Лёд

Глава 1

— Менты позорные, где моя пайка⁈ — Я три раза стукнул по решётке жестяной, измятой кружкой. Мало того, что тут кормят из рук вон плохо, так еще и график приема пищи не соблюдают! Где все эти правозащитники, что за правами заключенных следят? — Жрать давай!

В конце коридора послышался скрип открываемой двери, и вскоре перед дверью камеры появился недовольный полицейский сержант которого звали Конор Шеймос. По помятой форме и такому же лицу, было видно, что сержант славно провел время в комнате отдыха дежурного персонала, а попросту продрых всю свою смену.

— Опять вы буяните мистер Волков — Осуждающе покачал головой сержант, по привычке потянувшись к деревянной дубинке на боку, но вовремя отдернув руку — Спали бы себе спокойно, чего кричать то? Меня разбудили, остальных заключенных тоже, а между тем время то раннее.

Я тут на особом положении, и камера у меня одиночная, тогда как другие забиты словно бочки для селедки, и не бьют меня почем зря как других подследственных, и даже одеяло у меня есть! Не камера, а суперлюкс! Правда тут сыро и воняет навозом, от соседства с полицейской конюшней, ну так мелочи это, по сравнению с вышеперечисленными плюсами.

— Как спать на голодный желудок Конор? — Возмутился я — Где моя баланда⁈

— Ну какая баланда? — Обреченно вздохнул Конор — Вам же из ресторана еду приносят. Вот честное слово, я уже, наверное, больше чем вы жду того момента, когда вы под залог выйдите. Беспокойный вы сиделец.

— Ага, и по почкам настучать мне нельзя, и в рыло дать тоже — Сочувственно покивал я головой, делая вид, что понимаю проблемы вертухая. — Как раньше. Во времена-то были, не то что сейчас.

— Ну чего вы опять начинаете? — Надулся ирландец — Было и было, чего-старое-то поминать?

А как такое забудешь? Я всю эту эпопею с возвращением с Северного полюса до конца жизни вспоминать как страшный сон буду! Да и не закончилась она, история эта, хотя уже близка к своему логическому концу.

После боя с Соверсом и его чернокожими слугами, наша троица продолжила свой путь. Ричард был ранен, и несмотря на то, что храбрился и уверял нас в том, что сможет сохранить темп, на долго его не хватило. Выручили нас нарты команды Соверса. Перевернутые на бок, те что служили укрытием стрелку, погибшему первым, мы поставили на полозья, а вскоре нашли и вторые, которые оставленные без присмотра собаки оттащили до очередного поля торосов. Рассортировав и перегрузив припасы со всех трех саней, мы почти на две трети разгрузили одни нарты, после чего их занял Ричард. С того самого дня началась наша гонка со смертью.

Погода как будто сошла с ума, она то портилась, то радовала нас ясными и безветренными, но короткими часами, однако лед становился всё более не стабилен. Но ждать пока погода наладится было нельзя, это грозило нам большими неприятностями. В этих широтах у человека, который будет дожидаться, пока лед станет совершенно безопасным, мало шансов продвинуться далеко. Путешествуя по полярным льдам — хочешь не хочешь, приходится рисковать. Часто выбор оказывается не велик: утонуть, если продолжишь путь, или умереть от голода, если остановишься. Территория, по которой мы шли, была совсем недавно открытым морем, и достаточно было хорошего ветра любого направления, кроме северного, чтобы она стала им снова, достаточно сильный же северный ветер мог привести к образованию торосов, и поверхность полыньи стала бы напоминать хаотически торчащие в разных направлениях осколки стекла. Пока нам везло, но везение не могло длиться вечно.

На третий день, на нашем пути оказалась непроходимая полынья. Наши безуспешные попытки пересечь эту внезапную преграду окончилась тем, что одна из упряжек оказалась в воде и спасти мы её не смогли. В этот раз никто из нас не рискнул идти первым, и Тупун, выбрав самые легкие нарты пустил собак одних бежать по молодому льду, мы же стояли на краю полыньи и смотрели на результат. Ровно по середине нарты провалились, увлекая за собой собак, а у нас не было никакой возможности даже подойти к ним. Ситуация становилась критичной, мы не могли даже воспользоваться куском относительно твердого льда для переправы, так как полынья была затянута ледяной коркой. Почти шесть часов мы искали выход из ситуации, пока не поменялся ветер. На наших глазах полынья сдвинулась, ломая тонкий лед, и в итоге нам всё же удалось обойти её и отправиться дальше.

Как будто мало нам было неприятностей, на очередном ночном привале я обнаружил, что рана Ричарда воспалилась, у лыжника начался жар. На его несчастье ящик с медикаментами был как раз на тех нартах, что утонули, и помочь ему я почти ничем не мог. Нам оставалось только еще больше ускорится, чтобы попытаться отыскать помощь на мысе Колумбия, где находился стартовый лагерь американцев.

Вскоре появились и первые признаки того, что мы на правильном пути. Наш путь не раз пересекали свежие медвежьи и заячьи следы, вокруг виднелось многочисленные следы песцов. Борясь со льдом и временем, которое было не на нашей стороне, мы продолжали мучительный путь к суше.

Когда мы достигли края ледниковой кромки Земли Гранта, и покинули лед Северного Ледовитого океана, мы были полностью измождены. У меня, как и при достижении Северного полюса сил радоваться уже не осталось, и только Тупун, упав на колени принялся раз за разом кланяться, повернувшись в сторону Полярного моря, и не преставая повторял на инуитском языке какую-то молитву. До суши оставалось всего около тридцати километров.

На кромке ледника мы провели сутки, восстанавливая силы, выдохлись все, и мы с Тупуном и собаки. Хотя Ричарду и становилось хуже, отдых нам был крайне необходим. В этот же день, который мы потратили на восстановление сил, установилась ясная и солнечная погода, температура воздуха поднялась до небывалых минус семи градусов.

На следующее утро выйдя из иглу после сна, и взглянув на океан я застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от увиденного. Лед вскрылся, превратив пройденную нами дорогу в одну гигантскую полынью, посреди которой плавали отдельные льдины! Мы успели в последний момент!

— Духи помогли нам, потому что мы за них отомстили! — Тупун тоже смотрел на огромное разводье, его глаза горели фанатичным блеском — Они отвлекали дьявола, пока мы шли!

Вскоре мы продолжили свой путь. Погода оставалась ясная и солнечная, солнце, уже жаркое, нестерпимо палило и слепило глаза. Идти навстречу солнцу было практически невозможно — так беспощадно жгли его лучи. В восемь часов утра следующего дня, мы достигли мыса Колумбия, и дошли до стартового лагеря американской экспедиции. Возвращение с полюса потребовало от нас семнадцати переходов, а все путешествие от суши до полюса и обратно уложилось в шестьдесят два.

Стартовый лагерь американцев состоял из небольшого домика, построенного из камней и пустых упаковочных ящиков от снаряжения и пеммикана, размером три на три метра, и продовольственного склада, сложенного из камней неподалеку от него. Ни одного человека в лагере не было. Как не было и медикаментов!

— Чёрт! — Трижды осмотрев имеющиеся в лагере припасы, я в отчаянии пнул ногой основание склада — Что за идиоты⁈ Кто же так базы устраивает⁈

— Ничего, я продержусь — На красном от высокой температуры лице Ричарда появилась слабая улыбка — Главное, что мы уже на земле!

— Да нехрена ты не продержишься! — отмахнулся я от американца — От мыса Колумбия до нашей зимовки в Гренландии больше трёхсот километров по пересеченной местности, по ледникам, да еще пролив надо будет перейти. А если там такая же каша, как и тут? Мы можем там зависнуть на несколько дней, ожидая нормального льда для перехода! Даже при благоприятных условиях переход займет не меньше десяти дней. Ногу хочешь потерять или от заражения крови умереть?

— И что ты предлагаешь — Ричард больше не пытался храбрится — Какой выход?

— Где-то неподалеку должен стоять корабль американцев — Немного подумав неохотно ответил я, этот вариант мне не нравился, но похоже другого выхода не было — Только там мы сможем найти помощь. Там должны быть медикаменты и необходимые инструменты. Нужно идти туда. Когда дойдем, я отправлю Тупуна в наше зимовье предупредить о том, что с нами всё в порядке и где нас искать. А дальше… Дальше несколько вариантов. Если тебя нормально прооперируем, и ты быстро восстановишься, уйдем на нашу базу сами, или если с «Единорогом» всё в порядке, как только лед тронется они нас подберут. В крайнем случае уйдем с американцами до ближайшего порта.

— Плохая идея, учитывая, что случилось с Соверсом, и инцидент в стойбище — Криво усмехнулся Ричард. — Корабль — это американская территория, и на нем действуют законы США.

— Есть другие? — Я ткнул пальцем в ногу лыжника — Альтернатива только пристрелить тебя прямо сейчас, чтобы не мучился. По поводу Соверса, если будем держать язык за зубами, хотя бы временно, пока мы на судне, то всё будет в порядке. Нарты мы нашли возле полыньи, людей там не было, утонули, наверное, при переправе. По поводу ордера на мой арест… Не думаю, что без Рона кто-то про него вспомнит, ордер я забрал и уничтожил. Чёрт… Ты прав, могут возникнуть проблемы, но как по-другому поступить?

— Уходи. До корабля меня довезет Тупун. — Предложил Ричард — А ты спокойно вернёшься на зимовье.

— А если у них на корабле нет врача? — Я тяжело вздохнул — Судя по дневникам Мэйсона, один из погибших как раз и был доктором. Тебе требуется операция, без этого, даже если тебя лекарствами по самые помидоры накачают, ты не выживешь. Возможно у них есть второй врач, но имеем ли мы право рисковать? Да и не доверяю я этим корабельным докторишкам, только и могут, что кровь пускать и ртутью сифилис лечить. Я сам проведу операцию.

— Тебя арестуют — Напомнил мне Ричард.

— Арсений обещал разобраться с обвинениями старшего Соверса, ты сам знаешь, что там всё шито белыми нитками. Да и вы с Чарли свидетели со стороны защиты. Если ещё найди Адама и Джо, то обвинение вообще рассыплется стопроцентно. — Я успокаивал больше себя, чем Ричарда — Главное молчать про обстоятельства гибели Рона, иначе нам туго придётся.

— Подвел я тебя Сидор, сильно подвёл… — Ричард понуро опустил голову — Если бы не я, ты был бы уже в Гренландии, и праздновал бы победу, а теперь ты можешь попасть в тюрьму.

— Подвел — Не стал отрицать я очевидные вещи — Но ты же меня из этой задницы, куда мы попали по твоей милости и вытащишь! Иначе зачем нужны друзья?

Мы продолжили свой путь. Маршрут я выбрал вдоль побережья. На карте, которую мы нашли в вещах Соверса, стоянка «Линкольна» была обозначена возле мыса Шеридан, находящегося на острове Эльсмир. От мыса Колумбия до стоянки корабля нас отделяло сто сорок километров. За один форсированный переход, который длился восемнадцать часов, преодолев при этом почти половину пути, мы добрались до мыса Хекла, а еще за один такой же — достигли «Линкольна». Мы торопились, Ричард сдавал прямо на глазах.

Когда, обогнув мыс, я увидел стоящее во льдах маленькое черное суденышко, развернувшее свой нос к Северному полюсу, у меня тревожно забилось сердце от нехорошего предчувствия, только вот пути назад у нас уже не было. И предчувствия меня не подвели.

День прибытия на «Линкольн» выдался суетным и трудным. Нас встретил капитан судна по фамилии Берроуз и весь экипаж в полном составе, однако увидев плачевное состояние Ричарда, особых вопросов никто мне не задавал. Я с ходу попросил найти мне врача, а когда выяснилось, что его на судне нет, то я потребовал предоставить мне доступ к медицинским инструментам и медикаментам, а также попросил помочь подготовить больного к срочной операции. Ну а потом я работал, не смотря на смертельную усталость и обмороженные руки. Оперировал я почти три часа, а когда закончил, то попросту вырубился, присев на кушетку в кают-компании и мгновенно заснув. За всей этой суетой, я совсем упустил из вида своего инуита.

Еще до прибытия на корабль, я попросил Тупуна не заходя на судно и немедленно, пока стоит хорошая погода выйти в сторону зимовья русской экспедиции с моим письмом. Тупун так и сделал, только я не учел того, что «немедленно» в моем понимании и в понимании инуита разные промежутки времени. Вышел Тупун в путь только через несколько часов, а до этого успел посетить небольшое стойбище канадских эскимосов, что обосновались недалеко от корабля. Это были те самые инуиты, которых экспедиция Соверса наняла для прокладки маршрута на мыс Колумбия и обустройства там временного лагеря, и которым за время зимовки знатно досталось от покойного начальника экспедиции.

Пока я оперировал Ричарда, в маленьком стойбище вовсю набирал обороты праздник и чествование героя! Не меня, если кто не понял, а Тупуна. Того самого охотника, который отомстил за духов, и убил злого белого человека! Что же, на корабль он не заходил, с американцами не общался, а про инуитов я ему ничего не говорил, так что обещание инуит выполнил. Только вот другие инуиты ничего мне не обещали!

О смерти Рона Соверса и обстоятельствах его гибели американцы узнали к утру. Разбудили меня совсем даже не вежливо, и уже через несколько минут, заспанный и ничего толком не соображающий я сидел перед кипящим от праведного гнева капитаном.

Берроуз допрашивал меня почти целый день. В малейших подробностях я рассказал ему о ходе русской экспедиции, обнаружении лагеря Соверса и последовавших за этим событиях. Я ничего не скрывал, ибо в этом попросту отпала всякая нужда, но мне не поверили. Доказательств нашей вины у капитана было более чем достаточно, а вот я ничего в свою защиту кроме своих слов привести не мог.

Дневник Мэйсона остался у Арсения, свои нарты мы утопили в полынье, Тупун сбежал, зато мы пришли на корабль на нартах американцев, пробитых пулями, с имуществом их экспедиции и по показаниям канадских инуитов, мой эскимос всем и каждому рассказал, что лично зарезал Рона Соверса…

Меня заперли в трюме, а в погоню за Тупуном американцы срочно снарядили отряд. Не догнали… И правда, как им было тягаться с коренным эскимосом в родной для него стихии?

Следующие три месяца вначале я один, а потом в компании с выздоровевшим Ричардом мы провели в тесной коморке плотника в трюме на американском корабле. Капитан арестовал преступников для передачи их властям. «Единорог» за нами так и не пришел…

Уже по прибытии в Нью Йорк, нас передали полиции, после чего мы оба и оказались в этом участке. Еще три недели я познавал все прелести того, что значит быть подследственным в Америке конца девятнадцатого века.

Нас бросили в тесную, битком забитую людьми камеру, и казалось попросту про нас забыли. Возмущаться и требовать русского консула или адвоката было бессмысленно, много раз я получал деревянной дубинкой от того же сержанта Конора, когда пытался качать права. В итоге у Ричарда открылась рана, и он снова слег.

Ситуация изменилась только неделю назад, когда совершенно неожиданно, нас, уже потерявших всякую надежду вытащили из общей камеры и разделили. Ричарда увезли в больницу, а я получил отдельное жильё. Объяснение таких изменений в нашей судьбе оказалось простым — во всех газетах Нью Йорка вышли статьи о покорении русскими Северного полюса! И завертелось! Нашелся консул, взяв все расходы по содержанию и моей защите на себя, два адвоката начали посещать меня ежедневно, готовя документы для того, чтобы меня выпустили под залог, а отношение полицейских стало предельно уважительным. Завтра суд, и надеюсь моё почти четырехмесячное заключение закончится!

Глава 2

Серое утро пробиралось сквозь решётки на узких окнах моей камеры, и тусклый свет едва касался мокрых, заплесневелых стен. Камера напоминала могилу — сырая, глухая, пропитанная запахом плесени, нечистот и страха. Здесь не было времени, только день, похожий на ночь, и ночь, неотличимая от дня. Над головой привычно скрипели тяжёлые балки, полицейский участок ни когда не пустовал, а под ногами — глиняный пол, вспухший от подземных вод. Вместо матраса у меня прогнивший тюфяк, в котором полно вшей. К этим постоянным спутникам арестантов, как и к бегающим по камере крысам, я уже привык. Почесав покусанное насекомыми тело, я откинул в сторону одеяло и потягиваясь сел на нарах. Блин, как же это классно, спать вытянувшись в полный рост, даже в этом мрачном склепе! В прошлой моей камере таких условий не было. Как вспомню, так вздрогну!

Когда месяц назад нас с Ричардом привели и запихнули в тесную камеру, там уже сидело восемь человек, несмотря на то, что нар было всего четыре. Мы с моим подельником соответственно стали девятым и десятым обитателями этой следственной камеры. Спать приходилось сидя, прижав колени к груди, чтобы хоть как-то согреться.

Подследственные — и мальчишка карманник, и пожилые бродяги, и несколько молчаливых и мрачных убийц из Нью-Йоркских банд — ютились тут плечом к плечу, словно пассажиры переполненного плацкартного вагона. Их вина не была ещё доказана, но наказание уже началось, потому что к подследственным тут отношение точно такое же, как и к осужденным преступникам. Впрочем, не виновных тут не было по определению, если человек попадал сюда даже случайно, у него было мало шансов в скором времени увидеть свободу. Так что разницы не было, можно сказать, что к нам относились даже хуже, чем к зекам. И наказания за нарушения режима содержания, к ним применялись те же самые, что и к осужденным.

В первый же день, когда я по незнанию орал и требовал адвоката с консулом, меня знатно отмудохали дубинками трое охранников, да так, что я едва дышать потом мог! Второй раз по мимо звездюлин, меня заковали в цепи, причем руки приковали к ногам, и я просидел в позе «знак вопроса» целые сутки, причем на хлебе и воде! В третий раз, кроме уже привычных побоев, цепей, урезания рациона и морального унижения, я был отправлен в карцер на три дня. Просидев в холодной и мокрой яме, где не было и намека на дневной свет, весь срок наказания, я стал умнее и сделал для себя выводы, что качать дальше права у меня попросту не хватит здоровья, после чего смирился и угомонился. Да и жрать в те дни мне хотелось просто нестерпимо, так я не голодал даже в самые трудные дни своих экспедиций.

Пищу — если это можно было назвать пищей — разносили в жестяных мисках: водянистый, пресный суп с кожурой картофеля и ломоть чёрствого хлеба. Воду пили из общей ржавой кружки. Столовые приборы нам не полагались, баланда выпивалась прямо из миски. Только однажды, в похлебке Ричарда нашелся кусочек варенного мяса, и мы долго гадали, крыса это, или мышь, случайно попавшая в котел. О том, что арестанту специально положили кусок настоящего мяса, не могло быть и речи!

А ещё нам повезло, что в камере мы оказались с Ричардом вместе. Сидевшие там мужики провели в такие условия уже много месяцев в ожидании суда, и были озлоблены до предела. В тот день, когда я в первый раз отхватил от охранников, пользуясь моим беспомощным положением меня попытались ограбить двое сокамерников, чтобы отобрать пайку, куртку и ботинки. Зря они так конечно… С трудом, но мы с Ричардом тогда отбились, хотя боец из меня был никакой, да и то, можно сказать нам тогда сильно повезло. Нападавшим помешал священник, который совершал обход камер.

Я прекрасно понимал, что отступили местные бандиты временно, и нового нападения ждать долго не придётся. Все в камере отдавали этим двоим половину своего хлеба, а парнишка карманник, к тому же стал объектом их извращенной фантазии, превратившись практически в их покорного раба, с которым они делали всё, что им было угодно. Нужно было действовать.

Той же ночью, скрепя зубами от боли в побитом теле, я разбудил лыжника, шепотом объяснил ему свой план, и мы приступили к его реализации.

Доставшемуся мне бандиту, который безмятежно спал в углу своих нар возле окна, я с разбегу пробил ногой в голову, как по футбольному мячу, не заботясь о последствиях, Ричард поступил ровно так же со вторым, а затем, не дав противникам прийти в себя, мы долго и жестоко били и пинали их на грязном полу камеры. На крики и шум никто из охранников так и не явился, чтобы нам помешать, и избиение мы прекратили только тогда, когда полностью выбились из сил. В это время другие сокамерники забились в дальний угол нашего зиндана и молча наблюдали за экзекуцией, не пытаясь вмешиваться. Как мы их не убили тогда, я понять не могу до сих пор, наверное, сказалось мое плохое физическое состояние и то, что в головах этих ублюдков попросту не было мозгов, иначе серьёзных черепно-мозговых травм им было попросту не избежать. Бывшие хозяева камеры выжили, но очнулись только к утру.

С того самого дня, нас с Ричардом никто больше не беспокоил, все сокамерники старались держаться от нас подальше. И даже когда меня заковали в цепи, а потом и когда я попал в карцер, никто не осмелился напасть на Ричарда, оставшегося в одиночестве. Мы тоже не пытались устанавливать свои порядки, удовлетворившись достигнутым, того что нас не трогают, нам было достаточно. Когда побитые бандиты очухались и пришли в себя, иерархия в камере восстановилась, только мы были как бы отдельно от всех, и в итоге карманник не выдержал и вскрыл себе вены об ржавый гвоздь…

Я отогнал от себя страшные воспоминания, встряхнулся и принялся переодеваться в доставленный прошлым вечером костюм. Сегодня меня везут в муниципальный суд, для рассмотрения дела о залоге, и я надеюсь, что смогу навсегда покинуть это адское место.

В суд я ехал в тюремной карете, а попросту в железном ящике на колесах, который буксировали две крепкие лошади. Я ехал один, если не считать компании в виде двух полицейских сержантов, которые устроились на жестком сидении напротив меня. Руки мои были закованы в наручники.

Едва дверца кареты распахнулась, я чуть не ослеп от вспышек магния. Возле здания суда нас встретила огромная толпа людей, среди которых большинство было журналистами и фотографами.

— Мистер Волков, признаете ли вы свою вину⁈

— Сдохни убийца!

— Как там на Северном полюсе, господин Волков⁈

— Мошенник!

— Как вы относитесь к этим не справедливым обвинениям в ваш адрес⁈

— Чертов русский!

Мало того, что я чуть не ослеп, так ещё и оглохнуть мог в любой момент! От криков толпы у меня тут же разболелась голова. Меня вывели под руки, и куда-то повели, а я никак проморгаться не мог, чтобы избавиться от черных кругов перед глазами. На вопросы, угрозы и выкрики я не отвечал.

— Поторопитесь мистер Волков, мы долго их сдерживать не сможем! — Прокричал мне на ухо один из сержантов — Осторожнее, ступенька!

Мы поднялись по высокой лестнице, и вскоре шум за нашими спинами прекратился, наша троица вошла в здание суда. В холе меня уже встречали оба моих адвоката.

— Как вы мистер Волков? — Сочувственно поинтересовался один из них. Этот юрист носил оригинальную фамилию Смит, и насколько я знаю был очень высокооплачиваемым специалистом — С вами всё в порядке?

— Да зашибись! — Выдохнул я, переводя дух — Свежим воздухом подышал, уже хорошо! Тюрьма знаете ли такое место, после которого даже посреди помойки будешь себя чувствовать, как будто на пляже Монако.

— Понимаю — Улыбнулся моей шутке Смит — Не переживайте, туда вы больше не вернётесь, всё уже согласованно, суд — сущая формальность. У черного хода нас уже ждет экипаж Российского посольства, скоро вы будите на свободе.

Суд и правда прошел быстрее, чем я мог даже предполагать. Меня завели в зал суда и поставили перед трибуной на которой сидел мужик в черной мантии. Он тут же ударил деревянным молотком по своему столу, объявляя заседание открытым, и прокурор зачитал предъявленные мне обвинения. Меня обвиняли в тех же самых преступлениях, что и до этого, только к ним ещё добавилось соучастие в убийстве Рона Соверса. Смит тут же встал, и заявил о том, что мы обвинения не признаем, и просим суд выпустить меня под залог на время судебного процесса. Судья недолго думая объявил, что сумма залога, учитывая тяжесть предъявленных мне обвинений, составит десять тысяч долларов США. Смит с готовностью согласился внести залог немедленно в кассу суда, и через пол часа я уже снова сидел в закрытом экипажа, только на этот раз уже на кожаном, мягком сидении, а на против меня, со знакомой улыбкой на лице устроился никто иной, как Арсений Фомин.

— Ну здорова, пропажа! — Арсений обнял меня, но тут же отстранился, сморщив нос — Ну и воняет же от тебя!

— А меня нюхать не надо, я тебе не ромашка! Зато живой! Грязь, знаешь ли не кровь, отмоется. У нас там в тюряге бани не было, больше месяца считай вшей кормил. — Усмехнулся я. Арсения я был очень рад видеть. — Дошли значит?

— Дошли, хотя понервничать пришлось — Кивнул головой капитан — А потом ждали тебя несколько дней в стартовом лагере, пока твой туземец не объявился. Ты кстати извини, что мы не смогли забрать тебя с американского корабля. Пролив вскрылся, и санную партию отправить не представлялось возможным, а «Единорог» знатно помяло ледоходом. Пока починились, пока то да сё, пока до мыса Шеридан дошли, «Линкольн» уже отчалил. Тупун, падла такая, твое письмо нам передал, а о том, чего сам натворил ни словом ни обмолвился! Если бы мы знали, что ты в беде, на вельботах бы до американцев дошли и отбили бы вас с Ричардом! О твоем аресте мы узнали только из прессы, когда зашли в Готхоб дать телеграмму о достижении полюса. Я, как только узнал, тут же приказал идти вслед за «Линкольном» в Америку, так что «Единорог» и все члены экспедиции тоже в Нью-Йорке. Как, впрочем, и фотоматериалы, дневники Мэйсона, признания команды Соверса в нападении, и прочая!

— Ого! Это офигеть какая хорошая новость! Кстати, что там с Ричардом? — Судьба друга, с которым нас разлучили меня волновала очень сильно.

— Семья Гроссов внесла залог. Две тысячи долларов. — Арсений прямо в экипаже закурил трубку, видимо пытаясь табачным дымом заглушить тюремную вонь, которой я благоухал — Его освободили ещё три дня назад. Сейчас он в частном пансионате на Манхеттене. Каким-то его родственникам он принадлежит. Навестим его завтра, если захочешь.

— Обязательно навестим, но сначала я как следуют отмоюсь, подстригусь и высплюсь — То, что Ричард тоже на свободе, уже радовало — А за меня залог кто внес?

— Залог был внесен частично за счёт корабельной кассы «Единорога», а частично за счёт посольства — Арсений ткнул в меня трубкой и продолжил — Наше правительство не могло позволить первому русскому человеку, покорившему Северный полюс гнить в американской тюрьме. Кстати, о снятии с тебя обвинений идут переговоры на очень высоком уровне, цени. Хотя суд всё же будет наверняка. Помимо государственного обвинителя в нем и частный будет участвовать, нанятый Соверсами. Впрочем, наши адвокаты тоже волки ещё те. Так вот… Кстати! Твой эскимос, ну приказчик, который, тоже тут. Он снял для тебя квартиру не далеко от посольства и сейчас ждет тебя там. Ушлый мужик, я тебе скажу, с полуслова намеки понимает!

— Бухать будем? — Я уже достаточно хорошо изучил Арсения, чтобы понять его мечтательный взгляд — А может дашь мне отдохнуть после тюряги, в себя прийти, отмыться?

— Я же говорю, ушлый твой Тимоха, только держись — Рассмеялся Фомин — В квартире есть ванна и она работает, бойлер топиться с утра, цирюльник тоже уже ждет. Праздничный ужин заказан из ближайшего ресторана на дом и будет готов через три часа. К тому времени как ты обратно в человека превратишься, и наши с «Единорога» подойдут. Должны же мы нормально отметить нашу победу⁈ Весь мир ликует и празднует, а мы, виновники этого торжества, даже по стопки за самих себя не выпили! Посидим тесной компанией, без посторонних, выпьем, поговорим, старое вспомним.

— А чего? Почему и нет раз так? — Напряжение, в котором я находился несколько последних месяцев начинало меня потихоньку отпускать — Я бы накатил грамм двести хорошего коньяка! А ужин из ресторана — это то, что надо! Я хоть последнюю неделю и питался нормально, но знаешь, есть даже хороший стейк в камере, где пахнет выгребной ямой, то ещё удовольствие.

Посольский экипаж остановился возле чёрного хода довольно внушительного доходного дома, и вскоре я был уже в арендованной для меня квартире.

— Слава тебе господи, Иссидор Константинович, вы живы-с! Как же я рад вас видеть! — Тимоха, который ничуть не изменился с нашей последней встречи, поджидал нас с Арсением на пороге квартиры. Весь его вид говорил о том счастье, которое он испытывает от встречи с хозяином — Извольте-с проходить в ваши апартаменты! Всё у нас готово, как вы любите! И комната ваша прибрана, ванна уже второй раз набирается, первая остыть успела! И самоварчик поставлен, и водочка на леднике остывает! Капустку квашеную я сам делал, тут такой не достать, эти ироды нормальной закуси не признают. На весь Нью-Йорк только два русских ресторана, пожрать нормально негде! Это где же такое видано⁈ Даже в Копенгагене, у немчуры, и то больше! Извольте-с пиджак ваш приму!

— Здорова Тимоха, я тоже рад тебя видеть! — Поздоровался я с приказчиком, ничуть не покривив душой — А чего это ты словоерсами заговорил? Завязывай давай, не люблю! А шмотки сразу в камине сожги, там вшей и блох полно, притащил с тюряги…

— Зачем жечь⁈ — Тимоха, осмотрев мой прикид, отрицательно покачал головой — Если из-за каждой вошки нормальную одежду жечь, то разориться можно! Не извольте-с беспокоится, прожарим, выведем, еще поносите костюмчик!

— Ну как знаешь — Пожал я плечами. И правда, чего я выделываюсь? Где я запасной возьму? Другой нормальной одежды у меня и нет вовсе, если не считать за такую тюк с мехами, что были на мне в день ареста — В ванну веди, да керосин притащи, голова тоже аж зудит от живности. И завязывай ссыкать, я тебе говорю! Нормально же раньше общались? Вот так и продолжай, как раньше!

— Как можно-с? — Похоже мои слова до обрусевшего инуита не доходили вообще — Вы же тепереча большой человек! Величина-с! О вас все газеты пишут! Я же со всем уважением-с! Ай бля! Больно же!

Последнее слова вырвалось у Тимохи непроизвольно, после того как я дал ему леща от всей своей пролетарской души. Задрал! Не люблю, когда передо мной пресмыкаются…

— Ха-ха-ха! — Арсений заржал как конь — Узнаю Сидора! Ты лучше с ним не спорь Тимоха! Каторжане, они люди опасные! Ты знаешь, что? Пока их благородие в опочивальню не отошли-с, себя в порядок-с приводить-с, аперитивчик нам организуй. По рюмашке! Видишь, барин гневаться изволит, нужно бы задобрить их сиятельство!

— Тоже в ухо хочешь⁈ — Я зло посмотрел на Арсения, но потом не выдержал, и тоже рассмеялся — Тащи чего сказано Тимоха! И правда, расслабится бы надо. И себе налей, не забудь. Выпьем за моё освобождение!

Водка ухнула в горло как в сухую землю, разливая по жилам приятное тепло, и расслабляя тело. Холодная, даже вкуса я не почувствовал. Арсений и Тимоха повторили мой маневр. Впервые за несколько месяцев я почувствовал себя под защитой и в безопасности. Может это чувство и обманчиво, но сейчас мне было на это глубоко плевать. Рядом мои друзья, и я знаю, что за меня они пойдут в огонь и в воду!

Глава 3

Я сижу на деревянной скамейке в душном зале муниципального суда. Здание суда стоит на Манхэттене, оно построенного в греко-римском стиле, с высокими потолками, сквозняками и тяжелыми шторами. Воздух пахнет смесью старого дерева, чернил и табака. Сейчас курить можно везде, даже прямо во время судебного процесса, и все этим пользуются, и мои адвокаты, и прокурор дымят без перерыва, под потолком клубы смока, хоть топор вешай. Передо мной — толстый судья в черной мантии, строгий и молчаливый, с печатью закона над головой. Лицо судьи покрыто испариной и выглядит нездоровым, очевидно с давлением у этого любителя пожрать не всё в порядке, сразу видно — долго не протянет, ходячая холестериновая бляшка. Сбоку — двенадцать присяжных, мужчин, все поголовно белых. Смит сказал мне, что в составе присяжных в основном мелкие буржуа: лавочники, мелкие чиновники, отставные солдаты, собственники небольших мастерских. Уважаемые люди, с безупречной репутацией, которым позволено вершить судьбы других. Женщин и чернокожих среди них естественно нет — в Нью-Йорке женщины и афроамериканцы сейчас не имеют права быть присяжными.

Я не знаю их. Их лица скупы на эмоции. Кто-то сдержанно следит за ходом дела, кто-то, кажется, уже решил мою судьбу. Объективно ли вынесут они свой вердикт? Возможно. Хотя тут, в Америке конца девятнадцатого века, от личности подсудимого тоже много чего зависит. Если вы — бедняк, иммигрант, чернокожий или ирландец — шансы на снисхождение гораздо ниже, чем у белого англосакса или еврея, а конкретно моё положение для них спорное. Я конечно знаменитый полярный исследователь, первым побывавший на Северном полюсе, доктор, ученый, но вместе с тем я русский! Я не имею американского гражданства, что приравнивает меня в их глазах к иммигрантам, к тому же обвиняюсь я в убийстве их соотечественника, который был моим прямыми конкурентом. Возможно, если бы не я, Волков позорный, то первыми на полюсе были бы американцы!

Прокурор и частный обвинитель говорят громко, обращаются к присяжным с пафосом и риторикой, как будто играют роль. Мои адвокаты от них не отстают, они тоже ведут себя уверенно, харизматично, но при этом, в отличии от оппонентов, стараются опираться на факты и доказательства. Не речи толкают, а серенады наперегонки поют! Умеют же, подлецы! Это у них талант, или такому специально учат где-то в юридическом университете? И самое главное все торопиться, как на пожар… Суд идет быстро, это первое и последнее заседание, никто не собирается затягивать его на годы, как в тех фильмах, что я когда-то видел! Суды переполнены делами, и заседания поставлены на поток, за дверью буквально очередь стоит из подсудимых и их защитников!

Присяжные не задают вопросов. Они смотрят, слушают, впитывают. Когда закончится суд, они уйдут в совещательную комнату, а нам останется только ждать. Час, два, ночь. Они вернутся и скажут всего два слова: «виновен» или «невиновен». Если скажут «виновен» — меня сразу уведут, а суд возьмет перерыв, для определения мне меры наказания, если прозвучит «невиновен», суд закончится сразу, и я выйду из него свободным человеком.

— Что оставалось делать мистеру Волкову, когда он увидел, как двое черномазых пытаются убить многоуважаемого Ричарда Гросса⁈ Американского гражданина, знаменитого полярника, нашу национальную гордость⁈ Что он должен был сделать, как поступить? — Смит прохаживается перед трибуной с присяжными, стараясь каждому заглянуть в лицо — Да то же самое, что сделал бы любой из вас господа, любой честный, храбрый и порядочный человек! Он немедленно оказал ему всю посильную помощь, рискнув своей жизнью! В поединке с этими грязными неграми он вышел победителем, при этом мистер Рон Соверс, о причастности которого к нападению своих слуг на уважаемого мистера Гросса мы тут говорить не будем, никак не пострадал. Он был предательски убить эскимосом по имени Тупун, в то время, как мистер Волков, исполняя свой долг врача, оказывал раненому мистеру Гроссу необходимую помощь! Он не в силах был помешать преступнику, он даже не знал о преступлении! Когда мистер Волков, обеспокоился тем, что мистер Соверс куда-то пропал, преступление уже было совершено, а доктор Волков увидел уже только круги на воде, в том месте куда упало тело. Он и подумать не мог, что его проводник ослушается его приказа, и хладнокровно совершит убийство, он считал произошедшее несчастным случаем! По показаниям эскимосов, которым убийца признался в содеянном, мистер Волков не знал о намерениях Тупуна, не проявлял никакой агрессии к уважаемому Рону Соверсу, что и возмутило дикаря, заставив пойти на убийство. Да, у них был спор, они были конкурентами, мистер Соверс даже пытался арестовать доктора Волкова, и причины не любить друг друга у них были, но вместе с тем мистер Волков кристально честный, интеллигентный человек с безупречной репутацией, который готов решать свои разногласия со своими оппонентами исключительно цивилизованно!

Смит отошел от трибуны, подошел к своему столу и взял с него какую-то бумагу.

— Это решение федерального окружного суда Южного округа Нью-Йорка. Вынесено оно по иску мистера Волкова, о защите своей чести и достоинства. Судом было установлено, что мистер Волков необоснованно был обвинен рядом частных лиц, называть я их тут не буду, и журналистами в мошенничестве, воровстве, покушении на убийство и присвоении себе чужих заслуг! Судом иск был удовлетворён полностью, ордер полицейского суда Нью-Йорка об аресте мистера Волкова был отозван, в связи с его полной невиновностью! Как вы можете видеть, мистер Волков решает и всегда решал свои проблемы только в правовом поле, и не в его правилах опускаться до банальной поножовщины! Прошу приобщить это решение федерального окружного суда по Южному округу Нью-Йорка к материалам дела, в качестве доказательства со стороны защиты! У меня всё, уважаемый суд!

Да, повезло нам, что нанятые год назад Тимохой адвокаты всё-таки выиграли дело, которое длилось так долго. Толчком в судебной волоките послужило возвращение в штаты Чарли Гросса, который дал показания суду, полностью опровергнув обвинения Соверса старшего в мой адрес. Это решение мы получили только сегодня утром, как нельзя вовремя, повезло нам, нечего сказать…

— Господа присяжные — Тут же подскочил прокурор, как только судья дал ему разрешение говорить — Перед вами не просто человек. Перед вами — преступник. Перед вами — выбор между порядком и хаосом. Обвиняемый, сидящий на той скамье, не случайно оказался в этом зале. Это не ошибка. Он обманул и пролил кровь. Может и не своими руками, но совершено было это подлое преступление по его указанию! В этом нет сомнений! Дикарь, который состоял на службе у Волкова, ничего не делал без его указания и был его личным доверенным лицом! О чем вообще можно говорить, если убийца и Волков, после совершения преступления совершенно свободно продолжили путешествовать вместе? О чем говорить, если Волков сам принял все меры, чтобы эскимос не предстал перед судом и не дал показания? Он отправил его со своим личным поручением, не разрешив ему подняться на американский корабль, где правда без сомнений бы обнаружилась! Отправил с личным письмом убийцу! Соучастие Волкова в этом гнусном преступлении без сомнений доказано! Не дайте словам защиты затуманить очевидное. Не позволяйте жалости заслонить справедливость. За каждым преступлением стоит жертва, и эта жертва — не абстракция. Это честный и уважаемый всеми нами ученый-исследователь, полярник, ветеран, который пострадал от действий подсудимого. Вы — не просто присяжные. Вы — голос общества. И если вы сегодня скажете «невиновен», знайте: вы отпустите на улицу человека, который нарушил закон. Но если вы скажете «виновен», вы восстановите справедливость. Вы скажете: «Мы больше не потерпим!». Господа, пусть ваше решение будет не продиктовано страхом или сомнением, а только истиной и честью. Я прошу вас — во имя закона, во имя порядка, во имя жертвы — признать обвиняемого виновным!

Скотина этот прокурор, да и частный обвинитель тоже падла ещё та. Фактов у них нет никаких, но давят сволочи на нервы присяжным своим авторитетом и красноречием! Умеют же жути нагнать гады, аж я в свою виновность почти поверил, чего уж про присяжных говорить… Я бы им многое мог сказать, но не могу, мне не положено! После слов прокурора уже выступать никому нельзя, даже я, подсудимый, лишен последнего слова! Такое право у меня появиться только если вердикт будет «виновен», и выступить я смогу только перед судьей, прося о снисхождении, раскаиваясь или оправдываясь. Эти двенадцать типов, что решают сейчас мою судьбу, меня слушать не будут. Моё сердце предательски сжалось в ожидании неприятностей.

— Присяжные удаляются в совещательную комнату! — Судья только что закончил читать присяжным инструкции от суда, ещё раз объясняя их обязанности и законы применимые к делу.

— И чего теперь? Может сдрыснуть отсюда пока не поздно? — Обеспокоенно обернулся я к Смиту — Мой корабль под парами, успеем выйти в нейтральные воды пока они тут чухаются!

— Не успеете — Даже не попытался меня отговорить адвокат — С момента окончания слушаний вы под полицейским надзором. Попытаетесь сбежать, и вас арестуют, и к прочим обвинениям добавиться новое, я уже про залог не говорю, который вы не вернёте. Надо ждать.

— Судя по рожам присяжных, они не очень-то и поверили нашей истории — Я ткнул пальцем в пустую трибуну — Кто их набирал вообще?

— Шестерых выбрал я, а остальных прокурор — Смит снял свои очки и начал их протирать платком — В тех что я выбрал, я уверен, а учитывая то, что вердикт должен быть вынесен единогласно…

— Как вы можете быть в них уверенны? Вы же их в первый раз в жизни видите⁈ — Удивился я.

— Их я вижу впервые, вы правы — Усмехнулся Смит — Но все они имеют ремесленные мастерские или лавки, в которых трудятся рабочие. А я, между прочем, известен в узких кругах как адвокат Американской федерации труда. Самуэл Гомперс мой клиент.

— Ну тогда другое дело! — Сделал я вид, что обрадовался — Это всё меняет! А теперь нормально объясните, я нифига не понял! Не забывайте, что я не местный. Что такое АФТ

— АФТ — это профсоюз. Никто не хочет забастовок — Смит пристально посмотрел мне в глаза — Только крупные заводы и фабрики могут себе позволить простой, ожидая пока с рабочими разберется местная милиция, или частные агенты. На небольшой бунт рабочих в мелкой мастерской, власти могут не обращать внимание очень долго. Да и к тому же, обычно подавление беспорядков, которыми обычно сопровождаются забастовки, не обходится без порчи имущества и даже его полного уничтожения. Так что для мелкой мастерской забастовки могут окончится закрытием бизнеса, и даже долговой тюрьмой для владельца. Слышали про стальную забастовку в Хомстеде? Тогда погибло много людей, но и завод Карнеги потерпел почти миллионный убыток. Эту забастовку как раз АФТ и организовало…

— Мафия короче, так бы и сказали, а не ходили кругами вокруг — Улыбка на моем лице растянулась до ушей — А это… ну вы поняли, в цену ваших услуг входит?

— Какая мафия⁈ Что вы мистер Волков, с итальянцами мы никак не связаны, боже упаси! — Отмахнулся Смит — У нас всё законно! А выиграть ваше дело в моих же интересах, так как оно имеет большой общественный резонанс и делает мне рекламу, с вас я не возьму и цента сверх того, что мне уже заплатили!

— Ну да, забастовки по заказу, членские взносы рабочих и забастовочные фонды, которые никто не контролирует, и через которые легко отмыть серые деньги, подставные выборы профсоюзных лидеров… а так да, ни каких признаков организованной приступной группы — Я другими глазами посмотрел на скромного адвоката — Смит, а вы опасный человек!

— А вы слишком умны, мистер Волков, слишком — Смит говорил без угрозы, но читалось в его глазах что-то такое, что заставило меня поежиться. — Хотите совет вашего адвоката? Иногда надо промолчать, даже если вы и правы!

— Не примите мои слова за угрозу, я просто чертовски рад, что вы на моей стороне мистер Смит! — Примеряющее поднял я руки — Каждый зарабатывает как может, я не в праве никого осуждать! А борьба за права рабочих вообще дело благородное, как по мне. Давайте дружить? Я думаю наша дружба может быть даже взаимовыгодной. Я знаете ли для своих экспедиций закупаюсь на приличные суммы, а вы наверняка знаете много честных подрядчиков, которые не угнетают своих работников… У таких качество товаров как правило выше среднего, за что и переплатить иногда не грех, а то знаете ли, частенько обмануть бедного путешественника пытаются, всякий неликвид подсунуть…

— Я вас понял мистер Волков — Улыбка снова появилась на лице Смита — Мне нравится иметь умных друзей, ваше предложение принимается, и вы без сомнений можете обратится ко мне за помощью в любой момент, как к другу…

— Ну вот и славненько! — Я облегченно выдохнул — Значить мне не за что переживать, как я понял?

— Думаю да — Смит кивнул головой — Обычно в присяжные не берут полных идиотов.

Поговорили… Я задумался. Похоже, что Арсений знал, кого нанимал в мою защиту! Разведчик хренов, мог бы и сказать об этом, а то я едва в бега не кинулся!

Сижу на скамье, затекшей спиной прислонившись к деревянной спинке. Руки дрожат — не от холода. Пот стекает по виску, хотя в зале душно, а не жарко. Присяжные ушли уже два часа назад, но мне кажется, что прошло полжизни. Не смотря на разговор со Смитом, я нервничаю, и чем больше проходит времени, тем больше. Значить совещаются, значить есть сомнения! Каждый их шаг там, за дверью, в совещательной комнате, — как гвоздь в мою грудь.

Судья что-то бубнит секретарю, прокурор с каменным лицом листает бумаги, будто ему всё равно. Смит читает какую-то книгу, мой второй адвокат — мистер Лоури, — сидит, сцепив пальцы, будто в церкви.

И вот — щелчок двери. Присяжные возвращаются. Двенадцать лиц, каменные, серые, как мостовая после дождя. Старшина выходит вперёд. В отличии от остальных вершителей моей судьбы, на его щеках румянец, взгляд злой и недовольный. Он подаёт бумагу судье, и мне кажется, что у меня подкашиваются ноги — хоть я и сижу.

Судья разворачивает лист. Молчит. Читает про себя, хмуриться, перечитывает ещё раз, потом скрипнув зубами он не внятно, быстро бурчит:

— В связи с представленными доказательствами и согласно инструкции суда, присяжные постановили… Невиновен.

Последнее слово я не расслышал, и мир застыл. Что? Что ты сказал козлина толстая⁈ Неужели нельзя сказать громко, внятно и чётко⁈ Виновен⁈ Не виновен⁈ Мне сейчас на рывок уходить, или радоваться⁈

Только когда адвокат ткнул меня локтем, когда я увидел, улыбающегося Арсения, когда понял, что стоявшие раньше по бокам скамьи приставы куда-то исчезли, я понял: живой. Свободный!

Сука! Перенервничал напоследок. А ведь я едва не рванул в бега, готовясь силой прорываться на свободу! Ну нельзя же так над людьми издеваться! Я встал. Вокруг снова засверкали вспышки фотоаппаратов, ранее тихий судебный зал взорвался гулом множества голосов. Процесс был открытым, и журналисты заняли все свободные места на скамьях за моей спиной. Они молчали весь процесс, и вот теперь лавину из их вопросов как будто прорвало… Домой хочу!

На ватных ногах, не обращая внимания на окружающих, сквозь взгляды, шепот, тяжёлый скрип пола, я шёл не по залу суда — я шёл по тонкому льду, который вот-вот должен был треснуть. Как будто снова я в Арктике, и мною преодолена очередная опасная полынья. Лед должен был треснуть, но я вновь нашел способ его обойти. Я снова обманул костлявую, хотя она за мной и приходила, арестовать снова я бы себя не дал, а значить наверняка бы погиб при попытке побега, но обошлось, я не умер. Не в этот раз.

Глава 4

Я стоял на палубе парохода, и смотрел как за кормой исчезют огни Манхэттена. Был май 1893 года. Огромное судно, угольно-черное, с высокими трубами, дрожало от гула машины. Мы уходили в океан — в сторону Европы, домой, в Россию, к Петербургу. Пароход «Augusta Victoria» немецкой компании Hamburg-Amerikanische Packetfahrt плывет в Атлантический океан, сверкая лакированным деревом комфортабельных салонов и медью поручней. Я — пассажир первого класса, мой билет стоит больше, чем годовая зарплата рабочего, но взамен я получаю — ковровые дорожки в коридорах, шампанское по вечерам, обходительный персонал и вальсы Штрауса из оркестра, скрытого за пальмами в салоне.

Путь длинный: около двух недель до Гамбурга, затем поезд через Берлин и Кёнигсберг, еще день-два — и я в Петербурге. Впрочем, это не точно, в транспортной компании сказали, что из-за штормов иногда вместо Гамбурга судно швартуется в Бремене, но это не меняет общего маршрута.

Всю зиму я провел в Нью-Йорке, заканчивая судебные дела, читая лекции и давая интервью. Без ложной скромности можно сказать, что теперь я очень состоятельный человек. И дело не в платных лекциях и интервью, которые тоже приносили хороший доход, за денежный поток, что внезапно обрушился на мою голову, я должен благодарить банду своих адвокатов, во главе со Смитом. Хорошо иметь друзей среди мафиози… Акулы юриспруденции работали не покладая рук и не спя ночами, перевели десятки литров чернил, чтобы завалить исками американские суды. Не за бесплатно конечно, а за фиксированный процент от взысканной суммы.

Жертвами Смита помимо Соверса старшего, мошну которого мы основательно растрясли, поставив его на грань банкротства, стали и полицейский департамент Нью-Йорка, и газетчики, и даже Американское географическое общество, а так же ряд его членов. Большинство судов ещё не завершились, парочку мы проиграли, но и тех, что мы выиграли, хватило на то, чтобы основательно пополнить мой карман. Смит продолжает работать, и я надеюсь, что поток денежных средств из этого источника иссякнет ещё нескоро.

Я один, вся команда покорившая полюс уже давно убыла на родину, или к новым местам службы, и только я завис в Америке, со своими проблемами. Даже Тимоха, мой верный приказчик, занимающийся вместо меня раздолбая семейным бизнесом Волковых, ушел на «Единороге» в новое плавание, найдя в порту Манхеттена какой-то выгодный контракт. Кинули меня все, кроме Смита короче, бросили одного на чужом берегу! Эх… Ладно, зато я теперь путешествую первым классом на огромном пароходе, а не страдаю от качки в маленькой каюте зверобоя!

Рождество и новый, 1893 год я встретил в поместье Чарли Гросса, в компании Ричарда и их семьи. Принимали меня там как особу королевских кровей. Такое отношение со стороны прислуги и даже родственников братьев Гросс было мне понятно, ведь обоим я по несколько раз жизнь спас, о чем они растрепали каждому встречному. Понятно то мне это было, но и неудобно было очень сильно. Все пытались поблагодарить меня, общались подчёркнуто уважительно и даже с подобострастием, что меня сильно бесило. И только с Чарли и Ричардом, я себя там чувствовал расковано и свободно. От прочищения этого дома у меня в общем остались противоречивые чувства: с одной стороны — я был рад провести время в компании друзей, а с другой — больше я туда ни нагой!

Кстати Ричарда тоже оправдали по всем пунктам обвинения, так что мы теперь оба чисты перед Американским законом. А вот Тупун, бедолага, объявлен в федеральный розыск. Впрочем, эскимос об этом не знает, и вряд ли узнает до конца своей жизни, которую он, я надеюсь, проживет долго и счастливо.

— Мистер Волков! — Я обернулся, и увидел улыбающегося во все девятнадцать прокуренных зуба нашего капитана, Ганса Беккера. Он был одет в белоснежный китель и крутую фуражку. Говорил капитан на английском почти без акцента — Приглашаю вас составить компанию за обедом! Я познакомлю вас с достойными джентльменами, что сделали честь нашей компании путешествовать на этом пароходе! Все они просто жаждут пожать вашу руку!

Начинается… Я тяжело вздохнул, и не говоря не слова потопал за капитаном. Вот они, медные трубы, привыкнуть к которым мне еще предстоит. Каждая сволочь считает своим долгом подержать мою мозолистую руку каюра в своих потных ладошках! Достало! А ведь я когда-то хотел славы, из-за этого и начал снимать блоги про путешествия… Сбылась мечта идиота!

Первую неделю нас сильно качало — в Атлантике стоял ветер, и вода была серо-зелёной, холодной, безжалостной. Всю эту неделю я практически не вылезал из каюты, ссылаясь на морскую болезнь. Общения с толстосумами, моими попутчиками по первому классу, мне хватило за глаза и в первый день знакомства. Все их разговоры рано или поздно сводились к себе любимому, к бизнесу и мерянью письками, у кого длиннее и толще. Точнее, у кого больше связей, активов, бабла и недвижимости. А я для них был просто очередной экзотической зверушкой, знакомством с которой можно потом похвастаться друзьям и родственникам. Так что всю эту неделю я тупо спал, читал книги и жрал всякие деликатесы в гордом одиночестве, наслаждаясь покоем.

На вторую неделю шторма прекратились, и для меня плавание превратилось в ад. Отмазка про морскую болезнь больше не проканывала, мне пришлось выползти из своей берлоги. И я тут же снова попал в центр всеобщего внимания! Даже на прогулочную палубу было не выйти! Даже ночью! Волны утихли, и на палубу стали выходить женщины и дети. И все эти мерзкие дамочки, считающие себя центром вселенной, надув от обиды губы полезли ко мне, упрекая меня в том, что я не уделяю им внимание! Кто вы все, мать вашу⁈ Мне хотелось послать их всех туда, куда всем им давно была дорога! На х… к мужу в постель короче! Но приходилось натягивать на морду лица вежливую улыбку, оправдываться, извиняться за то чего я не делал, трепать за щеки отожравшихся до состояния розовых поросят младенцев и выдавливать из себя комплементы.

Когда плавание подошло к концу, я прям выдохнул от облегчения. Схватив свой чемодан и саквояж с бумагами, не дожидаясь грузчиков, я буквально первым спустился по трапу на причал порта Гамбурга. Через несколько минут, я уже был в зале прибытия порта, и подавал свой паспорт для контроля сержанту пограничной полиции, в то время как таможенники с интересом копались в моих вещах. Закончив формальности, я поймал пролетку и смотался к чертям собачим!

Сбежав, я снял не очень дорогую, но приличную гостиницу не далеко от вокзала, и до прибытия поезда, которому предстояло отвезти меня в Петербург, я тупо провалялся на диване, с бокалом пива в руках. Слава богу, что меня никто из вездесущих журналистов за это время не нашел! Впереди ждала родина — не та, с которой я уезжал, но всё же родная.

Я прибыл на Варшавский вокзал Петербурга рано утром. Еще только светает, но город уже не спит. После долгой дороги из Варшавы поезд наконец замедляет ход, и за запотевшими стеклами вагона показались знакомые силуэты — купола, телеграфные столбы, черепичные крыши рабочих предместий. Я раньше в Питере жил, и богом клянусь, если нанести на стены старинных домов граффити из баллончиков, мы тут же перенесёмся в мой двадцать первый век, настолько ничего не поменялось больше чем за столетие! У меня аж сердце в груди защемило…

Я сижу в купе первого класса. Стены обиты зелёным сукном, в углу — латунная лампа, чуть покачивающаяся от движения, позвякивает ложечка по стеклу стакана. Проводник, пол часа назад принес мне чай в серебряном подстаканнике. Поезд подаёт долгий гудок и останавливается с глухим скрипом. Проводник в форменном сюртуке открывает дверь моего купе и кланяется:

— С приездом, вашбродие!

Я спустился на перрон. Первая мысль: люди. Шум. Тепло. Запахи. Запах дыма, жареного лука от буфета, запах мокрой шинели. На мгновение закружилась голова.

Передо мной выросла толпа: военные, чиновники, фоторепортёры с треногами, разномастно одетые горожане. Я слышал выкрики:

— Вот он!

— Где он⁈ Где Волков?

— А молоденький то какой!

— Это сопля что ли и есть Волков⁈ Не может быть! Тот же и повыше, и побольше быть должен, и борода у того!

Подошёл человек в мундире флота, с медалями. Он протянул руку:

— Позвольте представиться, Решетников Константин Ильич! От имени Императорского Географического общества, поздравляю с возвращением, доктор. Россия гордится вами!

Снова вспышки, но я к ним уже привык, и только непроизвольно морщусь. Издержки профессии полярника, которые тут почитаются как в моё время космонавты. Чиновнику я жму руку, и киваю головой, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от холода — от волнения. Какая-то молодая девка шустро сует мне в руки букет из полевых цветов и тут же растворяется в куче народа, что меня окружили. Повернув голову, я вижу флаг — наш, российский, с двуглавым орлом, над толпой. Среди встречающих я замечаю и часть моих товарищей по экспедиции — они держались вместе, смотрели на меня и улыбались. Мы переглянулись и коротко кивнули друг другу. И я и они знали — встреча будет долгой, в гостиницу меня никто не отпустит. Из толпы вдруг выбирается носильщик в синей жилетке с латунным номером. Он бежит ко мне:

— Багаж ваш? Разрешите, сударь?

— Да, бери, только далеко не отходи, я не знаю на чем и куда я поеду — Киваю я головой.

— Не извольте беспокоиться! Подождем и проводим в лучшем виде! Мы же понятие имеем, херой вы как никак!

Грузчик ловко хватает мой саквояж и чемодан, аккуратно принимает из моих рук длинное суконное пальто, и исчезает за моей спиной. Я вдыхаю влажный петербургский воздух с примесью дыма, навоза и пряников из вокзального буфета. Черт, хорошо то как!

— Пройдемте Иссидор Константинович, не ровен час дождь опять ливанёт! Крышу починяют, как вы могли заметить, а сегодня в столице дожди-с — Решетников хватает меня под руку — В здании вокзала накрыт фуршет, там будет удобнее!

Я взглянул наверх. И точно, как раз над нами часть крыши отсутствует, а по балкам перекрытия снуют рабочие, с интересом посматривая вниз. В просвете чернеют налившиеся влагой облака, готовые лопнуть в любой момент. Питер, он и есть Питер…

Топаем всей толпой в здание вокзала. В зале ожидания всё выглядит знакомо: зеркала в золочёной раме, колонны. Над кассами висят расписания поездов. Тут тоже людно, люди из других вагонов в основном третьего класса, толпятся у выхода.

Как только я вхожу в распахнутую дверь, как, оркестр, стоящий у входа в вокзал, поднимает медные трубы. Взвивается звук литавр, и на весь зал, на весь Петербург, словно с самого неба, звучит:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!

Звук торжественный, величавый. Он заполняет пространство под высоким сводом вокзала, сливаясь с эхом шагов, скрипом сапог, и лёгким звоном медалей на груди офицеров. Пассажиры замирают. Мужчины снимают шляпы, солдаты — отдают честь, женщины крестятся. Среди встречающих — кадеты, сжимают фуражки в руках, смотря на меня с щенячьим восторгом.

После последнего аккорда наступает короткая тишина. И вдруг — всплеск аплодисментов, крики «Урааа!», и под это исконно русский боевой крик толпа идет в атаку! Я и глазом моргнуть не успеваю, как лечу к потолку, а затем падаю вниз. Меня подхватываю десятки рук, и снова вверх!

— Ура Волкову!

— Мать вашу! Всю душу вытрясите! На землю поставьте ироды! — Протестую я, но за гулом восторженной толпы меня никто не слышит.

Наконец меня, всего растрепанного и помятого опускают на землю, и в мою руку кто-то вкладывает бокал, полный шампанского. Да, выпить бы мне сейчас не помешало. Видал я в гробу, такую народную любовь! Сейчас бы кому-нибудь в зубы дать! Вот организатор этого мероприятия, Решетников который, как раз подойдёт! После подбрасываний адски болит ребро, шляпа моя где-то под ногами толпы, а рубашка видимо треснула под мышкой, хорошо, что на мне ещё и пиджак! Я поворачиваюсь, ища благодетеля глазами, и встречаюсь взглядом с Егором Корнеевым. Он в парадной форме, на груди полно наград, на поясе кортик, а звезд на погонах как будто больше стало…

— Терпи командир! — Орет он мне на ухо, перекрикивая адский шум, что стоит вокруг — Тебе сейчас только благодарственную речь сказать надо, и мы тебя заберём! Не повезло тебе, что ты один, все шишки твои, нам проще было, мы на всех эти лавры поделили.

— Какая к чертям речь⁈ — Меня уже трясти начинает от злости — А не пошли бы они все в пень⁈

— Ха-ха-ха! — Смеётся Егор — А что, пошли их, будет интересно завтра во всех газетах прочитать, как Волков своих восторженных поклонников и официальных лиц матом крыл!

— Да иди ты! — Мне было не до шуток. Носильщик с вещами и пальто где-то потерялся, шмоки мне попортили, по торсу настучали, и за это я их всех ещё и благодарить должен⁈

— Ага, и правда, пошел я, а то мне второй раз достанется, а оно мне надо? — Заржал довольный Корнеев, и тут же исчез в толпе.

— Вот же собака сутулая… — Процедил я сквозь зубы. Похоже говорить всё же придётся.

Я залпом выпил шампанское, и оглянулся в поисках броневика, с которого можно толкнуть речь. Раньше сядешь, раньше выйдешь. — народная мудрость! Надо уже отбиться от всех этих церемоний, и ехать в гостиницу. Так где броневик? Нету что ли? Наверно на Финском все броневики паркуют, и только там их дают на прокат поюзать, чтобы с них выступать перед толпами народа… А это что там в углу? Ящики строителей? На нем фотограф какой-то устроился. Сойдёт!

Я быстро подошел к ящику, улыбнулся фотографу, а затем бесцеремонно схватил фотоаппарат за треногу и снял нафиг со своей будущей трибуны. Не обращая внимание на возмущенный вопль журналюги, который тут же спрыгнул вниз, боясь потерять дорогую аппаратуру, я забрался наверх.

— Господа… Господа! — В первый раз меня не услышали, а после второго, когда я заорал как резанный, в зале мгновенно возникла пауза, толпа замолкла, повернув головы ко мне.

— Мы вернулись! — Начал я торжественно. Чего говорить я знал, речь давно написана и выучена, к тому же я немного сплагиатил… — Вернулись с края земли, оттуда, где кончаются карты, где нет деревьев, где только лёд, ветер и звёзды над белой пустотой. Мы были там не ради славы, не ради наград. Мы были там — ради науки, и ради России. Мы прошли через бури, через лёд, через тьму и голод. Мы хоронили товарищей под снегом, где нет креста и не растёт трава. Но мы не отступили. Мы вели дневники, мы вели замеры, мы несли знамя Империи на полюс холода — и оно не упало. Если вы сегодня встречаете меня как героя — знайте: героями были все те, кто помог мне в осуществлении задуманного! Те, кто мог, но не пошел на полюс, чтобы дать мне шанс, те, кто проложил мне путь! Помните их, ибо они и есть настоящие герои! Я назову их поименно: Корнеев Егор Антонович, Сизов Карл Фадеевич, Галицкий Семён Иванович, и особо хочу отметить Куницкого Фрола Лукича! Без них ничего бы не получилось! И пусть знает Европа и Америка — на Севере имя России звучит громко, как треск льда под ногами. Спасибо вам — за то, что ждали. За то, что верили. Слава Отечеству. И пусть каждый, кто отправится вслед за нами, знает: Россия не знает края!

Вспышка, прямо у меня под ногами ослепила меня. Обиженный мною репортер выполнял свою работу, а над сводами вокзала в очередной раз звучал крик «Ура!».

Глава 5

Я прибыл в гостиницу Гранд-Отель «Европа» только ближе к обеду, после долгого и утомительного стихийного митинга, устроенного мне на Варшавском вокзале. Статный швейцар в темно-синей ливрее с золотыми пуговицами открыл передо мной двери, а подбежавшие носильщик молча принял чемодан и саквояж, и самое главное, на меня никто не глазел и не рвался пощупать героя. Уже с крыльца чувствовалось, что я ступаю на порог заведения исключительного класса обслуживания, обеспечивающего своим постояльцам покой, тишину и конфиденциальность.

В вестибюле, отделанном мрамором и бронзой, царила атмосфера уюта и спокойствия. Тут было мало людей, только несколько дам в широких шляпах пили чай у окна, вытянувшись в струнку старался зря не отсвечивать персонал отеля, да пожилой, и дорого одетый господин, клевал носом в кресле возле камина. В воздухе витал аромат свежесрезанных лилий.

На стойке регистрации мне предложили выбор — угловой номер с видом на Невский проспект или номер тише, с видом на Итальянскую улицу. Я выбрал первый вариант — мне было интересно посмотреть на повседневную жизнь Петербурга конца девятнадцатого века.

Мой номер оказался просторным, с высокой лепниной, шелковыми обоями, массивной кроватью и камином. Меня поразило, что в номере имелись электрическое освещение, звонок для вызова лакея и горячая вода — редкость даже по европейским меркам. Сервис — безукоризненный. На каждое моё пожелание откликались немедленно. Камердинер помог мне переодеться, развесить вещи по шкафам и принёс кофе со свежими «Петербургскими ведомостями». Я тут же заказал ванну, мне нужно было привести себя в порядок с дороги, а раз в сервис входит горячая вода, то грех было этим не воспользоваться.

Дорогой номер зараза, хотя и не люкс! Обошелся он мне в семь рублей в сутки, на минуточку. Для сравнения, средняя заработная плата столичного рабочего в месяц сейчас составляет примерно двадцать пять рублей, хороший обед в ресторане — рубль, а поездка с извозчиком по городу (хоть на какое расстояние!) — не больше пятнадцати копеек! Но я не жалею, зато тут меня никто не достанет!

Егор Корнеев забронировал для меня номер в другом отеле, и даже повёз меня туда, когда смог отбить от толпы журналистов и поклонников на вокзале, но я в последний момент передумал там останавливаться. Да, гостиница хорошая, в центре, но про неё все знают! Корнеев, из лучших побуждений договорился с хозяином отеля о том, что там я буду жить бесплатно, а отель с помощью моего имени сделает себе рекламу. То есть раструбит всему свету, что я остановился именно у них. А оно мне надо? Лучше я денег переплачу, но буду жить в тишине, комфорте и спокойствие! Тем более, что деньги есть…

Егор конечно расстроился, но мои доводы принял с пониманием, и обещал известить заинтересованных адресатов о моем новом месте жительства уже сегодня. Все полярники ждали вызова на высочайший прием, и его откладывало только моё отсутствие в столице. Кроме того, все мы были приглашены на заседание Императорского Русского Географического общества, которое должно было состоятся на днях.

Медная ванна была наполнена пахнувшей лавандой водой точно ко времени, с подогретыми полотенцами и серебряным подносом с фруктами. Я вновь поразился сервису, когда потрогал воду. Идеально! Как раз такая, какую я люблю. Не обжигающий кипяток, но и не через чур остывшая. Не мешкая и минуты, я с наслаждением, впервые за много дней в пути, забрался в ванну и погрузился в неё с головой. Кайф!

— Всё плескаешься Сидор? В бани бы лучше сходил, чем в корыте откисать! В Егеровские, например, там по первому разряду очень уж хорошо парят, банщик там просто зверь! — Знакомый голос раздался, едва я вынырнул обратно из воды. Похоже перехвалил я отель, и его принципы конфиденциальности для гостей…

— Не, в общественные бани я ни ногой. Не люблю знаешь ли когда посторонние голые мужики на меня пялиться, да ещё чтобы они меня мыли и веником по жопе хлестали. Я конечно баню люблю, но всё же предпочитаю или один туда ходить, или в тесной компании друзей, а ещё лучше подруг там время проводить, среди тех, кому я доверяю. И так я два года своей жизни провел почти в чисто мужской компании. А вот ты чего всё время приходишь, когда я только разденусь? Специально ждешь, что ли? Я ни на что не намекаю конечно Арсений, но как-то это подозрительно — Появлению разведчика я не удивился, скорее я даже забеспокоился, когда не увидел его на вокзале. И вот он припёрся в мой номер… — И как ты вообще сюда попал ирод? Засужу этот блядский отель к хренам собачим, пускают кого попало!

— Ты эти грязные намеки брось, я сугубо по женскому полу, никакого удовольствия от созерцания твоей волосатой задницы я не получаю. — Заржал Арсений — Приехал бы ты в гостиницу которую тебе Корнеев нашел, не пришлось бы к тебе в ванную врываться, я тебя там в вестибюле ждал. Ну а как я в отель попал… так служба у меня такая, специфическая. Работаем!

— Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд, как будто не видна… — Задумчиво пропел я текст знаменитой в моё время песни — А ты кстати, чем таким вообще занимаешься здесь? Ты же вроде из внешней разведки, а приходишь подглядывать какого цвета у меня кальсоны. На сколько я знаю, не в вашей компетенции такие вопросы, господа разведчики! Хотя… не говори, я сам догадаюсь!

— Ну ка, очень интересно — Арсений бесцеремонно уселся на пуфик, установленный в ванной, и принялся жрать мои фрукты — Какая твоя версия?

— Вот же ты жлоб Фомин, слов нет! — Я покачал головой, наблюдая как мои фрукты стремительно исчезают в глотке Арсения.

— А чего такого? — Возмутился Арсений с набитым ртом — Я не завтракал между прочим! Из-за тебя! Да ты не тяни кота за яйца, выкладывай, что в твою больную голову пришло.

— А чего тут думать-то, и так всё очевидно. — Я обреченно махнул рукой, прощаясь со своим перекусом — Ты теперь ценный сотрудник разведки! Знаменитый полярник, можешь ездить в любые страны с научными лекциями и на конференции, встречаться с кем угодно, хоть с учеными, хоть с политиками, хоть с военными, и не вызывать тем самым подозрения. А мы, вся наша компания, во главе со мной, нужны тебе для прикрытия и антуражу. Ну или есть другой вариант. Ты теперь можешь организовывать экспедиции, и спокойно заниматься разведкой на местности. На горы там всякие вдруг решишь посмотреть, которые на границе нашей Империи с Китаем, например, находятся, течения в проливе Босфор замерять, Японские острова, Сахалин и Камчатку изучать…

Я заткнулся на полуслове, заметив, как поменялось лицо Фомина. Он больше не выглядел расслабленным, он пристально сверлил меня взглядом. Я молчал, и Арсений не произносил ни слова.

— Да уж… — Наконец выдавил из себя Фомин — Настолько всё очевидно?

— Только для тех, кто знает, чем ты занимался в Копенгагене — Успокоил я Арсения — Наши морячки наверняка не в курсе, кто ты, все они считают тебе просто помощником военного атташе. А мне вот, зная правильные вводные, выводы сделать труда не составило.

— К нам не хочешь пойти на работу? Это официальное приглашение. Такой вариант давно и всерьез рассматривался, но мы конечно не думали, что предложим его тебе так скоро — Арсений встал, и подошел к зеркалу, разглядывая свою физиономию — Нам такие люди как ты нужны.

— Нам, это кому? — Задал я наконец-то вопрос, который меня давно мучал.

Сейчас в России внешней разведкой занимаются все, кому не лень. В конце девятнадцатого века служба внешней разведки в России ещё не существовала в том виде, в каком она была в моё время. Однако функции разведки активно выполнялись — в первую очередь усилиями Третьего отделения охранки, Департамента полиции, Военного агентства Генерального штаба, а также русских дипломатических миссий за границей. Фомин мог быть откуда угодно, все эти четыре государственных ведомства занимались внедрением агентов и негласной работой за рубежами нашей необъятной Родины.

— Военному агентству Генерального штаба — Фомин вновь уселся на пуфик и с сожалением глянул на пустой поднос — Раз уж пошел откровенный разговор. Нужно, чтобы ты послужил на благо Империи!

— Где-то я уже что-то похожее слышал… — Пробормотал я, не отрываясь смотря на Фомина — Рембо, ты нужен своей стране⁈

— Оперативный псевдоним уже себе выбираешь? — Одобрительно хмыкнул Арсений — А почему французская фамилия? Впрочем, не важно, пойдет и такой.

— Ээээ! — Возмутился я — Я еще не давал своего согласия!

— Ну ты же умный человек, что только что и доказал — Фомин на мой вопль возмущения только отмахнулся — Ты знаешь, что тебя всё равно будут использовать, согласен ты на это, или нет. Не я рядом с тобой буду, так кто-то другой, на кого ты даже не подумаешь. Дальше объяснять?

— Суки вы все! И ты, и твоё хитрожопое начальство. Собаки сутулые! — Выразил я свой протест методам работы местных спецслужб — То есть ты хочешь сказать, что если миссия агента, который будет рядом со мной будет провалена, я всё равно под молотки попаду, даже если ничего и не знал? То есть потом хрен кому докажешь, что ты не верблюд…

— Умный, аж бесишь иногда — Арсений улыбнулся — Поэтому предлагаю быть с нами, и получать от этого свои, не такие уж и маленькие преференции. Подумай сам, в первых рядах, под надежным прикрытием оно завсегда лучше, чем одному и в заднице. Ты же знаешь, что ленивому и несговорчивому поросёнку и сиська всегда у жопы достаётся, или вообще, свиноколом под лопатку.

— Угрожаешь? — Ванна уже остыла, а я так и не получил удовольствия от её приема, разговор, который затеял разведчик, полностью отбил у меня желание нежиться в теплой воде.

— Да это просто поговорка такая! Мы же друзья! Сколько месяцев в одной упряжке по льду, на морозе и ветре, под смертью считай ходили! С одного котла ели! — Возмутился Арсений — Не бери в голову мои шутки, у нас всё сугубо добровольно!

— Ну-ну… — Не поверил я — А время подумать у меня есть, друг?

— Подумай, время есть — Кивнул головой Арсений — Пока идут официальные мероприятия в России, пока мы в Петербурге, можешь думать сколько угодно. И не надо ерничать, я действительно считаю тебя своим другом. Поэтому как друг, даю тебе совет, соглашайся! Давай сейчас расскажу, чего от тебя нам надо? Вот слушай…

Арсений залился соловьем, расписывая все прелести службы, а я слушал его в пол уха. Чего толку, если я не хочу! А он вербует зараза, в наглую!

— Ладно, подумаю… — Наконец прервал я Фомина — А ты чего сюда приперся то, друг? Не затем же, чтобы меня завербовать?

— А, это? — Арсений рассмеялся — Да, не за этим, просто ты сбил меня с толку своими «догадками». Тут я по другому поводу. В общем приглашаю тебя сегодня к себе в гости! У меня квартира есть на Фонтанке, сегодня я организую там встречу для своих друзей, и приглашаю тебя к нам присоединиться! Визитку с адресом я оставлю на столе в гостиной. Буду ждать тебя там в семь часов вечера, и отказ не принимается!

— Ясно, буду как штык — Вздохнул я — А теперь вали, мне надо действительно подумать.

Арсений ушел, а я вылез из холодной ванны, накинул халат и рухнул в кресло перед камином в гостиной своего номера, предварительно нажав на кнопку вызова коридорного. Через десять минут в камине горел огонь, а в руках у меня янтарем отливался бокал с дорогим коньяком. В голове была каша, а в том вопрос, что передо мной стоял, без пузыря не разберешься…

Мне предлагают стать агентом разведки… Я правда не уточнил, хотят они меня в штат принять, или расписочкой обойдутся. Как бы там не было, оба варианта мне не нравятся! Буквально через двадцать четыре года грянет революция! Тогда я буду еще в самом рассвете сил, и в это смутное время оставаться на Родине я не собирался. Я знаю будущее! Даже если сначала меня и не тронут, «простив прохфесора» за былые заслуги, то потом я точно загремлю в каталажку, или вообще к стенке носом встану. Так что я всерьёз рассматривал вариант эмиграции, куда ни будь туда, где в ближайшее столетие не будут греметь войны и беспорядки. В Австралию, например. Климат — вот только мне там не нравиться… Может в Канаду? Ладно, потом разберусь. Сейчас я планировал в России просто преумножить свой капитал, и подготовить толстую и удобную подушку безопасности. Картины дорогие, ювелиру, или яиц Фаберже, например, накупить, благо потом они бешенных бабок стоить будут.

Кстати, когда я в первый раз в подростковом возрасте услышал, что на аукционе яйца какого-то Фаберже продают, у меня перед глазами встала картина не ювелирного изделия, а сцена из Петровской Кунсткамеры! Думаю, бедный Фаберже, за что с ним так⁈ Чего-то я отвлекся…

Короче, мне сейчас предлагают отказаться от всех этих планов, и послужить на благо Родины. Не в поиске инакомыслящих принять участие, для этого охранка и жандармы есть, а на военных поработать, которых волнуют потенциальные внешние враги…

Разведка… слово-то какое… звучное, опасное. И Арсений этот…, мудак! А ещё и друг называется! Сказал: мол, Родина нуждается, Отечество взывает, интеллигентные и умные люди, как ты, на вес золота. И мол ничего это тебе стоить не будет: немного поездок, немного наблюдений, разговоры, якобы случайно чужие послушать… Он улыбался — а в улыбке ни тени тепла. Явно привык к тому, что все кому «предложат», соглашаются. А я… не знаю. С одной стороны — польщён, конечно. Не всякому предлагают «работу на благо Империи». Да и денежное довольствие, Арсений сказал, будет достойным. Но с другой стороны… Я ведь не шпион вовсе! Я блогер, путешественник, расзвездяй. У меня гулянки и бабы на уме, что я понимаю в агентурной работе? А он говорит — поедем мол, например, в Вену, на конференцию, посмотришь, кто с кем ужинает. Напишите, кто куда пошёл, кто с кем поздоровался. Дело нехитрое. Мудак…

А может и не надо ничего понимать в разведке? Я же из будущего, я знаю почти про все войны, что будут в скором времени! Не то, чтобы я специально этот вопрос изучал, но в поездках и перелетах делать было нечего, и я часто на ютубе ролике смотрел, в том числе и про конфликты между странами на рубеже девятнадцатого и двадцатого века. Что я помню?

Японцы с китайцами скоро зарубятся, буквально через год! В результате Китай отгребет от Японии по полной программе. Англо-бурская война будет, в которой Черчилль участвовал. Его там вроде ещё в плен возьмут кажешься. Года правда не помню, но тоже скоро. По крайней мере я знаю, чем она закончится. Русско-японская война в девятьсот пятом, на балканах заруба, потом Первая мировая, революция… Самолеты, газовые атаки, танки — про развитие военной техники мне тоже есть, что рассказать. Так может помочь всё-таки? Может история по-другому пойдет? Черт! И хочется, и колется! Но выбора у меня похоже нет… Ладно, зато время ещё есть, подумаю на досуге ещё.

Обедал я в ресторане отеля, который уже потерял для меня свою привлекательность. Проходной двор, а не отель! Всяких Фоминых пускают без спроса, а потом они мне настроение портят! Сейчас не радовали даже устрицы с лимоном, стерлядь по-московски и телятина под соусом шампиньон, которые я заказал на пожрать. Звуки струнного трио, что играло в обеденном зале, раздражали. Хорошо хоть официанты тут молчаливые, ловкие, никогда не спорят и исчезают, как тени — не удалось на них сорваться и выпустить пар.

До вечера я в номер так и не вернулся, найдя уютное кресло в Зимнем саду отеля. Там я и просидел с бокалом мадеры, тупо пялясь сквозь витражные окна, как фонари освещают набережную Мойки, пока не пришло время собираться и ехать к Фомину. Думать не хотелось, а здесь легко было забыть суету внешнего мира и навалившиеся на меня проблемы.

Глава 6

Через пять дней после моего прибытия в Петербург, мы наконец-то собрались все вместе, все те, кто покорил Полюс и без кого это не было бы возможно. Собрались мы в штаб-квартире Императорского Русского географического общества, на прием организованный в нашу честь.

Я раздраженно повел шеей, проклиная проклятый фрак, что мне пришлось сегодня надеть, и с завистью глянул на своих коллег, которые щеголяли в парадных офицерских мундирах. Они казались мне удобнее, чем то недоразумение, считающееся тут обязательным нарядом для официальных мероприятий. Как в этом вообще ходить можно⁈ И ладно бы сам ублюдский лапсердак, так к нему еще полагались: белая рубашка с туго накрахмаленной манишкой (пластроном), белый жилет, черные брюки с шелковыми лампасами и цилиндр! Чтобы это носить, нужно быть извращенцем!

Во-первых, фрак требует безупречной осанки. Спина должна быть прямой, плечи развернуты, живот втянут. Любое расслабление — и фрак тут же предательски подчеркивает складки на рубашке или выдает, что ты нифига не атлет, и у тебя уже есть пузо. Перед фрака короткий, и это значит, что стоит присесть, как полы начинают странно топорщиться, а жилет ползет вверх. Сзади — длинные фалды, и ты всё время опасаешься, что зацепишь ими что-то, повернувшись: бокал шампанского, чужую руку, лампу на низком столике… Наконец, манжеты и воротничок. Они жёсткие, крахмаленные, царапают шею и запястья. Поправить их при дамах — моветон. Почесать шею? Ни в коем случае! Ты должен стоять, улыбаться, кивать всем, кто остановит на тебе взгляд, и молитесь, чтобы не сорваться и не послать всех окружающих в пешее эротическое путешествие.

Зал украшен флагами Российской империи и полярными картами. На стенах — портреты знаменитых путешественников: Врангеля, Литке, Пржевальского. Вдоль стен — витрины с экспонатами нашей последней экспедиции: образцы камней, меха, фотографии, приборы и дневники. Особое место на стене занимает мой самодельный флаг, помещенный под стекло.

Среди приглашённых — члены императорской фамилии, представители Адмиралтейства, Академии наук, корреспонденты газет. Военные и морские офицеры с орденами на мундирах, дамы в красивых нарядах с веерами и представители иностранных дипмиссий.

— Начинается! — Возбужденно толкнул меня в плечо Арсений, и быстро поставил бокал из-под шампанского на низкий столик. — Да улыбайся ты, чего такой кислый⁈

— Лимонов нажрался на халяву! — Огрызнулся я, но улыбку из себя кое-как выдавил.

Громко зазвучала торжественная увертюра, какого-то известного композитора, все присутствующие бросили заниматься своими делами, и повернулись к трибуне, установленной в зале. Эта музыка — как последний звонок в театре, извещает всех зрителей о начале представления. Как только оркестр отыграл последний аккорд, вступительное слово взял председатель Общества, Великий Князь Николай Михайлович. Я не вслушивался в его слова, зачем? Я уже устал от торжественных речей, и этот оратор не был оригинален. Он поприветствовал всех участников экспедиции и присутствовавших в зале, подчеркнул значение нашего подвига для науки и славы России, а потом, под аплодисменты пригласил нас выйти.

Слово тут же предоставили мне, как руководителю и организатору экспедиции.

— Добрый день, дамы и господа! — Свою речь я написал накануне вечером, и даже выучил её наизусть — Позвольте выразить мою глубокую благодарность Императорскому Русскому географическому обществу — за честь, которую вы оказали мне сегодня, и за ту неизменную поддержку, что сопровождала нашу экспедицию с первых дней её замысла. Сегодня, стоя перед вами, я всё ещё чувствую в себе пронизывающий ветер полярных широт и звонкий хруст льдин под нашими нартами. Мы вернулись из края, где солнце не восходит неделями, где горизонт — лишь белое безмолвие, а компас — ненадёжен. Северный полюс — не просто точка на карте. Это предел человеческих сил, терпения и воли. Мы шли вперёд сквозь метели и голод, тащили сани через торосы, спали на льду, опасаясь, что лёд под нами треснет. Были моменты, когда казалось — всё потеряно. Но, ведомые долгом перед отечеством, наукой и русским флагом, мы не отступили. Когда наша экспедиция достигла заветной цели, я водрузил на льду флаг Российской Империи — не как знак триумфа над природой, ибо она не побеждена, — но как символ того, что и в самых беспощадных местах земного шара есть след русского человека, ищущего не славы, а истины. Наша миссия была не только географической, но и научной. Мы вели наблюдения над толщиной льда, морскими течениями, атмосферными явлениями и северным сиянием. Мы собрали уникальные сведения, которые, надеюсь, послужат и географии, и метеорологии, и пониманию устройства Арктики. Я благодарю моих товарищей — без их мужества, преданности и братства не было бы ни возвращения, ни этой речи. Я низко кланяюсь их подвигу. И, наконец, прошу вас, господа: пусть этот шаг — к самой вершине земного шара — станет не концом, а началом. Пусть за ним последуют новые экспедиции, новые имена и новые открытия. Пусть русский флаг по-прежнему развивается там, где прежде был лишь холод и безмолвие. Да здравствует Русское географическое общество! Да здравствует Россия!

Зал взорвался аплодисментами, я заметил, как некоторые дамы украдкой вытирают слезы с глаз. А чего? Сказал я отлично, пафосно, как того требовала обстановка! Не даром несколько часов эти строчки писал и переписывал. Хоть сейчас в депутаты выдвигайся, все за меня проголосуют!

— Хорошо сказали, Иссидор Константинович! — Стоящий рядом Великий Князь одобрительно покивал головой — Вы большой молодец, и Россия вами гордиться! Господа! А теперь перейдем к самой приятной части нашего собрания! К награждению героев!

Мне вручают знак почетного члена общества, и Константиновскую медаль — высшую награду Русского географического общества, остальные участники экспедиции тоже становятся почетными членами, и получают золотые медали разного достоинства. Те, кто был на полюсе — большие, руководители вспомогательных партий — малые. Даже нижние чины флота, что обеспечивали экспедицию в базовом лагере, удостоились серебряных медалей. После вручения звучит Гимн Российской Империи — «Боже, Царя храни».

За официальной частью последовал фуршет. Обычно, такие приемы заканчиваются ужином, но не сегодня, через три часа у нас новый прием.

И снова надоевший фрак натирает мне шею, от жары пот ручьем течет по спине. Я, замученный, слегка пьяный и гордый, стоял в мраморной зале Зимнего дворца. Стены, украшенные гобеленами и гербами, сверкали в свете бронзовых люстр. Музыканты Преображенского полка едва слышно играли марш Мендельсона, как будто мы на свадьбу какую-то собрались, а не на официальный прием у царя.

Император Александр III, высокий, внушительный, с густой бородой и суровым взглядом, вошёл в зал без лишней торжественности. За ним — министры, представители Академии наук, офицеры морского ведомства. Все взгляды — на нас. Насколько меня поставили в известность, местный правитель не большой любитель торжественных мероприятий, однако для нас сделано исключение. Всё же сейчас побывать на Северном полюсе — это почти тоже самое что в космос слетать.

— Господа, вы все вернулись живыми, а значит — с победой. Северный полюс вышел приятным бонусом, хотя не скрою, я доволен! — Сказал царь, даже не поздоровавшись с нами.

Живыми… Да, это уже победа, причем большая. Сейчас каждая вторая экспедиция, посланная на север, погибает, а каждая первая — теряет людей. Примером может быть Первая американская экспедиция, в которой я участвовал, тех кто там выжил, можно по пальцам одной руки пересчитать, а наш рывок к Полюсу, да еще и без жертв, действительно кажется невероятным.

Прием не затянулся. После странной вступительной речи императора, нам вручили бокалы шампанского, короткую речь сказал министр двора, прозвучало поздравление от Великого Князя Алексея Александровича, главного по флоту и не затягивая слово взял секретарь.

— … за выдающуюся храбрость, терпение и преданность на службе Отечеству при исследовании арктических широт и выполнении задачи, поставленной Географическим обществом и Морским ведомством…

Я слушал, словно со стороны, устал, да и перенервничал за день. Имя моё прозвучало неожиданно, почти чуждо. Сделал шаг вперёд.

Император подошёл ближе. Его глаза были спокойны и внимательны. Секретарь сунул в его руку бархатную подушечку с крестом ордена Святого Владимира IV степени.

— Как там, на полюсе, не расскажите? — Вдруг спросил меня Император.

— На полюсе? Холодно, Ваше Императорское Величество, как в Дантовом аду, чертовски холодно! — От неожиданности ляпнул я не подумав — Или ещё холоднее!

— Ха-ха-ха! — Рассмеялся Император — Лучше и не скажешь! Не робеете перед императором? Ну да, о чем это я, трус не сделал бы того, что удалось вам. Расскажите за ужином, какого это, в аду побывать?

— Во всех подробностях! — Кивнул я головой.

— Договорились. Поздравляю потомственным дворянством и пожизненным пансионом.

— Служу Отечеству, — произнёс я негромко, как меня инструктировали при входе в этот зал.

Император прикрепил знак к груди. Сверкнул металл, тяжёлый, холодный. Меня никто не хлопал по плечу. Всё было чинно, строго, сдержанно. Я поклонился. Где-то в зале тихо кашлянул военный. Стук трости — кто-то переменил позу. Всё остальное тишина. Наградили и остальных. Всех офицеров орденами Святого Станислава II степени, одного — за гидрографические исследования, другого — за спасение команды во льдах, третьего… У каждого в наградной речи подвиг был свой, особый. Затем министр двора вручил нам ещё и специально отчеканенные памятные медали. За один день три побрякушки на грудь упало!

Теперь я ежегодно, до конца своей жизни буду получать из казны сто рублей как кавалер ордена Святого Владимира lV степени, и еще двести рублей ежемесячно, как обладатель персонального пансиона! Две тысячи пятьсот рублей в год! Еще и за Константиновскую медаль, по-моему, какое-то вознаграждение лауреату положено. Кроме того, награждение орденом Святого Владимира любой степени дарует награжденному потомственное дворянство…. Теперь после революции, мне в России точно жизни не будет, всех дворян, за редким исключением, после 1917 года под нож пустят.

После последнего награждения последовали аплодисменты, и нас пригласили на ужин. Император ушел вперед, в сопровождении свиты. Едва я перевел дух, как ко мне подошел один из академиков с улыбкой на лице:

— Искренне поздравляю Иссидор Константинович! Однако хочу сказать, что вы теперь не только покоритель льдов, но и вошли в историю как злостный нарушитель дворцового протокола. Я думал министра двора кондрашка хватит! Привыкли понимаешь, лебезить! Позвольте представиться — Петр Петрович Семенов! Мы знакомы с вами по переписке, и вот теперь я имею честь видеть вас в живую, так сказать.

— Семенов? Тян-Шанский⁈

— Изучал сей объект — Кивнул головой академик — Похвально, молодой человек, что вы интересуетесь не только своими льдами.

— Ну как же! — Знакомство с живой легендой, ученым географом, произвело на меня куда большее впечатление, чем разговор с царем — О вашей экспедиции знают все!

— К сожалению, не все… — Вздохнул академик — Ну и ладно! Пойдемте выпьем по рюмашке за знакомство и за ваш успех?

Потом был ужин: залитый светом банкетный зал, жареная дичь, осетрина, стерлядь в хрустящем тесте, черная икра, французское вино. Я сидел рядом с Семеновым, и мы оживленно беседовали. Император казалось про меня забыл. Мы отдыхали душой и телом. Мои коллеги по покорению полюса сидели рядом с учёными, дамами в бриллиантах и кружеве, и были счастливы. Всё это казалось сном после месяцев в снежных иглу на льдине, трудного похода, перестрелок, плавания по холодным штормовым морям и тюрьмы. Казалось, что это вообще не со мной, что это сон.

— И что дальше, чем займетесь? — Семенов пригубил вина — Вы уже связывались с комитетом по Арктике? У них, насколько я знаю, запланировано несколько экспедиций. Поиск земли Санникова, прохождение Северным морским путем, изучение Шпицбергена. Не хотите ли поучаствовать?

— Земли Санникова не существует, в этом я абсолютно уверен — Изрядно устав и выпив алкоголя, я расслабился, — Северный морской путь проходим, но только на судах специальной постройки, на ледоколах, или караванами судов, в их сопровождении, ну а Шпицберген… что там интересного? Там ежегодно зимуют поморы, добывая зверя, мне там что делать? Шпицберген — это больше вопрос политики и контроля над ресурсами. Кто первый там основательно обоснуется, тот всё себе и заберёт, если конечно другие претенденты позволят.

— Ого! — Семенов усмехнулся — Вы похоже знаете ответы на все вопросы, которые занимают умы всех исследователей Арктики. Откуда такая уверенность? Ведь тот же Толь сам видел землю Санникова, своими глазами. Он описал контуры четырех горных массивов!

— Это были айсберги, торосовые поля, или ископаемые льды, на которые нанесло ветрами слой грунта — Отмахнулся я — На моих глазах при движении паковых льдов образовывались торосы высотой выше десяти метров! Их и я легко мог бы принять за горы. Толю я об этом писал. Он со мной не согласен, но как версию принял.

— А миграция полярных гусей⁈ — Семенов не на шутку заволновался — Они же летят в сторону океана! Получается там должна быть земля!

— Полярные гуси куда только не летят, при чем тут земля Санникова? — Удивился я — Просто некоторым популяциям быстрее добираться до мест гнездования через околополюсные районы. Скорее всего они таким образом сильно срезают себе путь. Это не доказательство. Хотя, если бы орнитологи занялись этим вопросом всерьез, и провели кольцевание птиц, мы бы узнали ответ в течении года или двух. Только я не орнитолог, и заниматься этим не имею никакого желания.

— Вы что, считаете, что про Арктику всё уже знаете? Побывав всего в двух экспедициях⁈ Одна из которых проходила в Гренландии, а вторая была гонкой по льдам на упряжках⁈ — Похоже я разозлил старого академика.

— Не считаю — Протестующе поднял я руки — Конечно нет! Я вообще, можно сказать не ученный. Я собираю данные, а обрабатывают их пусть другие. Меня можно назвать первооткрывателем. Но на эти вопросы, которые вы мне задали, ответ очевиден. Зачем тратить время, ресурсы и рисковать жизнью ради того, что и так известно?

— А на что по вашему их тратить⁈

— Южный полюс, Эверест, Марианская впадина, да мало ли на земле мест, куда добраться человеку так же трудно, как до луны? По-моему, именно это достойные цели. Ведь взять тот же Южный полюс. Там ведь условия куда как суровее, чем на Северном. Северный полюс находится в центре Северного Ледовитого океана, а Южный полюс — на материке Антарктида. Другими словами, Северный полюс — это точка в океане, окруженная сушей, а Южный полюс — это точка на суше, окруженная океаном. Там, на этой суше нет жизни, за исключением околополюсных районов. Если на Северном полюсе, найдя полынью или выбив майну, вы всегда сможете поймать рыбу, убить тюленя или моржа, то на Южном это невозможно. Там холоднее, там сильнее ветра. Именно на изучение Южного полюса, я направил бы усилия в первую очередь.

— Так значить вы хотели бы покорить и Южный полюс тоже? — Задал кто-то вопрос за моей спиной.

— А почему бы и нет⁈ — Ответил я, оборачиваясь, и встретился взглядом с Императором.

— Так тому и быть! — Император улыбнулся и вдруг неожиданно подмигнул мне — Мы поручаем вам поставить Русский флаг и на Южном полюсе тоже!

Глава 7

— Дурак ты, Сидор Волков! Ну кто тебя за язык то тянул⁈ — Арсений рвет и мечет, ходя по своему маленькому кабинету от стены до стены, как тигр в клетке. — Вот что я теперь своему начальству говорить должен⁈

В это кабинет я пришел рано утром, на следующий день после приема у Императора, по настоятельной «просьбе» Фомина. Тот аж в пять утра меня поднял, прислав служебный экипаж, извращенец чёртов.

— А я по чём знаю? — Удивленно пожал я плечами — Это твои проблемы Сеня, не мои.

— Мои проблемы⁈ Мои⁈ — Арсений аж подпрыгнул на месте от возмущения — Да ты хоть знаешь, что из-за тебя моё начальство пошло на беспрецедентный шаг, уже зачислив тебя в штат Второго отделения Генерального штаба без военной подготовки, без отбора, без испытательного срока⁈ Пока как вольнонаёмного сотрудника, но на имя Императора уже ушло представление о присвоение тебе звания подпоручика⁈ За подписью самого Пелляева! Ты знаешь, какие люди тебе рекомендацию дали⁈ Сам Куропаткин!

— Ещё раз повторяю, это твои половые проблемы! — Я тоже встал, и зло уставился на Арсения — Подпоручик… а чего не полковник сразу⁈ Я что, от счастья в штаны ссаться должен⁈ Я тебе своего согласия не давал вообще-то! И пофиг мне, кто там меня рекомендовал! Я даже не знаю, кто такие эти твои Пелляев, и Куропаткин! Я был вам нужен, вот вы и суетились, засунув мое мнение и желание в свою задницу, а теперь ты меня виноватым делаешь⁈ Да с хера ли⁈

— Федор Фёдорович Пелляев — это генерал-квартирмейстер Генерального штаба, а полковник Куропаткин, к твоему сведению, начальник Второго отделения! — Взвизгнул Фомин, напрочь проигнорировав моё упоминание о том, что моего согласия никто не спрашивал — Сволочь ты неблагодарная! Я тут за тебя перед всеми глотку рву, унижаюсь, прошу, а он на Южный полюс собрался⁈ Северного тебе мало⁈ А кто мне говорил, что жопу морозить больше никогда не будет⁈ Что с него хватит⁈ Не ты⁈ Мало ли что Император сказал, у тебя всё равно выбор был! Не мог отказаться что ли⁈ Прошел бы подготовку, как человек, и уехал бы в Англию лекции читать, или Аляску в Америке изучать! Рос бы в звании и должности, карьеру делал! Так нет, тебе больше всех надо! Теперь мне, что делать⁈ Ты хоть представляешь, скольких ты людей подвел, сколько из-за тебя планов придётся менять⁈ Из-за тебя меня выдернули из Дании, а я ведь мог, м5ежду прочим, уже через год Датское военное отделение возглавить!

— Арсений, ты как будто сам с собой разговариваешь. Со стороны себя послушай! — Вздохнул я, стараясь успокоиться — Это всё равно, что обвинять зайца в том, что он не знал о твоих планах сварить из него суп, и в петлю соваться не стал.

— Да пошел ты… — Арсений рухнул в кожаное кресло, и обхватил голову руками — Еще друг называется…

— Я? — Сказать, что я офигел, значить ничего не сказать — Я-то пойду, а вот ты дружище, не охренел ли случайно⁈ Ты похоже всем сказал, что я согласился на службу в разведке. Ты всех убедил, что я стану ценным сотрудником, так как имея большую известность и смогу общаться с сильными мира сего, и выведывать у них информацию. Без подозрений смогу организовывать экспедиции, где вам надо, и картографировать местность, измерять мосты и броды, и ещё черт знает, что для вас делать! Ты даже мне место работы уже подыскал! Учел собака, что я английский язык хорошо знаю, и определил меня в Англию или в Америку! Да какой ты мне нафиг друг⁈ Таких друзей, за хер и в музей! Пошлел в задницу и ты, и ваша гребанная разведка!

— Да как ты не поймешь — Арсений поднял на меня мутные глаза — Пусть это был и мой план, пусть я виноват, но обратного хода нет! Завертелось всё уже, не остановить! Император высочайший указ подпишет, в этом сомнений нет, нравишься ты ему. И отозвать без объяснения причин представление мы уже не можем. Как это выглядеть будет? Как в глазах Императора Пелляев выглядеть будет? Генерал на это не пойдет, он меня со свету сживет, но заднюю не даст! Ты уже у нас работаешь! Ты сотрудник разведки, считай уже даже офицер, на нелегальном положении! А использовать тебя теперь нельзя, так как нам нужно. Ты сейчас со своей экспедицией выпадешь из обоймы минимум на пару лет, а то и больше, и вообще, не известно, вернёшься ли живым… Мне конец.

— И чего, пожалеть тебя идиота? — Я уселся на против Арсения — А ты меня жалел?

Арсений ничего не ответил, он молча сидел и смотрел в зеленое сукно своего стола. Таким я его никогда не видел. Очевидно этот самый мифический Пелляев, действительно его со свету сжить может. Уж у генерала, пусть и квартирмейстера, чего бы это не значило, возможностей осложнить жизнь простому капитану должно быть море. И похоже я теперь тоже у него в подчинении, даже против моей воли. Козел всё же, этот Арсений! А с другой стороны, может оно и к лучшему? Я же думал менять историю, хотел иметь возможность предупредить свою родину о грядущих катастрофах и потрясениях? Так почему бы не воспользоваться подвернувшимся шансом? Из уст разведчика, любая информация будет восприниматься куда как серьезнее, чем из анонимных сообщений. Да и друга, каким бы говенным он не был, бросать в беде не гоже. Арсений в ледяной пустыне Арктики готов был за меня в огонь и воду, из тюрьмы меня вытащил, не бросил…

— Встать, когда с тобой разговаривает подпоручик! — Рявкнул я во весь голос! — Чего раскис? Были планы, которые рухнули, значить нужно строить другие. Не получается в Англию меня отправить, ну так по пути в Антарктиду есть куча британских колоний, да и других стран хватает. Австралия, Аргентина, Чили, Оранжевая Республика, Трансвааль, Новая Зеландия и так далее. Через какие-то из них нам придётся идти к Южному полюсу, останавливаться там, пополнять запасы, встречаться с чиновниками. Если знать какие из них наиболее интересны твоему ведомству, можно проложить маршрут по их территориальным водам и портам. В моей команде полно морских офицеров, и как минимум представление о военном флоте этих стран, портовой инфраструктуре, торговле и рыболовстве мы составить сможем. Соберись, безвыходных ситуаций не бывает.

— Зачем нам Австралия? Мы с ней не граничим! — Покачал головой Арсений — Вот если бы Австрия…

— В смысле зачем⁈ — Удивился я — Эта колония основная база Британии на Тихом и Индийских океанах, источник сырья! Уголь, золото, шерсть, продовольствие, люди! Австралия всегда принимала участие в обороне Британской империи, вкладывалась в строительство флота и снабжение сухопутных сил! И если вы до сих пор на неё внимание не обратили, то вы полные идиоты! А буры в Африке⁈ Они сидят на алмазах и золоте! Британцы рано или поздно начнут с ними войну! Да там, в Южном полушарии, поле не паханое! И ты, между прочим, можешь возглавить это направление, если сумеешь всё правильно преподнести своему начальству. В случае неудач нужно не теряться и впадать в панику, а искать новые возможности!

— Думаешь? — По мере того, как я говорил, лицо Арсения принимало задумчивое выражение, от былой растерянности и паники не осталось и следа — А знаешь, может быть ты и прав Сидор, у нас же там даже военных отделений нет, и военных атташе при посольствах…

— Конечно же я прав! Ты ещё сомневаешься? — Я встал, взял с вешалки своё пальто и шляпу, после чего, уже возле двери повернулся к Арсению — Так что давай, не кисни, работай. Мне тоже теперь работенки подвалило. Император конечно обещал всяческое содействие, но как оно на самом деле будет, один бог знает. Придётся потрудиться. Кстати я тебя включу в состав экспедиции. В принципе я и так озвучил на приеме у царя, что желаю видеть у себя в команде свою старую, опытную и проверенную гвардию. Если люди будут, остальное вопрос времени и денег. Корабли надо найти, снаряжение, провизию… Эх! Всё сначала!

— Не уходи! — Остановил меня Фомин — Пожалуйста, помоги!

— Черт с тобой! — Я вернул вещи на вешалку — Но с тебя ужин и коньяк!

Из здания Главного штаба на Дворцовой площади, в западном крыле которого размещалось Второе (разведывательное) отделение, я вышел только поздним вечером. Всё это время мы вместе с Арсением придумывали, чем бы заинтересовать его начальство, чтобы спасти карьеру моего друга. Придумывали, писали докладные записки, строили планы, и вроде оформили в конце концов нашу мысль на бумаге. Надеюсь Арсений дальше сам справится, я ему больше не помощник. А мои мысли сейчас были заняты другим.

Южный полюс! Не думал я, что после возвращения с Северного, мне так скоро придется готовиться к новой экспедиции! Пройдет она под патронажем Русского Императорского Географического Общества, которое и будет его частично финансировать. Куратором проекта Император назначил морского министра, Великого Князя, адмирала Алексея Александровича Романова, который тоже даст часть денег. Это-то и пугало меня больше всего. Никакой самодеятельности, ни каких меценатов! За каждый потраченный рубль придется теперь отчитываться, каждый купленный предмет снаряжения придется обосновывать с точки зрения его нужности в походе! И это дилетантам, которые не знают, что спирт полярники покупают литрами не для того, чтобы бухать полярными ночами, а для спиртовых горелок! Будут проблемы, я их пятой точкой чую!

Гребанный князь, сразу же, после слов Императора приказал мне бывать у него с докладами о ходе подготовки экспедиции еженедельно! И всё бы хорошо, всё же крыша, почти не протыкаемая у меня, появилась, но вот эти визиты будут отнимать у меня как бы не половину недели! Мне уже объяснили разницу, между приказом являться еженедельно, и фактическим положением вещей. На каждый прем придаться записываться, потом ждать приема, а перед эти ещё и утверждать свой доклад в канцелярии министра! Писанина и бюрократия будут занимать большую часть рабочего времени. А готовится, когда⁈ Дали бы просто денег, и забыли бы про меня! Вот это была бы лучшая помощь! Мечты…

Организация экспедиции на Южный полюс сильно отличается, от исследования Арктики. В первую очередь, Антарктида — огромный массив твёрдой суши, покрытый ледяным щитом, расположена на другом конце земного шара. Причем доступ к континенту осложнен ледяными барьерами и штормовыми, холодными морями. Необходимы специализированные корабли, в идеале конечно ледоколы, чтобы пройти через Южные океаны и ледяные шельфы. При этом в Антарктиде чрезвычайно суровый климат, сильные ветры и очень низкие температуры. Суша покрыта толстым слоем льда, высотой около трёх тысяч метров над уровнем моря. Ландшафт — это огромный ледяной щит с пересечённой местностью, снежными заносами, сильными ветрами и глубокими трещинами. Большая высота над уровнем моря и разреженный воздух затрудняют физическую работу и дыхание. Пищу добыть в походе не получиться, рыбалка и охота исключены. Из плюсов — на побережье возможность создавать базы и… всё! К тому же от побережья Антарктиды до полюса идти дольше, чем от нашей базы в Гренландии до Северного полюса. В одну сторону около полутора тысяч километров, если мне память не изменяет выходит!

Главное — корабли, мне нужно как минимум два! И мой «Единорог» я исключаю сразу. Он попросту не дойдет до Южного полушария, ибо для этого не предназначен. Нужны суда океанского типа, способные долго находиться в плавании, причем они обязательно должны быть ледового класса. Где такие взять? Построить? Не вариант, столько времени у меня нет, нужно брать готовые, только вот где? На Балтике полно кораблей, способных ходить во льдах, только вот они предназначены в основном для прибрежного плавания, или очень маленькие. До строительства «Ермака» еще несколько лет, а других подходящих кораблей в России попросту нету. Купить у иностранцев? Да, остается только это, и выбор не велик.

Норвежский «Фрам» уже построен, но нам его не продадут, его строили под определенные цели. Американский «Челленджер»? Хрен я получу, а не его. В Америке мне сейчас и китобойного бота не купить, я там враг народа номер один. Шведская «Вега»? По-моему, это единственный приемлемый вариант.

В тот вечер, когда я внезапно получил поручение от Императора, о «Веге» мне рассказал Корнеев.

— «Вега» — парусно-паровой барк, бывшее китобойное судно, на котором шведская арктическая экспедиция Норденшельда в 1879 году впервые прошла Северо-восточным проходом вдоль северного побережья Европы и Азии из Атлантического океана в Тихий и, обогнув Евразию, вернулась в Швецию (с одной зимовкой). В честь этого судна даже назван остров Вега! — Пьяненький Егор увлеченно рассказывал мне о судне, которое, по его мнению, нам необходимо кровь из носа — Его специально перестраивали под арктические условия, а королевской военно-морской верфи в Карлскроне! Прочнее судна не найти!

— Так оно же старое!

— Во время экспедиции судно не претерпело никаких повреждений и после её окончания было вновь продано китобойной компании. Сейчас служит в Гренландии. Если его купить, подремонтировать и доосностить, будет не корабль, а конфета! Я видел его в Копенгагене буквально два года назад.

— Оно сможет до Антарктиды дойти? — Восторга Егора я пока не разделял, всё же кораблю почти пятнадцать лет — Груз доставить, экипаж? Нам много чего везти продеться.

— Тоннаж четыреста тонн! — Егор аж палец в небо поднял, показывая тем самым, что видимо грузоподъёмность у корабля хорошая — Длина сорок три метра, ширина восемь. Осадка на сколько помню около пяти метров. А самое главное машина там немецкая, и дает до четырнадцати узлов! Быстрее чем мой авизо! Если корпус в порядке, а он наверняка в порядке, то дойдем!

— А продадут её? «Вегу» эту? Хорошее судно ледового класса найти трудно, а китобоям оно тоже нужно.

— Должны продать — Неопределенно ответил Корнеев — Смотря сколько денег предложить. Тысяч двадцать пять — тридцать стоить будет, не больше. Рублей, а не крон конечно. Если дорого, можно просто зафрахтовать.

— Ага, если на пару лет, то этот фрахт будет стоить как сам корабль — Отмахнулся я — Плюс страховка, плюс переделка… Нет, корабль, тот что с нами зимовать будет, нужен свой. Вспомогательный можно и нанять, в той же Австралии, например. Знаешь, что, Егор Антонович? А займись как ты этим вопросом! Телеграфируй владельцам, узнай готовы-ли они продать «Вегу», в каком она состоянии, и вообще, поищи мне корабль! Может другие варианты подвернутся. Этот вопрос на тебе короче! Ты же у нас спец по кораблям!

— Хочешь сказать, что берешь меня с собой? — Корнеев хитро сощурился — И опять я буду на зимовье торчать, вас ждать, пока вы к полюсу пойдете? Опять минимум на два года от семьи уезжать, только чтобы нары боками полировать?

— Посмотрим, не буду ничего обещать — Не определенно ответил я — На месте видно будет. Кто будет наиболее подготовленным, того и возьму. Куницкого, тебя, Семена Галицкого, любого! Претендент должен быть здоров, силен, хотеть достичь цели, не создавать проблем в походе и не бояться трудностей! Ты знаешь мои условия, и ты им соответствовал, но сам должен признать, те кто пошли к полюсу, были лучше!

— Не спорю, так и было — Корнеев слегка поморщился от досады — Поздно я тренироваться начал, не воспринял сразу твои слова всерьез, однако сейчас я сильно постараюсь, обещаю! Кораблем займусь, не переживай, найду лучший из возможных, и сам за него перед тобой отвечу, если что.

— Если что, то мы попросту не вернёмся, и отвечать все будем только перед богом — Я обвел взглядом веселившихся друзей — Вернемся мы живыми из этого похода или нет, зависит от каждого из нас!

Глава 8

Через три дня после памятного и судьбоносного приема у Императора, я снова был вынужден посетить здание на Дворцовой площади. Как и предрекал Арсений, представление о присвоении мне офицерского звания Император удовлетворил быстро и без лишних проволочек. Да чего там, я все рекорды побил, от момента поступления бумаги в канцелярию министра двора, до указа Императора! Мне по секрету сказали, что на бумаге, поданной Александру, он своей собственной рукой поставил резолюцию: «Почему так долго тянули? Давно пора! Волков достоин!». Так я и стал неожиданно офицером помимо своей воли. Уже второй раз, получается я на эти грабли наступаю. Первое офицерское звание я на военной кафедре института, ещё в своем времени получал.

Подпоручик, по-моему, званию младшего лейтенанта соответствует? Или лейтенанта? Хрен его знает, в этом я не секу особо, да мне и без разницы, если честно. Форму мне носить похоже всё равно никогда не придаться. По словам Арсения, мою принадлежность к разведке, и вообще к армии, никто светить не собирается. Как бы там не было, я теперь подпоручик… Звучит не очень, как по мне. Хотя мне ещё повезло, что я сразу через ступень перешагнул, потому как сейчас первое офицерское звание вообще — прапорщик!

Кстати. И Арсений не пострадал. Он пролетел мимо ректальных наказаний от начальства, как фанера над Парижем. Неожиданно для него, да и для меня, если честно, его руководство всерьез заинтересовалось тем предложением, что мы оформили с ним буквально на коленке. Аналитическая записка, которую диктовал я, а писал и подписывал Фомин, наделала много шума в Генеральном штабе, и мой друг внезапно из залетчика провалившего задание, превратился в перспективного, решительного и инициативного офицера, стоящего у истоков нового направления.

Присягу я принимал в кабинете моего теперешнего непосредственного начальника полковника Куропаткина. Был поздний вечер, сумерки густо окутали Неву и Петербург, поэтому в кабинете было темно, только тусклый свет лампы освещал помещение, да отблески от огня в камине прыгали по стенам. За массивным дубовым столом сидели трое мужчин, двое из которых были в мундирах без эполет: полковник Куропаткин и капитан Фомин. Третьим присутствующим был седой как лунь полковой священник Михайловского полка.

Ни знамен, ни строя, ни барабанного боя. Только тишина, запах сургуча и бумаги. Передо мной приставной столик, накрытый бархатной скатертью, на котором покоились массивное Евангелие в окладе и серебряный крест.

— Господин Волков, — негромко произнёс седовласый полковник Генерального штаба, — Высочайшим указом его Императорского Величества вы произведены в подпоручики и зачислены во второй особый отдел Генерального штаба. Прежде чем приступить к обязанностям, вы должны принести присягу.

Священник, в простом, черном облачении, поднял крест:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Чёткий голос дьячка начал читать присягу, и я-новоиспечённый офицер, слегка сбиваясь, повторял каждое слово. Формула была та же, что и у строевых офицеров:

«Обещаю и клянусь Всемогущим Богом, пред Его Святым Евангелием, что хочу и должен верно и нелицемерно служить Его Императорскому Величеству…»

Текст был довольно длинным, с обязательствами: быть верным Государю и престолу; исполнять приказы начальников; защищать Отечество «до последней капли крови»; не участвовать в заговорах и бунтах. В конце, как меня и учили, я по старинному обычаю, трижды перекрестился, приложился к кресту, затем к Евангелию.

Формула присяги была та же, что и у строевых офицеров, но после последних слов, когда новоиспечённый разведчик приложился к кресту, Куропаткин тихо добавил:

— Клянётесь ли вы хранить тайну поручений, даже под угрозой смерти, и действовать там, где Родина скажет, без права на славу и награды?

— Клянусь, — твердо ответил я, а про себя шёпотом добавил — А херли еще делать…

Полковник удовлетворенно кивнул головой, пожал мне руку и пафосно, очень «обнадеживающе» выдал:

— С этой минуты вы офицер разведки Его Императорского Величества, но вас не будут встречать ураганами «ура» и парадами. Ваши победы будут молчаливыми, за них вы не получите признания и славы, а ошибки — роковыми. Оступитесь — и от вас все отвернуться, как будто вас и не было. Добро пожаловать в службу.

— Да хорош его пугать, Васильич! — Вдруг заржал священник, собирая свои пожитки в большую сумку — Это на сопливых бывших кадетов действует, да, Фомин? Помню, как ты слезу пустил, от умиления и важности. А на этого глянь? Ухмыляется, как будто камедь в театре смотрит. Он уже по лезвию ножа ходил больше любого из нас с вами. Я его исповедовал, знаю.

— Умеешь ты отец Николай момент испортить — Скривился Куропаткин, доставая из ящика стола новенькие погоны с одним просветом и двумя маленькими звездочками. Он задумчиво повертел их в руках, а потом сунул обратно, так мне и не отдав — Ладно, тащи коньяк Фомин, обмоем это дело, а то не по-людски как-то.

— Это мы мигом господин полковник! — Арсений оживленно потер рука об руку, и на столе мгновенно материализовалась пузатая бутылка с французской этикеткой, четыре бокала, и лимон.

— Добре! — Хмыкнул священник — Не «Астория» конечно, но вам убогим и так сойдёт!

— Эх, Николай Андреевич — Вздохнул Куропаткин, осуждающе смотря на попа — Ты не меняешься, даже несмотря на то, что рясу надел.

— Ну а чаво? — Священник пожал плечами — Годы службы в помойное ведро не выкинешь, поздно меняться. Тем более, что тут все свои.

— Это кто? — Шепотом спросил я Фомина, незаметно толкнув его в плечо.

— Это Николай Андреевич Мухин, сейчас отец Николай — Так же тихо ответил мне Арсений, разливая коньяк — Бывший глава второго отдела, Куропаткина начальником был, до того, как в отставку ушёл. Легенда!

— А чаго это ты меня Сеня мёдом поливаешь? Сожрать хочешь? Ты учти, я жилистый, во мне смаку нету! Хорош там, того… Я всё слышу! — Хохотнул поп — Ишь, легенду нашёл! Обычный священнослужитель я, только весь приход у меня в погонах ходит.

— Не прибедняйся, Николай Андреевич, правильно Фомин обмолвился, таких как ты уже не делают! — Сказал Куропаткин, принимая из рук Арсения бокал — По традиции, первый за Государя Императора!

Мы все опрокинули бокалы, и Арсений шустро наполнил их снова. К нарезанному кортиком лимону никто из моих новых коллег так и не прикоснулся, поэтому и я не лез за закуской.

— Ты уж извиняй паря, знамени, как в полках, у нас нет, потому второй тост у нас за разведку! — отец Николай перекрестился, и процедура повторилась.

— За новоиспеченного офицера! — Третий тост сказал Фомин, и в этот раз мой бокал оказался наполнен до краёв. При этом Арсений как-то странно скривил мне рожу, пока никто из наших собутыльников не видел.

— Давай «полпоручня», покажи, на что способен! — Уже захмелевший поп заинтересованно и оценивающе уставился на меня.

— Да легко! — Два выпитых подряд и без закуски бокала коньяка меня уже успели заметно расслабить. Я с вызовом посмотрел на отца Николая, чувствуя, как алкоголь начинает приятно обжигать изнутри, туманя сознание.

Подняв бокал, я выпил его одним глотком, стараясь не морщиться от крепости. Тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь потрескиванием камина и лёгким шорохом пламени. Все взгляды были устремлены на меня, ожидая продолжения. Отец Николай, кажется, остался доволен. Его губы растянулись в широкой улыбке, обнажившей жёлтые от времени зубы. Куропаткин кивнул, оценивая мою выдержку. Арсений же, как заботливый хозяин, уже наполнял мой бокал, не дожидаясь моей просьбы. Незаметно со стола пропала початая бутылка, и появилась новая.

— Ну, Волков, ты и вправду крепкий орешек, — прокомментировал отец Николай, снова поднимая свой бокал. — А теперь расскажи, какие таланты кроме склонности к пьянству в тебе скрываются?

Его слова заставили меня немного напрячься. Я понял, что простое выпивание, совсем «не простое», поэтому Сеня мне, наверное, и подмигивал, высунув язык как пудель. Это чего, меня специально спаивают⁈ Вот суки коварные! А ведь у них получилось, во мне уже грамм триста алкашки!

— Я стреляю не плохо, на лыжах могу, на нартах — ответил я, стараясь сделать голос уверенным, несмотря на растущее опьянение. — А ещё я быстро ориентируюсь в незнакомой местности. Чего ещё? А, да, по-английски шпрехаю. Морду могу кому послабее набить, если надо, бабу трахнуть, если не крокодил. Достаточно для шпиёна? И ты вообще, чего пристал ко мне как банный лист к заднице, падре? Ты же мне вроде не начальник? Пошёл нахер хрычь старый! Будешь дальше меня доставать, в хлебальник получишь! И чего тут за дичь вообще твориться⁈ Специально меня напоили чтобы проверить⁈

Отец Николай усмехнулся и повернулся к Куропаткину.

— На лету схватывает! И держится не плохо. Ладно, кончаем с этим цирком, по моему мнению, толк с него будет, хотя надо ещё смотреть конечно.

— Посмотрим Николай Андреевич, обязательно посмотрим. Жаль времени мало, проверку и обучение он не проходил — Куропаткин был на удивление трезвым, и общался со странным священником, как будто меня рядом вообще не было. А я тут, между прочим!

— Да пошли вы все! — Обиженно буркнул я заплетающимся языком, и не чокаясь ни с кем хряпнул четвертый бокал…

Просыпался я тяжело. Голова гудела как радиоприемник, потерявший волну, во рту была пустыня Сахара, а тошнило меня так, как будто я сожрал годовалого зомби.

— Ааа! — Прохрипел я, силясь вспомнить, что же было вчера, после четвертого бокала коньяка. Чего я там потом говорил? Чего делал? — Где я⁈

— Живой? — Арсений материализовался словно бы из ниоткуда, и окончательно испортил мне настроение своим свежим и жизнерадостным видом. — У меня ты, дома. Еле тебя доволок вчера. На вот, подлечись.

В моей руке оказался стакан с какой-то подозрительной жидкостью. Пить хотелось сильно, но наученный прошлым горьким опытом я с подозрением принюхался к содержимому.

— Добить меня хочешь? Это что, отрава?

— Да пей, легче станет! — Заржал Арсений — Это пиво. Так-то я его не пью почти, но с похмелья самое оно подлечиться, если ещё потом на службу идти. Водочкой-то оно понятно сподручнее, только у нас ещё дела сегодня.

— В задницу все дела! — Я жадно присосался к стакану с пенным напитком. — Еще налей!

— Хватит. Профилонить сегодня не получиться, у тебя встреча — Арсений отобрал у меня пустой сосуд — Важная!

— Какая ещё встреча⁈ — Я со стоном повалился на подушку. Пиво ещё не подействовало, и шевелится не хотелось совершенно — За что вы со мной так, козлики вы капустные⁈ Чего я вам плохого сделал⁈

— Это традиция — Пожал плечами Арсений — И проверка заодно. Я же тебе подавал знаки! Кстати, ты эту проверку вполне успешно прошел. Пьяный был в драбадан, но на вопросы отвечать отказывался, только посылал всех по матушке. Молодец!

— Падлы… — Со стоном протянул я, постепенно мне становилось легче — Чего там за встреча-то? Не помню я, что бы что-то планировал на сегодня.

— На то у тебя заместитель начальника экспедиции есть, чтобы помнить и напоминать! Я, то есть! — Хохотнул Арсений — За деньгами пойдём! От РГО и от князюшки нашего сегодня нам чеки вручать будут. Торжественно! В здании Географического общества сегодня благотворительный вечер по сбору средств на наш поход. Кроме вышеперечисленных меценатов, частные лица ещё жертвовать будут. Надо быть обязательно!

— А чего, просто так денег дать не могли? Без шумихи? — Я потер ладонью опухшее лицо — Надо обязательно шоу устраивать?

— Чудак человек — Арсений «заботливо» сдернул с меня одеяло, — Как без шумихи-то? Где это видано, чтобы без шумихи? Вставай, времени мало!

— А может без меня как-то? — Жалобно простонал я.

— «Вегу» купить хочешь? — Сразу с козырей зашел Арсений — Егор списался с владельцами, и они готовы продать корабль за двадцать семь тысяч. Он как раз сейчас в Стокгольме, вернулся после очередного рейса. Нам надо дать ответ и заплатить задаток до конца недели, или его обратно в рейс отправят. Корнеев с Серегиным удила уже рвут, готовы отплавать на ближайшем пароходе немедленно, а у нас, если ты помнишь, в кармане ни гроша. Если сегодня деньги появяться, через три дня они уже будут на месте и займутся оформлением покупки.

— Корнеев «Вегу» договорился купить⁈ — Эта новость взбодрила меня не хуже ведра холодной воды. Я тут же рывком сел на кровати — Ой ё!

Перед глазами плыли круги, голова закружилась, меня ещё знатно штормило.

— Полегче! — Арсений придержал меня за плечи — У нас три часа ещё есть. Сейчас едем в баню, приведём тебя в порядок, а потом к тебе в гостиницу, переодеваться.

— Баня — это хорошо — Я проморгался, и круги перед глазами исчезли — Кстати, а чего там со службой нашей? Ну эта, которая… ну ты понял!

— Там нормально всё — Отмахнулся Арсений — Тебе туда ходить больше не надо. Ты на нелегальном положении, я твой связной. Я же тебя и натаскивать буду, и задания давать. Но это потом, времени у нас будет достаточно.

— Натаскивать… — Пробурчал я, пытаясь надеть штаны — Я тебе что, собака что ли⁈

— Отвали Сидор, вот честное слово, чего ты к словам цепляешься⁈ — Арсений и не подумал извиниться — Дрессировать тебя буду, раз ты у нас Волков. Так устроит? Ладно, извини, я шучу.

— Не устроит — Покачал я головой, и сильно пожалел об этом. Тошнота и головокружение вернулись. — А чего ты такой весь из себя сговорчивый? Извиняешься… Какую подляну сделать успел с утра пораньше⁈

— Ну ээээ… — Арсений замялся — Только ты не злись.

— Колись давай!

— Короче, вчера Куропаткин и отец Николай посовещались и решили, что оперативный позывной у тебя будет «Боцман»… — Арсений на всякий случай сделал шаг назад от кровати и виноватым тоном добавил — Подшофе все были, а ты и правда как ёж колючий был. Что тебе ни слово, так ты десять в ответ, и всё по матушке. Мухин-то раньше морское училище кончал, так сразу и придумал. Мол как боцман лается. Сильно восхищался твоими умениями. Мухин даже конспектировал кое-что. Кстати, а что значит «лохи позорные»?

— Боцман… — Я попробовал псевдоним так сказать на вкус, проигнорировав вопрос. А ничего-так, звучит! И чего Арсений так боялся моей реакции? — Хрен с ним, пусть будет Боцман!

Ровно через три часа, румяный, свежий и в отглаженном фраке, я в очередной раз входил банкетный зал Русского Императорского Географического Общества. Швейцар почтительно отрыл передо мной дверь, не забыв низко поклониться. Ну ещё бы, пред ним не хрен с горы, а почетный член этого самого общества, орденоносец, потомственный дворянин, почетный доктор, и прочая! В голове приятно шумело и чувствовал я себя отлично. В бане, видя, что парной и водных процедур будет недостаточно, Арсений сжалился и подлечил меня напитком покрепче пива. Мы не усердствовали, однако сейчас я был слегка пьян, а потому раскован и смел. Меня больше не пугали толпы народа, высокое начальство, и необходимость быть в центре внимания. Где тут мои бабки? Когда речь толкнуть? Кому спасибо сказать и поклониться? Я был готов почти на всё, лишь бы отправить Корнеева в Стокгольм как можно быстрее в путь. Экспедиционный корабль ждать не будет! Предложение от шведов поступило хорошее, и ни в коем случае нельзя его упустить. Егор и Саня даже на этот прием не пошли, я отправил их собирать вещи. Если деньги сегодня нам дадут, то я тут же отправлю Куницкого в банк обналичить чеки, не дожидаясь конца мероприятия, после чего мои моряки незамедлительно отплывут.

Глава 9

— Арсений, скажи, что мне это просто послышалось! — Я слушал выступление Великого Князя Алексея Александровича Романова, и холодный пот неприятно ручьем бежал по моей спине.

— Нет Сидор, не скажу. Я это тоже слышал… — Стоящий рядом Арсений тоже застыл истуканом, смотря круглыми от удивления глазами на высокородного оратора.

— Таким образом, я лично беру на себя руководство экспедицией! — Младший брат царя закончил выступать, и с самодовольной улыбкой посмотрел по сторонам, в то время как собравшаяся публика разразилась неистовыми аплодисментами. Речь Алексея произвела фурор.

Я же стоял как оплеванный, не в силах совладать с эмоциями. Мы пришли сюда за деньгами, а получили… Только что эта княжеская морда сорока трех лет отроду, во всеуслышание заявила, что экспедиция поплывет на Южный полюс на императорской яхте «Полярная звезда», и в её состав войдут двое Романовых! Лёха-мудак, что военно-морской флот возглавляет, и Коляша, которому суждено стать последним русским царем! Кроме того, эта падла зачитала состав экспедиции, в который кроме меня не вошел никто из моих людей. Все фамилии, что я слышал, были мне абсолютно не знакомы! Да чего там говорить, я даже был не третьим в списке, моё имя назвали где-то ближе к концу, а их там, между прочим, было три десятка! И чек на десять тысяч, что передал председатель Русского Императорского Географического Общества на нужды экспедиции, забрал себе князь!

— Только глупостей не делай пожалуйста, успокойся — Тихо прошептал мне на ухо Арсений — Я всё сам выясню!

— Глупостей? — Я повернулся к Фомину, что с тревогой следил за выражением моего лица — Не обещаю, но постараюсь…

— О, а вот и господин Волков! — Пока я играл в гляделки с Арсением, рядом со мной появился чертов князь.

Плотное телосложение, длинная шикарная борода и череп с залысиной делали его очень похожим на Императора. На морском мундире с адмиральскими погонами, который нацепил князь, почти не было свободного места, не занятого переливающимися золотом и драгоценными камнями орденами, и наградами. Не китель, а бронежилет! Князь был в отличном настроении, весел, в одной руке он держал бокал шампанского, а в другой зажжённую сигару.

— Ваше Высочество! — Арсений отреагировал немедленно, вытянувшись по стойке смирно.

— Ээээ… — Алексей посмотрел на моего друга как на пустое место, будто силясь вспомнить, где же он его видел — Фомин, по-моему? Впрочем, неважно. Оставьте нас капитан!

— Слушаюсь Ваше Высочество! — Покорно согласился Арсений, проглотив пренебрежительный и властный тон адмирала. Тут же его как будто ветром сдуло. Мы остались стоять с князем вдвоем.

— Как вам новости? Не ожидали? Я же обещал вам, что лично буду курировать экспедицию? Обещал! А я свои обещания выполняю! — Князь затянулся сигарой, и выпустил густое облако дыма чуть ли не в моё лицо — Как видите Иссидор Константинович, мы серьезно отнеслись к предстоящей компании, в нашей экспедиции будет всё самое лучшее! В её состав вошли лучшие умы Петербурга и только самые достойные люди!

— Ага, это отлично… — Борясь с раздражением я сделал глубокий вдох — То есть, если я правильно понял, вы и цесаревич решили отравиться к Южному полюсу сами? В составе экспедиции?

— Да. — Князь сделал глоток из бокала — Немного подумав, я решил сам принять в ней участие! Давно знаете ли хотел снова попутешествовать в тех краях. Посетить Сидней, побывать в Новой Зеландии и в Африке, экзотические острова посмотреть. В Северной и Южной Америки я бывал, и даже возле Антарктиды побывать довелось, так как мы проходили мысом Доброй Надежды, а вот в Австралии и Африке я пока не был. Говорят, в Африке замечательная охота! А я страстный охотник, если вы не знали! Да и Ники тоже надо развеяться. После поездки в Японию брат его никуда не отпускает, но я его уговорил. Что может быть лучше, прогулки по Южным морям? Тем более Ники тоже хочет завершить свою кругосветку. Так что да, мы с вами. Вы рады?

— Да я просто счастлив — Эти слова я не сказал, я буквально их прошипел сквозь сжатые зубы — То есть на прямую к Антарктиде мы не пойдем, если я правильно понял? Это будет круиз по южным островам и континентам, с охотами и посещением различных портов?

— Небольшие остановки в пути, не более — Отмахнулся Алексей — Долго мы задерживаться нигде не будем, максимум на пару недель.

— А почему моих людей нет в команде? — Меня уже всего трясло.

— Нет? Разве? — Царев брат деланно удивился — Составлением списков занимался мой секретарь, и меня уверили, что там только самые достойные кандидаты. Раз ваших людей там нет, то видимо на это есть причины. Выбросите эти мелочи из головы, из указанных там ученых и офицеров вы легко подберёте себе новую команду.

— Ясно… — Проскрипел я зубами — А позволено ли мне будет спросить, кто будет заниматься оснащением экспедиции? Закупать провиант, снаряжение, собак? Нужно изготовить разборный дом, нарты, пошить одежду в конце концов. Я не получил и копейки денег, а закуп надо начинать прямо сейчас!

— Не переживайте Иссидор Константинович, — Князь похлопал меня по плечу, не выпуская из рук окурок, от чего пепел с сигары посыпался по моему фраку — Этим займутся специалисты. Предоставьте список того, что вам нужно в мою канцелярию, и это у вас будет! В разумных пределах конечно. Как я и говорил, вообще всё у нас будет только самого лучшего качества! Кстати, а зачем разборный дом?

— Зимовье на побережье ставить! — Чуть не выкрикнул я. — Нужна надежная база и склады, откуда мы пойдем на полюс!

— Зимовье? База? — Удивился Алексей — Зачем? У нас будет «Полярная звезда»! Это хоть и императорская яхта, но она входит в состав Балтийского флота как легкий крейсер и причислена к Гвардейскому экипажу. Очень крепкая посудина, я вам скажу! Не видели эту красавицу? Два года назад как со стапелей! Четыре тысячи тонн водоизмещения! Длина девяносто шесть метров, две машины дают семьсот пятьдесят лошадиных сил, скорость девятнадцать узлов! Парусное вооружение на семьсот квадратных метров парусов! Только экипажа там триста пятьдесят человек! То есть места там достаточно для проживания экспедиции, а условия очень приличные. На сколько я знаю, там тридцать кают, это помимо моих апартаментов и гостевых спален императорской семьи. Зимовье нам не нужно, жить можно прямо там. Да и вообще, зачем там зимовать? Дойдем до Антарктиды, вы сходите к полюсу, и мы вернёмся обратно!

— Императорская яхта…

— Да, именно так. — Алексей кивнул головой — И потому часть расходов возьмет на себя Морское министерство. Офицеры и матросы будут получать жалование за счет государства, министерство выделит научное оборудование и карты из Гидрографического департамента, бесплатно обеспечит яхту углем и продовольствием с военных складов, оплатит страховку судна на время плавания. Согласитесь, это значительно сократит расходы. Я сам жертвую на нужды экспедиции двадцать тысяч, и Николай столько же. Их мы потратим на закупку астрономического оборудования и фототехники. Учитывая частные пожертвования, вклад РГО, можно сказать, что финансовый вопрос полностью закрыт. Чего-то вы бледный, не приболели случайно?

— Да, что-то я себя не хорошо чувствую — Обреченно ответил я.

— Ну да, я чувствую — Алексей втянул носом воздух, и весело рассмеялся — Вполне вас понимаю и не осуждаю, сам давеча так же приболел. Ники устраивал благотворительный вечер, и мы засиделись допоздна. Не смею вас больше задерживать, идите, лечитесь Иссидор Константинович!

Князь ушел, оставив меня стоять одного. В голове была каша, я никак ни мог собраться с мыслями. Все планы что я для себя построил, пошли лесом… Я медленно опустился на ближайший стул, стараясь не смотреть на шумную толпу, где уже вовсю разносили закуски и шампанское. В висках стучало так, что казалось — слышат все. Хотелось встать, подойти к этой самодовольной бородатой морде и высказать всё, что я думаю о его «экспедиции», да ещё и в рыло дать от всей моей пролетарской души! Но что это изменит? Максимум — окажусь в газетах в виде сенсации: «Известный полярный исследователь подрался на светском приеме с родным братом государя!».

Я провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него гримасу бессильной злости. Перед глазами мелькали карты, схемы, сметы — всё, что мы с моими людьми готовили неделями, а теперь оказалось ненужным. Взамен — яхта для прогулок, а не для штурма льдов, охота на жирафов вместо похода к полюсу, и кучка «самых достойных» петербургских бездельников вместо моих людей.

— Иссидор! — окликнул меня кто-то сзади.

Я обернулся — Фомин. Он уже вернулся, глаза его блестели так, будто он успел услышать что-то интересное.

— Пойдём, поговорим в сторонке, — шепнул он, и мы вышли в коридор, где было тише.

— Ну? — я почти зарычал.

— Похоже, у нас есть шанс всё-таки вернуть часть команды, — сказал он, понизив голос. — Но придётся сыграть по их правилам.

— По их правилам? — в горле пересохло.

— Да. И для начала нам надо попасть на завтрашний приём у Морского министра. Там будет и князь, и секретарь, что составлял списки.

— Сука… — Выразил я свои эмоции — Ты хоть узнал, зачем эта падла всё это затеяла⁈

— По тише ты! За языком своим следи Сидор, ты про брата императора говоришь вообще-то, а не про лакея в своем отеле! — Арсений оглянулся по сторонам — Выяснил, хотя пока и в общих чертах.

— Да не тяни! — Поторопил я своего друга.

— Ну в общем так. Между нами, как коллега коллеге тебе говорю, не вздумай где ни будь в другой компании ляпнуть! — Фомин присел рядом, успев схватить с подноса, проходящего мимо официанта два бокала шампанского — Насколько я понял, мотивов у него хоть отбавляй. Во-первых, сблизится с цесаревичем. Император болеет, и врачи пока не в силах определить, что же с ним. На приемах он почти не бывает, а когда выходит в свет ему дают морфий, для снятия болей. Вполне возможен вариант, что Николай станет царем уже очень скоро, поэтому Алексей Александрович сейчас проводит с ним много времени, устраивая балы, приемы и вечера в его честь, сам тоже не пропускает ни одного мероприятия где появляется Николай. Ты умный, понимаешь для чего всё это. Во-вторых, Алексей большую часть времени и так проводит за границей, в основном в Париже. Он не сидит на одном месте, в Петербурге ему скучно. По моей информации, сейчас он тут застрял на долго именно из-за первой причины, которую я тебе озвучил. Представился шанс совместить приятное с полезным, и он им воспользовался. Ну и в-третьих… На эту идею его подбила Зинаид Лейхтенбергская! По слухам, она очень увлеклась полярными исследованиями, и не раз упоминала на светских мероприятиях о своем желании поучаствовать в подобных экспедициях. А тут сам Император поручил Алексею Александровичу курировать наш поход, вот она и воспользовалась случаем. Кстати и она, и её муж в составе свиты князя, тоже отплывают с нами…

— Кто это вообще такая? — Я пытался переварить услышанное — Почему она решает, куда этому гадскому князю плыть⁈

— Да… — Аркадий осуждающе на меня посмотрел, качая головой — А ещё разведчик. Такие вещи знать надо!

— Фомин, вот ты чего нарываешься⁈ — Я сжал кулаки — Князю я в морду дать не могу, а вот тебе, запросто! Я, когда этим гребанным разведчиком стал⁈ Вчера, если ты не забыл! А до этого по льдам и заграницам мотался, с какого хрена я должен знать какую-то Зинку⁈

— Псих! — Арсений чуть не сплюнул на паркет, но вовремя остановился — Любовница это его! Он без неё вообще сейчас никуда. Везде с собой её таскает.

— Зашибись! — Я криво усмехнулся, от нервного тика у меня задергался глаз — Какая-то подстилка всё решила… Нет, в этой херне я участвовать не буду! Либо я, либо он! Если его не уберут, то пусть идут без меня! Завтра же напишу Императору, и попрошу освободить меня от участия в этом балагане! Скажу, что заболел! Геморрой у меня размером с арбуз — причина уважительная!

— Нет родной, не выйдет! — Арсений наклонился к моему лицу так, что я почувствовал его дыхание. Казалось, он готов схватить меня за грудки. — Второй раз я не дам тебе выставить меня перед начальством идиотом! Будишь участвовать, как миленький будешь! Забыл, что мы сами предложили Пелляеву использовать экспедицию как прикрытие для миссии в южных странах⁈ Мы не можем её провалить! Еще один прокол, и меня отправят служить кочегаром на Соловках! Так что ты будешь участвовать в этой экспедиции! И меня с собой возьмешь! Всё складывается как нельзя лучше, даже лучше, чем мы планировали! В свите князя мы побываем там, куда нам не добраться самим! На приемы к первым лицам посещаемых экспедицией государств попадем! Идеально всё складывается!

— Ёжики кудрявые! — Я схватился за голову — Да за что мне всё это⁈ Ты же понимаешь, что с этим «руководителем», нам каши не сварить⁈ Про покорение полюса придется забыть точно⁈ А потом с меня спросят, а не с него. Конец моей репутации! А не дай бог кто-то из этих мажоров погибнет⁈ Они же понятия не имеют, куда мы идём, и с чем нам предстоит столкнуться! Меня от всего отстранили, я там просто пассажир, которого даже к списку снаряжения не допускают! Что я сделать один могу?

— Значит надо сделать так, чтобы экспедиция всё же увенчалась успехом! — Арсений задумался — На прием нам завтра надо попасть кровь из носа! Придумай, что можно сделать, ты же умный! По крайней мере в состав команды я должен попасть в любом случае!

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Кто, о чем, а вшивый о бане. У Арсения аж глаза от азарта горят. На прием надо попасть, это ещё понятно, Фомин от меня не отстанет. Надо подготовиться, подумать, что сказать, какие аргументы привести. Может быть можно ещё всё исправить.

Завтрашний день может стать либо началом спасения экспедиции, либо последним гвоздём в крышку её гроба. Да кого я обманываю⁈ Ничего не изменится, даже если я добавлю в свою команду несколько опытных человек! Экспедиция провалится, как пить дать! Прав Арсений, нужно что-то придумать! Хотя, чего там думать, что делать, я знал.

Нужно параллельно собрать отдельную, свою команду, на своем собственном судне, и со своим снаряжением, которая пойдет к Антарктиде либо опережая яхту князя, либо вслед за ней. Когда высокородные ублюдки подмерзнут слегка на холодном арктическом ветру, увидят льды, угрожающие кораблю гибелью, когда поймут, что там всё всерьёз и решат, что они наигрались, они повернут назад, а я со своей командой останусь. Останусь, и сделаю то, что должен!

Это решение проблемы, только вот где деньги взять на реализацию? У меня сейчас деньги конечно есть, благодаря адвокатам, но их едва хватит впритык. Траты предстоят колоссальные. Придется заложить и поместье Волковых, и «Единорог», и вообще всё, что у меня сейчас есть. Если не получиться, если затея не выгорит, я стану нищим и сяду в долговую тюрьму. Вложившись в это дело, обратной дороги у меня не будет, я либо насмерть замерзну на ледяном плато Антарктиды, либо вернусь с победой.

— Хорошо — Я стиснул зубы — Организуй нам запись на завтрашний прием. Попытка не пытка. И ещё… Корнеев и Серегин пусть всё же отплывают сегодня в Стокгольм. «Вегу» мы купим в любом случае. Я дам свои деньги на её покупку. Пойдет она к полюсу или нет, пока не ясно, но упускать такую возможность нельзя. Если она уйдет в рейс, придется ждать до следующего года, или искать другой вариант. В крайнем случае я найду куда её пристроить. Будет на пару с «Единорогом» зверей бить на севере. Короче готовимся, как и прежде, планы не меняем пока, на князя не рассчитываем. Мы сами по себе, они сами по себе.

Глава 10

— Хорошо Иссидор Константинович, мы согласны предоставить вам кредит на три года под залог брига «Единорог», вашего земельного участка и имения, в размере семидесяти пяти тысяч рублей. — Управляющий банком поправил пенсне на своем тощем носу, и зашуршал бумагами — Процентная ставка восемь процентов уплачивается вперед за весь срок кредитования. То есть на руки вы получите сумму кредита за вычетом процентов. Так же с этой суммы будут удержаны расходы на страхование имущества. Возврат суммы займа производится единым платежом по окончании срока кредитования. Досрочное погашение возможно в любое время, но в этом случае перерасчет по процентной ставке производится не будет. Вам придется вернуть семьдесят пять тысяч в любом случае.

— Сколько я получу на руки? — Я тяжело вздохнул, глядя на кипу бумаг, которые лежали передо мной — И как скоро?

— На руки вы получите пятьдесят шесть тысяч рублей — Улыбнулся управляющий — Получить вы их сможете немедленно, как только подпишите все бумаги. Да, забыл сказать, обязательным условием предоставления кредита является открытие счёта в нашем банке, так что деньги вы получите уже с него.

— И заплачу вам процент за обналичивание… — Понятливо кивнул я головой. — Сколько там этот процент?

— Процент мы берем только если вы будете снимать деньги в золоте. Он не большой, смею вас уверить, — Управляющий успокаивающе поднял перед собой руки — Снятие кредита в золотой монете обойдется вам всего в пятьсот шестьдесят рублей! Если снимать будете в кредитных билетах, процент не взымается.

— Хорошо, я согласен… — Я обреченно махнул рукой — Где расписаться кровью?

Только этот частный банк согласился выдать мне кредит, седьмой по счёту, куда я обратился. Я уже две недели оббиваю пороги различных финансовых учреждений, и везде получал отказ. Причина проста — цель кредитования! Экспедиция на Южный полюс слишком рискованное предприятие, а я могу из неё и не вернуться. Кто тогда вернёт заём? Родственников у меня нет, поручителей и гарантов тоже, да и залоги у меня так себе. Старый зверобойный корабль, двести пятьдесят десятин не самой плодородной земли, и большой дом, который расположен в такой Тмутаракани, что не каждый про неё и слушал. Моё новое судно «Вега», в качестве залога даже не рассматривается, так как идет вместе со мной на Южный полюс. Даже моя слава полярного исследователя и первого покорителя Северного полюса не помогала, банкиры напрочь были лишены каких-либо чувств, кроме чувства наживы.

Подписывая бумаги, я ощущал себя не столько руководителем грядущей экспедиции, сколько провинившимся гимназистом, которого заставили переписать на доске «Я не буду больше тратить деньги впустую» ровно сто раз. Перо скрипело, чернила растекались по толстым листам с водяными знаками, а управляющий, прижимая ладонью аккуратную стопку документов, уже мысленно считал свой будущий процент.

— Отлично, Иссидор Константинович, — сказал он с довольной улыбкой, забирая последнюю подписанную страницу. — Теперь остаётся лишь передать бумаги в бухгалтерию, и в течение часа ваш счёт будет пополнен.

Я кивнул, чувствуя, как где-то глубоко в груди сжимается неприятный холодок. Семьдесят пять тысяч… Вроде бы огромная сумма, но львиная её доля уже перекочевала в карманы банка, страховой конторы и бог весть кого ещё, даже не успев согреть мою ладонь.

— Ах да, — управляющий слегка наклонился вперёд, будто делился важной тайной, — советую вам подумать о срочной покупке страховки для вашей экспедиции. Мы можем предложить выгодные условия через наших партнёров… всего-то два процента от заявленной стоимости имущества.

Я усмехнулся. Вот же сволочь ненасытная! Только что меня поимел по полной программе без предварительных ласк, а у него уже опять стоит!

— Спасибо, но у меня уже есть страховка — зовётся она «удача». И, смею заметить, стоит она мне гораздо дороже, чем два процента. Я за неё жизнью заплачу, если придётся.

Он непонимающе моргнул, а я поднялся, забрал шляпу, перчатки и, поклонившись, направился к выходу. Теперь, когда формальности были улажены, оставалось самое сложное — превратить эти бумажные рубли в снаряжение, нарты, упряжки, собак, коробки с пеммиканом и груды тёплого обмундирования. И сделать это нужно быстро, пока судьба не передумала, а банкиры не нашли новый повод отказать мне даже в том, что уже выдано.

Я вышел из прохладного полумрака банковского зала прямо на гулкую питерскую улицу. Каменные мостовые уже просохли от недавнего дождя, колёса пролеток выбивали дробь, извозчики лениво перекрикивались, а в воздухе пахло угольным дымом, лошадиным навозом и сыростью. Я натянул шляпу пониже и быстрым шагом направился к порту.

На набережной жизнь кипела: матросы в выцветших бушлатах перекатывали бочки с солониной, рабочие на кранах поднимали тюки шерсти, на мачтах десятков судов хлопали паруса, сушившиеся на ветру. Моя «Вега» стояла у дальнего причала — тёмный силуэт с высокими мачтами и широким, как плечи борца, корпусом. Она казалась готовой рвануть в дальний путь хоть сейчас, но я-то знал, что внутри её трюмы пока пусты. Да и сам корабль требовал дооснащения и небольшого ремонта. Слава богу хоть китобойные вельботы нам достались вместе с судном, и покупать новые теперь не требовалось.

На причале, как мы и договаривались меня встретил Корнеев.

— Доброе утро Иссидор Константинович! — Жизнерадостно поздоровался Егор.

— Кому доброе, а кому и не очень — Пробурчал я в ответ — Что там у нас по закупкам?

— Нужны деньги, а так в прицепе всё готово. Поставщики готовы начать отгрузку, как только мы рассчитаемся — Ответил Корнеев, своим упоминанием о гадских финансовых вопросах вызвав у меня зубную боль.

— Через час деньги будут. — Тяжело вздохнул я — Пятьдесят шесть тысяч.

— Но этого же не хватит! — Корнеев всплеснул руками — У нас подписано контрактов на шестьдесят две!

— Знаю! — Нервно отреагировал я — Я знаю этот список до последней запятой! Нету больше денег, я и так выгреб всё, что можно. Я фактически банкрот!

Да, я не соврал и капли — банкрот. Я даже живу теперь на корабле, так как у меня нет денег на гостиницу.

На покупку «Веги», перегон её в Петербург, оплату пошлин и стояночных сборов ушло двадцать девять тысяч. Еще семь тысяч я отправил Тимохе, с требованием снять «Единорог» с промысла, и срочно идти в Гренландию, где закупить для нужд нашей команды шкуры, эскимосскую одежду, обувь и сто собак с нартами. Так же он должен был нанять пятерых инуитов, желательно из тех, которые участвовали с нами в прошлой экспедиции. Восемь тысяч ушло на покупку угля в Петербурге, и на запланированных промежуточных остановках. Гребанный английский уголь, который подходил для машин «Веги» как нельзя лучше, в России стоил семь рублей за тонну, а в том же Кейптауне или Мельбурне, уже вдвое выше! Тот же разборный дом, что я заказал в местной столярной мастерской, с полным утеплением, печами, системой вентиляции, обошелся мне в целых четыре тысячи! Деньги утекали рекой, и конца и края тратам не было видно.

— Давай сейчас снова сядем, и подумаем, где можно сократить расходы ещё! — После небольшой паузы наконец то выдавил я из себя.

— Там нечего уже сокращать, и так всего по минимуму! — Корнеев обеспокоенно смотрел на меня, морща от раздумий лоб — Разве что часть работ по ремонту самим сделать…

— Самим? — я фыркнул, глядя на его серьёзную физиономию. — Да мы, Егор, с тобой хоть и умеем держать в руках молоток и кисть, но ты же понимаешь — пока мы будем подкрашивать борта и латать палубу, никто другой не будет закупать провиант и вести переговоры с поставщиками. Мы потеряем время. А время, как ты знаешь, — штука коварная: чуть задержишься, и уже сидишь в порту до следующей навигации, рассказывая байки в кабаке о том, как «почти дошёл» до Южного полюса.

Корнеев пожал плечами и нахмурился, но возражать не стал. Я видел, как он мысленно перебирает список расходов, словно купец, что проверяет каждую копейку в конторской книге.

— Можно, конечно, — неуверенно начал он, — отказаться от спирта и другого алкоголя. Керосин для примусов у нас будет, а вместо спиртовок жировые горелки использовать. Тюленей набьем, или на худой конец кита попробуем добыть. Тоже самое и с мясом. Можно отказаться от солонины, понадеявшись на дичь. Если она там есть конечно.

— Тюлени и пингвины там точно есть, и киты должны быть, а отказаться от алкоголя? — я резко обернулся к нему. — Егор, да ты в своём уме? Если лишить команду права хотя бы изредка получать свою порцию спиртного, они меня же и разберут на запчасти, и брагу на моих костях поставят! Нет, алкоголь трогать нельзя.

Мы дошли до трапа «Веги». Я окинул судно взглядом: оснастка в порядке, мачты целы, но обшивка корпуса в районе ватерлинии уже просилась под кисть. Да и машины — старые, прожорливые, требовали заботы, как капризная лошадь, иначе в нужный момент захлебнутся паром и встанут, оставив нас дрейфовать посреди льдов. На самом деле работ по кораблю было более чем достаточно. Требовалось возвести загоны для собак, сделать над ними тент от солнца и дождя, оборудовать борта спасательными сетями, чтобы четвероногие пассажиры не повелители за борт во время штормов, сделать настилы, облегчающие уборку палубы от помета… и это только то, что касается собак!

— Ладно, — сказал я наконец, — с углём экономить не будем. Машины должны работать как часы. А вот собачий пеммикан возьмем только на сам поход. Придется собакам во время зимовки обходится сушенной рыбой, и надеяться на то, что мы добудем мясо охотой. И ещё… придётся отказаться от части запасного такелажа. Будем чинить то, что порвётся, прямо в пути.

Корнеев недовольно цокнул языком, но молчал. Я знал, что он прав — мы уже урезали всё, что можно. Но, чёрт возьми, экспедиция сама себя не снарядит, а времени у нас всего-то неделя осталась. Точнее у меня, парни выйдут в море, как только загрузят трюмы и придёт Тимоха с собаками. А вот я и Арсений отплываем в следующий понедельник.

На яхте «Полярная звезда», которая стоит на Неве напротив Зимнего дворца, уже десять дней подряд проходят балы и званные обеды. Великий Князь празднует свое отплытие в экспедицию на Южный полюс. Каждый такой бал обходиться примерно в стоимость моего корабля! Над Невой гремят салюты, шампанское льется рекой, а из съеденной гостями икры можно было бы, наверное, гору размером с Арарат насыпать! Я бываю там каждый день, как и все «члены экспедиции». В основном мы с Арсением только пару раз мелькаем на публике, и уходим в нашу каюту, чтобы не видеть всей этой вакханалии. Арсений единственный, кого мне удалось включить в «самую достойную» команду экспедиции.

Да, на «Полярной звезде» мне уже даже выделили каюту. Одну на двоих с Фоминым. Каюта досталась нам в носовом офицерском отсеке, на нижней палубе. Площадь — примерно восемь квадратных метров. При этом сама каюта мне нравилась, она была какой-то уютной, и самое главное, она находилась далеко от «люксов» и императорских апартаментов.

По правому борту, вдоль стены, стояли две койки: нижняя — с аккуратно натянутой парусиновой простынёй, верхняя — откидная, сейчас поднята и зафиксирована кожаными ремнями. Иллюминатор над изголовьем нижней койки был приоткрыт, и в него врывался прохладный морской воздух, пахнущий солью и дымом из камбуза.

У противоположной стены притулился шкаф из тикового дерева, лакированный до зеркального блеска. На полках — несколько толстых одеял, сложенных так, будто ими никто никогда не пользовался, и пара пустых крючков для мундира. Рядом — небольшой письменный стол, крепко врезанный в пол, чтобы не уехал при качке. На столешнице — медная лампа в защитной сетке, пузырёк чернил и подшивка карт, перевязанная бечёвкой.

Под столом стояли два складных стула — лёгкие, но с мягкими кожаными сиденьями, а над столом висела полка с бортиком, на которой уже разместились два тома Ломоносова и потрёпанная Библия в кожаном переплёте. В углу, в закреплённой нише, поблёскивал эмалированный умывальник и медный кувшин с водой, а рядом висела полотняная салфетка.

Пол был застелен ковровой дорожкой, изрядно вытертой в проходе, но ещё тёплой под ногами. Когда работали машины яхты, из-за переборки доносилось глухое постукивание механизмов и ровный гул котлов — даже находясь на приколе, «Полярная звезда» жила и дышала, как живое существо.

В воскресение, перед своим отплытием, я собрал свою маленькую команду в тесной кают-компании «Веги». Тимоха ещё так и не появился в Петербурге, но согласно последней полученной от него телеграмме, должен был прибыть сюда дня через три, значить в поход мужикам предстояло двинутся не раньше, чем через десять дней.

Тут собрались все те, кто был с нами на Северном полюсе. Буквально вчера на трансатлантическом пароходе прибыли Ричард и Чарли. Десять человек, вместе со мной. Команда самого корабля набрана минимальная. В помощь нашей команде набрано три кочегара и второй механик, три палубных матроса и кок. Корнеев принял на себя функции капитана, Паншин и Куницкий будут его помощниками, Сизев возглавит палубную команду, Галицкий займет должность судового врача, Серегин будет контролировать машину, а остальные трое, братья Гросс и Скворцов, будут помогать где и когда понадобиться.

— Всё ребята, обратного хода у нас больше нет. — начал я свое обращение к подпольным полярникам — Ваша задача дойти до Антарктиды первыми, обогнав «Полярную звезду». Егор и Игорь знают маршрут. Конечная ваша цель — бухта Китовая, расположенная на шельфовом леднике Росса. Эта бухта обнаружена экспедицией Росса в 1841 году и, по моему мнению, является наилучшей исходной точкой для покорения Южного полюса. Там вы должны будете поставить зимовье, заложить склады, и оставить часть команды для организации промежуточных складов, и поиска подъёма на ледник Росса. Сама «Вега», после разгрузки, с частью экипажа должна будет отправиться вдоль ледового шельфа на восток, для поиска «Полярной звезды». Так как по планам князя, яхта попробует пробиться к Антарктиде через море Георга IV. По моему мнению, это у него не получится. Из дневников Уэддела и ранних источников нам известно, что это море практически круглый год покрыто льдами, тогда как Росс и его корабли смогли свободно добраться до указанной мною бухты. Когда вы нас найдёте, мы с Арсением покинем борт яхты. Как я думаю, к тому времени князь и его люди убедятся в том, что это море не проходимо, и уткнувшись в тяжёлые льды решат повернуть назад, отказавшись от планов покорения полюса. Возможно «Вега» успеет подойти к ледникам Уэддела даже раньше яхты, так как несмотря на ранний выход и большую скорость, она часто будет останавливаться в пути. Тогда вам придётся нас ждать. Если же «Вега» не успеет до отхода яхты, мы с Арсением высадимся на лёд, и будем ждать уже вас. Я верю в вас парни, вы нас найдёте! Ну а если нет… Тогда мы с Арсением двинемся по льдам вдоль побережья на место вашей стоянки!

— Безумнее плана я не слышал. — Ричард улыбнулся во все тридцать два зуба, он уже вполне сносно говорил на русском языке — И предложи его кто-то другой, а не Сидор, я бы подумал, что мне рассказывают страшную сказку. Идти придётся долго!

— На побережье вполне можно выжить, и даже перезимовать. — Я про себя вспомнил несколько историй, когда полярникам действительно вынужденно приходилось зимовать в Антарктиде в снежных пещерах, питаясь только сырым тюленьим мясом и пингвинами — Это возможно! Но я всё же надеюсь, что нам этого делать не придётся. Мы все здесь опытные полярники, и на каждого из вас я могу положиться. Я уверен, вы нас найдёте!

Глава 11

Утро на Неве было пасмурным. Над гладью воды клубился легкий пар, и на рейде у Английской набережной, величественно поблескивая лакированными бортами и позолоченными украшениями, стояла императорская яхта «Полярная звезда». Её мачты и реи были натянуты флагами, а на корме развевался Андреевский стяг.

На набережной собралась толпа — чиновники, офицеры, студенты, простые горожане, — все желали увидеть начало необыкновенной экспедиции. Музыканты гвардейского полка играли торжественный марш, и звуки медных труб гулко перекатывались над льдом и гранитом набережной.

К трапу подъехали кареты. Первым поднялся на борт Великий князь Алексей Александрович — в темно-синем мундире, с золотым аксельбантом и меховой накидкой. За ним, в строгом строю, шагали офицеры и участники экспедиции: штурманы, врачи, учёные, морские офицеры, «добровольцы», состоящие в свите князя, и мы с Арсением. Наши вещи уже на борту, но на «прибытии» на корабль настоял Князь.

Перед отплытием был отслужен молебен. Архиепископ в белом облачении окропил яхту святой водой и благословил путь. Команда, выстроенная на палубе, трижды крикнула «Ура!», и этот возглас подхватила толпа на набережной. Лица всех участников похода, и провожающих сияют от восторга, только я мрачно смотрю на этих безумцев. Экспедиция подготовлена из рук вон плохо! Да чего там говорить, если даже собак, меховую одежду и сани, князь собирается покупать в Сиднее! Это в Австралии, то есть, где снега выпадает едва-ли раз в несколько лет, да и то, только в Южных районах! Кого он там собрался покупать? Собак динго что ли⁈ Брать с собой собак из России он не желает. Нашлись советчики, которые описали ему все прелести соседства с лающей и рычавшей сворой в течении нескольких месяцев плавания, и аргументы у них были железные.

Десятки животных будут производили много отходов, а мореходные условия не позволяли часто очищать палубу. В жарких широтах будет стоять невыносимый запах, что будет раздражать изнеженных офицеров Гвардейского экипажа, и особенно пассажиров из «кают-компании». Мухи и другие насекомые будут плодиться мгновенно. Собаки (вот же удивительно) будут выть и лаять по ночам, особенно при качке или во время шторма, что будет нарушать сон экипажа и офицеров. Кроме того, для упряжных собак нужно было везти мясо или сушёную рыбу, а также запас жира. Это займет место в трюмах, где и так мало места для черной икры, балыка и прочих трюфелей… И вообще, северные собаки тяжело переносят тропики, и как следствие они все погибнут, ещё до прибытия в Антарктиду. Ну и самое главное, Зинаида, сучка такая, боится собак! Лайки якобы полудикие, агрессивные.

Да, «Полярная звезда» строилась как императорская яхта — с роскошными каютами и салонами, а не с просторными палубами для животных. Но черт возьми, альтернативы им попросту нет, и я сильно сомневаюсь, что в Сиднее найдется хоть одна ездовая собака!

Когда отдали швартовы, и якорная цепь загремела в клюзах, паровые машины зашипели, и «Полярная звезда» медленно двинулась вниз по Неве. На берегу взметнулись шапки и фуражки, дамы махали кружевными платками, а артиллерийский салют с Петропавловской крепости проводил экспедицию. Яхта проходила мимо Адмиралтейства, Зимнего дворца и Васильевского острова. Петербург прощался с нею величаво и торжественно. Наш путь лежал к первому городу, в котором мы остановимся на своем пути — к Копенгагену.

— Тимоха еще не прибыл, нет новостей? — Я отвернулся от вида Петербурга, повернувшись к Арсению, за нашими спинами официанты разносили бокалы с шампанским, и веселилась толпа «полярников» — Знаю, что я час назад спрашивал, но может чего поменялось?

— Нет пока вестей. — Арсений снял фуражку, и вытер платком пот со лба. — Не нервничай так Сидор, он должен прибыть ни сегодня, так завтра. Всё будет хорошо.

— Дай бог… — Я дернул воротник парадного сюртука, который железными тисками сдавливал мне горло, не давая вздохнуть — Душно здесь, может пойдем?

— Да, предлагаю пойти в каюту и переодеться, — Кивнул головой Арсений — Хотя в кают-компании уже накрывают столы, Князь велел всем быть на праздничном обеде и при параде.

— До него ещё час, за это время я копыта успею откинуть. Пойдем хоть на время эти ошейники ослабим.

Через Финский и Датские проливы яхта шла в Северное море, минуя берега Дании и Норвегии. Весь путь до берегов Антарктиды по моим расчётам должен занять семь-восемь месяцев.

Переход из Петербурга в Копенгаген, через Балтийское и Северное море, с заходом в порт для пополнения запасов займет около полутора недель, с учетом штормов, маневров и остановок в пути. Из Копенгагена мы пойдем мимо Гибралтара на Канарские острова, двигаясь вдоль Европы с остановкой в Португалии или Испании, князь еще не определился. Этот отрезок пути займет по времени около двух недель. С Канар мы двинемся в Кейптаун, где князь планирует устроить сафари. Это долгий переход, длиной почти шесть тысяч километров идти который мы будем недель шесть, если не больше. Потом долгая стоянка в Кейптауне, тут я по времени даже определиться не могу, всё зависит от того, сколько времени займет охота. И снова долгий переход, Кейптаун-Сидней, мимо Мадагаскара и Австралии — еще семь недель… В Сиднее тоже стоять… А потом из Сиднея четыре недели до Новой Зеландии и выхода в Антарктику. Общая продолжительность пути, если сложить переходы и стоянки, как раз примерно восемь месяцев и займет.

Праздничный обед в роскошной кают-компании «Полярной звезды» больше походил на прием в императорском дворце, чем на прием пищи на экспедиционном корабле. Белоснежные скатерти, фарфор с золотой каймой, тяжелое серебро и хрусталь сверкали в свете десятков лампад, так что казалось — мы и впрямь не в трюме корабля, а в залах Зимнего дворца. На стенах — гобелены, над столом — гирлянды флагов, а в углу играл струнный квартет, будто мы собрались не в плавание на край света, а на бал-маскарад.

Князь восседал во главе стола, разодетый в мундир, словно сам царь, только без короны. Рядом — свита, все сияли от самодовольства. Офицеры поднимали бокалы, провозглашали тосты «за славу России», «за победу науки», «за покорение южного льда». Хрусталь звенел, шампанское лилось рекой, а на серебряных блюдах подавали стерлядь, паштеты из рябчиков и целые горки икры.

Я сидел в углу, ковыряя вилкой кусок запечённой телятины и думая о том, как нелепо всё это выглядело. Через пару месяцев нас будут трясти шторма, матросы будут выгребать воду из трюма вёдрами, а князь, вероятно, будет жаловаться, что в шампанском нет должного холода. Всё это великолепие казалось издёвкой над здравым смыслом.

Арсений, сидевший рядом, наклонился ко мне и прошептал:

— Смотри, как они радуются… будь уверен, половина из этих «полярников» в первый же шторм на брюхе ползать начнёт и травить через борт или в свои ночные горшки.

Я усмехнулся, но шепотом ответил:

— А другая половина в Сиднее сойдёт на берег и обратно уже не вернётся.

Музыка смолкла, и князь встал, поднимая бокал.

— Господа! Сегодня мы начинаем великое путешествие! Впереди нас ждёт слава, честь и бессмертие для каждого участника этой экспедиции! Россия первая пронесёт свой флаг над Южным полюсом! Ура!

Столы загремели от удара бокалов, все вскочили, восклицая «Ура!» Идиоты! Я невольно вспомнил слова Ричарда, которые он мне сказал перед отплытием, ознакомившись с планом похода, опубликованным в прессе: «Эта экспедиция может стать величайшим позором России дружище, и только в твоих руках её спасение». И я, в отличие от большинства в этом сияющем зале, прекрасно понимал, что мы идём не к славе, а навстречу беде.

Первая стоянка в Копенгагене нанесла ещё один удар, по моим и так расшатанным нервам. Мы прибыли в порт через двадцать дней плавания, во время которого «достойные люди» изрядно опустошили запасы спиртного на борту. Не прекращающаяся пьянка шла с переменным успехом практически весь переход. Помятые, бледные лица свиты князя редко появлялись на палубе, погода не способствовала прогулкам, море штормило.

Как только яхта встала на якорь, секретарь князя и провиантмейстер корабля немедленно убыли в порт на шлюпке, пополнять запасы шампанского, а сам Князь и наследник, готовились, оправиться навестить родственников. Король Дании Кристиан IX приходился отцом Русской Императрицы, и дедом Николая. Мы же с Арсением тоже покинули яхту, намереваясь посетить своих знакомых, которых в этом городе у нас было уже не мало. Помимо этого, я намеривался посетить телеграф, и списаться с Петербургом, чтобы узнать о судьбе своего корабля и резервной экспедиции.

— Новая полярная гонка! — Прямо с пристани, куда причалил вельбот с русскими «туристами» на ломанном русском языке кричал паренёк, размахивая газетой, он явно пытался привлечь внимание русских моряков, и ему это вполне удалось.

— Ну ка! — Арсений, не дожидаясь моей просьбы тут же оказался возле предприимчивого мальца, и уже вскоре с озадаченным лицом читал купленную газету.

— Ну чего там? — Нетерпеливо спросил я, разминая ноги на твердой земле. После качающейся палубы это было невероятное наслаждение.

— Чудны дела твои господи… — Пробормотал себе под нос Арсений, и обеспокоенно посмотрел на меня — Англичане и норвежцы тоже идут к полюсу!

— Чего⁈ — Новость неприятно поразила меня до глубины души — Кто⁈

— От англичан какой-то капитан Фредерик Адамс, а от норвежцев Фритьоф Нансен. Нансен уже вышел, а Адамс планирует выйти в море через неделю.

— Нансен на «Фраме»⁈ — Волосы на моей голове встали дыбом, приподнимая шляпу — Он же планировал дрейф через Северный полюс⁈

— Тут пишут, что после нашего успеха, он срочно поменял планы, переоснастив корабль и изменив цель экспедиции. Эта экспедиция полностью частная, а вот у англичан организатором экспедиции является Адмиралтейство. Чисто военная команда, на военном же картографическом судне «Виктория». В газете пишут, что они оба намерены достичь полюса раньше русских. Ну и по нашему князю тут знатно прошлись, называют нашу экспедицию «Императорским круизом в Антарктиду». Но это датчане, а американцы с англичанами иначе как «Императорской авантюрой» и «Путешествием в один конец» её не называют. Похоже, что публичное объявление планов князя вызвало цепную реакцию, нас будут стараться опередить. Смотри, тут и карикатура есть.

Я взял в руки газетный лист. И правда, какой-то художник сильно постарался — три корабля: наша «Полярная звезда», «Фрам» Нансена и английская «Виктория». Подписи на датском, французском и английском языке не оставляли иллюзий: «Фавориты — англичане и норвежцы. Русская экспедиция — лишь дорогая авантюра».

— Не знаю, как англичане, но Нансен… — Я стоял ни жив, ни мертв — Этот может… Он по Гренландии, как по собственному заднему двору ходит! Опытный зараза, да ещё и на «Фраме»! Корабль хоть и тихоходный, и не лучших мореходных качеств, однако во льдах лучше него сейчас нет! Они точно нигде дольше чем для пополнения запасов задерживаться не будут, а мы тут по гостям разъезжаем! Тфу сука! Когда-же всё это закончится⁈

— В этом году никто к полюсу не пойдет точно, не успеет. — Арсений тоже нервно дернул шеей — Все в любом случае все зимовать будут, так как раньше января следующего года до Антарктиды не дойдут. А это середина Арктического лета, между прочим, идти куда-то будет уже нельзя! Но вот в следующем году…

— А в следующем году все стартанут как только погода позволит! — Перебил я друга — Да и этого никто ждать не будет. Стараясь друг друга опередить команды выйдут в дорогу едва полярное лето наступит! В морозы и бураны! Будем бежать как в зад ужаленные, кто первее! Если мы конечно до Антарктиды с нашим князем вообще дойдем ещё!

Я зло скомкал газету и метнул её в море. Пальцы дрожали — то ли от злости, то ли от чувства полной безысходности. Мы ещё не отошли толком от Петербурга, а уже втянуты в соревнование, где у соперников всё: и опыт, и корабли, и трезвый расчёт. И самое главное у них есть цель, и они к ней пойдут напрямую! А у нас — княжеские прихоти, шампанское и балы на борту.

— Вот тебе и «слава России», — сказал я тихо, но сквозь зубы. — В истории запишут не нас, а их. Впрочем, нас тоже запишут, как самых больших неудачников на земле!

Арсений пожал плечами, но в глазах его мелькнуло то же самое сомнение, что терзало и меня.

— Понимаешь, Сидор… они все там, в Петербурге, уверены, что достаточно посадить на яхту Великого князя, запихнуть рядом тебя, и сама судьба положит флаг на полюс. Ладно, не расстраивайся. Мы сделали всё, что могли. «Вега» наверняка уже тоже ушла из Петербурга, а там опытная и надежная команда. Этим норвежцам и англичанам с нами придется ещё потягаться. Нам же с тобой сейчас надо быстро закончить все дела, и кровь из носа попасть на прием вместе с нашим князем в королевском дворе. У нас помимо экспедиции ещё работы хватит, если ты не забыл.

Я тяжело вздохнул. Как тут забудешь, если ты мне Сёма, всё время об этом напоминаешь? Фомина-то задержки в пути вполне устраивают, а мне они как кость в горле, тем более сейчас. В голове снова крутились слова Ричарда: «Только в твоих руках её спасение…» Но чем я мог спасти экспедицию, если на её борту я всего лишь «доброволец» в свите князя? Как я на него могу повлиять, чтобы хотя бы ускорить наш путь? Я опять ощутил себя беспомощным как младенец. Надеюсь Фомин прав, и «Вега» уже спешит к полюсу…

Мы успели всё, и отправить телеграмму, и даже на прием всё-таки попасть. Достаточно мне было намекнуть Алексею, о том, что у него в команде всё же есть два человека, что были на Северном полюсе, как он сам приказал нам сопровождать его везде, куда он пойдёт. Так мы и попали в компанию «достойных людей». Арсений был счастлив, его план работал, а вот я… Я тупо напился!

Следующим утром, маясь от похмелья, я снова вышел в город. У телеграфа было шумно: моряки, агенты, газетчики. Я отстоял длинную очереди и получил ответную депеши из Петербурга: «Вега» вышла в море через два дня после нашего отплытия!

Я читал телеграмму снова и снова, пока буквы не начали плясать перед глазами. «Вега вышла в море через два дня после вашего отплытия». Сухие слова, но за ними скрывалось куда больше. Это значило, что Корнеев с парнями действует по плану, и он вышел раньше норвежского «Фрама» на несколько дней. Наверняка Егор узнает о «гонке» в ближайшем же порту, где «Вега» будет грузится углём. По планам это Лондон, в датские воды он не пойдёт. Я знаю Корнеева, эта новость только подстегнет его, они прибавят ход и сократят стоянки, тем более, что про «Вегу» никто не знает. Никто не думает, что русские отправили две экспедиции параллельно друг другу, все будут ориентироваться на «Полярную звезду», отслеживая её путь. Корнеев должен успеть занять Китовую бухту раньше Нансена!

Я почувствовал, как похмельная тяжесть в голове сменяется холодной ясностью. Если раньше я злился на глупость и неорганизованность нашей затеи, то теперь во мне проснулась злость другого рода — спортивная, что ли. Мы не имеем права проиграть! Пусть у нас князь-пижон, пусть вместо провизии в трюме шампанское и трюфели, но мы обязаны вырваться вперёд.

— Видели газету мистер Волков? — За спиной раздался знакомый голос.

Я обернулся, передо мной стоял один из помощников капитана яхты, который очевидно тоже пришел на телеграф то ли по служебным, то ли по личным делам.

— Видел, — кивнул я мрачно. — Все уже видели. Только вот не уверен, что до князя это дойдёт.

Помощник капитана звонко рассмеялся.

— До князя дойдёт только то, что король Дании угостит его марочным коньяком. Но нам повезло, Зинаида Лейхтенберг вчера поссорилась с кем-то из его датских родственников.

— Ну и дура — Вздохнул я, поражаясь тому, что даже здесь, все говорят только о проклятой Зинке — А нам-то что до этого?

— Ну как сказать… — Помощник капитана заговорщики мне подмигнул — В общем мы выходим в Лондон завтра утром!

Глава 12

На вторую ночь после выхода из Копенгагена ветер начал усиливаться. Сначала лёгкая зыбь, потом крутые, тяжелые волны. К утру яхту бросало, словно щепку — паровые машины ревели, трубы выбрасывали дым и пар, а снасти гудели, натянутые до предела.

С палубы срывались ящики и бочки, вода через каждые пять минут накатывала через борта, смывая всё, что плохо закрепили. Матросы, привязавшись концами, ползли от кормы к носу, проверяли крепления шлюпок и люков. Их голоса терялись в завываниях ветра.

В кают-компании же царил иной хаос. Вчерашние весельчаки, ещё недавно пившие за славу России, теперь валялись по углам, бледные, с зелёными лицами. Шампанское и рябчики вышли боком: каждый второй стонал, обнимая ночной горшок. Один из приближенных не выдержал и прямо на мраморный пол «кают-компании» изрыгнул остатки вчерашнего ужина.

Князь тоже чувствовал себя плохо, но пытался держаться — приказывал камердинеру подавать вино и холодные полотенца, будто это могло унять качку. Он ворчал, что качает «слишком сильно» и требовал, чтобы капитан «срочно сделал что-нибудь». Но что мог сделать капитан? Шторм набирал обороты.

Наша каюта находилась в носовой части корабля, и находится в ней было практически невозможно. Корабль врезался носом в волну, поднимался на гребне, и падал в пучину, да ещё и бортовая качка была такая, что попросту выбрасывала нас из постелей. В кают-компании, среди блюющей богемы тоже не хотелось находиться, так что я вместе с Арсением поднялся на палубу. Во-первых, если яхта пойдет на дно, мне не хотелось оказаться запертым в каюте, а во-вторых на свежем воздухе, пусть и под шквальным ветром, дышать и переносить качку было гораздо легче, чем в душных недрах корабля.

На палубе была настоящая работа. Боцман хриплым голосом орал команды, матросы с синяками и ссадинами от постоянных падений тянули снасти, а каждый порыв ветра грозил сорвать их в бушующее море. Мы с другом взялись помогать — держали фонарь, когда носовую вахту накрыла волна, потом помогали подтянуть шкоты. Руки сводило от холода и мокрых канатов, но хоть было ощущение, что мы нужны и что-то делаем для своего спасения.

— Ну что, Сидор, — крикнул Арсений, перекрывая рев шторма, — вот она, настоящая экспедиция! А эти засранцы думали, что в рай попали? В Лондоне желающих продолжить путешествие поубавиться, зуб даю!

Я лишь усмехнулся, вытирая солёные брызги с лица.

К утру ветер начал стихать. На рассвете яхта предстала в жалком виде: палуба залита водой, одна шлюпка сорвана и разбита, часть украшений смыло в море. Но команда пока держалась, потерь среди экипажа не было,. Никого не смыло за борт, никто серьёзно не пострадал. Настоящие моряки в сложных и опасных условиях шторма не растерялись, а вот «достойные люди» выглядели так, будто действительно уже готовы бежать на берег и больше никогда не видеть океан.

Для меня же шторм стал откровением. По сравнению с моей «Вегой» императорская яхта казалась непотопляемой, надежной как скала, но на деле она едва не утонула! Её бросало по волнам как щепку, и измотанная команда едва смогла справиться с управлением, чтобы удержать яхту носом к волне. Вот он — первый экзамен, и мы его еле сдали. А впереди ещё тысячи миль и льды, которые не простят ошибок.

На третий день море стало спокойнее, и в сером утреннем тумане показались первые парусные силуэты — встречные суда, шедшие к Балтике. По мере того как мы продвигались дальше, движение становилось оживлённее: пароходы, угольщики, рыбацкие шхуны. На горизонте показались очертания английского берега — низкие скалистые утёсы, тянущиеся вдоль линии моря. Чем ближе мы подходили, тем гуще становилось оживление на воде. Вход в Темзу напоминал огромный водный перекрёсток: тут и громады торговых пароходов, и дымные угольные баржи, и стремительные почтовые пароходы, маневрировавшие среди множества мелких судов. Капитан вел яхту осторожно, полагаясь на лоцмана, поднявшегося к нам с маленькой лодки.

Когда мы вошли в русло реки, город начал раскрываться постепенно, словно огромная декорация. Сначала фабричные трубы и доки, гул лебёдок и стук цепей. Затем — ряды складов из красного кирпича, бесконечные пристани, забитые товарами со всего света. На рейде стояли корабли с Явы, из Индии, Америки, даже из Китая — на мачтах развевались флаги десятков стран.

Наконец, в утреннем тумане, пропитанном запахом угля и смолы, проступили шпили церквей и громада Вестминстерского дворца. Колокол Биг-Бена пробил девять раз, его гул растёкся по реке, и все на палубе, даже самые измученные качкой, подняли головы, словно только теперь осознали, что мы действительно прибыли в Лондон.

На набережной нас уже ждали: английские офицеры, чиновники, несколько журналистов с блокнотами и изрядная толпа горожан. Императорская яхта производила впечатление даже после шторма — позолота на корме, флаги на мачтах, и, конечно ь- Андреевский стяг. Англичане смотрели с любопытством и почтением, но без излишнего восторга — всё-таки Лондон видел суда и побогаче, и экзотичнее. Однако толпа на пристани гудела, и в ней можно было различить крики «Russian yacht!», «Polar Star!». Нас встречали как почётных гостей. Великий князь, ещё бледный после качки, вышел на палубу, поправил китель и, расправив плечи, помахал фуражкой собравшимся. Толпа ответила аплодисментами.

Для меня же Лондон предстал не городом славы и роскоши, а гигантским муравейником, где всё дышало силой торговли и промышленности. Казалось, сама река гудела тысячами голосов: паровые свистки, удары молотов, гул фабрик, лай собак с пристаней. После тишины и гнева моря это был совсем иной шторм — шторм человеческой цивилизации.

— Смотри, что я тебе говорил⁈ — Арсений толкнул меня в плечо, и я увидел, как на палубу поднимаются матросы, с чемоданами и саквояжами в руках. Куча багажа стремительно росла, её складывали у ближайшей неповрежденной шлюпки — Крысы побежали с корабля!

— Интересно… Ну ка подожди меня здесь! — Я направился прямиком к знакомому помощнику капитана, который как раз и командовал матросами.

— Доброе утро, Иссидор Константинович! — Жизнерадостно поздоровался со мной моряк — Кстати, не успел сказать вам ночью, не до того было. Капитан передаёт вам благодарность за помощь! Смелый поступок!

— Да ерунда, просто не хотел тонуть в трюме как крыса, а с палубы удобнее добираться до спасательной шлюпки — Отмахнулся я — Вы лучше скажите, кто это нас покидает?

— А, это? — Помощник кивнул головой в сторону груды вещей — Зинаида Лейхтенберг с супругом, цесаревич и ещё пять пассажиров. Не вынесли качки и плохо себя чувствуют. Кстати и мы тут на долго, яхта становится на ремонт.

— Не понял… — Первоначальная моя радость от того, что любовница князя покидает корабль, тут же сменилась тревогой — Что-то серьёзное?

— Между нами говоря, — офицер оглянулся по сторонам, чтобы убедится, что нас никто не слышит и шёпотом продолжил — яхта готова к плаванию, ни каких серьёзных повреждений мы не получили. Так, небольшая течь в трюме, немного поврежден такелаж, внешняя облицовка, и несколько трубопроводов лопнуло. Всё это легко можно починить силами команды даже в море. Но князь приказал становиться на ремонт. По мне так наше путешествие закончилось, капитан говорит, что князь не испытывает особого желания продолжать поход. Шторм и повреждения судна просто предлог, чтобы заявить прессе об отмене экспедиции по не зависящим от нас причинам.

— Дела… — Я не знал, радоваться мне или огорчаться — И что теперь?

— Я не знаю, — Пожал плечами мой собеседник — От меня тут ничего не зависит. Вы лучше к князю подойдите, может он с вами планами поделиться?

— К князю? — Я повернулся к группе аристократов, что стояла возле борта и увлеченно о чем-то беседовала между собой, разглядывая берега Темзы — Да, пожалуй, так и сделаю.

С самого отплытия из Петербурга я избегал общения с родственниками императора под любым предлогом. Впрочем, князь особо и не настаивал на моем участии в светских попойках. Его постоянно окружали прихлебатели, общества которых ему было достаточно. Но сейчас похоже у меня выхода нет, надо узнать о дальнейших планах «руководителя» экспедиции из первоисточника.

— Разрешите обратиться, Ваше Высочество? — Через несколько мгновений я был уже возле толпы знати, улучив момент, когда Алексей немного отвлёкся от общения со своей любовницей.

— А, это вы Волков? — Недовольное бородатое лицо повернулось ко мне — Я слегка сейчас занят, у вас что-то срочное?

— Я не отниму у вас много времени — Поспешил я — Всего пара вопросов!

— Ну хорошо, спрашивайте — Снизошёл князь — Только быстро!

— Мне сказали, что мы становимся в Лондоне на ремонт по вашему распоряжению, это правда?

— А вы сами не видите⁈ — Раздраженно ответил князь, ткнув пальцем в борт ближайшей надстройки, с которой волнами ободрало позолоту — Яхта получила значительные повреждения и без ремонта в море войти не сможет! Мы встанем на ремонт, пока все повреждения не будут устранены! Ремонт займет несколько недель, не меньше!

— И что же будет с экспедицией? — Мне важно было получить прямой ответ.

— Не морочьте князю голову, молодой человек! Вам же сказали, корабль поврежден! — Ответил мне не князь, а стоящая рядом дама, с выпученными глазами и вторым подбородком. Зинка, мать её за ногу… — Мы едва не погибли, какая может быть экспедиция⁈

— И всё же я хотел бы получить ответ — Упрямо сжал я губы.

— Не забывайтесь Волков! — Взорвался Князь — Что с экспедицией вы хотите знать⁈ Экспедиция отменяется! Мы не можем продолжить плавание на неисправном судне!

— Ясно… — Я в упор посмотрел на Алексея, который сверлил меня сердитым взглядом — Тогда у меня последний вопрос.

— Наглец! — Зинаида ещё больше выпучила глаза — Вы что себе позволяете⁈

— Я хочу продолжить плавание на вспомогательном судне, которое идёт за нами следом. — Проигнорировав высказывание Зинки, я обратился к князю — Я снарядил его за свои деньги, но бюджет у меня был ограничен, а потому часть научного оборудования и снаряжение мне закупить не удалось. Позволено ли мне будет взять недостающее с «Полярной звезды»?

— Вспомогательное судно? — Глаза князя налились кровью — Это что за самодеятельность Волков⁈ Кто вам дозволил, и почему я не в курсе⁈

— По-моему у нас в стране любому дворянину не запрещено снаряжать свои собственные корабли, за свои же деньги и куда угодно. Ваших и государственных денег там нет и копейки, так что дозволения я не спрашивал. И вообще, я вам о нем говорил, только вы видимо не услышали меня — Соврал я — Мой корабль идет за нами как вспомогательный, для оказания помощи, если это будет нужно. Как видите, он пригодился. Так что насчёт снаряжения и научного оборудования?

— Вы снарядили его сами? — Князь криво усмехнулся — За свои деньги? Так почему вы просите государственные научные приборы, и снаряжение, купленное за счёт казны? Вы вольны делать что угодно, раз не на службе, но и помощи от государства не просите! С «Полярной звезды» вы ничего не получите!

— Ну что же, спасибо за честный ответ — Я тоже улыбнулся. Казна говоришь? А пожертвования РГО и частных лиц, которые пошли на эту роскошную прогулку? Куда они делись? Но вслух понятное дело задавать эти вопросы я не стал — Хотя я просил вас всего-то о консервах, фотолаборатории и нескольких метеорологических приборах. Они обошлись бы казне в два раза меньше, чем любой ваш ужин в кают-компании.

— Пшёл вон негодяй! — Взревел князь — Пока я не приказал матросам вышвырнуть тебя за борт! Чтобы сегодня же твоей ноги не было на моей яхте!

— Уже ухожу, всего доброго! — Я и правда поспешил отойти от разгневанного царского брата. Чего доброго, и правда прикажет искупать меня в Темзе, а там чего только не плавает, от дохлых крыс, до мазутных пятен, да к тому же ещё вода холодная.

Собравшаяся вокруг князя толпа аристократов гневно шумела за моей спиной, но я ловил на себе одобрительные взгляды офицеров и матросов яхты, которые стали невольными свидетелями нашего разговора. Даже капитан судна незаметно кивнул мне головой, выражая поддержку.

Я отошёл от князя, кипя внутри от злости и одновременно испытывая странное облегчение. Теперь всё стало ясно: «Полярная звезда» для меня закрыта, и вместе с ней закрыт и путь под княжеским флагом. Но у меня оставался мой собственный корабль — пусть меньше, пусть хуже снабжён, но зато свободный от прихотей и капризов августейших особ.

Арсений, заметив моё выражение лица, сразу понял, что разговор с князем не принёс ничего хорошего.

— Ну что? — спросил он, сунув правую руки за лацкан мокрого кителя. Повседневная форма Арсения так и не просохла после бурной ночи.

— Что-что… Чуть за борт меня не выкинул, идиот высокородный! А насчет экспедиции… Экспедиция для них закончилась, — ответил я, глядя на Темзу, где тяжёлые баржи медленно тянулись вверх по течению. — Зато для нас — только начинается. Хотел у него выпросить часть продовольствия и снаряги, так он на дыбы взвился. Мол какого хера я его не предупредил о «Веге»! Типа сам решил своевольничать, сам и разгрибайся. Ничего нам с яхты не обломится, даже ржавого гвоздя. Дал мне время до вечера слинять, а иначе плохо будет.

— Умеешь ты вести переговоры — Криво улыбнулся Арсений — Так, а мне чего теперь делать? Моя миссия была связана с походом яхты и теми связями которые я могу получить благодаря князю и цесаревичу. А мы только до Лондона доплыли…

— Хочешь — оставайся. Князь с царским сыночком тут надолго похоже — Мне проблемы Фомина были не интересны — А лучше с нами пошли. Дождемся «Веги» и в путь! Император мне поручил дойти до полюса, и я постараюсь дойти! Несмотря на всяких там разбалованных князей и их подстилок!

— Но задание? — Арсений был грустен и задумчив — Опять я его провалил!

— Не от тебя зависело — Пожал плечами я — А с другой стороны, твоё задание идти с экспедицией и налаживать контакты в южных странах. Так что, если пойдешь с нами, формально ты его выполнишь.

— Надо подумать… — Арсения мои аргументы похоже не очень-то и убедили — Зайти в посольство и через лондонское военное отделение попробовать связаться с Петербургом.

— Надо — думай — Кивнул я головой — А ещё надо кстати найти в порту «Викторию», если она не отчалила, и глянуть, чего там за корабль и что на нем за экипаж. Всё же конкуренты, как никак. Если я про Нансена что-то да знаю, то про Адамса я знаю только то, что он есть. Тут бы кстати твои навыки пригодились. Узнаешь для меня всё что можно про этого капитана?

— Узнаю, это не проблема — отмахнулся Арсений — Вот у коллег в посольстве и узнаю, они должны были уже собрать информацию. Всё же Адамс с нашим князем собирался на перегонки к полюсу идти.

— Отлично! Пошли тогда вещи собирать!

Мы спустились по трапу на набережную вслед за основной кодлой арестократов. Английская стража почтительно расступалась перед князем и его свитой, а журналисты, толпившиеся у ограждения, набрасывались на любого, кто выглядел хоть сколько-нибудь важной персоной. Мне же и Арсению внимания никто не уделял: для них я был лишь очередным «русским господином» в потертом сюртуке. Хорошо, что мы переоделись перед выходом в город, это было к лучшему.

Я направился в сторону портовых гостиниц, чтобы снять не дорогой номер, а Арсений немедля навострил лыжи в посольство. Мы шли, оставив позади золотую игрушку императорской семьи и шумную толпу встречающих, которые, впрочем нас не замечали.

Глава 13

«Вега» пришла в Лондон через два дня после «Полярной звезды». Всё это время я прятался в небольшой портовой гостинице, успешно избегая внимания прессы. Лондонские газеты во всю пестрили сенсационными заголовками, извещающими всех и каждого о том, что русские выбыли из гонки за Южный полюс, которую сами же и затеяли, при этом так толком её и не начав. Интервью Великого князя и его приближенных выходили одно за другим, где они в красках расписывал какой «смертельной» опасности мы избежали, и как сильно повреждена «Полярная звезда» после «небывалого» шторма.

Впрочем, не все журналисты велись на эти красивые истории. Часть газет ставило под сомнения слова князя, приводя в пример корабли намного меньше классом чем яхта-крейсер императорской семьи, которые тоже пережили данный шторм, и капитаны которых называли его вполне умеренным для этих широт. Никто не утонул, никто не погиб, даже серьезных повреждений ни у кого не было, а у русских новенькая императорская яхта в доковый ремонт загремела, чуть ли не киль себе пополам сломав? Журналюги пытались пробиться к ремонтному доку, в который встала яхта, но там их встречала охрана из местных полицейских и русских вооруженных матросов, и они возвращались ни с чем, продолжая строить всё более немыслимые предположения.

Арсений днями на пролет пропадал в посольстве, ведя переговоры со своим, а точнее с нашим начальством, однако данное мне обещание всё таки выполнил, и информацию об английском конкуренте мне собрал.

Фредерик Адамс был капитаном картографического судна «Виктория» ещё за долго до того, как о нем узнал весь мир в качестве претендента на покорение Южного полюса. Он был опытным капитаном сорока лет от роду, раньше плававшим в северных широтах и был довольно опытным моряком-гидрографом. «Виктория» и её команда, под руководством Адамса несколько лет занималась проведением гидрографических съемок и составления морских карт северных земель и морей. Сама «Виктория» была небольшим, маневренным судом, приспособленным для работы в прибрежных водах, на мелководье и во льдах, хотя была способна и к долгим морским переходам. Как и «Фрам», особыми мореходными качествами оно не обладало. Средняя крейсерская скорость судна была всего семь узлов при ходе на паровом двигателе, и одиннадцать под парусами. На борту находились специальные инструменты для проведения гидрографических съемок и другое навигационное оборудование. Экипаж состоял из специалистов-гидрографов, навигационных офицеров и матросов, обученных проведению картографических работ. По информации Арсения, весь экипаж в полном составе был включен в состав экспедиции, и вдобавок ко всему его дополнили несколькими военными специалистами по метеорологии, биологом, а также группой военных егерей, в чью задачу и входил лыжный поход на полюс. Все егеря были офицерами и лыжниками-спортсменами, так как в британской армии лыжи вообще не использовались. Как сказал мне Фомин, информацию о том, что кто-то из них имеет опыт работы в высоких широтах, или в полярных экспедициях, у него не имелось.

«Виктория» для похода к Южному полюсу снаряжалась поспешно, но денег на неё не жалели, и отправление планировалось не позднее чем через пару недель.

Моя «Вега» ничем не выделялась на фоне массы стоящих в Лондонском порту китобоев. Более того, она и раньше была тут частым гостем, так что на её приход особого внимания никто не обратил. Разве что заметили, что теперь она принадлежит не шведам, а русским. Впрочем, переход от одного владельца к другому, для китобойных судов было обычным делом, и это не вызывало ни у кого интереса. Разве что собаки на палубе… Такой груз не скрыть, он воет и лает, да причем в несколько десяток луженных глоток. Впрочем, я уже придумал, как объяснить любому любопытному наличие собак на борту — собаки перевозились для «Полярной звезды»! Подрядился китобой случайным фрахтом, бывает…

— Здорова Егор! Как дошли? — Я встретил вельбот с «Веги» на пирсе, еще до того как кораблю портовые службы определили место для стоянки — Не потрепало вас штормом?

— Привет Иссидор! — Сразу было видно, что Корнеев рад меня видеть — Да какой там шторм? Краем зацепила непогода, хорошо, что такого, в который ваша «Полярная звезда» попала, нам на пути не встретилось!

— Ладно, — Я нервно хохотнул, помогая Егору выбраться из вельбота — Про этот шторм я тебе потом расскажу, оборжешся. Ты лучше скажи, вы всё загрузили, что мы планировали?

— Всё в лучшем виде командир, не переживай. — Корнеев по-дружески обнял меня — Собак твой Тимофей привез отборных, больше чем мы заказывали. Сто пятнадцать штук. Правда пять уже околели в пути. Двоих загрызла свора, а ещё троих мы сами пристрелили, они болеть начали. Но самое главное, ты не поверишь кого он ещё привез!

— Кого? — Я даже гадать не стал.

— Тупун на борту! — Тихо прошептал Егор, почти мне на ухо — А с ним ещё четыре инуита, что в прошлой экспедиции с нами были!

— Етить колотить! — У меня от удивления аж брови на лоб полезли — Он же в розыске! Слушай, на сколько я помню, между США и Англией есть договор о выдаче преступников, совершивших тяжкие преступления!

— Ага, и я об этом — Кивнул головой Корнеев — Сидит сейчас в трюме, я приказал ему на палубе не показываться. Хорошо, что паспортов у инуитов нет, да и для нас, европейцев они все на одно лицо. При досмотре корабля на них даже особого внимания не обратили, только на берег им запретили сходить.

— Ну даёт Тимоха, не ожидал… — Я пытался прийти в себя от полученных новостей — Взять и привести в Англию убийцу Соверса! Хотя туда ему конечно и дорога… Чёрт! Честно говоря я рад, что Тупун будет с нами, как проводнику во льдах ему цены нет.

— Рад⁈ — Егор чуть не прыснул. — Да ты бы видел, как он смотрит на всё вокруг. Будто волк в клетке. Сидит молча, курит свою трубку и только глазами сверкает. Тимоха правда, сучий потрох, разболтал матросам и кочегарам о том, кто он такой, так парни его теперь сторонятся. Но если до дела дойдёт, он будет незаменим, ты прав.

Я кивнул, вспоминая прошлый поход. Тогда именно Тупун несколько раз спасал нас от голодной гибели, и вытащил нас из ледового мешка, проведя сквозь лабиринт торосов и полыней, где любой другой давно бы уже сбился с пути и погиб. Убийца он или нет — вопрос для судей, а для меня он был другом и проводником, которому можно доверить жизнь среди льдов.

— Ладно, разберёмся, — сказал я наконец. — Главное, чтобы пресса не узнала. Если кто-то проболтается, у нас будут большие неприятности.

— Не узнают, — уверенно ответил Егор. — Я сказал команде держать язык за зубами. На берег без спроса никто не сунется.

Мы двинулись вдоль пирса, и я оглядел «Вегу». Корабль выглядел потрепанным жизнью, но ещё крепким старичком. Ободранные борта, свежая смола на швах, брезент, натянутый на палубе в виде навеса. С виду — обычный китобой, ничем не примечательный, зато внутри скрывалось всё необходимое для экспедиции: от фотолаборатории до лыж и саней. И, конечно, собаки. Их вой разносился над портом, смешиваясь с гулом Лондона.

Вскоре к нам присоединился и Арсений. На нём, вместо военной формы был новый сюртук, явно купленный на скорую руку. Лицо его светилось азартом, однако при этом он как-то странно на меня смотрел, будто виноватым себя чувствовал.

— О! Егор, здорово! Как узнал, что «Вега» в порту, так сразу сюда! Новости кстати есть братцы! — Воскликнул он, пожимая руку Корнеева. — Англичане суетятся как муравьи. «Виктория» отходит через десять дней, и знаете что? Наш князь придет её провожать! Передает ей «эстафету в гонке», и… часть снаряжения и научного оборудования «Полярной звезды», в дар!

— Вот же падла! — Невольно вырвалось у меня, я со злостью пнул по кнехту, установленному на причале — Сучарааа!

— Чего это он? — Корнеев удивленно посмотрел на Фомина, отшатнувшись от меня как от прокажённого.

— Мы просили князя отдать оборудование нам, но он заявил, что вещи казенные, и частные экспедиции должны добывать всё, что им нужно сами, за свой счёт! — Взревел я — А этим козлам английским, он его просто дарит! Всё делает сволочь, только бы не мы попали на полюс! Теперь вот англичанам отдал наше оборудование, облегчив им задачу!

— Ну-ну, — буркнул Егор, скосив глаза на меня. — Пусть сначала доберутся до льдов, а там посмотрим, кто будет первым. Их «Виктория» для столь дальних походов не очень-то и подходит. Тихоходная она.

— Именно! — Арсений хлопнул меня по плечу. — Они выйдут только через десять дней, а у нас всё готово. Мы можем выйти хоть завтра. Всё ведь готово? Забыл кстати сказать, что я иду с вами! Начальство одобрило!

Я посмотрел на «Вегу», на её тёмные борта, на облезлую трубу паровой машины, на серые паруса… Не красавица конечно, но она точно дойдёт куда нам надо, я уверен!

— Почти готово, — ответил за меня Корнеев. — Осталось лишь решить пару вопросов. Догрузится углем, водой, принять почту и часть продовольствия. Тот же концентрированный лимонный сок мы здесь заказывали.

В пол уха слушая Егора, я думал о Тупуне, о князе, который наверняка постарается выставить нас самозванцами, если вспомнит о нашем существовании конечно, о газетчиках, вынюхивающих сенсацию у каждого трапа. Мы должны сделать всё быстро, и по возможности остаться инкогнито! Никто не должен знать раньше времени о том, что русские продолжили экспедицию! Тогда у нас появится хоть и не большая, но всё же фора. Нам главное прийти первыми к Китовой бухте и удобное место для зимовки и старта занять!

— Готовь команду, Егор, — сказал я наконец. — Через трое суток максимум мы должны быть в море! Мы уйдём ночью. Без фанфар, без провожающих, без статей в газетах. Когда Адамс будет раздувать в прессе свои победные речи, нас уже будет носить по Атлантике.

Егор довольно оскалился:

— Вот это по-нашему. Тихо, по-волчьи.

Ночь перед выходом выдалась туманная, как будто сама природа решила укрыть наши планы от лишних глаз. Лондонский порт, обычно полный грохота, стихал к полуночи: только редкие крики грузчиков и звон цепей отзывались эхом в сыром воздухе. Огромные силуэты пароходов и складов растворялись в белесой дымке, и в этом молочном мраке «Вега» выглядела всего лишь ещё одним китобоем, готовящимся к обычному рейсу. У нас всё получилось, загрузится вышло без шумихи в прессе.

Сейчас мы тоже тщательно избегали шума. Ещё днём все закупки были завершены, бочки с водой и уголь аккуратно уложены в трюме, недостающее продовольствие принесли на закате. Корнеев умолял меня отложить выход на сутки, мол, лимонный сок не успели доставить в полном объёме, но я был непреклонен: каждая лишняя минута в Лондоне играла на руку англичанам. Нам ещё «Фрам» догонять, так пусть хотя бы у нас не будет проблем со вторым конкурентом.

Команда знала: всё должно пройти бесшумно. Ни песен, ни разговоров вполголоса — только короткие команды, да скрип талей. Матросы работали, словно призраки, привычно и ловко. Даже собаки, казалось, чуяли момент — в отличие от прежнего воя, теперь они сидели молча, только тихое рычание иногда доносилось из загона.

Я спустился в машину: пар уже был поднят. Кочегары, чёрные от угольной пыли, приветствовали меня кивком. Серёгин лично проверял давление и маслёнки. Всё было готово к выходу.

Наверху Арсений стоял у трапа, вглядываясь в туман.

— Вон там, — тихо сказал он, — я видел парочку газетчиков. С утра шастали вокруг, да и вечером маячили. Думаешь, за нами следят?

— За князем они следят, — усмехнулся я. — Док с «Полярной звездой» совсем рядом с угольным складом. А мы для них — никто. И так пусть остаётся.

К двум часам ночи кранцы убрали, канаты отвязали. «Вега» дрогнула, заскрипела, и медленно начала отходить от пирса. Никто не кричал «счастливого пути», не было оркестра и толпы провожающих. Только мы, ночь и лёгкий рокот машины.

Я стоял на баке, вглядываясь в белёсый мрак Темзы. Огни доков меркли, впереди проступали тени других судов. Лоцман, нанятый накануне, тихо отдавал команды рулевому, и мы осторожно продвигались вниз по течению.

К рассвету мы миновали устье реки. Туман редел, и впереди распахнулось серое утро над Северным морем. «Вега» уверенно резала волну, а позади оставался Лондон — город пара и дыма, газетных сенсаций и дворцовых интриг.

Я глубоко вдохнул морской воздух и сказал вслух, обращаясь к Арсению и Егору:

— Всё. Теперь мы свободны. Никто не знает, куда идёт «Вега», и никто нас не остановит.

Арсений хмыкнул, поёжился от ветра и, прикурив сигару, добавил:

— Пусть англичане провожают свою «Викторию». Когда они тронутся, мы уже будем у черта на куличках.

Я смотрел вперёд, на пустую линию горизонта, и впервые за долгое время почувствовал — началось настоящее плавание. Без князей, без свиты, без пустых речей. Только мы, корабль и путь к Южному полюсу.

Уже через сутки после выхода из Лондона жизнь на «Веге» вошла в привычное русло. Мы шли южнее, вдоль побережья Франции, а затем держали курс к Бискайскому заливу. Машина работала ровно, паруса помогали на попутном ветре. Казалось, сам океан благословил наш уход — ни бури, ни тяжёлой качки.

Команда быстро перестроилась из портовой праздности в морскую службу. Каждый занял своё место: рулевые сменялись на вахтах, кочегары поддерживали давление, Сизов гонял матросов за каждую ослабленную снасть. Я намеренно держал строгий порядок, чтобы у людей не возникло даже тени сомнения, что это — серьёзное плавание, а не прогулка.

Собаки доставляли больше всего хлопот. Сто десять глоток требовали еды, внимания и ухода. Я выделил для них отдельную команду из четырёх инуитов во главе с Тупуном. Клетки проверялись дважды в день, слабых псов изолировали, а свору выпускали на палубу только малыми партиями, чтобы не учинили драку. Лай и вой стоял такой, что иной раз заглушал команды Сизова. Но всё равно сердце радовалось — это был наш двигатель на льду, куда никакая машина не доберётся.

В первый же день, когда «Вега» пришла в Лондон я спустился в трюм, где сидели инуиты. Четверо из них устроились на мешках с сушенной рыбой и молча плели упряжь. Тупун сидел отдельно, с трубкой в зубах, и наблюдал за мной пристально, не мигая.

— Здорова, бандит! Ты снова с нами — сказал я, подойдя и протянув руку инуиту. — Но на этот раз никаких трупов. Ты знаешь, что из-за Соверса в США за твою голову назначена награда? Здесь, на «Веге», ты — проводник и охотник. Если кровь, то только звериная. Понял?

Он выпустил струю дыма, усмехнулся и кивнул.

— Да начальник, понял!

— Хорошо, — я тоже улыбнулся — Исторический момент, между прочем! Вы будите первыми инуитами в Антарктиде. Она хоть и похожа на ваш дом, но есть особенности, там выжить будет тяжелее.

— Тюлени там есть? — Спросил Тупун.

— Тюлене есть, а вот медведей, зайцев, овцебыков и оленей нету. Зато есть пингвины. Это птицы такие, которые не умеют летать — Ответил я на вопрос.

— Это хорошо — Удовлетворенно кивнул Тупун — Значить там можно жить.

После выхода из Темзы в кают-компании я собрал всех членов экспедиции и объявил:

— С этого дня у нас два приоритета: порядок и скрытность. Первое — залог выживания, второе — наш шанс опередить англичан и норвежцев. Никаких писем в порты, никаких разговоров с чужаками, если будем заходить в гавани. Все официальные бумаги буду подписывать только я.

Возражений ни у кого не было. Мужики понимали, что сейчас мы сами по себе и успех экспедиции и так весит на волоске.

Глава 14

Бискайский залив встретил нас не гостеприимно. Уже на подходе ветер усилился, и море заиграло короткой, тяжёлой волной. «Вега» заходила с борта на борт, и даже самые стойкие матросы морщились — качка была злая, сбивающая с ног.

Собаки выли хором, будто чуяли неладное. Пришлось дополнительно укрепить загон, инуиты теперь не отходили от псов, постоянно разнимая собачьи драки, и успокаивая животных. Не обошлось и без происшествий. Один молодой инуит, приставленный помогать Тупуну, сломал руку, когда его бросило вместе с ведром прямо на жесткий борт ограждения. Рука распухла, пришлось накладывать шину. Это стало первым напоминанием: в этом походе даже мелкая травма может обернуться бедой.

В трюме потянуло сыростью — дали течь два шва. Корнеев ругался, как сапожник, и вместе с Сизовым и матросами заливал смолу прямо на ходу. Работали при фонарях, пока судно бросало на волнах, и я думал: «Это только легкий шторм, а что будет, когда мы выйдем в Южный океан и столкнемся со льдом?».

Шторма не пускали нас на простор океана, судно швыряло из стороны в сторону, а люди выбивались из сил. На помощь кочегарам, которые совершенно обессилили, спустились все свободные от вахты члены экспедиции. В удушливой жаре кочегарки никто не мог выдержать больше часа. Время от времени на «Вегу» накрывал шквал. Ветер рвал паруса, палубу заливало водой. На собак, вынужденных всё время находится на палубе, было жалко смотреть. Мокрые, испуганные они больше не напоминали сильных ездовых собак, а походили на зашуганных дворняг. Я всерьез опасался того, что скоро животные начнут умирать.

Только через неделю мы миновали залив. Океан успокоился, и перед нами наконец открылся простор Атлантики. Сзади оставались Европа и интриги, впереди — открытый океан. Следующей нашей остановкой должен был стать Кабо-Верде, где мы должны были пополнить запасы перед долгим переходом через океан к Южной Америке. Посовещавшись с Корнеевым, я принял решение сократить остановки в пути до трех, вместо пяти ранее запланированных. Теперь нам предстояло сделать всего несколько переходов: Бискайский залив — Кабо-Верде (Острова Зеленого Мыса) — Сантус (Бразилия) — Ушуая (Аргентина) — Китовая бухта (Антарктида).

Мы не знали точный маршрута «Фрама», но зато я хорошо знал этот легендарный корабль, в свое время я неоднократно читал про него. Крейсерская скорость норвежского корабля составляла всего шесть узлов, тогда как наша — девять. Норвежцы были уже в Атлантическом океане, однако я был уверен, что мы их опередим, или как минимум догоним. Первую остановку в Южной Америке «Фрам» тоже сделает в Бразилии, и не исключено, что тоже в Сантусе. По крайней мере я был уверен, что там мы сможем узнать хоть что-то о судьбе норвежцев и стартовавших позже нас англичанах. Последние данные о «Фраме», которые у нас имелись перед отплытием, это то, что они пополняли запасы на Мадейре.

Через тринадцать дней плавания впереди показались горы, словно вырастающие прямо из океана. Это были острова Кабо-Верде. Пахло сушей, и команда, измотанная долгим переходом и непогодой, оживилась: матросы перебрасывались шутками, собаки чувствовали перемену и тянулись носами к ветру.

Мы вошли в гавань Минделу на острове Сан-Висенте. Порт кипел жизнью: на рейде стояли английские и немецкие пароходы, небольшие торговые суда с Канар и Африки, лодки местных рыбаков. Вдоль набережной выстроились низкие домики, над которыми, как яркие пятна, выделялись крыши складов и колониальные особняки.

Первым делом мы отправили на берег Корнеева с партией матросов — закупить воду, уголь и свежие продукты. Я же с Ричардом и Паншиным направился к местному губернатору, чтобы представить официальные бумаги и запросить право на стоянку. Приём был холодный, но формально вежливый: португальские чиновники, в белых костюмах и пробковых шлемах, держались с нами настороженно. Слишком уж заметным было наше судно — русские в этих водах появлялись не часто.

Тем временем матросы, вернувшись с рынка, принесли свежие фрукты, овощи и даже несколько коз, которых тут же разместили в импровизированном загоне на палубе. Собаки заволновались, чуя живой корм, и инуитам пришлось успокаивать их, чтобы не произошло драки. За время нашего короткого плавания мы потеряли ещё троих псов, которые из-за стресса во время длительного шторма получили обсессивно-компульсивные расстройства. Две из них почти до костей сгрызли себе лапы, а одна стала проявлять агрессию как к другим собакам, так и к людям. К большому моему сожалению всех троих пришлось пристрелить. И всё равно, естественная убыль собак была куда-как меньше запланированной, и меня это ни могла не радовать. Однако впереди были жаркие дни, которые для гренландских собак будут тяжёлым испытанием, и потери будут только расти.

Вечером мы устроили короткий отдых. Люди, впервые за многие недели, ступившие на землю, гуляли по улицам Минделу, заходили в таверны, где за стаканом дешёвого вина можно было услышать и английскую речь, и французскую, и крики мулатов-торговцев. Смех, шум и запахи чужой земли напоминали, что мир велик и разнообразен.

Но я не позволил задерживаться. Уже через два дня все запасы были погружены на борт, и мы снова вышли в океан. Теперь нас ждал долгий переход через экватор к берегам Южной Америки. Впереди лежал Сан-Пауло, а значит — надежда получить известия о «Фраме» и англичанах.

Мы пересекали Атлантику почти две недели, ветер был ровный, паруса тянули исправно, и ход у «Веги» держался в пределах восьми узлов. Собаки окрепли, перестали скулить, а матросы, отдохнувшие после стоянки, снова обрели бодрость. Но впереди всех нас ждало событие, которого ожидали с нетерпением и тревогой — пересечение экватора.

На флоте испокон веков существовал обычай: те, кто впервые пересекает линию экватора, обязаны пройти испытание и получить посвящение от морского бога Нептуна. Я знал, что команда ждет этого обряда, и запретить его не имел права.

В назначенный день на палубе было шумно с самого утра. Матросы вытащили из трюма старую бочку, наполнили её морской водой. Корнеев и Галицкий, которые уже пересекали экватор, переоделись — один в Нептуна, с трезубцем, сделанным из швабры, другой в морского черта, как следует измазавшись сажей.

«Неофитов» — тех, кто впервые шёл за экватор, — вывели на палубу. Новичков было большинство экипажа, включая всех инуитов и братьев Гросс. Ричард, правда, пытался откупиться бутылкой рома, но команда была непреклонна.

Испытания были самые разные: кого-то заставили вычерпывать воду ложкой, кого-то мазали дегтем и перьями, а в конце каждого новичка с размаху швыряли в бочку. Смеялись все — даже те, кто мокрый и дрожащий выбирался наружу. Смех и крики стояли такие, что на миг казалось, будто мы вовсе не в середине океана, а на деревенской ярмарке.

Мне тоже пришлось поучаствовать в этой вакханалии, хотя экватор я уже пересекал, только было это в другой жизни. Здесь я никому не смог бы объяснить, как именно Волков, который дальше Северного полюса и севера России нигде не был, вдруг оказался опытным моряком, бывавшим в дальних плаваниях. Надо мной поиздевались особенно сильно, Корнеев, зараза такая, приказал мне измерить палубу спичкой, хорошо хоть в ширину, а не в длину…

Когда солнце скрылось за горизонт, и последний новичок был принят в братство моряков, на палубе разлили ром, купленный на Кабо-Верде. Собаки лаяли, завидя радость людей, а в небе впервые за долгое время ясно загорелись звезды южного полушария. Мы пересекли границу, невидимую на карте, но ощутимую для каждого из нас. Впереди ждали берега Бразилии.

На рассвете четырнадцатого дня после пересечения экватора впереди показалась тонкая полоска берега. Сначала лишь сизая дымка, затем очертания холмов, и наконец — густая зелень, спускающаяся к самому морю. Ветер донёс до нас незнакомые запахи — влажные, пряные, тяжёлые. Так пахли джунгли Бразилии. Плавание через Атлантический океан прошло гладко, как по маслу. За всё это время нас не беспокоили шторма и штили, а ветер был постоянным и попутным. Я даже поверить не мог, что всё у нас так удачно складывается. Даже собаки хорошо пережили плавание, конечно не без помощи людей. Навес из брезента и палуба занятая загоном постоянно поливалась забортной водой, каждую собаку я лично ежедневно осматривал, и, если возникала необходимость, изолировал от других в отдельной клетке, чтобы подлечить.

Скоро показались и признаки цивилизации: белые домики, маяк на мысу, стройные пальмы вдоль берега. Сантус встретил нас не только шумом, но и запахами, от которых кружилась голова. В воздухе смешивалось всё: дым из каменных печей, вонь рыбных рядов, приторная сладость перезревших фруктов, кислое амбре от кофе и тростникового рома, сырость гниющих досок на пристани и обязательный запах нечистот, которые без зазрения совести сливали прямо в воду. Казалось, что каждый клочок этого порта жил своей жизнью и источал собственный, яростный аромат.

Мы вошли в гавань Сантуса. В порту кипела жизнь: пароходы под английским и португальским флагами, тяжёлые торговые бриги с сахаром и кофе, рыбацкие баркасы. На набережной толпился народ — мулаты, индейцы, белые поселенцы, и каждый кричал, предлагал, торговался.

Корнеев, едва бросив якорь, выругался по-своему:

— Ну, господа, вот она — Бразилия. Пахнет так, будто в силосной яме.

— А у нас в портах что, лучше пахнет? — хохотнул Арсений — В Лондоне так вообще, не продохнуть было.

— Я не вижу «Фрама» — Я в это время осматривал в бинокль стоящие на рейде и у пристани корабли. — Либо норвежцы ещё не дошли, либо уже отчалили.

— Или выбрали другой порт для стоянки и пополнения запасов — Добавил Ричард.

— Или так — согласился я, — Пока в порт не попадем, точно не узнаем.

В полдень «Вега» встала на рейде, ожидая команды от портовых чиновников к какому из пирсов нам пристать. Через торговых посредников, ещё в Петербурге я закупил уголь и припасы, которые мы должны были загрузить в этом порту. Так же нам следовало залить тут свежую воду в бочки, и пополнить запас свежих фруктов и мяса. По моим планам, простоять в Сантусе мы должны были не больше трех дней.

Не дожидаясь швартовки я на вельботе выгрузился на берег, чтобы оформить бумаги у местных властей, и поскорее узнать свежую информацию о своих конкурентах.

Портовые чиновники приняли меня сразу, не заставляя себя ждать. В душном кабинете с жалюзи, пропускавшими полосы яркого тропического света, сидел дородный португалец в белом костюме. Его пальцы лениво перебирали бумаги, а глаза с откровенным равнодушием скользили по моим документам.

— Русская экспедиция? — протянул он, затянувшись сигарой. — В Сантусе вас не ждали. Но если все пошлины будут уплачены, проблем не будет.

Я вынужден был кивнуть: с чиновниками в этих краях спорить — себе дороже. Главное — добыть сведения.

В соседнем зале, где капитаны и агенты судоходных компаний обменивались новостями, воздух гудел как улей. Я представился и осторожно задал вопрос:

— Не заходило ли сюда норвежское судно, «Фрам»?

Ответы посыпались разные. Один англичанин уверял, что «Фрам» заходил в Ресифи. Французский капитан говорил, что слышал о нём в Рио-де-Жанейро. Третий клялся, что видел англичан — не норвежцев — в Монтевидео, где они закупали уголь.

Слухи расходились, но во всех версиях звучало одно общее: ни норвежцы, ни англичане здесь не появлялись.

Вечером, в таверне на набережной, мы с Ричардом и Паншиным поднимали кружки кислого пива, когда к нашему столу подошёл юноша-мулат в рваном сюртуке. Он говорил на ломанном английском, да так, что я ни слова не мог разобрать, но Ричард как-то его понимал:

— Его брат работает грузчиком в порту Рио. Там недавно стоял английский корабль — закупал провизию и уголь. Англичане ушли на юг меньше недели назад.

— А не звездит? — С сомнение переспросил я — Англичане вышли позже нас на неделю, а мы нигде особо не задерживались, если не считать Баскайский залив. Когда мы были на островах, про англичан никто не слышал. Как они могли нас обогнать? Это точно «Виктория» была?

— Говорит, что не знает название корабля — передав мой вопрос и выслушав ответ, сообщил мне Ричард — он знает только то, что какие-то англичане ушли на юг.

— Очень полезная информация, — рассмеялся я — Тут английских кораблей хоть прореживай. Мало ли какой англичанин там грузился? Может какой-то купец в Аргентину ушел? Дай догадаюсь, он денег за информацию хочет?

— Ага — Кивнул Ричард.

— Шли его куда подальше — вздохнул я — чувствую, сейчас таких «информаторов» к нам ещё не мало подойдёт.

Я оказался прав. Посидеть в кабаке нам нормально не дали. То один, то другой голодранец появлялись у нашего столика с завидным постоянством, и каждый сообщал абсолютно «достоверную» информацию, о нахождении «Фрама» или «Виктории», причем все требовали с нас денег. Вскоре мне это надоело, и мы потопали на пристань, чтобы укрыться от надоевших мошенников на борту «Веги». А ночью нас попытались ограбить…

Нас, чужаков, здесь сразу заприметили. «Вега» с её крепкими бортами и моряками с военной выправкой стоящими на вахте, сразу бросалась в глаза среди массы грузовых бригов и пароходов. Раз охраняют, значить есть что! И где богатый корабль — там вечно крутятся те, кто хочет поживиться.

Поздно вечером, когда матросы уже вернулись на борт, внезапно шум подняли собаки. Я как раз ещё не лег спать, собираясь покурить на палубе, и потому у места происшествия оказался первым, даже раньше стоявшего на вахте Скворцова.

Два смуглых типа, оборванные, но с острыми ножами в руках, поднялись на палубу минуя трап, и пытались пробраться к грузовому люку. Их целью были… клетка с курами и две привязанные козы! Свежая живность в этих местах ценилась дороже золота.

Увидев чужаков, я не стал долго церемониться: подхватив по пути багор, я шагнул навстречу и ударил тупым концом так, что один воришка тут же кубарем полетел через борт в воду. Второй рванул нож, но тут же получил прикладом винтовки по руке от Скворцова, который выскочил на шум. Нож отлетел в сторону, а я пробил ногой в грудь воющему от боли грабителю, отправив его вслед за товарищем. В это же время на берегу поднялась нездоровая суета. К борту корабля рвануло с десяток темных фигур, очевидно товарищи пострадавших бродяг. Скворцов недолго думая выстрелил в воздух. Грабители замешкались, а когда уже пришли в себя, было поздно, за нашими с Александром спинами стояли все члены экипажа, вооруженные до зубов.

— А ну пошли нахер отсюда шавки, пока мы вас отстреливать не начали! — Заорал я на английском языке — Если ещё кто сунется, собакам скормим!

— А чего, хорошая идея командир! — Поддержал меня Ричард, говоря нарочно громко — У нас на борту сто голодных псов, давай их сейчас погулять на берег отпустим? Заодно и поужинают.

Грабители бросились бежать, растворяясь в темноте пристани, а недалеко донёсся чей-то смех — похоже, за ними наблюдали с соседних кораблей.

На моё удивление ночная стрельба осталась практически незамеченной местными властями. К нам не прибежал наряд полиции, не явилась частная охрана складов, даже портовые чиновники нос не показали. Однако оказалось, что о нападении власти всё же знают, только отреагировали они как-то странно. Утром мне принесли официальное письмо от начальника порта, с… запретом выгула моих собак в порту! Вот как хочешь, так и понимай! Похоже грабители действовали не сами по себе.

Я отдал приказ теперь нести вахту по двое, и вооружить вахтенных. С этого дня по ночам вдоль борта висели фонари, а каждый, кто приближался к кораблю на лодке, должен был громко окликаться. Береженного бог бережет!

Больше нас никто не беспокоил. Похоже наша демонстрация силы, и готовность дать отпор отбили желания связываться с нами у любителей легкой наживы.

Глава 15

Мы покинули не гостеприимную Сантус ранним утром. Море встретило нас спокойной зыбью, солнце ещё жгло по-летнему, но я знал — с каждым днём будет становиться всё холоднее и холоднее. Первые дни проходили без тревог: попутный ветер тянул паруса, и наша «Вега» шла ходко, словно спешила сама побыстрее добраться до конечной цели путешествия. На юг мы шли вдоль побережья Южной Америки, не теряя берега из вида, и не сильно удаляясь в открытое море.

Вскоре жара спала, ночи стали прохладными, а в воздухе появилось сыроватое дыхание южных широт. На горизонте всё чаще вставали туманные стены, из которых неожиданно выскакивали огромные стаи птиц.

Устье Ла-Платы встретило нас тяжёлым свинцовым небом и бесконечными стаями чаек. Мы не стали задерживаться ни в Монтевидео, ни в Буэнос-Айресе: новости мы уже получили в Сантусе, а каждый день промедления мог стоить нам если не победы, то как минимум надежной базы для зимовки и старта. Запасов у нас хватало, и я отдал приказ продолжать двигаться на юг.

Чем дальше, тем тяжелее становился переход. Ветер упорно дул в лицо, волна короткая и злая швыряла «Вегу», как игрушку. Паруса рвались, снасти стонали под натугой, а на палубе постоянно висела завеса солёной мороси. Люди спали мокрыми, просыпались мокрыми и снова выходили на вахту. Снасти постоянно приходилось чинить прямо на качающейся палубе, на запасном такелаже мы сильно сэкономили…

— Вот оно, настоящее море, — мрачно заметил Корнеев, обмотав воротник бушлата шарф — Почти как Балтика, будто домой идем. Только на самом деле до дома тысячи миль и вернёмся мы туда не скоро. Если вообще вернёмся, с такой-то погодой… а впереди ещё пролив Дрейка, мать его за ногу!

— Не трави душу Егор! — огрызнулся я, тоже кутаясь в штормовку. Я сильно мерз, запасной сухой одежды у меня уже не осталось — Вернёмся, куда мы нафиг денемся! У нас экипаж из профессиональных военных моряков, должны справиться.

Когда мы миновали берег Патагонии, показавшийся нам бесконечной пустыней ветров, всё чаще начали попадаться холодные шквалы. Собаки оживились: теперь им не приходилось страдать от жары, и они тянулись к ветру, виляя хвостами. Люди же мёрзли и кашляли, но пока держались.

Однажды, в пасмурное утро, на горизонте вспыхнули странные огоньки. Сначала я подумал о маяке, но Арсений, щурясь, сказал:

— Это костры. Они прямо на лодках их жгут. Я слышал про такое.

И действительно: вскоре мы различили крошечные каноэ, а в них — темнокожих людей, закутанных в шкуры. Они поднимали копья и кричали что-то на своём языке. Их костры плясали огнём на воде, и в тот миг я понял: мы действительно вошли в пределы Огненной Земли.

Вечером мы бросили якорь в бухте у Ушуайи. Вокруг возвышались суровые горы, вершины которых скрывались в тумане, а на склонах мерцали огни стоянок дикарей. Ветер здесь был иным — ледяным, колючим, словно дышала сама Антарктида.

Мы стояли на пороге последнего рывка. Впереди были только проливы, айсберги и ледяные пустыни.

Утром, когда серый рассвет пролился над бухтой, мы впервые увидели Ушуайю. Небольшое поселение — десяток каменных и деревянных построек, жалкий дощатый причал, пара складов. На фоне мрачных гор и густого тумана всё это казалось крохотным островком цивилизации, зажатым в холодных объятиях Огненной Земли.

С берега тянуло дымом костров и чем-то резким, животным. Возле домов сновали индейцы-ямааны, закутанные в шкуры гуанако, босые, с копьями и луками. Они смотрели на нас настороженно, но без явной вражды. Между ними мелькали фигуры белых колонистов — англичан и аргентинцев, пытавшихся превратить этот дикий край в форпост.

Первым на борт «Веги» поднялся молодой чиновник в поношенном мундире аргентинского гарнизона. Его испанский был быстрым, словно он боялся, что не успеет сказать всё до того, как нас сожрёт местная непогода. Правда поняв, что мы по испанский не понимаем, он горестно вздохнул, и перешел на плохой английский. Формальности оказались короткими: мы представили бумаги, и чиновник, переглянувшись с офицером, оставшимся в шлюпке у борта «Веги», сухо кивнул — стоянка разрешена.

Мы немедленно начали пополнение запасов., спустив вельботы на воду. Из трюмов выгрузили пустые бочки под воду, матросы тянули их к ручью, стекавшему с гор. Лёд в верховьях таял, и вода была чистой и холодной, как сама Антарктида. Местные женщины приносили в обмен на ножи и ткани вяленое мясо гуанако и рыбу. За пару жестянок печенья мы получили целый воз плохо обработанных шкур, которыми укрыли загон с собаками.

И всё же тревога не отпускала. Вечером Корнеев доложил:

— На берегу слышал разговоры. Будто неделю назад здесь видели английский корабль. Не заходил, но на рейде стоял. Пополнили воду и ушли на юг. Я разговаривал с местным начальником, но он только отмахнулся, мол не помнит название судна, хотя по описанию корабль очень похож на «Викторию».

Я сжал кулаки. Опять те же слухи! Или это не слухи? Может действительно, пока мы бились со штормами в проклятом Бискайском заливе, практически стоя на одном месте, «Виктория» успела нас нагнать и уйти вперед? Её скорость под парусами одиннадцать узлов, она была быстрее нас, если ветер был попутный. Значит возможно, что англичане у нас впереди — и не так уж далеко. Про «Фрам» никто ничего не знал, но еще в Сантусе, из газет я узнал, что норвежцы будут держать курс через Магелланов пролив. Проклятая неизвестность! Когда же на кораблях начнут устанавливать нормальное радио⁈ Мечты… Это будет уже скоро, но не сейчас.

Мы провели в Ушуайе три дня. Люди отдыхали, чинили паруса, смолили рангоут. Собаки, укрытые от ветра, ожили и снова вели себя как настоящие гренландцы, а не измученные диареей дворняги. Но каждый вечер, когда в горах загорались огни индейских костров, а холодный ветер выл в снастях, я чувствовал — это не отдых, это лишь затишье перед бурей.

На четвёртое утро я наконец-то отдал приказ сниматься с якоря и продолжить плавание. Перед самым отплытием я передал местным чиновникам письма, в которых извещал несколько географических обществ, морское министерство России, журналистов и других заинтересованных лиц о том, что Русская Антарктическая экспедиция под моим руководством продолжает действовать, и уже находится у берегов Антарктиды. В письме я кратко описал наш путь с момента оставления «Полярной звезды», дал полный перечень участников экспедиции и расплывчато поделился планами. В частности, я указал местом зимовки экспедиции Китовую бухту, а также сообщил о моем намерении покорить Южный полюс, как только позволят погодные условия. И если письма в министерство и географические общества были сухими и официальными, то в обращении к журналистам и друзьям я красок не жалел, и думаю, некоторым лицам, особенно из августейшей семьи, это не понравиться. Может я и наживал себе могущественных врагов, только сил молчать у меня уже не было…

Когда «Вега» скользнула мимо последних скал Ушуайи, в лицо ударил ветер, пахнувший льдом. Резко похолодало. Мы покидали пределы мира людей и входили в царство Южного океана и Антарктиды.

Мы покинули бухту Ушуайи, как делали это всегда после долгих стоянок, в сером рассвете. Скалы и мрачные горы Огненной Земли быстро растворились в тумане, будто сама земля не хотела отпускать нас. Впереди лежал пролив Дрейка — бескрайнее водное пространство, где два холодных океана безжалостно сходятся, сталкиваясь в яростном хаосе ветров и волн.

Первый день прошёл терпимо. Ветер свежий, паруса наполнялись ровно, и «Вега» держала ход в восемь узлов. Но к вечеру небо почернело. Сначала хлынул дождь, потом порывистый шквал, и за час океан превратился в бушующую кашу волн.

Вторую ночь мы переживали как в аду. Судно бросало с борта на борт, вода валилась через фальшборт, собаки скулили и рвали цепи, матросы, обвязавшись верёвками, карабкались к парусам, где каждая минута могла стать последней. В кочегарке было ещё хуже: жара и угольная пыль смешивались с жгучим дымом, тяга в котлах то появлялась, то пропадала под натиском стихии, а на палубе в это время ревел ураганный ветер.

Корнеев орал так, что голос его срывался:

— Подтянуть грот! Вниз марсель! Живее, черти, живее!

На третьи сутки океан будто сошёл с ума. Волны шли отовсюду — не длинные валы Атлантики, а злые, острые, готовые врезаться прямо в борт. Я видел, как одну из шлюпок сорвало и унесло, как пушинку. Люди устали до безумия: глаза красные, движения замедленные, руки в кровавых мозолях. Но никто не падал духом. Каждый знал — если сдадим сейчас, погибнем все.

На четвёртую ночь впередсмотрящий закричал:

— Лёд по курсу!

И действительно, в просвете между туманами показалась огромная белая глыба — айсберг, сверкавший в тусклом свете луны. Он шёл медленно, величественно, опасно. Мы отвернули к востоку, и лёд остался за кормой, но чувство тревоги усилилось.

— Вот оно, — сказал тихо Ричард, стоявший рядом со мной на мостике, весь мокрый с головы до ног. — Настоящее испытание. Дальше будет только хуже.

— Напомни мне, нахрена мы тут вообще поплыли, если есть безопасный Магелланов пролив? — Спросил я, перекрикивая рев ветра.

— Магелланов пролив конечно безопаснее, — За Ричарда ответил Корнеев. — Берега близко, всегда можно найти бухту, спрятаться от шторма. И в картах он обозначен лучше, чем этот проклятый Дрейк. Но! Там можно застрять неделями. Ветры гуляют, как им вздумается, а в узостях либо штиль, либо встречный порыв. И всё это время будем жрать сухари и ждать милости неба. Да к тому же за проход по территории Аргентины и Чили взымаются пошлины, а Дрейк бесплатный, мать его за ногу! Экономим деньги! Да и после выхода из пролива придется лавировать между островами Огненной земли, чтобы выйти куда нам нужно. На его проход может времени уйти дохрена и больше! Ну потреплет нас слегка, помотает, зато быстро, всегда есть ветер и бесплатно!

— Ага, а то я уже начал забывать, какого хрена мы тут делаем — Простонал я, морщась от холода.

— Ну вот, напоминаю — устало улыбнулся Егор, — как его пройдем, можешь в ухо серьгу вставлять, и в кают-компании ноги на стол складывать, в клуб избранных попадешь!

— Воздержусь — криво усмехнулся я — А тех, кто так сделает из нашей команды, высажу на первом же встречном куске льда или камне! Серьги носят только бабы, а на столе мы едим вообще-то!

— Эх, нет в тебе морской романтики командир, сухой ты человек, черствый! — Грустно вздохнул Корнеев.

— Я сухой и черствый⁈ — Возмутился я — Да я мокрый до исподнего!

На пятый день шторм утих. Не исчез — нет, он просто стал другим: волна осталась высокой, но ветер сбросил ярость, и люди впервые за много суток вздохнули свободнее. На горизонте висела густая белая полоса тумана — юг звал нас.

Мы вошли в туман осторожно, словно в иной мир. Казалось, что сама тьма здесь плотнее, а каждый звук отдаётся эхом в холодной пустоте. «Вега» скользила в молочном мареве, будто ощупью искала путь. Все были напряжены до предела, впередсмотрящие до боли в глазах всматривались в туман, я тоже не отрывал взгляда от носа судна, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Корнеев приказал спустить паруса, и сейчас наш корабль шел вперед самым малым ходом на машине. Иногда туман рассеивался, и тогда проступали зубчатые силуэты айсбергов — чёрно-белые громады, величаво дрейфующие по воле течений. Между ними пролегали узкие проходы, и каждый неверный поворот руля мог стоить нам жизни. Вахтенного матроса на штурвале сменил Сизов, возле переговорной трубы с машиной и машинным телеграфом стоял Корнеев, готовый в любой момент приказать дать самый полный назад. Весь экипаж, кроме кочегаров и механиков, находился сейчас на палубе, выстроившись вдоль бортов с баграми. Люди стояли молча, каждый был занят своим делом, но на лицах отпечаталась тревога.

— Тихо тут как в могиле, — пробормотал Корнеев, — только и жди, что ледяная гора какая из тумана выскочит.

— Лучше молчи, — отозвался Арсений. — А то накаркаешь ирод. Всё нормально будет!

К утру следующего дня айсберги пошли гуще. Сначала одиночные глыбы, словно стеклянные плавающие острова из иного мира, потом целые поля ледяных обломков, качавшихся на волнах. Вахтенные работали без отдыха, глаза у всех были красные от мороси и бессонницы, но никто не смел оторваться от биноклей. Одно неверное движение тут означало смерть, так как помощи нам ждать было не откуда.

На третьи сутки пути туман начал редеть. И вдруг, на рассвете, мы увидели её — Антарктиду! Вода здесь была спокойнее, обрамлённая толстым льдом шельфового ледника. Среди серой пустоты холодного моря, эта белая полоса льда, сильно выступающая за побережье, казалась почти приветливым пристанищем для усталых моряков. Впередсмотрящий крикнул вниз:

— Сплошной лед прямо по курсу! — Сегодня впередсмотрящим был Ричард, и от волнения прокричал он известие на английском языке, однако его и так поняли, мы уже все видели холодный южный континент.

— Это ледяной барьер Росса — Изучив окрестности в бинокль и сверившись с картами, сделал вывод наш штурман — Мы на месте. Бухта должна быть немного восточнее.

— На восток, так на восток — Кивнул Корнеев, перекладывая штурвал — Всем внимательно следить за морем и берегом!

До бухты мы дошли к вечеру.

Китовая бухта производила гнетущее и величественное впечатление. Вход в бухту был узким, усеянным плавучими глыбами льда, и корабль шел туда медленно, осторожно, с постоянной опаской налететь на скрытые под водой ледяные «корни». Берег был низкий, но за ним сразу поднимались огромные снежные массы, переходившие в ледяные обрывы. Если вдоль внешнего края барьер имел ровную плоскую поверхность, то здесь, внутри бухты, условия были совершенно другими. Даже с палубы корабля мы могли видеть сильные неровности поверхности в каждом направлении, огромные хребты с ложбинами между ними простирались во все стороны.

Ветер, привычный для Южного океана, здесь стихал, зажатый берегами, и слышен был только треск льда и далёкий плеск воды. Берега бухты представляли собой смесь каменных обрывов и ледниковых языков, сползающих прямо в море. Иногда от этих языков с грохотом откалывались огромные глыбы льда — тогда бухта наполнялась эхом, словно из пушки стреляли. Когда лёд падал в воду, казалось, будто рушится весь мир. Волна от глыбы прокатывалась до самого нашего борта, и сердце сжималось не выбросит ли нас на скалы.

Мы осторожно вошли внутрь. Почти отвесные края ледника сомкнулись за кормой. Где-то в глубине бухты плавала группа китов — огромные тени под водой, их фонтаны поднимались в холодное небо. Несмотря на суровость, бухта жила. Кроме китов, у берегов кишели тюлени и пингвины. Но самое главное, в бухте никого не было! Ни английской «Виктории», которую я подозревал в том, что она нас обогнала, ни норвежского «Фрама», о передвижении которого мы так ничего толком и не узнали. Мы оказались тут первыми!

Я встал на носу и снял меховую шапку.

— Ну что, господа, дошли! Вот она, Китовая!

Экипаж молча смотрел на суровый берег. Здесь не было ни людей, ни следов цивилизации — только лёд, снег и море. Но каждый понимал: это место станет нашим приютом, нашей опорой перед рывком к самому краю мира.

Корнеев перекрестился.

— Дошли слава богу. Самое трудное позади, а значит и дальше дойдём.

Мы бросили якорь, и «Вега» застыла в ледяной тишине бухты, готовясь к новой главе нашего пути.

Глава 16

Разгрузка экспедиционного корабля заняла больше недели. Вельботы без устали сновали между «Вегой» и покрытым льдом побережьем, перевозя грузы, людей и собак. В Китовую бухту было доставлено сто двадцать семь гренландских ездовых, так как на борту «Веги» к концу похода естественным путем появились щенки. К следующей Антарктической весне новое поголовье собак уже можно будет ставить в упряжку, что меня особенно радовало.

Оказавшись на льду, собаки и инуиты радовались как дети, и те, и другие натерпелись в пути столько для себя непривычного, что холодная Антарктида казалась им раем и возвращением домой. У Тупуна шалел глаз, от обилия дичи, которую можно было почти без проблем добыть. Если тюлени ещё как-то опасались людей, то пингвины бесстрашно подходили к нам, разглядывали странных, покрытых мехом существ, щёлкали клювами и издавали крики, похожие на ослиное ржание. В самой бухте хватало китов, их фонтаны время от времени выстреливали над холодной поверхностью моря, и иногда мы даже подсчитать их не могли. Заготовка мяса началась немедленно, наши припасы были ограничены, а в холодном климате собакам требовалось что-то посытнее, чем сушенная треска, в когда-то спокойной и мирной Китовой бухте потоком полилась кровь.

Пока матросы и кочегары грузили и выгружали припасы с корабля, пока инуиты, соскучившиеся по охоте истребляли поголовье местных ластоногих и пернатых, остальные члены экспедиции незамедлительно приступили к постройке зимовья, которое было решено устроить в пяти километрах от побережья.

Заказанный мною в Петербурге разборный дом был собран уже на месте зимовки и его строительство заняло шесть дней. В общих чертах он напоминал зимовку американской экспедиции в Гренландию, в которой мне когда-то довелось поучаствовать, но с некоторыми изменениями. Дом имел размер восемь на пять метров в длину и ширину, высота от конька крыши до пола три с половиной метра. Жилой отсек имел площадь тридцать квадратных метров, там располагался общий стол и двенадцать двуярусных нар. Кухонный блок имел размер два на четыре метра, а кухонная печь был единственным отопительным средством. Для теплоизоляции был устроен чердак, в котором предполагалось хранились кое-какие продукты и спиртное.

Стены были из десятисантиметровой досок с воздушной и картонной изоляцией. Пол и потолок были двойными, крыша — одинарная, стены — в четыре доски. Двери были герметически тщательно подогнаны к косякам. Окон два, в торцовых стенах: с тройной рамой в жилом отсеке, с двойной — на камбузе. Крыша толевая, пол дополнительно был обит линолеумом. Вентиляция осуществлялась через две шахты и вытяжную трубу камбуза. При первой же топке печи, температура в доме тут же поднялась до тридцати градусов по Цельсию.

Дом не имел фундамента, и крепился ко льду четырьмя угловыми столбами и шестью кованными рым-болтами длиной более одного метра, ввинченными в лёд. Крыша дополнительно крепилась цепями. Недалеко от дома, были установлены туалет и баня, проходы к которым был устроены в виде крытого коридора, изготовленного из досок от упаковочных ящиков.

На строительство бани так же пошли упаковочные ящики из-под продуктов и снаряжения. Баня была небольшой, всего два на полтора метра и отапливалась отдельной печкой, кроме того, в ней можно было просто помыться или посушить вещи, не топя печь, так как тепло в ней можно было поддерживать и примусом, который так же служил для топки снега и льда в питьевую и техническую воду.

Помимо жилого дома, было установлено десять армейских палаток с брезентовым полом, которые мы обложили снежными и ледяными блоками, для теплоизоляции и устойчивости к ветру. Палатки держались на центральном шесте и четырёх кольях. В палатках располагались собаки, хранились горючие материалы и свежее мясо, которое начали регулярно поставлять инуиты.

Сами же инуиты поселились отдельно, уже привычным для себя образом изготовили большую иглу, на утепление которой я отдал все необработанные шкуры, купленные нами в Ушуайе и одну из жировых печей.

Наш лагерь по общему решению всех членов экспедиции решено было назвать «Зимовье Александровское», в честь царствующего монарха. Мне честно говоря было до лампочки, как наша халабуда и палатки будут называться, но для военных моряков, которые составляли основу моей команды, это было важно. В честь царя, так в честь царя, хотя я уверен, что Александр не доживет до вестей о том, что в его честь назвали русский базовый лагерь в Антарктиде.

Заканчивался январь 1895 года и нам сейчас предстояло решить судьбу «Веги». Выбор у нас был простой: оставить корабль на зимовке в Китовой бухте, позволив ему вмёрзнуть в лёд, или отправить его в Новую Зеландию или Австралию, где он мог бы спокойно перезимовать в относительной безопасности.

— Как не тяжело мне это говорить Сидор, но я вынужден настаивать на уходе к берегам Австралии. Я предлагаю идти в Сидней. Похоже судьба у меня такая, ходить рядом с полюсами, и не побывать ни на одном из них. — Корнеев мрачным взглядом обвёл всех присутствующих в кают-компании экспедиционного судна — Мы латали такелаж и корпус во время плавания прямо на ходу, торопясь как вшивый в баню, и это нам аукнулось. Корабль требует ремонта, ему двадцать лет, и то и дело вылезают новые болячки. От парусов одни клочья с заплатками остались, тросы и канаты вязаны-перевязаны неоднократно, а заделка обнаруженных течей изнутри уже не эффективна. Из-за влажности в трюме мы выкинули за борт около тонны сушенной рыбы и несколько мешков муки. Сжатие льдами корпуса приведёт только к усугублению проблемы. Мы можем потерять корабль во время зимовки, а это, напомню вам всем, наше единственное судно, и только на неё мы можем уплыть домой.

— Сможете сделать ремонт своими силами? — Настроения речь Егора мне не прибавила, проблем и так выше крыши, а тут ещё и это — А нас нет денег, от слова совсем. Остались крохи на закуп необходимого для обратного пути. В эту экспедицию я вложил все свои средства, да ещё и должен остался, и отбить вложения я смогу только если мы вернёмся с победой. Я планировал полностью погасить все свои долги и как следует заработать, продав эксклюзивные права на публикацию о достижении Южного полюса, например, в «Дейли телеграф», и получив деньги с лекционных туров по Австралии, Новой Зеландии, Южной Америки, США и Европе. Неплохо принесет деньги и публикация книги об экспедиции, а также публикация наших дневников. Кроме того, по возвращению я планировал продать «Вегу» и оставшееся снаряжение с научным оборудованием. Вот такой у меня был бизнес-план. Но это только в будущем, сейчас же я на мели.

— Даже если мы сами сможем каким-то образом отремонтировать корпус, на закуп такелажа всё равно понадобятся деньги. — Покачал головой Корнеев — А ещё надо учесть, что нужно будет оплатить пошлины за стоянку в порту, за сухой док, за закуп материалов для ремонта, оплату жалования матросам и на много чего ещё. Деньги нужны прямо сейчас.

— Значит вопрос решен, «Вега» уходит, осталось решить с деньгами на ремонт. — Я не смотрел на собравшихся, в этот момент я чувствовал себя отвратительно — Чёрт, честно, я не знаю, что делать! Денег взять попросту негде…

— Знаешь, что Сидор… — После долгой паузы, что повисла в кают-компании первым заговорил Ричард — Благодаря тебе я и мой брат, остались живы, благодаря тебе теперь я знаменитый на весь свет полярник и я думаю, что сейчас настал момент, когда я могу сделать и для тебя хоть что-то. Я выпишу тебе чек на тысячу долларов, а ещё передам Егору мои золотые часы и перстень за победу в лыжных гонках на Аляске. Стоят они немного, но всё равно — это деньги.

— Да Сидор, я тоже готов поучаствовать в расходах — Включился Чарли, поддерживая брата — Я стольким тебе обязан, что это право совсем мелочи. Чек на ту же сумму, и я тебе выпишу. У меня с собой подарочная позолоченная подзорная труба от Американского Географического общества, её тоже можешь взять!

— Хорошо, спасибо братва — Пересилив себя, настолько мне была противна моя беспомощность, я криво улыбнулся своим друзьям — Деньги я вам обязательно верну, а золото Егор продавать не будет, оставит его на крайний случай, и, если что просто заложит. По возвращению из экспедиции я его обязательно выкуплю и отдам.

— Да твою мать, Иссидор! — Взорвался вдруг Арсений, он с силой хлопнул ладонью по столу, обводя собравшихся злым взглядом — Хорош хернёй маяться! Чего ты один на себя всё взвалил? А вы тоже, чего все молчите⁈ Пойти на Южный полюс за счет Сидора все хотите, героями себя почувствовать⁈ Он тут последнюю рубаху с тела снимает, а мы жрем консервы за его счёт и в нос не дуем⁈ Каждый из вас помнит, наверное, что именно ему мы почти всем обязаны⁈ Кому-то он жизнь спас, кому-то карьеру, а кое-кого сделал известным на весь свет, и при этом он никогда нас ничем не попрекал, ничего не просил! И сейчас не просит! Так что же мы за друзья такие, что помочь ему не можем, когда ему нужно? Нам нужно! Что мы за команда, если не готовы для общего дела на жертвы⁈ У меня с собой двести пятьдесят рублей и золотой портсигар, забирай! И не вздумай говорить, что вернёшь, обижусь!

— Я тоже участвую! — Паншин улыбнулся, доставая из-за пазухи портмоне — Чем смогу!

— И я!

На стол кают-компании полетели денежные купюры разных номиналов, перстни, обручальные кольца, золотые безделушки, чеки. После слов братьев Гросс и Арсения никто не остался в стороне. Я смотрел, как парни на перегонки избавляются от сбережений, как будто это не со мной, будто я кино смотрю. Гора ценностей росла, а у меня подкатывал ком к горлу. Мои друзья, а так я мог сказать про каждого присутствующего в этом помещении, готовы были ради меня расстаться даже с фамильными украшениями!

— Ну вот и решили! — Когда поток денег и золота прекратился, Корнеев бухнул на стол финансовую ведомость «Веги» — Сейчас всё посчитаю, и в ведомость внесу! Этого должно хватить на ремонт, док и стоянку в порту до следующего года, часть такелажа, самую изношенную, тоже поменяю, даже ещё и останется наверняка. Если будут излишки, докуплю угля и провизии. С матросами и кочегарами я поговорю, возможно выплачу часть жалования, а остальной долг вернём по возвращению. Им всё равно деваться некуда.

Мы выгрузили на ледник всё, что могло нам понадобится во время долгой зимовки. Восемь упряжек по десять собак в каждой до самого отхода корабля перевозили грузы к базовому лагерю. Девятого февраля мы простились с Корнеевым и Серегиным, наши друзья и «Вега» уходили из Китовой бухты. Ни каких научных океанографических исследований ни по пути в Антарктиду, ни во время плавания в Австралию на корабле не проводилось и проводить не планировалось, из-за отсутствия научного оборудования. Корнеев должен был просто перегнать и отремонтировать «Вегу». Но перед отплытием к берегам Австралии, я поручил Корнееву ещё одно дело.

— Егор, есть к тебе просьба, но смотри сам, я не настаиваю, как сам решишь — Когда корабль уже был готов к выходу из бухты, и мы прощались с судовой командой на берегу, я всё-таки не выдержал и подошел к Корнееву.

— Говори командир, если в моих силах — сделаю. — Корнеев аж подобрался весь.

То, что и в этот раз его не будет в полюсной партии, видимо его сильно задело и расстроило, однако он старался не подавать вида. Егор понимал, что кроме него «Вегой» управлять некому. Понимал, но принять по моему до сих пор не мог, он хотел большего, настоящего дела, а не просто быть извозчиком в этой экспедиции.

— Просьба простая, — Начал я — Если состояние корабля позволит, прошу тебя пройти вдоль побережья Антарктиды на северо-запад. Хотя бы до мыса Эванс и острова Рос. Где-то в той стороне должны быть англичане и норвежцы. Только там есть удобные места для базовых лагерей. Вашей задачей будет картографирование побережья, и если найдете стоянки наших конкурентов, то прошу тебя связаться с ними, передать от меня письма, ну и естественно разузнать, как и когда они планируют начинать свои выходы к полюсу. Если это удастся, то перед отправлением к берегам Австралии прошу тебя вернуться и доставить эти сведения нам. Опять же, смотри на состояние корабля, не рискуй зря. Если не получится, то бог с ним.

— Я помню карту, остров Рос не далеко, максимум дней десять хода туда, столько же обратно… — Корнеев задумался — Это если проходы во льдах искать. Где-то четыреста миль туда по морю. Если ледовая обстановка и погода будут благоприятствовать, то в обе стороны за десять дней чистого хода уложимся. Сделаю командир, не вопрос! Но тогда в Сидней мы не пойдем, угля может не хватить, тогда… дойдём до Тасмании, до Хобарта! Там довольно крупный порт, и есть ремонтные доки. Это месяц плавания, с поправками на шторма и возможные задержки. До Сиднея плыть недели на две дольше.

— Хобарт так Хобарт, мне честно говоря без разницы. Сам решай. — Кивнул я головой — Если там есть всё необходимое для ремонта и оснащения «Веги», то я не против. Ладно Егор, с Богом, вернитесь живыми и здоровыми!

«Вега», лавируя между ледяных стен шельфового ледника, и осторожно выбирая проход ушла, оставив нас один на один с Антарктидой. Мы стояли на берегу, пока силуэт корабля не исчез за ледяными барьерами. Собаки тянулись вслед, воя, будто понимали, что обрывается последняя связь с материком. В груди поселилась пустота — теперь мы действительно были отрезаны от всего мира. Лишь лёд, ветер и холодное небо.

Тем же вечером вся команда впервые в полном составе собралась за обеденным столом в «Зимовье Александровское», даже инуиты, оторвавшись от своих повседневных занятий и охоты, пришли на ужин. Внутри пахло свежим деревом, смолой и жаренным мясом, которое на всех готовил Семён Галицкий. Мужики сидели за длинным столом молча, каждый думал о своём. Арсений, разломив кусок хлеба, уставился в огонь печи, будто видел там родные края.

— Ну что, командир, — нарушил тишину Паншин, — похоже всё идёт отлично. Хозяйство у нас есть, пища есть, собаки сыты, печь жарит, — значит, продержимся.

— Продержимся, — кивнул я. — И ещё кое-что: от того, как мы проживём эту зиму, зависит исход всей экспедиции. Весной мы должны быть готовы выдвигаться к полюсу без малейшей задержки. Ладно, времени у нас полно, будем готовиться. А сейчас, предлагаю выпить всем по рюмке, за начало нашей зимовки! За то, чтобы она была удачной!

С со следующего дня, жизнь в «Зимовье Александровское» пошла по строгому распорядку. Одни отвечали за топку печи, воду и приготовление пищи, другие занимались обустройством лагеря и подготовкой снаряжения, а Чарли пытался наладить с нашим скудным научным оборудованием наблюдения. Инуиты почти каждый день добывали тюленей и пингвинов, и запас мяса рос. В отдельной палатке мы устроили мастерскую — там шили парки, переделывали и дорабатывали нарты, чинили упряжи и готовили лыжи. Вечерами я писал дневники и заполнял журналы, чтобы ничего не забыть.

Ночами, когда гул ветра гремел в вентиляционных трубах зимовья, я думал о «Веге». Где она сейчас? Смог ли Егор пройти вдоль ледяных стен к острову Росса? Встретил ли он англичан или норвежцев? И главное — вернется ли «Вега» к нам с вестями, или уйдет в Хобарт, так и не заглянув к нам?

Оставалось только ждать. В Антарктиде время течёт иначе: дни будто замедляются, но каждый миг насыщен тяжёлым трудом и тревогой. Мы не знали, что готовит нам эта зима, но чувствовали — испытания только начинаются.

Глава 17

«Фрам» входил в Китовую бухту медленно и осторожно, ювелирно лавируя между гигантскими плавающими льдинами. Норвежский корабль выплывая из тумана выглядел как Летучий голландец. На мачтах с собранными парусами и на бортах судна лежал снег и висели гроздья сосулек, корпус был покрыт толстым слоем инея, от чего «Фрам» почти сливался с ледником, только норвежский флаг красным пятном выделялся на белом фоне.

На дворе был конец февраля и с момента ухода «Веги» прошло уже двадцать пять дней. Я уже всерьез начал переживать за Корнеева, по всем расчётам он давно должен был вернуться.

За эти двадцать пять дней на зимовье было сделано очень много. Мы закончили обкладывать зимовье, склады и хозяйственные постройки снежными блоками, распределили доставленный с корабля груз по тем местам, где он будет храниться, и даже сделали один выход для разведки маршрута и закладки продовольственных складов. Палатки, предназначенные для хранения свежего мяса, были забиты под потолок. Тупун и его инуиты в рекордный срок добыли больше пятидесяти тонн мяса тюленей и пингвинов, почти полностью истребив поголовье этих животных в Китовой бухте. Уже который день они выходят на вельботах в море, в попытках добыть ещё и кита, и именно они первыми заметили «Фрам».

— Чего-то припозднились они — Стоящий рядом со мной на берегу Арсений смотрел на корабль в бинокль — Вышли раньше всех, и только доплыли?

— Ты знаешь, мне на это плевать. — Раздраженно ответил я — Лучше бы они вообще не приходили! Меня сильно беспокоит то, что они сюда причапали. Это наша стартовая база, нам не нужны тут соседи. Никто не должен знать, когда мы выйдем к полюсу! Иначе нам придется устраивать гонки на собачьих упряжках прямо на леднике и бежать с норвежцами на перегонки. Вот какого хрена им тут надо⁈

— Скоро узнаем, они бросают якорь — Арсений опустил бинокль и повернулся ко мне — Надо встречать гостей.

— Незваный гость, как в жопе гвоздь — Прошипел я сквозь зубы — Кто там сегодня дежурный по кухне? Галицкий опять? Пусть праздничный обед готовит, Скворцова и Сизова к нему в помощь выдели. Мяса там пусть пожарят, или ещё чего. Сами короче пусть разберётся. И водки достаньте, будем поить, этих… этих гостей. И знаешь, что, обед готовить долго, так что пусть, пожалуй, пока, организует нам легкую закуску прямо возле входа в зимовье, там, где не пиленные дрова лежат. Вот не было же печали…

Вельбот с «Фрама» ткнулся в берег и мои инуиты шустро приняли конец у бородатых скандинавов. Норвежцы выбрались на лед. Их утепленные штормовки были покрыты инеем, лица красные, суровые от мороза и долгого плавания. Впереди шел высокий, широкоплечий человек с бородой, на которой повисли ледяные крошки. Он поднял руку в приветствии.

— Капитан Отто Свердруп, «Фрам», — произнес он на ломаном, но вполне понятном английском, слегка кивнув. За его спиной сгрудились еще пятеро человек, с заплечными мешками и каким-то небольшим ящиком.

Я шагнул вперед, стараясь выглядеть приветливо, хотя внутри все клокотало от раздражения.

— Иссидор Константинович Волков, руководитель русской арктической экспедиции, — сухо представился я. — Добро пожаловать в Китовую бухту.

— Холодное место вы выбрали для лагеря господа, — усмехнулся Свердруп, окидывая взглядом наши снежные стены и склады. — Но, видно, вы уже хорошо тут устроились.

Арсений кашлянул и тихо буркнул себе под нос на русском языке:

— Слишком хорошо, чтобы еще с кем-то делиться.

Я сделал вид, что не услышал, и пригласил гостей в сторону зимовья. Инуиты с любопытством разглядывали скандинавов, переговаривались между собой, а собаки злобно рычали и рвались с привязи, учуяв запах чужаков.

Галицкий успел. Пока Скворцов и Сизов накрывали стол в зимовье, у входа в домик уже разгоралась жаровня, на решетке которой шкворчали куски мяса. Очевидно он взял уже разгоревшийся уголь прямо из печи, а мясо было замариновано и готово заранее, должно быть он и планировал приготовить его нам на обед или ужин. На бочке стояли миски с квашенной капустой и с соленными огурцами, вскрытая банка паштета, ну и конечно бутыль с водкой и кружки, в которые Игорь Паншин и Куницкий уже наливали прозрачную жидкость. Остальные члены моей команды уже поджидали гостей возле импровизированного стола.

— Садитесь, господа, — сказал я, указывая на бревна. — Пока готовится праздничный обед, и накрывается стол, предлагаю на скорую руку согреться с дороги. За знакомство.

Норвежцы благодарно сели, стягивая меховые рукавицы. Свердруп поднял кружку.

— За ваше гостеприимство господа, — сказал он. — Рад лично познакомиться с такой знаменитостью как вы, господин Волков, это честь для меня.

Я с трудом изобразил улыбку и чокнулся. В голове стучала одна мысль: надо выяснить, зачем они сюда пришли. И главное — что знают о наших планах.

Хмурый Арсений склонился ко мне и шепнул едва слышно:

— Может, они хотят идти тем же путем, что и мы? Надо вытянуть сведения.

— Вытянем, — так же тихо ответил я. — Только не сразу. Пусть сперва расслабятся… Нансена нет, тут только капитан. Или их босс брезгует с нами встречаться, либо его нет на корабле. Если второе, то они уже где-то разбили лагерь, а «Фрам» тут с той же целью, что и наша «Вега», которую я отправил на разведку. Пей короче, и наливать снова не забывай.

И я, залпом осушив свою кружку. Арсений тут же перехватил бутыль, и разлил всем еще по одной.

Свердруп, словно и сам понимая, что разговор будет не только о вежливостях, сделал вид, что сосредоточен на еде. Но глаза его то и дело окидывали взглядом наши постройки, суету инуитов и даже собак, будто он пытался в уме прикинуть — сколько у нас людей, запасов и сил. Я чувствовал этот взгляд, и он мне не нравился.

— Спасибо Отто. — поблагодарил я — Можно мне так вас называть? Ко мне можете тоже обращаться по имени. Скажите, где вы так задержались, и где доктор Нансен?

— Мы шли долго, — Свердруп немного помолчал, а потом ответил, глядя прямо на меня, — лёд задержал нас в проливе. Да и ветер был не на нашей стороне. Но теперь «Фрам» здесь, и Нансен тоже. Он на борту. Устал и слегка приболел после перехода, потому предпочёл остаться пока на корабле. Он передает вам приглашение посетить «Фрам», если вам будет угодно.

Я внутренне напрягся. Значит, всё-таки сам Нансен здесь, и у норвежцев, наверное, ещё нет базового лагеря. А если он здесь, то и их планы куда серьёзнее, чем я ожидал. Возможно они захотят разбить свой лагерь по соседству с нами, и мы не в силах им помешать…

— Спасибо за приглашение, я думаю, что я им воспользуюсь. Надеюсь, ваши люди хорошо выдержали плавание? — спросил я нарочито любезно. — Обошлось без потерь?

— Мы привыкли, — усмехнулся Свердруп, — хуже будет впереди, на льдах. Но это вас тоже касается. Слава богу плавание прошло без смертей, у нас все живы и почти здоровы.

— Это хорошо, я рад, что всё обошлось благополучно, у нас тоже всё в порядке. А что вы ищете в этой бухте? — будто невзначай поинтересовался я.

Свердруп отставил кружку и чуть наклонился вперёд:

— Мы обследуем ледник Росса. И раз уж оказались здесь, решили зайти с визитом вежливости. Наш лагерь расположен на мысе Ройдс, немного севернее базы Адамса. Англичане базируются на мысе Эванс. Так уж вышло, что мы пришли последними, когда все самые удобные места для базовых лагерей были уже заняты. Жаль, что мы не успели конечно, первоначально мы именно в этой бухте собирались ставить своё зимовье. Кстати, о вас мы узнали от экипажа вашего экспедиционного корабля, который встретили по пути. Не переживайте за него, он ушел к Австралии, так как получил небольшие повреждения от столкновения со льдом. По просьбе капитана Корнеева я доставил вам почту и сообщение, что «Вега» вернётся за вами в январе следующего года.

— Спасибо Отто, вы прям сняли груз с моих плеч — Совершенно искренне поблагодарил я норвежца. Неизвестность душила меня и не давала нормально спать — Мы уже начали переживать за наших друзей. Какие повреждения получил корабль?

— От удара немного разошлась обшивка в носовой части, ничего страшного — Успокоил меня Отто — Помпы справятся, до Хобарта они дойдут без проблем. Капитан просто не стал рисковать и идти во льды на поврежденном судне, чтобы не усугублять проблему. Тем более, что мы и так собирались пройти вдоль ледника и заверили Корнеева, что сами доставим вам депешу от него. Так что всё в порядке. Письма, последняя полученная нами в Аргентине пресса и другая почта в ящике, что мы с собой привезли.

— И ещё раз благодарю Отто! Я ваш должник.

— Не стоит — норвежец протестующе поднял перед собой руки — Вы бы сделали тоже самое для нас, я уверен. Здесь в Антарктиде, нам кроме как друг от друга помощи ждать неоткуда. Кстати, выражаю вам своё восхищение, блестящий ход с известием о том, что русские снялись с маршрута! Никто и подумать не мог, что у вас два судна, и при этом императорская яхта всего лишь отвлекающий маневр! Кто бы мог подумать, что русские используют роскошную яхту в качестве вспомогательного корабля⁈ Пресса, особенно английская, конечно кипит гневом, но я вас понимаю и не осуждаю. Это позволило вам прийти к Антарктиде первыми без лишней шумихи и занять лучшее место.

— Эээ… — Я аж немного подвис — Кто сказал, что «Полярная звезда» вспомогательный корабль?

— Ладно вам Иссидор, — С улыбкой отмахнулся норвежец — Карты уже раскрыты, можно не делать вид, как будто это тайна. Алексей Романов дал обширное интервью, после того как весь мир получил вашу телеграмму из Ушуайя. Вы это планировали изначально. Пока «Полярная звезда» отвлекала внимание прессы, делая вид, что получила серьёзные повреждения, вы по приказу вашего князя перегрузили с неё самое лучшее снаряжение, собак, взяли самых опытных членов экспедиции, и тихо ушли на «Веге». Кстати, «Полярная звезда» уже на пути сюда, идет полным ходом. Думаю, что довольно скоро они к вам присоединятся.

По мере того, как Свердруп говорил, у меня поднимался уровень адреналина в крови, в голове зашумело, а перед глазами появилась кровавая пелена. Гнида! Чертов Алексей выкрутился, да ещё и обставил всё так, будто я действовал по его приказу! Будто именно он снарядил «Вегу», и отправил её в плавание! С «самым лучшим снаряжением» которое «он мне дал», и «с самыми опытными членами экспедиции»! Корабль, который я купил и снарядил за свои деньги, получив на свои плечи огромные долги, с людьми, которых даже не было в списках «самых достойных» людей, с собаками, которых он хотел купить в Австралии! И теперь эта падла на всех парах мчится сюда, чтобы окончательно испортить мне жизнь! Мало мне было конкуренции с англичанами и норвежцами, так ещё и это!

Тем временем Галицкий, с красным от жара лицом, сгрузил на поднос ещё жареного мяса и позвал нас в зимовье. Очевидно Сизов и Скворцов уже справились со своей задачей. От блюда с мясом запах шёл такой, что собаки завыли и рванулись с привязи.

— Пойдемте внутрь господа, стол накрыт, — сказал я, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев. — Путь у вас был тяжёлый.

Мы вошли в зимовье. Тесный домик, стены которого обложены снежными блоками, освещался коптящей лампой и теплом печи. Стол, сколоченный из досок ящиков, был заставлен блюдами: мясо, капуста, рыба, хлебцы. Сизов и Скворцов, вытирая руки о фартуки, замерли у двери, с любопытством разглядывая пришельцев.

— Ты это слышал⁈ — Я кипел гневом, и не мог его сдержать в себе, поэтому пока норвежцы располагались, я выдернул Арсения на кухню — Ты слышал, что этот урод сделал⁈

— Всё я слышал, успокойся — Арсений тоже счастливым не выглядел — Давай потом поговорим? Проводим норвежцев, остынем, посмотрим почту и уже на холодную голову всё обсудим?

— Вот же тварь… — Я с трудом смог взять себя в руки — Ты прав дружище, вначале нужно отделаться от Свердрупа. Сильно не пей, вечером общий сбор!

Норвежцы сбросили штормовки и уселись. Свердруп занял место рядом со мной, остальных мы рассадили по лавкам и ящикам. Паншин снова налил, и все подняли кружки.

— За взаимную помощь и наших норвежских друзей — произнёс я. — Пусть этот суровый край и наше соперничество никогда не сделает нас врагами.

Кружки звякнули. Выпили. Но уже через мгновение я почувствовал, как холодная злость снова поднимается во мне: слова Свердрупа о «Полярной звезде» не выходили из головы. Я встряхнулся, пытаясь собраться с мыслями, не нужно показывать конкурентам, что у нас что-то идёт не по плану!

— А что скажете насчёт собак? — словно между делом спросил Свердруп, поворачиваясь ко мне. — Мы видели ваши упряжки. Сильные псы, настоящие бойцы. Где брали?

— В Гренландии, — ответил я спокойно. — Там они самые выносливые и быстрые. Впрочем, я уверен, что ваши собаки тоже оттуда.

— Хм… — он кивнул, — значит, на Полюс вы всё-таки идёте с расчётом. Не только «наука». Ладно. Насчёт собак вы не ошибаетесь, у нас их не столько, сколько у вас, но они тоже гренландские. Это действительно самые лучшие животные, из тех, которых я встречал. Правда сибирские лайки тоже не плохи, только достать их трудно.

— А у англичан? — Поинтересовался Ричард. — Какие у них собаки?

— У них собак нет — Ехидно усмехнулся Отто — У них маньчжурские пони. Адамс всё же больше моряк, а не полярник, ну и англичанин до мозга костей. А англичане никогда ни жили по-настоящему в снегу. Они хорошо знают лошадей, собака же для них помощник в охоте или декоративное животное, но никак не тягловая сила. Мы виделись с Адамсом шесть дней назад, так вот, я процитирую его слава: «собаки жрут больше, чем везут и умирают в самый не подходящий момент». Очень заносчиво себя вел этот господин, я бы даже сказал грубо. Мы вынуждены были отплыть уже на следующий день после посещения его лагеря, чтобы не вступать в конфликт. На мой взгляд, для руководителя экспедиции Адамс не годится, так как не хочет ничему учиться и никого слушать. В его лагере во всю процветает военно-морская дисциплина, офицеры бьют матросов, я это своими глазами видел! На что они рассчитывают⁈ На то, что эти люди, придут им на помощь, если что-то случится во льдах⁈ Так в полярных районах нельзя! А про пони… Даже ваш опыт его ничему не научил, ведь вы в своих отчетах про пони писали. Любой эскимос с десятком собак умнее, чем этот Адамс!

Пока Отто говорил, он заводился как известный в моё время диктатор, в конце своей речи он уже чуть ли не орал от возмущения. Видимо англичане действительно организовали норвежцам совсем не ласковый прием. За столом повисла неловкая пауза.

— Извините, что-то я слегка перебрал с алкоголем — Немного отдышавшись пробормотал Свердруп, и шатаясь встал из-за стола — Наверное мы вернёмся на корабль, нам нужно отдохнуть.

— Передайте доктору Нансену, — сказал я, медленно ставя кружку на стол и тоже вставая — что я непременно нанесу ему визит завтра. Думаю, нам есть о чём поговорить.

Свердруп удовлетворённо кивнул и вся компания норвежцев заторопилась на выход. Через десять минут вельбот уже вез наших гостей к «Фраму», а я стоял на льду, глядя им в след. Я был на удивление трезвый, не смотря на выпитое. Сегодняшний день принёс нам много новостей, в основном плохих, и теперь всё это нужно было как следует обдумать. Обдумать и решить, что же делать дальше, но для начала нужно было прочитать письмо Корнеева, и ознакомиться с переданной норвежцами прессой. У меня всё ещё оставалась призрачная надежда, что Отто или не так что-то сам понял, или просто пошутил. Ну не может быть, чтобы «Полярная звезда» шла сюда! Вся эта богема на борту, едва выдержала шторм у берегов Европы, а тут через весь глобус пилить! Угроза появления тут Алексея со свитой, пугала меня сильнее, чем соперничество с норвежцами. Да, только с ними, ибо исходя из услышанного, Адамса конкурентом я больше не считал. Не угнаться ему на копытах, на собачьими лапами! На полюсе первым буду или я, или Нансен!

Глава 18

До наступления полярной ночи, которая началась на широте «Зимовья Александровского» двадцать первого апреля 1895 года, мы успели заложить пять продовольственных складов, которые устраивали на каждом градусе южной широты. Последний наш склад, куда было складировано почти четыре тонны провианта, из которых основную массу составляло тюленье мясо, был заложен на восемьдесят третьем градусе южной широты тринадцатого апреля. За эти три похода, в которых участвовали все собачьи упряжки и почти все члены экспедиции, была разведана дорога почти до границы шельфового ледника, за которым лежало Полярное плато.

Опыт как говорится не пропьешь, и с закладкой складов мы управились довольно легко, без особых сложностей.

Нам повезло с погодой — больших метелей в эти недели не случалось, и дорога, которую мы дополнительно помечали снежными пирамидами и флагами, каждый раз оставалась более-менее читаемой. Собаки привыкли к маршруту и шли охотнее, чем в первый выход. Главная трудность была не столько в закладке самих складов, сколько в том, чтобы не допустить перемешивания вещей и поддерживать порядок: часть грузов предназначалась для постоянного зимовья, часть — для будущих походов на юг, и если бы мы путали ящики, весной сами бы оказались в тупике.

Работа шла размеренно. Керосин мы экономили, почти всё тепло добывалось за счёт жира и жировых печей, так же как и прежде, вместо палаток мы возводили иглу, в надежде на то, что они переживут зиму и облегчат нам весенний поход на юг. Если честно, надежды на это конечно было мало, однако иглу помогали нам и сейчас, экономя время на разбивку лагерей при прокладке маршрута. Люди втянулись, по окончании дневного перехода уже никому не нужно было говорить, что ему делать: кто-то рубил и укладывал снежные блоки для иглу, для укладки вокруг вешек и складов, кто-то записывал данные в журнал, кто-то следил за собаками. К концу третьего похода мы уже действовали почти автоматически, и даже шутили по дороге.

К середине апреля все понимали, что большие выходы закончены, впереди оставалось лишь обустройство зимовья и ожидание долгой темноты. В лагере стало заметно спокойнее: никто не рвался куда-то идти, люди занимались мелкими хозяйственными делами, латали одежду, проверяли нарты, чинили собачью сбрую. Было ощущение, что мы поставили крепкий фундамент и теперь можем позволить себе передышку.

Полярная ночь вступила в свои права быстро. Уже через несколько дней после двадцать первого апреля стало казаться, что света мы вовсе не видели. Дневные сумерки были такие короткие и тусклые, что к ним относились скорее, как к удобному времени для выхода к складам или рубки льда, чем к настоящему дню.

Жизнь в зимовье вошла в размеренное русло. Каждый день начинался одинаково: топка печей, приготовление горячего чая и каши, кормёжка собак. Потом распределялись мелкие работы — кто-то заготавливал снег и лед для топки воды, кто-то шел на охоту, кто-то записывал в журнал метеорологические наблюдения. Благодаря стараниям Чарли, возле зимовья было устроено две метеостанции и астрономическая обсерватория. Прозрачность воздуха и месяцы темноты создавали хорошие условия для астрономических наблюдений.

У каждого теперь, появилась ещё и обязанность читать вслух книги и газеты, привезённые с «Веги» и «Фрама», а также вести лекции по тем темам, в которых были сильны члены экспедиции. Это занятие быстро стало привычным: вечером в зимовье собирались все, и кто-то из товарищей, по очереди, проводил занятия.

Мелочи стали важнее всего. Найденный в ящике кусок сахара — событие, затеянная кем-то шутка — предмет для обсуждения на целый день. Мы начали вести список анекдотов и историй, которые рассказывали друг другу; кто-то даже вёл счёт, сколько раз они повторялись.

Собаки жили рядом, в снежных загонах, и их лай и визг в ночи были постоянным фоном жизни. Без них было бы совсем тихо, и, может быть, даже тяжело.

Иногда выходили на лёд, в основном за мясом — ловили тюленей, если погода позволяла. После окончания походов это теперь стало делом всей команды, а не только инуитов. Даже небольшая добыча поднимала настроение, потому что это означало свежую пищу, и, главное, разнообразие.

Самое трудное оказалось — борьба со скукой и бессонницей. Не все могли спокойно переживать долгую тьму. Кто-то засиживался до глубокой ночи, просто глядя на фитиль лампы, кто-то, наоборот, ложился рано, но просыпался среди ночи. В такие часы слышно было, как кто-то тихо ворочается на койке или шепчет молитвы, стараясь не потревожить беспокойный сон товарищей.

Я часто вспоминал визит «Фрама» в нашу бухту. Легендарный корабль со своим экипажем пробыли у нас три дня. На второй день я встретился с Фритьофом Нансеном, прибыв к нему на корабль. Норвежский полярник и правда оказался болен. Нансен лежал с температурой у себя в каюте, и выглядел откровенно неважно. Его самочувствием и объяснялось то, что он не занимался обустройством своего базового лагеря, предпочтя остаться на «Фраме» до своего полного выздоровления.

С разрешения руководителя норвежской экспедиции я его осмотрел. По всем признакам у Нансена была тяжёлая форма гриппа, которым переболел в свое время практически весь экипаж «Фрама». Про себя я тогда порадовался, что Фритьоф не нашел всё-таки в себе силы высадиться на берег и побывать у нас в зимовье. Только эпидемии гриппа нам тогда для полного счастья не хватало! Сам же я, после визита на корабль, добровольно отправился в карантин, и пробыл в отдельно построенном для меня иглу три дня. Слава богу, ни каких признаков заболевания у себя, и у остальной команды в последующим я не выявил.

Разговор с Нансеном вышел странный. Слишком откровенный.

— Как вы держитесь? — спросил я, присев на деревянный стул рядом с его койкой.

Нансен повернул голову, губы сухие, голос сиплый:

— Держусь, как видите… Хотелось бы быть на льду, а не тут, но организм решил иначе.

— Грипп, — сказал я, ощупывая ему пульс. — Температура высокая. Вам повезло, что здесь тепло. На берегу это было бы куда хуже.

Он усмехнулся уголком рта:

— Знаете, иногда думаешь, что хуже уже некуда… А потом организм доказывает обратное.

Мы помолчали. Слышно было, как за переборкой скрипят доски и хлопает где-то снасть на ветру.

— Вы ведь идёте к полюсу, — вдруг сказал Нансен, глядя на меня. — Идёте серьёзно.

— А вы? — спросил я в ответ.

Он отвёл взгляд в сторону лампы.

— Тоже иду. Но если честно, иногда думаю — мы слишком самонадеянны. Лёд всегда сильнее человека. Если честно, я не готовился к походу в Антарктиду, «Фрам» должен был идти к Северному полюсу. Мы готовились к этой экспедиции несколько лет, и тут появляетесь вы, и практически без подготовки берёте эту вершину. И снова я думал: «хорошо, я не успел, но Южный полюс будет мой!». Я думал совершить к Антарктиде разведочный поход, исследовать местность, изучить метеоусловия, и только потом идти на покорение полюса, но вы снова не даёте мне времени. Мы даже собак с собой взять не успели, их у нас с собой было всего двадцать восемь штук, из которых во время плавания погибло семь! — Нансен немного помолчал и продолжил — Вы же понимаете, что все три наши экспедиции пойдут практически в неизвестность? Последние люди, что тут были, даже не исследовали материк, они только прошли вдоль льдов, и было это полвека назад! Вы знаете, что вы делаете? У вас есть план?

— Знаю — откровенность за откровенность, решил я — Я знаю, как и куда я пойду. Я и мои люди готовы. Со мной все те, кто ходил на Север. Когда мы выйдем я вам не скажу, однако можете быть уверены, что торопиться мы не будем. Морозы, что тут бывают, даже инуиты не выдержат. В минус шестьдесят по Цельсию, собаки не смогут спать на снегу, лыжи не будут скользить, а керосин придётся греть спиртом, чтобы разжечь. А ещё тут дуют ураганные ветры, что в сочетании с лютым холодом, делают условия практически невыносимыми. В таких условиях погибнуть легче, чем дойти куда бы то ни было. Прислушайтесь к моему совету, тоже не торопитесь.

— Спасибо за совет Иссидор. Я обязательно подумаю над вашими словами — Нансен зашелся в кашле, его лоб покрылся испариной — Извините, проклятая болезнь.

После этого разговор пошёл проще. Он расспрашивал про наш путь от Петербурга, я — про его планы на Север. Не было в том соревнования, скорее простое желание услышать, что думает другой.

— Скажу вам прямо, — сказал Нансен, когда я уже собирался уходить, — если дойдёте, не скрывайте, как именно. Многим это будет важнее самой вершины.

— Мы ничего скрывать и не собирались, — ответил я. — Ложь в полярных делах слишком дорого обходится.

Он кивнул, прикрыл глаза, и разговор закончился сам собой.

Всего мы поговорили около часа, а потом я покинул «Фрам», отказавшись от ужина. Расстроенным норвежцам я объяснил это боязнью подхватить заразную болезнь, и они приняли это объяснение как должное.

С Нансеном мы расстались если не друзьями, то точно не врагами. Я искренне сочувствовал норвежцу. И в той истории, что уже поменялась, и в этой, он так и не стал первооткрывателем полюсов, однако я его очень уважал. Именно его походы по Гренландии, путешествие и зимовки на «Фраме», в своё время стали толчком к исследованию крайнего севера и юга. Именно его наработками пользовались все успешные экспедиции, в том числе и мои. Норвежец был живой легендой. Наверняка он меня не послушает, и уйдет в поход, как только начнётся полярная весна, но я знал, что это путь в некуда. В моем времени Амундсен и его команда чуть не погибли, совершив ту ошибку, от которой я предостерегал Фритьофа. Тогда команда Амундсена потеряла много собак, а часть людей получили серьезные обморожения. Если у Нансена всего двадцать одна собака, то потеря даже одной будет для него трагедией.

На следующий день «Фрам» покинул Китовую бухту, и с тех самых пор мы остались одни.

Когда «Фрам» ушёл, в бухте стало тише. Казалось, даже ветер стих, хотя, скорее всего, это было лишь впечатление после трёх дней оживления и разговоров с чужим экипажем.

Вечером, после моего выхода из карантина мы снова собрались в зимовье.

— Ну что, — сказал Ричард, растягивая слова, — теперь точно никого, кроме нас, тут нет. Хоть песни пой, хоть драку устраивай. Никто всё равно не услышит.

— Песни ладно, — заметил Арсений, — а вот драки нам только не хватало. В тесноте и так все на нервах.

— А мы и без драки друг друга изведём, — буркнул кто-то с нары. — Я помню зимовку в Гренландии, мне иногда хотелось кого ни будь убить.

— Так-то верно, — сказал я. — Но давайте попробуем зиму пройти без глупостей. Никуда нам отсюда не деться, так что беречь нервы и друг друга — это единственное, что у нас есть.

После этого мы ещё долго сидели молча. Лампа потрескивала, кто-то лениво чесал бороду, кто-то перетягивал ремни на лыжных сапогах. Каждый думал о своем, а вот меня всё никак не покидала мысль о «Полярной звезде» и её пассажирах. За три дня я немного успокоился, и тем не менее сильно переживал. Меня волновала судьба экспедиции.

Жизнь вернулась в прежнее русло. Утром мы снова растапливали печи, кормили собак и брались каждый за своё дело. Чарли не унимался со своими наблюдениями, таскал приборы то к метеостанции, то обратно, и постоянно спорил с Паншиным, правильно ли он ведёт записи. Фомин больше времени проводил возле загонов, уверяя всех, что собаки у нас «главные работники» и за ними нужен глаз да глаз.

Вскоре начались действительно сильные морозы и метели. «Зимовье Александровское» быстро оказалось погребенным под тоннами прессованного ветром снега. Без крайней необходимости лагерь теперь никто не покидал. Развлекались мы рытьем снежных тоннелей к складам, хозпостройкам, собачим палаткам и жилищу инуитов. Вскоре над поверхностью бухты торчали только печные и вентиляционные трубы нашего дома, а вход в него начал напоминать лаз в пещеру. Под снегом всё пространство лагеря покрылось лабиринтом снежных ходов и залов.

Так мы и прожили до середины августа: кромешная тьма, рутинная работа, сон и прием пищи по графику, пока однажды нашу размеренную жизнь не взорвало событие, которого никто из нас точно не ожидал. До зимовья, в крайне изможденном состоянии и сильно обмороженные добрались трое выживших с императорской яхты!

Они появились ночью в прямом смысле слова. Мы услышали лай собак, а потом какой-то крик в темноте. Сначала подумали, что кто-то из наших задержался возле загона. Но, выйдя в снежный тоннель с фонарём, увидели три фигуры. Шли они медленно, держась друг за друга, словно слепые. Лица покрыты инеем и чёрными пятнами обморожений. На каждом из них было надето несколько слоев разномастной одежды. От парадных офицерских морских кителей, до матросских бушлатов, перехваченных полосами, вырезанными из теплых одеял. На ногах, поверх сапог, толстым слоем были намотаны те же одеяла. Вся их одежда и обмороженные лица буквально лоснились от копоти и жира.

— Свои… свои… — прохрипел один, едва мы добрались до странной троицы. — С «Полярной звезды»…

Я своим ушам не поверил, когда услышал это. Это шутка, что ли⁈ Нет, шутить тут некому. Подхватив под руки пострадавших, мы быстро привели их в зимовку, уложив прямо на нары. Горячий чай, что тут же налил им Паншин, они даже пить не могли — только держали кружки и пытались согреться. Один из выживших беззвучно плакал, лёд на его ресницах таял от жара печи. Нам с трудом удалось срезать с них лохмотья.

То, что предстало перед моими глазами, когда я увидел их обнаженные похожие на скелеты тела, заставило меня содрогнуться. У всех троих пальцы на ногах уже начинали гнить от гангрены, с руками картина была не лучше. Почерневшие носы и уши, были даже не в счёт. Всем троим требовалась срочная операция, чтобы хотя бы попытаться спасти им жизнь.

Когда мы их мыли и готовили к операции, когда они немного пришли в себя, мы услышали их историю.

Яхта попала в ледяной плен уже в начале зимы. По приказу Алексея, яхта шла в Китовую бухту, и почти дошла, однако Великий Князь не был великим полярником, и совсем не учел, что пройти к леднику возможно только летом. И самое главное, уверенный в своем роскошном крейсере, который только по недоразумению называли яхтой, он напрочь игнорировал предупреждения офицеров корабля. В итоге яхту сжало льдами. Паровые машины выработали последние запасы угля, а котлы потекли. Лёд давил со всех сторон, корпус трещал всё сильнее, пока однажды в июне корабль не разорвало — доски разошлись, и «Полярная звезда» ушла под лёд.

Экипажу и пассажирам пришлось спасаться наспех. Провиант удалось вынести частично, однако потом в пути многое пришлось бросить. Люди гибли один за другим, часть из них осталась на льду, потому что не могли идти дальше. Эти трое шли последними. Добрались чудом.

Мы слушали молча. Никто не перебивал, не задавал лишних вопросов. В словах, выживших и так хватало правды, от которой холодело внутри сильнее, чем от ветра за стеной.

Они рассказывали, перебивая друг друга. Сначала — коротко и сбивчиво, потом всё длиннее и связнее.

Когда «Полярную звезду» окончательно раздавило, первые дни люди метались. Одни предлагали ждать весны на месте, другие — идти к бухте. Решили идти: стоять среди льдов без топлива и тёплого жилья было равносильно самоубийству. Штурманы яхты сориентировались по звездам, определив, что до Китовой бухты осталось всего триста миль. Выжившие сделали нарты из обломков корабля и нескольких спасенных шлюпок, и по приказу князя нагрузили их всем, что он лично считали нужным. Взяли даже серебряную и фарфоровую посуду, музыкальные инструменты, какие-то сундуки — казалось, всё пригодится. Уже через три дня стало ясно, что большую часть этого богатства не утащить.

— Мы бросили сейф с кассой яхты прямо на льду, — тихо сказал один из них. — Сначала жалко было, а потом смеялись сами над собой, и жалели, что не взяли из него пачки с купюрами для костра.

Идти по льду, изрезанному трещинами и полыньями, через торосы, оказалось трудно. В день выжившие проходили едва ли несколько миль. Собак не было, тягловой силой выступали матросы и офицеры, князь и его окружение шли налегке. Люди недоедали, да и сил оставалось всё меньше. Вскоре невольные полярники стали погибать один за другим. Еда кончалась катастрофически быстро, теплой одежды на всех не хватало. Люди ели тюленей, но добыть их удавалось редко. Ссоры были постоянные. Одни требовали бросить почти всё и идти налегке, другие боялись остаться без еды и пытались тащить каждый ящик. Однажды дрались из-за мешка с сухарями.

Однако главным врагом оказался не голод, а усталость и лютый мороз. Каждый день одинаков: идти, падать, снова идти. Те, кто ослаб сильнее, постепенно отставали. Сначала обещали подождать, потом уже не могли — иначе замёрзли бы все. Тех, кто не мог больше идти, оставляли в снежной яме, накрывав брезентом. Двое из рассказчиков открыто плакали, вспоминая, как уходили от товарищей. В темноте полярной ночи, отдельные группы выживших теряли друг друга, чтобы потом больше никогда не встретиться, вперед продвигались только небольшие партии, имеющие во главе опытных морских офицеров, умевших ориентироваться по звездам. Вот эти счастливчики, если их можно так назвать, оказались как раз в команде второго штурмана «Полярной звезды». Сам штурман не дошел, но благодаря ему, эти трое смогли продолжить путь.

Когда они увидели первые снежные пирамиды с нашими флажками, которые мы ставили во время охоты на тюленей чтобы не потеряться, они были уже на грани. По их словам, тогда стало ясно: кто-то живой рядом, и есть куда дойти. На этом они и держались последние дни — через Китовую бухту они шли к берегу трое суток!

— Мы шли на свет фонаря, — закончил один. — Иначе бы легли там.

— А что с князем и наследником? — Задал главный вопрос Арсений — Где они?

— Где-то там — С трудом кивнул головой один из матросов в сторону бухты — Последний раз мы видели их несколько недель назад.

Глава 19

— Надо идти и попытаться спасти выживших, если хоть кто-то ещё уцелел. И самое главное, надо найти князя и цесаревича! — Я и ассистировавший мне Галицкий только закончили последнюю операцию и вышли в предбанник перекурить, как передо мной уже выстроилась целая делегация из членов экспедиции. — Выходить нужно срочно, сейчас же!

— Хорошо — Не стал спорить я, чего-то подобного я ожидал и успел за время операции подумать — Идти нужно, я с этим согласен, только давайте вначале решим несколько вопросов. Первое — кто пойдет, второе — куда пойдем, и третье — как мы будем искать выживших в полной темноте. У нас нет координат места крушения, среди спасенных не было ни одного офицера, способного показать его на карте. Эти парни, всего лишь палубные матросы, и в навигации не разбираются. Пойти с нами и показать место лично они тоже не смогут, все они теперь инвалиды, и не известно, выживут ли вообще.

— У нас восемь нарт, значит идти должны как минимум восемь человек, чтобы спасти больше пострадавших — собравшиеся переглянулись, а потом заговорил Игорь Паншин — Пойдём по следам этих троих, пока их будет видно, если их вел опытный штурман, то он наверняка выбрал самый прямой путь, а значит зная расстояние до места катастрофы и направление движения мы примерно сможем его определить. Освещать себе путь будем керосиновыми лампами. Можно пойти веером, чтобы охватить как можно большую территорию. Да в конце концов у нас есть собаки, они могут пойти по следу!

— Чарли, что там по прогнозам погоды? — Ничего не ответив Игорю, я повернулся к нашему главному метеорологу.

— Давление низкое, температура воздуха минус сорок семь градусов по Цельсию, ветер усиливается, да и до этого всю неделю сильно мело — тут же ответил Чарли — Проследить следы этих троих мы сможем только в Китовой бухте, она более-менее закрыта от ветра, а вот на открытом льду это будет проблематично, скорее всего следов там уже нет.

— Хорошо — Остановил я доклад ученного — С погодой и видимым следом понятно, смотрим дальше. Восемь человек и восемь нарт, которые идут веером, ты говоришь, то есть каждому придётся идти со своей упряжкой в одиночку. Каждому придётся везти груз: теплую одежду, медикаменты, еду для каюра, собак и выживших, палатки, примусы, топливо. Нарты будут чертовски тяжелыми, и, если попадут в торосы, в одиночку их преодолеть будет очень сложно, если вообще возможно. Каждый из вас ходил по льду и знает, что я прав. Я уверен, что из этих восьми большая часть собьется с маршрута и не сможет самостоятельно вернуться назад. Теперь по определению направления движения. Я разговаривал со всеми тремя матросами, они утверждают, что до входа в бухту шли на юго-восток, и уже в бухте повернули к берегу. Мы знаем направление только очень приблизительно, так как по прямой они не шли. По лампам я скажу вам так, мы только себе под ноги этими керосинками будем светить, если они вообще гореть будут. Если ещё немного температура воздуха упадет, керосин без предварительного разогрева спиртовками в желе превратиться. Собаки… Да, теоретически след собаки может быть возьмут и при сильном морозе и метели, но это будет сложнее, чем в обычных условиях. Метель может запутать или уничтожить запаховый след, а низкие температуры могут негативно повлиять на состояние собаки, приводя к переохлаждению и ухудшению обоняния. Тем более, что шли они несколько недель. К тому же у нас все собаки ездовые, и по следу ходить не обучены. Я ветеринар, и как профессионал я вам говорю, что на собак мы можем не рассчитывать в движении по старому следу по льду в такую погоду.

— И что теперь нам делать? — По мере того как я говорил, лица собравшихся мрачнели всё больше и больше — Сидеть на месте сложа руки⁈ А если они ещё живы, если им помощь нужна⁈

— Нет, сидеть на месте нельзя, — я поднял руку, чтобы остановить гул голосов. — Но, если идти без плана, мы просто похороним ещё восемь человек. Поэтому делаем так. Во-первых, разделимся на две группы. Первая — поисковая: четверо нарт, четыре человека, они пойдут налегке, равномерно распределив груз по саням. С собой возьмем только самое необходимое, чтобы не терять скорость. Их задача — найти и как можно быстрее дойти до предполагаемого места крушения и выяснить, есть ли там выжившие. Вторая группа остаётся в зимовье: готовит госпиталь и всё необходимое для оказания помощи пострадавшим. Если мы действительно найдём князя и цесаревича или других уцелевших, они могут оказаться в крайне тяжёлом состоянии, и тогда важнее всего будет как можно быстрее вернутся в теплое зимовье и оказать им необходимую медицинскую помощь. Делать операции и бороться с обморожениями в палатке на льду, всё равно, что костер керосином тушить, больным потом потребуется покой и трогать их будет нельзя, а значит мы застряне6м там на долго. Во-вторых, чтобы не потеряться в темноте и метели, поисковая группа будет идти не веером, а «ёлочкой»: две упряжки чуть впереди, две — сзади и в стороны. Каждые нарты будут привязаны к другим тросами, чтобы никто не потерялся. Если впереди будет торос или трещина, все вместе вытянут или перетащат нарты. Для ориентирования будем использовать только компас, естественный свет луны и звезд, глаза быстро привыкнут к темноте. Керосиновые лампы будем зажигать не для освещения дороги, а как сигнальные огни при остановках. Идти будем короткими переходами, оставляя заметные снежные пирамиды и флажки, чтобы самим же потом не потеряться на обратном пути. И наконец, последнее. Если мы действительно дойдём до места катастрофы и обнаружим выживших, их нужно будет немедленно согреть, однако столько теплой одежды у нас нет, да и везти большой запас мы не сможем. Я предлагаю брать с собой только шерстяные одеяла, запас спирта для растираний, и большой котёл — кипяток в таких условиях может решить больше, чем лекарства. Вот такой план. Если согласны — тогда начинаем сборы прямо сейчас.

— Согласны, — первым ответил Куницкий, и остальные согласно закивали. — Деление на две группы разумно. Мы рассчитываем на тебя командир и полностью тебе доверяем, если кто и сможет их спасти если они ещё живы, то это ты.

— Хватит мне дифирамбы петь! — Я зло отмахнулся от Фрола — Тут не только от меня или вас с вами всё зависит. Прошли уже недели, и если уцелевшие не нашли способ выжить, то мы им ничем не поможем. Приступаем к сборам, каждая минута на счету!

Мы тут же перешли к распределению обязанностей. Из двух врачей один должен был идти, а второй остаться. Я принял решение, что группу возглавлю лично я, а значит Галицкий оставался в зимовье — он был менее опытным полярником, и его опыт хирурга здесь мог пригодиться куда больше, чем навыки управления собачей упряжкой и хождения на лыжах. С собой я так же решил взять Игоря Паншина — как самого лучшего среди нас навигатора, Ричарда Гросса и Тупуна. На последних двух я мог положится в любой ситуации как на самого себя. Что американец, что инуит способны выжить где угодно, и самое главное выносливости и силы им не занимать. Остальным добровольцам, а такими были все кроме инуитов, я категорически отказал.

— Арсений — Я отвел Фролова в сторону — Если я не вернусь, делай всё по плану, выход к полюсу не отменяй! Нельзя допустить, чтобы всё было зря! Я в это дело не только деньги вложил, но душу. Не подведи меня дружище, иначе я тебя с того света достану и прибью к чертям собачим!

— Может давай я пойду, а ты останешься? — Арсений выглядел потерянным, наверняка он чувствовал себя виноватым передо мной, хотя и сам не знал за что — В качестве врача возьму с собой Галицкого вместо Ричарда.

— Ты же знаешь, что идти должен именно я — Я криво усмехнулся — Если я останусь, то все газеты потом раструбят, что я, как руководитель экспедиции не принял должных мер по спасению этих царственных дебилов! Скажут, что отправил на поиски самых не подготовленных членов команды, чтобы сохранить костяк для рывка на полюс. То есть поставил свои личные амбиции выше жизни царского брата и сына, чтобы их черти на адской сковородке забывали переворачивать! Именно мне придётся своей жизнью рискнуть, сам должен понимать. Хотя зря всё это конечно мы затеяли, будь моя воля я бы никуда не пошел…

— Думаешь они погибли? — Арсений не возражал против приведенного мною довода. — Шансов по-твоему нет?

— Я не думаю, я знаю наверняка — Я кивнул головой в сторону нар, на которых лежали пострадавшие — На них посмотри, они едва дошли, и то, не факт, что живы останутся. А выжить на льду без подготовки, снаряжения и припасов практически невозможно, если ты конечно не родился инуитом типа нашего Тупуна. Ладно, пошли вместе помозгуем перед выходом, куда и как идти будем.

Я, Арсений и Паншин склонились над картой, которую расстелили на обеденном столе.

— Итак, — я нарисовал пальцем на карте схему, — четыре собачьи упряжки уходят к предполагаемому месту крушения, пока не найдут следов людей, лагеря или обломков. Каждые двадцать минут пути останавливаемся, осматриваем местность и отмечаем пройденный путь пирамидой, в которую втыкаем флажок. Если атмосферное давление упадёт ещё ниже и метель усилится, группа немедленно возвращается. Рисковать нельзя. Потерять ещё четырех человек — значит похоронить всю экспедицию. Игорь, составь примерный маршрут, подумай, где могло затереть льдами «Полярную звезду». Мы этот маршрут по морю уже проходили, у тебя должны быть все данные о течениях. Думай, на тебя вся надежда.

Я сделал паузу и посмотрел на лица своих друзей. За нашими спинами толпились остальные члены экспедиции.

— И запомните, мы идём не умирать, а вытаскивать живых. Помните об этом… — я сделал паузу, намереваясь сказать ещё чего-нибудь пафосное, поднимающее дух, но слов не находил. Нечем мне парней обнадежить! Сплюнув с досады на дощатый пол, я закончил свою речь — Всё, сборы начинаем немедленно. Через два часа поисковая группа выходит.

Сборы начались сразу же. Кто-то укладывал одеяла и меха в мешки, кто-то наполнял бидоны керосином, кто-то проверял ремни упряжек. Ветер завывал всё сильнее, хлопал дверями и вырывал из рук лёгкие вещи, словно пытаясь заранее помешать нашему выходу.

Я внимательно следил за тем, чтобы на каждые нарты легла одинаковая нагрузка. На первые погрузили палатки, запасную упряжь, парус, и деревянные шесты для флажков, которые мы готовили для выхода на полюс. На вторые — котёл, примусы, запас топлива и мешки с пеммиканом для людей. На третьи — медицинский сундук, спирт, инструменты. На четвёртые нарты пошли одеяла, меховые мешки и собачья еда, в качестве которой мы взяли с собой тюленье мясо.

— Еды мало, — недовольно заметил Паншин, закрепляя ящики на своих нартах. — На три дня, не больше.

— Этого достаточно, — отрезал я. — Наша задача — найти и вернуться, а не устраивать пикник. Главное скорость, перегружать нарты нельзя, собакам и так нелегко придаться. В крайнем случае пару дней поголодаем на обратном пути, ничего страшного.

Собаки, чуя состояние своих каюров, возбуждённо тянули поводки. Инуиты, привычно переговариваясь короткими выкриками, проверяли сбрую и лапы животных. Мороз крепчал, дыхание псов тут же превращалось в густой пар, который мгновенно замерзал инеем на шерсти.

— Нарты готовы — ко мне подошел Тупун. — Можем идти начальник.

Я оглядел людей — лица суровые, упрямые, побледневшие от мороза. Никто не улыбался, но и страха не показывал. Ричард поправил очки и одобряюще кивнул мне. Парни готовы, да и я тоже, тяни не тяни, а идти надо.

— Ну что же — сказал я, — Присядем на дорожку!

Все полярники как один уронили пятые точки на свои нарты. В приметы на полюсе верят все, и в бога тоже, даже атеисты. Если есть шанс получить хоть малейшую помощь, даже от потусторонних сил, настоящий полярник им всегда воспользуется.

— Выходим. — я встал и натянул на голову капюшон — С богом господа!

Мы опустили головы, пригнулись к земле и повели собак вперёд. Флажки на первых нартах дрожали и хлопали, и в тот момент я впервые отчётливо почувствовал: нас ждёт не просто трудный путь, а гонка со временем и самой смертью.

Первые часы пути дались тяжело. Как только мы вышли из защищённой бухты, ветер ударил с новой силой, и снег мгновенно превратился в сплошную белую стену. Горизонт исчез, линии льда и неба, и так едва различимые в темноте окончательно слились, и казалось, что мы идём не по льду, а внутри какой-то белой пустоты. Термометр, закрепленный на моих нартах показывал почти небывалые для севера минус пятьдесят три градуса…

Собаки, тянули упряжки уверенно, но слишком быстро уставали: снег был рыхлый, местами глубокий, приходилось тормозить, чтобы они не надорвались. Мы двигались короткими переходами: двадцать минут в пути — и остановка. Каждый раз на привале двое быстро складывали из снега пирамиду в человеческий рост, втыкали сверху длинный шест с флажком. Так мы оставляли за собой цепочку меток — единственную нить, способную вывести нас обратно.

Свет керосиновых ламп, как я и предполагал, был бесполезен: пламя то и дело тухло от порывов ветра, даже несмотря на защитное стекло, а если и горело, то освещало лишь снежный вихрь прямо перед лицом. Ориентироваться приходилось почти на ощупь — по компасу, по направлению ветра и редким разрывам в облаках, когда в небе показывались звезды и луна.

— Тормози! — закричал Паншин, и я увидел перед его нартами торос — нагромождение ледяных глыб, метра в три высотой. Пришлось всем вместе выпрягать собак, подтаскивать их в сторону и перетаскивать нагруженные сани через ледяные валуны. Дышали хрипло, пар клубами падал на мех и замерзал инеем. Наши бороды быстро превратились в сосульки.

Через три часа пути я понял — усталость и лютый холод начинают бить по людям. Руки сводило от мороза, дыхание стало тяжёлым, собаки покрылись ледяными панцирями, от тающего и тут же снова замерзающего на шерсти снега. Я поднял руку, останавливая изможденных спасателей.

— Привал! Осматриваемся и ставим палатку! — крикнул я. — Греемся полчаса, пьем чай и снова выходим. Нужно осмотреть собак и очистить их ото льда!

Преодолевая порывы ветра, мы быстро вбили колья в лёд, натянули брезент, и в небольшой палатке зажгли примус. Котёл быстро наполнили снегом, и в воздухе появился долгожданный запах пара и горячей воды. Пока топилась и кипятилась вода, мы занялись измученными псами. Еще через десять минут мы уже сидели в гремящем от метели и мороза хлипком укрытии и жадно пили кипяток с сухарями.

Сидя в палатке, я смотрел на усталые лица своих товарищей и думал: если нам уже так тяжело здесь, когда мы только вышли, то что же ждёт впереди?

Мы сидели плечом к плечу, слушая, как порывы ветра бьют по брезенту и стонут в растяжках палатки. Котёл тихо булькал, и каждая кружка кипятка казалась подарком, за который можно было бы душу продать.

Паншин молчал, хмуро уставившись в огонёк примуса. От его былого энтузиазма ни осталось и следа. Тупун аккуратно резал на полосы заледенелый кусок тюленей шкуры, распуская его на тонкие ремни и шепча что-то на своём языке. Может молитвы, а может и проклятия в мой адрес. Ричард по привычке делал записи в походный блокнот простым карандашом.

— Долго мы так не протянем, — наконец сказал Паншин, не поднимая глаз. — Если место катастрофы дальше, чем мы думаем, то сами превратимся в такие же обледенелые трупы, как они. И я с трудом могу определить направление движения Иссидор, от меня почти никакого толку нет. Если бы не компас, мы бы наверняка ходили кругами…

— Знаю, — ответил я спокойно. — Я тебя об этом предупреждал Игорь. И тем не менее у нас нет выбора. Мы должны идти дальше.

Снаружи ударил особенно сильный порыв, палатка прогнулась и едва не легла на нас. Я сжал кулаки. Идем мы дальше или нет, не обсуждается, оставалось лишь решить: ждать ли, пока метель хоть немного стихнет, или двигаться вперёд, рискуя всем.

Глава 20

Наше возвращение на зимовье в Китовую бухту превратилось в гонку на перегонки со смертью. Семь дней адского похода по льдам на лютом морозе и почти в кромешной темноте не дали положительного результата, выживших мы так, и не нашли. Зато нашли горы трупов, брошенного имущества и снаряжения. Из более чем трех сотен членов экипажа и пассажиров «Полярной звезды», мы нашли двадцать семь тел, и ни одно из них не принадлежало цесаревичу или великому князю.

Что бы я не говорил, и как бы скептически не относился, но все находки в этом походе мы сделали только благодаря собакам. Если бы не они, мы прошли бы мимо большинства тел и предметов, которые лежали на льду. Идти по следу собаки не могли, однако легко чуяли незнакомый запах, едва оказывались рядом. Они поворачивали в ту сторону морды, лаяли, тяжело вдыхали воздух, и мы незамедлительно реагировали.

Первое тело мы нашли почти сразу, на второй день похода — неподалёку от места нашей ночёвки, среди обгоревших ящиков. Очевидно тут разбивали лагерь выжившие, и ящики использовали в качестве топлива, чтобы согреться. Мороз давно сделал своё дело: матрос лежал в странной, неестественной позе, словно хотел схватиться за обломок мачты, но застыл в этом движении навеки. Снег уже почти укрыл его, и только синяя, заиндевелая форменка выглядывала из сугроба. Очевидно спутники погибшего парня сняли с него всю теплую одежду после его гибели. Надеюсь, что после гибели… Мы молча откинули капюшоны, и лишь тяжёлое дыхание да завывание ветра сопровождало короткую молитву.

Дальше находки становились всё тяжелее. Тут — перевёрнутые самодельные нарты, разбросанные продукты, порванный тент. Чуть дальше — выброшенный на лёд мешок с углем, пробитая бочка, в которой когда-то очевидно был керосин. В одном месте мы наткнулись на связку инструментов — топор, лопаты, кирка. Казалось, люди бросали всё, что мешало идти быстрее.

Самое страшное было, когда мы вышли на небольшое возвышение, а точнее на заметенный снегом торос, где снег был усыпан мелкими предметами — пуговицами, обрывками ткани, медными гильзами. Здесь лежали ещё двое. Один застыл на спине, широко раскрытыми глазами глядя в пустое небо, в его руке была винтовка с открытым затвором, другой, словно пытаясь доползти до товарища, протянул руку вперёд. Мертвецы были поразительно похожи друг на друга, очевидно они были родными братьями. Они шли к спасению вместе, вместе и погибли, отчаянно пытаясь подать сигнал о помощи выстрелами в воздух. Мы накрыли их шинелями, чтобы хоть немного скрыть обезображенные лица.

Мы шли дальше, и каждый найденный предмет — кружка, выцветший носовой платок, разорванная книга, заиндевелый ремень — говорил громче любых слов о том, в каком отчаянии находились эти люди. Было чувство, что мы идём по дороге смерти, где каждый шаг — чья-то последняя надежда, оставленная в снегу.

Чем дальше мы уходили от берега, тем сильнее сжималось сердце. На краю затянутой молодым льдом полыньи, мы наткнулись на тело в роскошном, но изорванном меховом тулупе. Лицо было искажено — не столько смертью, сколько мукой последних часов. Этот офицер не стал дожидаться своей кончины, он сам застрелился. Рядом валялся револьвер, а чуть дальше — серебряная фляга. По золотым пуговицам и шитью мы поняли, что это один из княжеских приближённых. Паншин долго стоял над ним молча, стиснув зубы, и лишь потом коротко сказал:

— Они были совсем близко к берегу… но не дотянули.

Чуть дальше дорогу преградили обломки очередных саней. Под ними, словно пытаясь использовать их в качестве укрытия, лежал молодой человек в дорогой шинели. На груди — крест с бриллиантами, рядом — раздавленный бинокль. По повязке на рукаве и печатке на пальце мы сразу узнали: это был один из офицеров личной охраны цесаревича.

И тут, будто подтверждая наши догадки, почти у меня под ногами блеснуло во тьме золото. Я наклонился — и поднял тяжёлый медальон с гербом Романовых. К нему была прикреплена оборванная цепочка. Снег вокруг был взрыт, словно здесь боролись за жизнь до самого конца. Я тут же приказал обыскать прилегающую местность и вскоре мы нашли вмерзшие в лед полыньи вторые сани. Очевидно кто-то здесь провалился под лед и не смог выбраться. Подтверждая мои догадки, Ричард вдруг вскрикнул и отшатнулся от находки, я подошел ближе, и тоже замер оцепенев от ужаса. За сани мертвой хваткой держалась рука, торчащая прямо изо льда! Человек остался под водой, но он до конца боролся за свою жизнь.

— Это же не может быть он⁈ — Паншин, не отрывая взгляд от страшной находки дернул меня за рукав.

— На рукав шинели посмотри — Я ткнул кнутом каюра в видневшийся изо льда предмет гардероба — Шинель морская, пуговицы простые, так что это не наш клиент. Хотя судя по всему тут шли офицеры из ближнего круга или сами Романовы. Если они провалились под лед, нам их никогда не найти.

Я немного постоял неподвижно, словно камень, обдумывая сложившуюся ситуацию, выхода не было, нужно было продолжать поиск.

— Мы должны идти дальше. Пока не найдём их самих.

И мы пошли, хотя каждому было ясно — живых впереди уже не будет…

Назад мы повернули только через два дня, и я считаю, что мы сделали больше, чем было в наших силах. Наше возвращение на зимовье, превратилось в мучительный рывок сквозь смерть. Мороз держался такой силы, что термометр, установленный на моих санях, показывал минус шестьдесят один градус. Пар от дыхания сразу превращался в ледяную корку на усах и бородах, ресницы смерзались так, что приходилось отрывать их пальцами. Стоило остановиться дольше чем на минуту — холод начинал подтачивать силы, и тело наливалось свинцом.

Собаки двигались с трудом, и, если ложились на снег, часть из них уже не поднималось: даже густой мех не спасал их от этой лютой стужи. Когда псов осталось всего двенадцать, мы бросили двое нарт, а собак на ночь стали загонять в палатку, забиваясь в неё как селедки в бочку. Кожаная упряжь скрипели и ломалась, приходилось каждые полчаса останавливаться и связывать узлы в местах разрывов, бить обухом топора по обледенелым постромкам, чтобы хоть немного их размягчить.

Люди шли молча. Никто уже не разговаривал, не жаловался, даже не ругался. Слова застывали на языке, превращаясь в острые кристаллы боли в горле. Мы все были заняты одним — дышать, переставлять ноги, тащить на себе груз покрытых ледяным панцирем мехов и собственную измученную плоть.

Каждую ночь мы проводили в муках. В такой лютый мороз нагреть палатку было практически невозможно, а на строительство иглу у нес попросту не оставалось сил. Сон не приносил отдыха — это был скорее провал в забытьё, из которого то и дело тебя вырывало неосторожное движение соседа или собачий вой.

Особенно тяжело стало на шестой день. Ветер поднялся, небо плотно затянуло тучами, и темнота сгущалась до такой степени, что различить в ней хоть что-то было вообще невозможно. Мы едва не потеряли дорогу к зимовью, и лишь благодаря ранее расставленным ориентирам, мы всё-таки продолжили путь в верном направлении. Я гнал всех вперед никого не жалея. Когда Паньшин вдруг обессилено опустился в сугроб, я не стал с ним разговаривать и просить подняться, а со всей злости ударил его кнутом каюра по лицу, оставляя кровавую полосу на щеке. Говорить я не мог, и он тоже, но мы поняли друг друга без слов, Игорь с трудом поднялся и пошел дальше.

Когда наконец вдалеке показались тусклые огни нашего лагеря, никто не крикнул от радости и не бросился вперёд. Мы шли молча, как тени, потому что в нас не осталось сил ни на радость, ни на слова.

Мы добрались до зимовья не людьми, а скорее ожившими мертвецами. Снег и лед облепили нас так, что лица были неразличимы. На мехах застыли целые пласты льда, бороды превратились в колючие сосульчатые маски. Выжившие собаки падали прямо там, где останавливались нарты, и встречающие нас товарищи, срезали с них упряжь, а потом на руках переносили в укрытие.

Никто не бросился к нам с вопросами — все и так всё поняли. Мы вернулись одни, и в ужасном состоянии, а значить выживших нет. Те, кто остался в зимовье, поддерживая нас под руки, завели в дом и помогали снять закоченевшие меха. В тишине было что-то страшнее любого крика.

Я упал на ближайшие нары у входа и некоторое время не мог даже пошевелиться — тело словно налилось камнем. Пальцы не сгибались, стянутые морозом губы не позволяли сказать и слова. Паншин сидел рядом, смотря на почерневшие ногти на левой руке, он отморозил несколько фаланг на пальцах. Ричард дрожал так сильно, что зубы стучали, но и он молчал. Только Тупуна не было с нами рядом, его сразу же увели инуиты к себе в жилище.

— Говорить можешь? — передо мной на корточки присел Арсений, заглядывая мне в лицо — Хоть что-то нашли?

— Живых нет — С трудом прохрипел я — Мы принесли с собой всё, что удалось собрать: кое какие личные вещи погибших. Всё это в нартах, под брезентом.

— Понятно… — Арсений встал — С твоего разрешения я гляну. Хорошо хоть сами вернулись живыми. Кстати из тех троих двое умерли тоже, так что из экипажа «Полярной звезды» выжил только один человек. Палубный матрос Максим Корякин, девятнадцати лет отроду. В рубашке парень родился, хоть и потерял пальцы на ногах, но зато живой.

Я просто равнодушно кивнул головой. Еще двое… После того, что мы видели и пережили, эти две смерти меня уже никак не трогали, тем более, что парни были мне не знакомы. Мы сами только что едва разминулись со старухой с косой. Арсений ушел, а мне в руки кто-то сунул исходящую паром кружку с чаем.

— Спасибо командир — сиплый голос Игоря Паншина отвлек меня от мрачных мыслей — Век не забуду! Если бы не ты…

— Кушайте, не обляпайтесь… — Прошептал я в ответ, уже практически вырубаясь. В тепле меня неодолимо клонило в сон.

Проснулся я только глубокой ночью на своих нарах, и переодетый в чистую одежду. Проснулся от жара, и от того, что мне зверски хотелось пить и есть. Желудок буквально сводило от голода. В зимовье было тихо, только потрескивание огня в печи создавало уютную атмосферу. Самое главное, я не слышал жалобного воя собак и завывания ветра, что в течении семи суток не давали мне спать.

Почти все полярники лежали в своих кроватях и только за столом, при свете тусклого ночника сидели трое: Арсений, Чарли и Игорь Паншин. Левая рука Игоря была перебинтована, очевидно Галицкий успел сделать ему операцию. Перед ними лежали наши находки: медальон с гербом Романовых, изломанный бинокль, револьвер княжеского офицера, личные документы и вещи тех погибших, у которых они оказались с собой. С каждого трупа мы старались брать хоть что-то, что могло бы помочь в их идентификации и опознании.

— Что будем говорить? — тихо спросил Паншин у Арсения. — Правду? Мы не нашли цесаревича и князя, но и выжить там никто бы не смог. Если бы не командир и Тупун, и мы бы не вернулись, а ведь мы в отличии от пострадавших и подготовлены были лучше, и снаряжение нужное имели, да и собаки у нас были. Без сомнения, там все мертвы.

— Скажем то, что видели, — Вместо Арсения ответил я, садясь на нарах. — Без всяких догадок. Мы нашли двадцать семь тел. Мы нашли следы их окружения. А их самих — нет. Это всё, что можно сказать.

Спасательная экспедиция дорого встала нашей команде. Из сорока собак, что мы брали с собой в поход, в живых осталось всего восемь голов. Из тех двенадцати, что дошли до зимовья, еще четверо псов так и не смогли оправиться от последствий похода и умерли в течении двух дней после возвращения. Мы потеряли двое нарт со всей упряжью, гору продовольствия для людей и собак, сожгли несколько десятков литров дефицитного керосина и спирта. Но самое главное, из строя на долго вышел Игорь Паньшин, а Ричард и я хоть и сохранили в целости все свои конечности, но тоже получили довольно сильные обморожения. Теперь, вместо тренировок и слёживания полюсной партии, я вынужден был лежать в постели восстанавливаться от последствий безнадежной спасательной операции.

Дни после возвращения тянулись вязко, как густой кисель. Лагерь жил своей жизнью, но прежнего беззаботного настроения уже ни у кого не было. Тела погибших матросов мы похоронили на берегу, сложив каменные насыпи над их гробами. Закапать в каменистый грунт мертвецов было невозможно. Теперь каждый раз выходя из зимовья мы видели эти два каменных холма и кресты над ними, в «Зимовье Александровское» появилось своё личное кладбище.

Привезенные нами из спасательного похода вещи мы тщательно упаковали и заколотили в ящики. Каждая личная вещь, каждый документ, каждая обрывочная деталь стала доказательством того, что экипаж «Полярной звезды» погиб без остатка. Теперь на нас лежала обязанность донести это до России.

Матрос Корякин быстро шел на поправку. Он был ещё мальчишкой — кожа натянута на кости, глаза огромные, как у загнанного зверька. Он как будто вычеркнул из памяти все ужасы, что с ним приключились с момента гибели императорской яхты, старался о них не говорить, а если кто-то спрашивал, то Максим быстро переводил разговор на другую тему. Лишь однажды он проговорился мне и Галицкому, когда ему делали перевязку и возникла необходимость повторно почистить рану. Мы ему дали в качестве обезболивающего стакан спирта.

— Я держался… до конца. Но всё зря… Я в ад попаду! — шептал он в пьяном бреду — Я не хотел его есть, честно! Меня Кирилл Петрович заставил! Он офицер, я не мог его ослушаться! Он сам Борьку на куски порезал, когда он дышать перестал, и нам мясо раздал! А сам не ел и умер! Это его бог наказал!

— О чём это он⁈ — Галицкий поднял на меня ошарашенное лицо — Это то, о чём я думаю⁈

— Никому ни слова Семён! — Я вытер рукавом медицинского халата, вспотевший лоб — Молчи об этом, иначе зря мы парня спасаем. Его или в дурку упекут, или со свету сживут! Не наливать ему больше, даже по праздникам, это мой приказ!

— Но это же каннибализм! — Семён с отвращением посмотрел на матроса.

— Чего там было, мы с тобой не знаем. И не знаем, как сами бы себя повели в такой ситуации! Скажешь кому, моим врагом на всю жизнь станешь! — Я тяжёлым взглядом уставился на Галицкого — Он выполнял приказ офицер, и этот штурман, Кирилл Петрович, всё сделал правильно! У них не было провизии, и он нашел выход из ситуации, почти сберег вверенную ему команду, хотя сам и погиб! В конце концов мясо, оно, что человеческое, что собачье, всё равно мясом остаётся. Не то, чтобы я это одобрял, но и не осуждаю. Бог всех рассудит, а мы судить права не имеем! Судьба этого парня в наших с тобой руках, и мы с тобой оба врачи, считай, что жизнь ему своим молчанием спасаем. Помнишь главное правило медицины? Не навреди!

Галицкий промолчал, я тоже держал язык за зубами. Психологическая атмосфера в команде после вести о гибели «Полярной звезды» и её экипажа и так была напряженная, не хватало ещё «обрадовать» всех новостью, что среди нас поселился людоед. Сам Максим тоже не мог вспомнить о чём болтал во время операции, и я не стал расспрашивать его о подробностях. Я смотрел на оставшихся людей и понимал: экспедиция теперь держится только на воле этих парней. Если сломаемся мы, сломается всё.

— Мы обязаны завершить задуманное, — сказал я однажды, когда разговор зашёл о потерях. — Иначе всё это будет напрасно: их смерть, наши муки, наша кровь. Южный полюс ждёт. Весной мы выйдем в поход, как и планировали!

Глава 21

Только в конце сентября 1895 года в Китовой бухте появились первые признаки весны. Температура воздуха поднялась до минус двадцати пяти градусов и ураганные ветры, что всю зиму испытывали на прочность наше зимовье, немного утихли. Мы были готовы к выходу уже давно, ожидая только подходящей погоды, и двадцать девятого сентября наконец-то мы отправились к цели нашего путешествия. Будь моя воля, я отложил бы поход ещё на месяц, однако висящие над моей головой как лезвие гильотины призраки двух конкурирующих экспедиций заставляли торопиться и рисковать.

Всю полярную зиму шла интенсивная подготовка к походу. С учетом опыта спасательной экспедиции были перешиты меховые костюмы и спальные мешки. Вес саней был уменьшен до тридцати килограмм. Несмотря на то, что мы планировали, как и при походе на Северный полюс строить иглу, нами были сшиты две аварийные палатки. При подъёме на ледник, при выходе на полярное плато, нам вряд ли удастся строить снежные укрытия.

Для лучшего рассеивания солнечного света в полярный день эти палатки были снабжены внешней оболочкой из алой ткани. Провиант включал всего пять видов продуктов: свежее мясо (мороженая тюленина), парашок какао с сухим молоком с примесью сахара, шоколад, пеммикан и галеты. Для собак был взят с собой собачий пеммикан, который мы тщательно хранили всю зиму, и он также должен был служить аварийным рационом для людей. Всю зиму я занимался укладкой провианта, чтобы не тратить время на его распаковку и взвешивание в пути. В каждый продовольственный ящик укладывалось послойно: пеммикан, галеты и шоколад, таким образом, чтобы дневной рацион каждого дня оказывался в легком доступе. Энергетическая ценность дневного рациона, по моим расчётам составляла пять тысяч килокалорий, что должно было хватить нам с лихвой.

В полюсную партию, входили пять человек: я, как начальник экспедиции, Ричард Гросс, Фрол Куницкий, Аресний Фомин и Тупун. Игорь Паншин так и не смог до конца восстановиться после зимнего похода, и его пришлось исключить из основного состава.

С собой у нас были пятеро нарт и пятьдесят пять самых крепких собак. Все собаки, которые должны были идти на полюс уже с середины зимы были тщательно подобраны и поделены по упряжкам. Собак мы подбирали так, чтобы они не враждовали друг с другом и содержали их отдельно, чтобы псы смогли установить иерархию в своей маленькой своре. При этом, по совету Тупуна, за каждой упряжкой ухаживал только тот каюр, который её поведёт к полюсу.

Оставшиеся члены команды тоже не должны были сидеть без дела. Чарли Гросс, спасенный зимой матрос Корякин и два инуита оставались смотрителями станции, и в их обязанности входило поддержание её в надлежащем состоянии на случай повторной зимовки, охота, а также наблюдение за научными приборами. Паньшин, Скворцов, Галицкий и оставшиеся два инуита должны были выйти в повторную экспедицию на лед, для поиска останков экипажа «Полярной звезды», и попутно проводить картографирование местности. Они должны были нанести на карту Китовую бухту с её ближайшими окрестностями, а также пройти как можно дальше по леднику Росса и провести там исследования, насколько позволят время и обстоятельства.

Вторая спасательная экспедиция отправлялась в поход на трех нартах и имела при себе тридцать шесть собак. С собой команда брала два разборных каяка, которые в случае необходимости можно было использовать как сани для транспортировки пострадавших и груза.

Игорь Паншин стал старшим в этом отряде. Лишившись четырех фаланг на пальцах левой кисти, он очень переживал, что не сможет пойти со мной в поход, однако он хорошо понимал важность поставленной перед ним задачи. Между тем, эта команда из пяти человек тоже была не плохо подготовлена: штурман, участвовавший в зимнем походе и знающий направление движения; врач, на случай если выживших каким-то чудом всё же удастся найти; опытный моряк и чемпион по гонкам на шлюпках, если команде придется использовать разборные каяки; ну и два привыкших к выживанию на севере эскимоса.

Выходить наши партии должны были одновременно. Паншину предстояло пройти часть пути вместе с нами, пополнить дополнительным продовольствием несколько уже готовых складов, а потом вернуться на зимовье, доснарядить сани, и уйти уже в свой поход.

Опять сверкали вспышки магния, и мы уже привычно прощались с товарищами. Стоя возле моих нарт, над которыми развивался Российский флаг, я позировал для фотосессии, а мыслями был уже в походе. Я помнил об Антарктиде из прошлой жизни не так уж и много, но то что я знал, должно было нам помочь выиграть полярную гонку, по крайней мере я на это надеялся. Я примерно знал, что ждет нас впереди. В отличии от наших конкурентов, и я всерьёз рассчитывал на победу. Англичанам и норвежцам идти почти на сто километров дальше, чем нам, мы лучше оснащены и более опытны, у нас почти в два раз больше собак чем у Нансена, и ровно на пятьдесят пять больше чем у Адамса. Мы должны выиграть, иначе… Иначе сотни российских моряков погибли зря! Конечно, я не виновен в их гибели, они все умерли из-за амбиций великого князя, однако мертвый сраму неймёт, с него не спросить. Я единственный выживший из руководителей экспедиции, мне за всё и ответ держать придётся. Кто-то же должен быть виноват, как у нас принято. А если я ещё и на полюс первым не попаду… О последствиях не хотелось и думать.

— Ну всё братва, по коням! — Увидев, что прощание затянулось, я решил поторопить парней — Каждая минута на счету, так что хватит на кулак сопли мотать, выдвигаемся!

Колонна из восьми нарт бодро двинулась по уже привычному маршруту, который был проложен до восемьдесят третьего градуса южной широты.

Первые дни похода мы шли без особых неожиданностей. Собаки были свежие, упряжки слушались своих каюров, а груз, тщательно распределённый по нартам, не создавал лишних проблем. Дорога до заложенных складов уже была разведана весной, и мы двигались уверенно, пользуясь снежными пирамидами, которые оставили заранее. Наши бывшие стоянки сильно замело зимой, уничтожив иглу и погребя под тоннами снега гурии, только флаги торчали из сугробов, однако нам этого вполне хватало для ориентирования на местности.

К вечеру третьего дня колонна растянулась: полюсная партия шла впереди, а санные Паншина немного отставали. Но это и планировалось — после восьмидесятого градуса он должен был развернуться. На каждом градусе, после каждых пройденных ста километров я делал примерно одинаковую запись в журнале: «Склад пополнен, потерь, обмороженных, заболевших и отставших нет, собаки бодры».

Ночёвки проходили без происшествий. Там, где снег позволял, мы ставили иглу, где попадался лед, или слой снега был недостаточно толстым, нас выручали палатки. На привалах ели пеммикан с горячим какао, а собакам сразу выдавали по куску их рациона — если задержаться, они начинали грызть упряжь.

Погода пока держалась терпимая, если не считать пронизывающего ветра. Солнце не грело, но хотя бы давало свет, и это облегчало навигацию. Ландшафт почти не менялся: белая равнина, редкие трещины во льду, да горизонт, будто вырезанный ножом.

Когда на пятый день Паншин со своим отрядом повернул обратно, стало заметно тише. Мы попрощались, пожелали друг другу удачи, помахали руками, и уже через несколько минут нарты Игоря исчезли в снежной дымке. Теперь нас оставалось пятеро, и впереди лежала дорога, о которой никто из нас толком ничего не знал.

После прощания с отрядом Паншина дорога пошла тяжелее. Там, где весной мы быстро проходили по тропе, оставленной санями, теперь царила белая пустота. Все следы заметены, все ориентиры едва угадывались. Мы двигались почти наугад, сверяясь только с компасом и снежными пирамидами, которые чудом уцелели.

Вскоре снег внезапно стал рыхлым, собаки начали проваливаться, и скорость упала вдвое. Тупун первым заметил, что впереди скрывается система трещин — невидимых, пока на них не наступишь. Каким образом инуит распознал их под слоем снега, для меня так и осталось загадкой.

Пришлось искать обход. На это ушло несколько часов, но лучше потерять время, чем людей или собак. Вечером в палатке мы сидели молча, каждый в своих мыслях. Арсений, ковыряясь в блокноте, записывал координаты и зарисовывал схему трещин. Гросс спорил с Куницким о том, стоит ли нам экономить пеммикан для собак. Тупун же лишь хмуро смотрел в сторону, ремонтируя очередную порванную упряжь.

Каждый день начинался одинаково. В четыре утра я будил всех, разжигали примус, дежурный варил какао и резал тюленину. На людей шёл пеммикан и галеты, иногда шоколад — «для поднятия духа». Собаки же утром оставались голодными, они получали свой рацион только один раз в день, вечером, перед ночной стоянкой. Палатки складывались за двадцать минут, и сразу после этого мы ставили отметку — гурий с флагом. Это было правилом: «нет отметки — нет пути». В случае непогоды они могли стать единственным спасительным ориентиром. Вечером повторялась та же рутина: палатки, ужин, ремонт.

Собаки, несмотря на усталость, держались. Пару раз случались драки — тогда каюры просто подходил, хватал виновного за загривок и швырял в снег, для верности добавляя пару ударов кнутом. После этого дисциплина быстро восстанавливалась.

Достигнув крайнего склада, перед выходом в неизвестную местность, мы сделали днёвку для отдыха людей и собак и для ремонта снаряжения. Тут, на восемьдесят третьем градусе южной широты заканчивался разведанный маршрут. Погода стояла тихая, безветренная, и впередилежащая местность терялась в густом тумане.

— А не плохо мы пока идём, командир! — Мы только что закончили с инуитом осматривать собак, и сейчас я присел отдохнуть рядом с Фоминым, который чинил упряжь своих нарт — Быстро!

— Это ненадолго дружище — Я бездумно уставился в хмурое небо — Впереди подъем на полярное плато, и его надо ещё найти. Предстоит подъем на высоту в несколько километров, а это будет совсем не просто. Нам бы эту преграду преодолеть, и считай останется прямая дорога к полюсу.

— Да? — Арсений оторвался от разложенных на снегу ремней, и пристально посмотрел на меня — Давно тебя хотел спросить, откуда ты всё это знаешь? До нас тут никто не был.

— Блин! Спалил ты меня начальник! Сдаюсь! — Попытался я перевести разговор в шутку, подняв руки в верх — Я шпион местных пингвинов, внедрен в российскую разведку по заданию их руководства, чтобы выведать планы людей по поводу геноцида поголовья ходячих птиц! Заметь, у них есть повод беспокоиться, между прочим, за одну зиму мы их штук пятьсот уничтожили!

— Балабол! — Покачал головой Арсений — А если честно?

— А если честно, то пока вы тут возитесь, я смотрю не только себе под ноги, но и вперед — Начал выкручиваться я — В просветах тумана видна горная гряда!

— И? — Арсений и не думал от меня отставать.

— И… — Я немного подумал, а потом выдал свою версию, моих знаний — Эти горы тянутся с запада на восток, от моря Росса, и наверняка до моря Уэдделла деля Антарктиду на Западную и Восточную. Ледник Росса, по которому мы идем, и другие крупные ледники как раз «спускаются» с полярного плато сквозь хребты этих гор. То есть фактически плато плавно поднимается от побережья моря Росса, упираясь в горы, а через перевалы и ледники можно попасть на плато из прибрежных районов. Горы образуют естественную границу, барьер, снег и лед там накапливается, не исчезая естественным способом. Там просто должен быть огромный шельфовый ледник, от которого питаются все остальные! Как видишь Арсений, просто всё, и никаких интриг с секретами. Голова полярнику вообще-то нужна чтобы ей думать, а не только в неё есть!

— Да? Так просто? А я-то думал… — Арсений восхищенно присвистнул.

— Чего ты думал? Что я инопланетный пришелец, или из будущего сюда перенёсся? И чего только с людьми профессия делает⁈ Всех подозреваем, всех допрашиваем, пытаемся разоблачить и на крючке взять. Тфу на тебя, разведчик хренов!

Я махнул рукой, не желая продолжать этот спор. Упрямый Арсений всегда норовил вытянуть из меня объяснения, а мне вовсе не улыбалось выкладывать всё, что крутилось у меня в голове. К тому же впереди была куда более важная задача — действительно найти этот самый выход на плато.

На следующий день мы снялись с места и осторожно двинулись в туман. Через каждые несколько километров, мы останавливались, возводя снежные гурии, в которые втыкали шесты с черными флагами, обозначая таким образом пройденный путь. Эти пирамиды хорошо себя зарекомендовали, и мы собирались и дальше помечать ими свой маршрут. Собаки нервничали, часто останавливались, нюхали воздух и рыли лапами снег, словно чуяли скрытые трещины. Тупун шагал первым, проверяя путь шестом. Он шёл молча, сосредоточенно, и только иногда кивал, если лёд казался крепким.

К обеду мы упёрлись в нагромождение ледяных глыб. Нартам пришлось делать крюк, а потом и разгружать часть груза, чтобы перетащить его по ледяному склону. Работа заняла почти полдня, и когда наконец удалось вывести сани на ровное место, я отметил в журнале: «Трудности подъёма начались. Скорость движения упала почти вдвое».

Вечером мы поставили палатки прямо на ледяной гряде. Ветер, который поднялся в середине дня не утихал, и красная ткань трепыхалась так, что казалось, её вот-вот сорвёт. Собаки скулили, сбившись в кучу. Мы ели молча — усталость навалилась так, что слова казались лишними.

На третьи сутки путь пошёл вверх заметнее. Сквозь прорехи в тумане проступали тёмные скальные гребни — первые явные признаки гор. Теперь всё зависело от того, найдём ли мы перевал или ледник, по которому удастся подняться. Ошибись с выбором — и можно потерять не только время, но и половину собак.

Даже этот небольшой подъём оказался мучительным. Лёд шёл уступами, с нарт снова приходилось снимать половину груза, тащить наверх, а потом возвращаться за остальным. Иногда за день мы проходили всего несколько километров.

Однажды на короткое время выглянуло солнце, и в этом окне мы впервые воочию, в полной красе увидели трансантарктические горы, к которым шли сквозь туман.

Арсений нанес их на карту, самые высокие вершины получили названия погибшего князя и цесаревича. Фомин сам вписал имена пиков, с моего молчаливого одобрения, сделай мы иначе, и нас никто бы не понял… Пики поменьше получили имена в честь членов нашей команды.

— Командир, — негромко сказал Фрол, показывая вперёд, — похоже, там просвет. Лёд ровный, с виду без трещин. Может, это и есть дорога наверх?

Я прищурился, пытаясь разглядеть сквозь белёсую пелену. Действительно, впереди светлела полоса, уходящая вверх плавным уклоном. Однако было ещё далеко, и подробностей было не разобрать, возможно и этот путь не проходим.

— Скоро проверим, — ответил я. — Если повезёт, это наш подъём на плато.

К концу октября, после почти месяца мучений, мы выбрались на ровный ледяной склон, уходящий вверх под углом не больше десяти градусов. Собаки шли легче, трещин почти не было. Мы сделали днёвку, привели в порядок сани и отметили на карте новое положение: восемьдесят пятый градус южной широты. В этот день снова выглянуло солнце и по-настоящему показались вершины хребта, пересекающего Антарктиду — тёмные скалы, над которыми клубились облака.

На следующий день мы подошли к самому краю шельфового ледника. Перед нами открылась широкая ледяная дорога — возможно, именно она и должна была вывести нас на Полярное плато.

Мы стояли, молчали, глядя на это пространство. До Южного полюса оставалось чуть больше пятисот километров.

Глава 22

У подножья перевала мы заложили очередной продовольственный склад. В последний рывок к полюсу я решил идти почти налегке. Двое нарт оставались внизу, на остальные мы погрузили провианта из расчёта на шестьдесят дней пути. Собачьего же пеммикана мы взяли с собой минимум. Пришло время осуществить самую неприятную и эмоциональную часть плана — забой собак. Взять с собой всех животных на перевал и плато, значило бы обречь их на голод и мучения.

Собаки были нашими верными помощниками в пути. И мы и норвежцы сделали правильный выбор. Преимущество собачьих упряжек перед другими средствами передвижения, перед теми же маньчжурскими пони, было налицо. В отличие от пони они питались не громоздким фуражом, а компактным концентратом. В попавшуюся на пути трещину срывались лишь первые собаки, а не все сразу. Собачье давление на покрытую снегом поверхность было вчетверо меньше, чем у пони, к тому же провалившихся под лед удерживала упряжь. Ну и конечно, они вполне стойко переносили пургу, привычную в их среде обитания. Единственным недостатком можно было считать лишь любовь ездовых псов повыть — хором и по любому поводу.

Безусловно, собаки гибли и по пути к плато. К моменту нашего выхода к перевалу у нас оставалось всего сорок девять собак. Часть умерло от усталости, других нам пришлось убить самим. В середине пути Тупун пристрелил трех беременных сук, хотя те, как бы догадываясь о своей участи, тянули упряжь с удвоенной силой. И вот теперь, перед горной цепью их участь должны были разделить ещё девятнадцать псов. Этот склад, у подножья ледника я назвал «Бойней». Склад предстояло затарить собачим мясом…

Собак было жалко до слёз. Они не ждали предательства от людей, самоотверженно выполняя свою работу. Они съедали лишь по брикету пеммикана в день и не нуждались ни в воде, ни в крове. Работали они много, охотно и хорошо, а на ночлегах, в том самом зимнем спасательном походе, согревали двуногих товарищей по путешествию теплом своих тел и подставляли нам свои бока как подушки. При каждой остановке для отдыха запыхавшиеся собаки весело катались по снегу, зарывали в него носы, чтобы ощутить прохладу. Если им давали время, они начинали устраивать себе удобное ложе и укладывались спать. По сигналу «Подъем!» сразу вскакивали, рычали друг на друга, но постромки не позволяли им драться. Их силы и бодрость изумительно быстро восстановились, а ведь буквально только вчера они ещё бежали с трудом, понурившись и поджав хвосты. Стоило им увидеть своего каюра, как они задрали хвосты трубой и преданно ими махали. И вот теперь нам предстояло их убить.

Это было очень тяжело… Но сделать это было необходимо. Я сто раз воздал хвалу всевышнему, что мой верный Маньяк не оказался в этом походе. Старый пес не выдержал бы пути, и его участь была бы предрешена. Маньяк остался в Гренландии, и, хотя судьба его мне неизвестна, но по крайней мере мне не придётся решать его участь самому. Я — человек не особенно чувствительный, но признаюсь, что на забой собак я согласился скрепя сердцем. Каждый каюр должен был сам разобраться с обреченными.

— Не могу! — Фрол стоял, нацелив револьвер на вожака своей упряжки, который последние два дня хромал, порезав лапу о снежный наст, и никак не мог решиться на выстрел — Может ты сам, Иссидор? Это же Ямал, я с ним больше года, он мне как родной стал!

— А я могу⁈ На чужом горбу решил в рай въехать? Мы типа мясники, а ты святой звездострадалец⁈ — Я стоял рядом, и перезаряжал дрожащими руками револьвер, у меня под ногами лежало пять собачьих тел — Хочешь вожака своего спасти, пожалуйста. Бери хер в ладошку, и в путь дорожку! Вместе с ним звиздуйте на зимовье! Не выстрелишь — дальше не пойдёшь с нами, мне такие засранцы в команде не нужны!

Куницкий выстрелил. Через три часа разделанные на части туши собак были заложены в склад, и мы начали подъём по перевалу. В моем походном календаре я отметил дату, сегодня было первое ноября 1895 года.

От перевала веяло холодом, каким-то особым — не простым зимним морозом, а ледяным дыханием иного мира. Мы двинулись наверх, каждая упряжка нагружена до предела, люди молчаливы, сгорблены. Ветер гнал по склону облака снежной пыли, и дорога всё время казалась бесконечной лестницей в небо.

Снег скрипел под полозьями, склоны свистели сквозняками, собаки рвались вперёд, хотя и после «Бойни» их стало почти вдвое меньше. Оставшиеся, будто чувствуя, что и их может постичь та же участь, что и погибших товарищей, тянули с упрямой силой, захлёбываясь паром и сопением. Иногда, на особенно крутом подъёме, нарты соскальзывали в сторону, и тогда вся цепочка начинала буксовать — кто-то падал, кто-то подхватывал постромки, кто-то ругался сквозь зубы. Но никто не останавливался дольше, чем на минуту.

С каждым десятком шагов путь становился тяжелее. Казалось, что сам склон сопротивляется нам: снег проваливался, ледяные наста ломались под ногами, а порыв ветра то и дело норовил сдуть нас вместе с санями обратно вниз. Временами я чувствовал, что силы кончаются, что в груди уже не лёгкие, а раскалённые мехи, но оборачивался и видел за спиной — длинную, цепкую, измученную, но несломленную вереницу людей.

С каждым метром, что мы поднимались вверх, дышать становилось тяжелее. Гипоксия, физическое утомление, переохлаждение, обезвоживание организма, а проще говоря горная болезнь начинала мучать и людей, и собак.

В первый день подъёма мы прошли почти двадцать километров, а поднялись всего на семьсот метров. Наш путь был извилистым, как горная река, и невероятно сложным. Направление движения я не отслеживал, задачей было просто подняться на плато. Навигационные приборы сейчас были попросту бесполезны, вершина перевала, как и солнце по-прежнему скрывались в густом тумане. Однако я не боялся сбиться с пути, сейчас у нас была только одна дорога — наверх.Обсервацией мы займемся уже на древнем шельфовом леднике, если конечно на него поднимемся…

Во второй день подъёма мы двинулись в путь в четыре часа утра. Ночь почти не принесла отдыха, палатка гремела на ветру, примус чадил, и казалось, что сон не приходит вовсе. Люди ворочались, кашляли, пили тёплую воду, кто-то бормотал во сне. Но с первым сигналом «Подъём!» все поднялись без лишних слов. Мы знали: чем дольше будем задерживаться внизу, тем тяжелее потом.

Уже через час после выхода дыхание превратилось в мучение. Воздух был сухим и разреженным, каждый шаг требовал усилия, будто мы поднимали не только собственное тело, но и груз в несколько пудов на плечах. Собаки тоже чувствовали эту тяжесть: они не бежали, а шли, вытянув шеи и опустив уши, но всё равно тянули нарты с какой-то обреченной покорностью. Иногда приходилось останавливаться, чтобы помочь им руками вытолкнуть полозья из настов и трещин.

День тянулся мучительно долго. Казалось, мы топчемся на месте: шаг за шагом, час за часом, но вершина перевала не становилась ближе. Усталость вошла в мышцы, в голову, даже в кости. Подъёме на ледник оставлял у меня ощущение, будто каждый метр пути требует нашей крови…

К вечеру мы достигли ледяной террасы. За этот переход мы поднялись на тысячу семьсот метров, пройдя путь длинной в тридцать пять километров. Здесь ветер стих, но на нас обрушился другой враг — туман. Белая пелена скрыла всё: верх, низ, даже собственные следы. Мы разбили лагерь прямо среди серого марева. Снег был мокрым, тяжелым, палатка промерзла сразу. Собаки легли кучами, прижимаясь друг к другу. Люди ели молча, никто не решался поднять глаза. Усталость была такой, что даже слова казались лишним грузом.

На третий день мы пошли дальше. Высота давала о себе знать всё сильнее. Каждый шаг отзывался стуком в висках. Тупун кашлял не преставая, буквально захлебываясь этим кашлем, ему приходилось тяжелее всего. У других отнимались пальцы рук, у Арсения один раз помутилось сознание, и он едва не сорвался в трещину. Но никто не жаловался. Мы были слишком близко к тому, ради чего шли.

— Как думаешь Сидор, долго нам ещё так вверх переть? — На очередном привале, когда мы повалились на нарты без сил, со мной рядом уселся Ричард, он единственный из нас казался не подверженным горной болезни, только бледное лицо выдавало то, что у него тоже гипоксия — Я не вижу вершины, и это меня сильно беспокоит. Ещё одни день пути Тупун и Арсений могут попросту не выдержать. Они задыхаются.

— Не знаю я, Ричард, сколько нам ещё идти, я так же, как и ты тут в первый раз — Прохрипел я, хватая ртом воздух, у меня никак не получалось отдышаться. — Поднимемся сегодня на сколько сможем и устроим днёвку или две, для акклиматизации. Тупун и Фомин должны дойти, они крепче, чем ты думаешь, да и выхода у них нет никакого.

Туман не рассеялся, и путь представлял собой бесконечное вязкое усилие. Сани тянули из последних сил. Иногда собака падала и не вставала. Тогда её отстёгивали, стреляли в голову, а тушу укладывали на и так неподъёмные сани. Дефицитным в центральной Антарктиде мясом мы разбрасываться не могли… Никто не говорил об этом вслух, но каждый понимал — внизу, на «Бойне», мы потеряли почти половину упряжек, а здесь теряем остатки.

На высоте две тысячи сто метров, найдя подходящее место, мы встали лагерем на долго. Здесь нам пришлось забить ещё четыре собаки, которые совсем выбились из сил. Убитые псы послужили пищей оставшимся. За этот короткий подъем мы потеряли семь собак, и теперь у нас их оставалось всего двадцать три.

Отдых с обильной пищей подкрепил собак и людей, симптомы горной болезни стали отступать. Мы задержались в лагере дольше, чем я рассчитывал. И хотя сердце рвалось вперёд, к цели, разум подсказывал — нужно дать людям и собакам время привыкнуть к новому, разряженному воздуху. Без акклиматизации мы бы просто сгорели, получив отёки легких, не пройдя и половины пути до плато.

Первые сутки отдыха прошли в вязкой апатии. Люди лежали, тяжело дыша, и даже разговоры велись шёпотом. Примусы работали безостановочно — мы старались топить побольше снега, чтобы обеспечить обезвоженные организмы водой. Сухой, морозный воздух вытягивал влагу из тела так, что губы трескались, а язык казался деревянным. Я настоял на обильном питании: тюленье мясо и жир, собачье мясо для псов, увеличенный паёк пеммикана. Организм требовал калорий, иначе горная болезнь раздавила бы нас.

На второй день стало немного легче. Симптомы горной болезни у большинства полярников начали отступать: дыхание ровнее, кашель тише, головная боль отпускала. Только Тупун ещё страдал — кашель не прекращался, и я боялся, что у него начнётся воспаление лёгких. Арсений понемногу оживал, хотя всё ещё оставался слабым. Собаки, наоборот, оправились быстрее. Получив мясо павших товарищей, они оживились, стали тянуться, возиться в снегу, словно забыли о прошлых лишениях. Их сила восстанавливалась на глазах, и это радовало: без них мы бы застряли здесь навсегда.

Мы устроили тренировочные, разведывательные выходы налегке — без нарт, только с альпенштоками. Поднимались на несколько сот метров выше, затем спускались в лагерь. Система, которую я вычитал у альпинистов, оказалась верна и для полярного пути: «поднимайся высоко — спи низко». Каждый такой рывок давался тяжело, но на третий день мы заметили явное облегчение. Даже Тупун, сумел подняться с нами и спуститься обратно.

На четвёртые сутки я дал команду свернуть лагерь. Впереди нас ждал край плато — ровное, бескрайнее, пугающе пустое пространство. Но теперь у меня не было сомнений: мы смогли перетерпеть первые удары высоты. Мы готовы были идти дальше.

Однако дальше команда встретилась с огромными трудностями. Впереди простирались зоны глубоких трещин на высоте больше трёх тысяч метров над уровнем моря и крутой ледник. Я сильно беспокоился, альпинистского оборудования, кроме нескольких веревок и альпенштоков у нас с собой не было. И тем не менее, после нескольких попыток найти подходящую дорогу к вершине, нам всё же удалось отыскать относительно пологий ледник для подъёма.

Температуры всё это время держались на уровне минус двадцати градусов по Цельсию при штормовых ветрах. Постоянный напор ветра приносили новые проблемы, наши лица были обморожены, у некоторых аж до кровавых язв на щеках.

Только к вечеру шестнадцатого дня мучительного подъёма склон начал выравниваться. Под ногами чувствовалась иная плотность снега — гладкая, сухая, словно утрамбованная веками ветров. Ветер стих, и туман начал редеть. Впереди простиралась белая пустыня, без конца и края. Она выглядела мёртвой, впрочем, она такой и была. На полярном плато Антарктиды животные отсутствуют, так как это место слишком суровое для жизни. Животный мир Антарктиды представлен в основном в прибрежной полосе материка и на прилегающих островах, где встречаются пингвины, тюлени, киты и морские птицы. На самом же ледниковом щите и плато, где постоянно снег и лед, из живых существ мы были первыми.

Мы стояли на краю плато, как на кромке суши, дальше которой — один только лёд и небо. Ветер стихал, и тишина звенела, будто в уши заткнули вату. Я дал команду: «Лагерь. Двое суток — чиним снарягу, отдыхаем!», без ремонта и восстановления сил дальше идти было глупо.

В неглубокой седловине за снежной грядой возвели иглу, чтобы обеспечить более надежную защиту от ветра. Собакам вырыли длинный лаз и бросили туда настил из ящиков, чтоб не лежали на голом льду. Первым делом — вода и жир. Примусы зашипели, пахнуло керосином и копотью. Пока снег таял в котлах, я прошёлся по людям: пальцы, носы, щёки — у половины лица в трещинах, у двоих — кровяные язвы. Выдал мазь (сало с камфарой), велел мазаться густо, поверх — марля и маска. Туман отступил, вовсю светило солнце, а значить надо подумать заранее о глазах — раздал всем очки со сменными фильтрами.

Вечером устроили разбор нарт. Сняли полозья, выправили «винтом» поведённые. На тёплых камнях (грели на примусе) выровняли планки, подшили новыми шурупами. Полозья натёрли смесью сала с парафином — скольжение сразу стало иным, «масляным». Резервы брезентовых чехлов пустили на заплаты, у Фомина рука золотая — игла мелькала, как у портнихи. Верёвки проверили узел за узлом, всё слабое — вон; петли на постромках сдвинули ближе к упряжи — тянуть легче.

Собакам — двойной паёк: мясо, жир, немного пеммикана для «вкуса». Ходовых вожаков оставили возле нарт на ночь — чтоб без драк и нервов отъелись и отоспались. Молчун, вожак моей упряжки с серой мордой, лежал, вытянув лапы, и смотрел на нас ясными глазами — как человек, всё понимающий, но не вмешивающийся. Я почесал его за ухом и впервые за много дней не ощутил щемящей вины: «Дотянем, старина. Должны».

Людям — горячее дважды. Суп из тюленины, чай крепкий, к чаю шоколад. Хлеба у нас нет, от постоянного перетаскивания и швыряния ящиков с провиантом галеты крошатся в пыль, зато сало есть, и это наше золото. Мы едим его большими кусками, сегодня — без ограничений.

— Так братва — Начал я, когда мы обедали — Слушайте график отдыха! Ночью сон — ровно восемь часов всем лежать, без разговоров и глупостей. Топим снег заранее — два котла «на утро», чтобы не было утреннего метания. Ремонт — только до команды «отбой», после — спать, иначе завтра будете как варёные. Всем всё ясно?

Ни у кого возражений не было, все уже еле стояли на ногах.

На рассвете второго дня занялись маркировкой дороги назад, надо было выставить вешки чтобы найти спуск с плато при возвращении. Отобрал четыре пустых керосиновых канистры, в крышки — по древку от запасных палок для лыж, на древках — полотнища из чёрного брезента, промасленные и присыпанные сажей. Снег здесь белый как смерть, и только чёрный виден за версту. На каждый флаг — снежная пирамида в рост человека, сверху — «шишка» из замёрзшего навоза собак — чтобы ветром не сдуло. Между вехами — расстояние прямой видимости, но не больше двух сотен метров. На главной пирамиде оставил записку в железной коробке: дата, состав партии, курс и расстояние на юг, остаток провианта и горючего. Подписал: «Волков. Полюс — по прямой». Смешно, конечно, писать «по прямой» там, где прямых линий не существует, но бумага любит уверенность.

Навигацию свёл к простому: ходовой компас и солнечный, потом проверил секстаном и теодолитом. Эти измерения я буду проводить ежедневно, заодно проверять одометром на нартах по пройденному расстоянию.

Ночью ветер вернулся, но иглу хорошо держало напор, впервые за несколько последних дней мы спали, не слыша его завывания. Внутри тепло по-походному — то есть не холодно.

Утро третьего дня я сам разбудил всех очень рано, нам оставался последний рывок к цели!

Глава 23

Полюса мы достигли двадцать восьмого ноября 1895 года и достигли его первыми! Последние десять дней пути до цели наш отряд шел вперед как единый слаженный механизм и подгонять никого было не надо.

На Полярном плато стояла удивительно безветренная и солнечная погода. Антарктика как будто сжалилась над нами, посчитав что уже достаточно испытала нашу силу и волю. Мы шли спокойно, шаг за шагом, не торопясь и не задерживаясь. Нарты скрипели по насту, собаки тянули ровно, без рывков, будто и они понимали, что мы близки к финишу. Каждый из нас устал, но эта усталость стала привычной, почти незаметной, как постоянный шум в ушах, который перестаёшь замечать. Вечером, закончив дневной маршрут, мы не ленились и возводили иглу, чтобы на обратном пути сэкономить силы, свой путь мы по-прежнему помечали снежными гуриями.

По утрам вставали быстро: растопить снег, приготовить чай и пеммикан, собрать лагерь — всё это давно делалось молча и автоматически. Разговоров почти не было, экономили силы, а главное — слов уже не требовалось. Каждый знал, что и когда делать. Даже ночью, когда мы ворочались в спальных мешках, никто не жаловался — все понимали, что впереди ещё несколько переходов, и там, на пустом белом круге координат, нас ждёт конец пути.

Солнце слепило глаза, и мы шли в очках, чтобы не обжечь сетчатку. Иногда, когда ветер всё же поднимался, мелкая снежная пыль забивалась в усы и ресницы, хрустела на зубах. Но в целом погода оставалась редкой для этих мест — тихой. Мы почти перестали надеяться на такие дни, а они, словно в награду, держались всю последнюю неделю.

Ближе к концу пути мы шли налегке: часть груза уже съели, часть оставили в двух дневных переходах до полюса, организовав ещё один склад. Сани стали легче, шаг — увереннее. Последние километры казались бесконечными: белая равнина, ни малейшего признака, что вот он — Полюс. Только приборы говорили, что мы всё ближе и ближе.

— На месте! — Арсений оторвался от секстанта и его обветренное и обмороженное лицо расплылось в довольной улыбке — Мы на полюсе!

— Нет дружище — Я тоже держал секстант и производил обсервацию — Километров десять не дошли.

— По моим расчётам мы его немного в стороне оставили — Куницкий ткнул рукой в право от меня, он стоял возле установленного на треногу теодолита.

Мы все втроем одновременно посмотрели друг на друга, и расхохотались. Знакомая до боли ситуация. Мы вроде как пришли, но сам полюс с точностью до миллиметра определить не в состоянии.

— На лыжи? — Ричард уже вставлял ногу в крепление, и вопрос задал скорее риторический.

— На лыжи! — Кивнул я головой, передавая секстан Арсению. — Делаем как обычно, удаление десять километров, идем кругом, проводим измерение, потом сверяем данные и сужаем круг! Нельзя дать никому и шанса, усомнится в том, что мы не промахнулись!

Два дня мы нарезали круги и ходили вдоль и поперек предполагаемой точки условного Южного полюса. Мы сильно постарались, чтобы у конкурентов, если они конечно сюда дойдут, не было даже капли сомнения, что именно наша команда была тут первой. Щелкал фотоаппарат, вдоль пути наших пробегов появлялись не высокие снежные пирамиды, пока наконец на третьи сутки мы не пришли к общему мнению, что мы наконец-то точно на месте. Всё это время солнце совершало вокруг нашего лагеря круги, не скрываясь за горизонтом.

На полюсе мы установили запасную палатку, намертво закрепив её растяжками, возвели трехметровый снежный гурий и флагшток с Российским флагом. По традиции, на него вначале установили мой старый самодельный флажок, бывавший со мной на Северном полюсе, а потом уже вывесили взятый с собой шёлковый триколор.

В металлический тубус из-под карт мы вложили записку: дата, точные координаты, список участников и краткое описание проделанного пути. Туда же я положил и послание к Нансену и Адамсу. Вдобавок к записке каждый из нас оставил в палатке какой-то свой личный предмет — пуговицу, маленький компас, портсигар, трубку.

Фотографироваться пришлось по очереди, чтобы кто-то один всегда был за камерой. Собаки сидели рядом — для них этот день ничем не отличался от других, но мы всё равно заставили их встать в кадр, ведь без них нас бы здесь не было.

После того как все формальности были выполнены, мы сели прямо на ящики у флагштока. Достали остатки шоколада, которые берегли на этот случай, а я вытащил спрятанную в моих нартах бутылку коньяка, и мы выпили её за очередное достижение нашей команды. Вот и всё празднование, ничего особенного — обычная рутина покорителей полюсов. В такие моменты особенно ясно понимаешь, что сам факт присутствия на полюсе — это не громкие слова, а работа: всё записать, всё закрепить, всё подготовить для дороги обратно.

В общей сложности на полюсе мы провели четыре дня и первого декабря тронулись в обратный путь. Погода пока держалась, но мы знали, что рассчитывать на такое на протяжении всего обратного пути глупо. Солнце продолжало ходить кругами по горизонту, и это только сбивало чувство времени: мы могли идти шесть часов или девять, но ощущение оставалось одинаковое — бесконечное белое поле, одно и то же небо.

Это был обычный дневной переход, к которым мы уже за столько времени привыкли. Шел третий день нашего похода назад к базовому лагерю, когда шедший впереди Тупун внезапно остановился, вглядываясь куда-то вдаль.

— Начальник! — Он повернулся в мою сторону и укал рукой немного правее нашего маршрута — Идёт кто-то!

— Ну ка… — Я схватил со своих нарт бинокль у навел его на указанную инуитом точку.

В нескольких километрах от нас в сторону полюса двигалась группа людей на нартах с собачей упряжкой. В том, что это были норвежцы у меня, не было сомнений. У англичан попросту нет собак, и на нартах мог передвигаться только Нансен.

— Норвежцы — Опустив бинокль я повернулся к Арсению — Одни нарты, пять собак и четыре человека.

— Да, и нас они тоже заметили, поворачивают в нашу сторону — Арсений тоже смотрел в бинокль — Тяжело идут кстати, еле ноги передвигают.

— Привал! — Я поднял руку, привлекая к себе внимание своей команды — Ставим палатку и греем воду, надо встретить гостей, похоже у них проблемы.

Мы расставили нарты полукругом, натянули брезент и развели в примусах огонь. Вода зашумела в котелках, воздух наполнился слабым запахом чая и пеммикана. Собаки почуяли чужую упряжку и начали беспокойно лаять, но Тупун с ребятами быстро успокоили их.

Через полчаса к нам подошли четверо. Впереди, с лыжными палками в руках, шёл высокий сутулый человек в потертом анораке. Лицо его было исхудавшим, глаза запали, но в движениях угадывалась привычная выносливость. Я сразу его узнал — это Нансен. Рядом плёлся его помощник, ещё двое тянули за собой измождённых собак. Нарты выглядели полупустыми, кое-где обмотанными верёвками вместо лопнувших деталей.

— Добрый день, господа, — сказал я по-английски, выходя навстречу. Голос мой прозвучал непривычно громко среди тишины плато.

— Добрый… — Нансен остановился, снял капюшон и кивнул. Голос у него был хриплый, будто он давно не разговаривал. — Волков… Мы опоздали? Значит всё зря…

— Да мы были первыми, так уж вышло Фритьоф — ответил я, протягивая руку — С этим ничего уже не поделать.

Он пожал мою руку крепко, но вяло. Арсений сразу подал кружку горячего чая. Нансен сделал глоток и прикрыл глаза. Остальные его спутники жадно хватали кружки, даже не садясь.

— Мы шли к полюсу быстро как могли, вышли одновременно с Адамсом, буквально в один день — наконец произнёс Нансен. — Собак было мало, и они падали одна за другой. Мы сами загнали их, сократив привалы и ночные стоянки до минимума. Впрочем, Адамс делал тоже самое… Эта проклятая гонка с англичанами!

— И что Адамс? — Задал я вопрос о судьбе второго конкурента.

— Из его десяти пони девять пали по дороге, последнего они застрелили перед подъёмом на ледник — Нансен скрипнул зубами — Дальше они пошли, волоча свои нарты сами. На леднике мы их обогнали, всё же у нас ещё оставались собаки. Мы опережаем их как минимум на три-четыре дня. Впрочем, всё это было бесполезно…

Нансен оглядел наши груженные провиантом нарты, упитанных и сильных собак, наше снаряжение и нас самих. На фоне норвежцев мы смотрелись как регулярная армия с автоматами, против полуголых туземцев с копьями. Я молча стоял и ждал, пока норвежец продолжит.

— Одни нарты и часть припасов пришлось оставить возле ледника, чтобы облегчить груз и идти быстрее, — Наконец снова заговорил Нансен — Мы сократили рационы и себе, и псам, керосина у нас всего на десять дней, и у Адамса ситуация не лучше. Не знаю, что теперь делать… Мы держались только на надежде, что будем первыми.

Я внимательно посмотрел на него. На коже лица обветренные трещины, губы в крови. В глазах — упёртость, но и облегчение, что они наткнулись на нас.

— Значит, вовремя встретились, — спокойно сказал я. — У нас ещё есть провиант и топливо. Отдохнёте, потом пойдём вместе. Тут без вариантов, и без обид. Если продолжите идти вперед, то погибните.

Нансен молчал, уставившись в одну точку. Его спутники уже сидели у примуса, грея руки над паром от котелка.

— Нет. — Наконец снова заговорил норвежец — Я не могу повернуть. Пусть я буду вторым, но я до полюса дойду!

— Вы погибните — Покачал я головой.

— Пусть так, но норвежский флаг будет стоять рядом с русским! — Нансен упрямо сжал губы — Да и не нужно нас хоронить раньше времени Волков. У нас есть пять собак, а это свежее мясо на несколько дней. На полюсе мы пробудим не дольше дня, пойдем по вашим следам и тратить время на обсервацию нам не придётся, после чего немедленно повернём назад.

Я напряженно думал. Нансен не отступит, это и ежу понятно. До полюса ему идти чуть меньше трех дневных переходов, значит на обратный путь у него останется керосина всего на неделю. Что с провизией у него не совсем понятно, так как он не говорит, но тоже не густо. А ведь ещё есть Адамс, у которого дела не лучше, чем у Нансена… Придётся делится провиантом и керосином, это как пить дать, даже собак ему дать придется, иначе, если они погибнут при возвращении, меня со свету сживут. Бросил, не помог… Но и рисковать своими людьми нельзя. У нас всё рассчитано, припасов с собой только необходимый минимум и пополнить мы их сможем только, спустившись с ледника…

— Ладно, — сказал я наконец. — Получите ящик пеммикана, тюленье мясо, трех собак и немного керосина. Но учти, Фритьоф, у нас запасы впритык. Мы рассчитали всё так, чтобы самим вернуться живыми. Без обид, но иначе мы вместе с вами ляжем в снегу.

Нансен чуть кивнул. В его глазах читалось облегчение, хотя губы всё равно были сжаты в ту же упрямую линию. Он знал цену моим словам.

Мы достали из нарт ящик, мешок с мясом, канистру и привели трех собак, убрав с каждой упряжки по одной. Собаки тянулись к рукам, явно не понимая, что их ждёт новая команда. Тупун недовольно фыркнул, но спорить не стал.

— Вот твой шанс, — сказал я. — Дальше решай сам. И советую тебе возвращаться по нашим следам, сэкономишь силы. На каждом дневном переходе будет стоять готовое иглу, и до нашей базы ближе. Кроме того, у подножья ледника, а потом на каждом градусе широты у нас стоят готовые продовольственные склады, там полно продовольствия. Мы будем экономить припасы и по мере возможности постараемся заложить для вас небольшие склады и на плато, но тут как получиться, от погоды зависит. Если пойдем быстро, то вероятнее всего помочь в этом вам сможем. Для Адамса оставь тоже послание: «русские предлагают помощь», пусть тоже идет по проложенному нами маршруту. Если мы благополучно дойдём до своего зимовья, сразу снарядим за вами спасательную партию с собаками и провиантом. Вы главное доберитесь до нас, а там уже наша «Вега» доставит вас к вашим людям.

Нансен поблагодарил коротко, без лишних слов. Они с людьми тут же принялись чинить нарты, привязывать груз и запрягать собак. Вид у них был усталый, измотанный, и… виноватый. Они нуждались в помощи, но принимать её от конкурента, который оказался подготовлен лучше не хотели. Тем более они понимали, что сейчас я фактически сокращаю шансы на выживание своей команды, чтобы спасти их.

Мы сидели вместе почти час. Собаки, улёгшись рядом, больше не тявкали — словно тоже признали чужаков за своих. Когда норвежцы немного отошли от усталости, мы уже не чужими людьми смотрели друг другу в глаза, а как будто старыми товарищами, встретившимися в самой глухой пустыне мира.

Мы проводили их взглядами, пока они уходили по нашему следу в сторону полюса. На белом плато их фигуры быстро стали точками и растворились в мареве.

— Сгинут, — тихо сказал Арсений. — Керосина у них с нашей канистрой на две недели, а дорога займёт куда как больше времени.

— Может и так, — ответил я. — Но теперь это их выбор. Мы сделали, что могли.

Мы снова запрягли собак и двинулись дальше к перевалу. Сзади оставались снежные гурии и два разных флага, русский и норвежский, отметившие место встречи наших экспедиций, а впереди — длинная дорога домой и новые заботы, которых у нас неожиданно прибавилось.

На ночном привале я, свалив на спутников все дела сел за расчёты. По всему выходило, что рационы как наши, так и собак придётся сокращать, а воды греть меньше. Теперь примусы можно разжигать только один раз в день, то есть мы остаёмся без горячего завтрака. И при всём при этом, нам надо наращиваться темп, ускорятся, а значит проходить мимо уже готовых лагерей, и строить новые. Теперь только от нашей скорости зависит судьба всех трех экспедиций. Если мы сумеем идти быстрее при меньшем потреблении калорий, то на середине пути и возле спуска на ледник у нас появятся излишки как керосина, так и провианта, и можно будет выполнить свое обещание, оставив их Нансену и Адамсу.

Я закончил с цифрами и позвал остальных.

— Слушайте кратко. С сегодняшнего дня: примус один раз — вечером. Утром пьем с вечера заготовленную воду — и пошли. Рацион людской — минус четверть, собачий — минус пятая часть. Экономим керосин, ускоряемся. Через два перехода делаем малый склад для норвежцев и англичан. Делаем метки, чтоб издалека виден был. В гурий — записка: курс, расстояния до следующей иглу и до ближайшего большого склада.

Никто не спорил. Все и так понимали, куда нас может загнать эта благотворительность.

На следующее утро ушли раньше обычного. Снег плотный, ветер в спину — шли быстро. К полудню один из полозьев у нарт Ричарда стал грести снег: скололось железо на пятке. Перевернули нарты не разгружая, для ремонта, потеряли сорок минут. Зато после ремонта пошло ровно.

Первый «норвежский» склад мы оставили у нашего старого гурия. В снежную пещеру, вырытую в пирамиде положили четверть ящика пеммикана, полкирпича сухого какао, банку жира, один литр керосина во фляге из-под воды. Сверху — дощечка от ящика с насечками и надписью: «До ледника — четыре перехода. Дальше по меткам. Русские». Рядом воткнули палку с тряпкой — сытник от запасной куртки, яркий, не промахнёшься. Ушли не оглядываясь.

К вечеру наст пошёл волнами. Плато дышало, как бывает перед падением температуры. Ночёвку сократили: иглу не строили, легли под двойной брезент между нартами, стены из снежных кирпичей — по колено. Спали плохо: собаки беспокоились, тянулись к людям. Утром у двух кобелей кровило из носа. Дали им жира, обрезали упряжь покороче, чтобы меньше тянули.

На спуск к леднику вышли в середине дня и даже не остановились на ночевку, чтобы перевести дух. Заложили возле спуска ещё один маленький склад, забив двух собак и оставив их туши вместо провианта, после чего немедленно пошли вниз. Я шёл первым с шестом, на верёвке. Ледник промерзший, ступени вырубленные нами при подъёме сохранились кое-где, но местами проваливались пустоты. У Тупуна шест ушёл в трещину на полметра — обошли дугой, поставили метку из трёх кусков льда, сложив их в пирамиду. Так и идёт караван: первый проверяет наст, второй подаёт сигналы, третьи — спускают нарты по протравленной дорожке, придерживая тормозными верёвками. Внизу, на первом выступе заякорили санями и, не снимая рукавиц, записали в журнал: «Спуск три часа сорок, потерь нет».

На кромке сделали ещё один склад. Выдолбили в снегу прямоугольную яму, уложили дно досками от ящиков, чтобы не ушло в подтаявший слой. Сверху — снова литр керосина, немного собачьего пеммикана, два комплекта лыжных носков, пачка сухих спичек в запаянной банке, веревка. К записке приложили схему спуска.

Экономия сказывалась и на людях, и на собаках. К вечеру мы все едва передвигали ноги и лапы. Собаки заметно похудели. На пятый день спуска у нас пала очередная собака из упряжи инуита — просто легла и не встала. Тупун посмотрел на меня без слов. Я кивнул. Собаку мы съели молча, без разговоров, ели мясо сырым, товарищам погибшей собаки достались кости. На людей порцию не увеличивали — смысла нет, еды у нас уже почти не осталось. После ужина я решил бросить одни нарты.

На перевале нас снова настигли антарктические ветра. Поднялась позёмка, температура упала до минус тридцати, но мы держали темп и шли быстро. Мы торопились, и всё же наступил момент, когда ночью, при свете свечи, я сделал запись в журнал: «Переход — 18 км. Потерь нет. Склад малый заложен. Керосин — минус 2 л. Еды осталось только на завтрашний день, до склада „Бойня“ два перехода». Мы оказались на грани…

И всё же мы дошли! Дошли до первого большого склада, в котором лежали туши девятнадцати собак, десять литров керосина и несколько ящиков пеммикана. Последний день мы прошли голодными, и, если бы нас настигла метель… об этом не хотелось и думать.

К «Зимовью Александровскому» мы шли, как к дому: уже знали, где какой склад, где трещины, где можно срезать по ложбине. На каждом градусе поднимали крышки ящиков, брали еды по минимуму, только чтобы хватило до следующего склада, остальное оставляли Нансену и Адамсу.

Последние переходы до базы мы шли уже шатаясь от усталости и голода. И вот она, Китовая бухта! На берегу лежала полуразделанная туша кита и пахло угольным дымом — знакомый, правильный запах жизни. Собаки, которых у нас оставалось всего семь, завыли и рванули сами, не дожидаясь команд. Мы вернулись!

Эпилог

Под колесами поезда стучат стыки рельсов Закаспийской военной железной дороги, я еду в ссылку, иначе это не назовешь. Почетную конечно, и завуалированную под выполнение «особо важное задание правительства», но всё же…Оправил меня в эту экспедицию Великий князь Владимир Александрович Романов, регент при новом Российском Императоре Михаиле II. Старший брат императора, Георгий, отрекся от престола в пользу младшего брата из-за болезни, а сам царь пока несовершеннолетний.

Причина ссылки проста и понятна абсолютно всем — это гибель «Полярной звезды» и цесаревича с Великим князем Алексеем. Их признали погибшими официально, хотя тел так и не нашли. Я ведь молчать не стал, хотя, наверное, следовало, я откровенно и без прикрас рассказал прессе, еще в Австралии о том, как была организована русская экспедиции, и кто виноват в гибели больше чем трёх сотен человек — членов экипажа и пассажиров «Полярной звезды». В Петербурге теперь, должно быть до сих пор шумят — газеты продолжают муссировать тему гибели императорской яхты, но по большей части не моей вины ищут, а громкого скандала. Репутация императорской семьи пострадала сильно, а я оказался удобной фигурой, которую можно отправить подальше. Я был слишком упрям, слишком откровенен, слишком громко говорил о том, о чём «в приличном обществе» принято молчать.

Задача моей новой экспедиции — осуществить план Пржевальского, который он не успел реализовать из-за своей смерти в 1888 году. Мне было предписано провести исследование Тибета. По плану я должен выйти из Каракола осенью 1898 года, во главе хорошо вооружённого и обученного отряда из пятнадцати военнослужащих, через Тянь-Шань — на Аксу и по Хотанской реке в Хотан, далее через Керию в Черчен и в Гас. Весной и летом 1899 года исследовать северо-западный Тибет к югу и юго-западу от Гаса и в начале осени двинутся к Лхасе (Хлассе). Если в Лхасе встретят недружелюбно — вернуться в Цайдам и весной и летом 1900 года, смотря по обстоятельствам, исследовать северо-восточный или западный Тибет, и завершить путешествие поздней осенью 1900 года. Паспорт от Китайского правительства на путешествие, и охранная грамота на моё имя уже лежали у меня в саквояже. Таким образом меня на два года сослали с глаз долой раздраженной моим поведением императорской семьи.

Поезд грохотал по раскалённым рельсам, за окнами тянулись степи — выжженные солнцем, безлюдные, бескрайние. Я смотрел на них и думал о том, что мои дороги теперь пролягут по тем же безжизненным пространствам, только уже не в ледяной пустыне Антарктиды, а в каменной пустыне Тибета. Какая ирония — меня вновь отправляют туда, где нет людей, где каждый шаг даётся ценой жизни, и где люди умирают так же быстро и незаметно, как тухнут свечи на ветру.

Я ожидал чего-то подобного, поэтому обратно в Россию особо не торопился.

После нашего возвращения с Южного полюса в зимовье, уже на следующий день была организована спасательная партия под командой Игоря Паншина. В её состав вошли Галицкий, Скворцов и четыре инуита. Загрузив нарты продовольствием, основу которого составляло тюленье и китовое мясо с жиром, медикаментами и необходимым снаряжением, Игорь незамедлительно отправился в путь, так толком и не рассказав мне об итогах своего летнего похода. Мы торопились, ведь я знал почти наверняка, что Нансену помощь понадобиться, а англичанам, которые возможно идут по его стопам, так вообще…

Нансена нам удалось спасти, а вот англичан — нет. Адамс не внял голосу разума, и предпочел возвращаться с полюса, куда он всё-таки дошёл третьим, по своим же следам. Это его и сгубило. Не имея собак, испытывая недостатки в продовольствии и снаряжении, он двигался слишком медленно и в итоге изменчивая погода Антарктиды решила, что с неё хватит. Жуткие метели и бураны накрыли плато, продвижение англичан замедлилось, и сил им хватило только чтобы спуститься с перевала. Адамс и его группа замерзли насмерть, израсходовав весь керосин. Да и Нансен чуть не погиб, и только благодаря Игорю и его команде без потерь добрался к нашему зимовью.

Изможденных норвежцев спасательная команда нашла стоящих лагерем на восемьдесят третьем градусе южной широты. У них уже не осталось собак, да и сил двигаться дальше уже не было. Галицкий прямо на месте оказал им медицинскую помощь, а два инуита и Скворцов на следующий же день отправились назад на базу, сопровождая Нансена с командой. Ну а Игорь с Семеном и оставшиеся два эскимоса пошли дальше, в надежде найти англичан.

Игорь дошел аж до подножья перевала, так и не обнаружив следов английской экспедиции. О судьбе Адамса и его команды мы узнали позже, уже в Австралии, куда в итоге добралась «Виктория», эвакуировав английский базовый лагерь.

«Вега» вернулась за нами пятого января 1896 года. Корнеев и его группа потрудились на славу, корпус корабля был покрашен свежей краской, а на его мачтах белели новые паруса и такелаж. Тратить наши сбережения Егору почти не понадобилось, за ремонт и оснащение корабля заплатила русская община, насчитывающая в Австралии больше двух тысяч человек. В Хобарте русских было довольно мало, и все они были потомками каторжников, осужденных за преступления в Англии и отравленных в Тасманию, однако среди них нашлись меценаты, которые вошли в положение Корнеева, и списавшись с представителями общины в Сиднее и Мельбурне, организовали сбор средств.

Пятнадцатого января «Вега», погрузив к себе на борт нашу и норвежскую команду, забрав оставшихся собак и научное оборудование, отправилась в плавание к мысу Ройдс, чтобы доставить Нансена с командой на его базу. Попутно мы должны были снова обследовать льды, в поисках следов экипажа «Полярной звезды», так как второй спасательный выход Паншина, результатов не принёс, не было обнаружено даже новых тел погибших моряков.

Семнадцатого марта 1896 года «Вега» и «Фрам» вошли в порт Хобарта, и весь мир узнал о покорении русскими Южного полюса, а также о жутких подробности полярной гонки к нему.

Двадцать пятого марта, я покинул экспедицию, передав её под команду Арсения Фомина, мне нужно было подумать о возмещении своих затрат, и о закрытии долгов.

Эксклюзивные права на публикацию материалов о Русской полярной экспедиции я продал лондонской газете «Daily Chronicle» представительство которой имелось в Сиднее. Мой гонорар составил полторы тысячи фунтов. По условиям контрактов, заключенных мною с моей командой, именно мне, принадлежало исключительное право публикации отчётов и дневников всех участников экспедиции. Они не могли публиковать что-либо без моего согласия три года.

В течении полугода я путешествовал по Австралии, Новой Зеландии, Аргентине и Бразилии с целью чтения публичных лекций, попутно занимаясь написанием книги, на публикацию которой уже тогда был заключен контракт. «Вега» же прямым ходом отправилась домой.

В Петербург я попал больше чем через год, успев побывать ещё и в Англии, Франции, Дании и Норвегии. Вернулся я богатым человеком, офицером Почетного легиона Франции и английским рыцарем. Хотя в Англии ко мне и относились неприязненно, однако оценили наши усилия и попытку спасения экспедиции Адамса. Среди вещей погибших, обнаружившие их англичане нашли и наши, и норвежские письма, где мы прямо предостерегали Адамса об опасности возвращения тем же маршрутом и предлагали помощь. В своих записях сделанных перед смертью Фредерик горько жалел, что не воспользовался нашим предложением, и предавал мне благодарность за заботу.

К тому времени моя книга, под название «Южный полюс» уже вышла в свет и была опубликована в США, Англии и Франции, а вот в России она была запрещена цензурой. Наверное, будь на то воля Князя Владимира, меня бы костре сожгли, собранном из поступивших в продажу изданий, но поступить так с героем, побывавшим первым на обоих полюсах, спасшим норвежскую экспедицию и обласканным венценосными особами соседних государств он не мог… И вот, я снова в дороге, мои приключения продолжаются!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лед

Content

Лёд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Nota bene