Никки Мармери

Лилит

Nikki Marmery

LILITH

Copyright © Nikki Marmery, 2023

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения Diamond Kahn & Woods Literary Agency и The Van Lear Agency LLC.

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

© П. А. Смирнов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается женщинам, где бы они ни были.

Творите себя сами.

Так повелевает Матерь

Госпожа Лилит

Лилит, Адама первая жена,

(Та, что была до Евы, ворожея),

Речами сладкими могла смутить и змея

И волосом златым, коли не врет молва.

Стареет мир, но, так же молода,

Она плетет блистающую сеть,

Влечет мужчину, чтобы завладеть

И сердцем, и душой его сполна.

Данте Габриэль Россетти

Часть первая. Рай

4004 год до Рождества Христова

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.

Книга Бытия 3: 22–24

В начале

Сначала я его любила. Как прекрасен он был тогда!

Стоял, попирая широко расставленными ногами плодородную почву нашего рая: ладони на поясе, мускулистые руки тверды и узловаты, словно молодая смоковница. Блестящие волосы цвета воронова крыла ниспадали ему на плечи. Темные глаза манили.

Кисловатый, влекущий запах его тела сводил меня с ума. Адам кружил мне голову.

А я, наверное, ему.

Поначалу.

Когда же все изменилось? Казалось, ничто не предвещало. Но теперь я вспоминаю знаки, от которых отмахивалась, словно от ряби на поверхности пруда, пытаясь отогнать подальше, будто этого достаточно. Как же я была наивна! Как могла не догадаться, что волны вернутся обратно, усиленные стократно!

Ему в голову начали приходить «идеи».

Он наблюдал, как я направляю набухшую дождевую тучу в сторону колосящихся полей, чтобы их полить.

– Если мы прокопаем здесь траншею, то сможем управлять подземными водами, – сказал он. – Тогда не придется ждать дождя. Мы направим воду к пшеничным полям, подчиним ее своей воле. Я назову этот процесс «ирригация» – это будет хорошо!

– Ты слишком медленно рыхлишь землю, – проговорил он, когда я с мотыгой в руке рыхлила землю. – Мы привяжем кривую заостренную палку к упряжи быка, и он будет ее тащить. Я назову этот инструмент «плуг». – Он глубокомысленно кивнул. – И это будет хорошо.

– Мы будем вести счет нашему труду, – отметил он, глядя, как я выпалываю сорняки в саду. – Когда нас станет больше… А я чувствую, что нас станет больше! – подмигнул он. – Мы станем обменивать свою работу, излишки пищи и прочее на ценный предмет, обозначающий их стоимость. Я назову этот предмет «деньги»…

– И это будет хорошо?

– Лилит, не перебивай, когда я говорю. – Он беспокойно расхаживал по саду. – Нам понадобится учитывать деньги. Мы станем делать отметки на влажной глине, и эти отметки будут нести смысл. Если глину обжечь, этот смысл утвердится навеки, словно в камне.

– Вот так? – Я показала ему отметки, выцарапанные на реберной кости козла: календарь, где я отмечала прибывающую и убывающую луну и приливы и отливы собственной крови, за которыми следила.

– Нет, не так. Совсем не так, – нахмурился он. – Свои отметки я назову «письменность».

Он был вечно недоволен теми дарами, что у нас были. Ему хотелось большего. Поэтому он ставил опыты, скрещивая разные деревья нашего сада, чтобы получить новые плоды. Заметив, как размножаются те создания, что были отданы под нашу опеку, он принялся и за животных.

– Построим заборы, – размышлял он. – Я отделю баранов от овец и хряков от свиней. Я буду позволять барану познать овцу и хряку познать свинью лишь тогда, когда захочу, чтобы они плодились. Так я смогу получать больше баранов и овец и больше хряков и свиней, когда понадобится.

Планы были прекрасны. Меня восхищал их размах.

Вот только они изменили нас. Добывать себе пропитание стало недостаточно. Ему всегда хотелось большего. Хотелось все контролировать.

Отметки на табличках превратили его слово в закон.

– Вот! – показывал он на загадочные клинышки и стрелочки. – Так все и должно быть.

Спорить с этим я не могла, ведь значения отметок он так и не объяснил. Мне они напоминали следы воробья, пробежавшего по глине в поисках червячка.

Изобретения он считал своей собственностью, заявлял на них права и получал наибольшую выгоду. Подсчитывая наши труды, он сам назначал им цену в «деньгах» и свою работу почитал более высокооплачиваемой, чем мою.

Сейчас его называли бы директором по стратегическому планированию. Ему это подходило: проницательный изгиб бровей, решительно скрещенные сильные руки, уверенные кивки, с которыми он раздавал указания.

У него отлично получалось командовать.

* * *

Последний его план стал решающим. Последней каплей, изменившей всё.

– Когда нас будет больше, – в очередной раз начал он однажды (мысль о том, что нас должно стать больше, превратилась у него в навязчивую идею, хотя не уверена, что он задумывался, откуда появятся другие люди), – нам придется защищаться от других.

Он показал два увесистых камня, найденных у реки: один рыжевато-бурый, другой серый.

– Мы расплавим и соединим эти металлы. Вместе они станут более твердым, прочным веществом, из которого мы станем делать мечи, ножи, топоры и прочее.

– И как ты назовешь этот новый материал? – спросила я забавы ради.

– Бронза, – серьезно ответил он. – Естественно, носить оружие буду я, потому что я крупнее и сильнее, чем ты, и я буду защищать тебя.

– Естественно.

Я не спорила – на первых порах. Лишь бы ему нравилось.

Мне не было нужды в оружии. Пусть мужчина развлекается с мечом и плугом, с письменными табличками и деньгами. Я в будущее не заглядывала, счастливо обходясь настоящим, привязанная к циклу повседневной жизни. Поливала розы, ухаживала за животными, собирала зерно. Лепила глиняные горшки для хранения пищи. Пела, отмечая ритмы нашего существования, била в барабан, приветствуя молодую луну. Танцевала ради собственного удовольствия.

Мне сказали, что однажды я стану матерью целого человечества. В свое время.

Я не спешила. У меня была собственная цель: тайна, доверенная только мне. Дар более прекрасный, чем рубины, более ценный, чем золото. Я холила и лелеяла тайну чрева своего, потому что она была моя – дар Святой Матери исключительно для меня, первой женщины.

И я ничего не имела против маниакальной тяги Адама к прогрессу, потому что любила его. Когда все металлы были расплавлены и выкованы, урожай собран и обмолочен, зерно провеяно и перемолото, хлеб испечен и остыл, музыка и танцы затихали, мы сидели под древом – тем самым, плоды с которого нам было запрещено вкушать, – и валялись на траве, смеялись и целовались, и, клянусь всем святым, он возделывал меня с усердием землепашца, и вот это действительно было хорошо.

Я – господин твой!

Вот что случилось в тот день, когда все изменилось.

Мы были возле пруда. Ослепительно сияло солнце. Водопад с журчанием разгонял по воде небольшие волны с золотистыми, словно нектар, гребешками. Мы лежали на согретом солнцем камне и вдыхали дурманящий аромат мирта.

Сколь же славен был наш сад! Все в нем радовало глаз и годилось в пищу: крепкие розовые яблоки и кроваво-красные апельсины, орехи и груши, спелые фиги, миндаль и оливки, гранаты с зернами, напоминавшими драгоценные камни, и терпкая айва. Лимоны размером с перепелку сами валились с веток, стоило только на них взглянуть. Для всего и всегда был сезон, ни одно дерево не стояло голым. Пьянящий сладкий запах цветов окружал нас постоянно, даже когда на деревьях висели плоды.

Теперь я понимаю, что они и не росли. Плоды просто висели, вечно спелые, и лишь ждали, пока их сорвут.

Я не знала, что так не бывает. Откуда мне было знать?

За плодовыми садами лежали поля: золотистый ячмень и качающаяся на ветру пшеница. Они были расчерчены валами и каналами, перемычками и дамбами, которые несли живительную воду из четырех рек, устанавливавших пределы нашего рая. Это и была придуманная Адамом ирригация. Колосья высотой по грудь гнулись на ветру: всегда налитые, вечно готовые к жатве. После первого сева мы не посадили ни единого зерна.

Прекрасный вид на поля открывался из нашей крепкой хижины, построенной из стволов и ветвей высоких кедров и ладных сосен, крытой листьями финиковой пальмы. Рядом был мой цветник с розами. Их сладкий запах приветствовал меня каждое утро и благостно убаюкивал по вечерам.

Животные приходили к пруду на водопой. К тому времени у нас уже было множество баранов и овец, хряков и свиней благодаря животноводческим затеям Адама. А еще крепкие быки и ласковые коровы, бородатые козлы, широкогрудые упитанные утки, всевозможная пернатая дичь. Мы любовались ими, и это было хорошо.

Тепло сочилось из воздуха, словно мед. Лилии колыхались на ветру. Солнечные лучи били в сверкающую воду и отражались в сапфировом небе.

Адам обернулся ко мне. Губы его были влажны от вожделения. Он положил мою ладонь на свой набухающий орган, и тот вздыбился со всей мощью и страстью. Я села верхом на Адама, запустив руки в черную курчавую поросль у него на груди. Он сжал мне запястья.

– Нет. Ложись под меня.

– Не хочу. – Я опустила бедра, впуская его глубоко в себя, чтобы доказать свою правоту, и у меня неплохо получилось.

Он застонал от удовольствия, потом снова схватил меня за руки.

– Я сказал, ложись под меня!

– Нет! Это ты ложись под меня!

Я думала, он шутит. По правде говоря, мне было хорошо и так. Меня переполняла радость от ощущения его тела. Но во взгляде Адама не было и намека на улыбку.

– Я – господин твой, и ты ляжешь под меня!

– Кто-кто? – рассмеялась я и вдруг почувствовала, что он сморщился внутри меня, словно высохшая слива.

О, как же он тогда разозлился!

– Я – твой хозяин!

Я перекатилась на бок рядом с ним, прикрыв глаза от слепящего солнца. Тоже мне, господин и хозяин!

– Ты и я – мы были созданы вместе, и я равна тебе. – Я погладила его по широкой груди и поцеловала в алые губы; он смягчился, а я, положив голову ему на плечо, продолжала: – И раз уж мы об этом заговорили, то мне надоели твои указы и распоряжения, твоя страсть все улучшать. Давай вернемся к прежней жизни. Давай снова в согласии жить и работать вместе.

Он сжал мою ладонь, и душа моя воспарила.

– Разве не станет у нас больше свободного времени? Неужели мы должны трудиться весь день под жарким солнцем ради даров, которых больше, чем нам нужно? Что проку в излишках для торговли, деньгах для обмена? Давай отдыхать и наслаждаться тем, что нам дано, ведь мы воистину благословенны.

Он улыбнулся, и сердце мое затрепетало от любви к нему.

– Что же до оружия… – Я посмотрела на большой бронзовый меч, лежавший рядом. – Так ли оно необходимо? Кроме меня здесь никого нет. Животные кротки и повинуются нам. Зачем тебе меч?

Что ж, вот это ему не понравилось. Нежность покинула его, как кровь покидает тело жертвенного агнца. Адам ударил сжатым кулаком по камню.

– Не перечь мне! – взревел он. – Это моя сила, моя десница. Я ношу его, чтобы защищать тебя, потому что ты принадлежишь мне! Меч нужен, чтобы ты помнила о своей слабости!

От этих слов у меня холодок пробежал по коже. С чего он решил, что я принадлежу ему? Зачем ему нужно, чтобы я чувствовала себя слабой?

Оказалось, что меч, который, по словам Адама, был нужен для моей защиты, не мог уберечь меня от боли и обиды. Его тело, которое я так любила, Адам обратил против меня. Крепкие, как ветви дуба, руки схватили меня; некогда нежные ладони вдруг с силой сжали мне запястья. Он подмял меня под себя и придавил к земле ногами, больно уперев колено во внутреннюю сторону моего бедра и зажав мне щиколотку стопой. Твердый камень впивался мне в спину, пока Адам долбил меня сверху. Он зажал мне рот, чтобы не слышать стонов и проклятий, и смотрел поверх моей головы, словно меня и вовсе не было. Там, где раньше мы доставляли удовольствие друг другу, я стала лишь сосудом для удовлетворения его желания. Насилием получил он радость от моего тела, но мне не было в том радости.

Стоило ли оно того, Адам? Ты взял силой то, что всегда получал любовью. Разве тебе так слаще?

Имя Его

Наверное, вам рассказывали, что я была изгнана, потому что в гневе сквернословила и произнесла Его имя.

Но все было не так.

Сказать по правде, бог Яхве очень ревнив. Он разозлился вовсе не из-за того, что я упомянула имя Его. Дело в том, что в ярости и отчаянии я воззвала к Ней – к Богине-Матери, которая породила нас, которая нас нянчила, у которой я искала защиты.

– Ашера! – воскликнула я, когда Адам скрылся среди высоких ячменных колосьев, слегка пристыженный, волоча за собой нелепый меч.

Я утерла его влагу с ноющего от боли бедра.

– Всемогущая Ашера, дарующая жизнь, Царица Небесная, зачем ты оставила меня?

Ответа не было. Она молчала уже давно. За последние недели я видела Ее лишь однажды, когда Она пришла в Эдем, чтобы поведать мне Тайну.

В пруду я смыла с себя следы Адама, надолго задержавшись под водопадом. Рокот потока наполнял мой слух, ледяные объятия притупляли чувства. Вокруг кипела и кружилась водоворотами вода.

Я погрузилась с головой туда, где царили тишина и покой, и оттирала кровь с рук и ног илом с самого дна. Я промыла все внутри себя, чтобы избавиться от семени Адама.

Выйдя на берег и согревшись на солнце, я разломила листья нежного алоэ и целительной жидкостью смазала ссадины. Сидя на камне, я баюкала себя, пытаясь успокоиться. Мирт скорбно поник. На ветви рожкового дерева, сочувственно склонив голову, плакал голубь, роняя крупные слезы из круглых глаз.

Вдалеке пророкотал гром. Сгустилась низкая черная туча. Голубь взмыл в небо. А вот и Он пожаловал. Я собралась с силами.

– Лилит! – раскатисто произнес Он мое имя.

Голос Его звучал так, будто горы раскололись и заговорили. Имя мое разносилось над равнинами и долами, отдавалось эхом в каждой расщелине, в каждой пещере. Зашептались на ветру листья. Камыши тоскливо завыли, склонясь к взбаламученному пруду. Водопад гремел: «Лилит! Лилит!», скатываясь по камням. Река бормотала мое имя, бурля по камням в стремительном течении к морю.

Звук исходил отовсюду вокруг, одновременно внутри моей головы и снаружи. Слово билось и пульсировало у меня в жилах. Виски сдавило.

– Лилит!!!

* * *

Почему же, спросите вы, Яхве так трепетно относится к своему имени?

Существует, наверное, тысяча эпитетов, помогающих скрыть его. Он – Единый, Он – Господь, Он – Всемогущий.

Что ж, теперь я знаю, в чем дело, – я отведала плод от древа познания, дающего смертным мудрость богов. Все просто: подобно барану, быку или хряку, Он один не способен породить жизнь. Он не мог создать нас в одиночестве – только вместе с Ашерой.

Но почему же Она молчит? Где скрывается Богиня-Матерь? Как я не заметила ее ухода? А Он обманул нас, объявив, что дать имя – это и значит сотворить. Он именует, и становится по слову Его. Он вдувает дыхание жизни. Потому-то и Адам всему дает свои имена: больше у него ничего нет. Для мужчины дать название – то же самое, что для женщины родить. И поэтому Он скрывает свое имя. Он хочет, чтобы мы верили, будто в имени кроется какая-то власть.

Он не знает, что однажды я наткнулась на них с Ашерой в саду и слышала, как Ашера бранит Его, называя по имени, конечно, за то, что оторвал Ее от сладкозвучной игры на лире. Нет в этом имени никакой власти.

Меня не одурачить, как Он одурачил Адама! Слова меня не пугают, ибо я полна мудрости.

И какой же он Бог, какой Отец, если не защитил меня, не наказал моего обидчика, а, наоборот, Он хочет наказать меня за проступок Адама? Я страшно разозлилась и решила: раз так, я буду произносить Его имя, когда мне заблагорассудится.

– Яхве! Яхве! Яхве!!!

Я прокричала имя с горных вершин, бросив его в скалу, от которой оно отразилось сотни раз, но не стало сильнее ни на взмах комариного крыла.

Красное море

Я бежала на юг, к океану. Ашера была Госпожой моря, я надеялась найти ее там.

Он послал за мной трех ангелов. Тех, что несли вести о Его заповедях; тех, что, нелепо размахивая крыльями и спотыкаясь на неловких ногах, объявляли, что надлежит делать и чего надлежит не делать.

Ангелы отыскали меня на берегу, где я сидела, погрузив ступни в прохладные волны.

– Что ты наделала? – спросил Сеной, складывая серые крылья на плечах на манер плаща.

– А что такого? Любая женщина поступила бы так же.

– Возвращайся к Адаму! – рявкнул хмурый Сансеной.

Я зарыла ноги поглубже в песок.

– Откажешься – и тебя ждет смерть, – провозгласил Самангелоф.

– А что такое смерть?

– Глупая женщина!

Самангелоф был самым пугающим из троицы. Морщины разбегались по его широкому выпуклому лбу, словно трещины по граниту; редкие волосы дыбились, как шерсть на спине разъяренного кота.

– Смерть – это конец всех радостей жизни. Твое тело отправится в могилу, а душа спустится в темную бездну Шеола, подземного мира. И глаза твои больше никогда не будут знать радости!

Я обдумала его слова.

– Ну и ладно.

Ангелы зашептались между собой. Сеной с недовольной гримасой ткнул пальцем в небо. Сансеной задрожал, и его перья зашелестели на ветру. Самангелоф оскалился на меня, будто волк.

Я рассмеялась, и они ушли.

Песок щекотал мне пятки. Крабы пощипывали за щиколотки. Волна устремилась обратно в море, струясь между пальцев ног.

В небе надо мной парил сокол, стремительный и изящный, неудержимый. Как легко ангелы меня отыскали. Как быстро долетели до этих мест. Мне понадобились недели, чтобы добраться до берега через выжженные солнцем пустыни и высокие горы. В поисках моря я брела по болотам, пробиралась по каменистым руслам высохших ручьев, обдирая колени и царапая локти.

Вспомнив, с какой легкостью, как небрежно и дерзко опустились на песок ангелы, я вдруг ощутила нечто странное: сильный, нарастающий зуд в спине. Режущую острую боль, которая рвалась наружу, а потом словно свернулась клубком и сосредоточилась в двух определенных точках – чуть пониже лопаток. Из обеих ран что-то начало расти, пронзая плоть, будто копья. Кровь тяжелыми каплями упала на песок. Тонкие иглы удлинились и распустились в шелковистые перья цвета слоновой кости.

Я выдернула одно и поднесла к губам. Мягкое, как пух. Чистое, как голубка. С чуть заметным запахом утиных яиц.

Когда перья развернулись во всем великолепии, я едва не рухнула, не удержав равновесия, и выбросила вперед руки, чтобы остановить падение, но так и не коснулась земли. Я зависла над ней, поддерживаемая прекрасными крыльями. Я до хруста выворачивала шею, пыталась дотянуться до них рукой. Меня качало и швыряло из стороны в сторону. Наверное, со стороны это выглядело не слишком изящно. Но вскоре я освоилась и взмыла в небо.

Какая скорость! Какая восхитительная свобода! Я не отыскала Ашеру, но здесь, у моря, безусловно, обрела Ее благословение. Меня переполняла невероятная сила.

Я полетела сквозь торопливые облака. На щеках оседали капли еще не выпавшего дождя, смывая злость и печаль.

С высоты полуденного неба я посмотрела на землю. Киты пробивали толщу океана; кружили в воде игривые дельфины. В блестящих речных водах темнели похожие на валуны спины бегемотов. Крокодилы нежились у берега среди цветущих лотосов. По пустыне бродили верблюды. Лошади скакали по засушливым равнинам. В саванне львица тащила своим детенышам пойманную газель.

Снег устилал вершины багряных гор. Ветер колыхал бескрайние рощи дубов, кедров и сосен. На лугах я могла разглядеть каждую острую травинку, каждый крошечный цветок, каждого муравьишку.

Меж четырех сверкающих рек я узрела наш Эдем с купами плодовых деревьев и возделанными полями. В середине, отдельно от прочих растений, на двух просторных полянах стояли оба древа: познания и жизни. Водопад с рокотом катился в искрящийся пруд. На берегу жадно пил воду косматый баран.

Я увидела нашу хижину и свой любимый розарий.

Грешный Адам тоже был там. Он сидел на пороге нашего жилища, уткнувшись лицом в ладони. Кудри его раскинулись по плечам, обнажая изгиб некогда любимой мной шеи. Подставляя ее под удар острого бронзового клинка.

Я прокляла Адама до конца его дней. Пусть навсегда останется одинок.

Что касается меня – неужели в этом мое наказание? Я обрела свободу!

Кость от костей моих и плоть от плоти моей

Я кружила над горными вершинами, наслаждаясь мощью обретенных крыльев. Я то взмывала и парила, то падала камнем вниз. Как прекрасна скорость! Я каталась верхом на воздушных потоках: на стремительном теплом течении с юга, на западном ветре, который нес меня навстречу восходящему солнцу.

Я видела самые невероятные вещи.

Земли столь зеленые, что наш сад бледнел рядом с ними. Бескрайние прерии, покрытые колышущимися травами. Морозные северные земли, где море обратилось в скользкий лед. На востоке – обширные горы такой высоты, что у меня захватывало дух; на юге – густые жаркие джунгли, над которыми во время дождя поднимался пар.

Я видела рыб, похожих на звезды, говорящих попугаев, зверей, прыгавших на задних лапах и носивших детенышей в сумке на животе.

Я видела, что земля круглая, что солнце не садится и не встает, что это мы находимся на огромном шаре, которое вращается вокруг светила, крутясь вокруг своей оси, а луна, в свою очередь, вращается вокруг нас.

Я видела, что мы не одни.

Что есть и другие – повсюду. Кожа у них темнее или светлее, а волосы всех цветов: светлые, как львиная грива; черные, как спелые маслины; рыжие, как янтарь. Люди были молодые и старые, высокие и низкорослые. Матери качали малышей, беспомощных, словно новорожденные ягнята. У меня засосало под ложечкой. Раньше это было уготовано и мне. Откажут ли мне теперь в материнстве? Я видела стариков, сгорбленных и седых; видела ползающих и ковыляющих детей. Видела мужчин в расцвете сил, как Адам; взрослых и зрелых женщин, таких как я. Они были повсюду, на каждом материке, на каждой реке, пересекали каждое море.

Выходит, Он снова солгал: мы не были первыми, не были единственными.

Люди занимались своими делами, собирали урожай растений, которых я прежде не видала, в местах диких и чуждых моему глазу. Они жили в хижинах на высоких сваях над болотами, которые не были ни сушей, ни морем; они прятались в ледяных хижинах, покрывали тела одеждами, сшитыми из звериных шкур, сплетенных из трав, окрашенных в разные цвета.

Эти люди всё делали по-другому.

Они не молились Яхве. Всевозможным богам и богиням они возносили хвалы в храмах и святилищах, в лесах и на равнинах, на вершинах гор и в пещерах. Жгли сладко пахнущие травы в честь своих божеств, создавали изображения идолов с головами шакалов или с телами медведей; идолов, похожих на орлов, рыб, лягушек. Они носили маски и головные уборы, украшали себя рогами и копытами. Они танцевали, били в барабаны, пели. Приносили в дар вино и кровь.

Но нигде среди этого множества народов и их богов я не встретила Ашеру.

* * *

В райском саду Адам по-прежнему считал себя первым человеком. Он продолжал жить, вынужденный теперь делать все сам. Он жал пшеницу и провеивал ее, пусть и плохо, смешивая очищенное и неочищенное зерно. Лицо его было мрачнее тучи. Он повсюду таскал с собой бронзовый меч, готовый сражаться с воображаемыми врагами – теми другими, кого я видела собственными глазами, но кому и дела не было до существования Адама. Как же смешно было смотреть на него: прикован к земле и трудится не покладая рук, когда я так счастлива!

Однажды я спустилась ниже обычного и присела на старое оливковое дерево, сложила крылья и принялась чистить перья. Они были восхитительны на вкус: сладкий нектар и свобода.

И вдруг я вся обратилась в слух: в хижине послышался звук шагов.

В проеме двери показалась другая женщина.

Откуда она взялась?

Бледная, неуклюжая, она безучастно тащила пустое деревянное ведро, пристроив его у бедра и не поднимая взгляда от земли. Волосы у нее были цвета дождевой воды, текущей по грязи, а не рассыпались блестящими темными кудрями по спине, как мои. Блеклая какая-то: тронь, и сразу растает. Мне она совсем не приглянулась.

За ней вышел Адам.

– Ева! – окликнул он ее с порога.

Она безрадостно обернулась.

– Так будут звать тебя, – заявил он. – Нарекаю тебя Евой.

Женщина безучастно кивнула.

– Ева, – продолжил он, словно никак не мог перестать произносить ее имя. – Ты – женщина. Нарекаю тебя Женой, ибо от меня, Мужа, ты была, – он ухмыльнулся, – взята.

Она потупила взор.

– Сегодня ты будешь молоть муку. Я тебя научу. Я всему тебя научу, кость от костей моих, плоть от плоти моей…

Ева непонимающе посмотрела на него.

– Ты мой помощник, – подмигнул Адам.

Кость от костей моих?

Плоть от плоти моей?

Помощник?

Он что, спятил?

Как можно женщину сотворить из мужчины? Ведь мужчина рождается от женщины! Адам должен это знать, потому что видел, как рожали животные. Он теперь что, ее мать?!

Ева склонила голову и пошла за водой.

Вот же нелепая дура!

Повезло ей, что я готова ее спасти.

* * *

Я нашла ее у пруда.

Она сидела на бревне и глазела в прозрачную воду. Наверное, искала собственное отражение. Если так, то ее ожидало разочарование: она была настолько непримечательна, что даже воды не замечали ее присутствия.

– Ева, – дотронулась я до ее плеча.

Женщина медленно обернулась. Каждое движение давалось ей с усилием, словно под водой. Она ничего не сказала, но, похоже, вовсе не удивилась моему присутствию.

– Ева, – повторила я. – Я должна сказать тебе кое-что важное. Уходи отсюда. Идем со мной.

Она дотронулась до моего крыла.

– Кто ты?

– Лилит, – ответила я и, чуть подумав, добавила: – Ангел.

А почему бы и нет? Это уже потом меня провозгласят демоном.

– А женщины могут быть ангелами? – Ева провела по моим перьям тыльной стороной кисти.

В ответ я развернула крылья во всей красе, и бедняжка от изумления свалилась с бревна.

– Безусловно могут, – подтвердила я, помогая ей подняться.

– Я не могу уйти. Я ведь сотворена из него. Я его помощник.

Снова это слово. Клянусь всем сущим, оно привело меня в ярость!

– Эй! – Я встряхнула ее за покатые плечи. – Ты сотворена не для него! Ты сотворена для самой себя!

Она съежилась и пригнулась к земле.

– Ева! – донесся крик Адама из-за оливковых деревьев, со стороны хижины. – Ты что там копаешься? Где моя вода?!

– Не ходи к нему! – убеждала я. – Ты должна кое-что узнать. Господь врет тебе.

Но она уже бежала прочь со всех своих нетвердых ног.

Я взмыла в небо и полетела на запад, в пустыню, где бродили шакалы и хрипло кричали совы. Ночь окружила меня. Я сидела в глубоких раздумьях под одинокой финиковой пальмой.

Ева была права, теперь я это поняла. Она и в самом деле сделана для него. Сотворена – но как? Украдена из внешнего мира, потому что я отказала Адаму? Вина за ее жалкое положение тяжким грузом легла на мои плечи. Придется найти другой способ привести Еву к мудрости.

Змей

Говорят, Он сделал меня демоном в наказание. Но если я и демон, то совсем не такой, как прочие. Вот уж нет. Уверена, Он не в силах помешать замыслу Ашеры, ведь мои крылья – это Ее дар. Я хотела свободы, жаждала ее – и разве я ее не получила?

Положившись на стремительный восточный ветер, я отправилась к омываемой волнами Аласии, ароматному острову посреди изумрудного моря, к земле рыбаков и виноделов, богатой медью, полной тенистых равнин, дубов и кипарисов, дотягивающихся ветвями до неба.

Если в нашем райском саду время не двигалось, то здесь наступил самый сезон нового расцвета. Склоны холмов пламенели цветами молочая. Хрупкие нарциссы и бледные анемоны устилали ковром оливковые кущи. На лугах буйно цвели орхидеи.

Ева отвергла меня, отказалась слушать. Если мне еще раз представится возможность передать ей мудрость, доверенную мне Ашерой, придется выбрать другое обличье. Среди высоких сосен на склоне горы я училась. Представляла себя в других формах подобно тому, как представляла крылья, прежде чем их получила.

Поначалу мне удавалось вызвать к жизни только отдельные части тела: ладони сменились раздвоенными копытами, сзади вырос ослиный хвост, которым было удобно отгонять мух. Но этого было мало. Первым делом нужно увидеть то, чем я могу стать, как я видела ангелов в полете. Силой мысли я избавилась от крыльев и пошла по склону.

Птенцы каменок надрывались в гнездах, требуя пищи. Тонкие травы поднимались из земли. Сладкий дурманящий аромат цветущего миндаля манил пчел. В Эдемском саду пчелы не водились: в них не было нужды.

Вдоль цветущего сада журчащий ручей нес талые воды в море. Во мне пейзаж вызвал новое чувство: ощущение перемен, движения, настоящего потока времени. Вам не представить, насколько это ошеломило меня, никогда не видавшую пчелы, не знавшую смены времен года, не говоря уже о полном величии весны.

* * *

Деревья поредели. Я вышла к заросшему травой полю с редкими вкраплениями рожковых деревьев. За ним сверкало море. В слабом прибое покачивалась лодка: простенькое суденышко, раскрашенное бело-голубыми зигзагами, похожими на волны. У руля стоял симпатичный парень, нагой до пояса, с мокрыми длинными волосами, облепившими спину. У меня забурлила кровь. Какое же коварство называть Адама единственным мужчиной! Этот парень был в тысячу раз красивее!

Я наблюдала, как он жонглирует серебристыми рыбешками, скидывая их через плечо в растущую груду на корме. Его широкие плечи блестели. Когда он выпрямился, чтобы вытащить сеть, ткань на его чреслах туго натянулась.

Я по-прежнему была нага. И несомненно прекрасна, крепкая и сильная. Но так не годилось. Мне нужна была одежда вроде той, что я видела после бегства из Эдема.

Скользнув взглядом вдоль козьей тропы, я увидела у берега усеянный розовыми цветками тамариск возле бревенчатой хижины. На ветвях дерева висели льняные полотнища, трепетавшие на ветру. Я сняла одно из них, обернула вокруг себя, как делали виденные мой женщины, завязала концы узлами на плечах и прихватила в талии красным шерстяным поясом.

Разгладив складки нового одеяния, я окликнула мужчину, который продолжал выбирать мелкую рыбешку, запутавшуюся в ячеях сети, и отпускать ее обратно в море.

– Привет, лодочник! – опять позвала я.

Понимаете, это ведь было до Вавилонского столпотворения, разных языков еще не было. Впрочем, толку-то? Парень все равно не ответил, продолжая работу и хмурясь при виде прорех в сети.

Наконец он поднял голову, переведя по-прежнему хмурый взгляд с порванной сети на меня, и, забросив сеть в лодку, погреб к берегу. Вот это было зрелище! Мускулы сильных рук перекатывались, волосы развевались на ветру. Ток новой жизни захватил и меня, наполняя трепещущее тело веселым пением. Оказавшись на мелководье, рыбак выскочил из лодки и привязал ее к стволу ближайшего дерева, но так и не поздоровался со мной.

Я решила попробовать снова:

– Как тебя зовут?

Он что-то буркнул в ответ. Ничего страшного. Я кое-что усвоила от Адама.

– Нарекаю тебя Йемом, – произнесла я. – А меня зовут Лилит.

Рыбак, все еще хмурясь, вытащил из лодки сплетенную из камыша корзину с уловом. Мне понравилась его серьезность. Похоже, у него много дел и нет времени обмениваться любезностями с незнакомками. Адам вечно улыбался, довольный своими достижениями, поэтому казался простаком.

Йем двинулся по берегу к тропинке, которая вела в долину меж двух холмов. Я засеменила следом, едва поспевая за его шагом.

– Что ты сегодня поймал?

– Рыбу. – Парень явно был не мастак разговаривать.

– Какую именно?

– Большую.

Я сдалась.

Тропка вилась среди низких кустов можжевельника и согретых солнцем валунов. Морской бриз холодил мне спину. Я сама не понимала, зачем пошла за Йемом, только чувствовала, что должна держаться как можно ближе к нему. Я была уверена, что он раскроет передо мной весь мир. А если он и свою постель раскроет передо мной – еще лучше.

Мы вышли к селению из примерно десятка хижин, окруживших каменный алтарь. Над блестящей металлической чашей вился дым от горящих благовоний. Крупная женщина в головном уборе в виде полумесяцев возвышалась над юной парой в окружении десятка-другого деревенских жителей.

Йем поставил корзину и стал почтительно наблюдать, приложив кулаки к груди и подпевая остальным.

Покинув Эдем, я видела множество церемоний, но никогда не подходила настолько близко. Издалека ритуалы казались непонятными, их значение терялось среди незнакомых мне символов. Но сейчас я ощущала мощь сплоченных тел, их общее назначение и цель. Бой барабана отдавался во мне точно так же, как и в них. Благовония изменили ощущения; мои руки, ноги и голос присоединились к общему обряду. Мы раскачивались и кивали, двигаясь в едином ритме.

Жрица подозвала служительницу с корзиной, откуда вытащила пару гибких зеленых змей. Она подняла их высоко над головами молодой пары. Жрица запела, молодые склонились, а змеи, извиваясь, зашипели. Деревенские жители, благочестиво опустив глаза, били себя кулаками в грудь.

В этот момент меня и осенило. Конечно же! Я принесу Еве мудрость в виде змеи. Разве змеи не священны для Ашеры, разве не они вестники знания? Змеи живут циклами по закону Ашеры, сбрасывают кожу и возрождаются. Так и Ева сбросит с себя невежество и обретет свет понимания. Тогда она прислушается ко мне, осознает значение моего послания еще прежде, чем я успею подобрать слова.

Ритуал завершился, головы юной пары украсили ароматные венки из стефанотиса. Все мужчины и женщины деревни по очереди поцеловали молодых, а затем между цветущими лозами направились к длинному столу, накрытому для пира.

Мы с Йемом остались вдвоем в облаках благовоний. Выражение лица рыбака изменилось. Он взглянул на меня по-новому, взял за руку и повел на пир. Свою корзину он поставил возле костра, над которым потные мужчины ворочали на вертеле жарящееся мясо, и мы сели за стол.

Никогда прежде я не пила вина. Оно было превосходно: подслащенное медом и приправленное пряностями, смешанное с водой в деревянных чашах. Я наслаждалась им – возможно, даже чересчур.

Люди начали петь и танцевать: сначала молодые, потом и остальные. Мужчины скакали, дрыгали ногами и крутились; женщины, подобрав туники у колен, кружились и скользили вокруг.

Принесли мясо – соленое, восхитительное, сочащееся жиром. Дальше настал черед рыбы Йема – поджаристой, сдобренной лимоном и тимьяновым маслом. Потом на столе появились лепешки – пышные и куда более вкусные, чем получались у меня в Эдеме, – фрукты, которых я прежде не видывала, пирожные на меду, сласти с орехами. Вино лилось рекой из раскрашенных глиняных кувшинов.

Пока деревенские жители смеялись и танцевали, облака у горизонта зарозовели. Танцоры бегали среди виноградных лоз, дети играли под старыми фиговыми деревьями. Один из стариков затянул печальную песню под аккомпанемент лиры, флейты и барабана.

К тому времени, когда мы с Йемом покинули изобильный стол и вернулись в деревню, в небе уже давно светила вечерняя звезда. За границами пространства, освещенного неровным светом факелов, стояла непроглядная тьма. Я счастливо прижималась к своему спутнику, опьяненная вином, томясь по этому крепкому телу.

Вино не сделало парня разговорчивее.

Ну и ладно.

Когда мы, переплетясь телами, повалились на овечью шкуру, служившую ему постелью, я наконец почувствовала, что меняюсь.

Сначала раздвоился кончик языка. Я шипела Йему на ухо, скребя острыми клыками по щетине у него на щеках.

Его запах стал более глубоким. От него веяло холмами и долинами, горами и ущельями. Неуловимый солоноватый дух стал распадаться на отдельные знакомые ароматы. Свежеразделанное крабовое мясо. Ракушки, облепившие гнилую корягу. Морской еж, высушенный на солнце.

Эти запахи окутали меня, и в глазах помутилось. Я видела Йема в размытых оттенках черного и белого – неясные очертания его волевого подбородка, даже тепло мужского тела, запутавшееся в волосках на коже.

Я вытянулась рядом с ним, изнывая от желания. Кости затрещали, дыхание перехватило; пальцы слились, руки вжались в тело, ступни и ноги соединились. Я превратилась в один упругий мускул, трепещущий от прикосновения мужчины.

Он, казалось, ничуть не удивился и не испугался. Больше того: его страсть лишь распалилась. Мне нечем было ласкать его, кроме гладкой чешуи, стремительного языка и витков змеиного тела. Не было у меня и теплого уютного убежища, куда бы он мог войти, и однако же…

У нас получилось. Я доставила удовольствие Йему, а он нашел способ доставить наслаждение и восторг мне. Вот и все, что я могу сказать.

Вкусите – и вы будете как боги

Застать Еву в одиночестве удалось не сразу. Адам постоянно крутился рядом. Командовал ею, указывал на ошибки: «Не так, Ева. Вот как нужно! Замешивай тесто круче. Ты налила слишком много воды, бестолочь! Раздуй огонь. Не давай пламени погаснуть! О чем ты только думаешь?»

Они по-прежнему были наги, но Адам начал носить на шее ожерелье из кусочков коралла, постукивавших друг о друга при ходьбе. Не знаю, как он нашел время, чтобы изготовить такую штуку, если приходилось без конца пахать землю и пасти скот, собирать урожай и разводить животных. Да и откуда он взял кораллы в такой дали от моря?

Пока Ева пекла хлеб, Адам поливал древо жизни родниковой водой из большого бронзового кувшина. Это всегда была моя обязанность, не его, мое право по рождению. «Женщина должна заботиться о всякой жизни», – говорила Ашера, показывая мне, как это делать. Почему же Адам отобрал у Евы именно эту повседневную обязанность?

Я смотрела, как они совокупляются тем способом, который навязывал мне Адам. Он наслаждался, придавливая Еву сверху; она же под ним лишь терпела. Плоские и сухие лепешки, испеченные Евой, остывали на полке рядом с ними.

Чем скорее я вытащу ее отсюда, тем лучше.

* * *

На третий день наблюдений я увидела, как она встала после их унылых утех, оставив довольного Адама храпеть, выползла из хижины и обхватила себя руками, прикрыв грудь, словно уже осознавая собственную наготу.

Был знойный полдень, душный и жаркий. Сад гудел, шумел и дурманил. Ева на цыпочках кралась мимо фиг и пальм через заросли шипастого аканта, топча темные фиалки. Она шла к древу жизни, словно ее тащили на веревке. Я последовала за ней, укрываясь среди теней всякий раз, когда Ева оглядывалась на хижину, где спал Адам.

У древа, прекрасной высокой финиковой пальмы, женщина распласталась на животе. Я обратилась чайкой и взлетела на ветку, чтобы разглядеть получше.

Раскрыв клюв, я наблюдала за Евой острым взглядом. Вскоре она подняла голову и огляделась в замешательстве, словно не понимая, как здесь очутилась.

Я спорхнула к земле, меняя личину чайки на образ королевской кобры. Надо сказать, мне удалось сделать это прямо в полете – настолько искусна я теперь была в мастерстве перевоплощения. Я приземлилась на кончик хвоста и поднялась в полный рост.

– Ева! – воззвала я.

Открыв один глаз, она огляделась.

– Прекрасная Ева! Блистательная Ева!

Тут она поднялась на колени. К ее чести могу сказать, что она даже не отшатнулась.

– Что за диво? – спросила она. – Как ты можешь говорить человеческим голосом?

Я моргнула, словно отмахиваясь: «А, пустяки».

– Я вкусила от плода, – пояснила я. – Плода, который дарует разум.

– Где же растет такой плод? – поинтересовалась она, как наверняка поступил бы любой на ее месте.

– Там, – качнула я головой.

Взгляд Евы последовал к древу познания, ветви которого гнулись под тяжестью ярких алых гранатов.

– А, ты о том плоде… – Она попыталась изобразить грубый голос Адама: – «Не ешьте его и не прикасайтесь к нему, дабы не умереть».

Пока я кружила по земле, Ева поворачивалась на коленях, не спуская с меня глаз. Наконец я поднялась, оказавшись на расстоянии раздвоенного языка от ее лица.

– И все же я жива. Я, не раз касавшаяся этих плодов и вкушавшая их.

Услышав это, женщина нахмурилась. Кстати, вблизи она оказалась довольно милой: бледноватая, но изящная, с красивым изгибом бровей, высокими скулами и заостренным подбородком.

– Кто сказал тебе, что ты умрешь? – продолжала я.

– Адам, – ответила она. – Мой глава и учитель. Я кость от костей его и плоть от плоти его. Я его помо…

– Да-да, это я уже слышала. – Показать насмешку в змеином обличье не так-то просто; у меня словно кость в горле застряла. – А откуда он сам узнал об этом, мужчина Адам?

– От Единого и Всемогущего, нашего Создателя.

Единого. Как же быстро укоренилась ложь, будто существует только Он один.

– Как ни жаль, вынуждена сообщить, что мужчину, твоего главу и учителя, ввели в заблуждение. – Я обвилась вокруг ее тела, но Ева отодвинула меня от лица на расстояние вытянутой руки. – Тебе велено избегать плода, чтобы оставаться в неведении. Плод дает знание того, что есть и что должно быть. Того, что есть добро и что есть зло. Это ценный плод, который дает мудрость. Я сама вкушаю его каждый день.

Она перевела взгляд с меня на соблазнительно алевший на ветвях гранат.

– Он не несет смерти. Напротив, скорее он несет свободу. Твой мысленный взгляд откроется. Плод покажет тебе, как нужно жить, причем жить хорошо.

– Тогда почему Всемогущий велит нам сторониться плода? Он ведь Отец наш и желал бы дать нам свободу. Он хотел бы, чтобы мы жили хорошо.

– Не совсем. Его планы на вас… несколько иные. – Я соскользнула с ее руки и свернулась кольцом на земле. – Ты никогда не задумывалась, милая Ева, почему Адам – глава и учитель, а ты, прости за обидные слова, всего лишь «помощник», то есть прислуга?

Она пожала плечами:

– Таков удел женщин.

– Еще одна вещь, о который ты, возможно, задумывалась: как так вышло, что у тебя есть Отец, но нет Матери?

– А что такое мать?

– Ох, Ева, – вздохнула я. – Вот поэтому тебе и нужно вкусить этого плода. Ты так мало знаешь. Глупо, даже опасно пускаться в мир, не имея понятия ни о чем.

– Кто ты?

– Друг.

Женщина с сомнением посмотрела на гранат.

– Идем, – настаивала я, – хотя бы поглядишь на него. Он не причинит тебе вреда.

На это она согласилась и прошла за мной пару десятков шагов до древа познания.

– Вкусите, и будете как боги, знающие добро и зло, – провозгласила я, пока мы стояли (одна на ногах, другая на кончике хвоста), восхищаясь изобилием древа.

– Боги? – переспросила жена Адама, не сводя глаз с огромной грозди плодов, под весом которых гнулась ветка прямо перед ней.

– О да, милая Ева. Я повидала мир и знаю многих. Твой Всемогущий – не единственный. И не все божества мужского пола. Господь никогда об этом не говорил?

Глупышка покачала головой, не отрывая глаз от плода.

– Не сомневаюсь, – вздохнула я. – Да и нет смысла говорить, если тебе предназначено быть… – я набралась духу произнести это слово, – помощником.

Тут Ева посмотрела на меня – наши глаза были на одном уровне – и сорвала гранат. Она вертела его в руках, любуясь гладкой кожицей, идеальной формой. Потом вонзила ноготь в волокнистую внутреннюю перегородку. Воздух наполнился сладостным ароматом. Внутри плода таились зерна в блестящей рубиновой оболочке. Ева принялась с наслаждением есть эти зерна, и багровый сок потек с уголков ее рта подобно крови.

Она ела как одержимая.

И по мере того, как она ела, я замечала растущий свет разума в ее глазах. Понимание постепенно приходило к ней, и она обрела мудрость. Я понимала, что чувствует Ева. Я сама это ощущала, впервые отведав плод. Истина холодными волнами накатывала на нее, словно морской прибой на берег, – прохладный и ясный поток логики, вымывающий хаос из сознания. Ева, как и я до нее, поднималась из океанских глубин, чтобы вдохнуть воздуха над отступающими волнами.

Она заморгала.

– Ты тоже женщина!

Я сбросила змеиную личину и вновь стала собой.

– Это ты! – воскликнула Ева. – Ангел Лилит!

– Верно.

– Женщина не сотворена из мужчины!

– Нет. Это вранье.

– Это мужчина рождается от женщины!

– Несомненно.

– Адам – не господин мне! Я ровня ему!

– Безусловно!

Она посмотрела на мою тунику.

– Я голая! – В панике она прикрыла одной рукой грудь, а другой – лоно.

– Это неважно. В твоем теле нет ничего постыдного. – Я утерла кроваво-красный сок с ее губ подолом собственного одеяния.

– Добро и зло нераздельны и не существуют вне нас!

– Нет, – вздохнула я. – Они живут вместе во всех нас.

– Мы не хозяева этого мира!

– Мы рождены в нем. И должны ценить и защищать его, как он защищает нас.

– А где же Она? – Ева огляделась; капельки пота скатывались у нее со лба и текли по щекам. – Где же Святая Матерь, от которой идет вся жизнь и мудрость? Где наша создательница? Куда она ушла?

– Всему свое время, Ева. За этим я и пришла.

Искушение Адама

– Я должна рассказать Адаму, – захныкала Ева.

– Что? Зачем? Это не для него!

– Но он должен знать обо всем. Такую правду нельзя хранить в тайне! Как сможем мы жить в гармонии и мире, если он ничего не понимает? Как он узнает, что я равна ему, что мы принадлежим к этому миру, а не стоим над ним? Что вместе мы должны защищать мир, как он питает и защищает нас! Что смерть – это часть жизни и однажды мы умрем, чтобы могли жить наши дети. Что нам дан разум и мы должны пользоваться им, дабы задавать вопросы и достичь мудрости. И однажды мы станем достаточно мудры, чтобы стать богами самим себе в земном мире.

– Он не поверит! У него есть на то свои причины. Не говори ему, что пробовала плод. Идем со мной.

– Лилит! – По щеке женщины побежала слеза. – Как ты можешь быть такой злой? Я должна спасти его, как ты спасла меня!

– Он не хочет спасения. Ему нравится жить в неведении. Так удобнее.

– Что ты имеешь против Адама? – прищурилась она. – Он отверг тебя? – Мудрость порождает мудрость, и Ева вздрогнула, осознав очевидную истину. – Он был твоим до того, как стал моим! Я не первая женщина!

– Послушай, Ева, у нас мало времени. Нужно уходить, пока Ях…

– Не произноси имя Его! – Она прижала ладони к пылающему лицу. – О небеса! Я забыла о Нем! Что Он со мной сделает?! – Бедняжка вцепилась себе в волосы, будто безумная.

– Успокойся, Ева! Поэтому нам и надо уходить. Он не имеет власти за пределами этого сада. Лишь один человек будет поклоняться ему, если ты пойдешь со мной. – Я потянула ее за руку, но она вывернулась, чтобы снова прикрыть тело.

– Послушай, Ева, – я положила ладони ей на плечи. – Мне трудно понять, в чем суть уговора между этим мужчиной и его богом: кто кем руководит, что они вместе замышляют. Но их планы сорвутся, если ты уйдешь. Наша небесная Мать пропала. Адам пытался править мной, и тебя он тоже раздавит, если останешься. Во что они превратят Сотворение без женщины? Покажи им, что значит презирать и унижать нас! Что значит говорить нам, будто мы помощники, годные лишь служить и лежать под ними. Если тебя так тревожит нагота, я найду тебе ткань, чтобы прикрыться. Но мы должны уходить, и немедленно!

Она стояла, обхватив себя руками, оцепеневшая от страха. А потом побежала. Побежала напрямик через кусты, не обращая внимания на шипы и колючки, царапаясь о нависающие ветви, спотыкаясь о ползучие лианы, топча бутоны цветов, – прямо к хижине, где спал Адам.

Демоны Божьи! Что за дура!

Вот теперь она влипла.

* * *

Что дальше? Что же дальше? А, вот и Он идет. Я почувствовала это в воздухе, натянутом, словно струны на лире из черепашьего панциря; густом, словно июльская гроза. Цветы на деревьях пожухли и осыпались. Звери разбежались, поджав хвосты.

Предоставить Еву ее участи или остаться и встретить Его гнев лицом к лицу?

Я осталась скорее из любопытства, чем из солидарности. Больше я ничего не могла сделать для Евы. Я открыла ей мудрость, привела к развилке на пути. Но глупышка сделала неправильный выбор.

Я снова приняла облик змеи и заскользила следом за ней.

* * *

Адам стоял на крыльце, сонный и ошарашенный.

– Что ты натворила? – причитал он. – Ты отведала плод, которого не должна касаться!

– Да! – кричала Ева, не зная, то ли прикрыть тело, то ли утереть сопли, ручьем лившие из носа. – Но все не так, как ты говорил! Плод несет правду и свободу. Знание о смерти, а не саму смерть. Ты так много должен уяснить.

– Разве это ты должна говорить мне, чему я должен учиться? Ты была взята от меня! Кость от костей моих! Плоть от плоти моей! – Он угрожающе ткнул ее пальцем в грудь. – Ты принадлежишь мне.

– О Адам! – Она шмыгнула носом. – Не будь дураком. Я не взята от тебя. Погляди на меня! Я человек, рожденный женщиной, как и ты. Как меня могли сделать из твоего ребра? Открой глаза! Поэтому ты и должен отведать плод познания: у тебя голова забита враньем и предрассудками.

– Я? Ни за что! – Он принялся расхаживать перед хижиной. – Меня так просто не проведешь. Он велел не вкушать, и я не буду вкушать. Я умею выполнять простые распоряжения. – Он пнул Еву по ноге, и она отшатнулась. – Не то что ты!

– Я расскажу Ему правду, – взмолилась она. – Расскажу, что сама это предложила.

Но Адам продолжал бушевать, пиная бревна, из которых было сложено жилище.

– Коварная женщина! Предательница! Да и все вы такие! У меня еще полно ребер. Он сотворит мне другую женщину!

В своем укрытии среди ветвей дуба я еле сдержала хохот. Сколько еще жен ему понадобится? Ева не продержалась и недели! У этого мужчины талант отпугивать жен.

Ева выпрямилась в полный рост, оставив попытки прикрыть нагую грудь, и надменно произнесла:

– Тогда, полагаю, тебе придется принять, что я всегда буду знать больше тебя. Ты навсегда останешься подобен дикой свинье, валяющейся в грязи собственного невежества, а я пойду светлым путем добродетели в полном сиянии мудрости.

Плод наделил мою подругу даром выражаться поэтично, ничего не скажешь. Я ощутила нечто вроде материнской гордости.

Ева спустилась по ступенькам крыльца.

– И еще, Адам, – бросила она через плечо, – ты не представляешь, как нелепо выглядишь, когда расхаживаешь голым. Прикрой эту штуку, что болтается у тебя между ног!

Изгнание

Он последовал за ней – разумеется. И вкусил от плода – разумеется.

Тот произвел на него странное действие. Глаза не просветлели, как было с Евой, а до нее – со мной. Адам с трудом проглотил несколько зернышек граната и заморгал, словно почуяв горечь.

– Ну? – спросила Ева. – Теперь видишь? Теперь ты понимаешь?

– О да. Понимаю. – Он швырнул плод оземь. – Ты провела меня, соблазнила совершить смертный грех! Теперь и мне предстоит встретить гнев Всемогущего!

Ева прищурилась.

– Что именно ты узнал? Что мы равны друг другу, как две половины, и должны жить в гармонии? Что мы рождены в этом мире и должны беречь его, как он бережет нас? Что мы должны использовать разум, задаваться вопросами и прийти к мудрости, чтобы однажды самим жить как боги?

Адам отвел взгляд в сторону, пальцами нервно чертя круги на собственных бедрах.

– Нет, не эту ерунду, – фыркнул он, хотя ничто из сказанного Евой его не удивило. Он уставился на изогнувшуюся ветку кедра у нее за спиной. – Я узнал, что наши тела греховны. Мы никогда не станем богами! Потому что нет других богов, кроме Того, Кому мы обязаны повиноваться. Я узнал, что Его сила течет во мне, и только во мне, ибо я есть владыка всего! Повелитель всего ползающего, всего летающего… – его взгляд упал на мое змеиное обличье, – всего пресмыкающегося.

Я увернулась от брошенной в мою сторону палки.

– И твой повелитель тоже! – Адам ткнул пальцем в сторону жены. – В первую очередь я повелеваю тобой, потому что ты, женщина, создана из мужчины. Все вокруг принадлежит мне, и я поступаю так, как хочу, потому что я – главное творение Бога. Мое, и только мое семя населит землю! Я наполню ее и подчиню себе, буду владычествовать над всяким живым существом!

Ева кивнула, хотя в выражении лица не было и намека на согласие.

– Бог, говоришь. То есть единственный?

– А еще я узнал, что смерть можно одолеть, – продолжал ее муж. – Ибо нам уготована вечная жизнь, если будем жить по законам Его. Мы отбросим греховные обличья и станем жить вечно рядом с нашим Создателем в царствии небесном.

– Греховные обличья? – насмешливо переспросила Ева. – С нашим Создателем? Где ты набрался такой ерунды? Кому все это нужно?

Адам смущенно опустил голову.

– А как же Ашера? – не сдавалась Ева. – Что ты узнал о Ней благодаря плоду?

– Ашера! – презрительно рявкнул мужчина, как всегда, с излишним драматизмом. – Нет никакой Ашеры и никогда не было! Женщина не может быть божеством! Или ты спятила?

Ева отвернулась от него и пошла прочь.

Адам лгал. Он знал Ашеру точно так же, как знала ее я. В наши первые дни Богиня-Матерь была более, чем мистической силой: она была и земной матерью. Как и я, Адам ощущал Ее тепло, сосал Ее грудь. Зачем он теперь отрекся от Ашеры?

Тем временем он топнул ногой, будто вздорный ребенок, потом подобрал недоеденный гранат и зашвырнул его подальше. Плод с плеском упал в пруд.

* * *

Как я и думала, Он возвестил о своем появлении громом. День был прохладный, дул свежий ветер, но шелест листьев мгновенно утих, птицы замолкли, пруд застыл. И Он пришел: ослепительно сверкающий огненный шар, гудение которого отдавалось у меня в зубах.

– Адам! – воззвал Он. – Адам, дитя мое, где ты?

Вот тебе и Всеведущий. Как Он мог не заметить дрожащего человека, в ужасе скрючившегося среди узловатых древних можжевельников?

Оставаясь в змеином обличье, я зашипела, чтобы привлечь внимание.

Адам вздрогнул и прикрыл наготу обеими руками. Неужели он возомнил, будто его орган настолько могуч, что способен оскорбить Создателя?

– Я скрылся, – забормотал Адам. – Услышал Тебя и убоялся, что я наг.

– Кто сказал тебе, что ты наг? – пророкотал Он. – Не ел ли ты от древа, с которого Я запретил тебе есть?

– Виновата жена, которую ты мне дал! Вечно трещит и хнычет без умолку. Она дала мне плод и заставила есть.

Яхве вздохнул, и его могучий вздох пронесся, как торнадо, сбивая с деревьев листья, которые закружились в воздухе.

– А если жена скажет тебе прыгнуть со скалы, ты прыгнешь? – громыхнул Он.

В отчаянии Адам указал на меня.

– Змей! – заскулил он. – Это змей обольстил женщину!

Я ощутила на себе всю мощь ослепляющего взгляда Яхве.

– Ты! – взревел он. – Что ты натворил, змей? Будь проклят ты перед всеми скотами и зверями полевыми! Будешь ты ходить на чреве твоем и будешь есть прах во все дни жизни твоей!

Когда Он произнес эти слова, я повалилась на землю, больше не в силах стоять, горделиво выпрямившись.

– И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем ее. Ее семя будет поражать тебя в голову, а ты своим будешь жалить ее в пяту!

Я не знала, что Господь имел в виду, но это не имело особого значения. Я вовсе не собиралась задерживаться в змеином обличье, не говоря уже о том, что никого не стала бы кусать за пятку и никому не позволила бы бить себя по голове.

Позади нас зашуршали кусты, и на поляну вышла Ева. На ней был наряд из фиговых листьев и лоз. Темно-зеленый ей шел. Теперь она казалась выше, больше не робела и не сутулилась, уверенно шагала, дерзко задрав подбородок.

– Змея лишь хотела помочь, – сказала она.

Ох, Ева…

– Она хотела только показать нам, как нужно жить, дать нам мудрость, вечные истины Ашеры, чтобы однажды мы стали достаточно мудрыми и были богами самим себе.

В саду повисла полная тишина. Всякая живая тварь затаила дыхание; блистающие вдали четыре реки остановили бег. Пронесся порыв ветра – Он вдохнул. И раздался рев:

– Не говори Мне, чего хотел этот змей! Я умножу скорбь твою! – Голос у Него был пронзительный и громкий до невозможности. – В болезни будешь рождать детей! К мужу твоему будет влечение твое, и он будет господствовать над тобою! – Потом Он обратился к Адаму: – Зачем ты послушал голоса жены своей? Разве ты не мужчина?! Проклята земля за тебя! Со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей, терния и волчцы произрастит она тебе! В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься! – Потом Он взревел в истерике, столь силен был Его гнев: – Узрите! Человек стал как один из Нас, зная добро и зло!

– Нас? – дерзко переспросила Ева.

– То есть как Я! – рявкнул Он. – Теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. Так гоните их прочь! Пусть возделывают землю, из которой взяты.

Поначалу я не знала, кому адресован приказ, но теперь увидела ангелов Сеноя, Сансеноя и Самангелофа, которые висели в воздухе у самого края огненного шара и мрачно кивали. Свет усилился до невыносимого, а потом погас. Гул перешел в разрывающий уши визг, после чего прекратился совсем.

Ангелы опустились на землю перед нами.

Со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами Сеной и Самангелоф вошли в хижину. Изнутри донесся грохот битой посуды, треск дерева. Вазы и горшки, которые я так старательно лепила, вылетели в окно и раскололись на тысячи осколков, ударившись о каменистую землю.

Сансеной подобрал упавшую можжевеловую ветку и, постукивая ею по ладони, направился к несчастной парочке. Он погнал Адама и Еву с поляны между оливковыми рощами и рожковыми деревьями прочь из райского сада туда, где росли дикие олеандры. Муж и жена ушли ни с чем, если не считать лиственного одеяния Евы, кораллового ожерелья Адама да рубцов на спинах от палки Сансеноя.

Самангелоф вышел из хижины с большим бронзовым мечом Адама в руках. Ангел старательно срубил каждый цветок в моем розарии, потом подошел к древу жизни и вонзил меч в землю перед ним. Как же блестел и сверкал на солнце клинок, словно объятый пламенем! Ангелы заняли места вокруг древа, повернувшись спиной к стволу. Их лица были мрачнее тучи. Они принялись торжественно расхаживать вокруг ствола, печатая шаг с нелепой четкостью.

На меня никто не обращал внимания. Я ускользнула, обреченная ползти на животе, пока не покину проклятое место.

* * *

Адам и Ева бежали из Эдема на восток, поэтому я направилась на запад. За пределами райского сада я снова обрела человеческий облик и, отказавшись от крыльев, пошла пешком в наказание за собственную неудачу.

Теперь Еве предстоит терпеть унижения. Вокруг будут твердить, что ее неповиновение – корень всех грехов, источник самой смерти. Какой же силой обладает эта женщина: немалое достижение – изобрести смерть вопреки воле всемилостивого Бога! Так или иначе, грехом Евы впредь будут оправдывать издевательства над женщинами. Как она поддалась искушению, так будет и с ее дочерями. Как она совратила с пути истинного мужчину, так и все женщины будут поступать после нее. Следовательно, все женщины заслуживают наказания из-за Евы. Ими надлежит править, их надлежит держать в узде, не отпускать от господ и повелителей. Ибо женщины – это врата дьявола. Злые и вероломные, наивные, ненадежные.

Для меня единственный акт неповиновения Евы искупал все ее недостатки. Не грех, но мудрость и разум были ее дарами человечеству. Знание о смерти, не сама смерть. Но глупышка отказалась от всего этого, поэтому я и злилась на нее. Она предпочла этого павлина Адама вместо меня, выбрала услужение мужчине до конца своих дней вместо свободы. И как же вознаградил ее Он, Тот, кому она так хотела угодить? Теперь Ева, как и все ее дочери, была обречена рожать детей в муках, быть низведенной до положения служанки при муже, его «помощника». Ей было некого винить, кроме самой себя.

Я сторонилась людей, живших в этих землях, держалась подальше от плодородных лугов и многоводных равнин, где чужие черные шатры сбивались в стайки подобно волкам. Я избрала иной путь: через голые пустыни и каменистые ущелья, лишенные деревьев, кустов и трав. Я не ела и не мылась; волосы у меня истончились, мускулы ослабли, язык пересох. Днем компанию мне составляли лишь кружащие в небе орлы и плюющиеся кобры; по ночам меня гнали вперед вой шакалов и крики сов.

Я продолжала идти, несмотря на изнуряющую жару и колючий ветер, осыпаемая песком и обжигающая ноги о раскаленные камни, пока однажды не достигла огромной бездны, которую не могла пересечь. Та была слишком глубока, чтобы спуститься, и слишком широка, чтобы перепрыгнуть через нее. Я подумала о крыльях, но посчитала себя недостойной их. Я, некогда бывшая человеком, подвела всех тех, кто придет после меня.

Я легла, ощущая под собой твердую землю, и глядела, как мимо стремительно проносятся клочья облаков. Опустился покров ночи. Тысячи звезд, похожих на внимательные осуждающие глаза, подмигивали мне.

Так прошли бессчетные дни и ночи.

Я не знала, долго ли оставалась недвижной в этом уединенном месте. Не могу сказать, сколько раз я проследила путь солнца и кружение звезд по небу. Я просто лежала и наблюдала. Пока однажды мой взор не потревожило нечто крайне необычное. Что-то пахнущее перьями, блистающее, неземное.

Вернее, кто-то.

Он нашел меня. Наконец-то он нашел меня!

Часть вторая. Шеол

2650 год до Рождества Христова

Дороги ее всегда ведут к смерти,

И пути ее – пути греха.

Ступает она в сторону Шеола.

Кто войдет туда, никогда не вернется,

И всех, кто следует за ней, поглотит Бездна.

Свитки Мертвого моря

Идумейская пустыня

Его лицо появилось у меня перед глазами, закрывая солнце.

– Вот ты где! – произнес радостный голос; солнечные лучи отбрасывали гало вокруг черных кудрей незнакомца.

– Да, я здесь, – ответила я, продолжая лежать неподвижно.

Он опустился на четвереньки надо мной.

– Не пора ли вставать? Ты уже давно тут лежишь. – Он по-кошачьи склонил голову набок.

– Тебе-то какое дело?

– Я тебя искал.

– Кто ты?

– Да ладно. Мы же знакомы, Лилит.

Его лицо скрывала тень, и черты было трудно различить. У плеч солнце отражалось от кончиков сложенных крыльев. Но такого ангела я не знала. У него не было ни мрачной физиономии Сеноя, ни насупленных бровей Сансеноя, ни по-волчьи острых зубов Самангелофа. Я приняла протянутую мне руку, чтобы подняться.

Нет, он был мне вовсе незнаком. Разве можно забыть такое лицо? Прямой нос, медового цвета глаза, небрежная щетина на квадратной челюсти. Полные божественные губы изогнуты подобно тугому луку. Он был величествен и казался воплощением несравненной красоты.

– Зачем ты искал меня?

– Мы, изгнанники, должны держаться вместе, – улыбнулся он.

– Ты тоже изгнанник?

– Самый первый из них. – Он горделиво вскинул подбородок.

Я снова присмотрелась. Что-то смутно знакомое, не более.

– Может, ты меня и не помнишь, но наверняка слышала обо мне, – подмигнул он. – Ибо я Самаэль, ангел смерти! – Он скрестил руки на нагой и, по правде говоря, великолепной груди.

Я молча покачала головой.

– Послушай, может, продолжим разговор в тени? – Он прищурился на солнце и кивнул в сторону одинокого чахлого кипариса, которого я прежде не замечала.

Я последовала за ангелом. Едва мы устроились под деревом, царапая спины о сухой ствол, он поцеловал мне руку.

– Прости, – сказала я. – Не знаю никакого Самаэля.

Жаль было видеть столько разочарования в его преданно щенячьих глазах.

– Лилит, – вздохнул он. – Перестань играть со мной в игры. Я столетиями искал тебя. А теперь, когда нашел, не прогоняй меня, чтобы остаться в жалком одиночестве.

– Столетиями?

– Больше тысячи лет! С тех пор, как ты покинула рай. Как и я, если уж на то пошло.

Разве такое возможно? Ладно бы две недели, ну три – но столетия?

– Разве такое возможно?

– Неужели ты не знаешь, что для нас время течет иначе? За один день на небесах в мире смертных могут пройти сотни лет.

– Сколько минуло небесных лет?

– О, всего ничего.

– А сколько в мире смертных?

– Боже правый, Лилит, понятия не имею. Я не веду счет за людишек.

– Значит, я теперь… бессмертная?

– Мы оба, – ухмыльнулся он.

– Но… как? Почему?

– Потому что ты ушла. Избежала проклятия Яхве. Он сказал: «в прах возвратишься». Для всего человечества так и есть, но не для тебя.

Я облизала губы, ощутив на них вкус удовлетворения.

– А если Он и меня проклянет?

– О, наверняка попытается. – Самаэль отбросил непослушный локон от глаз. – Но Он лишь местный бог, не обладающий большой властью. У него мало последователей за пределами его крошечных владений.

Я задумалась над его словами, разглядывая пыль под ногами.

– Тогда скажи мне: что случилось в мире с тех пор, как я пришла сюда?

Он подобрал опавшую веточку кипариса и провел перистыми листочками по верхней губе.

– Немногое, – задумчиво произнес он. – Адам испытал многие скорби в мире за пределами Эдема. Он пахал землю, которая рождала терний и волчцов не меньше, чем хлеба. Никакого больше волшебного плодородия! Он питался лишь тем, что выращивал в поте лица своего тяжким трудом на полях. А потом он умер.

– Адам мертв? – к собственному удивлению, спросила я, не ощутив той сладости мести, которую могла бы испытать.

– О, не беспокойся, – махнул рукой Самаэль, – он дожил до почтенного возраста: девятьсот тридцать лет.

Девятьсот тридцать? Несмотря на упоминание о том, как течет время на небесах, мне до сих пор не верилось. Я огляделась. Просто пустыня и ущелье; тот же красный песок и голубое небо, как и прежде. Отсвет зелени вдали выдавал редкое дерево, горная гряда подрагивала в мутном мареве. Все было точно так же, как и в тот день, когда я пришла сюда. Вокруг не было и следа жилищ или присутствия людей.

– А ты… – продолжал Самаэль. – Вижу, ты отказалась от участи ходить на чреве твоем и питаться прахом.

Я не обратила внимания на его слова.

– А Ева? Она еще жива?

– О нет. Она умерла раньше Адама. Но никто не знает, сколько лет ей было: никто не запомнил. Она всего лишь мать человечества. Ее скорби умножились многократно, в ужасных муках рожала она потомков своих.

– Мать? У нее были дети? – Весть обожгла меня, словно огнем.

Самаэль прилег на бок, аккуратно сложив крылья за спиной, и беззаботно подпер голову рукой. Я обратила внимание, что ангелы начали носить набедренные повязки с тех пор, как Сеной, Сансеной и Самангелоф, грубые и нагие, рассекали небеса, словно наемные головорезы Господа.

– Тебе понравится, – улыбнулся он. – У них было двое сыновей: землепашец и пастух. Такие же тщеславные бестолочи, как и их папаша. Вечно ссорились. Однажды пастух принес Яхве более ценный дар, первенца от своего стада, и тогда брат убил его и был проклят.

Самаэль разразился хохотом. Воистину, он был прекрасен, когда смеялся: глаза мерцали, идеальные зубы цвета слоновой кости поблескивали, грудь сотрясалась от каждого раската хохота.

– Нет… – наконец смог произнести он и поднял три пальца. – Трое сыновей. После первых двух родился третий, и от него, Сифа, теперь происходят племена человеческие.

– От него… А из чьей утробы? – спросила я.

– Да кого заботят утробы? – усмехнулся Самаэль. – Я здесь не за этим. Слишком много времени потрачено на поиски, чтобы болтать с тобой о родословной человечества. – Он посмотрел мне в глаза и вдруг взорвался, задыхаясь от гнева: – Не верится, что ты меня не помнишь! Я наблюдал за тобой в саду, где ты была с этим олухом Адамом. Неудивительно, что ты от него ушла. Ты с самого начала была венцом творения. Никто тебя не превзошел, никто не сравнился с тобой. С тех пор не было женщины подобной тебе. Эти, – он пренебрежительно махнул рукой куда-то вдаль, в направлении невидимых долин, наполненных шатрами из козлиных кож, стадами и пастухами, от которых я бежала, – они безропотны и скучны. Мне надоело, невыносимо надоело хитрить с этими женщинами, да и с мужчинами, чего уж там, чтобы они возлегли со мной. Они стареют так быстро и так ужасно. Сегодня юные девы, завтра рыхлые матроны. Стройные юнцы превращаются в пузатых мужиков. Они слабеют и дряхлеют, Лилит. Они толстеют. – Он разочарованно скривился, а потом лениво коснулся ногой моей щиколотки: – И погляди на себя. По-прежнему в полном расцвете. Твоя красота никогда не поблекнет. Я никогда не забывал о тебе. Да и как тебя забыть?

Его стопа скользнула от щиколотки выше, к внутренней стороне моего бедра.

– Твой плод никогда не засохнет на лозе. Твоему цветку не суждено увянуть и опасть. Твоя ягода всегда останется спелой и желанной. – Словно в подтверждение своих слов, он чуть надавил на пылающее от жара место, где сходились мои ноги. – Идем со мной, Лилит. Нас ждет прекрасная жизнь. Мы будем играть в прекрасные игры!

Его близость распалила меня сверх всякой меры. Я уже давно не знала мужчины, а этот, рядом со мной, был прекрасным образчиком своего пола. Я вдохнула его запах: мускус и амброзия, мед и пот. Его крылья трепетали в тревожном ожидании, набедренная повязка оттопырилась.

Он покрыл меня поцелуями от макушки до пяток, задержавшись у промежности.

– Представь себе, Лилит, каких высот мы достигнем в ангельском блуде! – промурлыкал он, не скрывая вожделения. – Навеки!

Сказать вам правду?

Он и впрямь заставил меня ощутить себя венцом творения.

Да будет свет!

– Я тебя вспомнила, – вырвалось у меня.

Там, под кипарисом, мы с ним и в самом деле достигли высот ангельского блуда, говоря его словами. Небесная страсть достигает пиков, непостижимых для смертных. Она острее, чище и ослепительнее, чем дано познать обычным мужчинам или женщинам. Именно тогда я окончательно и бесповоротно увлеклась Самаэлем, почувствовав неутомимость его тела, прикосновение его губ к моей коже, собственное дыхание и ощущения, когда все закончилось.

– Я однажды увидела тебя, – сказала я. – В ветвях рожкового дерева. Приняла тебя за птицу. Но ты рыдал.

Самаэль дернулся подо мной, взмахнув рукой.

– Я не плакал!

– Плакал.

Мне тогда показалось это странным. Но в Эдеме странным было все. Плачущий голубь с красивым бородатым лицом был не более необычен, чем пшеница, которую не нужно сеять, или яблони, никогда не цветущие, но всегда усыпанные плодами.

– Я уже знал, что уйду, – признался Самаэль. – Знал, что Он хочет меня наказать. Боялся никогда больше тебя не увидеть.

– За что же Он хотел тебя наказать?

– Да как обычно. Ты не хуже других знаешь. Я воспротивился Ему.

– Как?

Сгущались сумерки. Вдали сверкали горные вершины. Заходящее солнце подсветило жилу поблескивающего зеленью малахита на самой высокой из вершин. В небе мерцала розовым восходящая звезда – та, что принадлежала Ашере.

– Долго рассказывать, – ответил Самаэль. – Точно хочешь узнать?

Я положила голову ему на плечо и попросила продолжать.

* * *

– В начале я был один, – произнес он. – Когда земля еще была безвидна и пуста, когда не было тверди небесной, когда не было горизонта, я был ликом тьмы на водной глади. Несчетные эры, неизмеримые эпохи ничего не менялось. Само время было недвижимо. Ты не представляешь, какая это была скука! Потом в глубине что-то зашевелилось. Камень затрещал, на поверхность вырвались раскаленные газы, а потом из воды и пламени, из двух противоположностей, возникло нечто. Над водой, изможденный, возник Дух. Из бесформенности образовалась материя. Дух творения воскликнул: «Да будет свет!» И стал свет, вырванный из меня, отделенный от меня на веки вечные. Я наблюдал за тем, как возникает мир: как бьют фонтаны и поднимаются горы, как появляются очертания морей и земной тверди. Я видел сотворение травы, семян растений и плодовых деревьев. Появились первые твари: мельчайшие формы жизни, невидимые глазу. Потом пошли медузы, губки, улитки. Я видел огромных ящеров, бродивших по земле; видел появление зверей – как чистых, что жуют жвачку, так и нечистых, с неразделенным копытом, – китов и всяких живых существ, пресмыкающихся по земле. Видел, как появились птицы, что парят под твердью небесной, бездыханные рыбы, что плодятся и размножаются в воде. Много времени прошло, прежде чем я увидел первых людей. Не вас, – он положил ладонь мне на руку, – еще не вас. Они были другие: больше походили на обезьян, чем на людей, и скорее кричали и рычали, чем говорили, но со временем научились ходить прямо и по-своему общаться. И все это время я наблюдал, как Дух меняет и разделяет. Он перестал быть безликим, обрел личность, когда появились первые люди. Он проявлялся в бесконечном многообразии форм, существуя одновременно в разных местах. На протяжении бесконечных эпох в сознании тех, кто задумывался о Творце, им была Она, Создательница. Мать всего сущего, с тяжелыми грудями и широкими бедрами. Когда люди осознали роль отца в создании новой жизни, у Нее появились спутники, первые боги-мужчины: сначала младшие, но постепенно обретающие старшинство. По мере развития жизни и опыта человечества, Матерь разделилась на целые пантеоны. Она проявлялась как богиня земли, как боги небесного грома и сверкающие владыки моря. Она стала воплощениями мудрости, природы и озорства, памяти, войны и музыки, которые были призваны и созданы из божественной сущности того самого первого Духа творения людьми, которые нуждались в поддержке свыше. Воплощения имели разную природу и разные качества соответственно времени и месту, и каждое обладало собственной важностью, а их добродетели отвечали нуждам людей, которым служили божества. В Эдеме Дух вселился во Владычицу Ашеру и во Владыку Яхве, раздельных и равных, тогда еще не ставших непримиримыми врагами. Они создали тебя и Адама по собственному образу и подобию, как создали и рай, в котором вам предстояло жить. Вы должны были стать новым началом, вершиной творения. Впервые с тех пор, как из меня вырвали свет, я был не одинок.

Я затаила дыхание, словно сама носилась по бескрайней вселенной. Все, что мне казалось известным о мире, вдруг рассыпалось в прах. Покинув рай, я узнала, что мир намного больше Эдема, что и в других местах люди живут и процветают. Но величие откровения Самаэля ошеломило меня. Как не были первыми мы с Адамом, первым не был и Яхве, и даже сама Святая Матерь Ашера! Их тоже породила другая сущность – Дух творения, рожденный самой землей. Сколько же всего существовало в мире задолго до того, как люди сделали первый вдох! Эдем и все, что я знала, оказалось всего лишь одним из уголков этого мира – отдельной нитью в необъятном полотне творения. Это поражало!

Самаэль заметил мое замешательство.

– Я еще не закончил. – Его легкие пальцы пробежались у меня по спине. – Больше того: я только начал.

– Говори дальше. Расскажи о своем неповиновении.

Он сделал глубокий вдох и продолжил:

– По мере того, как ты превращалась в женщину, меня стало болезненно тянуть к тебе. Я желал тебя, радовался тебе, жаждал тебя. Но ты оставалась недосягаемой, и я был обречен на муки наблюдения со стороны. Я видел, как Адам разрушает естественное состояние вашего рая, как уходят гармония и равновесие. Видел, как он ступил на путь извлечения выгоды из всего, что ему дано, пытаясь контролировать тебя и господствовать над миром. Меня сделали первым среди ангелов. Мне, воплощенной тьме, было к лицу стать ангелом смерти. Такую роль мне отвели. Я должен был позаботиться о тебе и об Адаме, о ваших потомках, чтобы поддержать вас и подготовить к священной миссии. Но меня низвергли задолго до этого, ибо всех ангелов заставили склоняться перед Адамом, вынудили лебезить перед простым человеком. Перед тобой я бы склонился, – он поцеловал меня, – без малейших вопросов. Но не перед этим тщеславным мужланом. Поставить Адама выше меня рядом с женщиной, которой он не заслуживает и с которой так дурно обращается! Я не мог этого терпеть.

Он подобрал кипарисовую шишку и принялся раздраженно перебрасывать ее из одной ладони в другую.

– Я отыскал Яхве и спросил: «Почему Ты поставил его выше меня? Я был здесь раньше, и все же человек Адам тебе милее меня!» Сама понимаешь, как Он это воспринял. Господь пришел в ярость, Лилит. В неописуемую ярость. Его губы стали воплощением гнева, его язык превратился в палящее пламя. Хлынул ливень, засверкали ослепительные молнии, с неба посыпал град вперемешку с серой – полный набор. Сама знаешь, каков Он бывает. В итоге Он низверг меня. Тьму, от которой произошел свет! Представляешь? Теперь я стал ничем. Падший ангел, которого все сторонятся. – Самаэль раздавил кипарисовую шишку в руке и отшвырнул остатки подальше.

– Не все, – я поцеловала его в полные губы. – Но разве Ашера не могла заступиться за тебя? Она понимала тьму, сознавала твою важность.

– Ну… Для этого было уже слишком поздно. – Тень омрачила лицо Самаэля, но он натужно улыбнулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я совершил глупость, милая Лил. Кое-что довольно-таки… вернее, даже очень опрометчивое.

– И что ты сделал?

Он дунул, отгоняя завиток волос у меня со лба. Его дыхание пахло медом и вином, всем сладким и прекрасным.

– Я посадил древо.

Они будут как боги

– Понятно, – сказала я. – И это было древо познания?

Ангел кивнул с озорной улыбкой.

– Древо с прекрасными соблазнительными плодами с ароматом амброзии, божественными и неотразимыми?

– То самое!

– Древо, дающее мудрость? Дающее знание добра и зла и всего прочего. Делающее смертных мудрецами. Дар Ашеры, Матери всего сущего, воплощения безвидного Духа творения, хранительницы всех законов природы?

– Ага! – Самаэль указал большими пальцами на собственное улыбающееся лицо: – Это сделал именно я!

– И почему Он не выкорчевал древо?

– Он не может. Оно все еще под защитой Ашеры.

– Это Она дала тебе древо?

– Не… Не совсем.

– Тогда как ты его нашел?

– Только не злись, милая Лил…

– Где ты его взял?! – Я ткнула его в ребра.

Самаэль закашлялся и отстранил мои кулаки.

– В общем, дело было так…

* * *

– Как-то вечером я шел по Эдему, – рассказал он. – До того я смотрел, как ты развлекаешься со своим олухом Адамом, что для меня было пыткой. В полном одиночестве и с болью в сердце шел я по склону холма к развилке двух рек. У вершины холма, на лугу, где буйно растет шалфей, я и услышал Их. Сначала раздался ясный звон струн Ее лиры, наигрывавшей мелодию из трех нот, потом – Его низкий голос. Господь упрашивал Ее спеть Его любимую песню. Ты ее знаешь: та, что про луну и звезды на воде. Она обиженно отказывалась. Я подобрался поближе и увидел, как Ашера отложила в сторону лиру и сказала: «Время пришло, дорогой». – «Конечно», – ответил Он. Послышались шорох и смех, а потом Она сказала: «Нет, не для этого, старый ты похотливый козел. Пришло время дать нашим детям величайшие дары». – «Опять ты за свое! – пророкотал Он. – Эти дары не для них. Они будут как боги, как мы? Всеведущими и мудрыми?» – «Ну, может, не такими мудрыми», – улыбнулась Матерь. Ты помнишь Ее улыбку, Лилит? Яркую, будто полуденное солнце.

Он тоскливо уставился в землю.

– В общем… – продолжил Самаэль. – Она сказала: «Так зачем их создавать, если не смотреть, как они растут, как развиваются и – да, возможно, со временем заменят нас. Как они строят собственную жизнь, создают собственных детей, осознавая свои действия, неся за них ответственность. Они станут богами самим себе, обладая суждением и разумом. Получат свободу воли». – «Они не готовы, – проворчал Он, а потом заорал: – И никогда не будут готовы!» – «Душа моя, – Ашера коснулась Его щетинистой щеки. – Это их право по рождению. Какой любящий родитель со временем не уступит дорогу своим чадам?» – «Этот!» – Яхве ткнул себя в грудь, потом схватил Ее лиру и зашвырнул высоко в небо, где она стала не больше булавочной головки. Повисла пауза, изменившая судьбу всего человечества, наполненная хороводом возможностей, разных судеб. Потом сила притяжения взяла верх. Лира упала на землю и разбилась: черепаховый панцирь разлетелся вдребезги, роговые клавиши раскололись, струны порвались и свернулись, чтобы никогда больше не играть. И тогда Ашера ничего не сказала, но встала и ушла – прочь из Эдема, в сторону реки. Я последовал за Ней, разумеется. Она пошла на юг, к поросшими ивой берегам Евфрата. Я шел за Матерью пешком, держась на почтительном расстоянии. И вскоре заметил, что Ее преследуют.

– Кто?

– А ты догадайся! – скривился Самаэль. – Один хмурый, другой страшный, третий похож на волка.

Опять эта троица! Всякий раз, когда мой покой бывал нарушен, рядом оказывались они.

– И что ты сделал?

– А что я мог сделать? Я был один, а их трое, а Самангелоф умеет пугать.

Он очень похоже изобразил, как Самангелоф скалит зубы, и я рассмеялась.

– Я спрятался за камнем и стал наблюдать, – продолжил Самаэль. – Они схватили Ее, связали Ей руки и заткнули рот грязной тряпкой. Потом поднесли к Ее носу тряпицу, смоченную валерьяной, чтобы одурманить, после чего подхватили Ашеру и полетели на юг.

Вот, так я и знала. Конечно же, именно Он и стал причиной исчезновения Богини-Матери.

– Так как же ты нашел древо?

– Я знал, куда Она направляется. Я ведь не только милая симпатичная мордашка, любовь моя. Не забывай: я был здесь первым, задолго до выскочек-богов; до того, как сонмы призванных людьми божеств решились выразить невыразимое. Поэтому я знаю, откуда Она пришла. До того.

– До чего?

– До того, как стала Ашерой, Лилит. Вспомни! У всех богов есть место, из которого они черпают свою силу, – обитель народа, который призвал их. Яхве здешний, а вот Она нет. Ашера намного старше. По зову более древнего народа Она пришла из других мест: из Урука в стране шумеров.

– Из Урука? – Я никогда прежде о нем не слышала.

– Колыбель цивилизации к югу от Эдема, царственный город меж широким Евфратом и могучим Тигром. Туда Она и направлялась, когда ангелы схватили Ее. Более того, я точно знал, куда именно в Уруке шла Ашера: в свой знаменитый сад. Ты ведь слыхала о нем?

Не слыхала.

– О боги! Лилит, для вкусившей от древа познания ты почти ничего не знаешь, – покачал он головой, подивившись моему неведению. – В общем, туда я и пошел. Это прекрасный город, Лилит. Жаль, что ты его не видела. Вход в него преграждают огромные, высотой до небес, ворота, по краям от которых стоят львы и гигантские колонны. Внутри ветвится настоящий лабиринт: дома, мастерские и лавки, окружающие известняковые храмы, по одному для каждого из богов, которым шумеры поклонялись, и у всех храмов поднимается к небу священный зиккурат. Между холмами прорыты сверкающие на солнце каналы, а за пределами города, окруженный высокими стенами, лежит сад. Его выдают акведуки, подающие воду из обеих великих рек. Внутри безошибочно узнается место, принадлежащее божеству: воздух наполнен небесным ароматом жасмина, таким густым, что хоть ножом режь; изобилие инжира и прочих сладких плодов, всегда в полной зрелости. Ты же помнишь этот фокус богов по своему раю, Лил. А сокровища – видела бы ты их! Ягоды из сердолика, листья из лазурита, кусты, плодоносящие изумрудами и жемчугом. В сравнении с этим великолепием ваш Эдем смотрелся простовато.

– А древо? – настаивала я. – Расскажи о древе.

– Оно стояло в центре сада, как главная гордость. Ашера поливала его, берегла. Мне не хотелось его забирать, Лил: кража у богов ничем хорошим не заканчивается. Но это древо предназначалось тебе. Ашеру забрали, чтобы не дать тебе отведать плоды познания. Это было твое наследие. Понимаешь, ради тебя я был готов на все. Поэтому я выкопал древо и принес в Эдем.

Что-то не сходилось.

– Но ведь Матерь пришла ко мне и велела отведать плод. Разве это возможно, если Ее уже не было до того, как древо появилось в Эдеме?

– К тебе приходил я, – улыбнулся Самаэль. – Неплохо, да? Ты же не думала, что только тебе подвластно искусство перевоплощения?

Вот тут я разозлилась. Самолюбие было уязвлено тем, что меня провели точно так же, как я одурачила Еву.

– Почему ты раньше мне этого не рассказал?

– Потому что ты подобна дыму на ветру! Сначала ты сбежала. К тому времени, когда я узнал о твоем возвращении, ты уже спровоцировала грехопадение. Я, кстати, сразу понял, что это твоих рук дело: уж очень на тебя похоже. А потом ты ушла. Вернее, уползла, – рассмеялся он. – С тех пор я искал тебя. И вот наконец нашел и все рассказал. Ты полностью в курсе дел.

– Зачем ты так поступил?! – воскликнула я, устыженная, словно ребенок. – Мне не стоило все это слышать. Я и так знала, что Она пропала. Что толку в моем понимании, если я о нем не просила? Какой мне прок от мудрости, данной Ее древом? Всё впустую.

– Ты вкусила плод только после того, как исчезла Ашера, – напомнил он.

Но я уже погрузилась в самоуничижение.

– Как мне двигаться дальше, если я погрязла в мелочах? Мстила Адаму, простому смертному, которого давным-давно нет на свете. Спасала Еву, которая не пожелала спастись. Никого толку.

– Ты слишком строга к себе. – Самаэль переплел свои пальцы с моими. – Смертные могут быть восхитительны, помогают отвлечься на какое-то время. Но теперь тебе нужно забыть о них. Твое место – рядом со мной. – Он притянул меня к себе.

– А твое – рядом со мной? – спросила я.

– Безусловно. Ты – все, чего я желал с тех пор, как впервые увидел тебя.

– Тогда идем. – Я подняла его на ноги. – Нельзя терять времени.

– Куда?

– Спасать Ашеру, конечно! Вернем Ее туда, где Она должна быть по праву. И тогда мы больше не будем изгоями. Ты и я, мой падший ангел, мы вернем себе рай!

Возвращение в Эдем

– Я не это имел в виду, – бормотал Самаэль, шагая рядом со мной. – Никаких приключений я не планировал.

Мы шли на восток пешком, отказавшись от крыльев, чтобы не привлекать внимания. Мир за пределами долины, где я столько времени провела в уединении, изменился. Он стал суетливее: стада на склонах холмов умножились, шатры шире рассеялись по долинам. Приближаясь к плодородным землям у берегов Евфрата, мы увидели невысокие каменные строения, колодцы на перекрестках пыльных дорог, поля ячменя и пшеницы, орошаемые сетью каналов, какая Адаму и не снилась.

– Я думал, мы убежим, – сказал Самаэль. – Будем наслаждаться жизнью вместе. Наверстаем упущенное время. Тысяча лет – это прорва упущенного времени.

– Да-да, так и сделаем. Но сначала отменим великую несправедливость, займем те места, которые принадлежат нам по рождению. Нельзя оставлять Его безнаказанным.

– Тебе-то какое дело? Мы можем отправиться куда угодно, чтобы больше никогда не увидеть Его. У Него нет власти за пределами обители тех, кто верует в Него. Можем пойти в Хараппу, тебе там понравится. Вершина современной жизни: будем кататься на лодке по Инду, охотиться на антилоп и купаться в роскоши. Или на Кафтор, остров Диктинны, в блистательный дворец Кносса. Видела бы ты его, Лилит! Живут же люди – пьют и танцуют, любят и пируют. Только представь себе, Лилит, там можно спать на ложе! Никакого больше сна на жесткой земле. Чистое белье каждый день, ароматное масло для твоих волос.

– Она выбрала меня, Самаэль. Я должна была получить мудрость превыше прочих. Разве я могу подвести Ашеру? Мою Матерь, схваченную по моей же вине и заточенную неизвестно где! Если я не найду Ее, то кто тогда?

– Но…

– А в Ее отсутствие Он нарушил естественный закон, поместив женщину под ярмо мужчины! Что ожидает мир, где целиком хозяйничают и правят мужчины? Матерь нужно вернуть!

Самаэль вздохнул.

– И что ты собираешься делать? Не могу не заметить, что мы идем в Эдем. Ты же знаешь, я терпеть не могу это место.

– Ангелы находятся там. Во всяком случае, были там, когда я видела их в последний раз. Они знают, где искать Ашеру.

– Вряд ли они нам расскажут.

– Согласна. Понадобится немного обмана. Вот тут-то ты и пригодишься.

* * *

Эдем переменился совершенно. Без человеческих рук, выпалывавших сорняки, сад зарос, тропинки исчезли. Я оплакивала свои розы, опутанный лозами ковер первоцветов и фиалок, сладкий аромат вечернего жасмина, задушенного горьким терном.

Пруд высох. За прошедшие годы река, питавшая его, отклонилась далеко на восток. Поля, возделанные нами, вернулись в дикое состояние, среди ячменя покачивались кроваво-красные маки и желтые тысячелистники. От нашей хижины не осталось и следа: за тысячу лет доски сгнили в труху.

Сохранился лишь один след нашей жизни: мое внимание привлек блеск плавно изогнутого бока медной чаши. Я выкопала ее из земли и стерла засохшую грязь. Адам сделал эту чашу еще до того, как обратил свои мысли и умения в работе с металлами на изготовление оружия для воображаемой войны. В центре чаши была изображена женщина – я – с ниспадающими каскадом волосами, сидящая в спокойной задумчивости под деревом.

Меня охватила глубокая меланхолия. Когда-то Адам любил меня. Насколько иначе все могло бы сложиться, если бы мы и дальше жили мирно, наслаждаясь друг другом? Я стала бы матерью – и не простой, а особенной. Не покорная Ева, а смелая Лилит стала бы прародительницей человечества.

Раздвинув ветви ежевики и терна, мы выглянули на поляну, где росло древо жизни. Я вздрогнула, увидев, что ангелы все еще там. Сеной, Сансеной и Самангелоф маршировали с военной четкостью вокруг чешуйчатого ствола величественной финиковой пальмы; у их ног до сих пор торчал бронзовый меч Адама – грязный, потускневший, но по-прежнему прямой.

– План помнишь? – прошептала я, и мой спутник кивнул в ответ.

* * *

Самаэль вошел в заросший сад с востока ленивой походкой.

– Все в порядке, парни?

Ангелы как по команде обернулись.

– Ты?! – возмутился Самангелоф. – Что ты здесь делаешь, гнусный изгой, нечистый?!

– О… Так вы не слышали? Я вернулся. Вновь допущен к вратам рая. – Он отвесил глубокий поклон.

Ангелы переглянулись и начали перешептываться.

– Но вы, полагаю, не в курсе. – Самаэль принялся изучать собственные ногти. – Думаю, вы уже давно не получали от Него вестей. Он что-то умолк, верно? Видимо, потому и поручил вам столь пустячное дело – охранять никому не нужное древо. Чтобы вы не путались под ногами.

– Это не пустячное дело! – вскричал Сеной. – Мы защищаем древо жизни от рук человеческих, чтобы не вкусили они плода и не познали бессмертия!

– Ну да, конечно, – фыркнул Самаэль. – И много людей приходило сюда искать древо за последние тысячу лет?

– Тысячу лет? – робко переспросил Сансеной, запустив пальцы во всклокоченные волосы. – Неужели прошло уже столько времени?

– Мы Его верные посланники! – проворчал Самангелоф. – Он обращается к нам по всем Своим делам.

– Больше нет, – возразил Самаэль. – Только не после того бардака, который вы устроили в прошлый раз. Потому-то я и снова в фаворе.

– Какого бардака? – Сеной встопорщил перья на крыльях.

– Да ладно, – протянул Самаэль. – Мы все об этом помним – там, в реальном мире. Вы похитили Царицу Небесную, избили, одурманили и утащили прочь, заточив вдали от всех детей Ее. Стыдитесь!

– Кто тебе такое сказал? – проревел Сансеной. Он был на грани паники, пальцы у него дрожали, как камыш на ветру.

– Да все знают, – пожал плечами Самаэль. – С тех пор, как Она бежала из заточения.

– Она бежала? – Сеной тревожно всплеснул руками.

– О да, – подтвердил Самаэль. – И поговаривают, что… Я сам Ее, конечно, пока не видел, только слышал от двуликого Исимуда, посланца Энки…

– Не смей произносить при нас имена ложных богов! – взвизгнул Самангелоф.

Самаэль отмахнулся от возражения.

– …В общем, Исимуд говорит, что Она вне себя от гнева, прямо-таки в бешенстве, из-за троицы мордоворотов, которые унесли Ее и которых Ашера теперь разыскивает вместе с постоянно растущей армией разъяренных вооруженных последователей.

– Не может быть! – крикнул Сансеной. – Ее сестра не допустила бы такого!

Самангелоф бросил на него угрожающий взгляд и жестом приказал умолкнуть.

– Это ложь, – спокойно произнес он. – Мы не знаем, о чем ты говоришь. Изыди, ангел греха, избранник всех зол!

– Ну так и быть! – небрежно бросил в ответ Самаэль, к их удивлению и испугу. – Счастливо оставаться!

* * *

Мы оставили ангелов в глубоком замешательстве. Они спорили, остаться ли охранять древо или, не мешкая, разбежаться и спрятаться.

– Что ж, было интересно, – заметил Самаэль, когда мы вышли из Эдема через скрипучую ржавую калитку.

– Крайне познавательно. Ты знал, что у Нее была сестра?

Он покачал головой.

– Любопытно, – задумчиво пробормотала я.

– Поучительно! – откликнулся Самаэль.

Мы повернулись лицом к югу и пошли тропой, очерченной смертоносными олеандрами, – той же тропой позора, которой за тысячу лет до нас брели Адам и Ева.

Дочь луны

Самаэль уверил меня, что ответ мы найдем в Уруке, во владениях старых богов, где в полноводной и плодородной дельте появилась на свет Ашера. И – тут он, по обыкновению, подмигнул – мой провожатый точно знал, к кому следует обратиться.

Мы поплыли по стремительным водам Евфрата в похожей на тазик лодчонке-гуффе, украденной у купца, что грузил вино под стенами белокаменного города Мари. Мул, наш невольный пассажир, так и остался на борту.

Стоит ли рассказывать о блистательных городах, на которые мы глядели с нашего суденышка, о кочевниках, улепетывавших что есть мочи на конях от пыльных бурь на отдаленных равнинах? Нет, рассказ мой долог, а времени мало. В своем повествовании я задержусь лишь однажды – на Вавилоне, где мы остановились среди камышей, чтобы переждать палящий полуденный зной. Там, осаждаемые полчищами комаров, мы наблюдали строительство башни – зиккурата, поднимающегося уровень за уровнем к самому небу вопреки силе притяжения и здравому смыслу. Рабочие сновали, как муравьи, таская по крутым мосткам поддоны со свежеобожженными кирпичами.

– Долго не простоит, – заметил Самаэль.

Он откупорил очередной кувшин купеческого вина, и мы улеглись на дно хрупкой скорлупки нашего суденышка, увернувшись от хвоста мула, отгонявшего мух.

* * *

В царственный город Урук мы прибыли к самому рассвету. Над прибрежными болотами высоко поднимались мерцающие в розоватом свете городские стены. В гавани целое полчище купцов выгружало вино, мед, финики и масло из качавшихся на воде гуфф, походивших среди камышей на опрокинутых черепах.

Мы навьючили оставшееся вино на мула и последовали за толпой через огромные деревянные ворота, которые вели в город. Внутри Самаэль увлек меня в переулок и повел мимо дверей, открывающихся в полутемные комнаты, где при слабом утреннем свете сидели женщины, склонившись над ткацкими станками, а на подоконниках на прохладных камнях нежились кошки. Свернув за угол, мы оказались на большой площади, полной народу. Был базарный день. В переполненных клетках свистели куропатки. Мимо нас пронеслась собака, держа в зубах обрезок мяса, утащенный у мясника. В поисках источника божественного аромата свежего хлеба мой взгляд упал на огромные общественные печи, выстроившиеся вдоль одной из сторон площади.

– Туда! – Самаэль указал на широкую лестницу рядом с печами. – Вон тот храм.

Мы словно вступили в иной мир – город внутри города. Невероятных размеров зиккурат поднимался над центром квартала, окруженный невысокими известняковыми домами и тенистыми двориками. Многочисленные служители храма натирали до блеска мраморные плиты, из незаметного закутка доносились бой литавры и женское пение, и над всем этим стоял аромат тлеющих веток сирени.

Самаэль знал наверняка, куда идти: мимо вереницы молящихся с подношениями, мимо мастерских горшечников и красильщиков тканей, к огромному хранилищу. Груды зерна возвышались перед нами; вдоль стен выстроились бочки, наполненные гранатами, финиками, орехами и миндалем, мешки с чечевицей, нутом и бобами. Никогда прежде мне не доводилось видеть такого изобилия! Город с населением в пять тысяч мог бы продержаться на этих запасах всю жизнь, так и не познав мук голода.

Я отвела мула полакомиться огурцами из корзины. За время путешествия от Мари я успела привязаться к животному. В своем невежестве оно напоминало мне другое нелюбознательное создание – Адама, которому прогресс был милее мудрости.

Мы прокрались дорожками, проложенными среди гор снеди, к двери в дальнем конце помещения. Пылающие факелы освещали переплетение невысоких коридоров, уходивших под землю.

– Она настаивает, чтобы я пользовался входом для слуг, – сообщил Самаэль. – Так даже лучше.

Коридор выровнялся, потом пошел вверх, разделяясь на более широкие и лучше освещенные залы. Путь вился подобно лабиринту. Наконец простые стены сменились штукатуркой, расписанной фресками. У массивной кедровой двери Самаэль остановился и постучал. Створка бесшумно распахнулась на петлях, и он провел меня в комнату, наполненную густым запахом сандалового дерева.

* * *

Она появилась перед нами, материализовавшись из дыма, высокая и казавшаяся еще выше из-за копны волос, уложенных на голове огромными завитками, которые скреплялись гребнями из слоновой кости. Вдоль спины локоны спадали до пояса, умащенные маслом и благовониями. Ее поразительные глаза были подведены пигментом из ляпис-лазури, а ресницы подкрашены сурьмой; одеяние переливалось, усыпанное тысячами крошечных жемчужин. В сравнении с ней я выглядела бледно. Она была великолепна.

– Сам-аэль. – Ее глубокий голос напоминал перекатывающиеся океанские волны. Она коснулась его щеки: – Как же я скучала по тебе, буря сердца моего. Что это на тебе? Ты похож на нищего. И кого это ты привел? Симпатичную рабыню? – Красавица без особого интереса окинула меня взглядом с головы до пят.

– О жрица! – Мой спутник поцеловал ее в губы, крепко прижав к себе. – Нет ли у тебя вина? Промочить горло с дороги.

Она хлопнула в ладоши, призывая служителя, отвела нас к тахте, покрытой шелковыми подушками, и села, притянув к себе Самаэля и усадив его рядом с собой. Мальчик с опахалом из страусовых перьев поспешил занять место за спиной хозяйки. Когда та обняла Самаэля, целуя его в лоб и щеки, я с трудом сдержала смех. Очень уж он походил на комнатную собачку.

– Рабыня может сесть, – махнула она рукой в мою сторону. – Где ты был, ангел мой?

Самаэль откашлялся.

– Она не рабыня. – Он взял жрицу за руку, отодвинув ее ладонь от своего бедра. – Это Лилит, бывшая супруга мужчины по имени Адам. Дитя великой Ашеры и великого Яхве.

Юная девушка в одеяниях шафранового цвета поставила на стол кувшин вина и блюдо с медовыми лепешками, после чего ушла, пятясь назад и не отрывая взгляда от пола.

Жрица разлила напиток и пробормотала благословение, а потом, преломив медовую лепешку, произнесла:

– Сколько раз тебе говорить, Самаэль? Для меня твои Ашера и Яхве – лишь богохульство.

Я отважилась присесть на край тахты и вцепилась пальцами в выбеленное на солнце руно, чтобы собраться с силами.

– Мы полагаем, моя госпожа, что Святая Матерь Ашера когда-то была богиней в Уруке, – отважилась произнести я.

– Вы ошибаетесь, – рассмеялась она. – Наши боги не покидают этого прекраснейшего и величайшего из городов. Здесь они получают самые богатые подношения, молитвы на всех языках. Для их удовольствия в любой час дня и ночи курятся благовония. На новолуние в жертву приносят чистейшего белого теленка, проливая его кровь в их честь.

– Боги идут туда, куда их зовут, жрица. – Самаэль опрокинул второй кубок вина. – Если кто-то из жителей Урука решил покинуть город, разве не могла Ашера последовать за ними?

Я встала и начала осматривать покои, похожие на пещеру. Стайка девушек в желтых одеждах, выстроившаяся у дверей в ожидании распоряжений госпожи, напоминала весенние крокусы. Бассейн в центре зала окружали рулоны льняных тканей, горшки и тонкошеие вазы. Я взяла в руки изящный алебастровый горшочек и понюхала его: драгоценное нардовое миро, которое верблюды везли сюда с далекого Востока. Я спрятала горшочек в складках своего одеяния.

– Дело в том, что Ее нет, – сказала я. – Она пропала.

– Какое мне дело до этого? – Жрица утратила интерес к Самаэлю и откинулась на большую подушку с кубком вина в руке.

– Те, кто забрал Ее, сказали, что Она у своей сестры, – пояснил Самаэль. – Я подумал: может, ты знаешь, где искать Ее сестру?

Жрица допила вино.

– Я же сказала: не знаю я вашу Ашеру!

Она швырнула кубок через весь зал, и сосуд разлетелся на тысячу кусков. Одна из девушек тут же бросилась сметать осколки.

– Прошу простить мое невежество, госпожа, – с поклоном обратилась к ней я, – я всего лишь чужестранка. Скажите, а кому вы поклоняетесь?

– Ты и в самом деле не знаешь, где находишься, дитя? Это храм луны в Уруке. Он посвящен Нанне, богу луны, и Нингаль, богине луны. Я их верховная жрица.

На низком столике в углу покоев стояла открытая резная шкатулка с табличками. Из футляра, сделанного из слоновой кости, торчали несколько стилосов. Один из них лежал поперек недописанной таблички, словно жрица только что отложила его, когда мы вошли.

– Расскажите мне о вашей госпоже Нингаль.

Жрица вдохнула.

– Она великая владычица. Дочь Нингикуги и бога воды Энки. Мать Уту, бога солнца. – Красавица поигрывала кроваво-красным сердоликовым ожерельем, которое обвивало ее горло. – Нингаль живет в пространстве между водой и сушей и посылает мне сны, которые я пересказываю как пророчества.

– У нее есть сестра?

Она бросила на меня ленивый взгляд.

– Нет.

– А кто такая Нингикуга?

– Богиня камышей, дочь Ану, бога неба, и Намму, матери всех богов. – Жрица посмотрела мне в глаза. – Вот у нее много сестер.

– Вы пишете? – Я показала на столик.

Она встала и подошла ко мне, остановившись у самого столика.

– Я пишу молитвы. Гимны богам, которые поют по всему царству Шумера.

– Кто это? – кивнула я на изображение, вырезанное на каменной стене над столиком: обнаженная женщина с крыльями за спиной и с царственной осанкой стояла перед деревом, и по обе стороны от нее разлеглись два леопарда. На ее диадеме блистала вечерняя звезда.

Жрица покраснела. Она собрала рассыпанные таблички и убрала стилосы в футляр. Потом обернулась к Самаэлю:

– Как ты смел?! Разве можно приводить сюда своих любовниц, чтобы они допрашивали меня, словно блудницу?! Будь ты проклят! Чтобы тебе жить лишь в тени!

Самаэль вскочил и обнял ее.

– Душа моя, я бы не попросил, если бы это не было так важно.

Мне не хотелось смотреть, как он ее целует. Они были красивой парой.

– Идем, Самаэль, – позвала я. – Не следовало сюда приходить. Она не поможет.

Он оторвался от жрицы, поцеловав в лоб, и с мольбой уставился на изображение, вырезанное в камне. Служительница луны смягчилась.

– Это Инанна, – произнесла она, – старшая дочь Нанны и Нингаль, Царица Небесная, повелительница четырех четвертей мира.

«Царица Небесная»? Сердце у меня дрогнуло.

– Моя госпожа, – выдохнула жрица, глядя из-за спины Самаэля на вырезанное изображение. Когда она завела молитву, от звуков ее голоса я затрепетала, словно пшеница на ветру.

Дочь луны,

Рожденная на небе,

Вскормленная на земле.

Неужели это наша Ашера? Неужели она появилась здесь, в Уруке?

Ты кружишь по небу,

Ты охватываешь землю.

Ты поднимаешь воды,

Ты даешь волю ветру.

Славься, великая госпожа,

Сияющая и высочайшая!

Ты обладаешь силой старых богов.

У меня перед глазами пронеслось видение. О божествах, проживших целые эпохи, принимая разные формы и обличья, становясь все новыми проявлениями первичного, древнего Духа творения. Инанна была Ашерой, и обе они были Создательницей, кружившей над водами на заре времен.

Мы с Самаэлем переглянулись. Жрица окончательно потерялась в экстазе.

– А у нее… – начала я, но она не дала мне договорить.

– Да, да! – резко бросила она. – У нее есть сестра: Эрешкигаль, царица подземного мира.

Божественный сад

Мул ждал там, где я его оставила, довольный кормежкой в огромных храмовых кладовых. Мы нагрузили его припасами, обменяв вино на козлиные шкуры, сыр, фрукты и оливковое масло, и повели обратно через многолюдный город.

Купцы в тюрбанах шагали рядом с навьюченными ослами в сторону рынка. Мальчишка, держа посох наперевес, гнал мимо нас стадо тощих коз. Мы прижались к стене, чтобы пропустить телегу – шаткую грубую конструкцию, оставлявшую за собой дрожжевой запах пива.

У восточных ворот, таких же широких и высоких, как те, через которые мы вошли с запада, пришлось дожидаться паузы между волнами входящих.

– Отведи меня в сад Ашеры, – умоляла я Самаэля. – Я хочу его увидеть. Если твоя жрица права, нам по пути.

– Она не моя жрица! И ее указания неточны. Нам нужно найти гору, отмечающую путь к подземному миру.

В толпе за воротами вспыхнула потасовка, и до нас донеслись звуки тяжелых ударов и вопли. Пока забияки дрались, поток путников, толпившихся в воротах, немного стих, и мы выскользнули из города.

– Она говорила, что это на востоке.

Но в той стороне не было никаких гор: только болота и бесконечная бурая равнина, по которой даже сейчас, в послеполуденный зной, к Уруку стремился непрерывный поток путников.

Самаэль пристально посмотрел в сторону горизонта, словно желая, чтобы горы все-таки показались. Потом плечи у него поникли: он сдался.

– Но нам нельзя задерживаться, – предупредил он меня. – Когда мордовороты Яхве узнают, что я соврал насчет побега Ашеры, они начнут нас искать.

* * *

Мы пустились в путь по тропе вдоль заросших камышами болот, ведя в поводу упрямого мула, которого мы оба теперь звали Адамом. Вьючные сумы на боках животного были битком набиты дарами, которые дала нам жрица, чтобы мы могли войти в мрачное царство Эрешкигаль.

Через пару часов после того, как мраморные зиккураты Урука скрылись из виду, мы вышли к крепости, высокие стены которой поднимались над равниной. В отличие от городов, которые мы видели с реки по пути на юг, стражи здесь не оказалось. На валах не стояли ни лучники, ни мечники. Вход был только один: прочная кленовая дверь с большой бронзовой ручкой в форме львиной пасти. Два выложенных камнем канала подводили с востока и запада воду, которая проникала в сад через узкие просветы в стене. Дверь была закрыта. Мы привязали Адама к огромному кольцу на двери, развернули крылья и перелетели через стену.

О том, что мы обнаружили внутри, мне больно вспоминать. Стволы смоковниц, финиковых пальм и оливковых деревьев валяются там, где упали; пни изрублены, словно в приступе безумия. Все розы до единой вырваны и раздавлены. Резная фигура в виде головы быка в центре фонтана разбита, а рога из слоновой кости стерты в прах. Абрикосы, инжир и яблоки гниют на земле. Даже драгоценности не избежали гнева: сердоликовые плоды, лазуритовые листья были разбиты и втоптаны в грязь, и среди их осколков запуталось одинокое сизое голубиное перышко. Виноградную лозу, которую заботливо холили и подрезали столетиями, порубили на куски, а раздавленные гроздья переливались пурпуром на земле, напоминая вывалившиеся из чрева внутренности.

– Они всё знают, – ошеломленно выдохнул Самаэль, оглядывая разоренный сад. – Значит, они нас опережают. Нужно уходить, Лилит! Сейчас же!

Я подобрала с земли уцелевший цветок бледнейшего розового оттенка и вдохнула пьянящий аромат. Тот же сильный запах, те же тонкие желтые прожилки, что и у роз, за которыми я ухаживала в Эдеме.

– Но зачем, Самаэль? Откуда такая ненависть к Ней?

– Это не ненависть к Ней. – Он нервно огляделся. – Они просто хотят стереть все следы Ашеры. Они уничтожат все, что Она создала, убьют всех, о ком Она заботилась. Они станут врать, скрывая Ее труды, подчистят имя Матери во всех документах. Все будет выглядеть так, будто Она вовсе никогда не существовала.

– Это Его рук дело. Как Он посмел? Она же была – и остается – Его женой!

Самаэль обмакнул пальцы в то, что осталось от пчелиного гнезда, висевшего на ветке молодого дуба.

– Уже нет. Он теперь одиночка.

Он слизнул мед с пальцев и дал попробовать мне. Нектар богов на вкус отдавал тимьяном и лавандой. На изрубленном розовом кусте рядом со мной оказалось несколько плодиков с семенами. Я собрала их, надеясь спасти хоть что-то, чтобы потом посадить снова.

Проходя мимо срубленного оливкового дерева, я увидела, что вандалы оставили на обрубке свои инициалы: три переплетенные буквы «самех», вырезанные словно ножом по плоти.

Новый рай

Где же теперь эти мстительные ангелы?

Направляясь на восток через пахотные земли между могучими реками, мы высматривали их среди высоких золотых колосьев на полях. Когда суша уступила место болоту, мы выглядывали их серые крылья и гневные лики среди журавлиных гнезд в камышах.

И где же теперь Он – автор всех моих несчастий, нелюбящий Отец, отвергший меня, предавший меня из-за отказа отдать себя в рабство?

Я не видела Его с тех пор, как покинула Эдем. Если бы не оскверненный сад Ашеры, я могла бы себе представить, как Он сидит, одинокий и бессильный, посреди уничтоженного сорняками Эдема, горюя о том дне, когда предал собственную жену и проклял собственных детей.

Была ли в этом моя вина? Если бы я не предложила Еве плод, жили бы они до сих пор с Адамом беспорочными, неизгнанными, непроклятыми?

Самаэль утешил меня, сказав, что нет: преступление уже было совершено. У Ашеры уже отняли власть; я, равная женщина, была изгнана; гармонии и равновесию наступил конец. Заговор с целью лишить человечество материнского дара мудрости и свободы воли уже разворачивался, подобно причальному канату.

Болото мы пересекали на машуфе – узкой и длинной лодке, на корме которой послушно устроился мул Адам. Пока мы двигались среди пышных, похожих на перья камышей, я начала понимать, чего еще мы были лишены в Эдеме: прекрасной реальности. Потому что я начала влюбляться в этот мир – этот настоящий рай, который был во всех отношениях лучше того места притворства и иллюзий. Семя, посаженное в землю моих желаний еще в Аласии, теперь проклюнулось и пустилось в рост. Мы скользили по спокойным водам под хриплые крики цапель, трескучий щебет выдр, под смех детей, которые рыбачили и ныряли с лодок.

Часто родители маленьких рыбаков, завидев, что мы отдыхаем в пути, зазывали нас разделить трапезу в свои жилища, поднимавшиеся из болот, словно плавучие башни. Мы преломляли хлеб, сидя вместе с ними, скрестив ноги, и наслаждались ветром, гулявшим среди сплетенных из тростника стен. Однажды, насытившись тушеной буйволятиной, я покачала на руках новорожденную малышку, пока ее мать занималась очагом. Это был первый ребенок, которого я держала на руках: я, которой когда-то было суждено стать матерью для всех. Эта судьба уступила место моему нынешнему приключению. Я не собиралась останавливаться, пока не отомщу Отцу, проклявшему всех женщин, пока не восстановлю мир в должном виде ради этой малышки и всех ее будущих дочерей. Мир, где они не будут обречены на рабское существование.

В ночь накануне возвращения на твердую землю, когда заходящее солнце высветило сверкающую оранжевую дорожку, мы увидели огромную стаю фламинго. Неловкие в полете, словно плохо обученная армия на марше, они опустились перед нами, и болото вспыхнуло розовым пламенем. Греясь на солнце, прихорашиваясь, пронзительно крича, фламинго расступались перед узким носом нашей лодки, высоко задрав клювы и вытянув тонкие змеиные шеи.

Я вспомнила сад, где родилась. Не таким, каким он был вначале, когда задумывался как венец творения, а таким, каким он стал после Ее ухода. Без божественной защиты Матери, когда вся женская сила была изгнана, Эдем стал местом порабощения и тирании, вечного застоя, а не обновления. Местом заповедей делать то и не делать это, провозглашенных мужской властью. Местом мужской иерархии, подчинения и прогресса, не уравновешенного женским стремлением заботиться, поддерживать и возобновлять.

Это и толкало меня вперед. Поэтому и нужно было найти Ашеру.

– Что будет с этим миром? – в гневе спрашивала я у Самаэля. – Что будет с мудростью и любопытством – теми качествами, которые Она ценила? Неужели за них теперь ожидает кара? Что будет с нашей ролью в этом мире – как части природы, не как ее господ? Неужели без Нее мы все пропадем?

Самаэль терпел мою злость и разделял ее со мной, подтверждая согласие легкими кивками. Но он никогда не пытался унять мою радость.

И поэтому я полюбила его еще сильнее.

* * *

В конце концов болото уступило место быстрому и бурливому Тигру. Мы с трудом преодолели бушующие водовороты, сносившие нас далеко вниз по течению, и едва добрались до противоположного берега. Там мы впервые увидели горы. За маковым полем по их склонам поднимались вверх дубовые и сосновые леса, похожие на штормовые волны, что плещутся под сверкающими заснеженными вершинами.

Впервые за последние несколько недель мы заночевали на твердой земле. Болотные жители дали нам кремни, луки и стрелы в обмен на масло, и мы в изобилии питались мясом резвых пятнистых оленей, водившихся в этих местах. У нас оставалось еще достаточно вина, фиников и орехов, сушеных абрикосов и соленого ломкого сыра из Урука.

– Мы могли бы и полететь, – заметил Самаэль, когда я вытянулась рядом с ним, грея пятки у потрескивающего костра.

Его слова задели меня за живое, потому что я и сама подумывала о том же. Но без мула мы не смогли бы нести поклажу.

– Твоя жрица сказала, что мы должны принести дары, чтобы войти в подземный мир, – напомнила я.

– Перестань называть ее моей жрицей! – Он убрал ладонь с моей талии.

Ночь стояла ясная. Полумесяц висел низко над горизонтом и вскоре должен был погрузиться в мерцающие серебром воды Тигра. Тысячи звезд сверкали и плясали только для нас двоих. Со стороны реки доносился хор лягушек, приветствовавших наступление ночи.

И кое-что еще тут было лучше, чем в Эдеме: ощущение партнерства рядом с мужчиной, который был мне равным и давал почувствовать свою любовь множеством разных способов. Который никогда не командовал мной и не направлял, который восхищался уверенным полетом моих стрел. Который никогда не заставлял меня ложиться под него. Который доставлял мне удовольствие всеми возможными способами, как я доставляла удовольствие ему.

Я знала эту радость до тех пор, пока Адам не отвернулся от меня, пока не начал болтать ерунду о греховности тела. Какой дурак отказывает себе в плотских удовольствиях? Кто откажется от этого мира и всех его прелестей?

Нет, вот в чем состоял план Ашеры: в гармонии. Мужчина и женщина, равные друг другу, наслаждающиеся своими телами, а не презирающие их; секс как воплощение удовольствия и родства душ, а не господства и контроля.

– Так или иначе, – я поцеловала медовые губы Самаэля, и он ответил на мой поцелуй, – путешествие очистит нас для последующих дел.

– Я очищу тебя. – Он усадил меня на себя, задрав подол моего одеяния выше бедер. – Тебя ждет благословение моим могучим скипетром и помазание моими священными водами.

Я рассмеялась, и мы предались сладостным играм на расстеленной овечьей шкуре, добавив свои радостные ноты к ночному хору лягушек.

* * *

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила у нашего тлеющего костра самку леопарда. У нее было разорвано ухо. Она посмотрела мне в глаза, моргнула и поковыляла прочь в сторону гор.

Я оставила спящего Самаэля и пошла к воде, чтобы искупаться. Среди неподвижной красоты розового рассвета я размышляла над его предложением. Возможно, и правда имеет смысл полететь. Разве вдвоем мы не унесем все дары, которые приготовили для Эрешкигаль?

Я передернула плечами и призвала крылья. Ничего не произошло.

Я попробовала еще раз, не сводя глаз с журавля, кружившего над самыми камышами. Сосредоточилась на его изящных крыльях, вспоминая ощущение несущегося навстречу воздуха, движение сильных мышц в полете. Но крылья так и не появились.

Окунувшись в воду, я помылась. Мои крылья, благословение Ашеры, оставили меня. Ее дар исчез вместе с Ее затухающей силой.

Лепешки для Царицы Небесной

Мы пустились в дорогу, не поев, идя по следам леопардицы, которую я видела на рассвете. Оставив многоводные болота позади, мы оценили дальнейший путь.

По словам жрицы, вход в подземное царство лежал на дальней стороне гор. Следовало подняться в предгорье, где в осеннее равноденствие встает солнце. Там найти тропу, ведущую к горному перевалу. Спустившись с вершины и двигаясь прямо на восток, мы должны были выйти к пастушьей хижине, отмечающей пещеру, из которой идет лестница в темные чертоги Эрешкигаль.

По моим расчетам, равноденствие прошло два дня назад. Оглядывая холмы, я заметила неровную зазубрину, понижение в линии древесных верхушек: несомненно, там и была тропа.

К середине утра мы достигли поросшей маками долины, которую видели с берега. Мои опасения, что мы идем слишком медленно, не ослабевали. Повсюду мне виделись дурные знамения, багровые цветы напоминали бескрайнее озеро крови. Но худшее ждало нас впереди.

Темная туча жужжала и гудела над трепещущими лепестками. Адам отказывался идти. Чтобы вести мула дальше, понадобились все наши усилия: Самаэль тянул за уздечку, а я толкала животное сзади. Только подойдя совсем близко, мы разглядели, что туча состоит из мух – миллионов мух. Они облепили нам глаза и губы, оставляя отвратительный привкус на языке. Мы оторвали пару полосок ткани от моего подола и, обернув ими лица, поплелись по тропе вслепую.

Миновав полчище насекомых, мы подошли к подножию холмов, засеянному пшеницей. Урожай уже должен был созреть, но стебли были изъедены, а зерна обратились в песок. Землю усеивала мертвая саранча. Сухие тельца насекомых хрустели под ногами при каждом шаге. Среди листьев и стеблей виднелись оранжевые яйца – предвестники нового опустошения. На скалистом выступе каркали вороны.

Мы поднялись выше через заросли дубов и миндаля. В полдень небо потемнело, словно наступила ночь. Закапал легкий дождь, сменившийся градом. Градины размером с орех обрушились на нас, оставляя ссадины на коже. Адам обезумел и начал брыкаться. Из-за ледяной бури мы сбились с пути. Самаэль соорудил из молодых деревьев беседку, чтобы защитить Адама, а мы сами забрались в шатер из козлиных шкур.

– Это Его рук дело? – спросила я, слушая, как градины колотят по шкуре над головой.

Самаэль мрачно кивнул.

– Полчища саранчи, град, мухи – да, это в Его духе.

– Но мы ведь так далеко от Его владений! Откуда у Него здесь столько власти?

Мой спутник выглянул наружу, чтобы посмотреть, не слабеет ли буря, и обернулся ко мне, поморщившись.

– Наверное, Он становится сильнее.

И тут меня осенило.

– Это потому, что Она слабеет!

Ветер завывал среди деревьев, шкура хлопала, градины летели со всех сторон.

– Что будет с этим миром, если мы не сможем вернуть Ее?

– Нужно поспешить. Мы можем пролететь над бурей, взяв из даров все, что сможем унести. Я уболтаю стражей впустить нас, Лилит. Ты же знаешь, я неотразим.

– Я потеряла крылья и больше не могу летать.

Самаэль обнял меня в темноте, и мы слушали ярость бури – гнев Яхве, обрушенный на нас.

Ночью, когда я проснулась, было темно, но тихо: ветер не свистел, град не падал. Далекий крик филина выманил меня из шатра. Там, где полог леса редел, я попыталась отыскать большие созвездия: Небесного Быка, изогнутый хвост Скорпиона. Я искала звезду Ашеры, вечернюю звезду, но ее не было видно. Я чувствовала, как Матерь слабеет, обращаясь в пустоту, словно убывающая луна.

* * *

С первыми лучами солнца мы снова пустились в путь. Тропинка вилась среди зарослей орешника, пока не вышла к краю зеленого плато, на дальней стороне которого поднимались серые горы.

День выдался солнечным, без следа дурных знамений, преследовавших нас на пути от реки. Этот ранний час был наполнен пением птиц. Пара каменных дроздов носилась в воздухе, сверкая на солнце голубыми грудками. Они щебетали, словно тростниковые флейты, пока даже Адам, нелюбопытное животное, не заинтересовался источником трелей. На поле перед нами, согнувшись в три погибели и укрыв головы от яркого солнца пестрыми шалями, работали женщины с корзинами за спиной.

– Время урожая шафрана. – Самаэль указал на небольшие сиреневые цветы, которыми было усеяно плато. – Видела бы ты, какая начинается суматоха, когда его привозят в храм Урука. Там потом все несколько дней поют и танцуют.

Он сорвал цветок у наших ног и вырвал одну из похожих на змею ярко-оранжевых нитей, тянувшихся из лепестков к солнцу.

– Шафран священен. – Самаэль положил эту нить мне на язык, и она растаяла, оставив легкий древесный привкус.

Пока мы шли через поля крокусов, я озиралась в поисках признаков Его гнева, опасаясь навлечь на эту мирную долину беду – ураган или, может, грозу с ливнем и градом. Но все было спокойно: никаких темных туч, никакого волчьего воя на горных перевалах.

В тени развесистого фисташкового дерева дюжина женщин отделяла рыльца от цветков. На каждую огромную груду лиловых лепестков, которые они получали, приходилась лишь скудная горстка насыщенно-оранжевых нитей на серебряных подносах, стоявших у ног работниц.

– Приветствую вас, дамы, – окликнул их Самаэль. – У вас не найдется шафрана на продажу?

– Изыди! – ответила густобровая женщина. – Мужчинам здесь не место, ты испортишь урожай.

– На небе и на земле не найдется того, что я могу испортить, – улыбнулся Самаэль.

Работница подняла голову, и ее подруги поступили так же.

– Да и вообще, – Самаэль присел, чтобы быть на одном уровне с ними, – я не мужчина.

– Неужели? – спросила предводительница, не отрываясь от работы. – Тогда позволь спросить, кто ты?

– Ангел, – ответил он, загребая полную горсть лепестков и делая глубокий вдох. – Из небесного воинства.

Густобровая отогнала его.

– Подойди, – подозвала она меня. – Твоя спутница может присоединиться к нам. Такая красотка только благословит урожай.

Самаэль отвел Адама в сторону, чтобы отряхнуть его запылившиеся в дороге бока. Я села, и одна из женщин вывалила мне на колени корзину свежесобранных цветков крокуса. Я последовала примеру других женщин и принялась отделять рыльца, откладывая в сторону лепестки.

– Что ты здесь делаешь, девушка? – спросила меня их предводительница. – Ты ведь не здешняя.

– Мы идем за горы, – указала я на вершины за их спинами.

– Наверняка в подземный мир, в темные владения Эрешкигаль. Вы ищете там Царицу Небесную.

– Но… Но откуда вы знаете?

– Потому что Она исчезла.

– Вы тоже заметили?

– Конечно, заметили, – нахмурилась густобровая. – Думаешь, мы, горные жители, такие простаки? Пшеница и ячмень не дают урожая, козы не родятся, женщины бесплодны. Это может означать только одно: наша Матерь томится в подземном мире. Даже урожай шафрана испорчен, – она указала рукой на крошечную горстку на подносе, стоявшем перед ней. – А он нам нужен, чтобы испечь для Нее шафрановые лепешки.

– Испечь что?

– Лепешки для Царицы Небесной. Чтобы убедить Ее вернуться.

Я не знала, что на это сказать, поэтому промолчала. Моим пальцам недоставало ловкости, и я отставала от других женщин.

– Не уверена, что Ее можно убедить, – произнесла я после недолгого молчания. – Мы думаем, Ее удерживают против воли. Ее заточили.

– Так и есть. Это сделала Ее завистливая сестра. Уже не в первый раз.

– Вы отнесете лепешки Ей… в подземный мир?

Женщина рассмеялась, выронив цветок из рук.

– Мы не можем туда пойти! Ни один смертный не может проникнуть в мир теней и вернуться обратно. Но ты, дочь небес, можешь. – Она подмигнула. – Мы ждали тебя.

Тут работница подозвала одну из женщин, которая поставила передо мной корзину. Внутри лежали лепешки в форме полумесяца, ярко-желтые от шафрана. От них пахло выпечкой и терпким сандаловым деревом.

– Поднеси эти лепешки в дар Эрешкигаль. Но не ешь того, что она предложит тебе взамен. Если она предложит воды, не пей; если предложит тебе табурет, не садись. Ничего не бери, ни к чему не прикасайся, или должна будешь остаться там навсегда.

– Она отпустит сестру?

– Лепешки польстят ей. Никто не печет для Эрешкигаль! Но их будет недостаточно. Придется предложить ей что-то еще.

– Где же мне найти достойное возмещение Царице Небесной?

Густобровая закашлялась и отвела взгляд.

– Ты сама поймешь. – Она погладила меня по руке. – А теперь… Видишь каменного орла?

Я встала и посмотрела в направлении, куда она указывала, в сторону гор, поднимающихся над зеленым плато. Очертания статуи сильной птицы, запрокинувшей голову и направившей клюв в небо, отчетливо виднелись среди скал.

– Это единственный проход. Он приведет тебя к пещере, а оттуда ты спустишься в мир теней.

Самаэль навьючил лепешки на Адама.

Я обняла женщину. Она прижала меня к своей пышной груди, потом крепко обняла за плечи.

– Ступай с миром, дочь небес. – И добавила шепотом: – Но помни, что за тобой следят.

Она подняла бровь, указывая на темную линию леса у нас за спиной. Что-то белое промелькнуло в пологе леса прямо над тропинкой, по которой мы пришли.

На прощание работница заткнула мне за ухо цветок крокуса.

Как убить богиню?

– Она сказала, что нам понадобится подношение, – сообщила я Самаэлю, когда мы достигли края плато.

Горы нависали над нами яростной волной.

– У нас есть дары. От жрицы.

– Это для подкупа привратников. Мы должны предложить Эрешкигаль что-то взамен Ашеры.

Мой спутник поморщился.

Мне следовало все понять уже в тот момент. Но я во все глаза смотрела на тропинку в поисках просвета в сплошной каменной стене. Потом я обернулась проверить, не видно ли ангелов, потому что, вне всяких сомнений, именно они и преследовали нас. Но небо было чистым, если не считать игриво круживших скворцов, которые резким свистом разрывали выжженную солнцем тишину долины.

Мы внимательно рассматривали сплошную стену известняка, поднимающуюся над долиной. Над нами по узким уступам и расщелинам карабкались ловкие козы, но нигде не было и намека на проход. Самаэль пошел на север, а я – на юг. Пробираясь вперед, мы оба касались рукой скалы, убеждаясь, что ее неприступность – не иллюзия.

Я задумалась о том, что нас ждет дальше. Подземный мир, где мертвые едят глину и пьют пыль, где женихи разлучены с невестами, а младенцы жалостно плачут целую вечность, так и не познав прикосновения матери.

Неужели Ашера так все и задумывала? Неужели Она устроила все эти ужасы для собственных детей? Что еще хуже – и при этой мысли я содрогнулась, – не я ли случайно послужила причиной этому? Ведь говорили, что до Евы смерти не было, а именно я привела Еву к падению. Но это казалось бессмыслицей. Все живые существа умирают, травы усыхают и вянут, даже деревья достигают предела своей жизни. Смерть – часть этого мира, настоящего мира, а не памятного мне фальшивого Эдема. Лишь одна я избежала всеобщей участи. Но почему? Конечно же, не по Его воле, не потому, что увернулась от Его проклятия, как полагал Самаэль. Я видела в этом Ее руку. Я была спасена ради чего-то, чего Матерь от меня хотела.

Крик Самаэля вывел меня из задумчивости. Его сияющее лицо высунулось из-за камня, и он показал мне на расщелину, которая расширялась, переходя в разбитую, вымощенную камнем тропу. Отсюда наш дальнейший путь был ясен: тропа вилась змеей по крутому утесу и исчезала где-то высоко над нами.

* * *

Полуденный зной путал нам мысли. Эхо разносило по скалам непонятные звуки. Стук козьих копыт летел со всех сторон. Далекий рев горного льва казался близкой опасностью.

Выше линии деревьев местность выглядела мрачной и суровой. Безжалостное солнце слепило глаза, отражаясь от белой тропы, которая вела через узкие теснины, мимо огромных валунов. Растительности было мало: лишь мох да упрямый паслен росли в расщелинах.

Наступивший вечер принес передышку от жары, но с ним пришел внезапный туман, который затянул дорогу. Крики орлов, которых мы видели кружащими над нами при свете дня, приобрели новое, зловещее звучание. Густая завеса облаков вынудила нас остановиться на ночлег, и мы доели запасы, которые взяли с собой из Урука.

– Самаэль, – спросила я, смакуя остатки сыра, – а как убить богиню?

Он осушил бурдюк с вином и положил голову мне на живот, как на подушку. Высоко над нами орлица вернулась с широкого плато к своему надежному гнезду, устроенному на скале.

– Сила богини происходит от тех, кто поклоняется ей, – произнес наконец Самаэль. – Чтобы убить ее, нужно лишить ее поклонения. Боги не могут жить без молитв, подношений, благовоний – это их воздух и пища.

– Значит, если никто не будет молиться Ашере, Она тоже умрет?

– Ты слыхала когда-нибудь об Амонет или Кишар, о прочих птицеглавых или змееволосых богинях, которых даже я позабыл? Все они когда-то были созданы и вскормлены, а затем уничтожены. Кто теперь произносит их имена, кто жжет благовония к их удовольствию? Никто не предлагает им вино, на их алтари не проливается кровь непорочных тельцов, и богини хиреют и исчезают. Богов создает вера и губит неверие.

– Значит, Ашера уже мертва? Прошла тысяча лет. Или Ей все еще поклоняются?

– Где-нибудь – несомненно. Она известна под разными именами и почитается по-разному: в Уруке ее зовут Инанна, в Кемете – Хатхор, в Аласии – Анасса. Астарта, Изида, Анат – это все одна богиня, Царица Небесная. Ашера могла исчезнуть тысячу смертных лет назад, но те женщины, собирающие шафран, все еще поклоняются Ей. Пока Ашеру помнят, Она жива.

Меня это озадачило. Как сборщицы шафрана могли знать Богиню-Матерь, если не встречались с Ней, как я? Кто их научил? Ведь это мне было поручено передать Ее мудрость, но я потерпела неудачу. А потом сторонилась мира, оставаясь в пустынной долине, пока потомки Адама и Евы процветали.

Звезды проснулись ото сна и замерцали в небе. Они кружили вокруг сияющей луны, словно пчелы вокруг улья. Пока Самаэль спал, я снова и снова мысленно повторяла его слова: «Их создает вера и губит неверие».

Сколько времени у Нее еще осталось?

Ступай в Шеол

У заснеженного перевала мы в своих скромных одеждах, в открытых сандалиях дрожали от холода. Цветущее плато с крокусами осталось на западе, далеко позади нас. На востоке горы уступали место лоскутному одеялу полей: пышных зеленых, созревших желтых и вспаханных бурых. Жилища были построены прямо на откосе, и хижины, рассыпанные вдоль берега сверкающего ручья, напоминали грибы. Но так далеко мы не собирались: наш путь лежал вниз, в сырые пещеры в глубине горы.

Возле высочайшей вершины тропа проходила через раскачивающийся веревочный мост над глубокой пропастью. Переломанные доски моста висели над острыми каменными глыбами, напоминавшими копья. В бездне клубился непроглядный туман; он кипел в темноте, издавая ни с чем не сравнимый запах серы.

Самаэль осторожно ступил на мост. Тот бешено раскачивался, но держался. Набравшись смелости, Самаэль ускорил шаг, перескакивая через две или три дощечки за раз и легко преодолевая просветы. Эхо доносило до меня его радостные возгласы. Плечи его нетерпеливо подергивались, но пользоваться крыльями не было нужды.

Ему оставалось всего несколько шагов, когда появились они. Ангелы с гневными лицами налетели сверху, громко хлопая крыльями, словно троица разозленных голубей.

Самаэль обернулся и заметил их.

– Быстрее! – закричал он мне. – Мост выдержит!

Я бросила взгляд на зверские лица приспешников Яхве и повела Адама на мост.

– Нужно было сразу догадаться, – усмехнулся Сеной, зависнув рядом со мной. – Пара поганых изгоев в нечестивом союзе!

– Ничтожества! – фыркнул Сансеной. – Грязные демоны беззакония, безбожные злодеи!

– Как же глубоко ты пала! – взвизгнул Самангелоф. – Первая женщина, девственная невеста – а теперь ты прелюбодействуешь с дьяволом в ненасытной похоти, целуешь его в зад, пока он лижет твои сосцы!

Целую его… куда?! Они спятили. Тысячелетний караул возле дерева не пошел на пользу мозгам.

– Бесплодная Лилит! Чахлая Лилит! Мастерица обмана! – бранился Сеной.

Доски скрипели и стонали, веревки неистово раскачивались. Адам еле плелся по мосту вслед за мной, поэтому каждый шаг давался с огромным трудом.

– И чего вы надеетесь добиться? – продолжал Самангелоф. – Вы не освободите Ее! Она закована в несокрушимые цепи и сидит в огненной яме. Думаете, сможете справиться с владычицей тьмы Эрешкигаль?

Впереди Самаэль уже добрался до безопасного места и теперь переминался с ноги на ногу, полный гнева.

– Ты отвернулась от рая и его вечной роскоши. Ты променяла священный свет на тьму. Теперь ты погибнешь в мире мертвых, в пламени, как и заслуживаешь!

Позади меня хрустнула доска. Адам споткнулся и испуганно заревел. Сеной и Сансеной опустились по обе стороны моста и начали его раскачивать. Я уцепилась за веревочный поручень.

– И где же теперь твои крылья, обманщица Лилит? – съязвил Самангелоф.

Самаэль разбежался и взмыл в небо. Он спикировал на Сеноя, и тот кубарем полетел в бездну. Потом мой защитник взмыл в небо и ударил Сансеноя, который полетел вверх, размахивая руками и ногами. Адам уселся на доски, прочно застряв посреди моста. Я бросила повод и побежала к твердой земле.

Сцепившись в воздушной схватке, Сансеной и Самаэль вместе исчезли в бездне. Сеноя не было видно. Адам, не обращая внимания на творящееся вокруг, по-прежнему неподвижно сидел на мосту.

– Иди сюда! – позвала я, но животное не шевельнулось.

Самангелоф заметил, что я хочу подозвать мула, и понял, зачем мне это надо. Он поднялся выше и спикировал на мост, будто сокол на добычу. С громким треском проломились доски, веревки лопнули, и концы разорванного моста повисли по оба края бездны.

Адам полетел вниз. Бедняга смирился с происходящим, как и со всеми другими превратностями жизни, и рухнул в пропасть, издав лишь тонкое удивленное ржание. Вместе с ним пропали и все дары, которые мы везли: корона из чистого золота, расшитые жемчугом одеяния, коралловые браслеты, сердоликовое ожерелье, кинжал с инкрустированной лазуритом рукояткой, заколки и броши и даже лепешки с шафраном – все, что могло обеспечить проход в подземный мир и польстить его владычице.

Из серного тумана, окровавленный и избитый, показался Сеной. Затем из темноты вылетел Сансеной в изодранных одеждах. Я ждала и всматривалась, но Самаэль не появился.

Ангелы выстроились в ряд, сложив руки на груди, задрав головы и демонстрируя свое превосходство надо мной.

– Уходи, глупая Лилит, – прошипел безвольный Сеной. – Ступай в Шеол. Посмотрим, как тебя теперь встретят в царстве мертвых без всех этих гадких подношений.

– Там, в бездонных глубинах, ты встретишь свою шлюху-мать и слизняка-любовничка, – насмехался безжалостный Сансеной.

– Оставайся навеки в этом пустынном мире в стыде и бесчестье! – ревел Самангелоф.

Потом они дружно взмыли в небо, с удовлетворением хлопнули друг друга по ладоням и полетели на запад.

Я опустилась на колени и заплакала по Самаэлю. Моя любовь, моя жизнь, мое дыхание – он исчез во мгновение ока вместе с надеждами на спасение Ашеры.

Смиренная

Я пошла дальше, потому что обратной дороги не было: мост рухнул, и единственный проход через горы оказался закрыт. Да мне и незачем и не к кому было возвращаться. Я решила отправиться на восток и спуститься в плодородную долину, которую видела с высоты.

Дальше тропа была вымощена грубым булыжником. По мере спуска воздух становился теплее, а снежный покров – тоньше, пока не исчез совсем. Снова появилась растительность: кустистый журавлиный горох и усыпанный желтыми зонтичными соцветиями фенхель. Сквозь каменистую землю пробивались серебристые колоски асфоделя. Из долины донесся лай собаки и ответный крик пастуха – там шла обычная жизнь.

Я шла, не обращая внимания на окружающий мир, шаг за шагом переставляя ноги по стертым старым булыжникам.

Чудо, что я вообще заметила пастушью хижину, стоявшую в десяти шагах от тропы. Одинокое приземистое строение больше походило на груду камней, но этот неожиданный знак человеческого жилья привлек меня, и я, нагнувшись, переступила порог и оказалась в сырой каморке без окон. На застеленном соломой полу стоял неровный стол с трехногим табуретом. В деревянной тарелке на столе лежали сыр и сушеный инжир, и я с жадностью набросилась на еду. Вода в глиняном кувшине застоялась, поэтому я вышла на улицу, чтобы поискать горный родник, из которого ее набрали.

Источник оказался за хижиной – всего лишь тонкая струйка, текущая с отвесного утеса. Я напилась сладковатой прохладной воды.

Только после этого я села и поняла, что не одна. На расстоянии броска камня, не сводя с меня глаз, пила воду поджарая самка леопарда. Ухо у нее было разорвано точно так же, как и у той, что я видела у костра на болотах. Леопардица выпрямилась, слизнула капли с губ и бесшумно двинулась прочь вдоль ручья. Я последовала за ней.

Полого поднимающийся склон зарос клочковатой травой. Леопардица дождалась, пока я ее нагоню, потом развернулась и прыгнула прямо в зияющую пасть пещеры над склоном.

Значит, вот о чем говорила жрица: пещера, отмеченная пастушьей хижиной, врата обители Эрешкигаль. Я уже оставила всякие намерения найти это место, но оно само меня нашло.

Внутри пещера казалась бескрайней и очень высокой. Пол усеивали пепел от костров и мелкие косточки – остатки трапез пастухов, искавших здесь убежище. Леопардица выбежала обратно на яркий дневной свет.

* * *

Стоило ли сомневаться в том, идти ли дальше? Мне нечего было предложить; не осталось ни драгоценностей, ни искусных изделий, ни даров, чтобы умилостивить мрачную богиню. Только безумица решится войти в подземное царство с пустыми руками. Значит, так тому и быть.

Я шла на ощупь, касаясь одной рукой влажной стены. Вход позади меня становился все меньше, а впереди не было ничего, кроме непроглядной пустоты. Я невольно пригнулась, вспугнув колонию летучих мышей, которые сорвались со своих мест и с писком понеслись навстречу свету. Я шла на отдаленный плеск бегущей воды, пока не нащупала ногой вырезанную в скале ступеньку. Из недр земли по лестничному колодцу поднимались облака едкого пара.

Как долго я спускалась? Пока не заболели бедра и ягодицы, пока пальцы не стерлись в кровь о каменную стену, пока дыхание не сбилось от клубящегося густого дыма, обступавшего меня все плотнее по мере спуска. Но наконец я миновала последний виток лестницы и ощутила под ногами ровную землю. В слабом свете, пронзающем сумрак, показалась широкая пещера, освещенная мерцающими факелами. Узкая дорожка шла вдоль кипящей черной бездны – Абзу, пресноводного океана в недрах земли. Бурный поток нес свои воды дальше, пока не исчезал под землей, где коридор сужался до ширины моих плеч.

Что я скажу привратнику, когда неминуемо увижу его? Даже простак придумал бы какую-нибудь историю, но мне в голову не приходили никакие мысли. Я чувствовала себя голой, совершенно униженной. Какой же смиренной и ничтожной я стала!

Когда-та я гуляла по зеленым рощам рая, созданным мне на радость, любила и была любима, ухаживала за первым садом, как ухаживала бы потом за своими детьми. Но я отказалась быть послушной служанкой и была изгнана.

Потом я обрела крылья и парила над землей. Весь мир был у моих ног, для меня не существовало запретных мест. Мои радости и удовольствия были чисты. И все же мне этого оказалось мало: я решила вмешаться и вырвать Еву из подчинения.

С Самаэлем я познала истинное наслаждение и счастье. Передо мной лежало будущее в радости и согласии, вечное супружеское блаженство. Вместо этого я погубила возлюбленного и теперь бреду совсем одна.

Здесь, в глубинах ада, я видела свое истинное обличье: нищая и голая, лишенная всех прежних даров и благословений.

Я была всего лишь ошибкой, неудачным прототипом, выброшенным из-за поломки. Сколько же во мне заносчивости, если я решила, будто могу спасти богиню, тем более саму Царицу Небесную. Шагая по темному тоннелю в царство Эрешкигаль, откуда не было возврата, я достигла полнейшего смирения, искреннего и всепоглощающего. Воля и самолюбие оставили меня.

Воистину я стала никем.

Мои зубы могут крушить камень

Сквозь трещину в стене я уловила отблеск света на бронзовом доспехе. Страж ворот небрежно держал в руке копье с железным наконечником. Он стоял ко мне спиной, поэтому я разглядела изображение львиной головы, выгравированное сзади на шлеме. Какой нерадивый страж, он недостоин своей хозяйки. Я огляделась вокруг в поисках камня, чтобы вышибить ему мозги, но ничего не нашла. В проходе было пусто, пол чисто прибран. Тогда я чуть распустила складки своего одеяния на груди и прикусила губы. Придется вместо грубой силы прибегнуть к соблазнению.

Я вышла из тоннеля как раз в тот миг, когда воин удивленно оглянулся. Но я удивилась намного сильнее него, поскольку он меня ожидал, а я уже больше и не надеялась увидеть это прекрасное лицо. В глазах стражника вспыхнул теплый огонек, а губы расплылись в приветливой улыбке. С рыданиями я бросилась на плечо Самаэля, ощущая восторг и ни с чем не сравнимое облегчение.

* * *

– Я думала, ты погиб, – всхлипнула я.

– Естественно.

– А где настоящий страж?

Самаэль указал на темный угол, где из-за валуна виднелась пара ног в кожаных сандалиях.

– Другие есть?

– Семь ворот – семь стражей. Но теперь я знаю потайной путь. Остальных мы сможем обойти.

Самаэль оттащил тело подальше за камень и впустил меня в боковой коридор.

Пока мы шли по проходам и пещерам, он рассказал, как дрался с Сансеноем, когда они упали в бездну с вершины горы. Как они боролись среди едкого сернистого тумана, пока Самаэль не оказался рядом с расщелиной, откуда шел густой дым. Он бросился вниз, притворившись, что разбился о камни, и старательно изображал предсмертные корчи, пока Сансеной («Вот уж кто умом не отличается, Лилит») не вернулся с мнимой победой наверх. Спустившись глубже в расщелину, Самаэль обнаружил сеть тоннелей, ведущих в подземный мир.

Я заколотила кулаками по его нагруднику.

– Ты бросил меня одну против троих ангелов!

Он отвел мои руки в сторону.

– Я знал, что ты справишься. И вот ты здесь, без единой царапины, – он поцеловал меня, – прекраснейшая из женщин.

– Они убили Адама! Мы потеряли все дары.

– Я видел. – Мой спутник хотя бы выразил сожаление, что несчастное животное погибло. – Но из бездны я кое-что достал.

Он снял со спины потрепанную кожаную суму – один из вьюков мула, упавших вместе с ним в пропасть. Внутри оказались корзина шафрановых лепешек и одинокое сердоликовое ожерелье, подарок жрицы из Урука.

– Разве ты не рада, что я выжил, милая Лил? И вот он я, снова спасаю твою шкуру, проводя в подземный мир.

Он потянул меня за руку в просвет в стене прохода, который вел к огромной пещере. Повсюду потрескивали языки пламени. В их неверном свете плавали неясные тени: они в печали сидели по берегам мутного бурного потока, плетя венки из призрачных цветов, что сохли в гнетущей жаре под мрачным вязом.

– Узри же мертвецов! – театрально прошептал Самаэль.

Сердце у меня екнуло. В царстве горя и смерти он казался еще более живым и сиял на этой мрачной и жуткой сцене еще ярче прежнего.

– Адам здесь? – спросила я, всматриваясь в тени.

Я, разумеется, имела в виду человека, а не мула.

– Я его не видел. Зато видел его сына – завистливого убийцу Каина. Для него отведена особая пытка, – улыбнулся Самаэль. – Он осужден вечно смотреть, как другие едят лучшие лакомства и пьют сладчайшее вино, пока он сам страдает от голода и жажды.

– А Ее ты видел?

– Нет. Но я знаю, где Она. Идем.

* * *

Самаэль, все еще одетый в доспехи и шлем стража, схватил меня за руку, словно охранник, ведущий заключенного. Его тут же пропустили через приемную, и он потащил меня за собой.

Мы стояли перед высокими резными дверями тронного зала. Воздух был плотный и неподвижный: ни ветерка, ни дуновения в этом ужасном подземном царстве.

Возлюбленный обернулся ко мне:

– Готова?

Я вся дрожала.

Один из стражников оттолкнул причитающих просителей и трижды ударил по гулкому полу жезлом из черного дерева. Огромные скрипучие двери медленно распахнулись.

Владычица подземного мира сидела во всем своем великолепии на троне из человеческих костей. Ее волосы, сияющие подобно обсидиану, ниспадали до пояса. Темное одеяние, будто сотканное из перьев, чуть мерцало в свете факелов. При виде Эрешкигаль нельзя было не содрогнуться от страха. Ее глаза излучали ужас, кровь капала с губ. Она смотрела на нас, словно на червей у своих ног, и, надо сказать, я и в самом деле ощутила себя червем. Мы распростерлись ниц, целуя пол.

– Ты не Нети, мой страж ворот. – Эрешкигаль указала скипетром, инкрустированным жемчугом, на склоненную голову Самаэля.

– Нет, госпожа. Это вы верно заметили.

– Кто же ты? И как обошел мою стражу?

Голос у нее был такой, что от его звуков должны были вянуть цветы, тупиться ножи и сворачиваться молоко.

– Я ангел смерти, – отважился заявить Самаэль. – Это мое царство. Я прихожу и ухожу по своему желанию.

Я украдкой взглянула на богиню и тут же об этом пожалела.

– Но ты не мой ангел смерти. Я тебя не назначала.

– Нет. Я принадлежу вашей божественной сестре.

– Моей сес-с-стре?! – прошипела она и встала.

Эрешкигаль оказалась невероятно высокой и фантастически худой. С пола мне уже не было видно ее лица, но и без этого было легко различить гримасу отвращения.

– С чего бы Ей вмешиваться в мои дела? У каждой из нас есть свое дело. Мое – смерть!

Она прошла мимо меня, ступив сияющими опалом сандалиями совсем рядом с моим лицом.

– Мы принесли дары. – Самаэль неловким движением, не поднимая головы, разложил наши приношения. – Эти лепешки испечены в вашу честь. А ожерелье прислала верховная жрица вашей сестры, чтобы украсить вашу несравненную шею.

Владычица шевельнула длинным указательным пальцем, и служитель тут же поднес корзину к ней. Эрешкигаль разломила и молча съела лепешку, не сводя ужасного взгляда с Самаэля. Оценив его со всех сторон, она вернулась на трон.

– Можете встать, – наконец произнесла она и скомандовала служителю: – Принести табуреты!

Когда их принесли, я бросила предупреждающий взгляд на Самаэля, и мы демонстративно остались стоять.

– На самом деле мы пришли повидать вашу сестру, – продолжил Самаэль. – И умоляем об аудиенции.

– Кто она? – Эрешкигаль указала скипетром в мою сторону.

Служители, выстроившиеся вдоль стен зала, все как один посмотрели на меня.

– Лилит, – ответил Самаэль, – дитя вашей сестры. Дочь небес.

– Ли-лит… – Богиня произнесла мое имя медленно, словно пробуя его на языке и ощущая горечь.

Она подошла ко мне и осмотрела, словно корову на рынке, откинув мне волосы с плеч и оттянув губу, чтобы проверить зубы. Потом отступила назад, сверкая глазами.

– Ты пришла за моей сестрой?

– Да. – Голос у меня дрожал, словно осиновый лист.

– А если… – Она сложила ладони домиком и улыбнулась мимолетной холодной улыбкой. – А если я предложу тебе кое-что получше? – Эрешкигаль взяла меня за подбородок. Ее пальцы были холодны, но обжигали, будто огонь.

– Кое-что… получше? – пролепетала я и устыдилась собственного слабоумия. Но рядом с ней я была никем: дрожащий ребенок, несмышленый младенец.

Эрешкигаль покосилась на трон рядом со своим, поменьше и пониже, выкованный из тусклого темного металла и оплетенный цветущей могильницей. Он пустовал.

– Племянница, у меня нет дочери. Оставайся и правь вместе со мной.

«Племянница»?! Я удивленно уставилась на нее. До сих пор мне и в голову не приходило, что мы с этой богиней – родня!

– Дитя, – ее голос стал тише и мягче, напоминая рык львицы, – ты называешь себя дочерью небес, но стоишь передо мной в лохмотьях, с оборванным и грязным подолом. У тебя нет ни пряжки, чтобы поддержать одеяние, ни браслетов на запястьях. Ты подносишь мне нищенский дар, – она указала на лепешки. – Моя сестра плохо заботилась о тебе, и это позорит меня.

И тут я вспомнила. На самом деле Ашера заботилась обо мне. То, что Она мне дала, было куда ценнее золота и богатых одежд: Она дала мне знание, пестовала мое любопытство, завещала мне защиту справедливости и естественного порядка вещей. Я ощутила прилив силы в ногах, твердо встав посреди этой живой могилы в недрах земли. Новая сила пронзила меня, будоража каждый нерв, каждую жилу тела. От нее закололо в пальцах. Я запрокинула голову, когда эта сила наполнила восхитительным трепетом мой мозг.

Мой праведный гнев не остудить, мои зубы могут крушить камень!

– Ее отняли, чтобы помешать Ей заботиться обо мне! И ты помогла этому преступлению! – Я гордо вскинула подбородок. – Исполнять волю Ее мужа, словно мальчик на побегушках, недостойно тебя!

Эрешкигаль уселась на трон и выпрямилась. Ее придворные попадали ниц, словно в ожидании неизбежного землетрясения. Ее губы изогнулись в безрадостной улыбке.

– А ты неистова, племянница моя. Словно лесной пожар. Словно налетевшая буря. Ты была бы здесь хорошей правительницей.

Но ветер моей ярости вырвался на волю, и удержать его было уже невозможно. Я подошла к трону.

– Думаешь, я пришла сюда ради власти? Ради увеселений? Я пришла сюда не ради себя, и даже не ради Нее. Я пришла сюда, чтобы вернуть Ашеру в мир живых. Иначе Ее муж будет править один – вопреки природе, вопреки разуму, вопреки всякой справедливости.

Глаза Эрешкигаль пылали, будто два уголька.

Мои тоже.

– Что будет с гармонией, с равновесием противоположностей? Что есть день без ночи, свет без тьмы? Разве может быть прилив без отлива, рождение без смерти? Твое царство не стоит ничего, если мир наверху зачахнет.

Эрешкигаль гневно уставилась на меня. Придворные, распластавшиеся по полу, затаили дыхание.

Я наклонилась ближе к ней и прошептала:

– Думаешь, ты сумеешь сохранить свое положение, если женщины в мире живых лишатся всякой власти? А именно так и произойдет, если Его дьявольская затея удастся.

Царица смотрела на меня, вцепившись в подлокотники трона, сделанные из бедренных костей.

– Я говорила Ашере, – произнесла она наконец. – Предостерегала от того, чтобы брать себе мужа. Это ни к чему хорошему не приводит. Но, к сожалению, моя сестра сейчас не в состоянии вернуться в мир живых. – Она дала знак служителю, который поспешил принести кувшины с вином.

– Я ничего не приму, пока не увижусь с Ней, – гордо заявила я.

Эрешкигаль постучала пальцами по своему жуткому трону, посмотрела на тени в скорбной вышине.

– Ты можешь увидеть Ашеру, – наконец уступила она. – Хотя это вряд ли доставит тебе удовольствие. Но он, – ее ледяной палец ткнул в сторону Самаэля, – он останется здесь.

Я здесь, чтобы ты могла умереть

Меня отвели вниз по каменным лестницам, и каждая следующая была горячее предыдущей. Что я ожидала увидеть в этой неприветливой темнице на самой глубине? Удобное ложе с периной, накрытой ароматным бельем, мягкими ягнячьими шкурками и шелковыми подушками? Неужели я ожидала увидеть Ее в прекрасных одеждах, украшенных сверкающими драгоценностями?

Ничего подобного я не ожидала, но и увидеть столь дурное обращение с Ней я тоже не рассчитывала. Не было никаких несокрушимых цепей, как хвастал Самангелоф. Вместо этого Богиню-Матерь повесили на мясницкий крюк на стене. Ее руки и ноги были изранены, кровь собралась в темную лужицу. От жары в помещении стояла вонь: истерзанная гниющая плоть и удушливая едкая сера.

Я подтащила табурет, чтобы снять Ашеру с крюка, и уложила Ее измученное тело на горячие плиты пола. Обмакнув подол своего одеяния в ведро с мутной водой, я обмыла Ей лицо и тело. Взгляд Ее был затуманен, с губ срывалось тяжелое хриплое дыхание, по щекам катились капельки пота. Я перевернула страдалицу, чтобы промыть кровавую рану между плечами. Повреждение оказалось таким глубоким, что обнажило белую кость, месиво рассеченных мускулов и порванную связку.

Когда я снова перевернула Матерь на спину, Она встретилась взглядом со мной. В Ее глазах заиграли огоньки светлой материнской любви.

– Моя Лилит, радость моя… – Она положила слабую ладонь мне на запястье. Голос звучал надтреснуто и нетвердо, лишенный прежней звонкой мелодичности.

Я попыталась приподнять Ей голову, но Ашера вскрикнула от боли. Потом Она, казалось, что-то вспомнила.

– Но как? Что ты делаешь здесь? – Она попыталась пошевелиться. Губы с трудом выстраивали слова. – Тебе нельзя быть здесь! Все напрасно, если ты здесь!

Ужасно было видеть Матерь в таком жалком состоянии – Ее, некогда шагавшую во всей божественной красе по Эдему, великолепную, яркую, светлую.

– Уходи! Уходи сейчас же! И не оборачивайся! – Она резко закашлялась, сплевывая кровь и желтую слизь.

– Уйду только вместе с Тобой.

– Мне там больше не место! Я здесь, чтобы ты могла умереть. Мы заключили сделку.

Чтобы я могла умереть? Ашера не в себе. Может, Она хотела сказать: «чтобы ты могла жить»?

– Что Он натворил? – причитала она. – Что Он натворил?

Она мотала головой, словно пытаясь прогнать ужасные картины, разворачивающиеся в Ее воображении. Я, конечно, понимала, чья в этом вина. Но какую сделку Она могла заключить с Яхве? Не могла же Она добровольно согласиться на этот плен ради меня?

Нет, Ашера бредит. Сломить Ее тело было недостаточно, нужно было сломить и Ее разум, разрушить его, уничтожить источник всех знаний – Ее мудрость, что чище рубинов; Ее плод, что дороже золота. Она учила меня бороться за правду, задаваться вопросами, чтобы обрести знание и предвидение.

Я нагнулась, чтобы поднять Богиню-Матерь. Она оказалась легкой, как ребенок; некогда стройные ноги, способные перепрыгивать через бездонные пропасти, стали слабыми и хрупкими. Рот шевелился, не издавая ни звука; ладони бессильно хлопали меня по груди. Я вспомнила их силу, их мягкость, когда Она играла на лире, почти не перебирая пальцами. Волосы, когда-то черные как вороново крыло и сверкавшие подобно поверхности темного моря, теперь побелели, как у старухи.

Я вынесла Ашеру из подземелья. Стражник смиренно отошел в сторону, давая мне пройти. Я поднялась по ступеням, стараясь не зацепить стену безвольно повисшей головой пленницы. Все, что я могла, – по очереди передвигать ноги, чтобы покинуть эту огненную пустошь. Ярость гнала меня вперед. Что за преступление! Гнусное, дьявольское преступление! Кто мог пасть так низко, чтобы заточить здесь Царицу Небесную, лишить Ее божественной сути и силы? Подвесить на мясницкий крюк!

* * *

Едва за мной захлопнулась огромная дубовая дверь тронной залы Эрешкигаль, я сообразила: что-то не так. Полчище служителей обернулось в мою сторону, но никто не удивился, не бросился отнимать у меня Ашеру.

Эрешкигаль холодно смотрела на меня со своего костяного трона. Рядом с ней с натужной неприветливой улыбкой сидел Самаэль.

– Самаэль! – закричала я. – Нельзя садиться!

– Слишком поздно! – фыркнула Эрешкигаль. – Ты же не ожидала, что сумеешь забрать у меня сестру, не оставив ничего взамен?

Он сидел и молчал.

– Ты посмела отказать мне, – продолжала царица. – Но он в любом случае подходит лучше. У него есть… многие качества, которых тебе не хватает. – Она положила ладонь на руку Самаэля, лежавшую на подлокотнике трона; мой возлюбленный вздрогнул, но удержал себя в руках. – Принц мне очень даже подходит.

Он поднес ее ладонь к губам и поцеловал ее. Волна ужаса пробежала у меня по спине. Самаэль обернулся к владычице и что-то произнес, но слов я не расслышала. Эрешкигаль кивнула, и он встал.

– Лилит. Прежде дорогая мне Лилит, – заговорил он, подходя ко мне. – Я решил остаться здесь, и остаюсь по своей воле. В конце концов, тьма – моя естественная обитель.

Он говорил для своей публики, для придворных, толпившихся вдоль стен. Он даже обернулся, чтобы они могли рассмотреть его пронзительный взгляд, волевой подбородок, размашистую руку. Но если слова Самаэля говорили одно, то глаза – совсем другое. Они указывали на искалеченную Ашеру у меня на руках и вверх, на землю живых. Сердце мне сковало льдом. Я вся словно оцепенела.

Эрешкигаль подошла к нам.

– Бесполезно умолять отпустить его. Он сел на мой трон, пил мое вино, угощался из моих рук – он не может уйти.

Самаэль поцеловал меня, чуть коснувшись губами уха. Я слышала биение крови в сосудах у него на шее.

– Это единственный способ, – прошептал мой возлюбленный. – Все ради тебя.

Он задержался у моей щеки, пока его резко не отдернули.

Я была не в силах его удержать, не в силах говорить.

Меня настигло отвратительное прозрение: Самаэль с самого начала знал, что так и будет. Он не споткнулся, даже глазом не моргнул, когда я рассказала ему, что сборщица шафрана предупредила: вместо Ашеры нужно будет оставить что-то… или кого-то. Он ни слова не сказал мне, не предупредил. Я была к такому не готова.

– Ступай, племянница! Ты получила то, за чем пришла. Ступай с моим благословением.

Эрешкигаль даже не посмотрела на свою сестру, которая хрипло дышала у меня на руках, истекая кровью из растерзанной спины.

А я не отважилась взглянуть на Самаэля. Развернувшись, я вышла через огромные двери в приемную.

* * *

Служительница повела меня через пещеры, отмечала мой путь ударами в барабан. Вокруг плавали призраки, обреченные вечно томиться в печали. Они не знали передышки: садились и тут же вставали, ложились и бесконечно ворочались. Не было им ни покоя, ни отдыха. Какой цели служит эта нелепая загробная жизнь, эта неизбежная участь?

Пока я шла, Ашера продолжала бредить. В тронном зале Она молчала, но теперь никак не могла успокоиться.

– Адам… – стонала она. – Тоже мое дитя. Никогда не слушался. Не хотел учиться. Упрямый, как и ты. Но тщеславный и безрассудный. Все мои дети… Если бы я могла их спасти!

В глазах Матери стояли слезы.

Служительница быстро шла вперед. С ношей на руках я не поспевала за ритмом ее барабана. Остановившись, я окинула взглядом обширное серое поле. Даже слабейший ветерок не колыхал бесцветные колосья. Ни единый шорох листьев или крик кукушки не нарушал тишины. Духи трудились, как и повсюду в этом мрачном могильном мире, двигаясь сначала в одном направлении, потом в другом, но это не приносило им удовлетворения.

Посреди непрерывного движения одна из фигур стояла неподвижно: женщина в выцветшем платье. Ее тусклые волосы были забраны в длинную косу, перекинутую через плечо. Незнакомка внимательно посмотрела на меня, открыла рот, но не проронила ни звука. Потом она взмахнула руками, словно утопающая. Несмотря на мертвенную бледность, она вернулась к своей молодости, какой она была, когда мы были знакомы. Не старой и сгорбленной, какой она наверняка потом стала.

– А вот та… – Ашера подняла голову. – Она не моя, – Матерь печально посмотрела на Еву, – но ее тоже надо спасти. – Она бессильно ткнула меня кулаком в грудь. – Их всех надо спасти!

Рядом с Евой стоял мужчина, ради которого она пожертвовала свободой. Адам склонил голову, разглядывая чахлые стебли на бесплодной земле. Ева держала мужа под локоть. В мире мертвых он соображал не лучше, чем в мире живых.

Бой барабана стал затихать вдали. Я не могла оставаться здесь и просто кивнула Еве. Что я могла ей сказать? Она сама выбрала это место, выбрала этого мужчину. Сюда ее привела любовь к Адаму. Моя злость из-за ее предательства угасла.

– Что Он натворил?! – Ашера вернулась к тому же бесконечному причитанию. – Мы же договаривались! Будь Он навеки проклят! Мы договаривались!

Я поудобнее перехватила свою ношу и последовала за стучащим вдали барабаном.

Мой плод дороже золота

Идя на свет, я покинула пещеру. Был ранний вечер – время стремительных чаек. На горных склонах звенели колокольчики коз, мальчишка свистом созывал стадо. Как же хорош живой мир! Как богат он звуками, красками и переменами! И какое же мрачное и унылое, лишенное движения место я оставила позади!

Воздух казался прохладным. Неужели уже наступила зима? Пока меня не было, жизнь в мире шла своим чередом.

Но Ашера быстро угасала.

Ее дыхание замедлилось, стало прерывистым, причитания прекратились. Ни слова не слетело с Ее губ, с тех пор как мы покинули подземелья ада. Возвращение в мир не вернуло Ей силы, как я надеялась. Случилось обратное: закрыв глаза от нестерпимого света, Царица Небесная поморщилась, когда на Нее упали тусклые лучи заходящего солнца. Ветер не колыхал Ее бесцветные волосы; щеки оставались безжизненно-белыми, словно мел.

Я уложила Ее на плоский камень возле ручья и смочила Ей губы, но Она не смогла проглотить влагу. Тогда я пошла к пастушьей хижине посмотреть, не осталось ли там еды, а по пути ступала по ледяной воде, чтобы смыть с сандалий толстый слой глины и красной пыли подземного мира.

Печаль и ярость из-за потери Самаэля так тесно переплелись в моей душе, что я не могла отделить одну от другой. Как же быстро он выбрал Эрешкигаль! Мог бы найти другой способ. А что теперь? Было ясно, что мы опоздали. Ашера не выживет. Она уже не Богиня. Она опустошена – лишь оболочка, скорлупка.

В хижине я нашла остатки еды. Сколько меня не было – день? век? Но кто-то побывал здесь в мое отсутствие. В углу стоял посох, стул был накрыт козлиной шкурой. На столе я нашла засохшую горбушку хлеба и горшочек с медом. Я понюхала бурдюк: вино, разбавленное водой.

На камне возле ручья я подложила Матери под голову сложенную шкуру. Раскрошив хлеб и подсластив его медом, я убедила Ее поесть, смачивала губы вином и умоляла попить. Положив голову на камень, я ощутила тепло зимнего солнца, которое ласкало его весь день.

Не так все должно было получиться! Я ребенок, а не мать. Когда-то я была смертной, а Она – божественной: сверхъестественной, вечной, источником всей жизни. Как такое могло случиться? Ее святость исчезла, забрав с собой все, что причиталось мне по праву. Я надеялась вернуться в Эдем победительницей вместе с Самаэлем, одержать верх над Отцом, который изгнал и заменил меня, который обрек женщин на подчиненное положение, исправить все, дать новое начало женскому роду.

Теперь надежда ушла навсегда.

Впитывая лбом тепло камня, я ощутила дрожь – сначала слабую, но постепенно усиливающуюся. Темное облако шевелилось в зияющей пасти пещеры. По краям оно то растягивалось, то сжималось, словно силясь вырваться наружу. Облако немного повисело, оглушительно жужжа, потом рванулось прочь от пещеры. Я вскочила, ожидая, что все уныние Шеола вот-вот проникнет во внешний мир.

Когда облако устремилось ко мне, неуклонно поднимаясь и увеличиваясь в размерах, я разглядела, что это огромное полчище пчел. Они зависли над нами с пульсирующим гулом. Я ощутила невероятное спокойствие, чистую безмятежность, бесконечную благодать и неземное умиротворение. Жужжание пчел со звоном проникало в меня, щекотало, пульсировало, билось. Я была близка к блаженству.

Ашера открыла глаза, и в них вновь вспыхнул огонь. Ее кожа засияла, словно отблеск солнца на поверхности меда. Волосы опять заблестели вороновым крылом, разметавшись пышными прядями по камню. Мысленно я увидела, как Она идет во всей красе среди благоуханных рощ и цветущих лугов Эдема с лирой в руках.

– Смелее, Лилит. Мой плод дороже золота. – Голос Ашеры больше не дрожал и снова обрел мелодичность. Она взяла меня за руку. – Ты найдешь меня в тех, кто придет после, ибо они сами будут как боги. Мой конец – твое начало: ты завершишь то, что я начала.

В ослепительной вспышке света Богиня-Матерь исчезла. Пчелы тут же рассеялись во все стороны, их гул разлетелся по верхушкам деревьев, и они закружились над тимьяном и лавандой, зависая над полевыми цветами и шелестящими травами, прежде чем вновь скрыться в мире мертвых.

* * *

Ее тело осталось. Я похоронила его у входа в пещеру, размягчив твердую землю с помощью воды и вырыв могилу острым осколком кремня. Отметив место венком из осиновых листьев, я в качестве подношения вылила на свежую могилу немного вина из пастушьего бурдюка. Ашере не требовались кровавые жертвы, сожженные дары, все те безумства, которых требовал Яхве. Она не заставляла молиться лишь Ей одной под угрозой смерти или проклятия. Она не демонстрировала свою силу или власть. Она была выше этого.

Часть третья. Потоп

2347 год до Рождества Христова

Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его, и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих.

Книга Бытия 9: 24–25

Кара и спасение

От могилы Ашеры зимняя долина понижалась к востоку. Где-то в той стороне лежали Хараппа и могучий Инд. У меня под ногами прятались унылые пещеры Шеола, где Самаэль теперь был принцем и мужем Эрешкигаль. Надо мной тянулись высокие пики, где мы сражались с Сеноем, Сансеноем и Самангелофом.

Я повернулась спиной к Хараппе и к Самаэлю и начала восхождение.

Как жить, когда твой бог умер? Эта мысль терзала меня. Был только один человек, с которым мне хотелось об этом поговорить, – собирательница шафрана. Я доставлю ей весть о смерти Ашеры, о своей неудаче и попрошу совета. Она мне поможет. Но сколько меня не было в мире смертных? Жива ли еще густобровая предводительница? И как мне до нее добраться? Что ждет меня на горной вершине, кроме сломанного моста, веревок и досок, бьющихся о скалы над затянутой сернистым туманом бездной? Может, там построили новый мост. Еще одна прохожая дорога – все возможно.

Солнце слабо грело мне спину. Орел скользил на потоках воздуха, упрямые зимние цветы пробивались сквозь снег на каменистой дорожке. Я плотно укутала плечи шкурой, взятой из дома пастуха. С Ее смертью стала ли смертной я сама? От холода я точно страдала. Ступни утопали в снегу с каждым шагом, пальцы на ногах посинели. Если я умру здесь от холода и жажды, значит, большего и не заслужила. Я спустилась в глубочайшие пещеры Шеола, встретилась лицом к лицу с царицей подземного мира и освободила Ашеру из заточения – только для того, чтобы потерять Ее и Самаэля, а вместе с ними – и всякую надежду восстановить Эдем. За что бы я ни бралась, везде терпела неудачу.

Чем выше я забиралась, тем резче дул ледяной ветер. Падал снег, и пушистые мягкие снежинки усыпали мне волосы, кружились и плясали, скрывая путь, окутывая меня завесой одиночества и тишины.

* * *

Добравшись до вершины горы, я раскрыла рот от изумления. Моста не было. От него не осталось и следа: ни веревок, ни сломанных досок, которые указали бы на его прежнее место. Но и пропасть под ним не зияла. Бездну, сквозь которую Самаэль провалился в подземный мир, засыпал огромный обвал. Южная сторона горного пика – спина орла, нависавшая над грядой, – теперь обнажилась, словно кость проглядывала в ране. Поверхность, где обрушилась скала, была усеяна осколками камня. Огромные валуны скатились в пропасть, образовав перемычку до противоположного края. Я проверила собственным весом: камни держались. Я пошла вперед, время от времени заглядывая через край в поисках просветов, но убеждая себя, что не ищу Самаэля. Впрочем, если он и надеялся сбежать от Эрешкигаль через тот же потайной ход, то теперь этого хода не было.

Еще сильнее потряс меня вид долины, когда много часов спустя я спустилась к подножию перевала. Некогда цветущие поля были теперь пустынными и бурыми. И пылали.

В центре плато, точно на том же месте, где собирательницы шафрана сидели под развесистым фисташковым деревом, полыхало колоссальное деревянное сооружение. Языки пламени поднимались на небывалую высоту, закрывая небо густым черным дымом. Меня осыпал горячий пепел, пока я в ужасе наблюдала за происходящим, укрывшись за каменным выступом у подножия утеса.

Четверо мужчин спешно тащили в ведрах воду. Старший из них, седобородый и угрюмый, командовал молодыми, но их усилия были не успешнее легкого дождика, пытающегося погасить адское пламя.

Перед скоплением хижин по другую сторону от пожара стояли три женщины. Одна из них крутила колодезное колесо, другая готовила ведра, а третья застыла чуть поодаль, сжав голову ладонями, и смотрела на происходящую трагедию – единственный неподвижный человек во всей долине. От пышных крокусовых полей не осталось ни травинки, ни цветка. Лес, окаймлявший долину, был вырублен. Поваленные стволы лежали штабелями среди пней, оставшихся от некогда могучих дубов и стройных кедров. Ласточек, когда-то радостно сновавших вокруг, было не видать, как и парящих орлов.

Я горестно смотрела на происходящее, когда чья-то ладонь коснулась моей руки.

Я вздрогнула.

Женщина, приложив палец к губам, забралась в мое укрытие и пристроилась рядом. Она была среднего возраста; темные волосы забраны в косички, свернутые кольцом над ушами. Я щекой ощущала жар дыхания незнакомки, ее рука лежала на моем плече. Женщину буквально трясло от злорадного смеха, и одной ладонью она зажимала себе рот, чтобы заглушить звук.

– Что… Что это?

Несколько мгновений женщина не могла говорить. Успокоившись наконец, она достала горсть орехов из сумки, перекинутой через плечо. Расколов скорлупу одного из них пяткой, она бросила его мне.

– Это наша кара, – мрачно произнесла она. – И наше спасение.

Незнакомка прислонилась спиной к камню, разглядывая меня. Я тем временем медленно ела орех. Он отдавал горечью, но я была голодна.

– Ты пришла сверху, да? – Женщина качнула головой в сторону горного перевала.

На вид она казалась хитрой и умной, и это меня беспокоило. Я потупила взор. Она пожала плечами и пошла прочь.

– Погоди! – окликнула я. – Чья кара? Какое спасение?

Но она уже вышла из-за камня к мужчинам, которые бросили тушить огонь и просто сидели на земле, безвольно опустив плечи и наблюдая за бушующим пламенем.

– Идем, я тебе покажу, – произнесла женщина, швырнув на землю ореховую скорлупу.

Словно зефир

Она повела меня вдоль края утеса и скользнула в расселину между камней. Там открылся проход к дубовой роще, по-прежнему зеленой посреди зимы и окруженной со всех сторон скалами.

После пустынной пылающей долины это было великолепное зрелище. Листья шелестели на слабом ветру, лучи предвечернего солнца играли пятнами на мху под деревьями. Из-за ограды пастбища на нас робко поглядывали корова и бык. Под деревом лакомились желудями хряк и свинья. Пчелы жужжали вокруг улья.

У каменного алтаря возле ствола самого большого дуба моя провожатая щелкнула кремнем и развела огонь, потом бросила в него щепотку сухого розмарина и забормотала молитву. Женщина добавила в огонь сухих листьев, и они начали с треском разбрасывать искры, испуская пахнущий сосной дым, который заплясал у меня пред глазами. От него щекотало ноздри, а в голове стало легко, будто от вина.

Незнакомка придержала меня за талию.

– Видишь?

– Что вижу?

И вдруг я и в самом деле увидела.

Я увидела дождь, бесконечный дождь, льющий на равнины и пашни. Я увидела сухие поля, впитывающие каждую каплю и покрывающиеся буйной зеленью, прежде чем исчезнуть в водах потопа. Я увидела, как в небе кружится буря, как выходят из берегов реки, как поднимаются болота. Увидела башни Урука, Мари и Вавилона, скрывающиеся под волнами. Горы ушли под воду, и лишь их верхушки торчали островками над бескрайним морем.

Я увидела, как река проглотила узкую лодку, на которой мы с Самаэлем пересекли болота. Люди тонули, животные бились из последних сил, черные воды кипели, кружилась сильнейшая буря. Я увидела ярость, выраженную в наводнении, – нарастающий праведный гнев.

Я отшатнулась и упала. Закашлявшись от дыма, часто заморгала, пытаясь избавиться от ужасного видения.

– Так и знала, – кивнула женщина. – Ты тоже провидица.

* * *

– Зови меня Норея, – сказала она.

– Что это было? Что я сейчас видела?

Чай с шалфеем, который заварила Норея на костре, согревал меня, страх и тревога уходили. Замычала корова, и этот звук, эхо Эдема, сулил спокойствие.

– Ты видела Ее гнев. Грядет буря, ярость Святой Матери. Будет великий потоп в наказание всем нам.

– Ты говоришь об Ашере? – Я подвинулась ближе к костру. – Ее больше нет. Она не сможет наслать потоп.

– Ты похоронила лишь одно из воплощений Великой Матери, – пожала плечами Норея. – Есть множество других.

– Откуда ты знаешь, что я Ее похоронила?

– Я ведь провидица, Лилит. Как и ты.

Я себя провидицей не ощущала. Да и то, о чем говорила Норея, казалось мне невозможным. Я видела Ашеру бессильной, немощной, подвешенной на мясницкий крюк в подземелье. Я видела, как Она умерла.

– Она не стала бы топить собственных детей.

– Очень даже стала бы, – весело отозвалась Норея. – Она не только день, но и ночь. Жестока точно так же, как и нежна. Та, что умеет создавать, умеет и разрушать. И не нам Ее винить. Дети забыли о Ней, предали Ее, начав молиться ложному богу. – Она плюнула в огонь.

Неужели это правда? Возможность того, что Ее сила не умерла вместе с телом, которое я похоронила, вызывала во мне трепет. Значит, Ашера по-прежнему способна наказывать и мстить.

– А то, что там творится, – я указала в сторону долины за рощей, где только сейчас начал утихать треск пожара, – какое к этому имеет отношение?

– Бог этого остолопа, – Норея раздраженно махнула рукой, – велел ему построить ковчег, чтобы спасти себя и сыновей. Дочери тоже подразумевались, – скривилась она. – Кто бы мог подумать.

Хряк захрюкал, и она бросила ему горсть желудей.

– Но почему ковчег горит?

– Потому что я его подожгла! – рассмеялась моя собеседница. – Это уже третий. Дожидаюсь, когда они почти закончат, а потом – бах! – Она изобразила взрыв, венчающий все усилия строителей. – Он не знает, что это я. – Плечи у нее снова затряслись. – Думает, это его бог посылает ему испытания. – Она еле могла говорить, давясь смехом.

– А кто он? Кто этот старик?

Норея бросила мокрые листья в золу костра, поворошила их палкой, и они стали источать легкий, пахнущий травой пар.

– Мой муж, – с досадой проговорила она. – Дурак и пьяница. Его зовут Ной. И не надо его жалеть: раз уж ты здесь, следующий ковчег я ему оставлю.

* * *

Норея устроила мне укрытие из шкур в вечнозеленой роще. Я уснула там под серебристым светом луны.

С каждым днем прибывали новые звери. Кролики. Баран с овцой. Два мула, пара гусей, горный лев со львицей, которые расхаживали взад-вперед по отгороженной для них полоске рощи, яростно скаля клыки. Все по парам, звери ждали посадки на ковчег и спасения от гибели. Норея руководила сетью агентов – мужчин в тюрбанах, воинов в юбках, жительниц пустошей и козопасов. И все они приводили зверей из-за пределов страны, что лежала между двух рек. Моя новая знакомая называла эту землю Сеннаар – никогда прежде я не слышала такого названия. С довольным видом Норея сообщила, что вся эта земля будет затоплена.

Днем я кормила и поила животных, собирала мед и охотилась на куропаток. Как и предсказывала Норея, Ной с сыновьями начал строить новый ковчег. Я наблюдала, как сооружение поднимается над пеплом предшественника, с каждой доской, с каждой балкой день за днем приближаясь к завершению. Высотой постройка была с семиэтажный дом. Корпус покрасили смолой в черный цвет. Установленный на подпорках, на солнце ковчег сиял, словно полированное черное дерево.

Из тени того, что осталось от леса, я наблюдала за женщинами – суетливыми покорными невестками, как называла Норея жен своих сыновей. Те таскали еду и воду для мужчин, вились вокруг них, готовые по мановению руки, кивку, грубому окрику броситься на помощь.

Я не сомневалась, что попаду на ковчег вместе со всеми. Это подразумевалось с того самого дня, как я встретила Норею. Подтверждения и не требовалось: мое место было там.

* * *

После захода солнца я ужинала вместе с Нореей у костра среди какофонии расположившегося в дубовой роще зверинца. Меня удивляло, что супруга Ноя оставалась здесь, вдали от семьи и уютных костров возле растущего ковчега.

– А муж и сыновья? Разве они не ждут тебя? – спросила я.

Она вгрызлась в золотистый абрикос, передавая другой мне.

– Я стараюсь держаться от них подальше, насколько это возможно. У меня и свои дела есть. – Она широким жестом обвела зверей, заполонивших рощу и жмущихся друг к другу в грубо сколоченных клетках и стойлах: – Я не могу доверить все это сыновьям. Они ведь запросто возьмут пару быков и потом будут удивляться, что телята не родятся.

Я закашлялась. Потом осмелилась спросить:

– А зачем ты сжигала прежние ковчеги?

– Ты что, замужем никогда не была? – Норея обсосала абрикосовую косточку дочиста и бросила в костер. Глядя, как колышется пламя, она продолжила: – Муж сказал, что ковчег – для чистых и верных. Что мне нет там места, потому что я молюсь ложному богу. Да мне и не хотелось туда. Мне казалось, мы должны принять наказание Святой Матери, а не противиться ему. Я хотела увидеть мир полностью очищенным.

– Но все же собрала зверей?

Она встала покормить коз и гладила их шелковистые уши, пока животные ели.

– А почему они-то должны страдать за наши грехи?

– И теперь Ной пустит тебя на свой ковчег?

– Пустит меня? – рассмеялась она. – Да он сам себе и яйца сварить не сумеет. Или я взойду на ковчег, или он умрет с голоду.

Норея перешла к курятнику и насыпала птицам зерна. Петух наблюдал за ней с насеста, и его алый гребень был великолепен в свете костра.

– Так почему ты передумала? Зачем теперь плыть с ним?

– А я и не поплыву, глупенькая! Это ты поплывешь.

– Я?! Как это?!

Норея подтащила охапку сена для ослов и остановилась почесать им бархатные носы.

– Мне было видение. Я видела мир, который будет воссоздан заново. Заметь – всего тысяча лет прошла, или около того, а творение уже нужно начинать сначала.

– И что ты видела? Будет ли новый мир очищен?

Норея подняла голову. Молодая луна выскользнула из-за горы под приветственные крики совы из затянутого сеткой птичника.

– Напротив. Он станет еще грязнее прежнего. Я едва понимаю, что видела. Зеленые поля и величавые леса усохнут и умрут. Моря покроются пеной от мусора, реки пересохнут, небеса будут отравлены черным дымом. Я видела людей повсюду, и они словно саранча. Не ценят землю, из которой все мы вышли. Думают, будто владеют ею. Забирают, никогда не возвращая.

– Тогда зачем спасать человечество? Пусть тонут!

– Потому что я видела еще кое-что, – тихо произнесла Норея. – Я видела истину, которую ковчег перенесет в новый мир.

– И ты думаешь, что истина во мне?

– Я видела тебя в своих грезах: женщину, спустившуюся с гор, скорбящую и отчаявшуюся. Но владеющую мудростью, которой нужно поделиться. Я послана направить тебя, как и этих зверей. Я отведу тебя в безопасное место. Однажды придет пророк, который узрит твою истину. Подобно зефиру он пронесется над землей, проникая в двери и окна, будет шептать в каждое ухо и врываться в каждое сердце.

Когда лунный свет посеребрил морщинистое лицо Нореи, я ощутила нечто новое. «Мой конец – твое начало, – сказала мне Ашера на смертном одре. – Ты завершишь то, что я начала».

Вот как я отомщу за преступление против Нее! Я разрушу планы Отца, который подвел меня и заточил Великую Матерь! Я распространю Ее истины, принесу в новый мир мудрость, которую Она мне завещала посредством древа познания.

– Что за пророк?

– Мужчина или женщина, я не знаю, – пожала плечами Норея. – Я не слышала голоса. Лишь видела яркий свет и ощущала истину, словно живительный бальзам алоэ на раздраженной коже, словно влагу в пересохшем рту, словно ветер в душный день. И там было дерево.

Ее видение будто вернуло меня к жизни. Я тоже увидела яркий свет, ощутила бальзам, почувствовала вкус воды. Наверняка именно это и уготовила мне Ашера. Ради этой задачи Она уберегла меня от удела смертных.

Каждой твари по паре

Вскоре зарядили дожди. Сорок дней и ночей они стучали по козьей шкуре моего убежища. Вода стекала ручейками по горному склону, превращая укрытое в роще пастбище в болото. Зверье вязло в грязи. Пчелы, лишенные возможности летать, упрямо гудели в глиняных трубках улья.

Я радовалась каждой капле, плясала и крутилась колесом в грязи. Я наслаждалась очищающей яростью Ее праведного потопа. Моя повелительница моря! Она словно собрала всю необъятность своих водных владений и в гневе обрушила ее на землю.

Ной с сыновьями удвоили усилия. Они поднимали срубленные деревья высоко над заболоченной землей. Во влажном воздухе до меня глухо доносился стук молотков, прибивавших последние доски крыши. А животные все приходили. Тонкошеяя леопардица со своим кавалером. Пара хохочущих пышнохвостых шакалов. Кузнечиков и ящериц принесли в деревянном ящике. В последний момент из мангровых лесов дельты прибыла пара слонов. Я никогда их прежде не видела и залюбовалась их хоботами и добрыми, умными глазами.

* * *

– Пора, – сказала Норея, придя в рощу в следующий раз; она была в промокшем шерстяном плаще и держала в руках посох. – Надень это. – Она протянула мне свободное одеяние, темное и огромное, словно грозовая туча.

Потом она окурила улей, чтобы успокоить пчел, и запечатала трубки. Только пчелы удостоились спасения в количестве более двух: на ковчег попадет весь рой.

– Ибо им опылять новый мир! – радостно объявила Норея.

В новом одеянии я ничем не отличалась от прочих помощников, которые тащили за уздечки скот, вели телеги, нагруженные клетками с птицами и змеями, белками и лягушками. Черное небо висело над самой землей, тучи урчали и грохотали. Земля размокла, наполовину уйдя под воду. Мы двигались по щиколотку в густой грязи. Копыта тонули, колеса телег застревали. Нескончаемый дождь поливал так, что я едва могла разглядеть, что творится на расстоянии вытянутой руки.

У мостика, по которому все поднимались на борт, стоял на страже Ной, сжимая в руке посох из оливкового дерева. Патриарх был так стар, что согнулся едва ли не пополам. Взгляд его туманился, руки тряслись. Норея, волоча тележку, нагруженную трубками улья, проигнорировала мужа и провела меня на борт. Мы еле поднялись по доскам, скользким от грязи с лап прошедших до нас животных.

Я поспешила внутрь, подальше от дождя. С верхнего яруса мостки спускались на шесть нижних. Я уютно устроилась на пятом, среди коз и овец, чернохвостых газелей и криворогих ибексов. На самой нижней палубе завывали волки, которых поселили вместе с медведями и шакалами, леопардами и львами. Слоны тоже были там, в усиленной части корпуса.

Помощники Нореи покинули ковчег, и тут же оглушительный раскат грома разорвал небо. Я успокаивала животных, ходя между клетками, загонами и птичником, чтобы погладить животным нос или почесать ухо; раскладывала солому и меняла воду в поилках, пока громкий скрип не возвестил о том, что мостки подняты. Ковчег покачнулся, когда поднимающаяся вода сняла его с подпорок. На нижние палубы просочился запах горячего битума – Ной промазывал им люки. Теперь мы были запечатаны, словно вино в кувшине.

Я улеглась на солому, вдыхая успокаивающий запах животных. Вот и я, тайный пассажир в чреве судна, предназначенного для спасения человечества. Последний человек, которого Он хотел бы спасти. Эта проделка изрядно повеселила бы Самаэля. Я представила себе, как он расхаживает по пещерам своих владений в Шеоле с прежним радостным видом и веселым нравом. И впервые поняла, что больше не злюсь на него.

* * *

Дни текли в постоянном ритме, таком же предсказуемом и обнадеживающем, как покачивание ковчега. По утрам Норея с женами сыновей приходила кормить зверей. Я в это время отправлялась на нижнюю палубу, куда девушки отказывались соваться из страха перед львами. Я никогда не видела Ноевых невесток, но научилась различать их по болтовне надо мной.

Арадка, жена Иафета, была молода и капризна. Она пела за работой старые песни о полнолуниях и безответной любви. Нореа была жестока с этой девочкой лет пятнадцати, приказывая ей прекратить богомерзкий обман, потому что в мире нет такого явления, как любовь: только борьба и долг.

Нахалафа, жена Хама, была вздорна и раздражительна. Она терпеть не могла животных и не скрывала, что ее злит необходимость исполнять новые обязанности смотрителя зоопарка. Она вечно жаловалась, что не может убрать очередную кучу навоза, а визг макак и вой шакалов оскорбляют ее слух.

Жена Сима Самбет трудилась бездумно и постоянно говорила о том, чтобы пойти в горы за какой-то целебной травой или в лесную чащу за корой и мхом, словно забыла, что это теперь невозможно. Осязаемый мир вокруг – балки ковчега, отмечающие новые пределы ее жизни: три сотни локтей в длину, пятьдесят локтей в ширину и тридцать локтей в высоту, – для нее не имел смысла.

Когда невестки заканчивали уборку у домашнего скота, я слышала, как три пары ног поднимаются ярусом выше, где жила всевозможная дичь и птицы. Потом еще выше – к грызунам, ящерицам и насекомым. Дальше – к кладовым, чуланам и пчелиным ульям, а на следующей палубе начинался мир мужчин.

Ной, Сим, Хам и Иафет никогда не спускались к нам. Понятия не имею, чем они занимались целыми днями. Им не нужно было заботиться о навигации или морском деле: ковчег плавал свободно по воле волн. Начиная с полудня мужчины пили: раздавался стук кувшинов, слышалось немелодичное пение. Но никаких инструментов: ни арфы, ни лиры. И ни разу женский голос не присоединился к пению, чтобы смягчить мрачный тон.

Только когда молодые женщины возвращались в семейные покои, спускалась Норея. Она приносила хлеб, сыр, воду. И масло, если нужно было заправить лампу. Чтобы доставить вниз мясо, ходить приходилось несколько раз. Для кормежки медведей, волков, львов и леопардов, тигров, стервятников и прочих хищников Норея разводила на ковчеге кроликов и овец.

В один из таких ее визитов я набралась смелости задать вопрос, который терзал меня с самого дня нашей встречи.

– Скажи, Норея… – Я зажгла лампу, и колеблющийся огонек осветил множество звериных голов, склонившихся над мясом. – Что случилось с твоими девочками? Ты говорила, что у тебя были и дочери, не только сыновья.

Она передала мне метлу и велела убираться в клетках.

– Их нет, – отрывисто ответила она. – Их продали, словно рабынь, женихам из-за гор. Все они были прекрасными, как восход солнца. Больше я их не увижу. – Она ткнула в палубу над нами черенком метлы. – Вместо этого мне посланы эти ослы – скучные, как булыжник, и такие же тупые.

На мгновение я решила, что она говорит о мулах.

– Таковы обычаи ложного бога! – гневалась она. – Поэтому Она и злится! Святая Матерь не выносит подобного богохульства. Ее дочерей продали, будто мешки с солью, ради силы их чрева.

Я поняла, что это и есть последствия утраты Богини: обесценивание, принижение и подчинение всех женщин.

– А те девчонки… – Она ткнула трясущимся пальцем вверх. – Они ничего не знают о Ней! Это о Царице-то Небесной! Они невежественны. Не думают, не сомневаются, точно скотина у корыта.

Она оперлась на метлу. У ее ног львы терзали тушу овцы, сокрушая кости, будто гороховые стручки. Двумя палубами выше в темноте печально пели пустынные жаворонки.

– Откуда ты знаешь о Ней? – спросила я.

Откуда женщине было знать через столько лет после того, как Ашеру выкрали из Эдема и стерли из памяти людей?

Норея почесала хобот слона, отправившего в рот пучок сена.

– От наших матерей, разумеется. Мои дочери забрали свое знание с собой за горы. Там им хотя бы не грозит потоп. Я научилась от своей матери, а она – от своей. И так до самого начала, на два десятка поколений, а то и больше, вплоть до первой матери.

Двадцать поколений! Неужели действительно прошло столько времени?

Львица закончила трапезу и зевнула. Она улеглась у самого края клетки, напоминая о несогласии со своим заточением.

– Погоди… Первая мать?

Норея посмотрела на меня с раздражением, словно я была такой же тупицей, как и жены ее сыновей.

– Да, первая мать. Та, что внушила любовь к Ней своим дочерям, обучила их ритуалу и божественным законам, передала свои знания. Она объяснила, чья мудрость чище рубинов, чей плод дороже золота. Все проистекает из нее.

Норея насыпала свежей соломы в загон к слонам и пошла проведать беременную леопардицу. Вскоре в бездонных недрах ковчега должны были родиться котята.

Я пошла за ней.

– Ты знаешь ее имя? – со слабой надеждой спросила я.

– Разумеется. Ее почитают все дочери. Это первая мать, Ева.

Ева! Все-таки я не подвела ее. И она не подвела меня! Сердце у меня учащенно забилось при мысли о том, что в конце концов мудрость, полученная от плода познания, принесла ей пользу. О том, что она сохраняла истины Ашеры, взращивая их в своих детях, даже когда Адам продолжал слепо следовать своему пути. Самаэль рассказывал мне о троих ее сыновьях: убийце, пастухе и патриархе. Однако он не упоминал о дочерях.

Я вспомнила, какой видела Еву в бездне Шеола: бледной и жалкой, поддерживающей своего никчемного мужа, как она делала и при жизни.

Больше я не брошу ее. Не оставлю в том безотрадном месте на веки вечные.

И я не отвернусь от Самаэля, который только ради меня остался с Эрешкигаль, чтобы спасти Ашеру.

Запечатанный кувшин

Я продолжала скрываться на нижней палубе, где дичайшие из животных медленно копили свой гнев. Они были свободны от осознания собственной ответственности за продолжение рода; они не думали, не размышляли.

Я же, предоставленная в этом отношении самой себе, была свободна от бремени размножения. Остальные здесь были собраны по самцу и самке, каждой твари по паре, тогда как я была самодостаточна. Мне не нужно было производить новую жизнь. Вместо этого я хранила в себе идею, истину, которую необходимо было выносить во чреве ковчега – чтобы родить ее, как и предсказывала Норея, в грядущем мире.

И в самом деле казалось, что идея, истина растет во мне. Пока ковчег качался на волнах, словно унесенное морем бревно, я изучала ее со всех сторон. В Эдеме плод Ашеры дал мне понимание, что жизнь и смерть – это просто цикл природы. Ни то, ни другое не вечно, одно неизбежно ведет к другому. Что мы – часть мира, а не стоим выше него. Так за что же эти несчастные души так маются в Шеоле? Лишенные живых тел, обреченные на вечную нужду и тоску. Понимающие, что никогда больше не будут есть, смеяться, бегать или танцевать. Почему из всех существ мира именно люди должны страдать, лишившись тела?

Это казалось бессмысленным, противоречило всему, чему научила меня Ашера.

Смерть сама по себе, конечно, естественна. Не Ева и не я принесли ее в мир. Но какой цели служит загробная жизнь, унижения и муки, которые я видела в Шеоле? Это наверняка Его план, а не Ее. Как избавить людей от этого? Мне нужен был пророк, способный ответить на все вопросы.

* * *

Надо мной молодые женщины расхаживали по скрипучему ковчегу, не подозревая о неожиданном пассажире, затаившемся внизу. Арадка часто плакала. Меня удивляло отсутствие у Нореи сочувствия к этой девочке, которую, как и собственных дочерей Нореи, отняли у матери, чтобы отдать мужчине вдвое старше. Две другие невестки относились к Арадке не добрее. Нахалафа дразнила ее за бесплодие, потому что юная жена Иафета до сих пор не забеременела, несмотря на частые соития по принуждению мужа, слышимые ночь за ночью всей семьей, ютящейся в тесных помещениях верхней палубы.

– Тебе должно нравиться! – ехидничала Нахалафа. – А ты только визжишь и сопротивляешься. Поэтому до сих пор и не понесла.

– Мне больно! – плакала Арадка. – Я терпеть не могу его вонючее дыхание. Да ты и сама не лучше. Твое чрево раскрывается, но ты так и не можешь произвести на свет живое дитя. Сколько еще нам убирать твоих мертвых отпрысков?

За этим последовали резкий звук удара, крики боли, новые слезы.

Самбет пыталась успокоить спорщиц:

– Дети еще будут. Разве Всемогущий не сохранил нас, чтобы произвести на свет детей человеческих? – Но невестки только еще больше гневались.

Я насчитала уже девяносто дней заточения – четверть года брожения в запечатанном кувшине. Я вовсе не была уверена, что три женщины переживут общество друг друга, чтобы населить обновленный мир.

* * *

Снаружи сменялись времена года. Когда в ковчеге стало жарко и душно, я с тоской вспоминала благоухающий миндаль и цветущие холмы Аласии по весне. Ночами я выбиралась наверх мимо всевозможных птиц, мимо спящего семейства Нореи и поднималась по лестнице к единственному открытому выходу на крышу ковчега.

Там, под бдительным оком луны, я смотрела на новый водный мир. Он был бесконечен – ничего, кроме бескрайнего океана. Волны поднимались и отступали, белая пена собиралась и рассеивалась, словно хрупкие жизни смертных. Южный ветер нес красноватые пустынные песчинки, приятно щекотавшие щеку. Звезды водили хороводы по всему небу.

Когда на востоке появлялись первые признаки зари, я закрывала люк и спускалась вниз.

Часто я останавливалась, чтобы посмотреть на спящую Арадку. Она была очень милая и казалась моложе даже своих нежных лет. Она спала на самом краю ложа, которое делила с Иафетом, и ее длинные локоны тянулись к мужу, словно держа бедняжку на привязи. Как просто было бы вонзить нож ему в сердце и прекратить ее мучения.

* * *

Леопардица родила котят. Их было трое. Я услышала ночью, как самка скулит, и прибежала к ней, поэтому была рядом, когда малыши, слепые и лысые, выпали на солому. От самого маленького мать отказалась.

Я отнесла его в свой закуток и напоила козьим молоком из чашки. Когда котенок наконец открыл глаза, то первым делом увидел меня. Он постепенно обрастал мягким пушистым мехом и ковылял теперь по ковчегу вместе со мной – моя крошечная пятнистая тень. Я назвала его Малакбел, в честь бога солнца, за золотистый тон шкурки.

Бессмысленные дни миновали. Я размышляла и планировала. Ашера заронила в меня искру познания, я передала ее Еве, которая поделилась истиной со своими дочерями вплоть до Нореи.

Теперь Норея нашла меня, дала мне новую надежду, раздула пламя моей воли.

Нерушимые узы

Когда я впервые это заметила? Все дни слились в один в удушающем зное и раскачивающейся, кружащейся темноте. Я отмечала их по ежедневному приходу молодых женщин и утренним визитам Нореи, но каждый день был неотличим от следующего. Время спеклось в один кусок, и я оказалась заключена внутри него, будто муравей в смоле.

Помню только, что Малакбел уже заметно подрос, когда я ощутила первое биение. Была ночь, судя по отсутствию движения и тишине наверху. Стаканы Ноя и его сыновей не звенели, Арадка не кричала от боли, пока Иафет получал удовольствие.

Ощущение было такое, словно я промахнулась ступенькой. Что-то екнуло в животе. Внутри словно затрепетали крылья. Я была в полудреме – может, приснилось?

Но на следующий день ощущение вернулось. Оно напомнило, как чесалась у меня спина, когда я призывала крылья. Что на этот раз? Новое преображение?

Но все оказалось не столь необычно. Вскоре живот у меня вырос, как обычно бывает у женщин. Он стал круглым и твердым, движение внутри усилилось. Под натянутой кожей появились маленькие бугорки: ножка и крошечный кулачок.

Я испугалась – во мне растет новое существо, непрошеное, нежеланное, неожиданное. Как же так вышло? Я посчитала месяцы с тех пор, как в последний раз познала Самаэля. По моим подсчетам выходило пять или, возможно, шесть. Разве ангелы размножаются подобно людям? Разве могла я, бессмертная, не будучи человеком, забеременеть? Но вопросы едва ли имели значение, потому что отрицать очевидное было невозможно.

Норея, заметив мое положение, удивленно выгнула бровь.

– И как ты сподобилась, девочка моя? Только не говори, что это старый козел Ной сюда заходил.

Я с трудом скрыла отвращение.

– Что ж, это точно не Иафет, – принялась рассуждать Норея. – Мы обе знаем, что он полностью удовлетворен в этом смысле. И не мой Сим – слишком ленив. И не мой Хам – слишком тих.

Оставив ее в раздумьях, я принялась расхаживать по палубе, а маленький леопард семенил следом. Меня сводил с ума голод, приумноженный тошнотой в душном раскачивающемся ковчеге. Когда стало сложнее перемещаться между палубами, я окончательно обосновалась внизу, устроившись между слонами и львами, где мне попеременно пели песни то гортанным рыком, то звонкими трубами.

Я подготовилась как могла – мне ведь всего однажды в жизни довелось держать на руках младенца. Норея принесла мне квадратные отрезы ткани и показала, как пеленать ребенка. Тренировалась я на Малакбеле, которому игра понравилась, и он лежал, задрав мягкие лапки, пока я его укутывала. Как это понравилось бы Самаэлю!.. Как он любил бы и баловал собственное дитя. Наверное, он нашел бы другой способ покинуть подземный мир, если бы узнал о своем отцовстве.

Я размышляла о возможности собственной смертности. Ведь если могла умереть Ашера, то и я, несомненно, тоже могу. Подходящий конец для первой женщины: погибнуть при родах, как многие другие.

* * *

День настал. У меня отошли воды, и хлынул поток, предвещавший новую жизнь. Боль пронзала меня молнией, подступая сначала с большими интервалами, потом все быстрее и быстрее. Мучительные волны накатывали одна за другой, не давая времени перевести дух.

«В муках будешь ты рожать детей своих!» – грозил Бог Еве. Но я была не от ее рода, меня проклятие не касалось. И все равно меня терзала боль.

До рассвета было еще далеко, и до прихода Нореи мне еще предстояло провести в страданиях много часов. Но она каким-то образом почувствовала мои муки и оказалась рядом, принесла тряпицы и теплую воду. Она жгла крошечные черные семена и давала мне подышать дымом, чтобы притупить боль, утирала мне лоб, заставляла ходить.

– Давай, девочка моя. Я это делала девять раз, и только двое родились мертвыми.

Меня не особо утешили ее слова.

Я прежде никогда не видела, как рожают люди. И понятия не имела об ужасе, о схватках, о жестокости самого процесса. Ни одна из матерей не предупреждала, что на самом деле означает дарить жизнь. Как же зла оказалась эта шутка – плевок в лицо всем женщинам, пародия на создание жизни легчайшим дуновением Его дыхания. Только мужчина мог придумать такое. Вот что оно на самом деле означает: ослепительный свет боли, жертва плоти, увечье ради созидания. Как можно было не сделать пытки из процесса рождения самого ценного – новой жизни?

После долгих стонов, выгибания дугой и жгучей боли, словно от раскаленных щипцов, исход наступил очень быстро. Норея утерла кровь с лица младенца и положила его, теплого и скользкого, на мою еще не успокоившуюся грудь.

Она перерезала связывавшую нас пуповину, но, когда связь была прервана, я почувствовала, что страх ушел и остались только нерушимые узы моей любви к младенцу. У него были отцовские черные глаза и такой же изгиб губ. Голову покрывали густые волосы. Любуясь крошечными ножками ребенка, я заметила дефект, который заставил лишь сильнее полюбить сына: второй и третий пальцы на обеих стопах срослись. Это делало его прекрасным. Уникальным.

Я пришла к заключению, что, если сумела перенести такое испытание, то наверняка бессмертна. Но смертен ли мой ребенок или божественен? И то и другое таило в себе проклятие. Если первое, то я увижу, как сын состарится и умрет. В конце концов он отправится в Шеол, где я не смогу его навещать. Если он родился как небожитель, то будет обречен, как и его родители, на вечное презрение мстительного Бога. Я внимательно осмотрела спину младенца, но не нашла и следов крыльев.

Слониха высунула хобот сквозь прутья и погладила нас обоих. Малакбел, маленький пятнистый страж, отступил к моим ногам, охраняя изножье постели.

Среди моих скудных пожитков все еще оставалось нардовое миро из Урука. Я помазала макушку мальчика несколькими каплями и благословила его как дитя Ашеры. После стольких лет мое назначение как первой матери наконец исполнилось. Я не помышляла о бремени материнства, но все же оно пришло. Величайший и самый обыкновенный из Ее даров.

Итак, мое дитя стало первым, кто родился в обновленном мере. Все произошедшее этого стоило: смерть, разрушительное наводнение, жертвы, новое начало. Я была рада, что мир очистился ради моего сына.

Обет

Я назвала его Асмодеем.

Младенчество сына прошло почти так же, как и месяцы в моей утробе: в темноте в раскачивающемся ковчеге. Что касается меня, то я была рада уединению. Неделями мы оставались вместе. Я пела малышу и качала на руках. Я наслаждалась тем, как его крошечные пальчики хватают меня, а ножки лениво тычутся в ребра, пока он сосет грудь. Мой разум очистился от злости и страха, так долго терзавших меня. Я находила умиротворение в удовлетворении нужд и желаний сына, в его неге, в моей радости от его совершенства. Но так не могло продолжаться вечно.

Когда Асмодею было восемь недель, Норея сообщила, что потоп отступает. Я уже почти и думать забыла о том, что лежит за пределами ковчега. Неожиданная весть вырвала меня из спокойного состояния, напомнила о неизбежной необходимости возвращения на твердую землю.

Норея сказала, что Ной выпустил голубя и тот вернулся с веточкой оливкового дерева в клюве.

– Значит, где-то есть суша?

Жена патриарха зацокала языком.

– Разуй глаза, Лилит! Это значит, что суша была всегда, но в другом месте. Разве может дерево выдержать несколько месяцев в соленом море? Его Бог, – она закатила глаза, – сказал, что весь мир будет затоплен. Вранье! Речь шла только о земле Сеннаар.

Я вспомнила пустынный песок, скользивший по щекам на южном ветру в те ночи, когда я сидела на крыше ковчега, и поняла, что Норея права.

– Что дальше? Ной направит ковчег к земле?

– Фу! Старому дурню не хватит духу управлять судном. У него совершенно нет воли. Остановимся там, куда нас прибьют волны.

– А мы? – Малыш сосал грудь, внимательно наблюдая за Нореей. – Как ты объяснишь присутствие неизвестных пассажиров, когда мы выйдем?

Глаза у женщины сверкнули, и она потрепала розовую щечку Асмодея.

– Ха, девочка моя! В том-то и красота воли Божьей. Она объясняет что угодно!

* * *

Норея оказалась права, как и всегда.

Когда ковчег с леденящим душу хрустом остановился, когда вода отступила и горные вершины и мокрые долины появились над волнами, я покинула судно, прижимая к груди новорожденного сына. Животные, оказавшись наконец на свободе, разбрелись по появившейся низкой растительности. Львы гордо вышагивали, слоны громко топали, овцы петляли, птицы радостно порхали по бескрайнему небу. Они все ушли, даже не обернувшись. За исключением Малакбела, который спрятался у меня под юбкой, когда я замерла у подножия сходен под пристальными взглядами праведного семейства.

Стояла гробовая тишина. И тут Норея бросилась на колени.

– Будь благословен Господь! Чудо! Узрите, как Всемогущий уберег эту мать и ее дитя во чреве Своего ковчега!

Ной ошеломленно смотрел то на свою жену, то на меня. Сыновья стояли разинув рты.

Норея била себя в грудь.

– Что это, если не знак Твоего милосердия?! – кричала она в небеса. – Ты послал нам обет, что Твой новый мир будет плодороден и изобилен! Хвала Тебе за это дитя – знак нам, слугам Твоим!

Сыновья стояли в неловком молчании, наблюдая за тем, как их мать с бессвязными бормотаниями бьет себя кулаками в грудь. Я знала Иафета по своим ночным бдениям под крики с его супружеского ложа. Он то стискивал зубы, то расслаблялся. Арадка не сводила с него глаз, но не с любовью, а с опаской. У Сима появились брюшко и рыжеватая борода. Лицо Хама было мягким и детским, обрамленное вьющимися темными волосами.

Тишину нарушила Самбет. Тонкая и гибкая, она, казалось, подплыла ко мне, чтобы обнять.

– Слава Богу, что вы с сыном спаслись! – Она взяла Асмодея у меня из рук и подняла его в лучах яркого утреннего солнца. – В твоей праведности нет сомнений, ибо иначе Он не благословил бы тебя таким прекрасным, здоровым мальчиком.

Нахалафа смотрела на моего сына с завистью. Ее рука невольно потянулась к животу. Арадка позволила себе бросить на меня мимолетный взгляд, после чего снова принялась ловить каждое движение мужа.

Ной, нехотя согласившись, стукнул посохом в землю. У подножия сходней он поставил алтарь и принес жертву.

– Всемогущий услышал мои молитвы! Никогда больше Он не обрушит гнев на этот грязный мир, а мы, со своей стороны, обязаны держать себя в чистоте. Таков наш уговор, ибо человек есть властелин всего, что ходит по земле, что плавает в воде и что летает в воздухе.

Я с трудом подавила отвращение. Тоже мне, властелин. Истинный потомок Адама. Новый мир начинается с ошибок прежнего.

Когда небо очистилось, в небе появилась огромная и великолепная радуга. По словам Ноя, это был знак Его прощения и любви.

Или обычное явление в солнечном небе после дождя – но об этом я предпочла умолчать.

Мы молились. Пока дым благовоний окутывал нас, тепло касаясь кожи ароматами расслабляющих трав Нореи, мы возносили хвалу за свое избавление. Хотя, наверное, не все по одному и тому же адресу.

Гора Арарат

Итак, я оказалась в самом центре этой полной противоречий семейки. Мой сын сидел у них на коленях. К ним он полз, их улыбок жаждал, их руки держали его, когда он учился ходить. Я пряла и ткала вместе с женщинами, ухаживала за пчелами и козами, бродила по холмам и долинам все расширяющего мира в сопровождении Малакбела.

Мы высадились в гористой местности, высокой и открытой всем ветрам. Когда летнее солнце прогнало воды потопа, появилась цветущая долина. Мы спустились туда и рубили березы, из которых строили сараи и жилища. Отдельный дом для каждой пары и один – для нас с Асмодеем. Как-то Ной и его сыновья спросили, прилично ли, богоугодно ли женщине жить одной без надзора мужчины. На это Норея только фыркнула.

– В прежние времена женщина не могла жить одна из опасения надругательства. Но разве Господь наш не утопил всех злодеев? Остались только праведники, всего четверо хороших мужчины на весь мир. Что ей теперь грозит? Кто из вас отважится поднять руку на ту, что выносила Его священное дитя и находится под Его защитой?

Не было нужды упоминать взрослого леопарда, моего стража и защитника, всюду следовавшего за мной по пятам. Малакбел коротко рыкнул, чтобы напомнить о своем присутствии.

Сим, Хам и Иафет уставились в пол. Ной смотрел в огонь. Возможно, в нем он видел головни своих прежних ковчегов, сожженных дотла его женой.

* * *

Первая зима выдалась тяжелой и долгой. У нас не было урожая, который можно было бы запасти. Мы выживали на остатках зерна из ковчега, на засоленной в изобилии рыбе, наловленной еще до того, как отступила вода, и сушеных абрикосах, сливах и инжире, которые запасли в первую осень. Во всяком случае, благодаря толстому слою снега, покрывшему гору и устлавшему долину, мы не испытывали недостатка в воде.

Мы с Асмодеем и Малакбелом спали в обнимку, чтобы согреться, потому что постоянно горящего огня едва хватало, чтобы не заледенели покрывала. Мы наблюдали, как под действием резких ветров и ревущих зимних бурь разваливался стоявший на горном склоне ковчег. К весне он исчез совершенно.

Когда снег растаял и стало теплее, мы обнаружили, что волны вынесли нас в очень удачное место. Гора когда-то была вулканом, и ее черная земля отличалась изобильностью и плодородием. Ледяной ручей нес пресную воду, кишевшую зеленоватыми голавлями и радужными форелями. Долина пестрела цветами: пурпурными лилиями, голубыми люпинами, оранжевыми тюльпанами, склонившимися, словно рыдающие невесты.

Мы стали выращивать дикие злаки вместо ячменя, посадили абрикосовые и сливовые сады. Норея выращивала свои изменяющие сознание травы на горном склоне, где высота усиливала их действие. Ной посадил виноград – первый, как он утверждал, однако уклонился от ответа на вопрос, откуда же тогда взялись семена и то вино, которое он пил в таком изобилии до потопа. Пока лоза не начала плодоносить, патриарх варил пиво и пил его в огромных количествах. Когда Норея за пьянство выгоняла мужа из дома, утром его часто можно было найти спящего голышом в козьем загоне с полной бородой навоза и соломы.

Так мы и жили, десятеро спасшихся после потопа. Все десять обитателей мира, по словам Ноя. Все десять обитателей земли Сеннаар, по словам Нореи. Мне было все равно. Я собиралась уйти, как только ребенка можно будет отнять от груди и он сможет идти рядом со мной в неизвестность.

Я не забыла о своей цели: отыскать пророка, обещанного Нореей. Вместе мы распространим истину Ашеры в новом мире.

Но оказалось, что наши перспективы сузились. Мой мир уменьшился до размеров сына. Прежние страхи за человечество, за женщин, приниженных и угнетенных упрямым Богом-захватчиком, теперь свелись к уходу за малышом.

Я обнаружила, что полностью погрузилась в повседневные заботы обыкновенной матери. Меня пугала любая опасность. Асмодей ползал на четвереньках, а я боялась, что он поранит нежные коленки о каменистую землю. Он начал ходить, и я следила, чтобы на пути не оказалось обрыва. Когда он ел, я кружила над ним, опасаясь, что он подавится. В голове я раз за разом прокручивала возможные причины неминуемой гибели сына, а он вел себя так, словно был несокрушим. Он бесстрашно шел к огню. Любопытство тянуло его убежать от меня в лес, населенный волками и скорпионами. Его зачаровывала текущая вода, и он пытался поймать ее руками, пока я стирала белье на берегу. Не раз я в последний момент успевала выхватить малыша из водоворота. Тонкая нить его жизни не обрывалась только благодаря моей неусыпной бдительности.

По мере того как расширялся его мир, росли и мои страхи. Со временем Асмодей начал безрассудно скакать на лошадях, отчаянно карабкаться по камням и скалам, плавать в бурных потоках ледяных горных ручьев.

Он уходил далеко из долины, туда, где его праща служила лишь слабой защитой от горных львов и медведей, расплодившихся после того, как они покинули ковчег.

И это были только природные угрозы. Я ничего не говорю об угрозе от тех людей, среди которых мы жили. Не все из них верили, что мой сын священен. Не все из них желали ему добра.

Потомки Ноя

Теперь мы принялись плодиться и размножаться. Пока мой сын вырастал в прекрасного юношу, число людей удвоилось, а затем и утроилось. Мы стали деревней на тридцать две души.

Самбет родила пятерых сыновей: Елама, Ассура, Арфаксада, Луда и Арама. Благодатная новая земля положила конец постоянным выкидышам Нахалафы, но ее бедствие сменилось изнуряющей угрозой постоянных беременностей. Она родила Куша, Мицраима, Фута и Ханаана. Арадка, чье тело с виду едва было готово справиться с задачей, принесла Гомера, Магога, Мадая, Иавана, Фувала, Мешеха и Фираса.

То были мальчики, чьи имена остались в истории. От них пошли племена людей: лудим, анамим, легавим, нафтухим, патрусим, каслухим, кафторим (откуда вышли и филистимляне), иевусеи, амореи, гергесеи, евеи и хамафиты.

Имена девочек, которые тоже участвовали в создании племен, в истории не сохранились. Поэтому приведу их здесь. Дочерей Самбет звали Элишева и Васемафа. Нахалафа родила трех девочек: Серах, Фамну и Мегетавеель. Арадка, чье чистое личико и хрупкое тело пострадали от рождения семерых сыновей, наконец произвела на свет девочку: младшую в нашем клане, милую, доверчивую Ану.

Всего двадцать три ребенка, включая моего Асмодея, теперь уже юношу семнадцати лет. Рожденный среди животных на ковчеге, он вырос с любовью ко всем существам в мире. При виде псов Иафета, посаженных на цепь у столба под полуденным солнцем, у сына на глаза наворачивались слезы. Он охотился, но никогда не убивал олених, опасаясь, что будут голодать оленята. Одна из хижин была битком набита спасенным им зверьем. Ягнята, отказавшиеся от молока. Щенки, самые слабые в помете, которых Иафет иначе утопил бы за ненадобностью. Куда бы ни шел Асмодей, псы следовали за ним – как и малые дети из числа потомков Ноя. Мой сын был вожаком стремительной стаи из людей и собак.

Меня же так до конца и не приняли в семью. Я была чужой – безмужняя женщина.

– Откуда ты родом? – однажды спросил у меня Иафет. – Давай, мне-то ты можешь рассказать! – Он рассмеялся, будто ворон закаркал. – Кто отец паренька?

Я сказала ему, что жила недалеко от долины Ноя. Однажды услышала голос прямо в голове, который сказал, что я жду ребенка и должна спрятаться в ковчеге. Это было чудесное рождение, непорочное зачатие. Отца не существует.

– Брось, Лилит. Ты же знаешь, что я в это не верю. – Иафет решил сменить тактику, надеясь застать меня врасплох. – А почему ты не стареешь? Ты так же молода, как и в тот день, когда мы сошли с ковчега.

Я улыбнулась, словно принимая комплимент.

– А… Мужья старят женщин, – был мой ответ. – Я сохраняю молодость, потому что свободна.

Хам отличался от прочих мужчин. Он был любимчиком Нореи – на него она изливала всю привязанность, которой были лишены Сим и Иафет. Мать готовила похлебку с бараниной и ячменем только для него. Только для него она сама делала одежду, говоря, что Нахалафа не слишком искусна в ткацком мастерстве. Не было ничего удивительного в том, что она любила кроткого и доброго Хама. Он никогда не кричал, как его грубые и сварливые братья. Никогда не позорил себя пьянством, как отец. У него был чистый и приятный голос, который он повышал лишь во время пения у алтаря. Хам предпочитал одиночество компании родни, а когда подрос Асмодей, легко подружился с ним. Он подарил мальчику самку ястреба-перепелятника, которую поймал, когда та пыталась утащить цыпленка. Вместе Хам с Асмодеем уходили на охоту в леса и обширные пустынные долины за ними.

Единственный интерес Сима и Иафета к моему сыну состоял в том, чтобы сделать из него воина. Как прежде Адам, они готовились к войне с воображаемыми врагами. Сим, кузнец, изготовил для Асмодея меч и сошелся с ним в бою. Я наблюдала, вне себя от волнения, как мой проворный сын уклоняется и отбивает удары. Однако мальчику не хватало смелости атаковать самому, и он не нанес ни царапины.

Женщины следовали за Нореей и по-своему приняли меня. На самом деле у нас не было другого выбора, кроме как жить в мире. Даже вражда между Нахалафой и Арадкой со временем сгладилась: так снег выравнивает перепаханное поле.

Вместе мы принимали роды, делали компрессы для врачевания истерзанной материнской плоти. Как Норея для меня на ковчеге, я жгла семена травы азаллу, чтобы облегчить муки роженицы. Я благословляла и помазывала каждого младенца нардовым миром, посвящая их всех Ашере.

Вместе мы скорбели по новорожденным, которых потеряли: четверых до или во время родов, еще шестерых – прежде чем они встали на ноги. Мы хоронили детей на горе в небольшой пещере, чтобы защитить могилы от бушующих ветров и зимних снегопадов. Десять крошечных холмиков, всегда украшенных свежими цветами и памятными подарками: детскими погремушками, чашечками, тряпичными куклами. Мужчины на эти похороны не приходили. Их заботили только мальчики, да и то лишь когда подрастут. Часто я поднимала голову, оторвавшись от ухода за ульями или сбивания масла, видела одинокую фигуру на горной тропке и понимала, что это Самбет, Нахалафа или Арадка идет оплакивать своих мертвых детей.

Глядя на них, я осознавала всю полноту двойного проклятия Евы: агонии родов было недостаточно, ее заставили подчиняться супругу, чтобы лишить возможности избежать мук. «Муж будет господствовать над тобою!» – прогремел Бог. Он поставил женщину лишь немногим выше животных, заставив трудиться на хозяина ценой собственного здоровья и счастья. Даже ценой счастья материнского, потому что женщины не могли позаботиться о выживших детях – слишком много их было, слишком ослаблены были матери постоянными беременностями и утратами.

Только я не была вовлечена в этот бесконечный цикл: насильственное и безрадостное совокупление, трудности и хвори беременности, опасности родов и скорбь по умершим детям. Мне хватало времени любить Асмодея и заботиться о нем, защищать его и наслаждаться его обществом. Я свыклась с необходимостью жить со всеми своими страхами, как с ценой жизни сына. Какой у меня был выбор? По ночам, когда Асмодей мирно спал рядом, я злилась, что он умрет раньше меня. Но мне и так повезло: мой ребенок хотя бы поживет, прежде чем умереть, – в отличие от сонма погибших младенцев Самбет, Нахалафы и Арадки.

И мы жили вдвоем очень счастливо. В конце каждого дня мы уходили к себе в хижину и отгораживались дверью от праведных. Асмодей возвращался к очередному замыслу: то мастерил коня на колесиках для младших детей, то совершенствовал конструкцию пращи. Малакбел вытягивался у огня. Я тоже занималась резьбой: нагая женщина с полными грудями, треугольник на месте лона; на голове длинные вьющиеся волосы увенчаны полумесяцем, напоминающим бычьи рога. Раз за разом я делала своих идолов из камня, из дерева и глины, а затем выставляла их на каменную плиту очага: целая армия Ашер. Закончив работу, я выходила с кубком вина в розовый сад, который посадила из семян, взятых в Уруке.

Самбет, Нахалафа и Арадка были всего этого лишены, обреченные провести молодость в постоянных муках родов и смотреть, как умирают их дети. У них не было времени для роз, теплого очага или вина. Им было запрещено отказывать мужьям в праве на соитие, хотя результатом этого становились лишь боль и несчастья.

Яхве завещал: «Плодитесь и размножайтесь!» Мужчинам это не стоит ничего, а женщинам стоит всего.

Под ярмом мужчины, для которого продолжение рода не несло ни боли, ни опасности, а только удовольствие, у женщин не оставалось иного выбора, чем раз за разом проделывать путь к пещере скорби.

* * *

– Неужели ничего нельзя для них сделать? – спросила я Норею.

Нахалафа только что потеряла очередного мальчика. Младенец выжил при родах лишь для того, чтобы скончаться в колыбельке три недели спустя. Он выглядел слишком умиротворенным для похорон, словно просто спал. Нахалафа кричала и бредила. Ее не стали брать в пещеру. Она не видела, как упокоился ее сын.

Стояло прекрасное раннее летнее утро. Мы мололи зерно, рядом пела река, а Малакбел, на старости лет обленившийся, нежился на солнце у моих ног. Норея отдала мне ключи от амбара. Моя работа заключалась в том, чтобы тот всегда был полон. Мне одной было поручено прогонять воющих волков голода. Норея насыпала зерно на жернов и энергично принялась за работу. Ей уже давно пошел седьмой десяток, но она была по-прежнему полна сил и злости.

– Таков их удел. Мы должны рожать детей, а кто, кроме трех моих невесток, на это способен?

– Но так много? И так часто, без передышки?

– Дети умирают, – пожала плечами она. – Их нужно заменять.

– Может, они бы не умирали, если бы их матери не были так истощены!

Норея закатила глаза.

– Им пока нельзя останавливаться. Девочек слишком мало. Они нужны нам – или ты забыла о своем задании?

– О моем задании?!

Она утерла пот со лба. Мы мололи зерно с самого рассвета.

– А как ты думаешь, кому ты передашь огонь своей мудрости, если не этим девочкам? Их всего шесть. Всего шесть на целый мир!

– На Сеннаар.

– Это и есть наш мир.

– Значит, ты обречешь Самбет, Нахалафу и Арадку на вечные муки лишь для того, чтобы они произвели на свет девочек, которые будут проповедовать за тебя? – Я махнула в сторону Сима и Иафета, мастеривших в деревне новые столбы для алтаря: – Ты не лучше их, считающих своих жен всего лишь племенными кобылами.

Она посмотрела на Сима, который шлифовал вырезанные из акации рога, венчающие алтарь.

– Лилит, – вздохнула она, – я хочу преобразить новый мир. Если этими глупыми женщинами нужно пожертвовать, так тому и быть. В любом случае я понятия не имею, чем я могу тут помочь.

Я ссыпала муку из ручной мельницы и добавила свежее зерно.

– Я наблюдала за тобой, – дрожащим голосом произнесла я. – Ты знаешь свойства каждой травки, каждого корня, каждого листа в этих местах. Ты толчешь, кипятишь, растворяешь, делаешь средства от всех болезней, которыми мы страдаем. Ты выращиваешь лекарственные травы так, чтобы они стали вдвое сильнее прежнего. Нет такой хвори, которую ты не умеешь лечить. Ты отделяешь быков от коров, когда не хочешь телят, отделяешь баранов от овец. Не говори мне, что не знаешь, как прервать беременность!

Я сбросила жернов в реку. Глупый поступок – найти другой такой хороший камень будет нелегко. Малакбел почувствовал мою злость и потопал за мной, оставив Норею сидеть с открытым ртом.

Я поднялась к пещере, где мы хоронили детей, и посмотрела сверху на наше поселение. Нахалафа недавно побывала здесь: прядь ее волос, сплетенных в шнурок, лежала на свежей могиле ее младенца. Где они теперь, эти дети? Среди орущих и вечно недовольных младенцев Шеола. Здесь, в окружении мертвых, я размышляла, в чем же состоит смысл мудрости, если не в том, чтобы освободить женщин от гнета и помочь им избегнуть участи производства детей, словно животных на ферме.

Норея была права: я позабыла о своей задаче. Крутила жернов, вместо того чтобы работать с умами. В заботе об Асмодее я замкнулась в себе, забыла о Ее плане. Наделенные мудростью Царицы Небесной, все женщины смогут избегнуть ада на земле.

Далеко внизу, в долине, я увидела сына. За ним, как всегда, следовала толпа детей и собак. Они бежали в лес, чтобы проверить силки и потренироваться в стрельбе из пращи. Ребятишки впитывали каждое слово Асмодея, тянулись к нему, словно цветы к солнцу. Элишева, старшая из девочек, была рядом с ним, по обыкновению держась так близко, что между ними едва ли можно было просунуть ячменную соломинку.

Там же была и Норея, согнувшаяся в три погибели в попытках нащупать в реке жернов. Сим все еще работал над алтарем. В тени фигового дерева Ной сидел в обнимку с кувшином вина. Хам ушел далеко со своим стадом. А Иафет был на краю деревни и наблюдал за Асмодеем и Элишевой, как и я. И увидел, как их руки потянулись друг к другу слишком рано, прежде чем молодежь скрылась за спасительной опушкой леса. По спине у меня пробежали мурашки леденящего ужаса.

Я никогда не была настоящей провидицей. Лишь травы и волшба Нореи помогли мне предвидеть потоп. Ни до того, ни после я не обладала даром пророчества.

И все же в тот миг меня посетило прозрение. Я в точности увидела, чем все закончится.

Роща

Я вернулась к своей задаче с решимостью паука, занятого починкой порванной паутины. Начала я с трех женщин и шести девочек, а также младших мальчиков: остальных у нас отняли в нежном возрасте семи лет, когда забрали от матерей, чтобы учить мужской жизни.

Каждый день после полудня, когда Ной пил, а Сим, Хам и Иафет дремали после утренних трудов, мы уходили из деревни в рощу за лесом. Самбет шла медленно, рука об руку со своими дочками – Элишевой, имевшей ту же изящную походку и отсутствующее, мечтательное выражение лица, и шумной смешливой Васемафой. Нахалафу тащили за руки ее девочки: умница Серах, арфистка Фамна и Мегетавеель, умевшая подражать кому угодно. Арадка, радуясь возможности на несколько бесценных мгновений сбежать от Иафета, со смехом скакала, неся на плечах малышку Ану. Младшие из мальчишек, Ханаан, Арам и Фирас, бежали впереди всех, фехтуя на палках и устраивая друг на друга засады в кустах.

Среди серебристых берез и древних дубов, где над нами порхали рыжебокие вьюрки, а с веток смотрели глазами-бусинками белки, я говорила о Святой Матери, о той роли, которую Она нам уготовила, о Ее природном законе. Я рассказывала женщинам, что все это означает. Что они равны своим мужьям, а не их слуги и не помощники (это слово по-прежнему разжигало злость у меня в груди, словно огонь в печи).

Я рассказывала об их предках, нагих и безгрешных, в Эдемском саду. О том, как Ашера выбрала женщину, чтобы наделить ее даром мудрости. О том, что их праматерь Ева принесла в мир разум, а не грех. Что они должны использовать добытую с таким трудом мудрость, чтобы задаваться вопросами, совершенствоваться и развиваться, а не принимать и превозмогать. Что мужчины называют непокорность Евы грехом, хотя это ее величайшая добродетель.

Со временем мы подошли к вопросу, который беспокоил женщин больше всего: о том, что всякая жизнь бесценна, но творение – это сила, использование которой требует умеренности, а не слепого упорства без внимания к собственному здоровью и заботы о нем. Что мудрость требует выбирать, когда и как часто приносить новых младенцев в мир: сила давать жизнь идет вместе с правом отказывать в этом. Что точно так же, как они защищают своих детей, необходимо защищать и этот живой мир, который кормит нас, а не господствовать над ним, не эксплуатировать его. Я рассказывала им, что их тела не мерзки и не грешны, что эти утверждения – ложь, навязанная, чтобы лишить нас права распоряжаться своим чревом. Что кровь, которую мы проливаем, есть источник всей жизни: она священна, а не дурна.

Нужно было еще многое, очень многое рассказать.

Женщины были готовы слушать, но никак не откликались. Они напоминали камешки на дне реки, неподвижно и безразлично лежащие под потоком, проносящимся над ними.

Понемногу я начала неохотно признавать правоту Нореи: ее невестки глупее ослов. Наверное, стоит отправить их по домам прясть. Лучше потратить время на девочек.

Но однажды Арадку наконец прорвало.

Она снова была беременна, в двенадцатый раз за семнадцать лет, и придерживала ладонью огромный живот, который свешивался с бревна, где она сидела, широко расставив ноги. Ей было уже тридцать два, и она совершенно лишилась сил.

– Тогда где же Она?! – требовательно воскликнула Арадка. – Как ты можешь говорить, что у меня есть защитница, если мы Ее ни разу в жизни не видели? Почему Она молчит? Какой силой Она на самом деле обладает?

Я споткнулась на первом же препятствии. Что тут скажешь? Что Ашера мертва? Что я сама убила Ее медлительностью и нерадивостью?

– Вы не услышите Ее. Враги заставили Царицу Небесную скрыться. Но, чтя Ее законы, вы будете помнить о собственной ценности.

– И что толку? – закричала Арадка, заметив мое сомнение и разочарование. – Нет! Все так, как я и думала. Мы одни. Тебе-то хорошо: над тобой нет хозяина, и это заметно. Ты сохранила молодость и красоту. – Остальные женщины уставились на меня, словно впервые это заметили. – А теперь посмотри на меня! Кто меня услышит? Кто покарает моего мучителя? Как я могу отказать тому, кто больше и сильнее меня? У него есть живой Бог, подкрепляющий его права, и братья, которые помогут ему. А меня защитить некому! Некому!

* * *

Арадка некоторое время не приходила в рощу. Вместо этого она навещала могилы в пещере или бросала камни в стремительную реку. Мы брали с собой Мешеха и Фираса, но Ана никогда не соглашалась ходить без матери.

Мои уроки продолжались, и девочки постарше становились более словоохотливыми.

– Мне кажется, что судьбу женщины решает выбор ею мужа, – сказала однажды Элишева, когда мы сидели на бревнах в роще. – Арадке не повезло, – сидевшие позади нее Самбет и Нахалафа опустили головы, – но меня ее мучения обойдут стороной, потому что я выйду замуж за того, кто любит меня. – Она ухмыльнулась с тем самодовольным видом, который так легко дается юным, радуясь, что поняла то, чего, как она полагала, не понимает Арадка.

– Глупая девчонка! – Самбет бросила в нее шишкой. – Думаешь, у тебя – или, если уж на то пошло, у меня – будет выбор, за кого пойти?

Ухмылка Элишевы померкла, щеки залились алым румянцем. Трудно было ее винить. Старшая из девочек, она не догадывалась, что ее ждет. Самбет это знала, Нахалафа – тоже, судя по тревожным взглядам, которые она бросала на собственных дочерей, по беспокойным движениям рук, сложенных на коленях, и пальцев, пощипывающих кожу на ладонях.

Я беспомощно наблюдала, как растет привязанность Асмодея и Элишевы друг к другу. Они старались хранить свои чувства в тайне, но я все видела. Как они часто вместе не показывались у алтаря, когда там жгли приношения. Как Элишева приходила растрепанная и раскрасневшаяся к загону для коз на утреннюю дойку, не отряхнув сухие листья и мох со спины своего одеяния. Как Асмодей не сводил с нее глаз, когда она проходила мимо, неся молоко на маслобойню. Как он проскальзывал туда, когда, как ему казалось, никто этого не видел, и их головы – одна темная, другая светлая – скрывались за маслобойкой.

Но наблюдала за ними не только я. Куда бы ни пошла Элишева, за ее счастливой, сияющей фигуркой неотступной мрачной тенью следовал хмурый Иафет. Молодые любовники двигались тропой радости, не замечая собирающуюся над ними черную тучу.

* * *

Однажды днем, когда мы выходили из деревни, Арадка, сидевшая на скамейке возле своей хижины, подняла голову, взяла за руки Ану и встала, чтобы присоединиться к нам.

В дверях, заполняя весь проем, возникла кряжистая фигура Иафета.

– Куда это ты собралась?

Арадка застыла и перевела взгляд с нас на своего мужа.

– В лес, – ответила за нее я.

– Я не тебя спрашиваю! – Он пристально смотрел на жену, которая сжалась под его взглядом.

– Мы должны подготовить девочек к брачным обязанностям, – живо ответила Самбет.

– Тогда Арадка вам без толку. Это горе, а не жена. Какой мужской жезл не утратит силу при виде такой жалкой, изнуренной твари? Ты останешься! – Он щелкнул пальцами и указал на скамейку, словно давая команду собаке.

Элишева подошла и взяла Арадку за руку.

– Она нужна мне. Она моя тетя.

– И наша сестра, – заявила Нахалафа, принимая Ану из рук Арадки, которая еле удерживала вырывающегося ребенка.

Элишева поспешила увести Арадку как можно быстрее, насколько позволял тяжелый живот бедняжки.

Иафет сжал кулаки.

Мы с Нореей почти не разговаривали после нашей ссоры у реки. Теперь же она вышла из тени фигового дерева, отложила веретено и обратилась к сыну. Мы не стали терять время, слушая, что она говорит, и поспешили уйти, пока Иафет снова не обратил гневный взгляд на жену.

В роще Самбет рассказала нам о своем детстве далеко на западе, в стране оливковых деревьев и смоляного вина (она тоже посмеивалась над утверждениями Ноя, будто это он изобрел виноделие), где девочки плавали, бегали и боролись наравне с мальчиками. Я и забыла, что невестки, как и я сама, были чужестранками, привезенными сюда ради свежей крови и плодовитых утроб. Мужчинам это было очень даже удобно: куда проще запугивать жен вдали от всех тех, кто их любил. Лишенные родных, оставались ли они вообще людьми? Всего лишь сосуды, вынашивающие детей для своих хозяев.

Когда мы собирали вещи – тряпицы, в которые заворачивали шафрановые лепешки, маленький барабан, на котором отбивали ритм во время молитвы, кувшины с водой и вином, – подала голос Серах, двенадцатилетняя старшая дочь Нахалафы, остроглазая и задумчивая.

– Если женщины когда-то были богами, могут ли они стать пророками или жрицами? – спросила она.

Наконец-то! Первый плод на моей лозе! Я притянула девочку к себе.

– Разумеется! И ты станешь первой. – Я положила ее ладонь на ствол крепкого дуба, дав ощутить борозды и выступы на коре. – Деревья станут твоими алтарями в лесах, на холмах и на высоких местах – везде, где растут, потому что все растения священны для Ашеры. Как Она и как ты, они дают жизнь, приносят плоды и питают.

«В другой раз, – подумала я. – В другой раз я расскажу ей о могущественной жрице из храма Луны в Уруке. О жрице со змеями в руках у блистающего моря Аласии. О тех женщинах из долины ее предков, что собирали шафран для пропавшей Царицы Небесной».

Арадка

Вспоминая о том, что случилось дальше, я испытываю скорбь великую, как гора, нависающая над тропой, которая привела меня туда. Потому что следующего раза не было. Никаких больше тайных встреч в роще. Тот первый цветок, пробуждение Серах, стал и последним.

Все началось в тот день, когда я проснулась до рассвета от детского крика. В полусонной панике я огляделась, чтобы убедиться, что Асмодей в безопасности, и только потом вспомнила, что он уже не ребенок и отправился купаться на реку, собираясь на обратном пути проверить кроличьи силки.

Нет, звук доносился снаружи, от пресса для оливок. Со стороны жилища Иафета. Арадка уже вот-вот должна была родить. Я ожидала вызова в любой момент, готовилась услышать крик новорожденного. Но это был вопль ребенка постарше, скорбный и безутешный.

Когда я прибежала туда, Норея стояла на коленях возле невестки. Та лежала на холодном полу в луже крови и смотрела в потолок невидящим взглядом. Ноги у Арадки были согнуты, большой живот выпирал. У меня перехватило дыхание.

– Что случилось? – спросила Норея.

– Ничего! – воскликнул Иафет. – Она упала.

Ана, заливаясь слезами, забилась в темный угол.

Прибежали Сим, Самбет, Хам и Нахалафа. В соседней комнате молча стояли маленькие сыновья Арадки. Они вздрогнули, когда отец подошел утешить их. Самбет обняла Ану.

– Убирайтесь! – махнула окровавленной рукой Норея. – Все убирайтесь! Кроме тебя, Лилит. Мы должны спасти дитя.

Она вскрыла беременную, словно теленка на заклание. Я затерла кровь соломой, закрыла невидящие глаза Арадки и взяла ее за еще теплую руку. Что за карикатура на обычные роды!

Норея раздвинула ей живот, словно снимала шкуру. Сверкнули внутренности. Норея порылась внутри тела и достала оттуда плод, худой и серый. Пуповина обернулась вокруг его шеи, словно удавка.

* * *

Мы похоронили их в пещере, положив младенца на руки Арадке. На могилу я принесла венок из роз. Могильный холмик казался грубым, слишком большим среди детских захоронений. Асмодей держал меня за руку, пока Норея возносила молитвы. Что тут можно было сказать? Жалкая жизнь, полная страданий. По крайней мере, она закончилась. По крайней мере, Арадке не пришлось самой хоронить этого младенца. У него одного из всех погибших братьев и сестер будет мать, которая утешит его в безрадостном Шеоле.

Никогда еще не было в мире более печальной траурной процессии. Восемь детей, оставшихся без матери, ковыляли вниз по склону. Иафет шел один. Его братья держались позади, мать отказалась даже коснуться его. Когда мы достигли деревни, она взяла на руки Ану, не проронившую ни слова после смерти матери.

– Теперь девочка будет жить со мной. Ей нужна женская забота.

Иафет не возражал.

* * *

Я ожидала этого, как первых капель дождя после раската грома. После двух недель траура, в конце утреннего жертвоприношения, Иафет заговорил:

– Мне нужна жена и мать для моих сыновей.

Я ощутила накатывающую панику. Завитки дыма, поднимавшегося над алтарем, ударили мне в нос и горло.

– Элишева уже взрослая. Я выбираю ее.

Я резко вдохнула, а Элишева издала горестный крик. Самбет задрожала и покачнулась. Асмодей напрягся и посмотрел на меня.

Ной ударил посохом в землю и обнял внучку.

– Наша первая свадьба! Великая радость! Этот союз, несомненно, будет благодатен.

– Но он же мой дядя! – выкрикнула Элишева. – Это неправильно и наверняка запрещено!

– Все мужчины в мире приходятся тебе дядьями и двоюродными братьями. За кого еще ты, по-твоему, пойдешь замуж?

Девушка выдала себя, бросив взгляд на Асмодея.

Иафет взорвался:

– Безотцовщина! Сын шлюхи! Он отмечен дьяволом: у него по четыре пальца на ногах!

Норея влепила ему пощечину. Иафет схватился за наливающийся красным след от пятерни.

– Что скажешь, брат? – требовательно обратился он к Симу. – Отдашь за меня дочь?

Самбет ухватилась за эту тонкую соломинку:

– Он говорит «нет»! Разве не так, муж мой?

Сим неловко закашлялся.

– Не смей отвечать за него! Брат, говори!

– Элишева готова к замужеству, – пробормотал Сим. – Ей нужен муж. Иафету нужна жена.

– Трус! – бушевала Самбет. – Мы все видели, что он сделал с Арадкой!

Она увела дрожащую дочь.

Асмодей удостоил меня гневным взглядом за молчание и поднял руку, прося слова.

– Почему не я? Я уже взрослый и полон сил. Разве у Иафета недостаточно детей?

– Он мой сын! – дрожащим старческим голосом воскликнул Ной. – Я патриарх и один признан праведным. Мое семя даст начало племенам человеческим. Моих потомков будет столько, сколько звезд на небе, сколько песчинок на морском берегу!

Норея махнула рукой в сторону уходящей Элишевы.

– Она тоже твое семя, олух! Ее дети будут от твоего рода, за кого бы она ни вышла. Или она не в счет, как и прочие дочери, когда тебе было приказано спасать отпрысков своих?

– Вы забываете, – обратилась я к Ною, – что Асмодей тоже был спасен. Разве Всемогущий не направил меня на ковчег, чтобы мой ребенок выжил, чтобы его семя процветало так же, как и ваше?

Иафет плюнул мне под ноги.

– Думаешь, мы поверим в эту чушь? Кто ты такая, чтобы говорить с моим отцом? Незамужняя женщина, упрямая и капризная!

– Хватит! – крикнул Ной. – Я попрошу у Всевышнего знак, чтобы выбрать, кто из двоих, Иафет или Асмодей, станет мужем Элишевы.

Вы и без меня знаете, чем кончилось дело. Я даже не слушала, в чем состояло откровение, когда о нем объявили. Наверное, голубка присела на хижину Иафета. Или дым от сжигаемых приношений потянулся в его сторону. Или мул обличительно заржал, когда Асмодей проходил мимо.

Интересно, что знаки всегда оказываются в пользу того, кто их толкует.

Проклят Ханаан

Итак, они поженились – Иафет и Элишева.

До чего же неуместно невесте рыдать всю свадьбу, ее матери плакать, отцу отводить глаза в сторону, а бабке браниться вполголоса. На женихе не было венца, потому что мать отказалась его делать.

Радость жизни покинула Васемафу, которая поняла, что дальше наступит ее очередь. Прежде веселая девушка, чей смех наполнял деревню, теперь она украдкой наблюдала за мужчинами вокруг свадебного стола. В чьи руки угодит она?

Асмодею было невыносимо видеть свадьбу, и на все три дня пиршества он ушел из деревни с Малакбелом. Вместе они отправились вниз по реке, к пастбищам и низинам.

На закате третьего дня Элишева переехала в дом мужа. Она пересекла деревню, плетясь за родителями со склоненной головой и закрытым лицом. Не хватало только ярма и уздечки.

Стоял сезон сбора оливок, и я была рада предлогу остаться у большого каменного пресса рядом с жилищем молодоженов. Поднялась полная кроваво-красная луна, осветившая корзины со свежесобранными плодами у моих ног. Сквозь скрип копыт осла, крутившего огромный жернов, я слышала, как кулаки Иафета бьют по телу жены.

Но самое ужасное всегда приходит неожиданно. Оно подкрадывается, когда мы смотрим в другую сторону. И пока я наблюдала за домом новобрачных, в другом месте всходило семя моей собственной трагедии, распространяя корни под фиговым деревом, где распластался пьяный Ной.

И случилось так, что на следующий день после завершения той злосчастной свадьбы на наше поселение обрушилось второе бедствие.

* * *

Три дня Ной наливался вином по уши. Он почти не выходил из-за длинного стола возле виноградника, только по ночам ложился подремать прямо на землю, будто беспомощный младенец. Мы не обращали на него внимания, привыкнув к такой картине. Но наутро после того, как Элишева переехала в дом Иафета, меня разбудили крики и смех.

Хам спешил прочь от виноградников к своему жилищу. Лицо у него было багровым, темные кудри разметались по плечам. Позади на нетвердых ногах стоял растрепанный отец. Его одежды были изодраны, и в них зияли дыры, выставляя наготу напоказ. Ной тыкал пальцем вслед уходящему сыну.

– Позор! Он осквернил меня!

Распахнулись двери, на улицу высунулись заспанные лица. Мокрые мальчишки, возвращавшиеся с реки, остановились как вкопанные. Норея вышла из своего жилища с Аной на руках.

– Что еще за глупости, старик?

– Он подошел ко мне, – причитал Ной, – и увидел меня нагим. Он осквернил священный завет между отцом и сыном. Грязное беззаконие! Нечестивый Хам!

– Да мы все видим тебя нагим! – заорала Норея. – Прикройся, осел бесстыжий!

– Я хочу сказать, что он пытался познать меня! – верещал патриарх. – Возлечь со мной, как мужчина с женщиной!

– Я пытался отнести тебя в постель, – простонал Хам. – Чтобы ты перестал позорить сыновей своих и смущать внуков своих беспробудным пьянством. Но ты решил позориться дальше, безмозглый старый козел!

Ноя было уже не унять.

– У моего сына противоестественные желания, мы все это знаем и помним его преступление до потопа! Он – скверна!

Сим и Иафет вышли из своих домов. Отводя глаза, они завернули отца в одеяло и повели его прочь, а тот все продолжал орать и размахивать руками в сторону Хама. Когда патриарха привели к дому, Норея не пустила мужа внутрь, и его отвели в жилище Сима. Хам скрылся в своей хижине. Мальчишки разошлись по домам поесть. Кроме сыновей Сима, которые неловко топтались на пороге, не желая видеть деда в неприличном виде. Я позвала их и накормила всех пятерых, пока они сидели, молча скрестив ноги, на полу моего жилища.

* * *

Разве Ною не было стыдно? Разве не хотелось ему бежать прочь из деревни, чтобы не встречаться с нами взглядами, укрыться в темной пещере и вечно сожалеть о своем пьяном бесчестии?

Позднее в тот же день, к вечернему жертвоприношению, он вышел из хижины Сима трезвым и одетым и направился к алтарю как ни в чем не бывало.

Мы все присутствовали там: Хам, разгневанный сын, прикусивший язык; Норея, насмешливая жена, нетерпеливо притопывающая ногой; Элишева, юная невестка с покрасневшими от слез глазами. Асмодей тоже вернулся из странствий по долинам, но держался поодаль, и мне было больно видеть его уныние и боль.

Сим принес безупречного годовалого ягненка. Ной забил его, оросил кровью алтарь и возложил тушу на огонь. Перед камнем он разлил винное приношение.

Хам ждал извинений, раскаяния отца за безумные обвинения. Но его постигло жестокое разочарование. Потому что в завершение ритуала Ной указал пальцем на Ханаана, младшего из сыновей Хама, мальчика пяти лет от роду.

– Проклят Ханаан! – взревел Ной. – Раб рабов будет он у братьев своих!

Нахалафа притянула ребенка к себе. Мальчик, поняв, что все смотрят на него, уронил сосновую шишку, которой играл, и расплакался.

Ной не умолкал.

– Благословен Яхве, Бог Симов! Ханаан же будет рабом ему! Да распространит Бог Иафета! Ханаан же будет рабом ему!

– Скажи что-нибудь! – закричала Нахалафа на мужа. – Нельзя же вот так стоять, пока он проклинает нашего сына!

– Что я могу сказать? – Хам возвел очи к небесам. – Он спятил! Его слова – что блеяние козла и ослиные крики!

– Тогда ты должен что-нибудь сказать, – обратилась Нахалафа к Симу. – Скажи, что не принимаешь проклятие Ноя. Что не возьмешь рабом сына своего брата.

– Я не могу спорить с отцом, – ответил трусливый Сим.

Нахалафа даже и не пыталась упрашивать Иафета, которому зрелище доставляло удовольствие. Норею она тоже просить не стала. Она взяла на руки ревущего про́клятого сына, велела его братьям и сестрам подниматься с пола и вернулась в свою хижину. Хам последовал за ней. Грохот, крики и детский плач доносились из их жилища до поздней ночи.

* * *

– Думаю, нам пора уходить, – сказала я Асмодею, когда мы сидели у согревающего очага, слушая треск бьющихся горшков и жалостные вопли из соседнего дома.

Сын положил ложку и опустил миску с похлебкой на колени.

– Уходить? А куда мы пойдем? Мы прожили здесь всю мою жизнь.

Я никогда даже не намекала ему, где и как жила до его рождения, а ему самому не приходило в голову спросить. Неужели ему не было любопытно, как вышло, что только мы в деревне не были родней Ною?

– Есть… другие места, – осторожно сказала я. – Другие деревни, даже города далеко отсюда. Нам не обязательно жить в одиночестве.

Самаэль хотел отправиться в Хараппу или на Кафтор, к сияющему дворцу Кносса. Может, они тоже погибли в потопе? Сохранилась ли там жизнь? Или, может, она есть в других местах, более далеких, которые я видела, когда была благословлена крыльями? Северные степи, жаркие джунгли, огромный красный континент на юге – наверняка они сохранились. Я слишком долго торчала в Сеннааре и пренебрегала остальным миром. А мне еще нужно найти пророка.

Асмодей посмотрел в окно в сторону дома Иафета, где пятнадцатилетняя Элишева теперь изображала жену его дяди, приемную мать собственных двоюродных братьев и сестер.

– Какое мне дело до других мест? Пожалуйста, мама… Я не могу ее бросить.

– Ты не сможешь этого вынести. Ее подвергнут насилию и унижениям. Будет только хуже, не лучше.

Сын помешал остывающий суп, вылавливая остатки жирного мяса.

– И можешь даже не думать о женитьбе на других девушках. – Я отставила свою миску на камень, чтобы Малакбел долизал остатки. – В деревне Ноя никогда этого не допустят. Мы всегда будем чужаками.

– Мне не нужна другая девушка!

Его лицо казалось золотым в отблесках пламени. Мое прекрасное дитя. Несмотря на прошлые благословения и на утраченные силы, он был величайшим триумфом моей жизни.

Малакбел вылизал миску дочиста и положил голову мне на колени, чтобы его погладили.

– А если… – Тут Асмодей осекся. – А если она тоже пойдет с нами? – Он наклонился вперед, в глазах блеснули искорки.

– Ты же не об Элишеве сейчас говоришь?

Но, конечно же, он говорил именно о ней.

И так несчастье мое пустило корни. Едкие побеги вышли из земли. Горькие листья развернулись, и ядовитые плоды были готовы опасть.

Разве я не проявил милосердия?

Перед рассветом в дом постучали. Я приоткрыла дверь и увидела Нахалафу, закутанную в темный плащ.

– Можно войти? – Она оглянулась через плечо на спящую деревню. Ни единой горящей свечи в окнах, ни единого отсвета лампы из дверных щелей. – Мы уходим. – Нахалафа отбросила с лица капюшон и села у стола.

Асмодей еще спал. Я понизила голос:

– Хам тоже?

Она гневно щелкнула языком.

– Разве он может остаться с таким отцом, с такими братьями? Они всегда его ненавидели. Считают его мягким, немужественным. Потому что он не такой, как они.

Я поворошила угли в очаге и добавила свежей растопки, чтобы снова развести огонь.

– О каком преступлении говорил Ной? До потопа.

Нахалафа фыркнула.

– Да не было никакого преступления! У Хама был друг не из этой праведной семейки. И он любил этого друга. Вот и все!

– Куда вы пойдете?

– На запад, на мою родину. Мы странствовали, жили в палатках; зимой спускались в долины, летом уходили к берегу. Земля отличная, есть хорошие пастбища для скота. Инжир и гранаты, оливки и виноград растут в изобилии. Я не останусь здесь, чтобы смотреть, как двоюродные братья заберут в рабство моего сына.

Огонь в очаге затрещал. Я посмотрела на пляшущие языки пламени.

– Что тебе нужно от меня?

Из всех женщин Нахалафа больше всех меня недолюбливала. Она была подозрительна и корыстна, но хотя бы прямолинейна.

– Дай мне ключи от амбара. Сейчас, пока остальные не проснулись.

Я притворилась, что ворошу кочергой угли в очаге. Норея разозлится, если узнает, что я отдала наши запасы.

– Зима близко. Мы не можем ими поделиться.

– Я сеяла это зерно! – зло зашептала Нахалафа. – Я собирала его точно так же, как и любая из вас. Я требую свою долю.

Во сне Асмодей закинул руку за голову. Мы и сами не собирались оставаться. Мы скоро уйдем, и я тоже заберу свою долю зерна.

– Прошу тебя, – взмолилась женщина. – Ты семнадцать лет делила со мной печали и радости. Держала меня за руку, когда я рожала. Подхватывала моих детей, когда они падали, утирала им слезы, когда они плакали. Неужели ты лишишь меня – их! – еды в дорогу?

Нахалафа была права. Она заслужила помощь хотя бы своими страданиями. Но, снимая ключ с пояса, я думала о Серах. Это ее любознательный ум мне хотелось поддержать.

– Пять домов – пять долей, – предупредила я. – Берите только свое.

Она выбежала, не говоря больше ни слова.

В предутреннем сумраке я наблюдала, как Хам таскает мешки с зерном через сонную деревню и грузит их на осла. Немного они нажили за почти два десятка лет в этой долине: с десяток горшков и тарелок, безыскусные ткани Нахалафы да молодое вино.

Детей привели в последний момент. На них натянули всю одежду, которая была в доме, чтобы не нести ее на себе, и отпрыски напоминали откормленных телят.

Серах постоянно огладывалась, чтобы в последний раз увидеть место, где родилась. Фамна крепко держала в руках свою бесценную арфу. Куш, старший из мальчиков, передал матери, севшей на осла, сонного Ханаана.

Я схватила идола, стоявшего над очагом, подбежала к Серах и бережно вручила фигурку ей.

– Не забывай о Богине-Матери, которая выбрала тебя, чтобы наделить мудростью. – Еще я отдала ей барабан, в который мы били в роще. – Возьми его и танцуй. Это биение сердца Царицы Небесной, и оно всегда с тобой.

Нахалафа вернула нам ключ от амбара.

Прежде чем уйти, Хам взял меня за руку.

– Уводи его, – указал он на спавшего у меня за спиной Асмодея. – Здесь он в опасности.

Жаль, что я не собрала вещи в тот же момент.

* * *

Когда семейство Хама не вышло к утреннему жертвоприношению, Сим принялся колотить по их двери. Она распахнулась, явив нам грязный очаг и пустые комнаты. Не осталось ни единой тарелки, ни единой ложки. Только драгоценная коллекция шишек, собранная Ханааном, была свалена в углу.

– Они ушли, – сказала я. – Решили не оставаться.

– Ты знала?! – взревел Иафет.

– Узнала только утром, на рассвете. Видела, как они уходили.

Норея набросилась на мужа, колотя кулаками его чахлую грудь.

– Да чтоб твой бесценный Бог проклял тебя! Ты проклял сына Хама! Собственного внука! Неужели ты думал, что они останутся здесь и будут ждать, пока ты придумаешь еще какую-нибудь каверзу?!

Сим оттащил мать в сторону.

Ной откашлялся.

– Хам был извращенцем, нечестивцем. В нем недоставало мужской силы. И не гневись на меня, женщина. Разве я не проявил милосердие, прокляв младшего сына – грешника, а не наследника? – Он неловко переминался с ноги на ногу, словно земля жгла ему пятки.

Норея рухнулась на землю, и юбки распластались вокруг нее, напоминая черный пруд.

– И с кем мне теперь жить?! Остались одни пьяницы и дураки! Вы все еще не понимаете? Мы потеряли сразу трех! Трех девочек! Как мы теперь сможем расти?

До всех мужчин ее слова дошли одновременно. Надо признать, сколь бы ни безразлично мне было будущее деревни, до сих пор мне такое в голову не приходило. Васемафа все поняла в тот же момент и съежилась, увидев, что все взгляды обращены на нее.

– Только она одна и осталась! – воскликнул Иафет.

Одна четырнадцатилетняя девочка. Двенадцать сыновей Сима и Иафета. И ни один из них – ни ее братья, ни пасынки ее сестры – не может жениться на ней. Конечно, была еще Ана, но она еще едва научилась ходить.

Я даже не попыталась сдержать смех.

– Какой ужас! О, Иафет, какая жалость, что ты женился на Элишеве, ведь теперь род твой пресечется, потому что ваши сыновья не могут жениться на сестре своей мачехи.

Разумеется, запрет касался только теток. На дядьев он не распространялся, как, на свою беду, выяснила Элишева.

– Это ты виновата, Лилит! – фыркнул Иафет. – Наверняка сама подбила Хама на извращение и вынудила его семью уйти. Богу ведомо, как ты отравила умы здешних женщин, обучая их волшбе и черной магии в лесу. Нет такой подлости, на которую ты не пошла бы! Ты спишь с животными: делишь ложе с леопардом. Ты соблазняешь наших сыновей: я видел, как ты увела мальчиков Сима в свое жилище в то утро, когда Хам согрешил!

– Я их накормила, болван!

– Наверняка напоила их отравленным молоком своих грудей!

Мальчишки смущенно опустили головы. Речи Иафета, грязь его обвинений встревожили меня. Я уже слышала подобные слова в свой адрес – когда-то давным-давно.

– А расскажи-ка, расскажи-ка нам всем, почему из всех женщин именно ты не постарела? – Он направился ко мне, угрожающе сжав кулаки. – Остальные увяли. – Он бестактно указала на Самбет, на пещеру, где покоилась Арадка, на долину, куда сбежала Нахалафа. – Их волосы поседели, сами они растолстели и подурнели. А ты нет! Такая же свежая, как в тот день, когда вошла в нашу жизнь, словно гадюка, пригретая на груди. Почему так произошло? Что ты за демон?

Самбет широко раскрыла глаза от удивления. Норея, зажмурившись, качала на руках Ану.

Иафет обернулся к своим родичам:

– А вы знали, что она приходит ко мне по ночам?!

– Не прихожу! Меня и под угрозой смерти не заставишь возлечь с тобой!

– Она приходит, когда я сплю. С распущенными волосами, блудливая, распутная. Лилит наложила чары, из-за которых мое достоинство не может обрести силу при виде лика моей жены. Но оно обретает силу, когда приближается она. Эта демоница крадет мое семя, и оно проливается впустую на простыни!

Услышав такое, я рассмеялась. Глупо с моей стороны. Элишева, казалось, была готова провалиться сквозь землю от стыда. Сим отвернулся.

– Иафет! – укорила сына Норея. – Это непристойно!

Но его было уже не остановить.

– Она еще может рожать, но держится наособицу, презирает нас! Лилит – вот причина наших распрей и бед. Она – яд в нашем источнике!

– Мы с сыном уходим, – заявила я. – Я больше не стану кормить твоих детей. Не стану являться тебе во снах, давать силу твоему достоинству и красть твое драгоценное семя. Мы только возьмем свою долю зерна и уйдем.

– Нет! – Лицо Иафета перекосилось от ярости, он схватил меня за руку. – Зерно наше! Ты его не получишь! И не уйдешь! Ты жила с нами все эти годы, когда мы не желали тебя видеть. Теперь, когда ты нам нужна, ты не можешь уйти!

Теперь, когда я им нужна?

У меня было вдоволь времени обдумать мрачный смысл этих слов, потому что Иафет сорвал ключ от амбара с моего пояса и запер меня внутри, за единственной дверью в деревне, которая закрывалась на замок. Я сидела среди припасов, которые собирала с таким тщанием и усердием, и в ярости пинала твердые стены, которые сама же построила из камней, принесенных по одному с горы.

Я проклинала тот день, когда присоединилась к этой убогой семейке, проклинала труды, заботы, радости и печали, которые делила с ними. Я забыла о своей цели!

Как я могла столько прожить в этом логове тиранов и дураков?

Исход

В амбаре было темно хоть глаз выколи. За стенами своего узилища я слышала крики совы, вой волка на горе. Хорошо еще, что высокий пол не позволял крысам добраться до моих ног, но внутри было холодно и душно, и мне становилось все страшнее.

Первая мысль была об Асмодее. Что они с ним сделают? Иафет сказал, что я им нужна, а вот мой сын представлял угрозу для родни Ноя, учитывая, как беспокоились они о продолжении своего рода. Хватит ли Асмодею сообразительности убежать?

Из всех вероломных и злобных мужчин, которых мне довелось знать, Иафет был хуже любого другого. Он бил свою жену и несомненно являлся убийцей. Однако мужчины не рождались злыми: я видела это в собственном сыне, во всех тех заботливых и любящих мальчишках, которым помогала появиться на свет. Их характер портила власть: дарованное мстительным Богом господство над женщинами и целым миром.

Я развлекалась, подбрасывая сухие бобы вверх и отсчитывая, как быстро они упадут. Где же Норея? Я ожидала, что она вот-вот придет и освободит меня, отобрав ключ у своего сына. Но когда в дверь тихо постучали, я услышала голос не Нореи, а Асмодея. Ключ повернулся, щелкнул замок. В освещенном луной дверном проеме меня встретило милое лицо сына. Рядом, испуганно озираясь, стояла бледная Элишева. Малакбел тоже был здесь, подергивая кончиком хвоста.

– Идем, мама, – позвал Асмодей. – Уходим сейчас же. Быстрее!

Мы не взяли с собой зерна – на это не было времени. Сумеем выжить на том, что соберем. Ослов, мулов и козлов мы с собой тоже не взяли, намереваясь, невзирая на погоню, идти пешком по пустынным тропкам, которыми Асмодей странствовал по долине дальше всех и которые он знал лучше всех. Своих собак он оставил, чтобы те не выдали нас лаем, но не смог бросить любимую питомицу – ястреба Нааму. Птица сидела у него на плече и глядела по сторонам холодными глазами, сияя светлой грудкой.

И мы поспешили навстречу моей скорби. Навстречу неизбежному концу этого первого поселения обновленного мира, который так мало изменился по сравнению с прежним.

* * *

Путь я помню очень смутно. Было темно, луна пряталась за укрывавшим нас пологом леса. Ручей катил темные холодные волны. Время от времени мы шли по воде, чтобы сбить преследователей.

Не только моя ссора с Иафетом вынудила нас поспешить с бегством: я узнала, что Элишева беременна. А раз ее муж объявил во всеуслышание, что не может иметь детей от нее, то отцом был Асмодей. Я стану бабушкой!

Это невероятно взбодрило меня, указало цель.

Я точно знала, куда нам нужно.

– К западу отсюда есть сад. Никому не известный и заброшенный. Никто нас там не найдет.

Я наблюдала за звездами. На Арарате созвездия поднимались в ночном небе на ту же высоту, что и в Эдеме. Никто не путешествовал больше меня, никто не наблюдал за звездами из такого количества мест. Поэтому я знала, что Эдем лежит на некотором расстоянии от центра земли. Нам нужно было только идти на запад до места, где встречаются четыре реки. Пшеничные поля можно очистить от сорных трав, плодовые деревья – обрезать. Мои розы вырастут снова. Рай, каким он был, пока его не разрушили жадность и жажда власти Адама, можно восстановить. Мой сын, куда лучший мужчина, понимающий свое место в мире, любящий его созданий и умеющий заботиться о них, возродит Эдем вместе со мной.

Когда-то я мечтала вернуться туда вместе с Самаэлем – уже не изгнанниками, а победителями, отдавшими Ашере ее законное место. Этому не суждено было случиться. Но я отправлюсь туда вместе с сыном, его женой и своим внуком. Мы начнем жизнь заново на моей родине и исправим великую несправедливость, совершенную там. Выкопаем то, что укоренилось и распространило свое горькое проклятие на весь мир, ядовитый плющ, душивший все живое с тех самых пор: ложь о том, что мужчина может повелевать женщиной и природой, что он поставлен над ними.

– Это правда, мама? – спросил Асмодей. – Иафет сказал, что ты не стареешь. Ты была там, в Эдеме, в самом начале?

Я не собиралась скрывать от него свою историю, но уже и сама почти забыла ее. Занятая только повседневными жизненными заботами, сосредоточенная на сыне, я снова стала человеком.

– Была.

– Тогда кто ты? – ошеломленно спросила Элишева. – Демон?

На это я не могла ответить. И сейчас не могу. Что я такое? Мне было известно только то, кем я была: женщиной, одержимой собственным достоинством и мудростью, как велела мне Ашера. Женщиной, равной мужчине. Единственной женщиной, не затронутой проклятием, которое Яхве наложил на Еву и ее дочерей. Так я и обрела свое предназначение: я должна снять это проклятие.

Элишеву такой ответ не устроил, но особого выбора у нее не было: или пойти с нами, или вернуться к мужу, который ее убьет.

У меня была еще одна причина стремиться в Эдем. Я смирилась с тем, что Асмодей умрет раньше меня, но сейчас его жизнь была в опасности задолго до назначенного срока, и мне кое-что пришло в голову.

«Так гоните их прочь! – кричал когда-то Яхве ангелам про Адама и Еву. – Как бы не взял он также от древа жизни и не стал жить вечно!»

Раскаты Его голоса снова зазвенели у меня в ушах. Я вспомнила троицу приспешников, охранявших истинную ценность Эдемского сада.

Плод древа познания даровал мудрость. Плод древа жизни давал вечную жизнь.

Если мой сын еще не бессмертен, то я сделаю его бессмертным.

Возвращение врагов

Мы шли всю ночь, не останавливаясь. Немного поспали днем, потом продолжили путь через лес, горный хребет и долину. Пересекли заваленное булыжниками плато и скрылись под защитой густого дубового и можжевелового леса.

Плотно переплетенные ветви замедляли путь. Голод заставил нас остановиться и поесть: черствый хлеб, немного орехов и фруктов. Малакбел поймал молодого оленя, и мы пожарили мясо.

Наверное, пламя и привлекло внимание, потому что на нас напали той же ночью. Эхо разнесло треск веток, крики и проклятия. Захлопали крылья, и сверху обрушился поток осенних листьев. С неба спустились мои злейшие враги: Сеной, Сансеной и Самангелоф.

Только теперь я вспомнила, где слышала оскорбления Иафета. Как похожи были его слова на то, что кричал мне Самангелоф, когда мы сражались на горном мосту! Они были заодно, общались друг с другом. Семнадцать лет я открыто жила среди избранных – неужели я думала, что смогу избежать внимания этой троицы?

– Так-так-так, – произнес Сеной. – Вот мы тебя и нашли.

Асмодей вскочил на ноги и выхватил висевший на поясе меч.

– А вот и сынок. – Сансеной с издевательским видом протянул руки, словно приветствуя его.

Асмодей беспомощно рассекал мечом воздух перед собой.

– Наследник Самаэля, ни много ни мало. Очень похож. Интересно, он такой же тщеславный и глупый?

– Кто такой Самаэль? – Асмодей тыкал мечом в сторону то одного зловещего ангела, то другого.

– Так ты ему не рассказывала? – с притворным удивлением спросил Сеной. – Он не знает своего происхождения. Что же ты за мать?

– Он произошел от меня! Его отец мертв.

– Это ведь не совсем так, верно, Лилит?

– Он бросил тебя! – заверещал Самангелоф. – Променял на предложение получше. Это было нетрудно.

– Мой отец жив? – с мольбой спросил Асмодей. – Где он?

Малакбел выскочил перед ангелами, подпрыгнул, стараясь зацепить когтями Сеноя, и разорвал полы его пышного одеяния. Сеной слабо попытался пнуть леопарда и взлетел повыше.

– Он не жив. И он не умер, – вздохнула я. – Он обитает между мирами и не может уйти.

– Все он может, – оскалил зубы Самангелоф, – как и мы каждый день покидаем небесные чертоги. Просто он не хочет.

Я знала, что они стремились посеять раздор между нами, но все равно внутри у меня все вскипело. Именно этого я всегда и боялась. Самаэль мог обмануть Эрешкигаль и убежать. Он должен был растить Асмодея вместе со мной. Просто не захотел.

Занятая ангелами, я вскоре обнаружила, что настоящая опасность находится у меня за спиной: Иафет и Сим вывалились из кустов с натянутыми ясеневыми луками.

– Элишева! – воскликнул Сим, еле отведя от ангелов расширившиеся от благоговения глаза. – Идем, дочка. Ты не виновата. Демоны тебя охмурили. Тебя все простят.

– Я не прощу! – заорал Иафет. – Она прелюбодейка! Шлюха!

Асмодей заслонил ее.

– Я взял Элишеву против ее воли. Зачал ребенка от нее, хотя она была против. Оставь ее в покое и сохрани жизнь младенцу. Я пойду с вами.

– Возомнил себя героем! – рассмеялся Сеной.

– Решил, что может ставить условия, – хихикнул Сансеной.

Иафет направил лук в живот Элишеве и прищурился. Пальцы, натягивавшие тетиву, дрогнули. Сим бросился к брату и оттолкнул лук в тот самый момент, когда Иафет пустил стрелу. Она летела медленно, в нарушение законов природы, вопреки силе тяжести, наперекор моей любви. Она описала идеальную дугу, поднявшись выше голов ангелов и зацепив по пути оперением идеальный оранжевый лист, изящно слетевший на землю. Там, на пике своего полета, стрела, казалось, зависла, на время оставив открытыми все возможности. А потом нырнула вниз с головокружительной стремительностью и вонзилась в грудь моего сына.

Он осел на землю. Темная кровь залила тунику. Я выкрикнула его имя, целовала его любимое лицо, оспинку на лбу, шрам на подбородке. И даже не обернулась, когда Малакбел бросился на Иафета. Я наслаждалась криками Ноева сына, хрустом его глотки, звуком хлещущей из него крови; радовалась его вспоротому животу и разбросанным на виду у всех внутренностям.

Элишева опустилась на колени и зарыдала. Ангелы безучастно смотрели на трагедию, причиной которой стали. Наама по-прежнему сидела на плече Асмодея, тихонько тыкаясь клювом ему в щеку.

Словно из ниоткуда, из лесной тени выскочила Норея, как в ночь рождения мальчика. Она разорвала на нем одежду, извлекла наконечник стрелы и заполнила рану целебной мазью. Аромат меда и тысячелистника заглушил ужасный запах крови. Яркая зелень прикрыла темное пятно, расплывавшееся по груди Асмодея. Норея разожгла костер, отгоняя дым в сторону раненого, чтобы он вдыхал этот дым.

«Живи, мой мальчик! Живи!» – молилась я каждой жилкой своего тела.

Но я знала, что его не спасти. Знала с самого рождения сына, ждала этого. Вслушивалась в его дыхание по ночам, всматривалась в каждый пучок водорослей, стремящийся опутать его ноги в реке.

Вся скорбь Самбет, Нахалафы и Арадки по умершим младенцам меркла по сравнению с моим горем. Им предстояло воссоединиться со своими детьми в Шеоле, чего я была лишена навеки. Я потеряла сына полностью и навсегда.

Наама поняла, что хозяин мертв, и взмыла над темными ветвями в бескрайнее звездное небо.

Я пнула труп Иафета, попрала его окровавленное, расцарапанное лицо ногой. Как же я жалела в тот миг о долгих ночах на ковчеге, когда стояла над ним, спящим рядом с Арадкой! Как же я жалела, что не убила Иафета, когда у меня была такая возможность!

Всех надо спасти

Я похоронила сына в лесу.

Норея положила ладонь на мое дрожащее плечо.

– Идем с нами. Теперь все будет по-другому. У тебя появится внук, о котором ты сможешь заботиться.

Сим утешал скорбящую дочь. Он слушался Норею, подчинялся ей. Но я не могла вернуться в деревню. Я не смогла бы жить в хижине, где Асмодей сделал первые шаги, спать в постели, которую мы делили, пока он был милым непоседливым младенцем, сидеть у очага, где он забавлялся деревянными игрушками у моих ног. Я не могла бы смотреть, как растет собственное дитя Асмодея. Я уже поступила так однажды: пожертвовала всем, чтобы вырастить сына, но забыла о себе и о своей задаче. Я не могла поступить так снова.

– Пророк придет, – произнесла Норея. – Ты должна подготовиться.

Я шмыгнула носом, глядя себе под ноги.

– Как я узнаю его?

– Не его, – рассмеялась она.

Мне было не до ее загадок.

– Не говори ерунды, Норея.

– Пророк – женщина! – Глаза у жены Ноя блеснули. – Я видела ее в дыму благовоний. Чувствовала ее силу и ярость. Вот кого тебе нужно найти.

– Как я ее узнаю?

Норея провела пальцем по коже под моей ключицей.

– Она носит здесь знак богини. Змею, представь себе!

– Так где же мне найти пророчицу?

– Ох, Лилит, – вздохнула женщина в ответ. – Все такая же нетерпеливая. Но у тебя еще довольно времени.

Она обняла меня и ушла. Сим тоже, а с ним – Элишева и мой внук, растущий у нее во чреве.

* * *

Три ночи я не отходила от места упокоения сына. Днем и ночью сидела над могилой Асмодея бок о бок с верным Малакбелом.

Я плакала и молилась. Когда-то я советовала Арадке не ждать, что ее услышат, но сейчас надеялась, что Ашера еще обладает хоть какой-то силой – где-нибудь и как-нибудь. Как и все другие матери на могилах, я молила о возвращении сына. О том, чтобы сейчас, один-единственный раз человек мог обмануть смерть. Если же Асмодея нельзя вернуть, пусть хотя бы избежит мук Шеола, пусть с миром покоится в земле. Мне невыносима была мысль о том, что мое дитя, воплощение жизни и радости, превратится в скорбного духа. Только не в подземном мире. Только не без меня.

Молясь, я подумала: а где же Яхве? Я не слышала Его голоса с тех пор, как покинула Эдем, хотя прожила среди горстки Его избранников целых семнадцать лет. Все это время Сеной, Сансеной и Самангелоф не могли найти меня. И даже тогда Он не явился, чтобы громогласно произнести мое имя, проклясть моих потомков, изгнать меня снова. Может, его власть слабеет точно так же, как когда-то власть Ашеры?

На третью ночь моего бдения явился призрак. Малакбел зарычал, и я ощутила ладонь у меня на плече, руки на талии, слезы на шее. Наверняка это Асмодей! Я не отваживалась открыть глаза, чтобы не вспугнуть его.

Но я ошиблась.

Вместо голоса сына я услышала нежные слова его отца, пришедшего наконец, когда было уже слишком поздно.

– Лилит, любимая моя. – Самаэль уткнулся мне в шею.

Я оттолкнула его.

– Где ты был? Почему не приходил?

– Любовь моя, ты же знаешь, что я не мог!

Я ударила его.

– Ты можешь все! Своим обаянием ты способен открыть любую дверь. И вот ты явился сейчас, когда уже слишком поздно спасать твоего единственного сына!

Самаэль отшатнулся от удара и схватил меня за руки.

– Душа моя, мне позволили прийти сюда только потому, что Асмодей умер.

– Что? Почему? Кто смеет давать тебе разрешения?

– Сама знаешь кто. Она позволила мне прийти сюда, чтобы я мог забрать сына, чтобы он ушел в Шеол вместе со мной. Лучше пусть я буду рядом с ним, чем он пойдет туда один.

– Нет! Куда угодно, только не в Шеол!

Он оттолкнул мои руки.

– Ты с радостью оставила меня там!

– Ты сам решил там остаться! Ты бросил меня!

Самаэль сел рядом со мной спиной к могиле.

– Я остался ради тебя, чтобы ты могла уйти вместе с Ашерой. А ты ушла и не оглянулась. И даже не вернулась сказать, что у нас есть ребенок.

– А как я могла вернуться? Когда я узнала о беременности, весь мир был залит водой. – Я отвела взгляд в сторону. – А как ты узнал?

Самаэль потер шею. Луна освещала его ангельский лик сквозь полог листвы. Из лесного мрака донесся жуткий крик филина.

– Там, внизу, было затишье, долгое затишье. Сначала мы были заняты потопом. Столько утопленников… Серые и распухшие, с выпавшими языками. Все вокруг на несколько лет пропахло водорослями. А потом – ничего. Многие годы. Эрешкигаль была в бешенстве. Говорила, что ее обманули, что сестра лишила ее законных подданных.

– А потом?

– Через некоторое время началось снова. Нерожденные. Один младенец, другой. Парочка еле начавших ходить. Потом, меньше трех недель назад, – первый взрослый: женщина с мертворожденным ребенком на руках. Весьма разгневанная дама, которую избила до смерти скотина, называвшаяся ее мужем. Она рассказала мне, где жила и с кем. Рассказала о женщине, которая вышла из ковчега, выдержавшего потоп. – Самаэль вскинул брови. – Невероятная красавица по имени Лилит, которая проповедовала о Царице Небесной. У Лилит был ребенок, но не было мужа, и после она не взяла мужа и никогда не забывала о потерянной любви всей своей жизни.

– Она такого не говорила.

– Нет, последнее я придумал сам.

– И ты все равно не пришел?

– В последний раз повторяю, Лилит: я не мог!

Я положила голову ему на плечо. От него пахло чужим миром: пылью и глиной, печалью и скорбью, тоской и концом всякой надежды.

– Я пришел за ним, Лил. Иногда, если покойники не хотят идти, их нужно вести. Ты должна отпустить сына.

Тут я завыла. От плача у меня перехватывало дыхание.

– Ты должна попрощаться с ним, и тогда я смогу его забрать. Я пригляжу за Асмодеем, обещаю.

– Я больше никогда не увижу его.

– Нет. – Возлюбленный погладил меня по голове. – Но увидишь меня.

– Когда? Как?

– Разве мы не бессмертны, Лилит, ты и я? Мы переживем смерть. Выдержим дольше, чем сам подземный мир. Я не могу быть навеки привязан к тому месту.

– Я думала, что Ашера бессмертна, но Она умерла, когда я вынесла ее оттуда.

– Знаю, – вздохнул Самаэль. – Торжества были просто невыносимы: Эрешкигаль пировала сорок дней.

– И все же… Ашера не пришла в Шеол?

– Нет, конечно. У богов нет загробной жизни.

«Я здесь, чтобы ты могла умереть», – сказала мне Царица Небесная. Я думала, Она хотела сказать, чтобы я могла жить. Но теперь я поняла. Сделка, о которой Она бредила в подземном мире. Неужели Ашера добровольно сошла в Шеол, согласилась не вмешиваться в дела людские, если Яхве положит конец этому месту, которое сам же и придумал, этому бесконечному горю и отчаянию? Но Он обманул Ее. Превратил родную сестру Ашеры в тюремщицу и нарушил уговор.

Мы сидели, обнявшись, над могилой нашего сына. Малакбел свернулся калачиком у моих ног.

– Тогда ты и обретешь свободу, – сказала я, – когда подземный мир рухнет. Когда люди сами станут богами, как и планировала Богиня-Матерь. Когда поклонение Богу, требующему послушания, подкрепленного угрозой вечного наказания, Богу порядка и власти, сойдет на нет.

Самаэль поднял мне подбородок пальцем.

– Ну, это дело недолгое. – Он поцеловал меня. – Я ждал тебя с самой зари времен, Лилит. Могу подождать еще немного.

Я обняла его так, будто могла не отпустить его. Будто это могло спасти Асмодея от ужасной участи. Самаэль расцепил мои пальцы.

Я не видела, как он уходил, не видела Асмодея бледной тенью. Я прошептала благословение и уткнулась лицом в теплую шею Малакбела, ощутив лишь прикосновение ледяных губ к моей щеке.

«Все мои дети… – бормотала Она, когда мы покидали глубины Шеола. – Их всех надо спасти». Наконец-то я поняла. Мне предстоит сделать куда больше, чем я представляла себе. Не будет проклятия для людей, которые сами станут как боги. Только я могла завершить то, что начала Ашера: положить конец самому аду. Пророк, предсказанный Нореей, поможет мне. Спастись должны все. Мой сын и Самаэль тоже. Ева, Арадка… даже жалкий Адам. Все!

Часть четвертая. Самария

870 год до Рождества Христова

Теперь пошли и собери ко мне всего Израиля на гору Кармил, и четыреста пятьдесят пророков Вааловых, и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели.

3-я Книга Царств 18: 19

Мои дети

Время не имело для меня значения. Живя среди людей, я была подобна навьюченному ослу, что медленно тащит свою ношу. Годы на горе Арарат прошли для меня как семнадцать людских лет. Но после того, как Малакбел умер и был похоронен рядом с моим сыном, я снова осталась одна. Время ускорилось. Оно тянулось, будто мастика, скручивалось, словно узловатая веревка. Мир мужчин и женщин проносился с головокружительной быстротой далеко за пределами моего зрения в одиноком лесу земли Синнаар.

Но кое-что связывало меня с ничтожно короткими жизнями смертных. Каждое полнолуние я разводила вислые ветви остролиста и отправлялась на склоны горы Арарат, где когда-то жила среди людей. Я подползала к своей старой хижине, где теперь обитала Элишева, одна со своей дочкой. Я стояла над внучкой, спавшей в колыбельке, любовалась ее губами, во сне изогнутыми в улыбке. Девочку звали Наамой в честь любимого ястреба Асмодея. У нее был такой же изгиб бровей, как у моего сына, такие же полные губы, как у ее ангельского деда. Когда девчушка хмурилась, я щекотала ей пятки, и она смеялась. Иногда я брала внучку на руки. Вес ее маленького тела, биение сердечка у моей груди, мягкая, покрытая пушком щечка у моих губ – у меня перехватывало дыхание от желания снова взять на руки собственное дитя.

Мои визиты продолжались всю жизнь Наамы и даже после: со временем я стала навещать ее детей, потом их детей, потом детей их детей и так далее. Вскоре у меня уже было около тридцати двух тысяч живых потомков. Я присматривала за ними во сне. Щекотала им пятки. Любовалась их улыбками. Радовалась тем, которые несли в себе черты моего погибшего сына. У некоторых были такие же, как у него, сросшиеся пальцы, и эти младенцы радовали меня больше всего. Я изливала на них всю свою любовь к Асмодею, бессмертное стремление защищать свое чадо и уберегать от опасностей. И у каждой девочки я искала на груди знак змеи. Так я смогла бы узнать пророчицу еще в раннем детстве.

Вскоре у меня уже не оставалось времени таиться в лесу. Чтобы навещать всех потомков, требовалось много путешествовать: от плодородной долины Изрееля до горьких вод Мерры, от заснеженных высот горы Ермон до окруженного могучими стенами блестящего города Иерихона.

Вопреки всякой вероятности и несмотря на заслуженную худшую участь, сыновья Сима, Хама и Иафета, должно быть, нашли себе жен, потому что теперь земля была густо населена. Возможно, другие люди пережили потоп высоко в горах, за сверкающим Западным морем, за безводными пустынями на востоке.

Со временем мои многочисленные потомки распространились и бесповоротно перемешались с Ноевым семенем во всех частях известного мира: в Египте, Идумее, Моаве и Негеве, по всей земле Ханаана, что означало, надеюсь, что про́клятый сын Хама тоже преуспел. Они населили Иудею и Израиль, Галатию и Ассирию, стали филистимлянами, амореями и иудеями. Они построили Дамаск, Харан и Ниневию; породили народы Иберии, Фракии, Фригии, стали эфиопами, армянами, скифами… Поистине, люди были повсюду.

И повсюду они рассказывали истории о Лилит – о демонице ночи, которая ворует младенцев из колыбелей, о суккубе, крадущем семя спящих мужчин. Истории эти пошли от диких обвинений Иафета, от страхов Элишевы. Возможно, их приукрасили те матери, что видели меня мельком: залитую лунным светом тень у кроваток их детей.

Они проклинали меня. Писали обереги и заклятия на табличках и волшебных сосудах, требуя оставить в покое их младенцев. Но слова меня никогда не пугали. Я все равно приходила и любовалась своими детьми.

Распространилась и другая история: что только ангелы Сеной, Сансеной и Самангелоф способны отогнать меня от спящих детей. Над каждой колыбелькой висели амулеты с их переплетенными инициалами, в которых петля каждой буквы «самех» охватывала следующую. Как будто эти мордовороты могли меня отпугнуть! Да в жизни такого не бывало. Их написанные имена не имели надо мной власти.

Амулеты и обереги были не в силах отогнать меня от колыбелей. Я любила этих детей, радовалась им. Но когда они подрастали, мой интерес угасал. Мальчики становились грубыми и уродливыми. Мой род был также и родом Ноя, Сима и Иафета – и Адама до них. Как и пращуры, мужчины были одержимы линией своего потомства. В результате брат обращался против брата, питая бесконечные войны и насилие.

Мои потомки рыли колодцы и воевали из-за воды. Они разрушали города и уничтожали их обитателей. Продавали друг друга в рабство, обманом лишали прав, данных от рождения. Забивали камнями младенцев за грехи их отцов. В жилах людей тек тот же яд, что и в жилах Адама: неудержимая тяга господствовать и повелевать.

Понимаете, это были обычные мужчины. Потому что теперь, как я однажды и предупреждала Эрешкигаль, женщины лишились всякой власти. По мере того, как поклонение Святой Матери шло на убыль, положение Ее дочерей становилось все хуже. Низведенных почти до уровня скота, в священных книгах жен перечисляли как собственность мужчины вместе с быками и ослами. Они жили по милости и прихоти своих отцов, мужей и братьев. Изнасилование и убийство женщины наказывали наравне с порчей мужского имущества. Мужчины отняли у них даже право на продолжение рода. Считалось, что потомство – исключительно дар мужчины: только его семя порождает дитя, а мать служит лишь пустым сосудом, в котором оно прорастает. Даже чада, которые связаны с женщиной плотью и кровью, ей не принадлежат.

От всего этого я теперь еще сильнее жаждала отыскать пророчицу.

Сможет ли она исправить эту несправедливость? Сможет ли вернуть женщинам ту роль, которую уготовила им Ашера? Сможет ли добиться успеха там, где я на заре времен потерпела неудачу, и помочь мне вернуть гармонию и мудрость всему человечеству? Только тогда Самаэль и Асмодей, моя внучка Наама и ее потомки – все мои дети! – будут освобождены от вечных мук в Шеоле.

Пляски девиц Силомских

Как думаете, сколько времени нужно, чтобы породить множество народов?

Меньше, чем вам, вероятно, кажется. Через какую-то тысячу лет после смерти моего сына во всех землях – от Дамаска на севере до Красного моря на юге, от сверкающих пляжей Ашкелона до могущественного Вавилона на востоке – едва ли можно было найти дитя, происходившее не от меня.

Ной хвастал, что только от его семени пойдут племена человеческие. Но они были и моими родичами, родичами Нореи, Элишевы… и Евы. Я больше не могла наблюдать за всеми своими детьми – задача была непосильной. Я энергично приступила к поискам пророчицы.

* * *

Праздники влекли меня. Я надеялась отыскать нужную мне женщину в толпах народа. И так случилось, что я направила свои стопы в город Силом на праздник, посвященный Господу. В середине лета мой путь пролегал через пологие холмы колена Эфраимова. Лесистые долины высохли на жарком солнце. Земля все еще была затянута дымом от войны, ибо израильтяне вернулись из египетского рабства и заняли бо́льшую часть Ханаана, пролив немало крови. Жителей Иерихона, Гая, Македы, Ливны, Еглона, Лакхиса и Хеврона предали мечу. Убивали всех: мужчин и женщин, молодых и старых; быков, овец и ослов. Не щадили никого. Гордые города были выжжены дотла, обращены в груды руин на веки вечные. Их царей насадили на колья. Победители поселились среди руин, наслаждаясь виноградниками и оливковыми рощами, которые взращивали не они.

Все они были моими детьми – и захватчики, и погибшие.

Они были и Его детьми. Но из множества народов лишь они молились Яхве. И за это Он повелел истребить всех остальных.

Ашера не одобрила бы таких ужасов. Она не стала бы стравливать своих детей – брата против сестры, народ против народа.

Дорога от Вефиля вела меня через широкие равнины и глубокие долины среди холмов, изрытых высеченными в камне гробницами. Наконец я услышала журчание живительного Силомского источника. Среди растущих на террасах виноградников раскинулись черные шатры. На вершине холма стояло низкое, продуваемое ветрами здание из грубого камня, в котором хранился ковчег Завета – источник, как утверждали, невероятной победы израильтян в войне.

Я затерялась в толпе. Молода или стара пророчица, которую я ищу? Как мне разглядеть ее ключицу? Когда начался пир, я села среди женщин, и никто даже не удивился одинокой незнакомке. Женщина рядом со мной представилась:

– Милка, жена Финееса.

Разумеется, я уже поняла, что нельзя пользоваться собственным именем, которое теперь внушало ужас и презрение.

– Анна, – ответила я, принимая протянутую ею тарелку с чечевицей. – Ничья жена.

Милка рассмеялась и подала мне мясо.

– Тогда тебе нужно быть вон там, – она указала в сторону холма. – Готовиться. Такую красавицу, как ты, сегодня ждет удача.

– Готовиться? К чему?

– К танцу дев, разумеется, – нахмурилась она. – Ты откуда?

– Я много странствовала, – неопределенно махнула я рукой куда-то за холмы. – Расскажи, кто участвует в представлении?

– Незамужние девушки, – ответила Милка. – Они будут танцевать в виноградниках, чтобы заполучить мужа.

Соседка по столу продолжала болтать. Она рассказывала о своем муже, который скоро должен был унаследовать отцу, первосвященнику; о предстоящем урожае, который будет скуден; о греховности колена Вениаминова из Гивы и вероломстве филистимлян повсюду. А я тем временем жадно ела и пила свою порцию неразбавленного силомского вина в ожидании танцовщиц, которые должны были вскоре появиться. Их руки и шеи будут обнажены, и можно будет разглядеть знак под ключицей.

* * *

Наверное, вы догадались, что меня ждало глубочайшее разочарование, ибо пророчицы не было. Вместо этого праздник Господень в Силоме вошел в анналы истории по куда более мрачным причинам.

Как известно, девушки вышли в тонких льняных одеждах и с распущенными волосами. Их глаза сверкали, смех далеко разносился по округе. Плавными движениями изящных рук и тонких лодыжек каждая танцевала под ритм собственного бубна.

Женщины с гордостью наблюдали за своими прекрасными сестрами и дочерями. Неженатые юноши, да и, наверное, женатые мужчины тоже поглядывали на участниц действа с вожделением. А я жадным взглядом искала на каждой из них знак Ашеры. Бой барабанов и топот ног ускорялся, спеша к завершению танца. Но прежде чем юноши Силома успели выйти вперед, из укромных мест выскочили чужаки. Они пускали стрелы, чтобы отогнать нас. Каждый схватил по девушке, и захватчики унесли их прочь под крики, разрывавшие ночную мглу.

Милка, чья старшая дочь была среди танцевавших девушек, закричала на первосвященника, чтобы тот что-нибудь сделал. Однако древний старик с молочно-белыми глазами стоял в молчании. Он не вынес осуждения, не приказал ответить на обиду.

– Колено Вениаминово! – плюнула Милка. – В Гиве им не дали жен за их разнузданность, и они украли наших девушек. А он, – она указала пальцем на свекра, первосвященника, – он это допустил!

Толпа рыдала. Женщины кричали на супругов, чтобы те пустились в погоню. Но это было запрещено: законы, написанные мужчинами, поддерживали божественное право на жен, каким бы путем они ни были добыты.

Позднее я услышала всю историю о том, как странствующий левит остановился на ночлег в Вениаминовой Гиве и там его осадила развратная толпа. Окружив дом, местные потребовали от хозяина выдать путника, чтобы удовлетворить их похоть. Вместо этого левит заставил выйти на улицу свою наложницу, которую подвергли насилию и надругательствам. Она умерла в муках. В ответ остальные колена Израилевы прокляли колено Вениаминово и поклялись никогда не отдавать им в жены своих дочерей. Не ради убитой женщины, а в наказание за зло, причиненное левиту: бессмысленное уничтожение его имущества. Позднее, пожалев о своем проклятии и не желая увидеть гибель одного из древних колен, израильтяне подговорили мужчин из колена Вениаминова затаиться в ожидании девиц силомских и захватить их как законную добычу.

Я разозлилась на этих мужчин, которые обращались с родными женщинами как с боевыми трофеями, как с имуществом, которое можно отобрать и подвергнуть насилию. Вот к чему привело отсутствие Царицы Небесной, которая поддержала бы права и достоинства своего пола. Я решила покинуть эту беспокойную землю и поискать совета в другом месте.

Оракулы

Спустившись с холма Силома, я отправилась в путь по пыльным тропинкам и занесенным песком проселкам. Затем я вышла на горную дорогу, которая вела от Вирсавии на юге до руин Асора на севере. Ради безопасности путники двигались группами. Я то присоединялась к этим пешим караванам, то отставала от них по мере того, как их общество помогало или, гораздо чаще, докучало мне. Изредка я останавливалась поесть в деревнях или помыться в банях, встречавшихся вдоль дороги.

Достигнув вод Мерры, я увидела обсаженную кедрами по обе стороны дорогу к берегу. Камни, вылетавшие из-под железных колес тяжелых телег и стремительных колесниц, направлявшихся на запад, к морю, больно царапали мне ноги.

В Тир я пришла посреди сезона сбора морских моллюсков – источника пурпурного красителя, принесшего городу славу и богатство. Вонь существ, гнивших огромными грудами под полуденным солнцем, преследовала меня повсюду. Я была рада поскорее занять место на торговом корабле, шедшем на запад. Пока гребцы выводили суденышко из бухты, я смотрела, как удаляется моя родная земля со всеми ее несправедливостями, обидами и страданиями, исчезая в спокойных водах Западного моря.

* * *

Эллины не отказались от своих богинь. Их женщины по-прежнему участвовали в советах, пророчествовали и пользовались уважением. К ним я и отправилась. Я высадилась в скалистой Крисе и пешком дошла по залитым солнцем тихим холмам до святилища в Дельфах. Там я собиралась посоветоваться с пифией, озвучивающей пророчества Фемиды – покровительницы справедливости и естественного закона, дочери великой матери Геи.

Фемида удачно выбрала место. Святилище находилось высоко в горах, окруженное со всех сторон крутыми утесами. Омывшись в Кастальском источнике, освеженная и очищенная, я прошла по лавровой аллее к святилищу.

Пифия сидела на высоком треножнике. Тонкая ткань ее мантии трепетала, взлетая высоко над головой в потоке дурманящих паров, поднимавшихся из впадины у ног прорицательницы.

Увидев меня, она рассмеялась хриплым и низким голосом, напоминающим карканье.

– Здравствуй, дочь небес! Но как мне называть тебя: смертной или божественной? – Из уголка ее рта капала слюна.

Я положила к ногам пифии ритуальную плату: треугольный пирог с сыром и травами.

– Зачем ты пришла в мой храм, бессмертная? Что желаешь ты узнать у матери доброго совета?

– Я ищу пророчицу, пифия. Где мне искать ее? Как я ее узнаю?

Пифия закрыла глаза. Ее тело содрогнулось в ужасных конвульсиях. Веточки олеандра, которые она держала в руке, задрожали. Лист упал в дымящуюся трещину каменного пола.

Когда она заговорила снова, голос ее изменился и был ужасен. Грудь прорицательницы тяжело поднималась и опускалась, словно речь давалась пифии с большим трудом. Ее волосы разметались в потоке паров из-под пола.

– Я считаю песчинки на берегу и измеряю море, – с дрожью в голосе произнесла она. – Я понимаю речи безъязыких и слышу безголосых. Я чувствую запах: запах сушащейся рыбы, соли для ее сохранения. Ты должна ждать в тени башни.

Разве я недостаточно ждала?

– И сколько ждать? – потребовала ответа я.

– Тише, дочь моя! – Рука жрицы дрогнула, и ветки олеандра разлетелись. – Между временем сева и временем жатвы придет она. Она появится, когда ты будешь скрываться, и скроется, когда появишься ты.

* * *

Я не увидела смысла в словах пифии, поэтому отправилась дальше в Додону, в земли Эпира, где процветал культ Дионы, другой божественной дочери Геи. На склонах заснеженной горы Томар, в долине сотни источников, нашла я священный дуб. Когда я приблизилась, в наполненный холодным паром воздух взмыла стайка голубей. Три босоногие жрицы били по бронзовым котлам, окружающим массивный ствол дуба. Я записала свой вопрос на свинцовой табличке, и женщины стали вслушиваться, ища ответ в шелесте листьев и звоне котлов.

Сама высокая из жриц взяла сестер за руки и напевно произнесла:

Богорожденную деву найдешь ты однажды,

Мудрость великую ум ее светлый дает.

В сумеречных землях дальнего запада, в Кумах, отыскала я сивиллу, пройдя по каменной тропе в пещеру, высеченную в утесе над морем. Сивилла, одержимая высшими силами, бессвязно бормотала с пеной у рта и, постоянно подергиваясь, написала ответ на мой вопрос на сухих дубовых листьях. Я поспешила подхватить эти листья, пока ветер не унес их в бурный океан.

«Жди, та, кого бранят, – писала она. – Та, кого презирают. Та, кто найдет стремящихся к ней».

На другом листе: «Ты найдешь ее в презренных местах рядом с теми, кто опозорен. Она – непостижимое молчание. Голос, который звучит как множество голосов».

И на последнем: «Второй и третий будут как один. Те, кто найдет ее, будут жить. И больше не умрут».

По холодной каменной дорожке я вернулась к скалистому морскому берегу.

Как понимать все эти туманные предсказания? Та, кого я жду, прячется, но найдет меня. Молчание и голос. Презираемая и спасительница. Как может пророчица объединять в себе все эти качества сразу?

Какими бы таинственными ни были речи прорицательниц, мне доставляло удовольствие осознание, что эти женщины, как и все эллины, произошли от рода Иафета. Как он разозлился бы, увидев, что его дочерей ценят, что к их советам прислушиваются цари! Как хулил бы гордых богинь, наделивших их этой силой!

Хоть знаний у меня и не прибавилось, но посещение оракулов взбодрило меня и придало сил вернуться с их божественной мудростью в землю, которую я некогда звала домом.

Сидон

Возвращалась я кружными путями, потому что сидонский корабль, на котором я плыла, заходил по пути в колонии и торговые фактории Финикийского царства. Когда я взошла на борт в Кумах, трюм судна уже был набит оловом с Баратанака, вином из плодородного Гадира и чеканным серебром из Фарсиса. На Мелите купцы торговались за белоснежные ткани, на Китире – за железо. Грузы складывали огромными грудами на открытой палубе.

Заходили мы и на Кафтор, но любоваться чудесным дворцом Кносса было уже поздно: землетрясение и пожар разрушили его много веков назад. В Тарсе мы приняли на борт лошадей, в Адане – печальных рабов. Перед самым возвращением мы зашли за медью в Китион в Аласии, где я когда-то впервые узнала, что такое весна. Пока судно шло на веслах по прозрачным водам широкой бухты, наполненный ароматами жасмина и сосны бриз доносил до меня слабые отзвуки барабанов. Я снова ощутила то чувство обновления, то биение жизни, которое нашла здесь в давние времена.

И вскоре мы увидели на горизонте гостеприимный огонь маяка Сидона. Это была Финикия – древний Ханаан, земля, куда Нахалафа и Хам бежали, покинув Арарат больше тысячи лет тому назад. Город был назван в честь перворожденного сына Ханаана. Уцелев во время вторжения израильтян, поселение сохранило старые обычаи, разбогатев благодаря быстрым кораблям, которые торговали всевозможными товарами, проходившими через портовые склады, а также благодаря местному пурпурному красителю, непревзойденному мастерству стеклодувов, знаменитым ремесленникам и ткачихам, славившимся повсюду от Илиона до Иберии.

Я сошла с корабля, покачиваясь на нетвердых ногах после долгого пребывания в море, и оказалась посреди празднества. Сидонцы с умасленными волосами, одетые в яркие одежды и сверкающие золотом на шеях и поясах, заполонили улицы. Отовсюду слышались пение флейт и звон арф. Все шли в одну сторону: к белоснежным колоннам царского дворца на дальней стороне бухты.

Я протиснулась сквозь толпу, мимо торговцев пряным мясом, заклинателей, показывавших фокусы, ходившей на руках обезьянки на цепи. Я любовалась выставленными на продажу шелками, что переливались, словно драгоценные камни, благовониями, пересекшими полмира, затейливыми статуэтками, вырезанными из слоновой кости.

У лавки стеклодува я задержалась. Его утонченные работы были выставлены на обозрение многолюдного порта. Среди стеклянных мисок, крошечных амфор для ароматического масла, мозаичных тарелок лежали ослепительно-голубые подвески в виде обнаженной женщины. Я взяла в руки одну из них. У нее были полные груди, треугольник обозначал лоно, волосы ниспадали завитками до пояса. Она была увенчана золотой диадемой, инкрустированной в стекло. Над головой сиял серебряный полумесяц, напоминающий бычьи рога.

Это были точные копии тех самых идолов, которых я вырезала в дни спокойной жизни на Арарате.

Стеклодув за прилавком поднял голову.

– Хотите купить?

– Что это?

Он отложил текущую работу.

– Памятные фигурки. В честь коронации.

– Какой коронации?

Лавочник нахмурился.

– Вы, видно, только что из-за моря. Кто вы, египтянка?

Я молча покачала головой.

– Сегодня коронация верховной жрицы, – указал мастер в сторону дворца, куда стекалась восторженная толпа. – Царская дочь стала взрослой. На закате состоится ее помазание.

– Кому она служит? – Я еле могла скрыть охватившее меня возбуждение.

Прежде чем ответить, стеклодув вполголоса пробормотал проклятие в адрес глупых чужеземцев.

– Элат, разумеется. Госпоже Сидона.

Видимо, он заметил мое разочарование, потому что добавил:

– Той, что ходит по морю. Повелительнице животных. На севере ее называют Атират, а у иудеев на юге…

– Ашера? – Я едва не раздавила подвеску в ладони.

– Именно так. – Он взял у меня подвеску. – Берете или нет?

Я порылась в кошельке и достала несколько старых, потускневших шекелей. Лавочник потер монетку.

– Значит, израильтянка. – Он удивленно поднял брови. – Полагаю, теперь я должен называть вас соотечественницей.

– Почему?

– Наши народы вступят в союз, когда сидонская принцесса сочетается браком с вашим царем.

Я оглянулась в сторону дворца.

– Вы имеете в виду новую жрицу?

Он кивнул.

Неужели это правда? Я едва смогла успокоить сердце, норовившее выпрыгнуть из груди. Верховная жрица Ашеры станет царицей Израиля?

Стеклодув продел кожаный шнурок в петельку и надел подвеску на меня. Полюбовавшись своей работой у меня на шее, он заявил:

– Вам идет.

Я коснулась гладкого стекла, ощутила округлые формы божественного тела. Мне и не мечталось о таком дне! Неужели сегодня вечером я увижу, как Ее открыто почитают тысячи людей?

Та, что ходит по морю

До заката оставалось еще несколько часов, поэтому я пошла бродить по городу, по его просторным площадям и узким переулкам, по поросшим деревьями холмам за городскими стенами, на юг, к цитрусовым рощам вдоль реки, к вишневым, сливовым и миндальным садам. Повсюду, от скалистого мыса в гавани до самого высокого холма, я видела святилища богини: высокие кедровые столбы возле каменных алтарей, украшенные серебром и золотом. Здесь жгли азаллу – те самые дурманящие листья, которые Норея принесла на ковчег и выращивала на Арарате. Сквозь окна аккуратных оштукатуренных белых домов я видела, что идолы Богини-Матери занимают главное место в домашних молельнях.

Молились здесь и другим богиням: воительнице Анат, покровительнице садов Никкаль, даровавшей огонь Ишат. Не говоря уже о богах: быкоподобном Эле, гневливом боге бурь Ваале, вспыльчивом Молохе. Но никто не пользовался такой любовью и почитанием, как Элат, Царица Небесная, моя Ашера. Ее образ оживлял стены. Ее изображали в виде дерева, чьи развесистые ветви укрывают людей и животных. В качестве повелительницы зверей она стояла на лошадях или рядом с леопардами или львами.

Ее сияющий храм с огромными колоннами венчал высочайший холм в городе. Я сидела там, среди оливковых рощ. Глядя сверху на бухту, я заметила то, чего не замечала прежде: даже корабли, источник могущества и богатства Сидона, чтили Ее. У самого руля стояла золотая статуя обнаженной женщины в той же позе, что и мои старые идолы. Богиня направляла суда, прозревала путь, усмиряла бушующее море.

Все это наследие Серах, первой и единственной, взросло на лозе моих проповедей. Хананеи, получившие имя в честь ее брата, были из ее рода. Серах и основала эту религию, устроила алтари на холмах и высоких местах, как я научила ее в давние времена в дубовой роще на Арарате. Она принесла моего идола сюда, посадила собственную лозу, и та дала великолепные плоды.

Я шепотом благословила задумчивую маленькую девочку, которую когда-то знала, первую верховную жрицу Сидона. Благословила Нахалафу, которая привела дочь в те земли, где родилась сама. Благословила брата Серах, про́клятое дитя Ханаана, и народ, что носит его имя.

Я сидела среди цветущих оливковых деревьев и смотрела, как солнце уходит под воду на горизонте. Удоды и цикады пели мне песни, когда я радостно отправилась во дворец в уверенности, что наконец-то нашла своего пророка.

* * *

Церемонию я помню очень смутно. В густой торжествующей толпе мне было едва видно происходящее. Но пропустить процессию из сотен женщин, каждая из которых ритмично била в барабан или бренчала систром, было невозможно. Они вышли из внутреннего святилища дворца, спустились по широким ступеням и выстроились вокруг помоста, усыпанного цветками гиацинтов и анемонов.

За ними появилась невысокая девушка в бахромчатом кроваво-красном одеянии. Женщины расступились, пропуская ее к помосту. Сборки ее одежд подрагивали не то на вечернем ветру, не то от волнения. На девушке было столько золота, что я удивилась, как она вообще держится на ногах. Амулеты висели у нее на щиколотках, запястьях, шее и талии. При каждом движении они пели, словно тысяча крошечных колокольчиков.

На помост взошла женщина постарше в высоком головном уборе и одеяниях, подобающих царице. Она помазала девушку маслом такой насыщенности, что аромат онихи и ладана долетел до меня даже через толпу. Потом царица передала девушке знаки новой должности – кинжал на пояс, пояс с узлами, драгоценную брошь, – а затем возложила ей на голову высокую золотую диадему.

Юная жрица взяла кинжал и перерезала горло белому теленку, безучастно дожидавшемуся своей участи. Треск систров ускорился до безумного. Кровь полилась с помоста. Толпа рванула вперед, чтобы обмакнуть в нее свои одежды, отметить ею лбы детей, размазать по собственным ладоням и шеям. Собравшиеся отрывали тисовые листья от венка на шее животного. Девушка возложила внутренности теленка на алтарь, а тушу унесли, чтобы приготовить к пиру.

– Кто эти женщины? – спросила я у девочки, жавшейся ко мне.

– Голубицы, – ответила она и добавила, заметив мое замешательство: – Жрицы Элат. Так их называют.

Их было, наверное, сотни четыре. Теперь они улеглись на живот перед своей повелительницей, словно лучи, расходящиеся от солнца. Зеркала из полированной бронзы отражали великолепие жрицы: каждый сверкающий драгоценный камень множился в них.

Царица-мать, помазавшая девушку, поцеловала ей руку. Царь почтил новую служительницу Богини. Толпа пела, бесконечно повторяя четыре ноты. Сначала мне показалось, что в этих звуках нет смысла – просто распев торжественного гимна. Приятный звук, словно прибой, накатывающий на берег, и звяканье ракушек, когда волны отступают. Потом я поняла, что собравшиеся хором поют имя жрицы.

Она последовала за своими голубицами прочь от дворца по дороге к храму на холме. За ней при свете факелов двинулись царь с царицей. Толпа по-прежнему пела. Имя жрицы было на устах у всех мужчин, женщин и детей города, которые следовали за пляшущими огоньками, чтобы увидеть, как она войдет в свои новые владения.

Снова и снова они пели до поздней ночи:

– Иезавель! Иезавель! Иезавель!

Дай мне знак

Я наблюдала и выжидала, изучала привычки и обычаи жителей Сидона. Как когда-то сказала Норея, у меня было еще довольно времени.

Распорядок дня Иезавели, руководившей самыми важными ритуалами в городе, был предсказуем. Вскоре после моего приезда, когда прошли последние весенние дожди, наступил срок сбора ячменя. Жрица выехала в поля на сияющей колеснице, срезала первый пучок серпом в форме полумесяца, связала стебли, принесла ячмень на гумно при храме и собственноручно взялась за золотой цеп.

Потом последовал сбор пшеницы, а дальше – летних фруктов, инжира, персиков, гранатов и фиников. На благословении винодельного пресса голубицы Иезавели возглавили танцы на виноградниках, дав сигнал девушкам выбирать мужей среди безбородых юношей. На седьмой день каждого месяца жрица приносила овцу в жертву Ваалу, на семнадцатый сжигала барана в честь Элат. Она купалась на публичной церемонии очищения каждое новолуние и сидела во главе стола на щедром и веселом пиру.

В жаркой и засушливой середине лета она возглавляла остальных женщин на церемонии скорби по богу зерна Таммузу и первой начала рыдать, бить себя в грудь и рвать на себе одежды с самыми громкими криками. При возрождении Таммуза по весне Иезавель изображала богиню на церемонии воскрешения.

Вместе с царем Ефваалом, своим отцом, она наблюдала за ритуалом очищения на Новый год, когда дети прыгали через костры с изображением бога Молоха.

Царевна благословляла каждый корабль, выходящий из бухты, приветствовала каждого возвращающегося домой капитана и освобождала его во благо храма от одной девятой части прибыли. Она заботилась о бездетных женщинах, вдовах и сиротах, покровительствовала повитухам, ремесленницам, кормилицам, содержательницам пивных и проституткам, выслушивая их жалобы и действуя от их имени.

Я наблюдала, как Иезавель исполняет эти обязанности, постепенно превращаясь из юной девушки, дрожавшей на собственной коронации, во властную женщину, гордость своего богатого и могущественного города.

И никогда она не казалась такой неприступной, как в день, когда приветствовала израильтян, посланных царем Ахавом, чтобы сопроводить невесту в ее новый дом в Самарии, израильской столице.

* * *

Гости прибыли на шести сотнях колесниц – сделанных в Сидоне, разумеется, ведь нигде их не делали лучше. За колесницами следовали две сотни всадников.

Царевна встретила процессию на ступенях своего храма. Одетая в красное, окруженная белоснежными голубицами, она цвела, словно роза среди снегов. Со своего потайного места в оливковой роще я видела, как предводитель израильтян в высокой алой шапке спрыгнул с колесницы, подошел к ступеням и преклонил колено, но подниматься по лестнице не стал.

Иезавель обратилась к нему на языке иудеев, и по неловкости речи было ясно, что язык этот для нее в новинку.

– Подойди, почтенный посланник господина моего, царя Ахава. Отдохни в моем храме и освежись с дороги.

Израильтянин не шелохнулся. Вооруженные люди забеспокоились, лошади начали бить копытом пыльную землю.

Иезавель подняла палец. Из-за ее спины выскользнула голубица, спустилась по ступеням и что-то прошептала на ухо посланнику. Тот ответил, даже не взглянув на нее. Девушка в растерянности оглянулась на свою госпожу. Что бы ни хотела передать голубица, Иезавель прекрасно поняла смысл. Она развернулась и ушла в храм, жрицы последовали за ней. Высокие двери с громоподобным стуком захлопнулись.

Командир израильтян вернулся к своей колеснице, пылая от гнева. Воины расступились перед ним, и он повел процессию вниз с холма ко дворцу.

В облаках пыли, поднятых норовистыми конями, я увидела белое пятно – одинокую жрицу царевны. Я успела подбежать к ней до того, как она поднялась по ступеням.

– Что случилось? Почему он не пожелал встретиться с Иезавелью?

Девушка тряслась от страха.

– Он сказал… – Голубица сделала глубокий вдох. – Он сказал, что и шага не ступит в дом ложного бога. Что это царевна должна подойти к нему. Он назвал наш храм… – Она бросила взгляд на кедровые двери, украшенные резными листьями и зверями. – …Мерзостью!

* * *

В храме было прохладно. Из невидимых двориков слышалось журчание фонтанов. Солнце проникало сквозь просветы в тесаном камне, поэтому не было нужды в факелах, как бы высоко ни стояло дневное светило. Все стены были украшены огромными фресками с изображениями Богини. Ее животные, Ее деревья, Ее дары, восхваляемые в каждой линии.

Я убедила девушку отвести меня к госпоже. Она проводила меня к дверям в личные покои и впустила внутрь.

Четыре или пять голубок, одетых в белое, смешались с фоном, оставив Иезавель одну посреди зала. Она все еще была в торжественном наряде с золотыми украшениями на шее, запястьях, щиколотках и поясе. Глаза были подведены сурьмой, веки подкрашены зеленым малахитовым порошком, губы накрашены красной охрой.

– Кто ты? – сурово спросила царевна. – Зачем пришла?

Давно минули те дни, когда я могла развернуть крылья и впечатлить людей своей божественной сущностью. Теперь у меня оставался только язык. Но пророкам хватало и меньшего, чтобы подчинять царей своей воле.

– Я послана тебе.

– Кем?

– Ты зовешь Ее Элат, а я – Ашерой. Она единая Богиня-Матерь, Царица Небесная.

Иезавель вскинула подбородок. Украшенные драгоценными каменьями серьги, достававшие до плеч, зазвенели.

– Он очернил мою Госпожу, как и меня. Я не встречусь с этим человеком.

– Он и впрямь нанес тебе жестокое оскорбление. Но я пришла сказать, что ты должна с ним встретиться.

Она обошла меня по кругу.

– Ты, незнакомка, решила, будто можешь мною командовать? В моем же храме?

– Царевна Иезавель… – Я не удержалась и пропела ее имя, как пели его люди в вечер ее посвящения в верховные жрицы. – Мне пришлось ждать тебя бесчисленные столетия. Я разговаривала с твоими праматерями и жила среди богов, сражалась с ангелами и спускалась в огненную бездну подземного мира. Это не мои распоряжения, а Ее. Только ты можешь принести в мир свет Ашеры. Разве ты хочешь хранить его в тайне, вести праздную жизнь в роскоши дома, которым Она и так уже правит? Или ты понесешь слово Богини в те места, где от него отвернулись? Горящую лампу нельзя прятать под корзиной, она должна светить там, где нужна.

Иезавель остановилась и надменно задрала нос.

– Откуда мне знать, что это Элат послала тебя? Дай мне знак.

– Знаки – для неверующих! – вскричала я. – Она говорит с тобой? Ты чувствуешь Ее присутствие?

Черные глаза царевны уставились на меня. Она кивнула.

– Тогда ты знаешь, что я говорю правду. Знака не будет.

Я налила вина в серебряную чашу и смешала его с травами и медом. Иезавель выпила, словно дитя – вечернее молоко. Я рассказала ей о том, что она и так уже знала: что израильтяне ушли отсюда во дворец ее отца на приветственный пир.

– И ты, любимица небес, тоже должна пойти в лучших своих одеждах, в прекраснейших украшениях, с расчесанными и завитыми волосами, с подведенными глазами и накрашенными губами. – Я утерла вино с губ царевны тряпицей, которую потом бросила на пол. – Этот грубый и тщеславный мужлан, надменный слуга, оскорбивший тебя, не важнее грязи под ногами. Не посланца ты должна очаровать и ублажить, а его господина, твоего будущего мужа – царя Ахава. С ним ты станешь править Израилем как матерь народов и создашь империю. Возьми с собой жриц – все четыре сотни! – в самое сердце столицы Ахава. Построй там храм Царицы Небесной – в том самом месте, где Ее когда-то отвергли. Завоюй умы иудеев любовью, а не мечом, и твое имя будет благословлено вовеки!

Слава твоя останется в поколениях

Так Иезавель и поступила: сделала все, о чем я просила, и даже больше.

Я отбросила пророчества. Мне не было нужды видеть на коже царевны знак змеи. Я не верила в знаки, но безгранично верила в нее.

Она ворвалась на пир во дворце, ослепительная в одеянии цвета тирского пурпура. Шею ее украшали драгоценные ожерелья: красный сердолик, молочно-белые жемчуга, сияющий янтарь. Густые черные волосы, увенчанные миртовым венком, сделанным из золота, спускались до пояса ароматными локонами.

Когда царевна вошла в пиршественный зал, все обернулись, чтобы посмотреть на нее. Кубки замерли, не достигнув ртов. Мясо осталось неотведанным. Арфисты замерли, забыв о струнах. Ей и не требовалась их музыка, поскольку у Иезавели была своя: амулеты на щиколотках мелодично звенели при каждом шаге, сама ее красота пела.

Говорила она только с отцом, царем Сидона, не обращая внимания на мужчину, сидевшего от него по правую руку, – командира колесниц и начальника царского дворца. Позднее я узнала, что этого тупицу звали Авдий.

Игнорируя посланца, Иезавель передавала свои приветствия израильтянам через царя Ефваала. Отец поощрял это чудачество, видя пред собой лишь мир и процветание, которые принесет ему этот союз: торговлю в пределах Израиля к востоку, силу могущественного союзника.

Неделей позже, когда мы покинули Сидон и пустились в долгий путь в Самарию, новую столицу Ахава, царевна взяла с собой четыреста пятьдесят жрецов Ваала и четыре сотни своих голубок, а также воинов и стражников, поваров и ремесленников. Отец не отказал ей ни в чем. Свита насчитывала тысячу человек.

А еще Иезавель взяла с собой меня. Более того, она не выносила, когда меня не было рядом. Она называла меня своей пророчицей, не подозревая, что на самом деле это она выступит пророком.

Я покидала Израиль в одиночестве, чуждаясь любой компании, полная гнева и лишенная надежды. Возвращалась же я верхом на верблюде, одетая в прекраснейший египетский лен, с золотом в ушах и серебром на запястьях, в свите будущей царицы иудеев.

Зефир, обещанный мне Нореей. Легкий ветерок, который пронесется над землей, проникая в двери и окна, будет шептать в каждое ухо и врываться в каждое сердце. Если кто-то и способен на такое, то именно Иезавель.

* * *

Путешествие заняло три ночи. Никогда прежде царевна не покидала цветущих финикийских земель, зажатых между горами и морем, никогда прежде не видела пустыни. Когда спелые виноградники, густые кедровые леса и пышные сады родины остались позади, Иезавель уныло оглядела выжженную солнцем, каменистую землю, пересохшие реки, серые холмы.

– И ты хочешь, чтобы я правила этой страной?

– Ты станешь ее дождем, – изрекла я, как подобает пророку. – Ты принесешь ей жизнь.

Мы ехали на раскачивающихся верблюдах по двенадцать часов каждый день. Для ночлега и укрытия от полуденного солнца свита располагалась в шатрах. В пути Иезавель жила с такой же роскошью, как и дома. Об этом заботились ее голубицы: они готовили ей еду, каждый день пекли лепешки, согревали воду, чтобы наполнить серебряную ванну.

Иезавель не доверяла свою безопасность израильтянам и по ночам выставляла вокруг своего шатра личную стражу. Она по-прежнему отказывалась говорить с Авдием и даже смотреть на него. Казалось, его это полностью устраивало.

На четвертый день, когда мы готовились покинуть стоянку в тени горы Гевал, прибыл сам царь Ахав. Под рев труб он спрыгнул с колесницы и призвал Иезавель к себе. Он не смог дождаться ее прибытия в царскую столицу и пожелал немедленно увидеть невесту.

Поговаривали, что у него уже есть семьдесят сыновей. Я даже не усомнилась в этом, увидев похотливую физиономию Ахава, его сверкающие глаза, толстые ляжки и мускулистую руку, привычную держать копье. И хотя царь застал невесту врасплох, все еще сонную, выйдя из шатра, она сияла несравненной красотой, и жених был очень даже доволен тем, что ему досталось.

Иезавель въехала в Самарию на жеребце Ахава, сидя у него на коленях и в его объятиях. Люди толпились на улицах, чтобы увидеть новую царицу, кланялись ей и бросали пальмовые ветви под ноги коню.

Тем вечером на свадебном пиру вино текло рекой из блестящих серебряных кувшинов. Глубоким и нежным голосом Иезавель пела своему мужу.

Да будет благословен Господь Бог твой,

Что посадил тебя на престол Израилев!

Всех мужей ты прекраснее.

Речи твои наделены изяществом.

Ты славный победитель.

Пусть десница твоя вершит великие дела.

Ахав восхищенно смотрел на свою прекрасную невесту и повелел музыкантам исполнить для нее гимн.

О царственная невеста,

Величайшие люди жаждут твоего благоволения.

Слава твоя будет жить в поколениях.

Вовеки ждет тебя поклонение.

Забудь народ свой и родину свою.

Царь теперь твой повелитель.

Склонись перед ним.

Сидя на женской скамье среди весело смеющихся голубиц, я наблюдала за мрачным, недовольным Авдием. В пути я узнала от израильтян, что этот брак был его затеей: командир предложил Ахаву женитьбу ради мира и союза с могущественным Сидоном. Авдий всячески поддерживал этот союз, отстаивал его вопреки воле пророков Яхве, презиравших иноземных жен. Но не рассчитывал на такую женщину. На царицу, которая молится собственной богине. Которая привезла с собой сотни жрецов и жриц в самое сердце Израиля. Которая, как Авдий начал подозревать, видя, насколько легко она ошеломила и обезоружила весь двор, не склонится ни перед кем.

Золотой век

Последовавшие годы стали золотым веком для царства. Едва ли я могла даже мечтать о том, чего мы достигли совместными усилиями.

В Самарии Иезавель построила даже не один, а два храма. Святилище Ваала стояло в восточной части города, там царица поселила четыреста пятьдесят жрецов, привезенных из Сидона. Второй храм, на высоком западном холме, она посвятила Ашере.

Хотя пророки Израиля и ненавидели имя Богини-Матери, иудейские женщины никогда не забывали его. Ашера все еще оставалась их Царицей Небесной. И как же мало оказалось нужно, чтобы вновь раздуть пламя поклонения Ей! Оно пылало в домовых святилищах, на диких и одиноких холмах, в лепешках, которые пекли в Ее честь, в ритуалах женской жизни, которую скрывали от мужчин. Оно ожило с прибытием Иезавели, раздуваемое мехами ее служения.

В золотом доме Ашеры я жила в радости среди голубок. Никогда еще мир не видел такого великолепия. Просторный, шестьдесят локтей в длину, сорок локтей в ширину и тридцать локтей в высоту, портик с колоннами ловил первые лучи восходящего солнца. Винтовые лестницы вели на верхние этажи, с которых открывался вид на обширную площадь перед храмом. Полы были выложены кипарисовыми досками, стены раскрашены киноварью и отделаны золотом. Сидонские мастера отлили бронзовые двери и позолотили алтарь. В нише в огороженном дворике стоял высокий черный базальтовый камень – абстрактное изображение богини. На каждый святой день совершали его помазание. Сначала, пока оно не закончилось, для этого использовали нардовое миро, которое я давным-давно взяла из Урука. Огонь перед камнем горел не переставая.

Храм был окружен деревьями всех возможных видов: кедрами и дубами, кипарисами и тамарисками, финиковыми пальмами и оливами. Благоухающие и гостеприимные, они всегда делали желанным возвращение сюда из сухого и пыльного города у подножия холма.

Я взяла на себя обязанности верховной жрицы. Голубицы приняли меня почти как мать, и вместо одного погибшего сына у меня стало сразу четыре сотни дочерей. Они служили мне, как служили Иезавели, просили у меня совета, приходили со своими тревогами и жалобами. Хотя жаловаться голубицам было почти и не на что. Эти перворожденные дочери знатнейших семей Сидона, а теперь и Самарии, были обещаны храму, едва их отлучили от материнской груди. В награду их ждала жизнь на зависть другим: свободные от бремени заботы о семьях, они поддерживали огонь в очагах, писали молитвы и гимны, руководили молящимися. Они объявляли предсказания и пророчества, проводили жертвоприношения, обряды и ритуалы, славившие плодородие земли и напоминавшие людям об ответственности перед землей, которая их кормит. Они распределяли подношения и пожертвования, обогащавшие храм, возделывали поля льна, пшеницы и ячменя, подрезали виноградные лозы, управлялись с садами, оливковыми рощами и винодельнями. По мере того, как жрицы старели, они при желании уходили из храма и вели обычную жизнь.

Короче говоря, голубицы не нуждались ни в чем. У них были удобство и безопасность, власть и уважение. Их чтили как мудрых женщин и вождей, равных жрецам храма Ваала. В них и в Иезавели, царице, которая была абсолютной ровней своему мужу Ахаву, я видела исполнение плана Ашеры для всех женщин.

Но кому могло не нравиться такое райское положение? Не женщинам Израиля, вернувшим себе достоинство с восстановлением власти богини, о которой они никогда не забывали. Не мужчинам, которые не видели причин лишать своих жен и дочерей положенных им прав. Не царю, которого любили за то, что он даровал своему народу свободу веры. Ахав научился этому с младых ногтей, поскольку, хоть и поклонялся Яхве, Богу отцов своих, его мать была дочерью фараона и молилась Исиде.

Нет, недовольных нашлось немного, но они были прозорливы и сильны. А самое главное – терпеливы. Вражда Иезавели с Авдием, начавшаяся с упрямства посланника и гордыни царевны в день встречи, со временем дала свои плоды.

* * *

С тех пор, как мы приехали в Самарию, минуло шестнадцать лет. Шестнадцать лет блаженства, какое я в последний раз испытывала вместе с любимым сыном на Арарате. Я вставала до рассвета, как и всегда, потому что любила смотреть, как первые лучи солнечного света отражаются от бронзовых ворот города, а их отблески пляшут на мраморных колоннах храма. Я была уверена: как солнце разгоняет ночной мрак, так и я однажды прогоню тени Шеола с лика своего сына. Я нашла пророчицу. Исполнение моей судьбы оставалось лишь вопросом времени.

Шел седьмой день Праздника урожая. Я спустилась с холма, чтобы поговорить с Иезавелью о пире, который был назначен на вечер, и шла мимо домов, на плоских крышах которых уже стояли навесы из пальмовых листьев и ивовых ветвей, предназначенные для празднества. Пока я торопливо шагала к дворцу, мощенные булыжником улицы становились все многолюднее, а шум толпы – все громче. За мной увязалась стая тощих псов в надежде на подачку.

Меня немедленно провели в покои Иезавели, где служанки одевали госпожу. Пара ручных леопардов лежала, свернувшись калачиком, на постели царицы, ловя каждое ее движение, как когда-то наблюдал за мной верный Малакбел. Иезавель, опершись локтями на кровать, откинулась между ними, пока одна из девушек затягивала шнуровку на ее красных кожаных сапогах. Другая служанка положила рядом пару перчаток для верховой езды. Я удивилась:

– Собираешься сегодня на охоту?

– И что с того? – зевнула она. – Я выполнила свой долг, приносила жертвы каждый день всю неделю, а сегодня вечером ты заставляешь меня ужинать с этими ужасными кабанами. Зато днем я свободна. Мне хочется почувствовать ветер в волосах и добыть себе одного такого.

Я отпустила служанок и закончила шнуровать сапог.

– Добыть кого?

– Ужасного кабана!

– Весьма остроумно, моя царица.

– Едем со мной, Литу. – Так она меня шутливо называла в честь восточной демоницы Лилиту, даже не подозревая, что на самом деле той дали мое имя. – Мы уже целую вечность не катались вместе.

– Кто-то же должен организовать пир, или вам сегодня придется питаться вчерашним хлебом и солеными орехами.

– Пусть этим займется Дамарь. Она очень смышленая. И между прочим, я обожаю соленые орехи.

Царица встала и подошла к окну, выходившему на город. Решетка окна была искусно вырезана из слоновой кости, как и многое во дворце. Иезавель могла часами сидеть здесь, невидимая за тонким костяным кружевом. У нее по-прежнему оставалась прекрасная фигура, несмотря на троих детей. Но больше никаких беременностей: об этом я позаботилась. Старая Иеруша, жившая у ворот Агнца, каждый вечер готовила для госпожи настой сильфия. Иезавель была слишком ценна для меня, чтобы ее потерять.

– Подойди, Литу, – позвала она меня к окну. – Глаза у меня уже не те. Кто это там? – Она указала на двух человек в винограднике за стеной дворца.

Одного, высокого и облаченного в пурпур, я узнала сразу. Другой был коренаст, одет как обычный землепашец и сопровождал свои речи активной жестикуляцией.

– Это царь. – Я прищурилась, вглядываясь против утреннего солнца. – С ним… кажется, Навуфей Праведник. Это ведь его виноградник?

– Не стоит ему так делать, – хмуро посмотрела Иезавель в сторону мужа.

– Как?

– Разговаривать с простолюдинами. Это не по-царски.

– Они любят Ахава.

– Этот – нет.

Я принесла Иезавели золотой колчан, и она, перекинув его через плечо, надела перчатки. Ахав и Навуфей разошлись. Только теперь я заметила третьего человека, почти не видного за виноградными лозами. Он дождался, пока первые двое уйдут, и прокрался к воротам дворца. Эту яркую алую шапку невозможно было не узнать. Но что Авдий делал там, скрываясь в тени?

* * *

Я послала весточку своей помощнице Дамари и оделась для охоты: Иезавель всегда добивалась своего. Но когда мы выехали из пыльного города и понеслись к зеленым холмам за пределами Самарии, я была рада оказаться рядом с царицей в стремительной колеснице. Порывистый ветер, торжественный звук охотничьего рога и лай гончих будоражили кровь.

Разумеется, Иезавель добыла кабана. На охоте ей всегда сопутствовала удача: царица была непревзойденной лучницей даже на большой скорости. Измученный зверь замедлил бег, она пустила стрелу, и кабан, покачнувшись, рухнул на землю с леденящим душу визгом. Охотница погладила щетинистую спину умирающего животного и обтерла пену вокруг его рта, а после, отправив окровавленную добычу во дворец, расслабленно влезла в колесницу, оставив в ней всего пару прекрасных коней, гордость Ахава, чтобы отвезли нас домой.

Сейчас, в середине дня, в городе было жарко и душно, а до пира оставалось еще много часов, поэтому вместо дворца мы отправились на склоны горы Гаризим, где прохладные родники питали бассейн.

Мы смыли пыль скачки с наших усталых тел. Охапкой листьев шалфея я оттерла кровь кабана с рук царицы.

Она взяла мои пальцы в ладони.

– Благословен тот день, когда ты вошла в мою жизнь, Литу.

Но это я должна была благословлять тот день. Я поцеловала Иезавель в плечо и тут впервые обратила внимание, что ее грудь под ключицей безупречно чиста. Я не раз видела царицу обнаженной. У меня на глазах она выкормила троих детей; я была с ней в те сутки, когда ее первенец появился на свет в крови и боли, и подала ей младенца, когда роженица была слишком измучена, чтобы даже пошевелиться. Я научила молодую мать, как держать дитя, как массировать грудь, чтобы вызвать приток молока. Я спала рядом с ней, успокаивала плачущего младенца, когда его крики не трогали Иезавель. Я обмывала ее губкой и втирала масло в кожу, когда ее не заботила чистота. Я знала каждую пядь тела царицы. Но только сейчас впервые осознала: знака нет! На ее коже не было никакой змеи.

Вода журчала, солнце согревало нам спины. Ветер качал голубые цветки иссопа. Я притянула один из них к себе и вдохнула аромат. Этой же травой на сегодняшнем пиру будет приправлена ягнятина.

– Не жалеешь, что приехала в Израиль? – спросила я.

– Никогда! – ответила она с обычной откровенностью. – Один хороший человек когда-то сказал мне, что горящую лампу нельзя спрятать под корзиной. Она должна светить там, где нужна, – Иезавель улыбнулась. – Здесь я послужила своей Госпоже в тысячу раз лучше, чем смогла бы в Сидоне.

Она была права. Что с того, что она не та пророчица, которую предрекала мне давно уже покойная Норея? Имеет значение лишь то, чего добилась Иезавель. Она вернула Царицу Небесную в эти выжженные солнцем земли. Наполнила сердца женщин и дала им положение, принадлежавшее им по праву. Восстановила гармонию, возобновила ритуалы, внушающие благодарность земле, что питает и поддерживает всех нас.

Со временем ад падет. Самаэль и Асмодей будут избавлены от мук. Иезавель выполнит все, что обещано. Ее имя будут воспевать вечно.

Праздник урожая

Когда я вернулась во дворец, там вовсю орали павлины. Вернее, один павлин. Какофония, напоминающая вопли стаи потревоженных ворон, исходила от одного-единственного самца, расхаживавшего по лужайке.

Дамарь не обманула моего доверия. По краям большого двора были расставлены невысокие столы на козлах, чтобы гости могли любоваться танцами и празднествами после трапезы. Иезавель привезла в Израиль не только своих богов, но и свои традиции. С годами праздник, отмечающий урожай и начало нового года, стал сочетать в себе ритуалы евреев, финикийцев, моавитян, арамитян, идумеев и аммонитян – проще говоря, всех народов, смешавшихся в Самарии.

Царица вместе с Ахавом возлежала на расшитых кушетках под навесом, сотканным из тончайшей золотой нити. Горели тысячи ламп, освещая путь к моему месту между Шахару, верховным жрецом Ваала, и Кемошем, жрецом Молоха. Мы сидели отдельно от последователей Яхве, поскольку те не разделяли желания Ахава чтить всех богов.

Праздник шел своим чередом. Когда в небе зажглись звезды, подали еду. Сначала служители из храма Шахару принесли воды, чтобы помыть руки, и льняные полотенца, чтобы их высушить. Потом появились корзины с ячменным хлебом, ягнятина в горьких травах, чечевица и бобы, соленая зелень, цикорий и салат. Откупорили бочки с молодым вином, и Иезавель с Ахавом первыми его отведали. Ранний урожай после жаркого и сухого года – вино вышло прекрасное и ароматное. Блюда и кубки наполнялись снова и снова. Я обменивалась любезностями с Кемошем, пожилым седовласым мужчиной, который мало ел и много улыбался. Шахару, энергичный и красивый мужчина за сорок, тоже оказался приятным собеседником. Сохранись у меня влечение к мужчинам, у него были бы все шансы. Но я устала от мужчин, считала их всех павлинами – вроде того, что до сих пор надрывался на лужайке. Посмеиваясь над иссиня-черной бородой верховного жреца, я указала на участок под подбородком, который он не прокрасил. Шахару предложил мне сыграть в «псов и шакалов», чтобы проверить, уступает ли острота моего ума остроте языка.

Буря грянула, когда подали соленые орехи. Я была слишком увлечена яствами, смакуя пряности в меду, но, кажется, кто-то похвалил вино Навуфея, потому что именно с его виноградника доставили эти бочки. Иезавель напилась допьяна, что с ней нередко случалось на таких праздниках.

– Действительно! – прозвенел ее громкий голос. – Это вино слишком прекрасно, чтобы его пили жалкие люди, лишенные вкуса. Мы примем виноградник в дар дворцу.

Я не слышала ответа Навуфея, только увидела, как он встал и как заходила ходуном длинная борода, когда он начал говорить. Видимо, иудей возразил, что эта земля принадлежала еще его праотцам и не предназначена для продажи.

– Я не предлагаю купить ее! – рявкнула Иезавель. – Ты должен посчитать честью возможность отдать ее своему царю!

Ахав протянул одну руку Навуфею, известному своей праведностью, другую – жене. Значит, вот что они обсуждали, когда мы видели их из окна покоев Иезавели: Ахав пытался купить виноградник, но потерпел неудачу.

Жрецы Яхве вскочили и начали говорить о законах и обязательствах, связанных с наследственными землями. Мол, участок принадлежит не Навуфею, а его потомкам. По закону, данному Моисеем, такую землю нельзя продавать. Но Авдий, сидевший среди своих, прижав к груди неизменную алую шапку, ко всеобщему удивлению, поддержал царицу. Он утверждал, что царь должен иметь право приобрести любой участок, прилегающий к дворцу, ради безопасности и уединения.

Лицо Иезавели выражало не меньшее замешательство, чем мое. Что задумал командир? Но у меня почти не было времени над этим подумать: скандал улегся так же быстро, как и вспыхнул.

Начались празднества. Тщедушный, сутулый Кемош зажег костры в честь своего бога, огненного Молоха. Дети моавитян прыгали через огонь, чтобы очистить себя, а заодно и весь город к новому году. Первый виноград в этом сезоне был поднесен Шахару в дар для Ваала. Жрецы Яхве бормотали молитвы, лили святую воду на сожженные подношения, стучали ивовыми ветками, которые после положили у алтаря. Вышли мои голубицы с пальмовыми листьями, миртовыми, оливковыми и ивовыми ветвями, связанными вместе и увешанными лимонами, гранатами и финиками. Жрицы уложили эти символы плодородия Богини-Матери перед деревянным столбом и вознесли молитвы Ашере в благодарность за дары земли. Потом голубицы танцевали под полной луной со все нарастающим весельем, призывая сидевших за столами присоединиться к ним, и наконец праздник перерос в буйство самозабвенной радости, в котором участвовали все, кроме пророков Яхве, презиравших женские обряды. Голубицы даже не пытались вытащить поклонников ложного Бога из-за стола.

Те смотрели на происходящее с отвращением, приберегая самые кислые рожи для Иезавели, которая кружилась среди пылающих огней, сверкая черными глазами. Ее необузданное веселье, изящество стройной фигуры и нескрываемое удовольствие, которое царица получала от собственного тела, были омерзительны почитателям Яхве.

* * *

Той ночью мне снилось, будто я гуляю в дворцовом розарии. Вокруг жужжали пчелы, в небе кружили и пели птицы, но идиллию нарушал скрипучий крик павлина. В поисках птицы я оказалась в саду под цветущим персиковым деревом. У корней лежали останки: мертвый годовалый ягненок чистейшей, безупречнейшей белизны. Но в животе у животного зияла дыра, в которой копошилась гнилостная масса червей и мух; грудная клетка раздулась и лопнула, выпустив огромное облако ос. Из образца чистоты излился смертоносный рой.

Я проснулась в поту на скомканных мокрых простынях, еле дыша от ужаса. Что-то прогнило в самом сердце этого дворца. Скрытое и невидимое, здесь набирало силу гнездо невыразимого зла. Я сразу же побежала к Иезавели.

Суд над Навуфеем

Когда я пришла, процесс уже начался. Я пробилась сквозь толпу просителей к дворцовым воротам и увидела зал суда, битком набитый придворными. Стража охраняла помост, где на тронах из слоновой кости восседали Ахав и Иезавель. Перед ними распростерся ниц мужчина, целуя землю: Навуфея вызвали, чтобы покарать за неуступчивость предыдущим вечером.

Авдий расхаживал перед ним.

– Значит, ты отрицаешь обвинения в том, что злонамеренно и с великим бесчестьем и прилюдным поношением отказал своему царю в том, что ему полагается?

– Отрицаю, – ответил несчастный, чей голос заглушала земля. – Ибо я не могу совершить то, что запрещает мне мой Бог.

– Разве твой Бог не поместил царя на его трон? – Авдий указал на Ахава, которому было явно не по себе. – Разве он не повелел тебе повиноваться своему царю?

Иезавель топнула обутой в сандалию ногой. Я хорошо понимала чувства царицы: в Сидоне правители не спрашивали у мелких чиновников разрешения удовлетворять свои прихоти. Через весь зал я чувствовала, как в моей любимице вскипает гнев.

– У тебя вообще есть дети? – рявкнула она. – Ты говоришь о наследственных землях, но сам так же хром и немощен, как осел, от которого только и проку будет, если его сварят на клей. Ни одна здравомыслящая женщина не захочет видеть тебя в своей постели! Каким потомкам ты надеешься эту землю передать?

Навуфей не ответил. Его судьба меня не волновала, но очень тревожило, что обвинителем выступает начальник царского дворца, презирающий Иезавель. Чего он надеется достичь?

Авдий остановился.

– Твое молчание говорит само за себя. Земля отныне принадлежит царю. А ты приговорен к изгнанию за городские стены на десять лет, – объявил он для писца.

По залу пронесся одобрительный шепоток. Навуфей медленно поднялся – его старые суставы плохо гнулись после лежания на холодном камне. Едва он успел поставить на землю одну ногу, как Иезавель встала с трона.

– Подожди! – воскликнула она.

Ахав тревожно взглянул на жену. Даже я, знавшая царицу лучше остальных, не могла предположить, что она задумала.

– Я милосердная женщина. – Она улыбнулась полной коварства улыбкой. – Ты можешь остаться и ухаживать за виноградником отцов своих. Можешь обрезать лозу и собирать виноград от имени своего царя. Все, о чем я прошу, это посвящать вино Богине-Матери. – Иезавель протянула руку, чтобы помочь Навуфею встать. – Твое вино прекрасно, – сказала она почти по-доброму, – и первые его порции должны поступать в храм Ашеры, чтобы почтить великую Госпожу.

– Увы, моя царица, – Навуфей поклонился, – это невозможно. Я не служу никому, кроме Яхве, Бога отцов моих. Я не могу чтить ложных богов.

Они с Иезавелью были бы одного роста, если бы праведник выпрямился. Но он был так сгорблен, что она возвышалась над ним. Удар, который царица обрушила на его висок, повалил Навуфея на пол. Кровь залила плиты, а Иезавель стремительным шагом покинула зал, бросив через плечо:

– Бросьте его в темницу. Обвините в богохульстве.

За непочтение Богу полагалось только одно наказание. Навуфея вывели на место казни за городские стены, и там довольная толпа обрушивала на него град булыжников и камней поменьше, пока бедолага не перестал шевелиться. Его окровавленный труп бросили в безымянную яму, где шакалы и вороны пировали на его плоти и внутренностях.

Имущество Навуфея, осужденного преступника, отошло царю. Итак, Ахав все же получил свой виноградник, а храм Ашеры – первую партию вина каждого сезона. Иезавель считала это великой победой.

Однако я была не так уверена. Какой бог может требовать такого воздаяния? Завистливый, жестокий творец. Самовлюбленный психопат. Слабый бог, чья власть держится на страхе. Только не Ашера. В этом я не сомневалась.

* * *

Может, Она в итоге и наслала засуху? Не помню, когда все началось: сразу же или через несколько месяцев после гибели несчастного Навуфея. Но осенние дожди так и не случились. Пахоту пришлось отложить на неделю, потом на две и, наконец, на неопределенный срок. Ни ячмень, ни пшеницу не удалось посеять в срок. Зима выдалась холодная и сухая. Вершины Гаризима и Гевала так и остались бесснежными. Наступила весна, но перепела так и не прилетели. Не было первых плодов, не было урожая, нечего было молотить.

Возносились заклинания о дожде. Жрецы Ваала бродили по улицам, потрясая набитыми камнями тыквами, чтобы призвать гром. Преступников сажали на кол, и кровью их орошали поля, чтобы восстановить плодородие. Приносились жертвы всем высшим существам, крупным и мелким божествам каждой веры. День за днем, месяц за месяцем на любом алтаре города горело мясо. Но животные чахли от недостатка пищи, и было глупо убивать их, чтобы умилостивить богов, которым еда не требуется.

Примерно в то же время исчезли и жрецы Яхве. Один за другим пропадали те, кто гневно смотрел на моих голубиц при каждом обряде и ритуале в течение года. Их число уменьшалось так медленно, что трудно было сказать, когда они ушли все до единого. Но на следующий Праздник урожая не нашлось жреца, который поливал бы святой водой сожженные подношения или стучал бы ивовыми ветками, потому что все почитатели Яхве покинули город.

Авдий, которого такое развитие событий могло бы обеспокоить, казалось, совершенно не тревожился: он бодро ходил по дворцу с полуулыбкой на губах.

* * *

В тот день, когда мы отмечали бы Праздник милостивых богов – если бы те были достаточно милостивы, чтобы благословить землю дождем и достатком еды для пира, – во дворец пришел незнакомец.

Леопарды Иезавели насторожились, когда он вошел. И внешность гостя того заслуживала. Огромный, как медведь, и такой же волосатый, он одевался в шкуры диких зверей и зарос почти целиком: косматая борода, нестриженые волосы, кустистые брови, и даже шерсть на тыльных сторонах ладоней. Трудно было разобрать, где заканчивается чужой мех и начинается собственная растительность великана.

– Илия Фесвитянин, – объявил Авдий. – Просит царя принять его.

Пророк направился к Ахаву. Подойдя к тронам слоновой кости, он не пал ниц, как того требовал случай, а вместо этого поднял палец и указал на Иезавель.

– Ты ли это, смущающая Израиль? – разнесся среди колонн его голос. – Ты, раскрашенная женщина! Несчастная шлюха, что заплетает волосы в косы и одевается в золото!

Царица замерла. Ахав пальцем подозвал стражу.

– И ты, притеснитель Господа! – обратился волосатый фесвитянин к царю, и его голос взлетел над залом, словно поднимающийся на крыло орел. – Она лишь чужестранка и женщина. Но ты отвернулся от Бога отцов своих! Он поставил тебя правителем, но ты нарушил Его заповеди. Ты украл земли Навуфея, что были под защитой закона Господа. Ты приносишь своих детей в жертву Молоху, отродью аммонитян, и молишься у столбов Ашеры. Ты позволяешь своим женщинам оплакивать Таммуза в наших святых храмах. Ты склоняешься перед финикийским Ваалом и моавитянским Хамосом! Ты допускаешь блуд на празднествах и кормишь пророков ложных богов со стола своего!

Стражники схватили Илию. Чтобы вывести великана, понадобилось четыре человека: по двое на каждую огромную руку.

– Я несу тебе волю Божью, царь Ахав! – не унимался пророк. – Поразит Господь Израиль, и будет он как тростник, колеблемый в воде! И будете вы искоренены и истреблены! И развеется твой народ по всем ветрам. И не будет в этой земле дождя, разве только по моему слову. И шакалы будут пировать на твоей плоти и крови, как пировали они на убитом Навуфее!

Ахав приказал музыкантам играть, но проклятия продолжали доноситься до царя из-за пределов тронного зала гулкой похоронной речью, заглушавшей сладкое пение флейты и арфы.

– И псы съедят плоть Иезавели, а останки ее останутся как навоз на земле! – громыхнул напоследок фесвитянин.

Псы и шакалы

Что же теперь делать с этим буяном?

Я бы оставила его гнить в темнице на хлебе и воде до самого конца его жалкой жизни. Но у Ахава, несмотря на крепкие ноги и мощные руки, была одна слабость: он хотел нравиться всем. Именно поэтому царь поощрял поклонение любым богам и в его столице насчитывалось не меньше семнадцати храмов и тысячи больших и малых святилищ. Ахав мечтал пользоваться всеобщей благодарностью и восхищением.

Слова волосатого пророка пришлись государю не по нраву. Ему была невыносима мысль о том, что кто-то может его проклинать, не говоря уже о Боге его отцов. Да и становиться мясом для шакалов он тоже не желал. Поэтому, когда Авдий принес весть от Илии, запертого в подземельях, выдолбленных в скале под дворцом, Ахав отправился туда, словно слуга на зов господина.

Вернувшись, царь провозгласил, что Илия предложил ему соревнование и что вопрос о том, молиться ли одному богу или многим, необходимо решить раз и навсегда, поэтому Ахав примет вызов, чтобы определить, проявляется ли божественная сущность в едином существе (разумеется, мужского пола, по мнению мужчин, представлявших Яхве) или в разнообразии форм, представляющих все человечество. Покинувшие Самарию пророки Яхве, местонахождение которых знал только Илия, готовы были вернуться, чтобы сразиться с пророками Ваала и Ашеры, Хамоса и Молоха. Склоны горы Кармил выступят сценой поединка, который покажет, чей бог сильнее, какое божество может единолично требовать любви и почитания от народа Израиля.

Я бы никогда не согласилась на такой план. Кто позволяет своему врагу диктовать условия испытания? Было очевидно: Илия сжульничает. Иначе он такое не предложил бы.

– Мы не можем согласиться на эту глупость, – сказала я Шахару, когда мы встретились для еженедельной игры в «псов и шакалов» в тени развесистого фигового дерева у храма Ваала.

Он почесал бороду и разделил игровые фигурки. Я, как всегда, выбрала псов, тогда как Шахару предпочитал считать, что его личные качества скорее присущи шакалам. Он бросил счетные палочки, оценил результат и передвинул первую фигуру.

– Что ты предлагаешь, жрица? Не явиться?

Я бросила палочки. Плохой результат. Первый пес двинулся вперед.

– Разумеется, я бы не пошла! Разве мы можем участвовать в таком дурацком представлении? Что есть бог, если не идеал, указывающий путь к лучшей жизни, пример, к которому следует стремиться? Боги – не борцы на арене, сражающиеся ради рукоплесканий и победы!

Мой противник передвинул второго шакала. Я проследила за взглядом Шахару на доску, чтобы попробовать понять его стратегию.

– Мне кажется, ты не рассчитываешь на победу, – сухо заметил он.

– Конечно, не рассчитываю! Разве ты можешь подчинить Ваала своей воле? Я же не отдаю приказы госпоже Ашере. Она мое вдохновение и путеводная звезда, а не слуга.

Он уставился на изображение анха во втором ряду.

– Но, если мы не пойдем, сторонники Яхве станут говорить, что мы не верим в силу своих богов.

Я сбила его первого шакала с доски. Жрец смутился.

– Это ловушка, Шахару. Илия сжульничает. Его Бог прислушивается к людским просьбам не больше, чем наши. Что произойдет с проигравшими? Ахав ни словом не обмолвился о ставках.

Шахару глотнул чая с шалфеем и, слегка раскачиваясь, принялся изучать положение фигур.

– Думаешь, у нас есть выбор? – Поставив шакала на изображение анха, знак жизни, мой визави позволил себе коротко улыбнуться хорошему предзнаменованию. – Если царь повелевает, надо идти. Если только ты не сможешь использовать свое влияние… на других. – Он вопросительно поднял брови, имея в виду Иезавель.

Похоже, ему взбрело в голову, будто я имею на нее большее влияние, чем на самом деле. Царица была упрямее осла и непредсказуемее южного ветра.

Я бросила палочки. Шахару всегда совершал одну и ту же ошибку: реагировал на сиюминутную ситуацию и забывал об атаке. Я должна была выиграть в три хода. Еще одна победа на мой счет, отмеченный мелом на стволе фигового дерева.

* * *

Я застала Иезавель возле украшенного слоновьей костью окна в ее покоях, разглядывающей погибший виноградник. Ее пальцы крутили веретено, хотя для прядения ей никогда не хватало терпения. Ажурная решетка на окне отбрасывала на лицо царицы тень, напоминающую невод.

– Он проклят, – махнула она в сторону засохших лоз. – Старый козел успел прочитать заклинание перед смертью. Поэтому и нет дождей. Поэтому тот спятивший пророк и заявился сюда с руганью и пустыми угрозами.

Я забрала у нее веретено и прялку.

– Виноградник не проклят. Не было никакого заклинания. Засухи случаются. Мы переживали их раньше, переживем и на этот раз.

Лишившись веретена, пальцы царицы начали постукивать по бедрам. За виноградником по безлюдным улицам носилась стая собак, чьи ребра проглядывали сквозь облезлые шкуры.

– Но мы ведь им покажем, Литу, да? – Она прикусила губу. – Там, на горе Кармил.

– Нет, не покажем.

– Что?! Почему? – Черные глаза строптивицы сверкнули.

– Потому что мы не должны соглашаться на поединок. Исход предрешен. Ты должна уговорить Ахава отменить соревнование.

Иезавель вцепилась в мою одежду. Ее лицо было совсем рядом с моим.

– Это же наш шанс! Мы призовем Ашеру явить свою силу. Нам удастся избавиться от этого пророка – от всех пророков Яхве с их кислыми рожами и высокомерием – раз и навсегда!

– Она не придет. Не явит своей силы. Она не может.

– Ты не веришь в Нее?! – удивленно выдохнула царица.

– Мы не можем ставить нашу веру – наши жизни! – на кон, полагаясь на действия Богини-Матери, которая может нас и не услышать.

– Не говори так! Ты же верховная жрица! Если ты не веришь в Нее, то кто будет?

– Конечно же, я в Нее верю! Ты даже представить себе не можешь всей глубины моей веры. Именно поэтому я и знаю, что Царица Небесная не одобрила бы этот поединок, отказала бы в праве одному Богу заменить всех остальных. Она не требует уничтожения тех, кто Ей не поклоняется, и все же нетерпимые пророки Яхве хотят Ее уничтожить. Почему только Бог Илии не переносит других? Создатель, презирающий даже собственных детей! Я никогда не склонюсь перед Ним! Но если мы проиграем, нас заставят молиться Яхве. Хуже того: нас заставят пресмыкаться перед мужчинами, чьим целям Он служит.

Царица принялась расхаживать по узкому балкону, не сводя глаз с безмолвного города. Немногие отваживались выходить на пыльные и душные улицы. Люди берегли силы, воздерживаясь от любой деятельности, которая заставила бы их воспользоваться последними кувшинами протухшей воды и неуклонно тающими запасами зерна.

Я обожала упорство Иезавели, ее гордо вскинутый подбородок, неистовые, сверкающие глаза. Но высокомерие и чрезмерная уверенность в собственных силах, которые никогда прежде ее не подводили, мешали царице посмотреть правде в глаза.

Ее изящные, унизанные драгоценными перстнями пальцы легли на мою ладонь:

– Смелее, Литу. Мы не проиграем.

Бесплодная затея

Что же она задумала, понимала ли, с чем мы столкнемся среди ущелий и утесов горы Кармил? Это был лишь один из множества терзавших меня вопросов. Почему именно там? Гора находилась в двух днях пути от Самарии, на границе Израиля и Финикии. Зачем ехать так далеко? Я спросила у Иезавели, и она попробовала выяснить у Ахава. Ответа мы не получили.

Наступил день, когда мы покинули город ради этой бесплодной затеи. Шахару с четырьмя с половиной сотнями жрецов Ваала, Кемош с двумя сотнями жрецов Молоха, Балак, верховный жрец Хамоса, Азаил, глава храма арамитян из Риммона, и я со всеми четырьмя сотнями голубиц. Святилищам менее значительных божеств позволили не участвовать, но мы, пять основных храмов, должны были пересечь всю страну, чтобы доказать силу своих богов выскочке Илии. Требовались свидетели, поэтому вместе с нами отправились главы всех родовитых семей Израиля, представители купцов, ремесленников, землепашцев и виноделов. Две тысячи человек – треть всей Самарии – пустились в путь.

Мы ехали через землю, опустошенную засухой. Мимо голых полей, где некогда качались золотые ячменные колосья. Через высохшие русла рек, усыпанные трупами тощих коз и белеющими ребрами быков. Повсюду лежали заброшенные деревни и разоренные виноградники. Земля пересохла настолько, что вечером не удалось забить колья для шатров, и мы спали под открытым небом.

В мерцающем лунном свете я смотрела на своих спящих голубиц – моих дочерей не только по ощущениям, но и на самом деле: стопы многих из них несли знак Асмодея. Что будет с ними, если мы проиграем? Самых юных, еще не посвященных в жрицы девушек я оставила в храме в Самарии. Но и они подвергнутся опасности в случае нашего поражения. Я была бы не в силах пережить новую потерю храма и нашей Богини. Власть женщин и право распоряжаться их телами и судьбами могут оказаться в руках любого, как девушки Силома, украденные в ночи чужаками с их мужскими законами и мужским Богом на их стороне.

Сколь ненадежны все наши успехи, сколь неумолимо стремление мужчин уничтожить нашу независимость!.. Илия был лишь последним в длинной череде мужчин, отрицавших значение женщин. Меня охватил страх. Мужчины хотят от нас слишком многого. Они желают наших тел ради удовольствия и рождения детей. Как и Адам, они не переносят отказа. Если единый Бог-мужчина победит, Он укрепит их притязания на нас. Женщина больше никогда не познает покоя и свободы.

Я поняла, что нужно сделать. Среди женщин я отыскала Дамарь. Она спала на краю группы голубиц вместе с другими старшими жрицами, чтобы защитить молодых девушек от лапающих рук, которые в противном случае могли потревожить их сон даже здесь, среди благочестивых, – а может, в особенности здесь.

– Дамарь! Проснись!

– Что случилось, сестра? – Она села и сонно захлопала глазами.

– Ты должна ехать. Сейчас же. – Я дала ей мешочек с золотом. – Возвращайся в Самарию, забери девушек из храма и отвези в Сидон. Не останавливайтесь до тех пор, пока не окажетесь под защитой городских стен. Проси царя Ефваала об убежище. Скажи ему, что так распорядилась его дочь, царица Иезавель. Там жди от меня известий.

Она оглядела лагерь, мирно спавший в слабом лунном свете, и не увидела никаких признаков угрозы.

– Что случилось? – Дамарь схватила меня за руку. – Ты в опасности?

– Времени мало. Надо ехать сейчас же.

Она надела сандалии и поправила плащ. Спрятав золото в складках одежды, жрица поцеловала меня.

– И еще, Дамарь, – прошептала я, – забери из святилища камень.

Символ богини. Я не собиралась оставлять его без защиты, уязвимым для нападения.

Она бегом бросилась под прикрытие одинокой акации, выстоявшей в засуху, и дальше, к серым холмам на горизонте. Мы всего в дне пути от Самарии, решила я, чтобы сдержать нарастающую тревогу. Дамарь достигнет города еще до начала испытания.

Мой сон и пробуждение были спокойнее. Возможно, во мраке ночи я слишком поддалась эмоциям. В центре лагеря последователей Ваала Шахару довольно улыбался бесконечной процессии жрецов, подносящих ему плотный завтрак. Похоже, засуха не затронула кладовые храма Ваала. Среди моавитян добродушный Кемош скромно завтракал оливками и сыром в окружении гологрудых и бритоголовых послушников.

Мне не удалось добраться до царского обоза, чтобы переговорить с Иезавелью. Я видела только кончики опахал из страусовых перьев, обмахивавших ее во время еды, да блестящие наконечники копий стражи. Кому будут верны солдаты?

Алая шапка Авдия мелькала туда-сюда, пока он суетливо бегал вокруг царского стола – безостановочно и бесконтрольно. Мои страхи тут же вернулись. Авдий – наш враг в самом сердце дворца. Осиное гнездо во чреве жертвенного агнца.

* * *

Мы спустились с холма в некогда цветущую долину Изрееля. Далеко впереди сверкали пурпурные плюмажи скакунов, на которых ехали Иезавель и Ахав. За ними вел собственный конвой гигант-фесвитянин с кривым посохом из ветви оливкового дерева.

Я споткнулась на выжженной земле. Трава, связывавшая почву, давно высохла, и теперь склон осыпался. Ноеминь, недавно посвященная дочь благородного иудейского семейства из Самарии, протянула руку, чтобы помочь.

Когда я снова твердо стояла на ногах, она указала на лебедей в небе над нами. Пятерка белоснежных птиц летела клином. Мы любовались их изящной красотой, тем, как они дружно машут крыльями, показывая безупречное единение. И тут мы с ужасом увидели, как орел, прилетевший с севера, атаковал вожака стаи, и тот рухнул на землю на расстоянии не дальше броска камня от нас. Остальные лебеди с тревожными криками в замешательстве рассеялись, а орел опустился рядом с беспомощной добычей и вонзил свой хищный клюв в мягкую белую грудку птицы.

Разве я не израильтянка?

Гора Кармил слыла логовом бунтарей и разбойников. Мы шли мимо пещер, в которых плясали тени. Тревожно шелестели листья на деревьях, цепляющихся за скалистые склоны. Неудивительно, что Илия здесь чувствовал себя как дома. Преодолев последний подъем через дубравы и сосновые боры, заросли кизила и лавров, он привел нас на плоскую, словно стол, вершину. Отсюда могучая река Киссон казалась всего лишь ручейком. На западе поблескивало море.

– Вот! – объявил пророк, когда нас нагнали последние отставшие.

В углублении под нависающим утесом едва хватало места для всех нас. Жрецы и пророки, стражники, мои голубицы, главы благородных и купеческих семейств Израиля – все мы расселись на валунах и низко нависавших ветках деревьев, чтобы слышать речи фесвитянина.

– Здесь устроим мы два алтаря и принесем в жертву двух тельцов. Но не будем разжигать огонь обычными средствами! – Он взмахнул посохами, подчеркивая эту важную деталь. – Каждый бог будет призван своими пророками. Кто откликнется на молитвы, тот и станет победителем!

Значит, царь Ахав позволил противнику самому определить условия состязания. Только Илия решал, какие боги примут участие, и определял порядок действий. Ашеру он даже не принимал во внимание, поэтому я была избавлена от нелепого зрелища. Поскольку Ваал считался самым достойным из соперников, нашу сторону должен был представлять Шахару.

– Тогда зачем было тащить нас всех в такую даль? – проворчала я.

Ахав открыл было рот, но Илия не дал ему вымолвить ни слова.

– Чтобы вы, лжепророки, воочию узрели силу Господа Бога Израилева! Чтобы вы содрогнулись и пали ниц, сожалея о своих преступлениях, претящих Ему!

– Разве я не израильтянка? – раздался голос из толпы.

Сердце мое хоть и преисполнилось гордостью, но замерло. На валуне спиной к долине стояла Ноеминь, вызывающе вскинув голову. Концы белого шарфа, повязанного вокруг шеи, трепетали на ветру.

– Израиль чтит Ашеру так же, как чтит и Яхве!

Илия указал на нее посохом.

– Он твердыня! И нет рядом с Ним чужого бога. Ваши отвратительные речи возмущают Его. Разве не говорил Он: «Нет Бога, кроме Меня! Я умерщвляю, и Я оживляю. И отмщу врагам Моим и ненавидящим Меня воздам, упою стрелы Мои кровью, и меч Мой насытится плотью»?!

Я содрогнулась. Над темными холмами уже собиралась ночная мгла. Илия решил, что мы переночуем прямо здесь, а утром возьмемся призывать своих богов.

Боги, разумеется, могли бы сойтись в схватке в любой момент, когда пожелают. Как поучительно узнать, что они должны подстраивать свои планы под требования смертных.

* * *

В пещере, где расположились мои голубицы, я принялась расхаживать из стороны в сторону, кипя от гнева. Ну и глупец же этот Ахав! Как он мог такое допустить? Почему Иезавель ему не помешала? За пределами нашей пещеры остальные группы рассеялись, чтобы отыскать место для костра и клочок зелени для ночлега. Шахару я застала в ложбине чуть дальше по гребню горы, в шатре, который его служители умудрились поставить, несмотря на каменистую почву. Он прихорашивался перед бронзовым зеркалом.

– Что на этот раз, жрица? – Шахару положил гребень на стол.

Я уселась на тяжелый стул из сандалового дерева. Последователи Ваала, конечно, путешествовали со всеми удобствами, хоть мне и было жаль тех служителей, что на своем горбу тащили в гору всю эту мебель, меха и ткани, лампы и бронзовую посуду.

– Я попыталась поговорить с Иезавелью, и ничего не вышло, – сквозь зубы ответила я. – У тебя есть план?

Он откинулся на спинку великолепного трона из слоновой кости.

– Нет у меня никакого плана.

– Значит, и ты, и все мы обречены!

– Успокойся, жрица. Что может случиться? Я призову Ваала. Илия обратится к Яхве. Не будет никакого огня, никакой божественной пиротехники. Мы все разойдемся по домам. Ахав прогонит этого большого безумца прочь, и все будет по-прежнему. Реванш?

Он достал игровую доску и разделил фигурки псов и шакалов. Я отмела их в сторону и стукнула кулаком по столу.

– Ты не хочешь меня услышать! Пророк Яхве сжульничает. Его огонь зажжется. Ты должен сделать так, чтобы твой тоже загорелся!

Жрец Ваала бросился собирать рассыпавшиеся по полу бесценные палочки.

– Но как? Ты же видела место испытания. Оно со всех сторон как на ладони. Я не волшебник и не владею мастерством иллюзии! – Он с укором в глазах продемонстрировал мне сломанную фигурку шакала.

Слуги принесли легкий ужин: хлеб и уксус, инжир в меду, редис и фаршированные капустные листья. Я съела свою порцию и собрала в тряпицу еды для Ноемини. После того как я утолила голод, в голове возникла смутная тень идеи.

– Пусть завтра в твоем алтаре будет самая сухая растопка, жрец. Остальное я сделаю сама.

* * *

Стража у царского шатра при виде меня расступилась. Солдаты привыкли, что я каждое утро прихожу во дворец к Иезавели и приношу противозачаточное снадобье. Царица вытолкала Ахава во внешние покои:

– Это женское, милый. Не для твоих ушей! – А потом обратилась ко мне: – Ну, моя Литу, ты готова увидеть этого волосатого негодяя посрамленным?

– Да. И я несу тебе слово от нашей Госпожи. Она показала мне, как это сделать.

– Ашера говорила с тобой?! – Глаза у Иезавели расширились от удивления.

– Ты взяла с собой лук?

Одарив меня надменным взглядом и коснувшись пальцем подбородка, царица ответила:

– Я никогда не выезжаю без него. Собираюсь поохотиться у Изрееля, когда вся эта ерунда закончится.

Мое дыхание успокоилось.

– Тогда под любым предлогом не ходи на испытание. Скажешь, что будешь смотреть издали вместе с женщинами, а сама пойдешь со мной.

* * *

С отвесного известнякового утеса были отчетливо видны оба алтаря, доверху заваленные срубленными ветками. Илия, Шахару и Ахав стояли между святилищами рядом с двумя белоснежными тельцами. Хвосты животных подрагивали в молчаливом страхе.

Зрители сидели спиной к нам и смотрели на плато и горный кряж, резко поднимавшийся сразу за ним. Остроконечная алая шапка Авдия сияла маяком среди облаков тумана, накрывшего толпу. Вокруг нашего недруга собрались пророки Яхве, покинувшие свои убежища. Своим голубицам я приказала держаться в стороне и бежать со всех ног, если результат окажется не в нашу пользу.

Тельцов принесли в жертву в одно и то же время. Шахару провернул свой нож, даже не глядя. Илия сделал свое дело с видимым удовольствием, едва совсем не отрезав голову. Жрецы обеих сторон вынули внутренности и скрепили туши для сожжения.

Илия обернулся к ожидающей толпе и разгневанно проревел:

– Долго ли вам выбирать между двух решений? Если Господь есть наш Бог, то последуйте Ему! Если Ваал и другие боги, – он обвел посохом жрецов Молоха и Хамоса, будто не замечая моих голубиц в тридцати локтях от себя, – то им и последуйте!

Судя по непроницаемому выражению лица, великану было все равно.

– Можно я его пристрелю? – Стрела Иезавели была направлена точно в сердце пророка.

– Нет, – ответила я, хотя ее предложение и не было лишено смысла. – Победить недостаточно. Нам необходимо зрелище.

Ахав поднял миртовую ветвь и уронил ее на землю.

– Да начнется состязание!

Шахару стоял у своего алтаря. Он демонстративно молился, воздевая руки к небу. Басовитым голосом жрец пел священные гимны своей веры, извиваясь так, будто его тело наполнила божественная сущность. Его помощники ходили кругами вокруг алтаря, слегка подпрыгивая.

– Демоны их побери! – Иезавель опустила лук. – Служители мешают.

Я не могла даже предположить, что задумал Илия. Он стоял спиной к собственному алтарю, наблюдая за жрецами Ваала.

– О Ваал, ответь нам! – взывали они.

– Кричите громче! – глумился Илия. – Похоже, он спит и нужно его разбудить!

Жрецы Ваала начали резать себя ножами. Кровь заструилась по их голым рукам.

– Режьте сильнее! – орал Илия. – Ваш бог почует кровь и явится на помощь!

Иезавель натянула тетиву. Я обмакнула тряпицу в пальмовое масло, обернула ее вокруг древка стрелы и подожгла.

– Давай!

Царица выпустила пылающую стрелу высоко в воздух. Должно было показаться, что она прилетела прямо с небес. И так оно и получилось бы: Иезавель была отличной лучницей и рассчитала дугу идеально. Стрела должна была ударить точно позади алтаря Шахару в кучу ивовых веток, скрытых от глаз тушей быка, и поджечь растопку: березовую кору, семена чертополоха, дроздовые гнезда. Этот огонь обрек бы Илию на проклятие и спас всех нас. Пламя должно было навсегда погасить пыл верующих в единого мужского Бога, сохранить понятие о множестве божеств для разных народов, поддержать право женщин молиться Царице Небесной, которая ценит их пол и способствует независимости и силе своих поклонниц.

Но ничего подобного не случилось.

Едва стрела достигла вершины параболы, как я заметила смутное движение: промелькнуло что-то бело-серое. Это были крылья. Пылающий наконечник замер и поменял направление. Он продолжал падать, но уже не на алтарь Шахару.

Илия смотрел на пылающую стрелу.

– О Господь Бог! – воскликнул он, воздев руки к небу. – Ты Господь Израилев, и я Твой слуга! Услышь меня, о Господи, и да познает народ сей, что ты есть Бог!

Стрела упала на алтарь Яхве, и пламя разгорелось.

– Господь один есть Бог! – взревел Илия.

Жрецы Яхве попадали ниц и подхватили:

– Господь один есть Бог!

Знать и свидетели со всего Израиля, купцы и ремесленники, землепашцы и виноделы, уткнувшись лицами в пыль, завопили:

– Господь один есть Бог!

Жрецы Ваала, Молоха и Хамоса бесновались и кричали. Они колотили посохами по камням, швыряли булыжники в алтарь Илии. Мои голубицы поняли, к чему идет дело, и пустились наутек.

– Ловите их! – завизжал Авдий. – Не дайте им уйти!

Мы с Иезавелью в ужасе наблюдали за происходящим из своего укрытия. Последние сомнения в том, кому верна стража, отпали. По приказу Авдия солдаты бросились хватать каждую жрицу, каждого жреца, всех пророков, пытавшихся сбежать.

Густой дым от огня поднимался клубами к облакам, в которых я напрасно искала любые признаки того, о чем подозревала.

Я ничего не увидела, но не сомневалась, что за произошедшим стоят злобные ангелы, которых я уже не ожидала увидеть в этом мире.

Победа Илии

Их перебили. Всех до единого. Я имею в виду жрецов. Моих голубиц ждала судьба намного хуже.

К тому времени, когда мы с Иезавелью нагнали Ахава и Илию в долине у подножия Кармила, все уже закончилось. Пересохшая река Киссон снова наполнилась, но не водой, а кровью.

Тела убитых жрецов свалили в яму. Среди скрюченных конечностей и вспоротых животов я увидела легко узнаваемую крашеную бороду Шахару. Одеяния, сандалии и украшения были свалены в кучу рядом с могилой. Страж, обыскивавший одежду, наткнулся на посох Кемоша и отбросил его в сторону.

Но когда мужчины гибнут в муках войны, женщины попадают в рабство. Зачем терять такой ценный ресурс? Я насчитала триста двадцать три голубицы, среди которых была и Ноеминь. Связанных одной веревкой, с руками за спиной, их погнали в Самарию. Значит, семьдесят семь сбежали. Я надеялась, что им хватило ума пересечь гору и направиться в Тир, всего в одном дне пути от горы Кармил, или дальше в Сидон, где младшие из голубиц должны были оказаться в безопасности, если успели вовремя достичь убежища. Я решила отправиться к ним, как только смогу убедиться, что Иезавели ничего не угрожает. Но она, похоже, решила всеми силами мне помешать.

– Что ты наделал?! – кричала она на мужа. – Какую власть над тобой имеет этот… – она оглядела Илию с головы до ног, с отвращением поморщившись при виде крови у него на одежде, – этот безумец?! Убийствами ты прогневал богов! Что теперь с нами будет?!

– Вернись в шатер, Иезавель, – буркнул Ахав, не глядя ей в глаза. – Это тебя не касается.

– Ты хочешь сказать, что убийство моих жрецов, моих пророков меня не касается?!

– Лжепророков! – рявкнул Илия. – Таких же, как она! – Его посох указал прямо на меня.

Дворцовая стража шагнула вперед. Иезавель выставила руку, защищая меня.

– Если хоть волос упадет с ее головы, Ахав, я оставлю тебя и вернусь в Сидон. Я расскажу отцу, как ты поступил со жрецами Ваала, и ты встретишься с моими братьями на поле битвы!

Голова царя еле заметно дрогнула. Этого было достаточно, и я увела Иезавель прочь.

Когда заметно уменьшившийся в численности лагерь начали собирать, скатывая шатры и погружая их на мулов, над долиной пронеслись первые раскаты грома. Илия торжествовал.

– Теперь ты слышишь, царь? Ты совершил угодное Ему дело. Засуха окончена.

Ахав посмотрел на небо, но даже долгожданный дождь был не в силах смыть тоскливое выражение с лица царя.

Мы не взяли с собой из храма почти ничего из удобств и украшений, поэтому везти обратно было почти нечего. Я собрала свою суму, оставив винные чаши, огнива и брошенные дорожные плащи дворцовой страже, которая должна была вскоре появиться. Все равно не останется храма, куда их можно было бы вернуть.

За пределами грота на землю упали первые крупные, размером с ягоду, капли дождя. Я накинула на голову капюшон и прокралась через ложбину к шатру Шахару. Мне хотелось найти там что-нибудь на память о друге. И такая вещь обнаружилась на столе из розового дерева, там, где ее оставил хозяин. Игровая доска из слоновой кости и фигурка шакала, которую я в ярости сломала, все еще лежала на столе немым упреком с того света.

* * *

Илия недолго праздновал победу. Когда печальная поредевшая процессия возвращалась в Самарию, Иезавель навестила пророка во главе каравана, пока он спал. Она не взяла с собой никого – ни меня, ни Ахава, ни стражу. Я не слышала, что она сказала. Видела только лицо Илии, освещенное неровными языками пламени, искаженное исключительным ужасом. К рассвету пророка уже не было: он бежал на юг, в глушь, где, как я потом узнала, укрылся в пещере, и больше его никто не видел.

Моих голубиц раздали видным мужчинам Самарии в качестве наложниц. Им редко позволяли покидать дома, поэтому я была избавлена от необходимости видеть публичное унижение своей паствы. Отец Ноемини был достаточно богат, чтобы упросить Ахава вернуть ему дочь. Ее выдали замуж за торговца полотном из Иудеи втрое старше нее. Она хотя бы стала женой – на ступеньку выше наложницы.

Иезавель настояла на том, чтобы я переехала во дворец. Она называла меня своей последней пророчицей. Из розового сада царица смотрела, как сияющие белые колонны на холме каждый день приветствуют розовую зарю. Мне казалось, что я чувствую запах жасмина у западной стены, когда ее освещало вечернее солнце. Запретный для жителей Самарии, вскоре храм начал разрушаться. Святилище Ваала спалили дотла, а место, где оно стояло, осквернили, устроив там общественный нужник.

Иезавель начала сторониться общества мужа. Она отказывалась бывать вместе с ним на праздниках в честь Яхве и целые дни проводила в обществе своих детей: сыновей Охозии и Иорама, которые стали почти взрослыми, и дочери Гофолии, уже созревшей для сватовства. Она все чаще и чаще охотилась, выезжая далеко в поля и оставаясь на ночь за городскими стенами.

Когда разразилась война с Арамом из-за спорных земель Галаада, Иезавель не провожала мужа на битву. В последний момент, прежде чем выехать через дворцовые ворота, Ахав обернулся в сторону балкона покоев супруги, и глаза его были полны тоски. За костяным кружевом решетки шевельнулась тень. Царь уехал без поцелуя жены, без слез, причитаний и молитв о его благополучном возвращении.

Ахав погиб в первый день битвы. Стрела вонзилась между пластин его доспеха, и он остался стоять в колеснице во главе своего войска, пока жизнь медленно покидала тело. Когда колесницу отмывали от крови, псы лакали покрасневшую воду и сбылось пророчество Илии: «И шакалы будут пировать на твоей плоти и крови, как пировали они на убитом Навуфее!»

Такой оказалась плата за верность Ахава на горе Кармил.

Что же до Авдия, то Иезавель распорядилась схватить его, едва Ахав отправился на войну. Она сделала с начальником дворца то, что не могла сделать с недосягаемым Илией: еще до заката Авдия посадили на кол у городских стен. Я не сводила с него глаз, ловя каждый момент его мучительной смерти, пока не убедилась, что сильнее страдать он уже не может.

Она станет матерью народов

Конец пришел с той же неизбежностью, с какой день сменяется ночью.

Охозия, семнадцатилетний сын Иезавели, был коронован царем Израиля. Гофолию, дочь Ахава, выдали замуж за царя Иудеи. Но Иезавель, царица-мать, почти не появлялась на людях, погруженная в скорбь. Несмотря на неурядицы последних месяцев, она по-настоящему любила Ахава. Меланхолия, которая накатила на нее с рождением первого ребенка и возвращалась с каждой следующей беременностью, снова овладела Иезавелью. Она затворилась в своих покоях и не вставала с ложа. Она посадила всех павлинов в клетки, чтобы они не кричали на лужайках, и вставала только для того, чтобы пересечь комнату и усесться за костяной решеткой, глядя на виноградник Навуфея. Ей всюду мерещились враги, в каждой тени она видела Авдия. Во сне царице являлись убитые жрецы.

Ее скорбь была столь же глубокой, как и моя, ведь я потеряла всё: храм, своих голубиц, надежду на возвращение Ашеры в сердце Израиля. Все, что оставалось на будущее, – Дамарь и юные жрицы под ее попечением.

Я отправилась в Сидон, решив вернуть оставшихся голубиц домой. Они помогут излечиться этому сломленному, безрадостному городу, изгонят паранойю и ужас, висящие над дворцом, словно вонь от дубильни. С их возвращением мы восстановим храм и возобновим ритуалы и праздники, что скрашивали жизнь этого некогда счастливого народа.

* * *

Я прибыла на закате, когда девы Сидона возвращались с водой от колодцев. Отец Иезавели умер зимой. Ее брат Ваалезор, новый царь, приветливо встретил меня. Он сказал, что тем же вечером я увижусь с Дамарью на приветственном пиру, и повел меня на крышу своего дворца.

Над лабиринтом узких переулков внизу сгущалась тьма. За лесом раскачивающихся мачт в порту солнце постепенно сменяло оттенки – розоватое, потом оранжевое, лиловое, пурпурное, – пока не скрылось в море.

– Как поживает моя сестра?

Ваалезор видел ее беспокойство на коронации племянника. Врать не имело смысла.

– Она… встревожена. Но собирается женить Охозию. Возвращение жриц вдохнет в Иезавель жизнь.

Он вежливо откашлялся.

– Как вам известно, я знаю о постыдных событиях на горе Кармил. Жрицы просили здесь об убежище. Я не могу позволить им вернуться в Израиль, если там им будет грозить опасность.

– Там теперь овершенно безопасно. Ахав погиб, пророк Яхве скрылся. Этим бедам пришел конец.

Царь глотнул вина из кубка. Он был поразительно привлекателен, как и его сестра: такие же полные губы, такое же нескрываемое презрение к глупости.

– У меня есть другое предложение. – Ваалезор посмотрел в сторону моря, где прекрасные розовые отсветы на небе напоминали о недавно зашедшем солнце, и указал пальцем: – Там, в Китионе.

– В Аласии?

– В моей колонии на этом острове. Я строю там новый храм. Место тихое, отдаленное и находится под нашей защитой. – Он склонил голову, словно принимая благодарность. – Там жрицы будут в полной безопасности от тех, кто не терпит других богов.

Я задумалась над его предложением. Как мне хотелось снова оказаться на Аласии! Это место всегда влекло меня. Но мне было невыносимо видеть Иезавель в печали. Ей нужна цель. Мои же слова преследовали меня: «Лампа должна светить там, где нужна».

Дамарь не стала высказывать собственное мнение, когда я спросила ее об этом тем же вечером. Поскольку мое ночное поручение избавило девушку от бойни на горе Кармил и спасло ей жизнь, она целиком положилась на мою дальновидность. В ее глазах я была земной посланницей Ашеры, и Дамарь собиралась беспрекословно следовать за мной, куда бы я ни пошла.

* * *

Как оказалось, вопрос решился без моего участия.

Я всего несколько дней провела в Сидоне, когда гонец вызвал меня во дворец. Из храма Элат, того самого, где восемнадцатью годами раньше мы встретились с Иезавелью, я спустилась по извилистой дороге в город. Я наслаждалась теплом утреннего солнца и запахом тимьяна, проросшего между булыжников. Где-то за крышами, всего в двух днях пути под парусом, за волнующимся морем лежала Аласия, к которой так влекло меня сердце. Но разум обращался к делам земным и к пыльной дороге в Самарию.

Во дворце я застала целую кучу пустых колесниц. Конюшни были переполнены разгоряченными лошадьми. Я поспешила в тронный зал и увидела личного телохранителя Иезавели, преклонившего колено перед Ваалезором. Грудь мне сковал леденящий ужас.

Царь отпустил самаритян и позвал меня пройти с ним в личные покои.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось с Иезавелью?

Ваалезор тяжело опустился на пурпурное ложе.

– Дело не в Иезавели.

– Тогда в чем?

– Царь Охозия мертв.

– Охозия? Ему еще и двадцати нет! Неужели война?

Ваалезор потер переносицу.

– Не было никакого нападения. Он упал с балкона своих верхних покоев.

– Упал?!

Это было невозможно. Окна царских покоев закрывались такой же резной костяной решеткой, что и в спальне Иезавели. Охозия не мог упасть, если решетка не была сломана.

Ваалезор пожал плечами.

– Теперь царем станет Иорам. Я поеду на коронацию. – Он разжал кулаки. – Вы вернетесь с моей свитой?

– Да.

– А жрицы?

Намеков мне больше не требовалось.

– Отошлите их в Китион.

Я снова рассталась с Дамарью. Посвятив ее в верховные жрицы нового храма, я наказала забрать базальтовый камень богини на этот безопасный мирный остров. На следующее утро мы отправились в путь.

На третий день перед нами возникли мощные стены Самарии. Меня ужасала мысль о том, что ждет нас за ними.

* * *

Итак, Иорам, младший сын Иезавели, был коронован царем Израиля. Паранойя царицы-матери расцвела буйным цветом. Она шептала мне, что Охозию вытолкнули. Призрак посаженного на кол Авдия неутомимо преследовал Иезавель повсюду, угрожая не упокоиться, пока не погибнут все члены ее семьи. За что его Бог так ненавидит ее, думала Иезавель, расхаживая по полутемным коридорам дворца. Почему она не может молиться своим богам? Последователи Яхве ценят подобную верность, но почему они презирают ее в других? Иезавель причитала, что даже Ашера оставила ее наедине с горем. Разве она не соблюдала обряды, разве не оказывала почтение Царице Небесной, когда другие отвернулись от Нее? За что такое наказание?

Я говорила ей, что причина всех бед не в богах, а в людях. Что Израиль и прежде терпел чужеземных цариц. Сам Соломон приносил жертвы Ашере. Это Ее голоса, Ее силы не захотели терпеть. Но Иезавель было не переубедить.

Снова началась война. Иорам сражался с арамитянами в Галааде, как прежде его отец. Раненый, он отступил к своему второму дворцу в Изрееле, чтобы набраться сил. Елисей, докучливый пророк, пришедший на смену Илии, в темноте прокрался на поле боя и помазал полководца Ииуя в цари Израиля вместо Иорама. Царь и претендент встретились на дороге у Изрееля среди колышущихся колосьев пшеницы.

– Все ли хорошо, Ииуй? – спросил Иорам.

Ииуй оказался достойным учеником Елисея.

– Как же может быть все хорошо, пока твоя мать оскверняет Израиль распутством и волшбой?

С этими словами он поднял лук, и стрела вонзилась в сердце Иорама.

* * *

Во дворце в Самарии, стоя рядом с Иезавелью, я наблюдала за приближением Ииуя. Едва царица увидела его, как поняла, что и второй ее сын погиб.

– Уедем со мной, – умоляла я ее.

Кони уже стояли под седлами у задних ворот. Ни одна колесница не могла с ними сравниться. Мы бы доехали до безопасного Сидона прежде, чем преследователи сменили бы коней в Мегиддо.

Но именно сейчас к Иезавели вернулись ее пыл и упрямство.

– Нет, Литу. Я не стану спасаться бегством.

Она накрасилась, подвела глаза сурьмой, украсила волосы серебром. Разбив оконную решетку, царица предстала перед пророком во всей красе. Сквозь неровную брешь она гневно смотрела на него.

– Привет тебе, Ииуй! – крикнула она. – Узурпатор! Цареубийца!

Он остановил колесницу и поднял копье.

– Кто во дворце верен мне? – бросил клич он.

Из тени покоев царицы показались слуги. Я протянула руку, чтобы оттащить ее. Иезавель посмотрела на меня широко раскрытыми бесстрашными черными глазами. Я ощутила легкое прикосновение ее пальцев. Ее губы беззвучно шевелились. Она улыбнулась, погладила меня по щеке, а потом с громким боевым кличем прыгнула. Еле уловимое движение и тошнотворный глухой удар под звук моего крика. Ее кровь разлилась по каменистой земле, словно вино.

* * *

Моя прекрасная, дерзкая, дражайшая Иезавель.

Как же я ее любила – упрямую и тщеславную, жестокую и надменную. Она не была моей пророчицей, но была вихрем, свежей волной прилива, весенним дождем и осенним урожаем. Разве ее страсть к собственной Богине чем-то отличалась от той, что испытывали мужчины, поклоняющиеся Яхве?

Как мог бы измениться мир, если бы она одержала верх над Илией, если бы память об Иезавели, как я когда-то надеялась, сохранилась в веках и имя ее было бы овеяно славой в поколениях, если бы люди терпели поклонение многим богам, а не только одному, если бы иудеи позволили женщинам почитать свою Богиню наравне с мужским поклонением Яхве.

Но мир грядущий оказался устроен иначе. Никаких отклонений от единственной истины. Божественность, а следовательно, и полная человечность стали уделом одних лишь мужчин, а женщинам в этом было отказано.

Я вложила все свои надежды преодолеть Божье проклятие в то, чтобы дать женщинам силу и безопасность под властью их Царицы Небесной. Но все было напрасно, поскольку ничто не могло изменить истину: Ашеры больше нет. Земная власть мужчин проистекала от единого мужского Бога, который был по-прежнему жив. Ничто не изменится, пока и этот Бог не будет побежден. Пока мы сами не станем подобны богам, как было предназначено Ашерой.

Семь десятков сыновей, которых Ахав зачал до брака, выследили и обезглавили. Весь его род был уничтожен. Ииуй оставил тело Иезавели на съедение псам, как и предсказывал Илия.

Но мое пророчество о том, что она станет матерью народов, тоже сбылось. Ибо через Гофолию, ее дочь, царицу Иудеи, каждый царь в Иерусалиме происходил от Иезавели вплоть до последнего из них. Да, даже Иешуа, иудейский царь, коронованный терновым венцом, был от ее рода.

Часть пятая. Пророк

37 год от Рождества Христова

Я женщина взывающая, брошенная на лик земной.

«Гром – Совершенный Ум», текст из библиотеки Наг-Хаммади

Магдала

После гибели Иезавели я бежала на север, не испытывая ни малейшего желания увидеть, что будет с Израилем. Я знала, чем он станет с воцарением Ииуя: землей, где только мужчины вольны распоряжаться, пишут книги и устанавливают законы; миром, упорядоченным исключительно по представлениям мужчин, к их удобству и выгоде. Местом, где женщины снова станут собственностью, сосудами для вынашивания детей, невидимыми, недолговечными, не вполне человечными.

Иезавель уже начали демонизировать, выставляли распутницей – это при ее-то верности мужу. Проклинали ее чувственность, красоту, любование собственным телом. Само ее имя изменили, произнося последний слог как «гель», что на их языке означало «навоз».

Куда мне было идти? Наверное, снова повидать Дамаск. Потешить свою ярость среди тенистых колоннад. Отправиться в благоухающий оазис Пальмиры.

Я не спешила. Во времени у меня никогда не было недостатка.

Немного задержавшись в Изрееле, я пересекла Иордан, вступив в беспокойные земли Галаада. Но стервятники уже покинули поля битв, разлетевшись по округе, ибо теперь весь Израиль был охвачен войной. Империи на севере, востоке и западе поднимались и рушились одна за другой. И всем им, казалось, неизбежно требовалось пройти маршем по этим землям. Египтяне, ассирийцы, персы, греки… Израильтян сорвали с их земли и рассеяли за Евфратом. Их города были сожжены, поля – вытоптаны в пыль, скот – истреблен.

В мгновение ока, как мне показалось, иудеи вернулись. Вновь поднялись ввысь башни Иерусалима и Самарии, зазеленели виноградники, были восстановлены храмы.

Пришли новые захватчики, на этот раз с запада: закаленные в боях римляне, потомки древних беглецов из Трои. Маршируя под знаками орла, они заполонили все дороги. Они принесли с собой новые законы, новых богов… и старые пороки.

Вода влекла меня, и я пошла вдоль сияющего Иордана на север. Движение против течения напоминало мне возвращение во времени. Я вышла к месту, которое показалось мне знакомым. Возможно, я и в самом деле бывала здесь раньше. Если учесть мои долгие странствия по этим местам, это вполне вероятно. Деревенька выглядела ничем не примечательной: горстка крашенных известью домиков, жавшихся к самому берегу Галилейского моря. Затрудняюсь сказать, решила ли я сама остаться здесь или просто остановилась, словно камень, скатившийся по склону холма. Только позднее я заметила, что главным занятием здешних жителей является засолка рыбы. В деревне имелась башня – осыпающаяся от древности смотровая вышка пастухов. В честь нее селение и получило свое название – Магдала.

Я заняла пустующую хижину на окраине, подальше от вони разделанной рыбы, но поближе к берегу, чтобы с порога наблюдать за вечно изменчивым морем. Зимой над водой упрямо реял голубоватый туман. На дальнем берегу бледные холмы нависали над плоскими крышами города Гиппос. Каждое утро восход освещал дорожку через безмятежное море к моей двери.

Теперь я редко вспоминала об утраченных крыльях, но, когда ласточки, порхавшие на склонах горы Арбель, пролетали через окна смотровой башни и носились низко над водой, мне очень хотелось быть вместе с ними. Я держала коз и бродила по западным холмам среди ладанников и диких каперсов, делала снадобья по старым рецептам Нореи и продавала их на рынке Капернаума, ухаживала за оливковыми деревьями и давила масло, как когда-то давным-давно на склонах Арарата.

Летом, спасаясь от жары, я уходила со стадом в горы. С утесов, поднимающихся над Магдалой, я смотрела на пузатые паруса рыбацких лодок, что возвращались в бухту на заре, на женщин, вяливших рыбу на огромных деревянных рамах вдоль берега. Каждый месяц печальный вой шофара из синагоги на самом берегу приветствовал новую луну.

Народ здесь жил простой и суеверный. Чтобы не выделяться, я взяла обычное здешнее имя – Саломея. Но местные меня не любили. Я жила одна, без надзора, не нанимала мальчишку пасти коз, сама ездила на рынок, отказывалась покрывать голову, поскольку роскошные кудри Ашеры были Ее гордостью, как и моей. Но все же после наступления темноты мужчины, презиравшие меня днем, шли к моей двери, полагая, что, раз я столь предосудительно живу отдельно и без надзора старейшин и книжников, мое тело можно купить.

Иногда, не столько ради звонкой монеты, сколько ради компании, я их впускала.

* * *

Однажды дождливой ночью такой ночной визит принес мне нечто более значительное, чем общество рыбака, ищущего утешения в моей плоти.

Темные тучи клубились в небе. Бушующие волны швыряли рыбацкие лодки, словно щепки. При свете лампы, сидя в уюте у теплого очага, я представляла себе, что только под моим присмотром суденышки находятся в безопасности.

Дождь колотил по крыше с такой силой, что я едва расслышала стук.

– Сестра, впусти меня! – взмолился человек за дверью. – Трактирщица меня прогнала с порога. В такую погоду я слягу еще до того, как дойду до Капернаума.

Я посмотрела на мокрые кудри, облепившие лоб гостя, на плавный изгиб его шеи. Положив ладонь на железный нож, который повсюду носила с собой, я впустила мужчину в дом.

Он оказался мытарем – это было видно по мешку, который он крепко держал в руках. Глухой звон, который раздался, когда он поставил мешок на пол, говорил о богатом улове среди рыбаков, которые еле могли позволить себе уплатить пошлину наместнику, не говоря уже о той доле, которую мытарь, несомненно, добавил для себя. Он снял промокшее одеяние, под которым скрывалось прекрасное тело – окрепшее от долгих странствий по холмам Галилеи и стройное, поскольку во всех домах его не пускали дальше порога.

Я согрела для него немного похлебки.

– Это она отправила тебя ко мне? – Я имела в виду Юдифь, хозяйку трактира, буйное и сварливое создание, которое тем не менее жители Магдалы привечали куда охотнее, чем меня.

– Она сказала, что у тебя я найду приют, потому что, как и ты, одержим бесами. – Он закатил глаза, потом с улыбкой добавил: – Меня зовут Левий.

Я хотела назвать свое имя, но он меня остановил.

– Я тебя знаю. Слава о тебе идет отсюда до самой Тивериады. Порочная и непокорная женщина, – он подмигнул мне. – Рад встрече, сестра Саломея.

Когда Левий поужинал, я спросила, какие новости в мире за пределами Галилеи. Большого интереса я не испытывала, но мне нравился звук его голоса, живой и подвижный, словно козочка, скачущая по склону холма.

– Какие новости? Какие новости? – пробормотал он. – Обычные волнения, все те же беды. – При этих словах его правая нога начала чуть подрагивать. – Пилат привез в Иерусалим идолов. Антипа возложил на себя одеяния первосвященника. Можешь себе представить, какой переполох там творится.

Я разбавила вино водой и передала гостю чашу.

– Кто такой Пилат? И кто такой Антипа?

О событиях в Иерусалиме я не знала ничего. Я не бывала там со времен Соломона.

– Пилат – это наместник! Ирод Антипа – тетрарх! Где ты была все это время?

Рассказывать не было смысла, поэтому я промолчала.

– То есть ты не слыхала об иудейском царе?

Не слыхала. Да меня это и не касалось. Во всяком случае, я так считала.

Левий присвистнул.

– Значит, правду говорят, что ты предпочитаешь козье общество людскому. Ты в самом деле ничего не слышала о Мессии?

Я откинулась на овечью шкуру у огня.

– Расскажи мне. Говоришь, снова появился царь? В Иерусалиме?

Мытарь сделал большой глоток вина и положил ладонь на все еще беспокойное правое колено.

– Был царь. Хотя его так называли лишь в насмешку. На самом деле он был пророком.

Левий оказался прекрасным рассказчиком. Эмоции отражались у него не только на лице: руки его говорили не меньше, чем слова. Он рассказывал о чудесах, воскрешениях и превращении воды в вино, пока один момент в повествовании Левия не вырвал меня из расслабленного состояния.

– Итак, его распяли, этого Иешуа по прозвищу Христос, Мессию, предсказанного Моисеем. Он закончил свой путь на кресте на Голгофе. Но говорят, будто он не умер, потому что после похорон он восстал и снова ходил среди живых.

– Кто это сказал? Кто сказал, что Иешуа одолел смерть?

– Его последователи. Ты, скорее всего, слышала их проповеди. В конце концов, все они галилеяне. Кифа-Петр вернулся в Капернаум после того, как Иешуа умер. Или не умер. Смотря кому верить.

– Я не слушаю рыночных смутьянов, – фыркнула я.

– Но ты наверняка видела их здесь, в Магдале. В конце концов, она именно здесь и родилась. Говорят, она вернулась и бродит по безлюдным утесам. – Он поглядел в окно на нависающую скалу.

– Ты сказал, «она»?

– Его… не знаю, как ее лучше назвать. Его любовь, его муза. Его первый последователь.

– Его первым учеником была женщина?!

– Он был странным человеком. Никогда не утверждал, что он Мессия. Называл себя Хрестос – «добрый человек», не Христос – «помазанник». Не доверял праведникам, ненавидел святош, презирал священников. Он предпочитал людей вроде нас, Саломея. Мытарей, прокаженных, больных. Грешников. Даже женщин. – Левий окинул меня взглядом, словно проверяя принадлежность к этому полу. – И они любили его, следовали за ним повсюду. Жертвовали последнюю монету, чтобы поддержать его дело. Но никто не любил его больше, чем она. Теперь она живет в нищете и грязи наедине с собственной скорбью.

Пары вина у меня в голове вдруг рассеялись.

«Ты найдешь ее в презренных местах», – написала сивилла.

По-новому я взглянула и на смотровую вышку Магдалы: «Ты должна ждать в тени башни».

– А она… она тоже пророк?

Мытарь допил вино и лег на пол рядом со мной.

– Не говори глупостей! Она ведь женщина. Но она его возлюбленная. У них были непристойные отношения. – Он притянул меня к себе и поцеловал.

Вести от Левия оживили меня. Я нашла этого мужчину, столь нежеланного повсюду, восхитительным, а он нуждался во мне не меньше, чем я в нем. Потом мы слушали стук дождя по текущей крыше и шум моря за воротами. Я поняла, что отвела свой заботливый взгляд от захваченных бурей лодок.

– Как ее зовут? Как зовут возлюбленную Иешуа? – спросила я Левия.

– Мариам, – ответил он. – Мариам из Магдалы. Ее еще зовут Магдалиной.

Скроется, когда появишься ты

Утром, едва отправив Левия по северной дороге с горбушкой подсохшего хлеба в руках, я поспешила по тропе в горы.

Буря утихла. Сверкающие воды бухты у моих ног были усеяны обломками. Над спокойными водами парили чайки. На северном берегу поднимались ввысь белые колонны Капернаума. С причала в Магдале ныряли в воду дети, и их радостные крики долетали до холма, по склону которого я поднималась.

По пути наверх я размышляла: как же так вышло, что я пропустила приход и уход этого пророка Иешуа? Десятилетиями, даже веками народ Израиля ждал Мессию, предсказанного Моисеем Спасителя, который освободит их от тирании чужеземных властителей. В претендентах на эту роль недостатка не было. По всей стране путешествовали чародеи, смелыми учениями и волшебными фокусами утолявшие нужды толпы. Они исцеляли хромых, открывали глаза незрячим и возвращали слух глухим. Был среди них некий Волхв, Стоящий, Живущий, учитель праведности. Теперь вот этот Иешуа. Но я искала женщину. Никто не вызывал во мне более жгучего интереса, чем его неожиданная ученица Мариам.

Не она ли та, кого я ждала, кто понесет наконец истины Ашеры в мир? Но может ли эта женщина вообще знать о Ней? Сейчас мертвую Богиню уже едва помнили. Никто больше не пек лепешек в честь Царицы Небесной, не жег благовония на алтарях в Ее честь. Ее изваяния не вели больше корабли, не было идолов Ашеры у каждого очага, подвесок на каждой шее, как во дни Иезавели.

Все произошло так, как и предсказывал Самаэль: «Никто не возливает им вино. На их алтари не проливается кровь непорочных тельцов. Богов создает вера и губит неверие».

Преступление, совершенное в Эдемском саду, – изгнание Богини, мое изгнание, возмутительное повеление Бога считать женщину ниже мужчины, – я видела, как все идет к финалу. Тысячелетиями я, словно со зрительского места, наблюдала за принижением женщин, их полным подчинением мужчинам.

Чему до́лжно быть в равновесии, стало неравным. Половину стали почитать за целое. Человечество стало означать одних лишь мужчин. Женщины отошли на второй план, сочтенные второсортными, незначительными, – служанки, а нередко и рабыни.

Мои надежды разбивались и прежде. Но чем дольше я искала, тем труднее мне было от них отказаться. Сердце у меня трепетало при мысли о пророчице, которая отомстит за эту несправедливость, восстановит достоинство женщин и все то, что было утрачено тысячи лет назад в Эдеме.

* * *

Мои козы паслись на утесах без пастуха. Теперь я следила за ними на головокружительной высоте. Они собрались у зияющей пасти пещеры, где я часто сидела, глядя вниз на сонную Магдалу. На каждой козе был нарисован охрой треугольник – знак, что они принадлежат мне.

Левий не оставил больше никаких подсказок. Где мне искать убежище Мариам? Я не видела ничего похожего – ни жилища, ни укрытия, ни пастушьей хижины среди хорошо знакомых мне ложбин и скал.

Когда я добралась до своего заблудшего стада, меня окутал аромат ладанника. Клейкие стебли цеплялись за козьи шкуры. Нельзя было терять такую возможность: я сделаю из смолы снадобье от царапин и ссадин. Еще мне понадобятся оливковое масло, свежий тимьян и тысячелистник. И немного мха для повязок. Все это можно продать в Капернауме за неплохие деньги. Я вошла в пещеру, где рос сфагнум, обтягивавший мерцающим зеленым покровом валуны и влажную землю.

В глубине я услышала какой-то шум.

Легкий треск из темноты, слабое движение в непроницаемом мраке.

«Она появится, когда ты будешь скрываться, и скроется, когда появишься ты», – говорила пифия.

Я поскребла валуны, чтобы наполнить карманы мхом, и отступила к каменной гряде, невидимой из пещеры. Одна из моих коз – мать, потерявшая детеныша, – жалобно заблеяла. Чтобы успокоить козу, я расчесала ей шерсть и собрала смолу ладанника со шкуры.

Трудно сказать, насколько верно я сейчас вспоминаю дальнейшие события. Но в памяти отложилось, что сначала я увидела ее ногу – босую, черную от грязи. Ногу нищенки, всю в порезах и ссадинах от ходьбы по острым камням без защиты. На узкой щиколотке висела цепочка, украшенная заржавевшими оберегами, которые, должно быть, когда-то весело звенели при каждом шаге. У нее были сросшиеся пальцы: «второй и третий будут как один», как у Асмодея и в точности так, как предсказывала сивилла.

Значит, она от моего рода. Две тысячи лет я ждала собственного потомка. Не меньше сотни поколений моя кровь текла в каждом ребенке. Незабываемые черты моего погибшего сына, черты его отца Самаэля и мои сочетались и перемешивались тысячелетиями. И каждое звено в этой цепи неумолимо вело к необыкновенной женщине, стоявшей передо мной.

Она была невыразимо прекрасна, хоть и приближалась уже к среднему возрасту. Темные широко посаженные глаза, смуглые щеки, такой же выраженный изгиб губ, как и у моего сына. Черные волосы потускнели, а одета она была в тряпье; некогда прекрасные льняные одеяния свисали лохмотьями с плеч, открывая извивающийся, похожий на змею шрам под ключицей.

На согнутой руке женщина несла потерявшегося козленка, который теперь начал брыкаться, увидев мать. Воссоединившееся семейство радостно ускакало прочь. Обитательница пещеры резко посмотрела на меня укоризненным взглядом.

– Наконец-то, – усмехнулась она. – Не больно-то ты спешила!

Совершенный Ум

– Что тебе рассказывали обо мне? – спросила она, прожевав очередную порцию еды, которую я принесла: хлеб и сыр, разварные персики и вино.

Я еле сдерживалась, чтобы не отвести глаза. Мариам по-звериному вгрызалась в кожуру плодов, и персиковый сок капал с подбородка.

– Я слышала, что ты была… последовательницей пророка по имени Иешуа, – начала я. – Его любовницей… – осторожно продолжила я, не дождавшись ответа. – Что ты живешь здесь, высоко в горах, наедине со своей скорбью.

Это ее разозлило. Она громко фыркнула.

– Не скорбью, а яростью.

Она жевала, обхватив колени одной рукой и глядя на благоухающий душицей склон холма, спускавшийся к сияющему морю. Снова поднялся ветер. На волнах появились белые барашки. Чайки висели в воздухе неподвижно, сопротивляясь ветру.

– Да и любовницей его я не была! – продолжала сердиться Мариам. – Что за скудное воображение. Последовательница! Я думала, что уж ты-то не будешь как все. – Она осушила бурдюк с вином.

– Как?.. Что ты знаешь обо мне?

– Всё! – рассмеялась она. – Ведь я произошла от тебя и от всех поколений между нами. Я обладаю памятью всех нас. Памятью о тебе, нагой и совершенной в цветущем саду, потом – смиренной и ничтожной, несущей умирающую Богиню. Я помню, как ты стояла над бесчисленными детскими кроватками. Думаешь, я могла забыть твои колыбельные?

– Но я никогда не пела тебе. Перестала петь задолго до твоего рождения!

– Говорю же: я обладаю памятью всех нас. Ты пела множеству младенцев. Разве могла я забыть тебя, мать всех моих матерей, ангела у их ложа? – Она слизнула липкий персиковый сок с пальцев, проследовав за его струями по запястьям и дальше до самых локтей.

Ошибиться было невозможно. Вне всяких сомнений, она и была моей долгожданной пророчицей. Это она придаст силу истинам Ашеры. Зефир, что будет шептать в каждое ухо и врываться в каждое сердце. Но кто станет слушать эту дикую оборванку?

Словно прочтя мои мысли, она встала и наклонилась против ветра. Поток воздуха удерживал ее на самом краю утеса, словно она летела. Грязное одеяние развевалось у нее за спиной, волосы полоскались на ветру и кружились в вихрях. Я вскинула руку, чтобы удержать ее, но беспокоиться было не о чем. Вместо того чтобы упасть, она закричала в пустоту:

Я первая и последняя!

Я почитаемая и попираемая!

Я блудница и святая;

жена и дева, мать и дочь!

Я бесплодная женщина со множеством детей!

Я непостижимое молчание

и голос, который звучит как множество голосов!

Я мудрость и невежество, я застенчивая и гордая!

Я опозоренная и великая!

Я сострадательная и жестокая!

Я неразумная и мудрая!

Кто отрицает меня, те знают меня!

Я та, кого зовут Жизнью, а ты зовешь Смертью!

Я та, кого зовут Законом, а ты зовешь Беззаконием!

Я та, кого ты схватил, и я Она, которую ты рассеял!

Я Она, которую ты презираешь,

и все же признаешь меня!

Я мир, но война пришла из-за меня!

Я – Совершенный Ум!

Ее голос омывал меня ласковыми волнами. Каждому качеству соответствовала его противоположность – противоположность, движущая всей жизнью. Гармония и равновесие, полнота. Я ощутила присутствие мудрости, которую впервые познала в Эдеме, присутствие потерянной Богини-Матери, сильной и могущественной, но также и хрупкой. Это был крик божества, которое подвергалось поношениям, насмешками и издевательствам, как и дочери Ашеры – божества, рожденного не из осуждения и стремления управлять, а из понимания и сострадания.

Мое неверие развеялось по ветру, последние сомнения рухнули.

Найдется ли тот, кто не станет слушать эту дикую оборванку?!

Словно закрылась расщелина, которая не должна была открываться, натянулась струна расстроенной лиры, две половины воссоединились. Я вспомнила видение, которое описывала Норея: «Словно живительный бальзам алоэ на раздраженной коже, словно влагу в пересохшем рту, словно ветер в душный день». Это было исцеление.

И тут она завизжала. Невероятно тонкий визг пронял меня до самой глубины души. Он отдавался эхом в скалах у нас за спиной. Ветви акаций содрогнулись, когда звук пролетел по котловине в сторону моря. Небо ответило: пророкотал раскат грома, засверкали молнии, и зубцы их заплясали над водой, которая бушевала и дыбилась в ответ.

– Идем! – Щеки пророчицы порозовели, оживленные радостной молитвой. – У нас мало времени. Они скоро придут за мной.

Разлученные половины

– Кто? – спросила я, ковыляя за ней. – Кто придет за тобой?

– Неважно, – рассмеялась она. – Не спрашивай кто и почему, потому что это будут всегда одни и те же и по одной и той же причине. Важно лишь то, когда это случится и достаточно ли у нас времени.

– Достаточно времени для чего?

У входа в пещеру пророчица обернулась ко мне.

– Мы потерялись, – печально сказала она. – Но теперь найдем дорогу.

Она зажгла лампу и повела меня вглубь по узкому и извилистому тоннелю, который закончился просторным залом с переливающимися стенами. Над нами из невидимых гнезд слышался щебет ласточек. Масляные лампы в нишах влажных стен подсвечивали голубоватые соляные колонны и рыжеватые сталактиты. Озерцо у наших ног отражало все это сверкающее великолепие.

– Идем. – Мариам вошла в непримечательный грот рядом с основной пещерой.

Там было пусто, если не считать деревянного ящика, из которого на пол высыпались пергаментные свитки. На плоском камне лежала тростниковая палочка для письма и стоял сосуд с чернилами. В выемке в дальней части грота еще светились угли в очаге.

Мариам снова развела огонь с помощью коры и веток, которые достала из внутренних карманов своего одеяния. За ними последовало птичье гнездо с пучками козьего волоса, мха и черных перьев.

– Две половины, – страстно произнесла пророчица, разламывая гнездо на две части. – Две разлученные половины, что должны быть соединены. Без любой из них погибнут обе. – Она бросила половинки гнезда в огонь, и пламя вспыхнуло с новой силой. Задымился жир на козьем волосе. – Нет свободы без гармонии. Нет жизни без равновесия. Для творения нужны обе половины, нужно равенство между ними, которое надо питать и поддерживать. Такова мудрость нашей Святой Матери.

– Скажи мне! – взмолилась я. – Я принесла мудрость в этот мир вопреки воле наказующего Бога! Я трудилась тысячелетиями, чтобы оживить Богиню! Я ждала и искала тебя бесчисленные века! Скажи, что мне делать, ибо меня одной недостаточно!

– Тебя достаточно, – возразила Мариам. – На самом деле только ты и нужна. Через тебя мудрость должна была озарить все человечество. Но ей воспрепятствовали те, кто поставил себя выше природы, кто ничего не знает о равновесии и гармонии и знать не хочет. Женщин подавили, чтобы не допустить распространения этих истин, но все же они сохранились. Законы Царицы Небесной руководят этой землей и всеми живыми существами на ней. Они руководят реальностью, верим мы в них или нет.

– Но как можем мы оживить их?

Ведь только тогда прекратятся муки Шеола и мой сын будет спасен от вечной пытки. Только тогда Самаэль сможет вернуться ко мне.

По главной пещере разнесся глухой удар. Вода в озерце затрепетала, и отражения ламп пошли рябью. Мариам заставила меня отвернуться от источника звука и посмотрела мне прямо в глаза.

– Слушай внимательно, Лилит. Всё в этом ящике. Все ответы, которые ты ищешь, мои слова, мое учение, мое послание. Ее мудрость, что чище рубинов. Ее плод, что дороже золота. Ты должна открыть их миру, когда придет время.

– Время для чего?

– Время, когда мир будет готов тебя услышать. Нынешние люди не смогут постичь истину. Мир должен вырасти, чтобы понять. Только ты бессмертна, только у тебя есть время ждать. Ты должна донести мои слова до тех, кто придет позже, чтобы они нашли Царицу Небесную через меня и через тебя, чтобы могли по-настоящему жить. Так победит Ее мудрость.

– Кто придет за тобой?

– Забирай быстрее, – она засунула высыпавшиеся свитки в ящик, подняла его и вручила мне. – Следуй по уступу над озерцом и спрячься в трещине. Не выходи, пока они не уйдут.

– Пока кто не уйдет?

– Да пребудут с тобой Ее неизменная любовь и защита, – Мариам поцеловала меня в лоб. – Да направит тебя мудрость Ашеры.

Эхо шагов в узком проходе приближалось, но пророчица не спешила. Она дождалась, пока я спрячусь, протиснувшись между прохладными каменными плитами.

Потом она села и расправила юбки на согнутых коленях. Ее лицо, казалось, сияло в мягком свете ламп, являя покой и совершенное умиротворение. Слышались лишь неподвластный времени стук капель воды по камню и шаги мужчин, пришедших схватить Мариам.

Пекло

Слишком часто в своей долгой и жалкой жизни я отступала в сторону, видя торжество зла. Я смотрела, как Бог изгоняет Еву из Эдема, навязывая ей и всем женщинам, что будут после, подчиненное положение. Я валялась в Идумейской пустыне, когда должна была спешить на помощь Ашере. Я не вмешивалась, когда женщины на Арарате подвергались запугиванию, когда Арадку забили до смерти. Я подвела свою любимицу Иезавель.

Хватит.

Я понятия не имела, кто и за что преследует Мариам, но мне было ясно, что случится, когда ее найдут. Я слишком долго ждала пророчицу, чтобы теперь ее потерять. Она готова отдать жизнь за то, чтобы спасти свое послание; она жаждет мученичества. Быть по сему.

Но не сейчас.

В тоннеле у входа в пещеру показались отблески факелов. Слышался тяжелый топот ног. Я спрыгнула с уступа и пересекла пещеру в два шага. Зажав Мариам рот, чтобы заглушить крик, я втащила ее в темную щель в стене пещеры. Там озерцо превращалось в ручеек, который тек под черный валун в невидимые недра горы. Скрючившись в ледяной воде, укрытые огромным ноздреватым камнем, мы увидели, как в пещеру ввалились шестеро мужчин.

Они появились, окруженные облаком света, похожим на гало. Все они были бородаты и одеты как пастухи или землепашцы. В руках мужчины держали ножи и тесла, а один вооружился садовым ножом. Я узнала рыбака из Магдалы – одного из тех, что насмехались надо мной на рынке, но появлялись у меня на пороге с закатом.

– Сучка ушла, – сказал один из шестерки по-арамейски.

– Она не могла уйти далеко, – произнес другой, одетый в бахромчатый плащ по галилейской моде.

– С ней была другая, – добавил рыбак из Магдалы. – Распутница из города.

– Идем! – Вожак, коренастый угрюмый мужик, ждавший у самого выхода из тоннеля, поднял факел, вглядываясь в высоту, словно мы могли угнездиться там подобно летучим мышам. – Поищем их на склоне. – Говор отчетливо выдавал в нем жителя Иудеи.

Раздосадованные тем, что упустили добычу, они принялись ворчать и шарить по пещере в поисках подсказок, каким образом Мариам смогла улизнуть. Потом они опрокинули лампы, поднесли факелы к разлитому маслу и, когда пламя разгорелось. покинули пещеру.

Мы с ужасом смотрели, как огонь заполняет пространство. Он взметнулся от залитого маслом пола до самого каменного свода. В гроте, где Мариам писала за каменным столом, бушевало настоящее пекло. В густом дыме сталактиты сверкали бриллиантами. Громкие птичьи крики наполнили воздух, когда ласточки сорвались со вспыхнувших гнезд и метнулись к тоннелю, но попадали на пол с опаленными крыльями.

Масло разлилось и в озерцо, поэтому горела даже вода. Языки пламени плясали по поверхности и лизали уступ, на котором был спрятан ящик с пергаментами.

– Мои свитки! – воскликнула Мариам.

– Их можно написать снова. Они не стоят твоей жизни.

– Я была готова умереть!

Я прикусила язык, чтобы не произнести вслух: «Еще успеешь».

– Что ты натворила?! – Бушующее пламя отразилось в слезах пророчицы. – Пусть я умерла бы, но мои слова остались бы жить. Теперь я погибну напрасно! Ты убила меня вдвое больнее, чем сделали бы преследователи!

Она говорила правду: выхода не было. Сквозь огонь не удалось бы добраться до тоннеля. В пещере было черным-черно от дыма, и с каждым мигом он становился гуще, опалял горло, обжигал легкие. Скоро тут совсем не останется воздуха. Я нырнула в воду.

Выныривая, я ощутила щекой дуновение прохладного ветра. Свежий воздух, питающий пламя: его втягивало вдоль поверхности воды из самой дальней части пещеры, где поток уходил под камень. Я нагнулась и пригляделась. Тончайший просвет, всего в один или два пальца, между водой и скалой. Но там, снаружи, есть воздух, который врывается в пещеру, словно южный ветер, спеша раздуть пожар.

Я никогда не верила в удачу. В путеводную руку ангелов или Всемогущего, желающего мне добра, я тоже не верила по причинам, которые вы, думаю, понимаете и сами. Я хорошо усвоила, что не существует ни справедливости, ни награды для достойных. Но вы наверняка догадались по продолжению моего рассказа, что выход все же нашелся.

Вместе с Мариам мы набрали полные легкие ядовитого, обжигающего воздуха и нырнули. Мы проплыли по заполненному водой тоннелю под скалой, держась друг за друга с закрытыми глазами, не зная, когда найдем выход на другом конце и найдем ли вообще. Мы продирались вперед, обламывая ногти о шершавые стены тоннеля, пока за поворотом не увидели смутный свет. Тогда мы всплыли, отплевываясь; горло горело от едкого дыма. Мы оказались в пещере, выходящей в зеленую долину, залитую солнечным светом. Там пестрела жизнь и было полно свежего, сладкого, ласкового воздуха.

Говоришь о рае, думаешь о Дамаске

Мариам не разговаривала со мной несколько дней. Мы поспешили на север, придерживаясь ослиных тропок, пересекавших безлюдные гряды и долины в холмах Галилеи. Под покровом ночи мы спустились на равнину Хиннарофа и обошли Капернаум стороной, глядя на его мраморные колонны, мерцавшие в лунном свете. Мариам плюнула в сторону спящего города и жестом приказала мне идти дальше.

Не говоря ни слова, она указывала путь. В этих местах ей была знакома каждая пядь земли, каждая роща тенистых тополей, каждая потайная лощинка, в которой можно укрыться от полуденного зноя. В итоге пророчица привела меня к древнему караванному пути в Дамаск вдали от многолюдной мощеной дороги, построенной римлянами.

– Почему в Дамаск?

Еще три дня она молчала, пока наконец не ответила:

– У меня там родня. Нужно где-то укрыться, пока я снова буду писать.

– Кто тебя преследует?

На это она не ответила, гордо вскинув подбородок.

– Дамаск стоит на перепутье. Нам придется сделать выбор, – бросила она.

Я прощала ей угрюмость. Благодаря мне Мариам все еще была жива.

* * *

На окраину Дамаска мы пришли жарким утром незадолго до полудня. Перед нами раскинулись абрикосовые и миндальные сады в полном весеннем цвете – ослепительное розовое море. На западе возвышался пик великой горы Ермон, еще покрытый толстым слоем снега. Через город протекали три русла реки Авана, которую греки звали Золотой рекой. По берегам высились сверкающие храмы и башни из розоватого мрамора. Притоки орошали плато – лоскутное одеяло из садов, виноградников и наливающейся пшеницы. Воистину, верно говорили об этом городе: говоришь о рае, думаешь о Дамаске.

Мы вошли в город с юго-востока, через новые римские ворота. Было тихо: ни толпы у въезда, ни телег с зерном, едущих на рынок, ни скота, что гонят на убой. Улицы были пустынны, но взметнувшаяся пыль еще не осела, словно тут только что прошла толпа. Приближаясь к центру, мы обнаружили, что лавки торговцев опустели: пряности, сыры и фрукты лежали на полках без присмотра.

Увидев такое, Мариам прикусила губу. Она увела меня с широкой главной улицы в лабиринт переулков. Мы проходили под нависающими арками, мимо стен, расписанных свежими надписями, направляясь к темной улочке.

Мариам постучала в обшарпанную неполированную дверь. Ответа не последовало. Пророчица постучала в пятый раз, в шестой, в седьмой, но никто так и не вышел. Она подбежала к соседнему дому, и там дверь распахнулась на единственной скрипучей петле. Мариам окинула взглядом улицу, затащила меня внутрь, взлетела по ступенькам и пронеслась через три пустые комнаты, которые вели к террасе, выходящей на цветущий внутренний дворик, засаженный пальмами и фиговыми деревьями.

– Идем! – Моя провожатая перемахнула через перила и спрыгнула в соседний сад.

Я упала в благоуханный бальзаминовый куст.

– Что ты делаешь? Чей это дом?

Но Мариам не успела ответить: из дома появилась фигура почтенной матроны. Та в ужасе и ярости смотрела на парочку оборванных непрошеных гостий, очутившихся в ее саду.

* * *

– Иоанна, – Мариам протянула ладони, словно пытаясь успокоить взбесившегося шакала, – не гневайся. Мне больше некуда было идти.

– А это кто? – Иоанна указала на меня. – Еще одна из твоих смутьянок? Чем она прославилась: ходит по облакам, превращает инжир в ягнячьи отбивные?

– Сестра, не будь ребенком!

– Это ты ребенок со всей своей чепухой о Богине, об ангеле, который придет за тобой и поможет изменить мир! Ты свела нашу бедную добрую матушку в могилу своими фантазиями.

– Так нечестно! Сестра, ну пожалуйста! Мне нужна твоя помощь.

– Конечно, нужна! – бушевала Иоанна. – Разве так бывало, чтобы я увидела твое лицо и не выслушала тысячу просьб? То спрятать тебя от солдат, то дать серебра на твои дела, то укрыть очередную твою подопечную, накормить и напоить!

– И разве ты не делала это для меня, когда я просила? – Мариам улыбнулась обезоруживающей улыбкой, что, похоже, лишь распалило гнев Иоанны, но пророчица продолжила: – И, раз уж ты сама заговорила о еде, мы проголодались. В дороге перебивались только плодами рожкового дерева и смоковницы. Сокровище мое, дай нам, пожалуйста, воды умыться с дороги и угости твоими великолепными фисташковыми пирожками. Я знаю, что ты пекла.

– Откуда? Видения тебе подсказали?

– Нет. У тебя мука на щеке. – Мариам стерла белый след со щеки неуступчивой сестры и крепко обняла Иоанну.

* * *

Иоанна принесла пирожки, а еще вино, баранину, тушенную с окрой, виноградные листья, фаршированные мясом и травами, сырные лепешки с медом и абрикосы в сливках. Мы также получили воду и чистые полотенца. Хозяйка даже последовала традиции и лично омыла нам ноги, постепенно отходя от вспышки гнева при исполнении долга гостеприимства.

Я повидала достаточно чужих семей, чтобы понимать: такие перебранки не всегда означают разлад. Так, похоже, было и у Мариам с сестрой. Увидев плачевное состояние ног Мариам, Иоанна принесла для них целебную мазь и выдала нам таз для мытья. Потом она хлопотала над волосами Мариам, умащивая их маслом лотоса и осторожно расчесывая колтуны, а дальше принесла чистую одежду из египетского льна, и мы переоделись.

Я поняла, что за гневом Иоанны на самом деле таился страх за сестру, которая жила далеко за пределами общепринятых обычаев, пропадала где-то месяцами лишь для того, чтобы вернуться в пыли и тревоге, в очередной раз принося беду на порог родственницы.

Судя по всему, этот визит не отличался от предыдущих.

Потому что, едва мы наелись – а вкуснее я ничего не ела за всю жизнь – и улеглись в благоухающем тенистом саду Иоанны, Мариам спросила:

– Что творится в городе, сестра? Почему так тихо?

– Там приехал один из ваших, – фыркнула Иоанна.

Мариам даже не удивилась.

– Который? – спросила она, любуясь обутыми в сандалии из козлиной кожи безупречно чистыми ногами с почищенными и подстриженными ногтями.

– Этого я с тобой раньше не видела. Новый, с пылом неофита. Говорят, раньше шил палатки. Сегодня он выступает на рыночной площади. Похоже, только мы во всем Дамаске и остались дома.

Мариам застонала.

– Я думала, тебя это обрадует, – заметила Иоанна. – Твоя вера ширится.

Мариам опрокинула плетеный столик. Пустые тарелки забрякали по полу. Воробьи бросились растаскивать крошки.

– Это не моя вера! – Магдалина в гневе вошла в дом. – Больше не моя!

Я женщина взывающая

Когда пришло известие о том, что ревностный неофит по имени Павел бежал из Дамаска, взбудоражив весь город настолько, что пришлось вывозить смутьяна в корзине с бельем, страхи Мариам отступили. Она перестала прикрывать лицо вуалью, находясь в передних комнатах дома, перестала тревожно оборачиваться к двери при резких звуках. Но еще ревностнее взялась за переписывание текстов, утраченных (по моей вине, о чем она не забывала напоминать) при пожаре в Магдале.

– У нас мало времени! – бушевала она. – Пиши быстрее!

Потому что именно мне было поручено записывать на пергаменте гимны, проповеди и молитвы, которые вспоминала пророчица, каждое слово, извлеченное из ее безупречной памяти, пока она расхаживала по аккуратным дорожкам среди тимьяна, розмарина и бальзамина в саду Иоанны.

– Если бы ты только сказала мне, кто тебя преследует и почему мы должны спешить, я могла бы помочь, – сквозь стиснутые зубы произнесла я. – От меня тоже бывает толк.

– О, я знаю, какой от тебя толк! Благодаря твоим усилиям труды всей моей жизни обратились в пепел!

В таком духе мы и продолжали: взбешенная Мариам, я, перемазанная чернилами, и Иоанна, взвалившая на себя всю черную работу. Она каждый день ходила на рынок, чтобы купить еды, торговалась за дорогие пергаменты, которых требовала Мариам, перетирала и смешивала чернила разных цветов, готовила и убиралась в доме.

«Зачем же ты осталась, – можете подумать вы, – раз общество колючей, хоть и долгожданной пророчицы приносило так мало радости?»

Ответ простой: ради ее слов. Ради удовольствия записать их на долгие века. Ради счастья видеть давние порывы моего сердца наконец озвученными, да еще и так прекрасно. Потому что, в отличие от желчи, которую она изливала на меня, и приказов, отдаваемых сестре, проповеди, слетавшие с губ Мариам, были сильны и возвышенны. Она говорила аллегориями, молитвами и песнями, богатыми образами природного мира и его благами, любовью во всех ее видах, торжеством жизни и никогда – страхом смерти. Ее слова были наполнены боевым кличем бессмертной мудрости Богини-Матери:

Я первая мысль и последняя.

Та, что существует прежде всего.

Я живу в тех, кто был раньше,

и в тех, кто еще придет.

Я бесчисленна, неизмерима, неописуема.

Через меня идет мудрость,

мудрость вечного.

Я первая мысль и буду последней.

Она дополнила молитву, которую кричала на утесах Магдалы, – торжество противоположностей, гимн равновесию и полноте, восхваление женской божественной сущности и мудрости. Эту молитву она назвала «Совершенный Ум», добавив к ней новый голос ярости и непокорности, крик Богини, которую невозможно изгнать. Этот текст я переплела отдельно в том из девяти листов папируса, потому что мне он понравился больше всего. Мариам пела:

Не бросай меня, если увидишь в груде навоза,

не высмеивай меня

и не отвергай вместе с теми, кто осужден.

Подойди поближе.

Ибо я речь, которую не заглушить.

Я знание поиска и открыватель тех,

кто ищет меня.

Я та, что взывает, и та, что слушает.

Будь настороже, ибо я есть истина.

Лишь я существую,

и никто не смеет судить меня!

Ее послание было простым, но привлекательным.

Мы рождены в этом мире. Есть только он один: один мир, одна жизнь, дарованная каждому из нас. Ни один бог не стоит выше природы. Ни один мужчина – выше женщины. И мы не стоим ни выше, ни отдельно от этого мира, питающего нас.

Женщины приносят жизнь в этот мир. Принижать женщину – значит принижать саму жизнь. Гармония, а не иерархия. Сочувствие, а не жестокость. Женщин нужно ценить так же, как мы ценим этот мир, что поддерживает нас.

Когда-то у нас была Мать, но Ее больше нет. Она вернулась в землю, которая породила Ее. Но Ее вечная мудрость по-прежнему жива. Питаемые этой мудростью, мы тоже должны расти и приносить плоды. В смерти мы вернемся в землю и будем жить лишь в наших детях. Мы не обладаем душой, которая нуждается в спасении, оценке или измерении. Не может быть загробной жизни, не может быть небесной власти. Мы самодостаточны. В своих противоположностях обретаем мы цельность.

Мы должны присматривать за этим миром, источником всей жизни, за его благами и прелестями. Не пренебрегать им в надежде на нечто лучшее, ждущее впереди. Нет рая на небесах, но его можно создать здесь, на земле, если мы будем лелеять и уважать ее, ту Мать, от которой мы все произошли.

Так освободимся мы от тирании, освободимся от жестокой и подавляющей власти. Мы станем сами себе богами.

Мариам обличала страдания женщин в мире, управляемом мужчинами. К одной строке она возвращалась раз за разом, пропевая ее рефреном:

Я женщина взывающая,

брошенная на лик земной.

Эти слова трогали меня всякий раз, когда я их слышала. Потому что они говорили обо мне. Я была той женщиной, взывала о том, что потеряла. Я была отвержена и странствовала по лику земли тысячелетиями.

Для Мариам, по ее словам, это труд всей ее жизни. Для меня он значил намного больше. Это была цель, к которой я всегда стремилась. Ниспровержение всего, что произошло давным-давно в Эдеме, когда Богиня и Ее мудрость были изгнаны вместе с равновесием и гармонией и родилась новая ужасающая вера: вера в мужское превосходство, иерархию, доминирование над женщинами и землей, право осуждать и управлять.

Это было исправление и отказ от пути Адама, одобренного его Богом. Это был труд бесконечного числа жизней.

Пустой сосуд

Мы работали все лето. Спали допоздна, пока палящее солнце не пройдет над высокими пальмами и сад Иоанны не погрузится в благословенную тень, и продолжали трудиться до поздней ночи под мерцающим светом звезд.

Продвижение дела мы отмечали по растущей и убывающей луне. Когда минуло три полных цикла, Мариам наконец начала замедляться, стала больше улыбаться и прекратила дергать себя за волосы, которые местами уже начали редеть. Она теперь проявляла интерес к жизни сестры, которого я до сих пор не замечала.

– Какие вести от Симона, Иакова и Иосии?

И Иоанна рассказывала о сыновьях, рассеянных по Иудее, Самарии и Галатии. Раньше она даже не упоминала своих детей, пока о них не заговорила Мариам.

В моменты расслабленности, если мне удавалось осторожно подойти к теме издалека, Мариам рассказывала об Иешуа – о ранних днях, никогда не упоминая последние. Как они познакомились у моря в Магдале, когда он плотничал на строительстве новой синагоги. Как он, один из всех работников, остановился возле пальмы, где проповедовала Мариам, чтобы послушать ее: в деревне терпели эту странность пророчицы ради ее умирающей матери. Как Иешуа вернулся к ней после работы, чтобы задать один-единственный вопрос.

Неразлучные с тех пор, они вместе странствовали по холмам Галилеи, плавали в рыбацких лодках по бурным волнам вдали от осуждающих взглядов, прятались по пещерам на верхушках утесов, где любили друг друга, смеялись и строили планы. И в конце концов, когда мать Мариам умерла, а сестра последовала в Дамаск за новым мужем, Магдалина вместе с Иешуа отправились в Египет – скандальное поведение для неженатой пары. Там, в тени древних храмов, рядом с мистиками Марейского озера и поклоняющимися Богине раввинами Асуана, среди великих еврейских, египетских и греческих мыслителей в плавильном котле Александрии, оформилась их философская система. Вместе они собирались проповедовать утраченную мудрость Богини – Софии, как Ее называли в тех местах. Послание о любви, сострадании, ненасилии, уважении к миру и равенстве.

– О чем он спросил тебя? – однажды решилась поинтересоваться я, когда мы сделали передышку в работе.

– А? – Мариам остановилась посреди сада, не открывая глаз и наслаждаясь теплом лучей заходящего солнца.

– В тот день, когда вы познакомились, – пояснила я как можно беспечнее. – С каким вопросом он вернулся к тебе?

Она улыбнулась.

– Он задал очень смешной вопрос, учитывая, что произошло потом. Он спросил: «Кто я?»

– И?

– Что «и»?

– Что ты ответила?

– Пока Иешуа говорил, я увидела, как он преобразился. Засиял ослепительный свет. Выросло обильное плодами дерево и укрыло его своей тенью, а на ветвях уселась голубка. Я сказала Иешуа, что вижу: он дитя Святой Матери. Он послан мне, и нам предстоят великие труды.

* * *

Когда лето прошло и стаи ибисов поднялись на крыло, мы вышли на пыльные улицы Дамаска. Мариам скрыла лицо под густой вуалью. На рынке мы выбрали сундучок из крепкого дуба с увесистым железным замком. Вернувшись в сад Иоанны, пророчица вырезала по дереву узоры: переплетающиеся лозы и листья; ветви, гнущиеся под тяжестью гранатов; ласковый теленок, щиплющий листву.

– Ты заполнишь сундучок моими свитками и книгами, – произнесла она, не отрывая глаз от резца, – и сохранишь их. Береги мои слова, пока они не будут услышаны.

– А ты?

– Конец близится. Я вернусь в Иерусалим.

Мне вспомнилось наглое лицо иудейского предводителя, освещенное пламенем в пещере.

– Но те мужчины, что разыскивают тебя… Разве они не в Иерусалиме?

– Пусть получат меня! Смерть дает крылья некоторым идеям. – Она выгнула бровь. – Я такое уже видела.

Не знаю, откуда Мариам пришла такая идея. Наверное, с неба, как дар от ибисов, улетавших на зиму в Египет.

Я схватила ее тонкое запястье.

– Нет! Идем со мной! Те мужчины, которых ты боишься, которые преследуют тебя, которые проповедуют на рынках… Почему бы тебе – нам – не поступать так же? Твои слова чисты. Пусть их услышат все народы. Прямо сейчас!

– Думаешь, я не пыталась? – скривилась пророчица. – А чем, по-твоему, я занималась вместе с Иешуа? Мы проповедовали вместе. Нужно сказать, очень успешно. До тех пор, пока… – Она умолкла и провела пальцем по лозе, вырезанной вдоль края сундучка.

– Пока что?

– Прошлой ночью мне снилось, что на рынке я купила полный сосуд зерна. Пока я шла домой, ручка отломилась, и зерно стало высыпаться на землю. Я не замечала этого, пока не вернулась домой и не обнаружила, что сосуд пуст.

– Твой сосуд не пуст!

– Возможно. Но он больше и не полон. Я видела, что бывает, когда женщины отваживаются взять власть. Поэтому Иешуа и был послан мне. Голос у него слаще меда. Он мог убедить человека пройти сквозь огонь.

– У тебя тоже есть сила.

– Нет. Этим людям не нужно то, что предлагаю я, что мы с Иешуа показывали им. Они предпочли привлекательную ложь нашей правде.

– Какую ложь?

– Всю! Прощение, искупление. Я не могу дать им это, потому что нечего прощать, нет греха, требующего искупления. Добро и зло находятся не вокруг нас, они уживаются вместе внутри человека. Я не могу предложить вечную жизнь. Эти новые последователи, которые говорят от имени Иешуа, рассказывают о грядущем мире, в котором нам не нужны будут смертные тела; что они – лишь тюрьмы, удерживающие нас. Нет! Это мужские выдумки. Женское тело привязывает его обладательницу к земле. Мы неразрывны с этой жизнью, с ее радостями и печалями. Циклы наших тел подобны циклам времен года, мы истекаем кровью каждую луну. Мы вынашиваем детей, как земля вынашивает свои плоды. Мы не можем жить вечно! Это противоестественно, неправильно. Но именно этого и хотят все люди.

– Разве? Разве они не хотят свободы от осуждения, от тирании? Разве они не хотят спокойного понимания, что мы здесь уже в раю? Что мы часть этой земли и однажды вернемся в нее, но наши дети будут жить дальше.

– Вот поэтому ты и должна подождать, – огрызнулась Мариам. – Тебе придется хранить мои слова до тех пор, пока мир не будет готов их услышать, когда свобода, место на этой земле – все как ты говоришь – станут желанными. Даже необходимыми.

Из окна верхнего этажа за нами наблюдала Иоанна. Обычное выражение еле скрываемого презрения исчезло с ее лица. Она положила руку на раму. Насколько же старше, изможденнее она вдруг показалась в сравнении с Мариам. Над головой раздавались прощальные крики последних ибисов.

– Сделай одолжение, Мариам, – попросила я. – Я приведу тебя в Иерусалим до весенних дождей. Но сначала сделаем небольшой крюк. Не трать попусту единственную жизнь. Что ты теряешь?

В жизни не встречала такой упрямицы, как Мариам. Она не ответила и вернулась к работе: из кожаного чехла с инструментами выбрала тонкий резец и поправила изгиб тяжелой, усыпанной плодами ветви. Но пророчица и не отказалась. Я уже знала ее достаточно хорошо, чтобы принять это как согласие.

* * *

Мы распрощались с Иоанной на следующее утро. Сестры обнялись, но только у старшей в глазах стояли слезы. Мы оставили сундучок, полный свитков и книг со всеми нашими трудами, на ее попечение. Я обещала вернуться за ним.

– А ты, сестра? – дрогнувшим голосом спросила Иоанна. – Ты вернешься?

– У пророка не может быть ни сестры, ни матери, ни брата, – ответила Мариам. – Больше не думай обо мне. Для тебя я теперь мертва.

Когда дверь захлопнулась прямо у нее перед носом, Мариам отшатнулась, словно удивившись.

Обычные уловки

– Что за ерунда? – спросила я, как только мы оказались за стенами Дамаска.

Мы двигались на север мимо пушистых тамарисков и высоких камышей, росших вдоль быстрой реки.

– Ты о чем?

– Об этой чуши, будто у тебя не может быть сестры.

– У меня нет сестры.

– Иоанна заботилась о тебе больше трех месяцев! Кормила, одевала, берегла. Зачем ты отреклась от нее?

– Я старалась быть доброй.

– Доброй?! Ты не понимаешь значения этого слова!

Я обошла желтых крабов, суетившихся на берегу. Из воды подняла голову черепаха, потом вернулась на глубину.

– Я скоро умру, – сказала Мариам, поглощая фисташковый пирог, который дала ей в дорогу Иоанна. – Ей лучше забыть меня сейчас: так она будет меньше скорбеть. – Она слизнула крошки с пальцев. – Да и все равно ты ничего не понимаешь. Я так сказала, потому что она мне не сестра.

– Ну хватит уже.

– Она моя мать. – Мариам улыбнулась, увидев мое замешательства. – Я же тебе как-то говорила: я обладаю памятью всех своих предков. Поэтому я и узнала тебя: по тому бессчетному множеству раз, когда ты бодрствовала над колыбельками моих матерей. Поэтому я и знаю, что Иоанна не сестра мне. – Мариам подмигнула. – Она утверждала, что это было чудесное зачатие. Дар Божий. Но там не было ничего чудесного. Все было совершенно обыкновенно, потому что зачали меня в насилии, когда сама Иоанна была еще почти что ребенком.

Я осознала все бремя печали и любви Иоанны к этой несносной женщине.

– Так еще хуже! Разве ты не могла покинуть бедняжку со словами утешения?

– Какой толк в утешении? – пожала плечами Мариам.

Камыши глубоко согнулись под пролетевшим сквозь них вздохом ветра. Я увидела девочку Иоанну, обесчещенную и напуганную. Если Мариам была от моего рода, то и мать ее тоже была среди моих дочерей. Ее убили бы за грех вынашивания ребенка вне брака, если бы родители Иоанны не скрыли преступление и не вырастили малышку как собственную дочь.

Мариам шла рядом, блаженно вслушиваясь в шепот листьев тамариска.

– Значит, у вас было кое-что общее, – заметила я ей вслед.

Она остановилась и обернулась.

– Что?

– У тебя с Иешуа. Вы оба рождены чудесным образом.

– Чудесных рождений не бывает! – рассмеялась она. – Только обычные уловки.

* * *

Мы обошли стороной величественную Антиохию и пошли на запад через Тарсус, Листру и Пергу.

Страхи Мариам оказались не напрасными. Толпы людей, к которым мы обращались на рынках, в портах, во дворах синагог, не горели желанием слушать женщин. Они шикали, издевались над нами, швырялись яйцами и гнилыми фруктами. Но когда удавалось не обращать внимания на брань мужчин, женщины проявляли к нам внимание. Они опускали на землю корзины с рыбой, чтобы послушать, просили детей замолчать и успокаивали навьюченных ослов.

– Представьте себе древо, – говорила Мариам звучным голосом, чуть запинаясь на малознакомом греческом языке. – Его листва прекрасна, а плоды изобильны. Звери полевые находят под ним тень, птицы небесные селятся в его ветвях, и все живое кормится от него. Что же есть это древо, если не наша Святая Матерь? Она есть древо жизни для тех, кто внемлет Ей. Счастливы все те, кто приемлет Ее. Растущая у ручья, Она приносит плоды каждый сезон. Ее листва никогда не вянет. Она есть мудрость более чистая, чем рубины, Ее знание дороже золота. Она есть круговорот лет и путеводный свет звезд. Она жужжание пчел и рев диких зверей. Она есть нежный ветерок и бушующие волны.

Мужчины глумились, но женщины слушали.

И мы продолжали.

В каждом городе и в каждой деревне она сразу же шла туда, где собирались люди. Если там были другие проповедники – обычно из тех, кто нес новую религию: множащиеся последователи Иешуа, – Мариам разворачивалась и уходила. Нередко мы прибывали куда-нибудь, запыленные и усталые с дороги, только для того, чтобы сразу же уйти, даже не перекусив и не испив воды, чтобы подкрепить силы.

Все изменилось в Мире, городе в Ликии.

Мы пришли в порт, когда горы на горизонте уже слегка припорошило снегом. Гробницы, высеченные в скалах, отбрасывали на город мрачную тень. Голуби пикировали на улицы из зияющих дыр, напоминая мстительных духов.

Поднимаясь к акрополю, мы увидели толпу на склоне холма. На каменистом пригорке над публикой возвышался проповедник. На нем были простые коричневые одежды, в руке он держал посох, а колени у него подгибались. Он был лысый, с окладистой бородой на иудейский манер.

До сих пор Мариам никогда не приближалась к толпе, но на этот раз спросила прохожего, как зовут проповедника.

– Павел, – ответил тот.

Тот самый, что проповедовал в Дамаске, когда мы пришли туда.

Пророчица подошла к толпе и встала в сторонке, где чахлые кусты кермесового дуба отмечали место, отведенное женщинам, подальше от стоявших в первых рядах мужчин.

Речь была обычной.

– О, несмысленные ликийцы! – кричал проповедник. – Скоро же вы отворачиваетесь от Него, призывавшего вас к новому учению. Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, ибо и я принял его и научился не от человека, но через Иисуса Христа. Кто прельстил вас не покоряться истине?

Мариам опустила на лицо ягодно-красную вуаль и скрестила руки на груди.

– Закон был для нас детоводителем ко Христу. По пришествии же веры мы уже не под руководством детоводителя. Нет ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужского, ни женского. Все вы едины во Христе.

– Ни мужского, ни женского? – раздался язвительный голос Мариам. – Так мы что, все сыны Божьи?

Проповедник обернулся. Ветер раздул волосы за спиной Мариам, и они оплели дубовые ветки. Ее голова была гордо поднята, черные глаза сверкали.

– Ни женского! – повторил Павел.

Толпа одобрительно загудела.

– Значит, мы с тобой равны? – спросила Мариам.

Слушатели всколыхнулись, словно океан под первым дуновением штормового ветра.

– Не равны! – воскликнул проповедник. – Ибо не мужчина был сотворен для женщины, а женщина для мужчины! Разве не был Адам создан раньше Евы? И не Адам подвергся искушению, а женщина согрешила.

Гул толпы усилился. Сквозь мужские крики пробивались и высокие женские голоса.

– И все же! – Проповедник поднял посох, чтобы заставить толпу умолкнуть. – Женщина может найти спасение в деторождении, если следует вере и любви, святости и умеренности.

– То есть, – подхватила Мариам, – если служит мужчине и ведет себя тихо?

Я огляделась по сторонам, подыскивая путь на случай бегства. Позади нас, за клочковатыми кустами и редеющей толпой виднелась тропинка, слишком узкая, чтобы по ней одновременно могли идти многие, и она вела через заросли в сторону порта.

– Да! – Павел ударил посохом в каменистую землю. – Женщина должна жить в молчании и покорности! Я не позволяю и никогда не позволю женщине учить мужчину или иметь над ним власть!

Женщины вокруг буквально взорвались от гнева.

– А как же жрицы нашей богини Миры? – вопрошали они. – Неужели святые женщины Артемиды Элефтерии тоже должны склониться перед мужчинами?

– Да, да и еще раз да! – ревел Павел. – Ибо что есть ваша богиня, если не идол? Вы приносите жертвы демонам, а не живому Богу!

Толпа заклокотала от ярости. Мужчины развернулись и пошли через толпу в поисках смутьянки. Женщины, сцепившись руками, сдерживали мужчин, плотно прижав их к пригорку, на котором стоял Павел.

Мариам бросила на оратора последний гневный взгляд, возвысила голос и прокричала в глубокое голубое небо:

– Хрестос! Хрестос! Хрестос! Он был Хрестос, Добрый Человек, и никогда не звал себя Христом-Мессией! Он никогда не требовал от женщин молчания! Он говорил с нами и о нас, говорил от имени Софии о мудрости богини! Ты лжепророк! Ты перевернешь мир с ног на голову! Ты несешь свое Евангелие, а не его!

Ее слова пронеслись над толпой, словно глаз бури. Напряженный удар сердца – и смысл воззвания впитался в пересохшую почву. И воцарился хаос. Окруженные мужчины изо всех сил пытались выбраться; женщины держали строй, все плотнее сжимая.

Кто-то схватил меня за плечо. Высокая женщина в цветастом одеянии жрицы позвала нас с собой. Я схватила Мариам за руку и потащила назад через толпу, расступившуюся, чтобы пропустить нас.

Наша благодетельница повела нас через терновник и густые заросли, спотыкаясь на рыхлых камнях и гравии, пока мы не оказались в нижнем городе. Мы не остановились ни для того, чтобы забрать мула и тележку, ни для того, чтобы сесть на родосский корабль, привезший нас и все еще стоявший на якоре в широкой бухте. Попрощавшись с нашей провожатой, мы ускользнули в темный лес на западе от города и шли, не переводя дух, до тех пор, пока не уверились, что нас не преследуют.

Ученицы

После случившегося в Мире Мариам стала разговорчивее и злее. Мы шли по темным лесам вдоль скалистых берегов Ликии, преследуемые шакалами, которые выли каждую лунную ночь.

– Раньше было точно так же! – бушевала пророчица. – Эти новые последователи никогда и не знали его! Они не понимают. Это все дело рук Кифы!

Я отвела в сторону ветку можжевельника, чтобы дать ей пройти.

– Кифы?

– Когда-то его звали Симон. Потом – Петр. Иешуа всегда называл его Кифой, своим камнем, – с горечью ответила она; ветка вернулась на свое место. – Иешуа нравилось давать новые имена последователям, словно они рождаются заново.

Мы вышли из леса на берег широкой бухты. На волнах покачивались лодки, привязанные к колышкам, вбитым в песок. Женщины потрошили рыбу в тени зачахших от морской соли кедров.

– Но он, Кифа, и был как новорожденный! – Мариам воздела руки к чернеющему небу. – Злобный, будто младенец, отлученный от молока; коварный, как ребенок, не желающий делиться игрушками. Он отвернул Иешуа от меня. От меня! Понимавшей его ценность, любившей его сильнее всех.

Я привела ее к подветренной части выступающего утеса, чтобы укрыться от надвигающейся бури. Я развела огонь и приготовила рыбу, которую выторговала у женщин на берегу. Когда нас окутал соленый, наполненный дымом воздух и небо слилось с морем, я попросила ее продолжить.

– После Египта мы странствовали много лет, – вздохнула она. – Дошли до Индии, что в устье Инда. Возвращались мы через Парфию, Аравию и Идумею. Мы учили и учились, собирали толпы. В местах, которые помнили Богиню, нас ждал успех. Беды начались в Капернауме.

Я вспомнила, как Мариам плюнула в сторону этого города, когда мы миновали его по пути в Дамаск.

– Там мы и встретили Кифу. – Она мрачно смотрела на море, где волны вздымались все выше и выше; долетавшие до нас капли воды шипели в трескучем пламени костра. – Тогда его звали Симоном. Он был рыбаком, хоть по его самомнению так и не скажешь. Этот человек извивался меж имен и лиц, словно угорь меж водорослей. Дармоед, пустышка, змея, пригретая на груди. – Мариам принялась крошить угли палкой. – Это я предложила проповедовать среди рыбаков. Неплохая задумка, верно? Сделать из них ловцов человеков. Но Кифу не волновало то, о чем мы говорили. Ему было плевать на мудрость. Он ничего не понимал в гармонии или сострадании и видел только власть, которой мог обладать Иешуа. Это Кифа назвал его долгожданным Мессией и распустил слух, будто Иешуа родился в Вифлееме, исполняя древнее пророчество, а не в Назарете, где он на самом деле вырос. «Он не сын того злого Отца, – говорила я Кифе. – Он сын любящей Матери».

«Кто знает, да и какое это имеет значение, если люди слушают его? – ответил Кифа. – Заполучив паству, Иешуа может сказать, что Бог – его Отец, что он несет новое послание, дает новый завет».

«Это не новое послание! Это Ее вечное послание! Мы говорим людям возлюбить врагов своих, а ваш Отец требовал убивать врагов и насаживать на копья! Мы говорим женщинам, что они святы, что их нужно чтить за то, что они приносят жизнь в этот мир. Отец осудил их на то, чтобы служить трофеями в войнах и быть рабами мужчин! Мы говорим, что рай должен быть построен на земле, где мы стремимся к миру, а не к войне, к гармонии, а не к господству. В этом мудрость Святой Матери!»

«Ты не достучишься до людей, предлагая столь радикальные, странные идеи, – улыбнулся Кифа, словно разговаривая с ребенком. – Нужно действовать постепенно. Мы должны основываться на том, что было до нас».

«Это и было до нас, – возразила я. – Это древние истины, они старше твоего злого Отца. Они бессмертны».

Мариам стукнула палкой по земле. Я перевернула рыбу.

– А за Кифой пришли другие. Его брат Андрей, а еще Яков и Иоханан, неистовые, словно северный ветер. Сыны Грома, как называл их Иешуа в те дни, когда мы еще могли смеяться. Теума, так похожий на Иешуа, что его прозвали Близнецом. Другой Симон, завистник. Филипп, Маттитьяху-мытарь, Яков, сын Алфеев, Бар Фалмай, Фаддей… – Она поглядела на небо сквозь хлещущий дождь. – И он, предатель. Иегуда из Кериофа. – Пророчица закрыла глаза, подставляя лицо дождю. – Человек, изнывающий от нужды. Песчинка на орбите вокруг солнца. Настолько отчаявшийся найти смысл в жизни, что предал любовь, которая была перед самым носом, ради призрачной идеи. Но не только Иегуда был убийцей: они все вели Иешуа к смерти. Все они были одинаковы – целое гнездо гадюк! Они не слушали его, так и не поняли смысла. Иешуа для них не значил ничего. Безупречный агнец, принесенный в жертву их собственным целям.

Я сняла рыбу с огня и обожгла руки об обугленную кожицу, пытаясь вынуть из мяса кости. Часть рыбы я передала Мариам. Она отламывала маленькие кусочки и ела их без аппетита, уставившись в огонь.

– Кем он был для тебя? – спросила я.

Я почти и не ожидала ответа, но облако пролилось дождем. Молчание, которое пророчица хранила до сих пор, осталось в прошлом.

– Он был… моим учителем и моим ребенком. Он был послан мне, а я – ему. Вместе мы были целым.

* * *

Мы пришли в Карию. Здесь, как и в Ликии, новая религия привлекала людей. Она предлагала им вечную жизнь, избавление от земных трудов и страданий, даровала славу через смирение. Последние станут первыми, говорили проповедники. Но женщин это не касалось.

Тем, кто был с ними в первые дни, женщинам, которые последовали за Мариам, были равны мужчинам, давали деньги на наше дело, а потом стали первыми женщинами-апостолами и священниками, отказали в их роли. По сути, на том же основании, которое я постоянно слышала: потому что женщины прокляты за непослушание Евы в Эдеме. Первая женщина была слаба, несовершенна. Она служила источником всех грехов. Она не должна вести мужчин.

Но в этих местах женщин боготворили, и так было всегда. В каждом городе поклонялись своей главной Богине, хотя все они были одинаковым воплощением Матери Сущего: Артемида, Астарта, Ашера. И София – воплощение мудрости. Здесь царицы правили империями, вели войны и побеждали. Этих женщин не прельщала покорность, молчание и спасение через агонию родов.

Гнев разбудил в Мариам талант проповедницы, и у нас появились последовательницы. Сначала по одной-две в каждом городе, через который мы проходили. Дальше тонкая струйка превратилась в ручеек, потом – в реку, потом – в потоп. Молодые женщины оставляли суженых, женщины постарше бросали семьи. Вдовы, несчастные, одинокие. Не желая по очевидным причинам называть их апостолами, Мариам считала их ученицами.

Их привлекали ее уверенность и простота. Им нравилось видеть женщину, которая не боится говорить «нет». Она не совершала чудес, не исцеляла, не воскрешала мертвых и не изгоняла демонов. Вместо этого Мариам поражала последователей словами, волшебством и радостями мира, своей любовью к земной жизни и ни к какой иной.

Где бы мы ни появлялись, мы разбивали лагерь под сияющими звездами и танцевали до поздней ночи под ритм барабана.

– Это пульс вашей Матери, – говорила Мариам, повторяя слова, которые я когда-то сказала Серах. – Она всегда с вами.

В прекрасной, благоухающей соснами Пинаре, что у подножия могучей горы Крагус, она предложила последователям:

– Спрашивайте меня о чем угодно.

Вопросы полились стремительным горным потоком.

– Как мы одолеем смерть? – спросила Феба, ясноглазая девушка, присоединившаяся к нам, когда мы переправлялись через бурную реку у Ксанфа.

– Мы никогда не одолеем смерть, – ответила Мариам. – Бессмысленно и пытаться. Думайте об этом мире, ибо другого не будет. Если вы любите жизнь, то должны принять смерть. Не следует бояться ее.

Артемисия, шедшая с нами от окрестностей Сидимы, задала другой вопрос:

– Должны ли мы поститься и бичевать себя, чтобы угодить Всемогущему?

– Ваши тела – дар Богини-Матери, – сказала Мариам. – Зачем отказывать телу в том, в чем оно нуждается? Зачем вредить тому, что ценнее всего?

Тавифа, молодая вдова из Патары, подняла руку:

– Я слышала, что христиане говорят…

– Хрестиане, – поправила ее Мариам.

– Пусть так, сестра. Они говорят, что мы все едины в Боге, но это единство – мужское. Они утверждают, что женщины через сексуальное воздержание могут стать мужчинами и обрести Божью любовь. Это так?

– Нет, – покачала головой Мариам. – Противоположности необходимы. Без мужчины и женщины не бывает новой жизни. Бог, требующий от женщины стать мужчиной ради Его любви, это Бог не от мира сего.

– Но нам говорят, что женщина несовершенна, ее тело порочно и нечисто, – подала голос Вереника, подруга Тавифы. – Некоторые женщины остригают волосы и постятся, пока месячные кровотечения не прекращаются, а груди и животы не усыхают. Разве мы не должны так поступать, чтобы обрести святость?

– Ты женщина. Ты уже святая, – ответила Мариам. – Что есть святость, если не волшебство творения? Мужчины говорят вам, будто они источник жизни, они насаждают ее в вас, в пустой сосуд, как семя сажают в землю. Но и в утробе, и в земле живет святость, ибо они создают дитя и дерево из крошечного семечка. Тело женщины есть источник всей жизни. Носите его с гордостью.

Ученицы повторяли ее слова, чтобы лучше запомнить, и продолжали проговаривать их даже во сне. Неудивительно, ведь ни один другой пророк не нес такого святого слова женщинам.

– Рождены ли мы во грехе? – задала вопрос Деметрия, матрона преклонных лет.

– Нет! – выкрикнула Мариам. – Потому что греха не бывает. Грех – это преступление, оскорбляющее Бога. Только дурак может представить себе, что младенец оскорбляет собственную мать! Не ищите осуждения или наказания: Она хочет, чтобы вы сами управляли своей жизнью.

– Противно ли воле Божьей иметь отношения с мужчиной? – спросила Пелагия, державшая за руку мужа, пошедшего за Мариам вместе с ней.

– Нет. Наоборот, это угодно Богине, – ответила Мариам. – Ибо из таких близких отношений проистекают радость, любовь и новая жизнь. Наши тела желают друг друга. Доверяйте своему телу. Это правильно и хорошо.

– А как насчет конца света? – поинтересовалась Хризама, миловидная уроженка Памфилии. – Как нам готовиться к нему? Муж мой оставил меня. Хрестиане велели ему блюсти целомудрие, потому что в будущей жизни рождать детей не понадобится.

– Они ошибаются, – заявила Мариам. – Не будет никакой будущей жизни. Наслаждайся жизнью нынешней. И без мужа, раз его так просто было у тебя увести.

Славься, Артемида Эфесская!

К тому времени, когда мы пришли в Эфес, с нами было уже три сотни последователей. У нас имелись деньги: дар от Апфии и Эриксо, двух богатых вдов из нашей паствы, которые оплачивали дорожные налоги, хлеб, мясо и одеяла для всех нас. Была у нас и охрана: Лаодика, утверждавшая, что происходит от воительниц-амазонок, некогда правивших этими землями, учила девушек сражаться. Она показывала, как использовать вес атакующего мужчины против него, как обратить проворство и хитрость в оружие. Ее отряд выстраивался впереди всякий раз, когда возникали проблемы. Слаженные действия, не говоря уже о ножах, которые воительницы носили в набедренных ножнах под туниками, удивительным образом отбивали охоту с ними связываться.

В священный город Эфес мы прибыли славным днем в середине зимы под высоким голубым небом. Над агорой, местом собраний, висело одинокое облачко, словно привлекая наше внимание. Но первым делом взгляды притягивал храм Артемиды. Величественный и огромный – вчетверо длиннее и втрое шире, чем храм Ашеры в Самарии. Каждая из ста двадцати семи сверкающих мраморных колонн была в два локтя в поперечнике и сорок локтей в высоту. Каждый пьедестал и фасад был украшен изображениями Богини – повелительницы животных, защитницы лесов, покровительницы деторождения и плодородия.

Во внутреннем святилище храма на троне из чистого золота сидела сама богиня. Вырезанная из кедра, она была одета в мантию с изображениями львов, леопардов, коз и быков. Грудь ее была украшена яйцами, символизирующими плодородие, а голову венчала диадема в форме полумесяца, как у Ашеры в былые времена.

Спускаясь по улицам, ведущим к общественным местам, мы повсюду видели жриц, словно пчел вокруг улья. Каждая четвертая женщина носила сложный головной убор, указывавший на ее положение. На самом деле все ремесла в городе, труды каждого мужчины, каждой женщины, каждого ребенка были направлены на благо храма. Вот серебряных дел мастер продает изваяния обожаемой Артемиды Эфесской. Вон там стоит прилавок с обетными дарами. На рынке длинными рядами сгрудились клетки с голубями для жертвоприношений. Повсюду продаются лепешки для подношений в святилище, лампы, которые зажигают, а потом давят ногой у алтаря. Город был целиком и полностью посвящен богине. Даже простые женщины одевались так, чтобы почтить ее, предпочитая такие же платья с оборками, такие же завитые прически, украшенные жемчугом и золотой диадемой, как у статуи в храме.

На агоре уже вещал оратор. Он был молод, с едва пробивающейся бородкой, и носил простые одеяния хрестиан. В отличие от Павла в Мире, этот человек не пользовался любовью у толпы, с ненавистью тянувшей к нему руки.

– Ибо есть лишь один Бог и один посредник между Богом и человеком, и имя ему – Иисус Христос…

Это слова встретили бурю негодования.

– Бог не один! Не отрицай нашу Богиню!

– Царь вечный, бессмертный и невидимый, единственный Бог. Живой Бог, наш общий Спаситель…

– Артемида Эфесская наша спасительница! Только она спасает тех, кто просит у нее убежища!

Проповедник не сдавался.

– Ибо люди себялюбивы, алчны, хвастливы, горды, богохульны, непочтительны к родителям, неблагодарны, нечестивы, нелюбящи, мстительны, злословны, несдержаны, жестоки, презрительны к добру, вероломны, упрямы, высокомерны и ценят любовь к удовольствиям выше любви к Богу. От таких людей отвратитесь! Ибо они пробираются в дома ваши и прельщают доверчивых женщин, отягощенных грехами, ведомых похотью.

– Мы не ведомы похотью! – вскричали эфесские женщины.

– Поглядите на себя! – возразил проповедник. – Бесстыдно рядитесь в роскошь, заплетаете косы, украшенные золотом и жемчугами! Богобоязненные женщины одеваются скромно, без украшений. Вы праздные балаболки и сплетницы, преисполненные любопытства. Та, что живет в наслаждении, мертва еще при жизни!

Тут он явно перегнул палку. Одна из женщин полезла на камень, с которого выступал проповедник, и дернула его за ноги, отчего юноша опрокинулся навзничь и с громким раскатистым грохотом ударился головой о землю.

– Пойдем отсюда, – умоляла я Мариам. – Уйдем в Лебедос.

– Останемся. – Она сжала мне руку. – Сейчас начнется самое интересное.

Она оказалась права. Спустя мгновение шестеро мужчин подняли оглушенного проповедника и взвалили его на плечи. Толпа двинулась вниз по склону холма к амфитеатру, подняв добычу высоко над собой, словно муравьи, волокущие жука.

– Славься, Артемида Эфесская! – не переставая распевали они.

* * *

Влекомые толпой, мы тоже оказались в амфитеатре. Проповедника, державшегося за окровавленную голову, выставили на сцену вместе с двумя другими, которых вытащили из домов по пути. Эфесцы заполнили каждую пядь земли амфитеатра. Они по-прежнему нараспев славили свою богиню, поэтому никто не мог перекричать гул толпы и ее имя, отражавшееся от стен.

На сцену к троим пленникам поднялся мужчина. Он призвал к тишине и дождался, пока стихнут песни, смешки и колкости. Один из хрестиан постарше положил руку на плечо безбородого юнца, чтобы поддержать его. Пожилой проповедник ничем не отличался от многих мужчин отсюда до Иерусалима: коренастый, темноволосый, с окладистой бородой. Но что-то в его облике показалось мне знакомым. Третий мужчина был светловолос, как северные варвары.

– Друзья! – крикнул эфесский оратор; до того места, где на верхнем ряду амфитеатра стояли мы с Мариам, отчетливо доносилось каждое его слово. – В Мире, в Ксанфе и в Галикарнасе – повсюду! – эти люди смущают последователей Великой Богини! Они утверждают, что наши боги ложны! – Он умолк, дожидаясь, пока в толпе утихнет буря гнева. – Что будет, если они добьются успеха и здесь? Наш великий храм падет! Наша Богиня будет низложена, а Ее величие обратится в прах!

– Как же тогда жить нам, тем, кто делает идолов? – подал голос мужчина из передних рядов.

– И нам, торгующим голубями!

– И нам, делающим обетные дары!

Амфитеатр взорвался возгласами представителей каждого ремесла в Эфесе, ведь все они зависели от Богини и теперь высказывали свое недовольство.

– Верно! – воскликнул оратор. – На кону наши средства к существованию и процветание нашего города!

Словно по приказу, над амфитеатром нависла серая туча. Вдалеке прогремел гром. Рядом со мной вдруг зазвенел насмешливый голос Мариам:

– Ваши средства к существованию? Только это вас и беспокоит? А разве ваши жизни не имеют значения? Ведь эти люди заставят вас пожертвовать собой, отказаться от детей, от любимых.

– Да! – завопил юный проповедник со сцены, воздев руку к собиравшимся над ним тучам. – Мы просим об этом. Ибо говорил Христос, Иешуа: «Не мир Я пришел принести, но меч! Ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее! Кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня!» Он просит об этом, чтобы вы могли следовать за ним и обрести жизнь вечную в царствии небесном!

Его товарищ, коренастый бородач, воздел руки в молитве.

– Ибо пока мы водворяемся в теле, мы устранены от Господа. Лучше должны мы выйти из тела и водвориться у Господа. Скоро наступят последние времена! Эту весть принес нам Христос.

– Не говорил он такого! – фыркнула Мариам. – Он хотел создать царствие небесное здесь, на земле! Он хотел, чтобы вы сами управляли собой. Разве вы не слушали? Разве вы не поняли, когда он говорил: «Царствие Божье внутри вас»? Но ничего удивительного, что вы его не поняли, ведь ни один из вас не был рядом с Иешуа – рядом с нами обоими!

Бородач подался вперед в сгущающихся сумерках, потом обернулся и что-то еле слышно прошептал светловолосому спутнику.

– Оставьте этих людей их Богине! – крикнула Мариам. – Забирайте своего Бога и ступайте прочь. Не навязывайте Его тем, кому нет нужды в новом хозяине.

– Славься, Артемида Эфесская! Славься, Артемида Эфесская! – одобрительно взревела толпа.

– Вы, ненавидящие этот мир! – продолжала кричать моя спутница. – Вы, ненавидящие собственные тела, ненавидящие радость, жизнь и любовь; вы, обрекающие сестер своих на рабство, – ступайте прочь отсюда! Вы продаете культ смерти, а не жизни!

Облако вдруг словно раскололось, и одинокий луч солнца осветил вдохновенное лицо Мариам. Как же радостно мне было видеть ее власть над многотысячной толпой! Все смотрели на нее. Она казалась непобедимой, торжествующей, блистательной в силе своих слов. Даже солнце увидело это, искупав ее – и лишь ее одну – в своем свете.

Коренастый бородач тоже это увидел. Он ткнул пальцем в ее сторону.

– Это она! – завопил он. – Блудница! Шлюха из Магдалы!

Его слова пролетели над толпой, словно плоский камешек по поверхности воды. Эфесцы не считали шлюх грешницами. Ведь что такое блуд, если не удовольствие и желание? Почитательниц Артемиды это громкое обвинение ничуть не взволновало.

Но оно достигло цели для Мариам. На мгновение раньше меня она узнала этого мужчину – главаря поджигателей из Магдалы. И сразу поняла, к чему приведут его слова.

Возьми постель твою и ходи

Времени оставалось мало. Я пообещала Мариам, что мы вернемся в Иудею к весне. Первые крокусы уже начали пробиваться сквозь тающий снег на склонах холмов.

Происшествие в Эфесе встревожило меня. Мы стали слишком заметны благодаря громкому и публичному противоборству Мариам с хрестианами, а также следовавшей за нами толпе, которая только выросла после стычки в амфитеатре. Пять сотен женщин в дороге было трудно не заметить.

– Отошли их, – умоляла я. – Ученицы знают твое учение. Попроси их оставить тебя и распространить его.

Мариам пожала плечами.

– Неважно, куда они пойдут. Мое время уже близко. Одна из нас предаст меня. Это случится снова.

Но она последовала моему совету и разослала учениц во все уголки мира. Феба и Артемисия отправились в Фессалонику, Тавифа и Вереника уплыли на Крит. Хризама вернулась домой в Памфилию, а Пелагия со своим мужем Демасом пошла на север, в Вифинию. Деметрия и Лидия поплыли морем в Сиракузы. Апфия и Эриксо, дававшие деньги на миссионерскую деятельность, продолжали жить в роскошных виллах в Милете и Милясах. Что же до Лаодики, то я настояла, чтобы она с небольшой группой обученных стражниц осталась с нами.

Итак, мы с Мариам в сопровождении необычной охраны, обученной Лаодикой, приплыли в Афины. Здесь, в тени сверкающего храма на холме, Мариам написала письма своим ученицам: длинные послания, полные любви, в которых пророчица убеждала продолжать проповедничество, укрепляла дух последовательниц и напоминала о цели.

«Любимая дочь моя, – начинались все письма, – благословения тебе и мир от Святой Матери». Это были прекрасные послания, написанные от всего сердца, исполненные любви и радости.

Мариам никогда не испытывала недостатка в новообращенных, которые возили ее письма по всем континентам. Бесконечная вереница девушек следовала за ней домой с агоры, из бань, с берега реки – где бы она ни проповедовала. Женщины собирались, словно бродячие кошки, у наших дверей. Лаодика стояла у окна на втором этаже и мрачно глядела на толпу, не убирая ладони с рукояти острого ножа.

– Напиши Иоанне, – умоляла я Мариам. – Дай ей что-нибудь, в чем она сможет найти утешение в будущем.

С недовольным ворчанием моя спутница села за стол в нашей простой, скудно обставленной комнате. Слова давались ей нелегко. Она выглядывала в окно и смотрела на зимний дождь, ливший над акрополем. Крупные стремительные капли скрывали прекрасный мрамор, размывали изящные стоические женские лица, высеченные на колоннах, которые поддерживали крышу древнего жилища Афины.

Наконец Мариам передала мне маленький сложенный пергамент, запечатанный воском, и попросила:

– Отнеси ей, когда все закончится.

* * *

Последние дни пролетели словно в тумане. После Афин – Коринф. Здесь Мариам тоже пользовалась успехом, ведь в этом городе всегда были рады новым идеям, которые попадали в пыльный и людный торговый порт вместе с пряностями и сокровищами Востока.

Из Коринфа – в Аргос. Мы прошли через величественные Львиные ворота разрушенного города Агамемнона, потом дальше – в целебное святилище Эпидаврос, посвященное богу медицины Асклепию. Повсюду мы находили группы и общины странной новой секты, хрестиан, называвшие себя церквями. Все они немного различались и предлагали разные, иногда противоречащие друг другу воспоминания о своем основателе, Иешуа, и толкования его учений. Одна из таких групп утверждала, что он послан божественной Софией, другая называла его сыном Божьим, третья считала его простым человеком. Одни молились его Отцу, другие – Матери. Спорили, призывал ли Иешуа к миру или пришел вести войну, творил ли чудеса или просто указывал путь к знаниям. Кто-то говорил, что он воскрес, но другие возражали, что такая вера – для дураков, потому что это невозможно: воскресение является символическим, отражающим вечное присутствие мудрости, которую принес Мессия.

– Почему они не могут прийти к согласию о том, что делал и что имел в виду Иешуа? – спросила я у Мариам.

– Я расскажу тебе одну историю, и ты все поймешь, – ответила она.

Пророчица остановилась, чтобы набрать воздуха в грудь.

Мы направлялись в Эрмиони по дороге, поднимавшейся в горы меж двух вершин Дидимы. Стояло раннее утро, наполненное ароматом сосен; нас ждал один из многообещающих весенних дней. Лаодика со своими девушками целеустремленно шагала впереди.

– Однажды в Капернауме мы гостили у Кифы. Обычный обед, какие бывали у нас тысячу раз. Когда все поели и налили вина, в дверь громко постучали. Мы замерли, а некоторые полезли под стол. Но это оказались не солдаты, которые часто являлись, чтобы схватить мужчин и насильничать женщин. Это был калека, которого принесли друзья. Андрей отослал их, потому что носилки не пролезали в дверь.

«Верни просителей, – сказал Кифа. – Спустим больного через крышу».

Это был простой галилейский дом с грубыми нештукатуреными стенами, крытый лишь ветками вперемешку с глиной и соломой. Поэтому Кифа с Андреем разобрали ветки, осыпая глиной нас, оставшихся внизу. Мужчину на носилках с помощью веревок опустили прямо на стол.

«И чего ты хочешь от Иешуа?» – спросила я Кифу, который наслаждался происходящим.

«Чтобы он исцелил страждущего, разумеется».

«Я не могу его исцелить», – прошептал Иешуа.

«Конечно можешь, – возразил Кифа. – Ты же Мессия».

Мы уже раньше спорили об этом, но я прикусила язык, потому что не подобает браниться, когда на столе стонет и скрежещет зубами человек. Иешуа некуда было отступать, ведь его спутники даже разобрали крышу, чтобы доставить этого человека к нему. Поэтому Иешуа подошел к носилкам. Он коснулся лба мужчины, взял его за руки и почувствовал, что тот испытывает сильные муки.

«Брат мой, – сказал он с любовью и состраданием, – твои грехи прощены».

«Кто ты такой, чтобы прощать его? – вскричал один из друзей страдальца со стропил. – Мы принесли его, чтобы ты его исцелил!»

Иешуа вспыхнул от гнева.

«А что я, по-твоему, должен сказать? Возьми постель твою и ходи?»

Едва он это произнес, как калека поднялся с носилок и неуверенно поставил ноги на землю, после чего свернул подстилку, на которой лежал, и ушел. Все оживились. Друзья калеки слезли с крыши, и мы слышали, как они начали шататься по улице, провозглашая Иешуа Мессией. Андрей упал на колени. Яков и Иоханан склонили головы в почтении.

«Великое дело свершилось здесь сегодня! – провозгласил Кифа. – Не только исцеление, но и отпущение грехов, которое, как мы все знаем, может дать только Бог».

Иешуа не сказал ни слова никому из нас. Он ушел в холмы и не возвращался до следующего утра. Несколько дней он не смотрел мне в глаза.

Тем временем мы с Мариам достигли верхней точки подъема и с высоты увидели море. В сверкающей синеве трепетал белый парус. Скоро нам предстояло отплыть в Иудею.

– И что ты сделала? – спросила я.

– Начала следить за Кифой по всему Капернауму, – ответила Мариам. – Смотреть, с кем он говорит, в чьи руки отдает монеты. Поэтому я узнавала лица тех, кто потом приходил в его дом или мимо кого мы проходили на улице: тех, кто прозревал, обретал слух или начинал ходить, очистившихся прокаженных, избавленных от бесов одержимых, покойников, оживших после случайной встречи с Иешуа – Мессией.

* * *

Я оттягивала финал сколько могла. Но зимние чемерицы уступили место весенним цветам: ярко-зеленому буйству молочаев, пестрым цикламенам. Склоны холмов усыпали солнечные нарциссы и кроваво-красные маки. Мариам настаивала на возвращении.

Мы плыли на судне, вышедшем из Нафплиона, потому что оно делало больше всего остановок. И все равно я тянула время. Когда мы взошли на борт в Эрмиони, меня порадовало, что Лаодика по-прежнему с нами: эти места кишели пиратами и другими темными личностями.

Путешествие выдалось непримечательным, если не считать странного поведения Мариам. Она расхаживала по палубе, отказываясь разговаривать со мной или с другими женщинами, предпочитая общество моряков, и почти ничего не ела. Наутро, когда мы увидели высокий утес Яффы, означавший конец нашего путешествия, она обернулась ко мне:

– Когда мы придем в Иерусалим, ты должна кое-что для меня сделать.

– Что? – спросила я, страшась недоброго предчувствия.

– Я хочу, чтобы ты предала меня.

– Предала тебя? Но как?

– Ты отдашь меня тем людям, что ищут меня.

Ветер усилился. Яффа славилась штормами, которые налетали из ниоткуда и могли разнести корабль в щепки у самого берега. Стая бакланов, подгоняемая порывами шквала, отправилась в глубь материка. Я посмотрела на скалы и понадеялась, что кормчий знает здешние воды.

– Я этого не сделаю.

– Но ты должна. Я умру, чтобы мои слова могли жить. Ты всегда это знала.

Помазанник

Дорога на Иерусалим была запружена паломниками, шедшими на Праздник седмиц. Мы шли среди холмистых полей, заросших цветами и пшеницей, среди садов, усыпанных прелестными персиковыми цветами. Мы проследовали через праведный город Лидду под тенью цитадели Эммауса. При виде города с его сияющими башнями и поросшими лесом холмами, золотого дворца Ирода, мрачного холма Голгофы Мариам заплакала.

Лаодика нашла нам жилье в нижнем квартале. Мы с Мариам омылись в Силоамском источнике вместе с другими путниками. Блеяние годовалых ягнят, которых несли в храм для жертвоприношения, наполнило меня беспокойством от осознания, как мало времени у нас осталось.

– Ты должна закончить рассказ, – взмолилась я, когда мы обсыхали на ступенях рядом с женской купальней. – Что было после Капернаума?

Мариам отжала сорочку и подставила изящные щиколотки солнцу.

– Зачем тебе мой рассказ? – спросила она. – Он не такой приятный, как те истории, которые напишут потом. Не такой удобный.

– Да какое мне дело до удобства? Расскажи правду.

– Правду? – пробормотала она, словно никогда прежде об этом не задумывалась. – Хорошо. Ты узнаешь правду, которую будешь шептать против громогласной лжи. – Она подогнула колени, обхватила их руками и продолжила повествование: – Короче говоря, чудеса продолжались. Иешуа начал сомневаться в себе. Думаю, он на самом деле поверил, что способен исцелять. «Кто я?» – спрашивал он меня снова и снова, когда среди ночи мы оставались наедине. Ученики постоянно грызлись между собой: спорили, кто будет сидеть рядом с Иешуа в царствии небесном, следует ли поститься, по-прежнему ли обязательно обрезание. Кифа становился все ближе к Иешуа, а меня оттеснили в сторону. Поначалу мы вместе сидели за столом, но вскоре было объявлено, что женщины должны сидеть вдали от мужчин, где нам доставались куски мяса похуже и вино покислее. Кифа занял принадлежавшее мне место по правую руку от Иешуа. Потом Кифа решил, что я должна учить только женщин, а потом – что и вовсе никого, потому что женщин тоже должны наставлять исключительно мужчины. Поползли слухи, что я одержима бесами – сразу семью, по одному на каждый день недели. – Мариам прищурилась на солнце. – Однажды я подслушала, как Кифа убеждал Иешуа, что я должна уйти, поскольку, по его словам, женщины недостойны жизни и оскверняют всех, к кому прикасаются. Иешуа ничего не ответил. Прошло совсем немного времени, и он начал говорить странные вещи. Стал проповедовать языком войны: о предстоящих испытаниях и великом суде, об орлах, что собираются пировать на телах людей. Царствие Небесное стало местом за пределами этого мира, а не внутри него, внутри нас всех, как мы проповедовали прежде. Я решила уйти. Того, что мы с Иешуа начинали, больше не было. Все было разрушено, преобразилось до неузнаваемости. Он отказывался слушать меня, даже когда я умоляла его бежать, начать все сначала в другом месте вместе со мной. Я попыталась в последний раз напомнить Иешуа о том, кем он был, кем мы были вместе, о планах, которые мы строили много лет назад в Египте.

Солнце скрылось за городской стеной. Мы обе дрожали от холода в мокрой одежде, но мне не хотелось прерывать Мариам.

– Это случилось в Вифании, – продолжала она. – Мужчины ели в доме одного из последователей. Мы с женщинами оставались на улице, потому что внутри негде было всех рассадить, а Кифа заявил, что неприлично женщинам сидеть, пока мужчины вынуждены стоять. Я купила на рынке горшочек нардового мира и вошла в дом. Иешуа сидел за столом, и все смотрели только на него. Я помазала его. Вылила все миро до последней капли ему на голову. Оно намочило ему волосы и бороду. Когда оно начало капать ему на одежду, я распустила волосы и обтерла ими его лицо. Я ласкала его у всех на глазах, целовала его глаза, губы, шею, грудь, ноги. Я всем телом прижималась к нему в объятиях. Иешуа знал, что это означает: я помазала его во имя Святой Матери. Я напомнила, кто его избрал, кто возвысил, чьей милостью он говорил. Я напомнила о нашей плотской любви, привязывавшей его ко мне, меня – к нему, а нас обоих – к этому миру. Я напомнила, чем Иешуа мне обязан.

Пока пророчица говорила, я живо представила себе эту сцену: услышала потрясенную тишину, увидела перепуганные лица последователей, вынужденных наблюдать интимное эротическое действо, исполняемое с телом их Мессии. Почувствовала их потрясение, что простая женщина способна поступать как жрица, как женщина, наделенная силой и властью.

– Долгое время все молчали, – рассказывала Мариам. – Иешуа сидел неподвижно с закрытыми глазами. Тесную комнату наполнил запах мира. Каждая капля, слетавшая с его намокшей рубашки, с кончиков волос падала на пол с громоподобным стуком. Молчание длилось целую вечность. Когда он открыл глаза и посмотрел на меня, сердце мое разбилось. Я поняла, что уже слишком поздно, и знала, чего ожидать дальше. Я ушла из Вифинии. Солнце закатилось, но я все равно шагала в темноте, мимо банд воров и головорезов, сюда, в Иерусалим.

Она утерла выступившие слезы.

Купальня начала пустеть, и мы собрали пожитки и вернулись в дом. Когда мы спускались в нижний город, калека ухватил Мариам за щиколотку.

– Я помню тебя, – сказал он. – Ты та женщина, что была с ним. Он возвращал зрение слепым и слух глухим, ставил на ноги хромых. Ты можешь исцелить меня.

– Не могу, – ответила она и стряхнула его руку. – Ты ошибся.

Но калеки уже столпились вокруг нее: незрячие, немощные, обезножевшие, таскавшие свои тела мозолистыми руками или передвигавшиеся на руках друзей. Они тянули Мариам за одежду, умоляя о прикосновении.

– За что мне такое наказание? – причитали они. – Чем я прогневал Всевышнего? Когда будет мне прощение?

– Вы не сделали ничего дурного, – отвечала она. – Вы не грешили. Нечего прощать.

И тут я увидела, как тяжело людям проглотить такую горькую пилюлю – в первую очередь тем, кто страдал от несправедливости и боли. Даже гнев карающего Бога, ложная надежда на целителя, россказни о другой жизни могут быть привлекательнее пустоты.

В Гефсиманском саду

На следующее утро мы с Мариам встали рано и отправились в храм. Чтобы пройти это небольшое расстояние, потребовался целый час, настолько улицы были запружены паломниками с подношениями: хлебами, молодыми тельцами и белоснежными агнцами. На улицах было полно чужестранцев: языки парфян, мидийцев, эламитян, фригийцев, памфилийцев, египтян, критян и арабов смешивались в один раскатистый гул. Многочисленные римские солдаты патрулировали улицы, чтобы поддерживать порядок в праздничной толпе.

У Шушанских ворот хрестиан можно было сразу узнать по простым одеяниям и босым ногам, по нищим, следовавшим за ними, будто чайки за рыбацкой лодкой. Среди них был и тот мужчина, что командовал поджигателями в Магдале, вынес на себе гнев толпы в Эфесе и, видимо, сумел спастись. Он задумчиво сложил ладони, слушая стоящего рядом человека.

– Ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога, а не помышляйте о земном. Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом. Умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, злую похоть и идолослужение. Умертвите все страсти, в которых живете, за которые грядет гнев Божий.

Когда-то Мариам избегала подобных людей и старалась, чтобы они ее не замечали, теперь же сама искала их. Она заняла место неподалеку, под защитой высокой стены храма, и начала проповедь.

– Добрые жители Иерусалима! – крикнула она. – Я пришла, чтобы сказать вам беречься тех, кто обещает вечную жизнь. Сторониться тех, кто продает бесконечный свет и изобилие. Задайте себе вопрос: правильно ли жить вечно? Может ли дерево жить вечно, или оно продолжает жизнь в своих плодах? Зачем ищете вы побега из этого мира, дарованного вам Святой Матерью, ради иного места? Зачем отказываетесь от Ее дара – собственных тел – ради духа незримого? Небесная, бестелесная вечность не лучше, чем вечный ад. Почему вы не цените то, что дано вам?

Бесконечный поток паломников стремился мимо Мариама к ступеням храма. К хрестианам они уже привыкли: те стали в Иерусалиме привычным зрелищем. Другое дело – проповедующая женщина. Они замедляли шаг, останавливались, чтобы послушать, раскрыв рты от удивления, это странное учение, несомненно богохульное. Кто осмелился бы говорить о Святой Матери здесь, у самых врат храма Отца? Затор разрастался, совсем перекрыв дорогу. Пророчицу было едва слышно сквозь крики перепуганных животных, натягивавших поводья, сквозь речи хрестианского проповедника, возвысившего голос, чтобы заглушить ее:

– Жены, повинуйтесь своим мужьям как Господу! Рабы, повинуйтесь господам своим во всем в простоте своей!

– Зачем ищете вы тех, кто поведет вас? Ведите себя сами! – выкрикивала Мариам. – Вам была дана мудрость, а вы отринули ее! Вам был дан весь мир, а вы попираете его! Вам были даны спутницы жизни, а вы подчинили и уничтожили их!

Надзиратель при храме вышел, чтобы узнать причину беспорядка. Он не обратил внимания на Мариам, но, узнав хрестиан, вызвал римский патруль и, яростно жестикулируя, указал на них. Патруль с большим трудом начал пересекать переполненную улицу, а хрестиане, привыкшие к таким помехам, бросились врассыпную.

Мариам все равно продолжала свою речь:

– Вы слышали пророков, говоривших о конце света. Я здесь, чтобы сказать вам: они правы! Ибо я видела это, видела деревья и травы, сожженные дотла. Видела, как растаял лед и моря поднялись и покрыли сушу. Видела отравленные небеса и удушающий дым, видела разрушения, причиненными оружием, которое убивает всех живых существ в мгновение ока и отравляет землю на тысячелетия. Этот мир сгорит! И все потому, что вы отвернулись от Святой Матери! Потому что ваши желания противны природе, а ваш голод ненасытен. Я видела, что бывает, когда люди не любят друг друга, не любят этот мир!

Патруль, отчаявшись пройти, решил применить силу. Под угрозой копий толпа побежала, оглашая улицы пронзительными воплями и плачем младенцев, подхватываемых на руки, чтобы отнести их в безопасное место, среди какофонии криков затаптываемых агнцев.

– Но время есть! – продолжала Мариам, силясь перекричать шум. – Мы еще можем вернуться к тому, что было утрачено. Если мы вспомним Ее мудрость, мы еще можем следовать заповедям Царицы Небесной! Мы станем сами себе богами!

Я потянула ее за тунику. Мы проскользнули среди паломников, бежавших тем же путем, которым мы пришли, через Шушанские ворота, прямо на ошеломленную толпу новых паломников, вливающихся в город. Мы спустились в долину, пересекли поток Кедрский, широко разлившийся в весеннее половодье, а потом сошли с Иерихонской дороги на узкую тропинку, укрытую со стороны города за кипарисами, и двинулись вверх по склону горы Елеонской.

* * *

Мы ждали весь день среди древних оливковых рощ Гефсиманского сада, пока поток паломников в город возобновится: это значило, что римляне оставили поиски.

– Ты твердо решила пойти по пути самопожертвования? – спросила я. – Это действительно нужно?

– Безусловно. Это необходимо, чтобы исполнить Ее планы для человечества.

Я ждала пророчицу две тысячи лет. В лице Мариам я получила все, на что надеялась, и даже больше. Я с самого начала понимала, что она настроена умереть, но теперь, когда конец был так близок, мне было невыносимо потерять еще и ее.

Все, кого я любила, покидали меня: Самаэль, Асмодей, Иезавель. И Мариам я тоже полюбила, несмотря на ее упрямство и несносный характер. После потери Самаэля я шла по этому пути в одиночестве. Наконец-то рядом со мной появилась достойная спутница: уверенная, решительная, гордая. Разве я хочу слишком многого, не желая потерять еще и ее?

Мариам, которая полулежала, прислонившись к кривому стволу старого оливкового дерева, насмехалась над моими сомнениями:

– Разве ты не хочешь перевернуть этот мир, построенный на лжи? Мир, не направляемый Ее заботливыми руками, мир лишь для одной половины целого. Такой мир обречен следовать по пути к разрушению! Она хотела, чтобы мы правили сами собой, а не пресмыкались всю жизнь. Разве не этого ты хочешь? Положить конец ненужному господству, конец осуждению, спасти своего сына. Спасти всех нас!

Именно этого я всегда и хотела! Возможно, я верила в Мариам даже больше, чем она сама, потому что действительно считала, что ее слова способны уничтожить ад. Мне было необходимо, чтобы она жила.

Над нами заворковал голубь. Мариам посмотрела сквозь переплетение ветвей, и птица поднялась на крыло и пропала в темнеющем небе.

– Здесь я видела его в последний раз.

– Видела кого? – спросила я, потерявшись в собственных мыслях.

– Я знала, что они приведут Иешуа в Иерусалим. Я наблюдала за ними и выжидала. Видела, как Иегуда заходил в дом Каиафы, первосвященника. Видела, что предатель не один. Я пришла сюда предупредить Иешуа о том, что задумали его друзья: принести Мессию в жертву ради движения, которое они создали. Он не стал меня даже слушать. Это было в ту ночь, когда его схватили.

– Ты поэтому выбрала такой путь, чтобы последовать за ним в мученичестве?

Внизу, у подножия горы, разгорались огни: путники вставали на ночлег у Иерихонской дороги и разжигали лампы и костры.

Она нащупала мою руку.

– Лилит, – со вздохом ответила она, – я должна умереть, но ты будешь жить. Ты подхватишь мое слово и исполнишь Ее план. – Мариам поцеловала костяшки моих пальцев, переплетенных с ее пальцами. – Заверши то, что начато.

Мы ждали, пока тени удлинятся, а потом и вовсе растворятся в ночном небе, и только после этого вернулись в город. Дым от жертвенных костров, горевших весь день, еще висел в воздухе.

– Кто был с ним? – спросила я, пока мы шли по безлюдным улицам к нижнему кварталу. – Ты сказала, что Иегуда был не один, когда предавал Иешуа.

– А ты как думаешь? – Мариам сцепила руки. – Кто принял на себя всю власть после смерти Иешуа? Чье ви́дение одержало верх? Кто отказал ему в спасении? Тот, кто говорил об осуждающем Отце, а не о любящей Матери, о неравенстве и иерархии, а не о гармонии и равновесии. Кто изгнал женщин, кто ненавидел меня? Конечно же, Кифа! Это он привел сюда Иегуду и снова наставил на путь предательства, когда тот заколебался.

Она была полна решимости заново пережить ту трагедию. Я так и не узнала, двигала ли пророчицей любовь к Иешуа или желание исправить извращение их веры. Но мне было ясно, что Мариам не заставить замолчать. Из всех мест на земле именно здесь нельзя проповедовать о Святой Матери и конце Бога Отца. Такое богохульство спровоцирует священников храма, а талант Мариам устраивать беспорядки насторожит римлян. Если я не предам ее хрестианам, появится куда больше желающих заполучить ее.

Вечеря

В тот вечер мы сидели за простой трапезой в верхней комнате дома дубильщика, у которого жили. Ягненок с горькими травами, бобы, хлеб и вино, корзина фруктов – все это принесла из таверны одна из девушек Лаодики. Беседа шла легко и беспечно, пока Мариам, собрав хлебной коркой остатки соуса в тарелке, не сказала:

– Жаль, что ты отослала учениц. Мне бы хотелось, чтобы они сейчас сидели здесь с нами за последней трапезой.

Девушки тревожно переглянулись.

Лаодика задумчиво дожевала и спросила:

– Почему ты называешь эту трапезу последней?

– Потому что сегодня они придут за мной.

– Они тебя не получат, пока у меня есть силы. И нож! – Лаодика наколола на острие кусок мяса с тарелки и съела его прямо с клинка.

– Милая Лаодика, – улыбнулась Мариам, – ты была мне утешением и щитом. Но пришло время, и я должна уйти одна. Этого не изменить.

Был третий час ночи.

Мариам взяла со стола гранат.

– Помните меня, когда будете есть плод этого дерева, – сказала она. – Ибо это символ мудрости, дара нашей Святой Матери. Она есть древо жизни в безупречном единении с этим миром, укорененное в земле и тянущееся к солнцу, поливаемое дождем, ласкаемое ветром. Ее плоды поддерживают существ, которые разносят семена, чтобы дерево могло вырасти снова. Мы все плоды от этого древа. – Она подняла чашу. – Помните меня, когда будете пить это вино – плод лозы, кровь нашей Матери. Пусть благодать посетит всякого, кто будет пить от Нее.

Мариам встала.

– Я пойду в сад. – С этими словами она поцеловала меня в щеку и прошептала на ухо: – Пришли их ко мне туда.

Я не стала спрашивать, какой сад имеется в виду. Это был Гефсиманский сад. Она собиралась в то место, где в последний раз была с Иешуа.

Дверь тихо затворилась за ней.

– И ты отпустишь ее вот так? – Лаодика указала острием ножа на дверь.

Я допила вино.

– Если ты думаешь, что я – или, если уж на то пошло, любой другой – имеет над ней власть, то глубоко ошибаешься.

Я налила и опрокинула еще одну добрую чашу вина и вышла в холодную ясную ночь.

Узкий серп убывающей луны поднялся над городскими стенами, когда я брела по темным улицам. Найти хрестиан было нетрудно. Они каждую ночь молились на холме Голгофы за Садовыми воротами. Я поплотнее укуталась в плащ, убеждая себя, что ни к чему это не приведет: Мариам – всего лишь женщина, единичная мелкая помеха для их быстро растущего движения. Какую угрозу она представляла для паствы Мессии?

Но все равно я выполнила то, о чем просила Мариам. Отозвав в сторону ее преследователя – того самого, из пещеры в Магдале, – я сказала ему, где искать Мариам и что она одна, без охраны. Что я предала ее не ради кошелька с монетами или иной награды, но во имя Христа, ради его славы и памяти, ради блага всего человечества.

* * *

Я пришла в Гефсиманский сад в самый глухой час ночи. Видение Нореи оказалось истинным: там было дерево. Последние лучи вечерней звезды светили на Мариам, тело которой раскачивалось на ветви старого фисташкового дерева. Ее ступни висели над самой землей. Будь она хоть на палец выше, убийцам пришлось бы искать другую ветку. Веревка поскрипывала под невеликим весом Мариам, прорезая борозду в нежной шее. Отрезанные волосы были разбросаны клочьями по каменистой земле. Ее раздели донага и вдоволь поглумились над ее телом. Багровые кровоподтеки показывали, куда ее били и как держали. В глубоком порезе на виске темнела запекающаяся кровь.

Я перерезала веревку и сняла петлю с шеи пророчицы.

Мое дитя и мой учитель. Рожденная от моего тела и бесчисленных поколений матерей между нами.

Я похоронила ее там же, в саду, насыпала груду камней над могилой и зажгла лампу, чтобы разогнать мрак над местом упокоения Мариам.

Я поступила вопреки собственному здравому смыслу. Вопреки всему, что считала правильным или справедливым. Таково проклятие мудрости. Мы вольны делать выбор, следуя собственной воле. Но потом приходится жить с последствиями этого выбора.

Некоторые из нас прожили со своими сожалениями гораздо дольше других.

Евангелие от Мариам

В Дамаске я остановилась перед той же обшарпанной неполированной дверью. Улицы были безлюдны, переулки – темны, хотя до заката оставалось еще несколько часов. Ничего не изменилось. Только в этот раз на стук ответили.

Иоанна постарела на добрый десяток лет с тех пор, как я в последний раз видела ее всего восемь месяцев назад.

– Она умерла?

Я кивнула.

– Я пришла за сундуком.

Она отошла в сторону и указала на лестницу:

– Там, наверху.

В верхних комнатах дома царил беспорядок. Простыни на кровати были скомканы и грязны, в углу стояла неопорожненная ночная ваза. Я нашла сундучок, спустилась с ним обратно и пошла искать Иоанну. Стол в задней комнате, на котором хозяйка прежде готовила изобильную пищу, стоял пустой: ни горшков с мукой, ни амфор с маслом, ни корзин, переполненных инжиром, фисташками, персиками и сливами. Очаг не горел, кувшин для воды тоже был пуст.

Я отыскала Иоанну в саду, где мы с Мариам работали тем летом, с которого не минуло еще и года. Там, куда хозяйка дома приносила нам бесконечные запасы вкуснейших пирогов и роскошной снеди, бездонные сосуды вина и чая с медом.

– Она просила меня передать тебе это, – я протянула письмо.

Иоанна непонимающе уставилась на меня.

– Я не умею читать. Мариам это знала. Или забыла.

Я сломала печать и прочитала послание.

Приветствую тебя, мать моя как телом, так и душою, ибо ты научила меня жить и любить. Не скорби, что я оставляю тебя, ибо жизнь получилась прекрасной. В тебе были корни моего дерева. Ты удерживала меня и давала мне силы, пока я тянулась к свету и воздуху. Ты поливала и питала меня, чтобы я могла расцвести. Что я, если не твой плод? Жаль, я не могу оставить тебе ничего, кроме своих слов, которые я сею, как ты посеяла меня, в плодородную землю всех наших матерей. Ты найдешь меня в тех, кто придет потом. Будь благословенна, дорогая моя мать, и ступай с любовью. Твое дитя, Мариам.

Я оставила Иоанну в саду среди бальзаминовых кустов, не утерев с ее щеки одинокую слезу. Взвалив сундучок в тележку, стоявшую на улице, я закрыла за собой дверь.

Мне было жаль Иоанну. И жаль до сих пор. Я знаю, каково потерять ребенка.

* * *

Я не открывала сундук, пока не вернулась в свою старую хижину в Магдале у самого берега. Открыв же наконец крышку, я обнаружила, что Мариам, эта бесконечно удивительная и потрясающая женщина, оставила мне еще один, последний сюрприз. Рядом со свитками и томами, которые я с таким тщанием сама написала под ее диктовку и по ее указаниям, оказались другие тексты, написанные другой рукой. Буквы были неровные, словно написанные в спешке, плясавшие под разными углами и неодинаковые по размеру, часто в чернильных кляксах, но в основном читаемые. Тексты размещались на отдельных листах папируса, сложенных как попало. Наконец мне с большим трудом удалось разобрать их по порядку.

На первой странице красными чернилами, которые я сама смешала из охры, истолченного в порошок красного анемона и козьей крови, неровными, неумелыми буквами было выведено: «Евангелие от Мариам».

Глубоко вздохнув, я принялась читать.

Передо мной был рассказ Мариам о ее жизни с Иешуа, написанный в ее легком, таком знакомом мне теперь стиле. Он разительно отличался от других заветов, что в последующие годы были объединены, от мужских повествований, ставших Святым Писанием. Но никогда не доводилось мне читать слова об Иешуа, написанные с большей любовью, чем на этих страницах. О ее любви к нему и его любви к ней. «Мой жених», называла его Мариам. «Отрада сердца моего».

Она рассказывала о той вести, которую они надеялись принести человечеству: о равенстве, а не господстве, о гармонии, а не иерархии, о сострадании, а не варварстве, о мудрости, а не тирании. О своих мечтах сделать лучше этот мир, а не мечтать об ином. Она описывала, как они с Иешуа росли вместе, словно две сплетающиеся лозы, в дни их становления в Египте. Как, путешествуя с проповедями по Парфии, Иудее и Галилее, дополняли и улучшали идеи друг друга, словно высаженные рядом с пшеницей бобы, находящие крепкую опору, чтобы тянуться ввысь. Как они спорили и в этих разногласиях находили новую силу. Две половины единого целого.

Я наконец поняла, почему другие последователи так ненавидели Мариам. Они видели возможности Иешуа, власть, которую можно заполучить от его имени, и решили избавиться от женщины, дополняющей его. Они никогда не приняли бы ее. Не смогли бы терпеть любовь Мессии к живой женщине с чувственным, привлекательным телом, которая привязывала его к этому миру, к телесности и к реальности. Они никогда не признали бы эту женщину, с которой он разговаривал и спорил, с которой был наедине прямо у них на глазах. Ту, с кем он вместе выходил в море на маленькой лодке, пока остальные с берега смотрели завистливыми глазами и слушали их смех и возбужденные голоса. Ту, чье общество он предпочитал любому другому. Кого он целовал и кого целовала она, не обращая внимания на посторонние взгляды. Женщину, которая однажды решилась помазать его перед ними всеми, словно она сама обладала силой и божественной властью.

Но не поэтому Мариам пришлось умереть.

Угроза, которую она представляла, была намного сильнее. Ибо не только рассказ о жизни Иешуа, но и рассказ о его смерти тоже сильно отличался от канонов апостолов.

Ведь Мариам стояла у гробницы в солнечное утро того дня, когда возникла вера. Какое же неудобство им, должно быть, доставляло то, что именно эту женщину они никак не могли запугать. Как же они, должно быть, ярились, узнав, что она не обращает внимания на предупреждения, не принимает подношений, а потом и насмехается над угрозами. Что она пропускает мимо ушей требования не рассказывать о том, что она видела – или, точнее, не видела – и что сделала, о чем она с безошибочной точностью поведала в своем евангелии.

Что под покровом ночи Мариам выкрала тело из гробницы и похоронила Иешуа. И она имела на это право. Ибо была его возлюбленной.

Погребенное сокровище

Там, в Магдале, я снимала копию за копией с ее трудов. Переписывала молитвы, воспевающие противоположности, две половины каждого целого, которые вместе составляют полноту жизни; беседы, которые она вела с Иешуа – мужчиной, которого любила и который любил ее в ответ. Я учила другие языки, чтобы перевести тексты с арамейского языка Мариам на иврит, коптский и греческий и тем самым охватить больше людей.

Я полюбила ее слова, ее ум, ее мудрость, бесконечное понимание огромности космоса и ничтожности, но в то же время взаимосвязанности с ним нашего мира.

Я изучала заветы Мариам, но казалось, будто я лишь открываю их заново, будто я всегда знала их и они всегда были частью меня.

А потом я отправилась в путь и странствовала столетиями.

Как и Мариам до меня, я проповедовала на рынках, в портах и возле синагог. В церквях, которые появились со временем. В старых святилищах, на склонах холмов, на возвышенностях, в лесах и пещерах. Я несла пламя ее учения туда, где разжигали искры Феба, Лидия, Тавифа, Вереника и другие ученицы. Нередко я находила свидетельства их трудов: на старых могилах, возвещавших, что покойный следовал учению Магдалины, в изображениях ее знака, защищающего и питающего древа, вырезанного на косяках и стойках ворот, над складами и амбарами. Я находила общины последовательниц Магдалины, которые молились Святой Матери, ели семена граната на своих таинствах и пили во время евхаристии вино в знак Ее крови.

Я терпела кораблекрушение на Крите, спасалась от погони в Египте, сидела в темнице на Сицилии, оказалась без гроша в кармане на Мальте. Я подвергалась издевательствам и гонениям в Антиохии, на Саламине, в Пафосе и на Родосе. Империи зарождались и рушились, центры силы смещались и менялись. Я побывала в Риме, в Константинополе, в Никее, в Ахене и в Авиньоне.

Но меня одной всегда оказывалось недостаточно. Память о пророчице осквернили. Мариам была слишком известна, чтобы полностью стереть ее из повествований о жизни Иешуа, поэтому ее вместо этого оклеветали. Давняя ложь, впервые брошенная ей в лицо в Эфесе, укоренилась: Магдалину представили всего лишь шлюхой. Ее единственный вклад состоял в том, что Мессия отпустил ее грех. Как просто уничтожить женщину, несущую идею! Не нужно опровергать ее аргументы, показывать изъяны в ее философии. Достаточно просто напомнить слушателям, что она обладает женским телом – ущербным источником всех грехов. Что она обладает женским умом – слабым и недоразвитым, вратами дьявола. Что такое женщина? Всего лишь сосуд – одновременно причина и приемник грешных страстей мужчины.

Этого единственного слова – «шлюха» – хватило, чтобы унизить Мариам на тысячелетия. Больше ничего и не требовалось. Сколь же упрямо и неизменно наследие Евы!

Я поняла наконец, почему во всех их евангелиях сохранялось свидетельство Мариам о воскрешении Иешуа, когда все остальное, что она говорила – как учитель, как пророчица, как спутница жизни, – было старательно подчищено. Таким способом достигли окончательной победы над ней: вложили в ее уста те слова, которые она отрицала.

– Мы никогда не одолеем смерть, – говорила она последователям в тот морозный вечер в Пинаре. – Бессмысленно и пытаться. Думайте об этом мире, ибо другого не будет.

Еще я поняла – увы, слишком поздно, – какова была ставка в ее противостоянии с Кифой. Ведь этот же самый конфликт не прекращался с начала времен. Когда Кифа изгнал Мариам, иерархия одержала верх над равенством. Мужское превосходство победило гармонию и равновесие. Тирания восторжествовала над мудростью. София и божественная сущность женщины были отброшены, после чего божественность вновь стала уделом одних лишь мужчин: одной половины целого, отделенной от красоты этого мира. В результате мужчины снова заполучили всю власть, и прежде всего – последователи Кифы, камня, на котором была воздвигнута церковь. Папство унаследовало невообразимую земную власть на следующие два тысячелетия. Тираническая, предвзятая сила, которая для поддержки нуждалась в тираническом, предвзятом Боге. Со временем церковники узаконили и навязали людям принципы, настолько далекие от идеалов, которые вместе проповедовали Иешуа и Мариам, что учение стало совершенно неузнаваемым. И они – в который раз! – возложили вину на женщин: якобы те, кто унаследовал грех от Евы, несут ответственность за все зло в этом мире. Тысячи лет женщин отстраняли от власти и влияния, низводили до положения служанок, жгли на кострах как ведьм, до полного истощения использовали в качестве племенных кобыл. Их тела порицали как грешные, требующие постоянных оков, ограничений, покрытия и увечий для исправления. Их умы объявляли слабыми и порочными, открытыми злу, за что их следовало принуждать к молчанию, лишив силы и голоса.

Что же было потеряно, когда Иешуа отделили от Магдалины? То же, что и в тот момент, когда Адам обернулся против меня, а Яхве низложил Ашеру: всё.

* * *

Я вернулась на Кипр – всегда знала, что так и будет. Если все-таки придется терпеть целую вечность, наблюдая те же глупости, те же жестокости, совершаемые снова и снова, то лучше уж делать это здесь, среди поросших лесами холмов древней Аласии, среди миндальных рощ и птичьих трелей, возле стремительных горных ручьев, где время кажется одновременно бесконечным и незначительным, где каждую весну можно, словно в первый раз, поражаться волшебству обновления, слушая, как птенцы каменок требуют пищи, и глядя, как из черной земли поднимаются робкие стебельки первых трав.

Из этого тихого уголка мира я видела все.

Я видела, как поднялись к безграничному могуществу те общины церкви, что некогда были основаны Мариам вместе с Иешуа. Лишенная всякого женского влияния, отделенная от изначального учения о равенстве и гармонии, процветающая вдали от родных мест, религия стала инструментом неоспоримой силы, сокрушительной агрессии, эксплуатации и войны. Я наблюдала, как последователи Кифы созывали армии, чтобы очистить новые земли от так называемых неверных. Насколько же удобны догматы, которые отдают всю власть небесному Отцу, желающему согласия лишь с теми земными жителями, кто чтит Его!

И вновь во имя этого Отца убивали детей, травили колодцы, жгли посевы и забивали скот. «Такова воля Господа!» – кричали они, как и тысячелетием раньше. Я видела, как наследники этой религии повезли своего Бога на новые континенты, чтобы сокрушить Его детей, уничтожить других богов и богинь и там.

Снова и снова я видела бессмысленные войны – результат неограниченного стремления мужчины к господству и контролю. Была ли где-нибудь на этом свете хоть минута мира без сражений и кровопролитий с тех пор, как Адам впервые поднял свой сверкающий меч?

Понятие единого Бога, Создателя, благоволящего только своим последователям (да к тому же всего половине из них), распространилась по миру. За каждым из этих единых богов шла армия верных последователей. И все они были нетерпимы к другим в своей праведности, неспособны сосуществовать, лишены уважения к различиям.

И как они властвовали над женщинами и другими мужчинами, так же они грабили эту землю. Надежды на загробную жизнь отвлекали их от нашего мира. Зачем заботиться о нем? Зачем ценить его, если потом ожидает нечто лучшее? Зачем вообще замечать, что происходит, если это всего лишь мгновение в сравнении с вечной жизнью? Видение, описанное мне Нореей на ковчеге, о котором Мариам проповедовала в Иерусалиме, сбылось. Зеленые поля и леса отступали. Ядовитые моря, лишенные рыбы, пенились от мусора. Небо затянул черный дым.

Что дальше? Наводнения и пожары уже бушуют, моря уже теплеют.

Появляется новая угроза: дурное обращение с животными приводит к мутации смертельных вирусов.

Человечество балансирует на грани уничтожения.

А чего они ожидали? Отсутствие равновесия, отсутствие гармонии, господство одних над другими. Мир отравлен жадностью, лишенной ограничений мудрости. Жадностью тех, кто не уважает землю и не заботится о том, сколько она способна выдержать. Тех, кто не питает и не защищает ее, кому нет дела до зверей, среди которых мы живем.

Они не заслуживают этого мира, нашего прекрасного вращающегося шара, некогда совершенного сада – рая на земле.

* * *

Одна лишь я хранила послание Мариам в ожидании, когда мир будет готов к нему. У меня вошло в привычку прятать ее труды повсюду, куда бы я ни отправлялась, сеять ее слова в землю, чтобы сохранить их. Я верила, что земля сама вернет их, когда наступит время. Когда люди наконец будут готовы принять мудрость.

Не могу утверждать, что этот день уже настал. Поэтому все еще жду.

Ее слова тоже ждут. В кожаных свитках и папирусных книгах, плотно обернутые в мешковину, запечатанные воском в глиняных кувшинах, захороненные в глубине пещер, под кучами щебня и недвижимыми валунами.

* * *

Все должно было сложиться иначе.

Если бы меня не изгнали на заре времен, если бы я не отказала Адаму, не отвергла долю угнетенной, то обрела бы обыкновенную жизнь.

Я стала бы первой матерью, умерла бы в должное время, заняла бы место Евы в Шеоле. Что теперь будет с этим безотрадным местом?

Подходя к концу повествования о моей долгой и прискорбной неудаче, я понимаю, что научилась только одному: бессмертие дает слишком мало, чтобы его желать.

Зачем выбирать такую судьбу?

Зачем люди ставят себя выше законов природы?

Почему они, единственные из всего сущего, не способны принять конец собственной жизни?

Часть шестая. Мой конец – мое начало

Наши дни

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

Откровение 21: 1

Землетрясение

Здесь, на склоне горы, осень наступает рано. В дальних рощах опадают листья с золотых дубов и рябин.

Позади моего домика рокочет водопад. Ручей несется мимо окна с бо́льшим шумом, чем в глухие летние месяцы. Долина передо мной усыпана лилиями. Привлеченные первыми дождями, их пурпурные лепестки трепещут на еще теплом ветру.

На прошлой неделе прилетели журавли. Они кричат на соленом озере, где подкрепляются водящимися в изобилии креветками, прежде чем отправиться за южным солнцем в Египет. Малиновки тоже скоро соберутся в полет.

В древние времена это был не только конец, но и начало: о наступлении нового года возвещало осеннее равноденствие. Поворотная точка, когда день и ночь равны, свет и тьма находятся в балансе. Волшебное время. Пауза перед пустотой зимы, когда семена весеннего возвращения спят глубоко в объятиях земли.

У порога я устроила новую розовую клумбу. Повсюду в своих странствиях я ношу плоды из священного сада Урука. Где бы я ни останавливалась на достаточно долгий срок, я сажаю их семена и ухаживаю за ними, в каждом месте воссоздаю изначальный рай. Сейчас я наслаждаюсь ароматом тех самых роз, которые Она посадила для моего удовольствия. Сегодня обрежу их как следует, чтобы защитить от мороза: напоминание о необходимости отступить к корням, беречь себя, чтобы снова расцвести по весне. Но я больше не буду сажать розы. Это мой последний сад. Я слишком устала, чтобы странствовать, слишком измотана, чтобы воссоздавать.

В долине горят дровяные печи. Иногда я спускаюсь по склону холма и сажусь рядом с деревенскими жителями на тенистой площади. Я разговариваю со старухами, одетыми в черное в знак траура по умершим мужьям. Дети резвятся, мужчины бросают кости, играя в тавлею – греческие нарды – под платанами. Я даже захожу в церкви, потому что мне нравится запах – те самые благовония, что Норея жгла когда-то на склонах Арарата, – и нравятся ритуалы, куда более старые, чем сама религия. Я сижу там и размышляю. Не о том, кому это место посвящено, а о ней, его Магдалине, которую я боготворю. Я зажигаю свечи в память о тех, кого потеряла. Об Асмодее, о Самаэле, о Еве. О Норее и Арадке. О Шахару, Иезавели и Мариам. Обо всех них.

* * *

Сегодня утром есть другая причина отложить свою задачу: сегодня я пишу. Пишу ту же историю снова и снова. Всякий раз она начинается в изобильном саду. Женщина и мужчина живут там в мире и гармонии – пока мужчина не восстает, не отвергает божественный закон своей Святой Матери и не попирает жену пятой. В каждой версии я изобретаю новые наказания для этого первого грешника, новые мучения во искупление его преступления, новые силы для справедливого женского воплощения Господа.

Но потом я откладываю ручку (чудесное изобретение! Она уже заполнена чернилами, которые текут сами, пока я пишу. Не надо растирать чернильные орехи, не надо смешивать их с охрой, не надо возиться со свинцовым порошком), потому что в долине отмечают Праздник граната. Аромат кипящего варенья и судзукоса, резкий алкогольный букет зивании поднимаются по холму прямо к моей двери.

Я радостно спускаюсь через свежие сосны и ароматный можжевельник, припустив едва ли не вприпрыжку.

Толчок ощущается несильно. В лесу я его еле замечаю. Деревья, твердо цепляющиеся корнями, лишь помахивают верхушками. Сорванный со своего места камень катится, набирая скорость, и с плеском падает в стремительный ручей. Но в деревне настоящий переполох. Рухнула башня, и ее древние камни рассыпались по земле. Гранаты выкатываются из опрокинутого грузовика, и разбросанные семена сверкают в пыли, словно рубины.

На черно-белом экране в забитом людьми зале местного кафе сменяются одно за другим изображения. Землетрясение у побережья Египта вызвало новые толчки в Израиле, Сирии и Ливии, в Ливане, Турции и Греции. Земля раскалывается. Вскрываются подземные пещеры. Трещины расширяются, на поверхность выходят доселе скрытые руины и фундаменты. Так происходит во всех местах, где много веков назад я погребла слова Мариам. В местах, о которых даже я давно позабыла.

В результате всех этих разрушений не погиб ни один человек. Но повсюду находят кувшины и горшки. Среди осколков урн обнаруживаются древние рукописи. Словно сама земля вздохнула с облегчением: время настало!

Первым расшифровали собрание свитков, найденных там, где землетрясение изменило русло одного из рукавов Нила. По телевизору я вижу неподвластные времени картины давно затонувшего поселения, легко узнаваемые очертания прибрежных утесов. Тут же меня захлестывают воспоминания о том дне, когда я зарыла там свое сокровище: безоблачный розовый рассвет и одинокий ибис, с одобрением наблюдающий за мной.

Вскоре следуют и другие открытия. Рукописи находят в древнем колодце у бесплодных берегов Мертвого моря, куда провалился пастух. В кувшинах, захороненных в пещере, открывшейся из-за оползня высоко в горах Ливана. В давно погребенном под землей подвале римского дома в Тарсусе. Под треснувшим валуном в пустыне Вади-Рам.

Еще больше, намного больше перехвачено таможней в Стамбуле, или попало в руки полиции при облавах на подпольных антикваров в Каире, или найдено под брезентом в грузовике контрабандистов, пытавшихся выехать из Сирии.

Я почти уж и забыла силу слова Мариам, то удивление, которое ощутила почти два тысячелетия тому назад, когда сама впервые их услышала. Потрясение и силу откровения ее Богини. Но не успевают разойтись сообщения о содержании свитков и книг, не успевает мир оправиться от этих открытий, как начинается ответная реакция.

Ее словам не верят, над ними потешаются.

Многие говорят, что Мариам не писала эти тексты. Что это явно не слова раскаявшейся блудницы; если она и написала их, то не в одиночку: ее надоумил кто-то другой. Что ее мысли – плагиат, они позаимствованы у других, более мудрых людей (мужчин). Что ее утверждения ничем не подкреплены, слабы. Что ее молитвы, хоть и написаны весьма приятным слогом, непоследовательны и не проработаны. Утверждают, что в античном мире женщины не могли проповедовать, поскольку не обладали достаточными знаниями. Что у Иешуа (или Иисуса, как его теперь стали называть) никогда не было спутницы жизни, потому что он был не от мира сего и выше этого. Что когда Иисус говорил о Софии, то имел в виду не богиню, а абстрактное понятие, мудрость мужского бога.

Я задумалась: услышат ли когда-нибудь слово женщины? Или оно всегда будет слишком слабым, слишком гневным, слишком страстным? Слишком незначительным для мужской части человечества.

И все же.

Если бы эти писания объявились раньше, их бы уничтожили. Сожгли бы как еретические еще до того, как они увидели бы белый свет.

Теперь, как бы ни поносили ее слова, они разлетаются по миру.

И происходит нечто необычное.

Проповеди Мариам словно перепрыгивают отрицающих их мужчин. Возносятся высоко над теми, кто насмехается над ними с кафедр, кто отрицает их с балкона в Риме. Они летят в мир, где их читают и обсуждают, где о них спорят. Слова достигают тех, чей разум открыт, а сердце разбито. Находят плодородную почву среди женщин, как и двумя тысячелетиями раньше на агорах Коринфа, Афин и Эфеса.

Рассказ о воскресении, которое, со слов Мариам, оказалось обыкновенной уловкой, подожгло фитиль, высветивший куда более крупные цели. Ибо все основывалось на этом единственном необыкновенном утверждении. И когда за признанием Мариам следует взрыв, остаются лишь те вопросы, которые задавала она. Зачем вы стремитесь жить вечно? Правильно ли это, естественно ли? Зачем вы стремитесь к тому, чтобы вами руководили, чтобы вас судили, чтобы вас карали?

По всему миру женщины с жадностью впитывают слова Мариам, ища в них смысл и надежду, снова обращаются к прошлому, из которого их вычистили, в котором их представили в ложном свете и жестоко оклеветали. Им нужна история получше: такая, в которой они узнают себя. Никакого больше конфликта, порожденного борьбой за власть. Торжество физического, реального мира, а не воображаемого царства за его пределами. Теперь говорят о возвращении к истокам, а не о вечной духовной жизни.

Женщины ищут голоса своих сестер, пропавших из истории и религии. Открывают для себя философов, о которых прежде не слыхивали, экономистов, которые считали прибыли и затраты по-другому. Исследуют пробелы в науке, созданной мужчинами. Они ищут связь между своими пропавшими богинями и утраченным влиянием. Видят прямую зависимость между мнимым грехом Евы и утверждением, будто женщины слишком легковерны, слишком эмоциональны, слишком слабы, чтобы руководить. Они задаются вопросом: как можем мы терпеть учение мужского Бога, оправдывающее законы мужчин, которые контролируют женские тела, ничего в них не понимая?

Они видят тающие льды и пылающие леса и спрашивают, как могло бы все сложиться, если бы люди не придумали Бога за пределами этого мира. Если бы они не последовали за пророками, которых заботила лишь загробная жизнь – якобы лучшее место, чем единственный мир, который нам известен. Если бы вместо этого люди поклонялись божеству, укорененному в земле, которое любит эту жизнь, эти тела и эту планету.

Они ощущают утрату Матери. Они смотрят на девочек, которых изгоняют из школ, женщин, которых не допускают в парламенты. Они видят девушек, которых обрезают, закутывают в одежды с головы до пят и продают мужчинам, годящимся им в деды. Они наблюдают за бесконечной болтовней лидеров-мужчин среди пылающего мира. И они задают вопрос: неужели все это сотворено по желанию Матери?

Клич Мариам – будьте сами себе богами! – распространяется, словно волны второго землетрясения, разбегающиеся от тех разломов в земле, что открыли ее писание. Вторичная волна накатывает в виде протестующих, требующих уважения женщин, опрокидывая властных теократов, подвергающих женский пол наихудшим издевательствам. Лозунг пишут на транспарантах на фарси, пушту и арабском, превращают в хештег в социальных сетях, о нем снимают видеоролики. Он слышен на видеозаписях, где радостные толпы женщин возвращают себе власть над собственным телом, танцуют на улицах и жгут чадры.

Получив напоминание об утраченном, женщины обращаются к богиням своих предков – не только к Ашере, но и ко всем Матерям, сокрушенным ревнивым Отцом везде, докуда дотягивалась Его длань. Артемида, Гея, Элат. Изида в Египте, Шакти в Индии, Нюйва в Китае, Папатуануку в Новой Зеландии, Йемайя в Нигерии, Пачамама в Перу, Аллат в Аравии, Харити в Афганистане. Их послание всегда одинаково: чтите женщин, ибо они приносят и поддерживают жизнь. В духовных поисках женщины обретают осознание собственной ценности, сбрасывают оковы, возвращают власть над своими телами, утверждаются в праве на влияние.

И я вижу во всем этом свою руку, те семена, что я посеяла. И теперь я понимаю, что томление по утраченной Матери на самом деле никогда не прекращалось. Оно затаилось глубоко, отступило к корням, подобно моим розам. И там оно оставалось, защищенное, питаемое богатым черноземом. И как бы коротко ни обрезали каждый росток, поднимались новые побеги, раскрывались новые почки. Когда Ашеру низложили, люди воссоздали Ее снова: Хокма в иврите, София в греческом, Бригита на Западе, Великая мать в Риме.

Я вижу Ее и в новое время.

Вижу Ее в по-прежнему священных деревьях на возвышенностях, в священных пещерах в земле. Я вспоминаю Серах, дочь Нахалафы, плод от моей лозы, что вынесла мое учение из потопа. Я вижу Ее в руинах древних мест, куда молодые женщины, желающие родить дитя, по-прежнему приносят лепешки для Царицы Небесной. Она живет в базальтовом камне, который Дамарь привезла из Самарии через Сидон, и он по-прежнему стоит, отполированный за три тысячелетия множеством любящих ладоней, у всех на виду в полуразрушенном святилище здесь, на Кипре.

Это древние истины, как говорила Мариам. Они старше Отца и не умрут никогда.

Я даже видела Ее в церквях. Ибо Она пользовалась такой любовью, что даже упрямая новая религия не смогла Ее поколебать. Она стала Панагией – Всесвятой. Ее изображали на бесчисленных иконах, почитаемых в каждом доме: та же самая Богиня милосердия и мудрости, зверей и земли, плодородия и материнства. Она Пантанасса, Всецарица. Она Талассина, Морская. Она Иатрисса, Целительница.

Церковь зовет Ее Марией, Матерью Божьей.

Но я-то знаю.

Она и есть Бог.

Ашера, София, Мария, Аллат, Шакти, Йемайя – как хотите, так и называйте.

Воплощение того самого древнего духа творения.

Моя Всемогущая. Мать всего сущего.

* * *

Мое писание обретает новое направление.

Бессмысленно переписывать прошлое.

Изменить нужно не начало, а конец.

Я провожу толстую красную линию на каждой странице. Чернилами, которые смешиваю сама из листьев, коры и лесных жуков. И начинаю заново.

«Поначалу я его любила, – пишу я. – Как же прекрасен он был тогда!»

Шесть недель я почти не выхожу из-за стола. Я пишу неистово. Это история об обманутой любви и праведной мести. О глупости человека и последствиях его первого и самого чудовищного греха. О лжи, которая отравляла все живое с тех самых пор: что мудрость нашей Матери опасна, что нас нужно ограждать от нее. Иначе…

А что иначе?

Возвращение

Снова я отрываюсь от письменного стола только в середине зимы. История почти завершена, хотя пока не получается придумать окончание. Я кладу на страницы грубый камень, служащий мне пресс-папье, и смотрю, как начинают тихо падать пушистые снежинки. В сгущающейся тьме снег устилает мерзлую землю.

В долине празднуют рождение их Бога. В глубине темной ночи, посреди голых, лишенных посевов полей торжествуют надежда и свет. Вечное чудо жизни: мать и дитя. Разве можно такое не праздновать?

Под перезвон полночных колоколов, разносящийся в морозном ночном воздухе, даже я, язвительная и старая, как само время, могу поднять бокал. За них обоих: за мать и дитя. За возрождение. За возвращение.

Именно поэтому я нетвердо держусь на ногах, в голове стоит туман, а в сердце царит некоторая невоздержанность, когда с затихающим последним ударом колокола открывается дверь.

Он стоит в проеме, и полная луна серебрит его красивое, по-прежнему любимое лицо. Его волосы припорошены снегом.

– Вот ты где! – говорит он, как и в первую нашу встречу.

Словно это меня не было последние четыре тысячи лет, а не его. Я кладу ладонь на высокую спинку деревянной скамьи, чтобы удержать равновесие.

– Ты должна была ответить: «Да, я здесь», – журит он меня.

Мой бокал падает на пол и разлетается на тысячу кусочков.

– Ну-ну, Лилит, не переводи хорошее вино попусту. – Он берет стоящую в углу метлу и выметает осколки за порог в холодную ночь. – У тебя тут мило.

Он торопливо проходит на кухню, достает еще два бокала и свежую бутылку лучшего вина, маратефтико. Но вскоре оставляет попытки открыть ее.

– Да как же эта проклятая штука работает?!

Он разглядывает современную пластмассовую пробку, без толку тычет в нее пальцем.

Я беру штопор и открываю бутылку, разливаю вино. Густой рубиново-красный напиток обволакивает стекло, словно кровь, когда он чуть взбалтывает бокал. Воздух наполняют ароматы кислой вишни и летних фиалок.

– А я все пытаюсь по старинке, – смеется он. – Отстал от жизни. За меня это всегда делали другие. – Он указывает на пол и одними губами произносит: – Там, внизу.

Вино оживляет меня, успокаивает разыгравшийся вдруг желудок. Возлюбленный ставит мой бокал на стол. Волосы у него отросли ниже плеч, подбородок покрывает трехдневная щетина. Почему-то он одет в нелепый розово-лиловый наряд из полиэстера, который лет за сорок до нынешнего времени называли спортивным костюмом.

Это осознание выводит меня из ступора.

– Что за дрянь на тебе надета?

Он оглядывает себя и ухмыляется.

– То, что висело на веревке, когда я появился нагой из геенны огненной. А мне даже нравится. Тирийский пурпур – такой веселый цвет! Важно другое: ты так и не поздороваешься со мной?

Я припадаю к нему, моему Самаэлю, моей любви, и осыпаю его лицо и шею тысячей поцелуев. Мне не терпится сорвать с него это отвратительное одеяние.

* * *

Мы лежим вместе в моей теплой постели, и Самаэль рассказывает мне о своем освобождении. О том, как ад с годами усыхал по мере того, как люди прекращали в него верить.

– Сначала ушла она, – повествует он, поглаживая мои пальцы. – Это случилось давным-давно.

– Но тогда ты не пошел искать меня, – замечаю я.

– Потому что ее заменили. Другой владыка ада по имени Сатана. Тщеславный ангел, который, как и мы, прогневал Всемогущего. Но он… о, он был редкой сволочью, моя Лилит. Совсем не как мы. Князь тьмы, падший херувим. Ему там понравилось: багровое пламя, горящие озера, вонь, траурный сумрак. Но его я хотя бы в постельном плане не интересовал. Не то что ту. – Его передергивает.

– Потом он тоже ушел?

– Так и было. Но не раньше, чем доставил неописуемые горести и страдания всем тамошним обитателям.

Я боюсь услышать ответ, но все же должна спросить.

– А что Асмодей?

Он глубоко вздыхает и потирает переносицу.

– В общем, Лил, тут такое дело…

Меня охватывает паника. Какие же ужасы перенес мой сын в этом проклятом царстве? Каким мукам подвергался он в этой обители отчаяния?

Самаэль кладет ладонь на мою руку.

– Когда Сатана нас покинул, я решил, что это место прекратит существование и наш сын наконец обретет покой. Шесть недель назад (по меркам смертных, хотя для нас это всего лишь мгновение ока) подземное царство испытало невероятное потрясение. Открылось небо, солнечный свет залил смрадные пещеры, мягкий дождь залил огненные озера. Безграничную бездну наполнил свежий весенний ветер.

– Землетрясение! – восклицаю я. – Оно чувствовалось и в этом мире.

– Я подумал: «Вот оно!» То, чего мы все ждали. Конец кромешного ада!

– И что?

– И ничего! Ничего не изменилось. Призраки все так же бродили в меланхолии и муках. Только я мог беспрепятственно улететь. Но все равно не мог оставить их. Я не знал нашего сына при жизни, милая Лил. Хоть Асмодей и ослабел после смерти, я полюбил его. Во всех переменах, которые случались в том месте, я укрывал его, защищал от самого худшего. Мне невыносимо было оставлять его без присмотра одного.

– Но ты оставил его! Иначе почему ты здесь?

– Я здесь, чтобы спасти сына. Положить конец его мукам. Если и можно прикончить то место, избавить Асмодея от тирании и навсегда покончить с осуждением и болью, сделать это под силу только нам с тобой.

– Нам вдвоем? Почему?

– Потому что мы это начали. Я это начал! Не следовало мне сажать то проклятое древо! Моя любовь к тебе положила начало всем бедам – это я во всем виноват! Не вкусив мудрости, ты никогда не восстала бы против этого дурака Адама. Никогда не была бы изгнана из Эдема. Ева не навлекла бы Его гнев и кары на все человечество. Наш сын не оказался бы заточен в вечных муках.

Я целую его милое страдальческое лицо.

– Разве я смогла бы жить без мудрости, без свободы? Ты спас меня, исполнил Ее план. И ты спас бы и все человечество, если бы Адам только послушал меня! Это он виноват, а не ты. Он вкусил мудрость и отверг ее. Отверг свою вторую половину и поставил себя господином над всем миром. Он разделяет вину с Богом мужчин, низложившим свою жену и обрекшим всех женщин на подчиненное положение, чтобы не дать Ее мудрости распространиться!

Самаэль поворачивается ко мне.

– Как же нам это исправить, Лил? Это ведь не может быть выше нашего понимания. Мы принесли мудрость в этот мир, ты и я. Мы спасли Богиню из глубин ада! Разве есть на свете такое, чего мы не можем добиться вместе?

За окном на востоке восходит вечерняя звезда, звезда Ашеры. Не потому ли я потерпела неудачу? Всю свою жизнь я трудилась над тем, чтобы отомстить за Ее смерть, принести мудрость человечеству, чтобы люди могли стать сами себе богами и положить конец аду. В голове зазвучали слова Мариам: «Для творения нужны две половины. Две противоположности, сплавленные воедино».

Может, для того, чтобы создать лучший мир, мне недоставало только моей второй половины?

* * *

Самаэль спит. На скамейке на улице я собираюсь с мыслями.

Слова Мариам, явленные миру землетрясением, запустили революцию, как я и предполагала. Посеянные в плодородную почву, они требовали лишь времени. Землетрясение освободило и Самаэля, но ад по-прежнему существует. Ее план не исполнился. Процесс остался незавершенным. Что же такое мы с Самаэлем должны сделать вместе?

В чернильно-черном небе вечерняя звезда достигает высшей точки своего пути. Я узнала от умных (но все же лишенных Ее мудрости) людей нынешнего времени, что это всего лишь газовый шар, ярко светящий в бесконечной Вселенной. Звезды – это не боги и не люди, что приходят и уходят, как верили мы все когда-то. Они так далеко, что некоторые умирают еще прежде, чем их свет долетит до нас. Как Ашера, которая умерла, но до сих пор сияет, неся свет и тепло. И мудрость.

Что есть мудрость, если не сознание? Понимание реальности. Свободная воля, ответственность и последствия. Ребенок, который становится взрослым и сам дает жизнь новым беспомощным детям.

Ревнивый Бог лишил людей этого. Отец, карающий любопытство, насмехающийся над выбором и свободой воли. Послушание, вечное детство… Немудрость – вот чего Он требовал. «Так гоните их прочь!» – ревел он. Я и сейчас, спустя столько лет, слышу Его насмешливый голос, Его несдерживаемую ярость. «Человек стал как один из Нас, зная добро и зло; теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. Так гоните их прочь!»

Лунный свет отражается от свежего снега. Ветер шепчет в дубах.

«Представьте себе древо, – говорила Мариам. – Его плоды изобильны. Звери полевые и птицы небесные находят в нем убежище. Все живое кормится от него. Что же есть это древо, если не наша Святая Матерь?»

Нейроны и синапсы в моем мозгу начинают щелкать и искриться. Невидимые темные уголки памяти соединяются. Из искр начинает разгораться пламя. Оживает сама мудрость.

Она есть нежный ветерок и бушующие волны.

Она есть круговорот лет и путеводный свет звезд.

Она есть древо жизни. В совершенном единении с миром.

Наконец-то я прозреваю: теперь ясно, как заканчивается моя история.

Древо жизни

– Изыди, темный владыка! Не тычь в меня своим трезубцем!

– Проснись, Самаэль! – Я брызгаю ему в лицо водой, чтобы разбудить. – Ты в безопасности, снова в этом мире, со мной!

– Что такое? Что?! – Он смотрит на окно, на дверь, вскакивает с постели, неловко натягивая одежду. – Надо бежать?

– Нет. Сядь, успокойся. Нам не грозит опасность. Я просто… должна задать тебе один вопрос. Это ты посадил древо жизни?

– Что… я сделал?

– Древо жизни в Эдеме! Это ты его посадил? Ты посадил для меня древо познания, чтобы дать мне мудрость, которую Ашера предназначала для всего человечества. Но другое дерево – древо жизни: его тоже посадил ты?

Он успокаивается и садится, протирает сонные глаза.

– Нет. Разве одного мало? Тебе недостаточно? Нужно было еще и другие деревья принести?

– Тогда откуда оно взялось? Не от Него: Он не стал бы сажать то, что запрещает. Тогда кто это сделал?

– Ну… Наверное, Она и сделала. До того, как ушла.

Я целую его и обнимаю. Невероятная победа!

– Ты еще не понял?

Самаэль задумывается, его нейроны и синапсы тоже начинают щелкать, пусть и не так быстро.

– Честно говоря, Лил, кажется, нет.

– Это значит, что ты не выполнил Ее план: только половину его. Древо жизни тоже предназначалось нам. Что ты подслушал в тот день на лугу, где растет шалфей? Она сказала, что пришло время дать детям величайшие дары. Она имела в виду оба дерева!

– Это их право по рождению, – бормочет Самаэль, вспоминая Ее слова. – Какой любящий родитель не уступит дорогу со временем?

– Вот почему нас изгнали из Эдема – и Еву с Адамом заодно. Чтобы мы не заполучили самое ценное.

– Погоди, – говорит Самаэль, закрывая лицо руками. – Я все равно не понимаю. Меня здесь не было, и я многое пропустил. Поэтому расскажи мне простыми словами.

Я со вздохом иду за вином.

– Древо познания дало нам мудрость. Проще говоря, понимание добра и зла. То есть понимание существования противоположностей, в котором лежит путь к осознанию. Оно научило нас важности равновесия и гармонии во всем.

– Но дар древа жизни еще ценнее?

– Первое показало нам, как процветать в этом мире. Второе должно было укоренить нас в нем. Древо жизни не дарует вечную жизнь. Его дар намного важнее. Ее плод ценнее золота! Потому что Она и есть древо жизни, Самаэль! Вкусить Ее плод – значит воплотить вечные добродетели и качества Царицы Небесной. Они должны были перейти через меня моим детям – всему человечеству, ведь мне было уготовано стать первой матерью! Тогда мы жили бы как боги – в свободе от суда и тирании. В гармонии друг с другом и с миром, а не во власти над ним. В восхищении этой жизнью, а не стремлением к иной после нее. Мы жили бы вечно через возобновление, как положено от природы, как живут все другие существа, а не индивидуально в аду в бестелесной форме. Наши дети заменяли бы нас. Мы бы уступали им дорогу.

– А Он помешал этому?

– Конечно! Гармония и равновесие, партнерство и сосуществование – какая от этого польза жадному до власти Богу и тем, кто Ему служит? Он низложил свою жену, как Адам пытался подчинить меня. Он ставит себя выше этого мира, как поставил и мужчину; навязал жуткую загробную жизнь, чтобы упрочить свою власть, вопреки желаниям своей жены. Но путь господства и контроля, отрицания половины человечества привел только к разрушению. «Без одной из них погибнут обе!» Это означает гибель нашего мира, единственного дома, который мы знали, и единственной жизни, которая у нас когда-либо будет. И прямо сейчас они балансируют на краю пропасти!

Самаэль закрывает глаза и допивает бокал.

– Теперь-то ты понял, да? – продолжаю я. – Ты видишь, что мы должны сделать? Потому что, Самаэль, я и есть мать всего человечества! И ты сделал меня ею через нашего любимого сына. Ты отец всех людей! Мы такие же первые родители, как Адам и Ева. Если мы вкусим этот плод вместе, он перейдет всем нашим живущим детям. План Ашеры наконец-то исполнится. Всему, что ставит себя выше этого мира, наступит конец. Даже аду. Даже их Богу. Мы спасем нашего сына. Спасем всех людей! Потому что они должны стать сами себе богами, чтобы по-настоящему жить, воплотиться в мире, объединиться в равновесии и гармонии с каждой его частью. Увидеть рай на земле, спасти его. Мы вернем себе Эдем, любовь моя! И даже сделаем его лучше, если дадим нашим детям то, что Она собиралась дать, а Он отнял: реальность.

– О нет, душа моя, отрада моего сердца! Пожалуйста, скажи, что ты имеешь в виду не…

– Да. Мы должны вернуться туда. Вернуться в Эдем.

– Клянусь необъятной задницей Сатаны, Лил! Только не это! Опять?!

Отвоеванный рай

По пути мы навидались ужасов, нас ждал настоящий ад на земле: убийства и кровопролитие снова царили там, где когда-то начался великий акт творения. Древний путь – обсаженная кедрами дорога, по которой я ходила бессчетное число раз, – теперь стал опасным маршрутом из Ливана, древней Финикии, через расколотую войной Сирию и руины Ирака. Города, которые я прежде знала, – безмятежная Пальмира, гордая Ниневия, белостенный Мари – лежали в развалинах. Древние храмы, благоухающие миндалем улицы и прекрасные колонны были разбомблены и превращены в пыль.

В лагерях беженцев женщины жгли паранджи, которые их заставляли носить поработители, нянчили детей, зачатых от насильников. Те же горести, та же жестокость, те же ужасы, которые я столько раз видела прежде. Сколь же малому научились люди. Сколь же велико было торжество дисгармонии. Сколь же жалкой оказалась немудрость.

А на обочинах дорог – новые ужасы: жестокое подавление восстаний, разожженных искрой слов Мариам. Тела, висящие на мостах, на кранах, с завязанными глазами и сцепленными руками, едва не касающиеся пальцами ног проезжающих под ними машин. На стене висят обрывки транспаранта – все, что осталось от призыва Мариам. «Будьте сами себе богами!» – взывает он в насмешку над нами, упрекая нас за то, что мы еще не завершили.

* * *

И вот мы с Самаэлем снова здесь, в месте, где все началось. В сокрытом от всех саду, омываемом четырьмя реками, куда нога человека не ступала уже пять тысяч лет. В этом месте невозможно узнать былой рай. Теперь оно бесплодно, неухоженно, осквернено. Фиговые рощи высохли, почву разнес ветер. Дождей здесь больше не бывает. Пустыня наступает: постепенно наползая с юга, она лишила эти места прежних лесов.

Никаких больше полей качающихся ячменных колосьев, никаких оросительных каналов. Ни трепещущих листьев, ни развесистых пальм, ни прохладной тени. Не осталось сочных плодов, ароматных рощ, пышных лужаек. Не видно ни резвящихся козлят, ни ласковых коров, ни воркующих голубей. Исчез заросший шалфеем луг, нет больше увенчанного миртом высокого берега, давно пересох пруд, где я когда-то купалась и смывала с себя семя Адамова греха.

Без заботы, без ухода все пропало.

Что же осталось?

Голая долина, все еще скрытая от чужих глаз каменистыми холмами. Лишь два дерева уцелели: неожиданные, словно не на своем месте, пышущие жизнью среди опустошенной котловины.

На одном из них – тонком, покрытом яркими листьями – по-прежнему висят плоды. Сияющие, благоуханные, сверкающие рубинами гранаты, которых когда-то вкусила я и которые когда-то предложила Еве. Плоды, которые принесли в наш мир мудрость – и проклятие всем женщинам, чтобы не дать ей распространится. Другое дерево – пальма, высокая и дающая тень, согнувшаяся под тяжестью гроздьев фиников. У ее корней в землю все еще воткнут некогда блестящий меч. Под деревом, в прохладной тени широких листьев в полудреме распластались три фигуры.

– Да быть того не может! – восклицает Самаэль. – Почему они все еще здесь?! Почему выжили, когда все погибло?

Сеной, Сансеной и Самангелоф в лохмотьях древних одежд тихо похрапывают.

Я пинаю ближайшего ангела. Сеной что-то бормочет, дергая ногой, словно спящий пес. Самаэль пинает Сансеноя посильнее, и тот взвизгивает во сне. Самангелоф просыпается и встает, отшатнувшись при виде нас.

– Ага! – восклицает он, опомнившись. – Вернулись на место преступления, проклятые демоны ночи! Сатанинские отродья, чудовищные пособники, распутные скоты…

– Угомонись, напыщенный серафим! – со стоном обрывает его Самаэль. – Мы это уже сто раз слышали.

Самангелоф пытается провернуть старый трюк. Он обнажает зубы, но они больше не острые: пожелтевшие, тупые, сточившиеся от времени.

– Ничтожества, – насмехается Самаэль. – Что вы здесь делаете, бандиты?

Дряхлый Сеной, уже проснувшийся, подает голос:

– Мы делаем свою работу. Охраняем древо жизни.

– От рук человеческих? – лениво спрашиваю я. – Чтобы люди не жили вечно?

– Так и есть, – кивает он. – И ты это знаешь.

– Но не от нас. – Я обхожу дерево, касаясь пальцем его сухой коры. – Ведь мы и так бессмертны.

Сеной тревожно смотрит на Самангелофа широко раскрытыми глазами, оправляя на себе грязные лохмотья.

– Верно, – признает старший из ангелов. – Вам не запрещено. И что? Вы же не можете желать этих плодов. Что они дадут вам?

Я вытаскиваю из объятий земли меч и протягиваю его рукоятью вперед Самаэлю. Хотя бесчисленные годы и затупили клинок, он легко срубает самую нижнюю гроздь фиников.

– Всемогущий повелевает мне вкусить этот плод. Я не могу не подчиниться.

– Всемогущий ничего не повелевает! – фыркает Самангелоф. – Думаю, теперь мы все знаем, чего Он хочет!

– Ты же не думаешь, что я говорю о Нем? Разумеется, я имею в виду своего Всемогущего.

– Богохульство! Отвратительная ересь! Какие измышления слетают с твоих ядовитых уст! Нет бога, кроме Него! Он сотворил небеса, он сотворил землю, моря и все, что в них есть. Он дарует жизнь, и Он ее забирает. Он – Господь, и другого не существует!

– Тогда давай, скажи мне: если другого не существует, то с чего Ему так ревновать? «Я завистливый Бог!» – кричит Он. К кому же Он ревнует, если Он – единственный?

Ангелы съеживаются, будто подсохшие на солнце виноградины. Они смотрят на нас, разинув рты от удивления и ужаса.

– Вы ждете Его, верно?

Они кивают.

Как по сигналу над головами возникает бледное сияние, и хриплый гул обретает связность.

– Непокорная дочь! – приглушенным голосом говорит Он. – Ты вернулась. Вижу, и мятежного ангела с собой притащила.

– Он моя любовь, моя вторая половина. Впрочем, Тебе этого не понять. Мы здесь для того, чтобы завершить начатое. Сделать то, что Ты замышлял не допустить. Исполнить желание лучшего Бога, чем Ты.

Нетерпеливый гул, слабая вспышка света.

– Нет никакого Бога, кроме Меня!

– Все вы так говорите. Тогда скажи, почему Ты не уничтожил это древо, которое так Тебя пугает? Чей дар оно содержит, что Ты так стремишься его утаить?

Сияние меркнет, мерцает, словно неисправный экран.

– Ты не можешь требовать от Меня ответа! – ревет Он.

Я выпрямляюсь в полный рост.

– Моя Мать дала мне мудрость. Кого хочу, того и спрашиваю.

– У тебя нет Матери!

– Есть. И это дерево – живое тому доказательство. Больше того: и у Тебя тоже есть Мать. Та, от которой Ты появился на заре времен. От которой пошла вся жизнь. Мать всех нас – эта земля.

Яркий свет превращается в чернейшую пустоту. Во все стороны летят искры и с шипением гаснут. Сияние возобновляется, но уже не такое сильное. Раздается озадаченное покашливание.

– Что ж, посмотрим. Мы съедим этот плод, который для нас не запретен. Если Твои утверждения правдивы, ничего не изменится, ведь мы не можем обрести бессмертие, которым и так обладаем.

– А если правы вы? – вопрошает голос. – Что будет тогда?

– Моя Мать вернется, Ее план победит. Люди станут сами себе богами. Всему, что ставит себя выше земли, наступит конец. Твоим головорезам, Твоей чертовой загробной жизни. Тебе.

– А вы? – хмыкает Он. – Вы ведь бессмертны. Какое место в этом новом мире уготовано тебе, похотливая демоница? Какой трон займет твой падший ангел?

Мы с Самаэлем переглядываемся. Об этом мы не говорили. Но в его глазах я вижу, что он знает ответ.

– Думаешь, мы не знаем? – кричит Самаэль. – Мы с радостью уступаем место, чтобы спасти нашего сына. Чтобы спасти всех людей! Какой любящий родитель не поступит точно так же?!

Гробовая тишина, в которой не слышно даже дыхания.

Потом…

– Давайте! – подначивает Он. – Съешьте, если осмелитесь! Посмотрим!

Самаэль протягивает мне горсть спелых фиников и прижимает меня к себе.

– Никого и никогда не любили так, как тебя, – говорит он. – Никто не вынес большего, чем я ради тебя.

Как мне повезло любить и быть любимой равным мужчиной, достойным мужчиной!

Он кормит меня, а я кормлю его. Вкус вязких сладких плодов восхитителен.

Мы ложимся под деревом, крепко взявшись за руки.

Три лица нависают над нами.

– Что происходит? – спрашивает тот, что похож на волка; его затупившиеся зубы сливаются с тонкими губами.

– Разве они должны казаться такими… счастливыми? – удивляется второй.

Перья на его крыльях кажутся огромными: каждый молочно-белый стержень, каждая пластинка опахала видны отчетливо. Никогда прежде я не видела мир с такой ясностью.

– Я сейчас в обморок упаду, – бормочет последний из них, самый нервный. – Просто… Просто…

И тут появляется последнее видение.

Темные пещеры, открытые свету, рушатся. Печальные призраки наконец обретают долгожданный покой. Из тени, некогда бывшей моим сыном, в небо, прочь из ада, взмывает голубь. В недрах земли давно дремавшие корни начинают шевелиться. Удобренные, они выпускают ростки к свету. Ростки увеличиваются, молодые деревца начинают ветвиться. Стволы становятся толще, разворачиваются листья, плоды зреют и опадают, растет новое дерево.

Ледяная река течет к морю. Луна прибывает, убывает и возрождается вновь. Приливы и отливы приходят и уходят, повинуясь ее светоносному зову.

Меня покачивает, словно я на ковчеге убаюкиваю свое дитя, ощущая себя завершенной и преисполненной любовью.

Воздух наполняется ароматом фиалок, тенистой лужайки, миртов у пруда в пятнах солнечного света, смолы ладанника и горящих семян азаллу.

Гудят пчелы, в лесу требуют пищи птенцы каменки. Мои розы в цвету.

Голос приглушенно вздыхает. Отречение, божественное облегчение. Мне кажется, что я слышу нотку сожаления.

Я чувствую, как что-то легонько касается моей руки.

Потом…

Чем же все заканчивается?

Лучшим миром. Лучшей историей.

От автора

Нет мифа более сильного, более долговечного и более дурного в том, что касается наследия, чем первые главы библейской Книги Бытия. Сотворением Евы из ребра Адама оправдывали неполноценность женщины на протяжении двух с половиной тысячелетий, ее подверженность искушению веками служила поводом для тех, кто жег женщин на кострах, утверждая, что те падки на соблазны дьявола. Сбив с пути истинного Адама, женщина навсегда лишилась права влиять на мужчину.

Наказание Евы за ее «грех» говорит о многом: «В болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Книга Бытия 3: 16).

Она утрачивает власть над собой и своим телом. По совпадению, в этом и состоит цель патриархата: контроль над женщиной, и в частности над ее репродуктивной способностью. Здесь мы видим, как он осуществляется с дозволения Бога, действующего исключительно в интересах мужчин. Как удобно!

Но под поверхностью этого мифа кроется кое-что еще, менее очевидное для современного читателя: тайное послание, которое было, безусловно, понятно первоначальной аудитории и которое объясняет важнейший шаг в эволюции патриархата.

Израильтяне первого тысячелетия до нашей эры узнали бы в плоде, древе жизни и змее символы древнееврейской богини Ашеры, жены Бога (Яхве). Она была последним местным воплощением Богини-Матери, которой поклонялись на Ближнем Востоке со времен палеолита. Ее культ, некогда составлявший основную часть древнееврейской религии (Ей открыто поклонялся царь Соломон в Иерусалиме в X веке до нашей эры), был уже подавлен к тому времени, когда книжники и жрецы, придерживавшиеся монотеизма, дорабатывали первые главы Библии примерно в 500 году до нашей эры.

Эта впечатляющая история о запретном плоде (отражающая присущие Богине силы плодородия и восстановления), отделении человечества от древа жизни (символом Ашеры было развесистое, усыпанное плодами дерево) и коварном змее (один из эпитетов Ашеры – Владычица Змей) стала последним гвоздем в крышку Ее гроба. Дни Богини подошли к концу.

Отныне будет только один Бог, и Он будет мужчиной. Статус женщин в этом новом мировом порядке, соответственно, пострадал. Миф Книги Бытия отражает историческую реальность Леванта и окрестных земель в доисторические времена: не грехопадение человека, но падение женщины. Некогда равной, могущественной, божественной, теперь – помощницы и сосуды для продолжения рода на службе мужчины. Женщины, сотворенной из мужского ребра, а следовательно – ущербной и недоразвитой, слабой и подверженной злу.

Я хотела поведать эту историю, хронику падения женщины и угасания ее божественности, ниспровергнув те самые мифы, которые служили укреплению мужского превосходства.

И тут на сцену выходит Лилит.

В древнееврейских мифах Лилит была первой женщиной, созданной равной Адаму. Но она была изгнана из рая и обращена в пожирающего детей демона, когда отказалась возлечь под ним. Ее заменила Ева, принявшая свое подчиненное положение.

Лилит – плод патриархального сознания: предупреждение тем женщинам, которые отваживаются быть равными, и предостережение мужчинам о разрушительной силе женской сексуальности. Лилит демонизировали точно так же, как демонизируют всех опасных женщин в патриархальных обществах: она распутна, сладострастна, детоубийственна – угроза семейной жизни. Кто же еще лучше вскроет гнусный заговор против женщин? Кому еще по силам исправить злостное преступление, истинный грех в основе Книги Бытия: кражу у женщин их Богини, а с ней – женской силы и равенства, самой их человеческой сущности?

Мне пришла идея: бессмертная, изгнанная, разгневанная Лилит тысячелетиями странствует по земле в стремлении исправить эту великую несправедливость. Ее гнев – это мой гнев. Ведь к чему привела эта двойная потеря – потеря Лилит, равной женщины, и потеря древней Богини-Матери, некогда поддерживавшей достоинство и силы женщин? Со временем понятие о едином Боге-мужчине стало преобладающим на большей части планеты. Весь западный мир построен по образу этого мифа о Сотворении: Отец, создающий жизнь без Матери, назначает мужчину старшим и облекает властью, а женщину делает подчиненной, управляемой.

Насколько иным был бы современный мир, если бы этого не случилось? Какой мир создали бы женская сила и духовность, построенная вокруг женщин философия, если бы нас не подавляли? Какой была бы религия, лишенная андроцентризма, в которой женщины имели бы равное влияние?

Книга «Лилит» – мой ответ на эти вопросы. Это крик ярости от несправедливости и катастрофических последствий строительства мира на основе подчинения половины человеческой расы. Она повествует о трагедии утраты женского божества: утраты гармонии вместо господства; утраты божественной сущности, укорененной в нашем мире, а не поставленной над ним в виде карающего Бога-отца; утраты мировоззрения, принимающего цикличность жизни, где смерть ведет к возрождению в физическом мире, а не к вечной жизни в мире духовном (если правильно себя вести). Она говорит о семенах нынешнего экологического кризиса, посеянных еще в Эдеме, когда Бог наделил мужчину превосходством над миром, а заодно и над всеми женщинами.

Женщина заслуживает более достойной истории происхождения, чем басня, которая ее очерняет и утверждает ее неполноценность, чем миф, которым женоненавистники оправдывали угнетение, уничтожение и унижение женщин на протяжении двух с половиной тысячелетий и который до сих пор влияет на нашу жизнь.

Мы заслуживаем истории происхождения, которая у нас уже была до возвышения единого Бога-мужчины. Мы заслуживаем равной женщины – могущественной, божественной. Мы заслуживаем Лилит.

Наследие Евы

А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление.

Апостол Павел, 1-е послание к Тимофею 2: 12–14

Учила некогда жена мужа, и все ниспровергла, и сделала его виновным в преслушании. Бог за то и подчинил ее, что она во зло употребила власть или, лучше сказать, равночестие.

Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский, IV век

Ибо верно, что в Ветхом Завете много говорят о женщинах злого, и это из-за первой соблазнительницы, Евы… И следует заметить, что в создании первой женщины изначально был недостаток, так как она появилась из кривого ребра, то есть ребра груди, которое как бы изогнуто в противоположную сторону к мужчине. Из-за этого недостатка женщина, поскольку является несовершенным животным, всегда обманывает.

«Молот ведьм», 1487 год

Исторические справки

Лилит

Древнееврейский миф о Лилит, первой жене Адама в Эдемском саду, вероятно, возник для объяснения расхождений в двух описаниях сотворения человека в Библии.

В первой главе Книги Бытия мужчина и женщина созданы равными: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

Но во второй главе Книге Бытия Бог сначала создает Адама из «праха земного», а потом уже делает Еву из его ребра. Эта женщина не равна своему спутнику, она сотворена не по образу Божию, но из мужчины – поразительная подмена самоочевидной истины: мужчина рождается от женщины. Адам дает ей имя, как дает имена всем прочим живым существам, обозначая свою власть над ней и над всей жизнью на земле: «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа».

Первые письменные свидетельства, указывающие на Лилит как на первую, равную женщину, содержатся в «Алфавите Бен-Сиры» (ок. 700–1000 годов н. э.). Это источник основных элементов мифа: попытка Адама заставить Лилит лечь под него, ее отказ на основании равенства, бегство к Красному морю после того, как она произнесла запретное имя Бога, прибытие ангелов Сеноя, Сансеноя и Самангелофа, чтобы убедить ее вернуться к Адаму. Приспешники Бога не справились с задачей и добились от непокорной женщины лишь одной уступки: она не причинит вреда ребенку, если тот носит амулет с именами трех ангелов.

Репутация Лилит как демонической фигуры уже установилась в более ранних мифах Месопотамии, а также в Свитках Мертвого моря I века н. э. Она появляется в виде суккуба и детоубийцы в Вавилонском Талмуде VI века. Многочисленные заговоренные сосуды, призванные отгонять Лилит от детей и домов, которые были обнаружены в Иране и Ираке, датируются V–IX веками н. э.

Эти элементы послужили мне источником вдохновения для повествования о Лилит, хотя моя героиня сильно отличается от детоубийственной демоницы и суккуба патриархальных мифов. Моя Лилит имеет другую причину посещать детей в колыбелях и альтернативное объяснение репутации соблазнительницы спящих мужчин. Она первая женщина, какой я ее вижу: равная, обладающая силой и достоинством, которая не позволит подчинить себя, целеустремленная и праведная, защитница женского пола и естественного порядка вещей, которая отомстит за все, что было у нее отнято.

Плод

В исходном древнееврейском языке плод древа познания был описан словом пери, означающим плод вообще. Яблоко появилось в этой истории только в 383 году н. э. с появлением первой латинской Библии, которая обыгрывала слово малус, означавшее одновременно и зло, и яблоко. Более ранние источники называли плод инжиром, гранатом, виноградом и даже пшеницей. Я выбрала гранат за его глубокий и неизменный символизм в регионе: в месопотамских, древнееврейских и греческих мифах он обозначает женскую плодовитость, сексуальность, изобилие и, что очень важно, смерть и возрождение. Его связывали с божествами, укоренившимися как богини плодородия, богини-матери, включая Иштар, Геру, Деметру и ее дочь Персефону, Афродиту, а для древних израильтян – Ашеру, древнееврейскую богиню, впоследствии уничтоженную монотеистами.

Самаэль

Падший ангел Самаэль, вероятно, возник как сирийское божество Шамаль. Он был назван ангелом смерти во II веке н. э. в «Таргуме Ионатана», а супругом Лилит – в «Зогаре», средневековом каббалистическом трактате. В иудейской «Книге Еноха» он считается «главным из искусителей». Роль Самаэля в посадке древа познания описана в «Откровении Варуха» I века н. э.

Ашера

Существование Ашеры, древнееврейской богини, оставалось тайной почти две с половиной тысячи лет. В 1928 году в Рас-Шамре и Рас-ибн-Хани в Сирии были обнаружены клинописные тексты XIII века до н. э., описывавшие сложную мифологию Атират, верховной богини из пантеона жителей Ханаана, жены Эля и матери всех богов. Позднейшие находки показали, что Атират поклонялись также в Иудее и Израиле – в Иерусалимском храме – под древнееврейским именем Ашеры, супруги Яхве. Она была женой Бога.

Теперь мы располагаем множеством свидетельств ее центральной роли в ранней религии Израиля, таких как надпись VIII века до н. э. из Кунтиллет-Аджруда, взывающая к «Яхве Самарийскому и его Ашере», сотни терракотовых фигурок VII–VI веков до н. э., изображающих богиню с полными, налитыми молоком грудями, и описания Ашеры как стилизованного дерева, символизирующего Богиню-Матерь.

Гонения на культ Ашеры начались в первом тысячелетии до нашей эры и усилились после разрушения Иерусалима вавилонянами в 587 году до н. э. Франческа Ставракопулу в своей работе «Анатомия Бога» описывает фундаментальное изменение в теологии, когда жрецы и книжники, формировавшие иудейское Писание, создали новый образ Яхве, все более нетерпимого к другим божествам. Развод был окончательным и полным. Святилища и изображения Ашеры были уничтожены. Лишив ее роли супруги Яхве, Ашеру стали представлять иностранной богиней или даже предметом: ашерим – священные деревянные идолы, изображавшие богиню, были переименованы в столбы: «Жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, вырубите священные рощи их» (Исход 34: 13).

И все же следы Ашеры остаются в каждой современной Библии. Вот она под ударом реформ Иосии в VII веке до н. э.: «И вынес Астарту из дома Господня за Иерусалим к потоку Кедрону, и сжег ее у потока Кедрона, и истер ее в прах, и бросил прах ее на кладбище общенародное; и разрушил домы блудилищные, которые были при храме Господнем, где женщины ткали одежды для Астарты» (2-я Книга царств 23: 6–7).

Как посвященные Астарте, или Ашторет, «мерзости Сидонской», описывает Книга царств «высоты», которые царь Соломон устроил в честь богини к востоку от Иерусалима (2-я Книга царств 23: 13). Она и богиня неба, поклонение которой вызывает гнев у пророка Иеремии в VI веке до н. э.: «Дети собирают дрова, а отцы разводят огонь, и женщины месят тесто, чтобы делать пирожки для богини неба и совершать возлияния иным богам, чтобы огорчать меня» (Иеремия 7: 18).

Иеремия также описывает народное сопротивление попыткам бороться с культом Ашеры: «Но непременно будем делать все то, что вышло из уст наших, чтобы кадить богине неба и возливать ей возлияния, как мы делали, мы и отцы наши, цари наши и князья наши, в городах Иудеи и на улицах Иерусалима, потому что тогда мы были сыты и счастливы и беды не видели. А с того времени, как перестали мы кадить богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода» (Иеремия 44: 17–19).

Мифология Месопотамии

Во второй части путешествие Лилит в Шумер показывает неразрывную связь между древнееврейской и месопотамской мифологией.

Лилит сама появилась на свет в Шумере, впервые возникнув в истории в стихотворении третьего тысячелетия до нашей эры «Инанна и дерево Хулуппу». В нем демоница по имени Лилит устраивает себе жилище в стволе священного дерева – эта история имеет общие элементы с более поздним мифом из Книги Бытия.

Библейская история об Эдеме также имеет общие мотивы с повествованием об Энкиду и Шамхат в эпосе о Гильгамеше (ок. 2100 года до н. э.). Ноев потоп предвосхищают стихи о Гильгамеше, а история Каина и Авеля имеет отчетливую связь с соперничеством между земледельцем Энкимду и пастухом Думузи за руку богини Инанны.

Мое предположение, что Ашера первоначально была богиней Урука, основано на сходствах и перекрестной идентификации великих семитских богинь Ашеры, Астарты, Иштар и Инанны, а также шумерской надписи 1750 года до н. э., описывающей богиню Ашратум как жену бога Ану. Ашера не обладает всеми качествами Инанны, но обеим принадлежит эпитет Царицы Небесной, и обе связаны с планетой Венера.

Жрица в Уруке вдохновлена Энхедуанной (род. в 2286 году до н. э.), верховной жрицей богини луны Нанны в Уре и первым в истории автором, известным по имени. Ее изысканные, сокровенные гимны, посвященные Инанне, отражают глубину женской преданности божественному женскому началу более четырех тысяч лет назад.

Спуск Лилит в подземный мир (Шеол в древнееврейской традиции, Кур в Шумере) вдохновлен поэмой «Нисхождение Инанны в нижний мир» (1900–1600 годы до н. э.), в котором Эрешкигаль, царица подземного мира, подвешивает тело своей божественной сестры на крюк, вбитый в стену.

Проклятие Ханаана

История о том, как Ной проклял своего внука Ханаана и всех потомков его, обрекая их на рабство, является одной из самых странных в Библии. Смысл понятен: оправдать порабощение израильтянами (потомками Сима) хананеев (потомков Ханаана). Но чем же Ханаан заслужил такое ужасное наказание? Из библейского описания можно лишь понять, что отец мальчика увидел его деда нагим: «Ной начал возделывать землю и насадил виноградник; и выпил он вина, и опьянел, и лежал обнаженным в шатре своем. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет взяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего. Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его, и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Книга Бытия 9: 20–25).

В иудейском Писании выражение «видеть» или «открыть» чью-либо наготу служило эвфемизмом для полового акта – это значение разъяснено в Книге Левит 20: 17. Раввины третьего века в Вавилонском Талмуде сходились во мнении, что Хам либо предался содомскому греху с Ноем, либо кастрировал его. В «Иудейских мифах» Роберт Грейвс и Рафаэль Патаи утверждают, что из повествования в Книге Бытия был вырезан важный фрагмент, что сделало менее явным мифологическое происхождение этой истории и ее сходство с современными ей хеттскими и греческими сюжетами о кастрации отцов сыновьями. Проклятие за гнусное преступление падает на Ханаана, поскольку Хам уже получил благословение Господа (Книга Бытия 9: 1).

Иезавель

Ни одной женщине в Библии не доставалось столько ненависти, сколько Иезавели, царице Израиля IX века до н. э. Три тысячи лет после смерти ее имя остается синонимом аморальности, злокозненности и распущенности. Но в чем же состоит главное преступление Иезавели? Ответ, возможно, дает пророк Илия, требуя от царя Ахава: «Теперь пошли и собери ко мне всего Израиля на гору Кармил, и четыреста пятьдесят пророков Вааловых, и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели» (3-я Книга Царств 18: 19).

Иезавель поклонялась богине Ашере, которую очерняли и удаляли из еврейской истории авторы Книги Царств, писавшие через три столетия после тех событий. Последовавшее далее сражение между израильтянами, которые исповедовали политеизм и монотеизм, на горе Кармил будет иметь тяжкие последствия для царицы, поклонявшейся богине.

Конечно, Иезавель не святая. Она истребляет пророков Яхве и подставляет безобидного Навуфея, чтобы заполучить его виноградник. Но в этом она не отличается от Илии, который истребляет пророков Ваала. Почему бы ей не быть столь же страстной, столь же преданной своей богине, как Илия был предан Яхве?

Это и есть та Иезавель, которую я хотела описать: властная и злопамятная царица, самозабвенная жрица и, пока все не пошло прахом, любимая невеста и надежда Израиля на будущее, описанная в 44-м псалме, который, как считается, отмечает ее брак с царем Ахавом: «Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом; в испещренной одежде ведется она к Царю; за нею ведутся к Тебе девы, подруги ее, приводятся с весельем и ликованьем, входят в чертог Царя».

Арамейские имена

В пятой части я везде использовала арамейские имена: Иешуа вместо Иисуса, Мариам вместо Марии, Иегуда вместо Иуды и прозвище Кифа (от арамейского слова «камень») вместо Петра.

Гностические евангелия

На пятую часть большое влияние оказали Гностические евангелия – собрание рукописей, открытое в египетском Наг-Хаммади в 1945 году. Эти тексты, написанные в первые века христианской эры, были запечатаны в тяжелом кувшине и захоронены в IV веке нашей эры, когда гностицизм – вера в божественную искру в каждом человеке и порочность материального мира – начал становиться опасной ересью.

Неудивительно, что эти писания дают совершенно иной взгляд на Иисуса, его учеников и раннее христианство, нежели евангелия Нового Завета.

Мне показался самым поразительным текст «Гром – Совершенный Ум», послуживший источником вдохновения для гимна, который Мариам бросает на ветер, когда впервые встречает Лилит в пещере близ Магдалы. Мы не знаем настоящего автора (авторство Мариам – моя выдумка), но гимн удивительным образом описывает божественную женскую фигуру, совершенно отсутствующую в более позднем христианстве. Он ошеломил меня, когда я прочитала его впервые. Строчка «я первая и последняя» бросает прямой вызов мужскому Богу, который говорит то же самое в Книге Исаии (44: 6). Но далее бесстрашно утверждается женское начало: преследуемое, затравленное и оклеветанное, но по-прежнему сильное. Мне этот текст показался словами самой пропавшей Ашеры, доносящимися через разлом в два тысячелетия.

Женская божественная фигура появляется в гностических текстах повсюду. Более того, некоторые гностики пришли к заключению, что природа Бога двойственна и включает как Отца, так и Мать. Последователи Валентина, теолога-гностика II века н. э., молились «Матери всего». Ученик Валентина Марк практиковал евхаристию, в которой вино означало кровь не Иисуса, а Матери, и молился, чтобы Ее благодать осенила пьющего; так я нашла источник альтернативной евхаристии Мариам для своего романа.

Мария Магдалина

Марии Магдалине в Гностических евангелиях отведено намного более значительное место, чем в Новом Завете. В Евангелии от Филиппа она описывается как партнерша Иисуса, которая целует его. В «Диалоге о Спасителе» Мария играет ведущую роль в беседах учеников. В Евангелии от Марии ее просят открыть учение, известное только ей.

Важное пояснение: в моей книге Мариам не является гностиком. Ее духовные верования коренятся в материальном мире, отражая более древние пути понимания божественной сущности, воплощенной в мире. Мое Евангелие от Мариам – вымышленное, и его не следует путать с гностическим Евангелием от Марии. Но меня тронули те аспекты гностических текстов, которые открывают разнообразие верований в эпоху раннего христианства, сохранение приверженности женской божественной сущности и значительно более равную роль женщин в тех движениях, которые, начиная со II века н. э., были объявлены еретическими. Вдохновленная этими древними текстами, моя вымышленная Мариам – самостоятельный пророк, несущий послание гармонии и любви к осязаемому миру от женского божества. Равная в учении и движении, создаваемом вместе с Иешуа, она является женской половиной целого, которое более полно отражает природу человечества, чем религия, состоящая из Бога Отца, Сына и бесполого духа (который занимает более высокое положение, чем любая из женщин). Разумеется, Мариам, осмелившуюся взять на себя власть, осуждают как блудницу – точно так же папа Григорий I в 591 году н. э. провозгласил проституткой Марию Магдалину: проверенный временем способ принизить или очернить женщину.

Другой гностический текст, обнаруженный в 1773 году, послужил основой для изображаемого мной конфликта между Мариам и Кифой. В «Пистис София» воскрешенный Иисус объясняет ученикам тайну божественной женской фигуры, Софии. Вклад Марии в обсуждение заслуживает благословения от Иисуса, но Петр недоволен. Он жалуется, что Мария «отобрала возможность» и не дает говорить никому из мужчин. Мария не принимает обвинение. Она признается Иисусу, что боится Петра, потому что тот угрожал ей и «ненавидит наш пол».

В Евангелии от Фомы Петр пытается изгнать Марию, заявляя, что «женщины недостойны жизни». В Евангелии от Марии Петр впадает в гнев, когда узнает, что Иисус дал Марии тайное учение, в котором самому Петру было отказано.

Конфликт Марии и Петра отражает битву, составляющую основу моего романа: между мировоззрением, которое базируется на равенстве и гармонии между полами, и противостоящим ему мужским желанием господствовать над женщинами и считать их неполноценными.

Хрестос, не Христос

В первые годы после смерти Иисуса в греческом мире он был известен как Хрестос (добрый человек), не Христос (помазанник). Об этом исходном написании свидетельствуют многочисленные документы, в том числе два из самых ранних кодексов Нового Завета – Синайский кодекс и Ватиканский кодекс. Римский историк II века н. э. Тацит описывает, как Нерон обвиняет хрестиан (а не христиан) в великом пожаре Рима. Надписи на гробницах во Фригии, датированных III веком, описывают умерших как «хрестиан».

Своим знакомством с эпитетом «Хрестос» вместо «Христос» я обязана замечательному роману Роберта Грейвса «Царь Иисус».

Иисус и София

София – это греческая версия Хокмы, женского олицетворения мудрости в иудейском Писании. Она является предметом страсти Соломона в «Книге премудрости Соломона» и говорит собственным голосом в восьмой главе Книги Притч. София / Хокма – наследница Ашеры, эхо утраченной богини в новом монотеистическом мире, а теперь – одна из сущностей Бога, Духа Божьего или Святого Духа, переставшая быть самостоятельной богиней.

Однако в гностических писаниях она отчасти возвращает себе прежнюю независимость. Здесь Иисус представляется посланцем Софии. Это ее мудрость он несет человечеству, а не свою. Как отмечает библеист Элизабет Шюсслер Фиоренца, это объясняет иначе непонятные высказывания в Евангелиях от Луки (12: 10) и Матфея (12: 32), что может быть прощена хула против Иисуса, но не против Святого Духа (Софии).

В Новом Завете сохранился и еще один намек на связь Иисуса с утраченной богиней: при крещении, описываемом во всех четырех Евангелиях, голос с небес провозглашает: «Ты – сын мой возлюбленный, в котором мое благоволение» (Марк 1: 11). В то же время Святой Дух нисходит на Иисуса в виде голубя – древнего символа Ашеры и Богини-Матери во всей восточной части Средиземноморья.

Библейские источники

«Природа правителей», Евангелие от Марии, Евангелие от Филиппа, «Гром – Совершенный Ум», Евангелие от Фомы, «Диалог о Спасителе», «Три формы первой мысли» – все из библиотеки Нах-Хаммади; «Пистис София» из Библиотеки гностического общества; полные свитки Мертвого моря.

Все цитаты из Библии приведены по пересмотренной стандартной версии [1].

Благодарности

Лилит впервые позвала меня весной 2019 года. Я занималась исследованиями для другой книги, но яростная и мстительная первая женщина оказалась очень настойчивой, поэтому я сказала своему агенту Элле Кан, что сначала хочу по-быстрому сочинить небольшой роман. Вскоре после того, как я приступила к работе, началась пандемия коронавируса, и в этом чуждом, изолированном мирке Лилит обрела власть, вырвавшись за установленные мной изначально ограниченные рамки, чтобы пролететь шесть тысяч лет человеческой истории, держа в руках судьбу всего мира.

Первая и главная моя благодарность – Элле, которая ответила: «Давай» – и больше не спрашивала, что случилось с той более разумной, потенциально коммерчески успешной книгой, которую я отбросила ради своей требовательной героини. Я не смогла бы написать «Лилит» без поощрения и острого взгляда Эллы, без ее аккуратных подсказок, где я сбилась с пути и как найти тропинку, способную вывести меня из дебрей. Спасибо тебе, Элла, за мудрость.

Я бесконечно благодарна редактору Лорен Парсонс, чьи страсть и ви́дение этой книги окрыляли меня. Также хочу сказать спасибо Викки Бланден за неизменное стремление к точности и всем сотрудникам «Ледженд пресс», в особенности Дитте Леккергард, терпевшей мои бесконечные правки, и Оливии Леметр и Люси Чемберлен за энергичную поддержку.

Я в восторге оттого, что книга будет опубликована в США, Германии и Турции, и благодарна упорству агентов Эллисон Хеллегерс, Антонии Фриц и Айшенур Мюслюманоглу, которые нашли лучшие дома для Лилит. Глубочайшая благодарность редакторам Корделии Борхардт, Холли Ингрем и Кюршад Кызылтуг за бесценные подсказки.

Прекрасную обложку нарисовала Сара Уитакер. Я преклоняюсь перед ее талантом уловить суть романа и воплотить идею в столь выразительном и привлекательном виде. Горжусь, что ее работа украшает первое издание моей книги.

Еще раз спасибо Полу: более проницательного и воодушевляющего первого читателя я не могла бы себе и пожелать. Спасибо Саре и Карен, подругам по прогулкам с собаками и специалистам по распутыванию сюжета, и, разумеется, Лоле, Винни и Брирли, без которых наши еженедельные сеансы терапии и проработки сюжета никогда бы не состоялись.

Я в огромном долгу перед множеством ученых и переводчиков, чьи работы осветили или вдохновили различные моменты этой книги. Наиболее заметны в их ряду Ив Вуд-Лэнгфорд, чья поразительная книга «Эдем. Погребенное сокровище» познакомила меня с антитринитарным взглядом на библейский миф об Эдеме; революционная «Еврейская богиня» Рафаэля Патаи, все работы Элейн Пейджелс о Гностических евангелиях, но в особенности – «Адам, Ева и змий»; «Анатомия Бога» Франчески Ставракопулу; «Святое женоненавистничество» Эйприл Деконик; «Была ли у Бога жена?» Уильяма Девера; «Когда у Бога была жена» Линн Пикнетт и Клайва Принса и «Женщина с алебастровым сосудом» Маргарет Старберд.

Эпиграф ко второй части вдохновлен переводами Гезы Вермеша и Уилфреда Уотсона манускрипта 4Q184 из свитков Мертвого моря, обнаруженного в пещерах Кумрана в 1952 году.

Гимн, который цитирует моя верховная жрица в Уруке, вдохновлен стихами Энхедуанны и другими шумерскими текстами, переводы которых приведены в книге Бетти Де Шонг Мидор «Инанна, госпожа с огромным сердцем» и в «Инанне, царице неба и земли», написанной Дайан Фолькштайн и Сэмюэлем Ноем Крамером.

Эпиграф к пятой части и гимн, который Мариам произносит на утесе в Магдале, вдохновлен текстом «Гром – Совершенный Ум» из библиотеки Наг-Хаммади в переводе Хэла Тауссига, Марвина Майера, Уиллиса Барнстоуна и Джорджа Макрея. Молитва Мариам «Я первая мысль» вдохновлена «Тремя формами первой мысли», в переводе Джона Тернера.

Об авторе

В прежней жизни Никки Мармери работала журналистом в финансовых изданиях. Теперь она пишет художественную литературу в небольшой деревне в окрестностях Амершема, где живет с мужем и тремя детьми. Ее первый роман, «В чужих морях», вошел в список финалистов премии Общества исторических романов в номинации «Новый роман» и отмечен книжным клубом «Общество приключений» Фонда имени Уилбера и Нисо Смит.

Страница автора: https://nikkimarmery.com/

Сноски

1

В настоящем издании использован синодальный перевод на русский язык.

Content

Никки Мармери
Лилит

Часть первая. Рай

В начале

Я – господин твой!

Имя Его

Красное море

Кость от костей моих и плоть от плоти моей

Змей

Вкусите – и вы будете как боги

Искушение Адама

Изгнание

Часть вторая. Шеол

Идумейская пустыня

Да будет свет!

Они будут как боги

Возвращение в Эдем

Дочь луны

Божественный сад

Новый рай

Лепешки для Царицы Небесной

Как убить богиню?

Ступай в Шеол

Смиренная

Мои зубы могут крушить камень

Я здесь, чтобы ты могла умереть

Мой плод дороже золота

Часть третья. Потоп

Кара и спасение

Словно зефир

Каждой твари по паре

Запечатанный кувшин

Нерушимые узы

Обет

Гора Арарат

Потомки Ноя

Роща

Арадка

Проклят Ханаан

Разве я не проявил милосердия?

Исход

Возвращение врагов

Всех надо спасти

Часть четвертая. Самария

Мои дети

Пляски девиц Силомских

Оракулы

Сидон

Та, что ходит по морю

Дай мне знак

Слава твоя останется в поколениях

Золотой век

Праздник урожая

Суд над Навуфеем

Псы и шакалы

Бесплодная затея

Разве я не израильтянка?

Победа Илии

Она станет матерью народов

Часть пятая. Пророк

Магдала

Скроется, когда появишься ты

Совершенный Ум

Разлученные половины

Пекло

Говоришь о рае, думаешь о Дамаске

Я женщина взывающая

Пустой сосуд

Обычные уловки

Ученицы

Славься, Артемида Эфесская!

Возьми постель твою и ходи

Помазанник

В Гефсиманском саду

Вечеря

Евангелие от Мариам

Погребенное сокровище

Часть шестая. Мой конец – мое начало

Землетрясение

Возвращение

Древо жизни

Отвоеванный рай

От автора

Исторические справки

Благодарности

Об авторе

Сноски