирает. Успокаиваются волны, смолкает завывание ветра. Песни сирен обрываются. Все вокруг, затаив дыхание, наблюдают, как я толкаю дверь в убежище Леллии, невольно ставшее для нее тюрьмой.

Пятьдесят два

Меня ослепляет свет. Деревянная створка, рассохшаяся за долгие века, издает звук, похожий на последний выдох усталого, раненого зверя. Между дверью и корой ствола застряли нити какой-то пленки и некоего липкого вещества, но я продолжаю ее толкать.

Ослепительный свет постепенно меркнет, и взору предстает маленькая, хрупкая фигурка древней богини, размерами напоминающая ребенка, хотя в ней ощущается та безвозрастность, что и в лорде Крокане. Она дремлет в позе эмбриона, обхватив четырьмя руками колени и прижав к бокам трехпалые ладони. Большие, круглые глаза чем-то похожи на стрекозьи. Некогда росшие на спине крылья из тончайших золотых перьев отвалились и присохли к заключившему ее в себя кокону. Кисти и предплечья покрыты листьями, будто перчатками. На висках растут древесные рога, соединяющие Леллию с самим деревом.

Она не двигается и даже не открывает глаза, когда ее щек касается первый легкий ветерок. Мир все так же неестественно спокоен. Даже ее песня смолкает, и меня пронзает страх. Неужели в своем стремлении спасти ее я вызвала потрясение, ставшее для Леллии смертельным ударом?

Позади меня раздаются бормотания сирен.

– Леди Леллия.

– Леллия…

– Наша леди мертва…

– Мы убили ее.

– Гниль появилась из-за ее разложения…

Бросаю взгляд через плечо. Все воины, забыв о сражении, опускаются на колени, как и члены Хора, склоняют головы в знак почтения и заводят глухую, печальную песнь скорби. Их горе и беспокойство отдаются у меня в душе. Сирены оплакивают смерть всего, что было им дорого и знакомо.

Вот только они слишком далеко и не видят того, что происходит на самом деле. Я же отмечаю, как дергаются бугорки на ее спине, оставшиеся там, где крылья некогда соединялись с телом, как двигаются под закрытыми веками глаза, словно бы она пытается проснуться. Я тихо облегченно вздыхаю.

Леллия не умерла. Она по-прежнему борется со всем упорством, присущим самой жизни. Ведь, как ни крути, а жизнь, несмотря на все изящество, довольно смелая штука и не сдается без борьбы, даже если ее ломают раз за разом. Вот и леди Леллия, дрожащая и слабая, все еще продолжает петь. Держится в ожидании момента, когда сможет воссоединиться со своим супругом и обрести покой.

Я тянусь к ней.

В сердце дерева древесина мягкая и легко поддается под моими руками. Сама богиня заключена в толстую серебристую пленку, довольно плотную, но податливую, на ощупь похожую на теплый топленый жир – как будто кожи касается луч солнечного света.

Тело Леллии кажется сотканным из чистого серебра, но она удивительно легкая и небольшая, так что я без труда беру ее на руки и, подавшись назад, вытаскиваю из божественной плазмы, а после прижимаю к груди. Теперь ее сердце бьется рядом с моим, голова покоится у меня на плече, а напряженное тело овевает морской бриз, хотя она по-прежнему не шевелится.

Я разворачиваюсь, впервые за тысячи лет являя богиню взглядам смертных.

Из мира будто рвется сама жизнь. Я иду по песку, и с Леллии спадают последние нити пленки. Крошечная грудь вздрагивает, словно она впервые за много столетий пробует сделать вдох.

Я шагаю по пляжу, где еще сохранились следы недавней битвы, и сирены даже не пытаются меня остановить, лишь смотрят полными слез глазами, покорно примиряясь со своей судьбой. На лицах некоторых читаются ярость и гнев, но даже они, несмотря на все презрение ко мне, не делают и движения в мою сторону. Сопротивляться уже слишком поздно. К добру или к худу, но я добилась желаемого. Мой план увенчался успехом.

– Человек, – раздается тихий голос. Легкий, как воздух, и такой же яркий и поразительный, как лунный свет, он звучит только для меня.

– Моя леди? – мысленно отвечаю я, словно говорю с сиреной. Наверное, именно праматерь научила первых сирен общаться при помощи мыслей, петь душой, а не языком.

– Спасибо, – шепчет Леллия.

– Меня не за что благодарить.

– Ты ведь присмотришь за ними, правда?

– Конечно, – слабо улыбаюсь я. – Почту за честь.

– Не дай им забыть мои песни, – умоляет Леллия.

– Не дам. Клянусь в этом.

Я прохожу через туннели, неся Леллию к океану. За мной следует только Ильрит, держась рядом, но чуть позади. Впрочем, насколько я могу судить, слова Леллии предназначены лишь мне одной. Или, может быть, он слышал их, но не понял. В Бездне я передала Ильриту часть ее песни, чтобы укрепить его разум, но этого не хватило бы для полного понимания слов.

Хотя я все еще могу его научить.

Порезы на корнях, образующих туннель, больше не кровоточат, а сама древесина приобретает такой же пепельный цвет, как копья, которые обычно оставляют белеть на солнце. Древо жизни гибнет без своего сердца, но Леллия с каждым мгновением становится все сильнее. Она начинает шевелиться, тело медленно приходит в норму, догоняя уже полностью проснувшийся разум.

Мы выходим по другую сторону туннеля, где в океане, цепляясь за корни, извиваются массивные щупальца. Из воды наполовину высовывается крупное лицо, с такими же странными, как у Леллии, чертами, которое уже не видится мне страшным. Облака медленно расходятся в вышине, и на бога смерти падают лучи солнечного света, заставляя морскую воду на его коже обращаться в пар. Наверное, он может даже обжечься, если надолго задержится на поверхности. Крокан переводит взгляд с меня на свою суженую, и изумрудные глаза вспыхивают еще ярче.

– Она у меня, – сообщаю я и мысленно, и вслух.

– Вижу, – рокочет он, и вновь его слова звучат как песня, но здесь, над поверхностью воды, давят не так сильно. Хотя, возможно, он просто испытывает облегчение, поскольку наконец-то видит свою жену. И радуется, что долгая борьба, которую они выдержали ради мира, созданного при их содействии, все же подошла к концу.

– Возьмите ее.

Я захожу по колено в воду и кладу Леллию в полосу прибоя перед Кроканом. Волны тут же подхватывают ее тело, будто она не более чем морская пена. Крокан обвивает ее щупальцами и тянет к себе, впитывая ее присутствие каждой клеточкой своего существа. Ну вот, она в безопасности, теперь и навсегда.

– Вы исполнили свою часть сделки, смертные, поэтому я сдержу свое слово и не стану больше закрывать Завесу и причинять вред миру. Я ухожу отсюда вместе со своей возлюбленной, и души, отныне и во веки веков, смогут беспрепятственно устремляться в Запределье. Теперь мне незачем губить ваши моря, – объявляет Крокан. Большего я от него и не жду, однако он добавляет: – Вы оказали нам огромную услугу, и перед тем, как покинуть этот мир, мы хотели бы преподнести вам что-нибудь в дар. Скажите, чего вы желаете?

Божественный дар. Можно пожелать чего угодно. В нашем распоряжении сила двух древних богов.

Я оглядываюсь на Ильрита. Жизнь с ним. Жизнь, в которой я смогла бы свободно познавать мир и собственное сердце. Можно загадать желание, похожее на то, о котором я просила Ильрита много лет назад.

Налетает порыв холодного ветра. На этот священный остров и во все Вечноморе возвращаются времена года, присущие Срединному Миру. Без Древа жизни ровный климат, в котором процветали сирены, исчезнет без следа. И, кто знает, возможно, это станет лишь началом новой эры зимы, когда всему Срединному Миру будет грозить смерть.

– Она уже одарила меня, – тихо говорю я и, хотя обращаюсь к Крокану, позволяю слышать и Ильриту.

Видимо, он что-то улавливает в моих словах или читает на лице, поскольку резко шагает вперед и берет меня за руки.

– Что происходит?

– Я кое-что пообещала леди Леллии, пока ее освобождала, – поясняю я. – И намерена сдержать свое слово. Ее магия еще здесь, в этом дереве. Она вложила в него слишком много от себя, однако требуется некий якорь, чтобы ее сила не исчезла полностью из этого мира.

А она уже рассеивается с каждым проходящим мгновением.

– Нет! – качает головой Ильрит, осознав смысл моих слов.

Я нежно касаюсь рукой его щеки.

– Все хорошо. Я не боюсь.

– Ты и так всю жизнь жила ради других, жертвовала ради них собой, а сама стремилась к свободе. – Глаза Ильрита наполняются слезами. – Я не могу позволить тебе снова обречь себя на то же самое.

– Но я сама выбрала такую жизнь, точно так же, как и она. Я согласилась на это вовсе не по принуждению, не потому, что стремлюсь стать достойной любви – я уже ее достойна. Просто я сама так хочу. – Одарив его легкой улыбкой, подаюсь вперед и нежно целую Ильрита в губы. – А тебе нужно жить дальше. Верни герцогство, присматривай за Вечноморем и произведи на свет наследников, которых я стану оберегать.

– Но мне все это не нужно. Жизнь без тебя – как песня без ритма и нот. Ничто. Меньше, чем ничто.

– Ильрит…

Но он уже поворачивается к Крокану.

– Скажите, как я могу воспользоваться вашим даром, чтобы остаться с ней. Даруйте нам совместную жизнь, но чтобы наш мир при этом не подвергался опасности, а будущее оставалось стабильным.

Древний бог задумчиво рассматривает его, потом медленно вытягивает щупальца из переплетения корней и начинает погружаться в глубину. На миг мне кажется, он так и уйдет, ничего не ответив, однако Крокан вдруг произносит:

– Идем с нами, дитя.

– Что? – шепчет Ильрит.

– Идем, – велит Крокан, глаза которого почти скрываются в воде. Ильрит направляется к морю.

– Нет! – Я хватаю его за руку. – Я тебе не позволю.

– Другого выхода нет. – Он сжимает мне пальцы и храбро улыбается. – Ты поступаешь, как должно, и я тоже. Мы оба носим в себе слова богов, а для дуэта нужны два голоса.

– Ильрит…

– Доверься мне, как я доверяю тебе.

Он целует меня, и я отвечаю ему, в последний раз наслаждаясь его вкусом и твердостью тела.

Потом он следует за древними богами, исчезая под водой вместе со щупальцами и сияющим светом Леллии. Жаль, что нам досталось так мало времени. Все случилось очень быстро.

Я возвращаюсь к дереву. Одна, но полная решимости. Жизнь полна дерзких поступков. И даже смерть не вечна. Наша песня будет звучать в веках.

Сирены, все так же стоя на коленях, поют горестные песни. Не обращая на них внимания, направляюсь к сердцевине Древа жизни, к тому убежищу, где прежде отдыхала Леллия. Заползаю в эфир, заполняющий внутреннюю часть ствола, и сворачиваюсь клубком, принимая ту же позу, что и она. Закрыв глаза, начинаю петь песню, которую узнала у последних остававшихся в этом мире древних богов.

Вокруг меня плотно смыкается древесный ствол.

Пятьдесят три

Свет и тьма, день и ночь. Ни добра, ни зла вокруг. И то и другое просто… есть. Мир существует в виде вихря, который вращается в такт моей бесконечной песне.

Но я пою не одна. Ко мне присоединяются другие голоса, в песнях рассказывающие истории о человеческой женщине, принявшей мантию богини, и о ее возлюбленном, сгинувшем в морской пучине, о котором с тех пор никто не слышал.

Некоторые голоса мне знакомы: давно ушедшие старые друзья и новые сородичи, оставшиеся в прежней жизни. Мое сердце поет о семье, которая счастливо процветает в далеком прибрежном городке, и болит за мужчину, ждущего возле моей двери вместе с другими, не принадлежащими к его виду. Одни песни искусны и прекрасны. Другие, к сожалению, звучат фальшиво.

Обладателей некоторых голосов я даже никогда не встречала. Их души тянутся сквозь время и пространство. Женщина садится на деревянный трон, связанный корнями и магией с этим далеким деревом. Мужчина заключен в кристалл, и душа его возлюбленной поет мрачную песнь о потере и тоске. Маленький ребенок, дитя двух миров, протестующе вопит, пока с ним терпеливо занимается новая королева фейри, а ее отец еще не ведает, что дочь совсем рядом. Дух, жаждущий в ночь Кровавой луны обрести свободу. Крохи магии, еще сохранившиеся в последних поколениях древних родов Природных Земель. Забытые народы и далекие силы, сменяющиеся с течением дней и лет.

А потом, наконец, откуда-то из глубин раздается другой голос. Тот, который всегда знает слова еще до того, как я вкладываю их в песню, и подхватывает мой мотив, создавая гармонию.

Кажется, проходит еще время. Время… понятие в духе смертных. Теперь я понимаю, что имели в виду древние боги, когда пытались мне это объяснить.

Но я не принадлежу к числу могущественных существ, живших в мире задолго до начала эпохи смертных, хотя уже совсем не та, какой была раньше. Я снова изменилась, стала новой и в то же время в каком-то смысле древней. Вечной, но преходящей. Золотые и серебряные линии, покрывающие мою кожу, рассказывают истории древних, живших до меня. Я – хранитель последних крупиц их магии и воспоминаний; столп, поддерживающий последний из даров, что они оставили в этом мире; наблюдатель, призванный помогать взращивать все то, что еще может появиться в этом мире.

Но эта необычайная ответственность лежит не только на мне. Тот другой голос продолжает петь, все громче и громче. Зовет меня, как умеет только он. Так, чтобы слышала лишь я одна.

«Я приду за тобой, как ты и просила, – поет он. – Мы многое дали миру. Пожертвовали собой и обеспечили его устойчивость. Больше нечего бояться. Теперь для нас вновь пришло время жить».

Сперва я боюсь покидать пределы нового дома. Мне удобно внутри, там я в безопасности. Но он терпеливо продолжает свою песню, успокаивая меня и в то же время напоминая, что я не создана для жизни взаперти. Затворничество, пусть даже сознательное, не в моем характере; именно оно чуть не погубило последнюю женщину, жившую в этих стенах, каким бы притягательным ни казался внутренний уют. Ради блага всех, о ком я забочусь и за кого несу ответственность, мне необходимо двигаться.

В конце концов я начинаю рваться за пределы крошечного мирка. Растягиваю кокон, толкаюсь изнутри, проверяя на прочность барьеры, которые пытаются удержать меня внутри и сберечь в неизменном виде. Они уже сомкнулись вокруг и теперь становятся все тверже.

«Нет, в этот раз так не пойдет…» Я не древняя богиня, которая борется за выживание в мире, больше для нее не приспособленном. Я родилась в землях смертных и стала такой, как сейчас, при помощи их жителей; на теле до сих пор сохранились нанесенные узоры. Я – Виктория; моряк, исследователь, возлюбленная, борец. Во мне сплелось слишком много разных качеств, и я не намерена спокойно угасать, позволив древесным копьям пронзить мое сердце и удержать меня на месте.

Кажется, я целую вечность толкаюсь и тяну, проверяя собственные силы и прикладывая их к клетке, в которой нахожусь. Все это время моя душа поет о жизни в мире, и мне издалека отвечает его голос. Рано или поздно я все-таки отыскиваю выход. Дерево, прислушавшись к моим приказам, создает туннель, и я, судорожно дыша, с силой протискиваюсь сквозь него, устремляясь к далекому солнечному свету. Из ствола прорывается цветочный бутон, раскрывает мягкие лепестки, и под шепот обещаний я вновь появляюсь в мире смертных.

И песня – тот самый дуэт, годами звучавший у меня в голове, – становится гораздо громче. Обретает силу шторма и настойчивость приливов, накатывающих на берега возле корней моего дерева.

– Вик… Виктория?

На пляже меня встречает Кевхан, обряженный в одежды сирен, с ожерельями на шее. Его тело покрывают узоры, при взгляде на которые в ушах звучат защитные песни. Теперь я с легкостью читаю рисунки, особенно потому, что сама для него пела. За то время, что он провел под моими ветвями, его тело и дух стали более устойчивыми, однако я еще многое могу для него сделать.

– Здравствуйте, лорд Эпплгейт. Давно не виделись.

По большому лепестку, развернувшемуся на манер ковровой дорожки, я спускаюсь с древесного цветка, раскрывшегося как раз на том месте, где некогда находилась дверь. Окутывающая меня серебристая дымка тянется за мной следом, а после уплотняется и серебристыми листьями усеивает песок.

– Прошло почти четыре года, – делает шаг вперед Лусия.

– Спасибо, что хранишь Кевхана и заботишься об устойчивости его души в этом мире, – тепло говорю я.

– Я надеялась, что правильно расслышала вашу песню, – склоняет она голову, и я безотчетно отмечаю, что один из многих голосов, которые я слышала, принадлежал ей. Все это время я бездумно общалась с ней, напевая сиренам новые наставления о том, как жить без бед.

– Как… как ты… – начинает Кевхан с подозрительным блеском в глазах.

– Приятно видеть, что с вами все хорошо. – Я сжимаю его плечо, предупреждая дальнейший вопрос. Даже если бы я сумела объяснить, он бы все равно не понял ответа. Мое появление здесь стало возможно благодаря сочетанию времени и унаследованной мной магии; силе, которой я теперь имею честь обладать, и ответственности, возложенной на мои плечи богиней. В конце концов я сообщаю, чтобы он смог понять: – Я здесь почти так же, как и вы.

– Как призрак? – Похоже, только такое объяснение его смертный разум способен применить к своему новому положению.

– В некотором роде. – Я поворачиваюсь к Лусии. – Как твои сородичи?

– Никогда еще в Вечноморе не царила такая благодать. Наши воды полностью очистились, а жители вновь обрели былую силу. Даже ходят разговоры о том, чтобы снова наладить отношения с фейри, живущими к югу от нас. Возможно, мы наконец-то восстановим сухопутный мост, некогда соединявший остров с остальным Срединным Миром, чтобы и другие народы могли преклонить колени у вашего алтаря.

– Я не достойна поклонения, – с легкой улыбкой поясняю я. – Я всего лишь посланница богини, и именно ей все мы должны отдавать дань уважения.

Пока я живу в этом мире, ее жертвы не будут забыты.

– Понимаю. – Лусия склоняет голову. Я направляюсь к туннелю, который ведет к главному входу на остров – такое чувство, будто я шла по нему всего несколько дней назад. – Фенни по-прежнему управляет герцогством Копья, а меня Хор назначил герцогиней Веры, поскольку Вентрис решил покинуть свой пост. – Лусия пытается последовать за мной. Кевхан от нее не отстает. – Но вам следует еще кое-что знать…

Я протягиваю руку, останавливая их.

– Я уже знаю. И хотела бы встретиться с ним наедине.

Они с улыбками наблюдают, как я торопливо шагаю по туннелю, едва не поскальзываясь по пути. На другой стороне сразу вижу его, столь же знакомого, как звучащая в душе песня и текущая по венам магия.

Из океана возникает мой партнер, другой певец в нашем вечном дуэте. Морская пена и вода, поднимаясь вверх, принимают форму мужчины, который тут же обретает плоть, становясь таким, каким я его помню. Ильрит столь же прекрасен, как и при нашей первой встрече, и кажется неземным – наверное, как и я сейчас. Узоры на его коже идентичны моим, однако словно бы выполнены наоборот. Он – моя пара, мое зеркало, мой противовес.

– А я все гадал, когда же ты ко мне вернешься.

Он раскрывает объятия. Другого приглашения мне и не нужно. Я бросаюсь к нему. Ильрит тут же обхватывает меня руками и принимается покрывать поцелуями лицо, как будто этой встречи мы ждали целую тысячу лет.

– Я не сразу смогла привыкнуть к своей новой роли, – немного виновато поясняю я, когда мы отстраняемся друг от друга.

– Я тоже.

– Но теперь я полностью впитала в себя остатки ее магии и могу приходить и уходить, когда мне вздумается. Впрочем, периодически мне нужно возвращаться к дереву хотя бы на краткое время, чтобы сохранить привязку. – Эта истина запечатлелась глубоко в моей душе.

– Знаю. И мне порой придется возвращаться в Бездну, в основном по той же причине. – Он подается вперед и трется носом о мой нос. – Но эти обязанности не смогут разлучить нас надолго.

– Вот такой у нас теперь дуэт.

Я провожу кончиками пальцев по его груди. Ильрит ощущается таким же настоящим, как и всегда, но я знаю: мы с ним стали другими. Прежде я была живой, но не совсем смертной, теперь же изменилась, как и Ильрит.

– Значит, до тех пор все время в нашем распоряжении. – Он обхватывает ладонями мои щеки. – И раз уж мы теперь вместе, любимая, я хотел бы вновь поклониться твоему алтарю.

Застенчиво улыбаясь, я беру его за руку, однако вместо того, чтобы направиться к туннелю, ведущему к пляжам страсти, Ильрит увлекает меня в волны. И мы, вращаясь вокруг друг друга, падаем, будто две звезды, в глубины прозрачной Бездны, свободной от гнили, монстров и смертоносных течений. В мир, принадлежащий лишь нам двоим, созданный для нашей магии и нашей страсти.

Дуэт – это песня на два голоса, и наш всегда был гимном жизни, смерти и всего, что с ними связано. Мы пели о радости и печали, тоске и страсти. Изначально эта песня предназначалась Крокану и Леллии, но всякий раз, как мы пропевали эти судьбоносные слова, они все больше принадлежали нам.

И теперь есть только мы, Ильрит и Виктория. Человек и сирена. И наша мелодия будет звучать бесконечно.

Благодарности

Роберту. Спасибо, что помог мне исцелиться. Без этого я бы даже не мечтала замахнуться на создание подобной истории.

Мелиссе. Эта книга потребовала семь тысяч циклов правок (ладно, может быть, всего четыре или пять), но ты преодолела их вместе со мной. Спасибо, что дала мне возможность выглянуть за рамки написанных строк и продержалась до самого конца этой чудовищной рукописи.

Ребекке. Я всегда благодарна, что ты замечаешь проблемы в моих историях. Эта книга оказалась объемной и громоздкой, и я долго билась над ней, но ты помогла мне разобраться с данной трудностью. Вечное тебе за это спасибо.

Кейт. Благодаря тебе из рукописи исчезли все несостыковки, связанные с исправлениями в последнюю секунду, неуклюжие предложения, повторяющиеся слова и грамматические ошибки. Еще раз спасибо, что очень быстро просмотрела книгу и проявила большое внимание ко всем деталям.

Эми. Знаю, эта история совсем не похожа на ту, которую ты читала в первый раз, но, надеюсь, ты заметила, как твои отзывы повлияли на конечный результат.

Катарине. Спасибо, что в последний момент поделилась со мной своими мыслями и взглядами с позиции читателя. Я очень рада, что услышала твое мнение.

Лео. Ты не только содействуешь, чтобы цикл «Узы магии» стал доступен испаноязычным читателям по всему миру, но и очень помог мне лично. Я всегда буду благодарна, что наши пути пересеклись.

Даниэль. Ты лучшая и знаешь об этом. По крайней мере, я надеюсь, что знаешь. Но на всякий случай повторю: ты лучшая.

Мишель. Надеюсь, впереди нас ждет еще много мозговых штурмов и мастер-классов в Нью-Йорке.

NOFFA. Безграничная любовь и уважение всем безумно талантливым и добросердечным дамам.

Моей команде «D&D». Спасибо, что, когда работы становилось слишком много, вы помогали мне окунуться в наш веселый совместный мир, и за то, что всегда были одними из моих самых стойких чирлидеров.

Джейси. Огромное спасибо, что ответила на сообщение и согласилась побеседовать со мной о кораблях, мореходстве и профессии капитана. Это очень помогло не только в работе над этой книгой, но и над многими другими, что еще будут.

Моим «Стражам башни». Все вы так много мне даете, что взамен я просто обязана всегда предлагать вам лучшие книги. Спасибо, что всегда были рядом и сделали нашу маленькую группу одним из лучших мест в интернете.

Эрион. Еще раз спасибо, что работаешь со мной и даешь жизнь моим персонажам. Потрясающая иллюстрация на обложке!

Merwild. Мне нравится, как вы придаете лица именам в моей истории. Еще раз спасибо за невероятные изображения персонажей.

Моим избранным сторонникам. Мне нравится, что я могу позвать на помощь, и все вы тут как тут. Спасибо за отзывы о первоначальном варианте пролога. Ваши идеи помогли мне подправить его должным образом.

Всем моим сторонникам: Чарли Р., Аманде К., Кристен Ридж, Имзади, Викси, Кейтлин П., Кристин У., Рейчел Ли У., MasterR50, Ребекке Р., Кристал Ф., Штеффи (так же известной, как Ламберт), Анью, Энн из Дейза, Кэтрин, Лоре Р., Мисси Анафема, Кейси С., Саре Т., Нэнси С., Лоре Б., Мэнди С., Мелинде Х., Кайле Д., Тейлор Д., Стефани Харви, Бриджет М., Саре М., Джемме, Клэр Р., Лив У., Рэйчел, Келли Н., Розе Г., Каролине Н.Б., discokittie, Тедди У., Канаге, Мэдди С., Молли Р., Кейлин С., Дэни У., Лиз Д., Шарп, Эмили Э., M Knight, Кейт Р., Джейми Б., Дженнифер Г., Мариссе С., Монике Р., Алексе Зеллнер, Кларибель В., Николь М., Анне Т., Рен, Лизе, Сорче А., Tea Cup, Нат Д., Кейтлин П., Бек М., Пейдж Ф., Ребекке Н., Тиффани Г., Бриджит У., Оливии С., Саре [faeryreads], Макарене М., Кристен М., Келли М., Одри К.У., Джордан Р., Эми М., Эллисон С., Донне У., Рене С., Эштон Морган, MelGoethals, Маккензи, Кейтлин Б., Аманде Т., Кейли К., Шелби Х., Алише Л., Эстер Р., Кейли, Хизер Ф., Шелли Д., Тиере Б., Андра П., Мелисе К., Serenity87HUN, Лиз А., Челси С., Маттеа Ф., Катарине Г., Стефани Т., jpilbug, Мэни Р., Элис Г., Трейси Ф., Саманте К., Линдси Б., Саре Э., Карин Б., Эри У., Эшли Д., Майклу П., Stengelberry, Дане А., Майклу П., Алексис П., Дженнифер Б., Кей З., Лорен В., Саре Рут Х., Шерил К.Б., Эмету, NaiculS, Джастину Б., Линдси У., MotherofMagic, Чарльзу Б., Кире М., Чарис, Тиффани Л., Кэсси П., Анджеле Г., Элли М., Мишель С., Саре П., Асами, Эми Б., Миган Р., Акселю Р., Ambermoon86, Знатоку книг, Таррин Г., Кэссиди Т., Кэтлин М., Алексе А., Рианне, Кассондре А., Эмми С., Эмили Р. и Тамаши Т. Спасибо, что вы составляете столь важную часть моего мира!

Всем читателям, рецензентам, книготорговцам и всем прочим, кто читает мои книги, делится ими, пишет обзоры и их обсуждает. Каждый день, просыпаясь и садясь за работу, я благодарю вас за все, что вы для меня сделали и продолжаете делать. Я вижу все ваши попытки помочь, рекомендации и посты, и, хотя не всегда могу лично сказать «спасибо», моя благодарность не знает границ. Надеюсь, что в ближайшие годы я смогу и дальше учиться и расти в ваших глазах как автор.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Элис Кова
Узы магии. Дуэт с герцогом сирен

Примечание автора

Пролог

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Благодарности